[Способ призыва ■■]

[■, стоящая на ■

Оскверни ■ кровью ■■■

Своей окровавленной ■ начерти ■■■

В молении взывай о ■

Пусть на терновнике нальются виноградные гроздья,

Пусть на чертополохе завяжутся плоды инжира,

С ■■ и ■■

Обойди кругом и встреть нисходящего на землю ■■ ■]

Мяу.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Единственная дочь графа Рохансона, Эванджелин Рохансон, умерла.

Для внешнего мира было объявлено, что она скончалась от болезни, но слуги, работавшие в доме Рохансонов, не могли забыть бледную ногу, раскачивающуюся на ветру, повисшую на пышно цветущей ветви вишневого дерева.

Цветы вишни в тот день были такими алыми и прекрасными, что казалось, их пьянящий аромат до сих пор витает в воздухе.

Впрочем, возможно, дело было не в воспоминаниях, а в том, что вместо белых лилий гроб заполнили доверху вишневым цветом.

Поскольку разглашать истинную причину смерти не сулило дому ничего хорошего, похороны решили устроить прямо в графском особняке.

После церемонии в одном из флигелей планировалось установить надгробие в дальнем уголке сада, вместо того чтобы поместить усопшую в усыпальницу при храме. Храм не принимал самоубийц, и иного выхода не оставалось. Те, кто не знал обстоятельств, лишь восхваляли графскую любовь к ребёнку и выражали соболезнования.

Похороны были скромными.

Хотя погребение знатного человека должно быть пышным и величественным даже в последний путь, траурная церемония Эванджелин казалась неприлично скромной для леди аристократического рода.

Возможно, причина была в том, что под предлогом риска заражения другим дворянам отказали в участии в церемонии, и пространство заполнили лишь несколько слуг и рыцарей дома.

Будь то из-за малого числа скорбящих или потому, что, несмотря на похороны, не нашлось никого, кто бы искренне оплакивал усопшую, в зале витало зловещее ощущение.

Молитвы, которые читал священник, лишь усиливали мрачную атмосферу.

Церемонию вел мало кому известный священник. Белоснежное  парадное облачение и благоговейная манера читать молитву делали его по-своему благочестивым, но если бы он и впрямь знал, что такое честь, то не согласился бы присутствовать здесь всего лишь за мешочек золотых.

Когда молитва священника будет закончена, церемония почти завершится. Останется только закрыть крышку гроба и опустить тело в заранее вырытую яму. Пара слуг, заранее получивших знак готовиться к перенесению гроба, уже заметно нервничали.

В зале, где царила гробовая тишина, вдруг особенно громко раздался шорох.

Священник, ужасно ревниво относившийся к своему авторитету, попытался сделать предупреждающее покашливание, чтобы призвать к порядку, и продолжить молитву, но шум лишь нарастал.

Шелест травы, похожий на сухое трение; глухие щелчки, будто костяные суставы без смазки трутся друг о друга; протяжный скрип дерева. Эти мелкие, казалось бы, незначительные звуки слипались в ком, нарастали, и к тому моменту, когда люди начали тревожно переглядываться, священник, не выдержав, замолчал и широко раскрыл глаза.

И тогда он увидел то, из-за чего все присутствующие пришли в такое смятение.

Белоснежные волосы ниспадали водопадом. Их мягкие на вид пряди походили скорее не на шёлковые нити, а на паутину, собранную воедино и вытянутую в длину.

Ресницы дрогнули, и из-под приподнявшихся век показались алые глаза. Цвет их напоминал не рубины, а живое сердце, только что вырванное из груди.

Кроме этих сгустившихся, словно свернувшаяся кровь, красных глаз, всё остальное было абсолютно белым. На фоне чёрных траурных одежд одна только фигура в белом платье казалась существом с изнанки мира, случайно занесенным в эту реальность.

Безмолвная, холодная, мертвенно-бледная особа, которая при всех молитвах не должна была издавать ни звука.

Священник понял, почему тихий звук показался ему оглушительным громом. Он находился ближе всех к гробу, откуда же ещё мог доноситься шум. Внутренне он начал взывать к Богу, беззвучно повторяя молитвы.

Увы, это не возымело никакого эффекта.

Воскресшее тело начало двигаться. Сначала согнулись пальцы, затем оно попыталось сжать руку в кулак, поморгало и осторожно повернуло голову. Все эти движения напоминали не живого человека, а скорее кого-то, кто впервые пробует управлять незнакомой оболочкой.

Существо подняло взгляд на канделябр, дрожащий под потолком, а затем медленно обвело глазами людей в зале. Встретившись с его взглядом, люди вздрагивали, судорожно прижимали ладони ко рту и, затаив дыхание, старались даже не шевельнуться.

Когда взгляд существа наконец остановился на священнике, он полностью осознал причину всеобщей паники. Ему казалось, будто он смотрит на художественный шедевр, в который безжалостно вживили человеческие глаза. И эти чужие глаза не просто смотрели — они изучали его с пристальным вниманием.

Когда это нечто, не имевшее права ни существовать, ни подниматься, обращает на тебя внимание, хочется до крови прикусить язык или сдавить горло руками — лишь бы исчезнуть из его поля зрения.

Лучше бы знаменитая картина сошла с холста или изваяние, в которое вдохнули душу, притворилось человеком — это казалось бы куда естественнее. Даже марионетка в руках кукловода выглядела бы живее этого существа.

— …Как меня зовут?

Наконец, это существо исторгло из своих уст человеческую речь.

То, что захватило тело Эванджелин Рохансон, закончило приспосабливаться к новому телу и улыбнулось, словно будучи крайне довольным.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Кажется, я вселилась в чужое тело.

Первое, что я увидела, открыв глаза, была ослепительная люстра. Скажу сразу, выглядела она очень дорого. Прикидывая стоимость люстры, я попыталась припомнить, как же я умерла.

Здоровье у меня от природы было отменное, так что от болезни я точно не скончалась. Работу я ещё не нашла, до смерти от переутомления дело тоже не дошло, под машину вместо ребенка или котенка я не бросалась. Я не встречала богов и не консультировалась с подозрительными гадалками. Сколько ни думала, выходило, что я просто уснула и вселилась.

Хотя нынче вселение и стало обычным делом, но можно ли так бездумно выбирать, в кого вселяться? Ладно. Что было, то было, это не главное.

Понимаю, в последнее время романы про переселение множатся как грибы после дождя, но выбирать человека для переселения с такой очевидной небрежностью… Что ж, теперь уже всё случилось, заострять на этом внимание поздно.

Видимо, небрежность коснулась не только самого факта переселения: воспоминания прежней владелицы тела ко мне не перешли вовсе. По рукам видно, что тело не принадлежит ребёнку… но разве трудно было переселить меня в кого-нибудь помладше? Раз уж я ничего не знаю о том, кем была прежняя хозяйка этого тела, придётся по всем законам романа сделать ставку на амнезию.

Судя по белым волосам и ухоженным рукам, прежняя я была дворянкой, но конкретный персонаж в памяти не всплывал. Вообще, по идее, в таких историях положено попадать либо в книгу, которую как раз читаешь, либо в любимый роман всей жизни.

Любимого произведения, в которое я мечтала бы переселиться, у меня не имелось, а в последнее время я с интересом читала фэнтезийный боевик о возвращении некоего небесного демона. Самым свежим в памяти был именно он, но одна только люстра говорила, что это явно не тот роман. Если бы меня занесло в мир боевых искусств, я, скорее всего, погибла бы где-нибудь на первых главах, так что, пожалуй, мне ещё повезло…

«Нет, так я ничего не пойму.»

Собственными силами, кажется, я далеко не уеду. В такие моменты нужно, по всем правилам романа, воспользоваться помощью окружающих. Вот, например, спросить хоть что-нибудь у растерянного дядечки рядом со мной. По одежде и толстому молитвеннику в руках он больше всего походил на священника. Если предположить, что я вселилась в болезненную героиню, то присутствие священника у постели выглядело бы вполне закономерным. И развивать линию с потерей памяти с такой отправной точки даже удобнее.

«Кстати, где я вообще нахожусь?» Я краем глаза оглядела помещение.

И тут меня осенило. Почему здесь так много людей? Я почувствовала чьё-то присутствие, а оказалось, все люди в зале смотрят на меня. Все до одного одеты в чёрное и затаили дыхание. Замечательно. Узнать, что на тебя пялятся целый зал, только спустя столько времени — это надо же было так потерять связь с реальностью.

Я так увлеклась размышлениями о незнакомом потолке, что даже не догадалась, где лежу. Я-то решила, что подо мной кровать, потому что было мягко. Присмотревшись, поняла, что лежу на россыпях цветов. Вишня? Или слива? Не удивительно, что в воздухе витал сладкий аромат.

«…Погодите-ка. А место, на котором я лежу, какой-то знакомой формы.»

Неужели это гроб? Значит, я лежала в гробу? Тогда, получается, сейчас идут мои похороны? И все в черном как раз из-за этого?

У меня закружилась голова.

Переселение в тело умершего — тоже не такая уж редкая задумка для романа. Когда героиню заселяют в тело, которому и так было суждено скоро умереть, или уже умершего персонажа, читателям хотя бы не приходится жалеть прежнюю хозяйку тела, вот авторы и пользуются этим ходом. Но, пусть и так, к чему было вселяться прямо во время похорон?

Неудивительно, что все смотрят на меня так, словно увидели привидение!

По крайней мере, по законам приличия меня могли бы вселить сразу после смерти тела! Небрежность авторских сил, устроивших эту историю, с пугающей последовательностью тянулась от начала до конца.

Священник рядом со мной, казалось, был уже на грани обморока.

Если взглянуть на ситуацию с его точки зрения, то всё происходящее выглядело как чудовищное чудо: покойница восстала из гроба.

Надо как-то исправлять ситуацию. Но что сказать? «Сюрприз! Думали, я мертва? Это был скрытая камера!»? Нет так нельзя. Ладно, по идее, надо просто сказать первое, что приходит в голову. Ах да, есть одна фраза, без которой в таких ситуациях не обходится ни один роман.

— … Как меня зовут?

Раз уж я точно переселилась в тело дворянки, можно было не утруждаться почтительной формой.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Тело, в которое я попала, зовут Эванджелин Рохансон.

Угу. Всё равно совсем ни о чём не говорит.

Уже прошло два дня с момента вселения. В первый день меня изводили священник и врач, а на второй я сосредоточилась на сборе информации об Эванджелин и этом мире.

Если всё обобщить, перед нами классический роман о переселении в злодейку.

Слуги при моём появлении мгновенно опускают головы, при обращении ко мне дрожат, а однажды во время прогулки я даже видела, как человек просто рухнул в обморок, стоило ему встретиться со мной взглядом. Совсем юная горничная, завидев меня, начала умолять пощадить её жизнь, но язык у неё заплетался так, что её пришлось увести. Если ребёнок до такой степени запуган, значит, прежняя хозяйка тела была ещё той злодейкой. Жила б ты, дорогая, хоть немного помягче!

К тому же, у Эванджелин красные глаза.

В романах, где действует светский фэнтезийный мир, такие глаза обычно достаются людям с «нечистой» судьбой. Цвет считается дурным знамением: обладателя травят, сторонятся, до тех пор, пока где-нибудь в середине романа главный герой, не придавая словам особого значения, не бросит нечто вроде: «А по-моему, они прекрасны». После чего героиня с такой внешностью по всем привычным законам романа обязана моментально в него влюбиться.

Кроме того, Эванджелин — единственная дочь графа Рохансона. Мать умерла, когда та была ещё ребёнком, и теперь в семье остались только отец и дочь. Отношения, судя по всему, теплыми не назовешь: за все два дня после моего пробуждения я ни разу не видела графа. В обычном романе отец, чья дочь умерла и вдруг воскресла, хотя бы раз взглянул бы на неё. Отцы злодеек, как правило, или законченные негодяи, или безнадежные любящие отцы, и мне, кажется, достался первый вариант.

Больше я ничего не знаю.

Никакого жениха у Эванджелин не было. В большинстве романов роль главного героя отдают наследному принцу, так что я для начала осторожно попыталась выяснить, не он ли местный «главный герой». Оказалось, что наследный принц уже в возрасте, да ещё и с двумя детьми. Никакого северного герцога, никакой святой девы, никакого святого юноши — ничего из привычного набора.

Строго говоря, все эти сведения я наскребла исключительно из случайных разговоров с горничной.

Я даже попыталась обыскать комнату в надежде найти дневник, но ничего похожего не обнаружила. Впрочем, даже если бы и обнаружила, прочитать всё равно не смогла бы.

Я оказалась в этом мире неграмотной.

Можно ли считать нормой такое ленивое переселение, при котором я прекрасно говорю, но не узнаю ни одной буквы? Не умея читать, невозможно устроить себе даже обычный поход в библиотеку ради сюжетно необходимого сбора информации.

Когда я призналась горничной, что не умею читать, её зрачки буквально расширились от ужаса. Никогда не думала, что стану свидетелем настоящего «непроизвольного движения глаз». К счастью, амнезия оказалась удобным оправданием, и служанка осмелилась предложить купить мне азбуку.

Книгу обещали доставить завтра, поэтому сегодняшний день я, следуя канонам хорошего романа, решила посвятить изучению дома.

«Раз уж так, обыщем все до основания!»

Возможно, где-то здесь всё же есть дневник, который мне не удалось найти вчера. Поскольку я уже обыскала спальню Эванджелин, стоит проверить и другие комнаты.

Так, здесь у нас уборная, тут ванная, здесь гостиная, а… о! Вот это уже поинтереснее.

Дверь открывалась с трудом, петли скрипнули так, будто им тысяча лет, но за ней обнаружилась комната, похожая на кладовую. Какие-то предметы были накрыты тканью, на полках стояли не бумажные коробки, а деревянные ящики, набитые всякой всячиной. Любопытно, как они вообще собираются вывозить всё это добро, если когда-нибудь решат переехать?

Под тканью скрывались картины. При дальнейших поисках нашлись и краски, так что, по всей видимости, у прежней Эванджелин была привычка рисовать. На стене виднелся ещё и стеллаж с книгами, значит, это была одновременно и мастерская, и читальня. Не зря же здесь такие плотные шторы, свет почти не пробивался.

Я отложила картины на потом и переключилась на книги. Хотя читать я не умела, дневник с рукописными записями должен был выделяться хотя бы внешне. И мне действительно удалось найти кое-что стоящее — том в мрачном чёрном переплёте, явно не типографского производства: следы засохших чернил, неровный нажим пера, а на обложке ещё и проставлены цифры. В этой находке я была уверена на все сто.

Я быстро пролистала страницы, и вдруг что-то странное выпало. Какая-то записка? Я наклонилась, чтобы поднять выпавший листок.

«Магический круг призыва?»

На листе был изображен круг с геометрическими узорами. Это стопроцентно магический круг призыва! Чёрт возьми, из дневника выпал круг призыва!

Видимо, мир, в который я вселилась, взят из довольно старенького романа. В наши дни с нелюдями договоры заключать не в моде.

Я не стала тратить время на раздумья. Главное — сначала нарисовать магический круг. Появится ли дух или дракон — пока не важно. Злодейке нужны хоть какие-то способности для самозащиты!

К счастью, краски были под рукой. Чистого холста не нашлось, подходящей бумаги тоже, так что я решила, что по всем канонам жанра самое место рисунку — на полу. Все такие штуки, насколько я читала, вообще чертят исключительно на земле.

Чтобы посреди дела не закончились краски, я взяла самый полный пузырек — с красной пигментом. Кисти за ненадобностью засохли и не гнулись, поэтому я просто обмакнула палец в густую жидкость.

Сначала нужно было нарисовать большой круг, затем треугольник, звезду… и ещё повсюду какие-то буквы. Я старательно выводила линии, пока в какой-то момент не царапнула руку о деревянный пол. К счастью, занозу не загнала, но кровь выступила. Ничто так не портит настроение, как неожиданная боль от не самой умной затеи. Оставшуюся часть рисунка я дорисовывала уже жёсткой, закостеневшей кистью. Было неудобно, но вполне терпимо. Надо было с самого начала взять её. Когда голова не работает, начинает страдать тело.

«Готово!»

Круг вышел немного кривоватым, линии — неровными, но в целом рисунок был закончен. По логике романа, прямо сейчас должно было что-нибудь разразиться: вспышка света, буря ветра или хотя бы зловещее дрожание пола. Однако ничего не происходило. Значит, просто рисованием дело не ограничивается, нужно ещё и заклинание прочесть. Под роскошным узором на листке с оригиналом действительно были какие-то слова, записанные мелким почерком… но какая мне от этого польза, если я не могу их прочитать?

Было жалко проделанной работы, так что я решила хотя бы для приличия что-нибудь пробормотать.

— Повелитель духов? Духи? Дракон? Эй… кто-нибудь?..

Ничего.

— Я… вообще-то хотела бы заключить какой-нибудь контракт, неважно с кем. Может, найдётся желающий откликнуться?

Ныть, вцепившись в воздух, толку не имело. Похоже, без настоящего заклинания призыв не сработает. Значит, сначала азбука, потом вторая попытка.

В этом мире неграмотный человек не может не только сходить в библиотеку, но даже устроить самый обычный призыв. Что за чудесный, надо сказать, порядок.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Граф Рохансон смотрел сверху вниз на стоявшую перед ним горничную.

Дейзи, хоть и не преступница, дрожала, закрыв глаза, и почти кланялась. Учитывая, что граф Рохансон перед ней был не таким уж суровым хозяином, она явно перебарщивала со страхом.

И на то были причины. Последние два дня Дейзи ухаживала за той самой леди Эванджелин, находясь с ней в непосредственной близости. Что бы ни скрывалось внутри, внешне она была очень похожа, и, вероятно, Дейзи уловила в графе Рохансоне нечто от его дочери.

Прекрасно это понимая, граф не стал её ругать. Дейзи была той самой девушкой, что, невзирая на разницу в положении, дружила с его покойной дочерью ближе всех и потому добровольно вызвалась прислуживать «этому». Граф Рохансон неторопливо заговорил:

— Итак. Что она делала?

— Она спрашивала о леди Эванджелин. Сколько ей лет, какая у неё семья. Какая у неё любимая еда или что она часто делала. И ведёт себя так, словно она и есть настоящая Госпожа. Когда я сказала, что госпожа выходила на прогулку в восемь, она сказала, что будет делать то же самое. И надев платье вышла прогуляться…

Милое лицо с россыпью веснушек странно исказилось. Сжатые веки мелко дрожали, ресницы дребезжали, как листья на ветру. Дейзи говорила, почти захлебываясь, словно на исповеди перед священником.

— Это выглядело так, будто она хочет стать леди Эванджелин.

Её голос, полный ненависти, постепенно стих и стал невнятным. Она не договорила, вовремя осознав, что позволяет себе слишком много. Ведь кого ещё, как не отца Эванджелин, графа Рохансонов, могла сильнее всего отталкивать сама мысль о таком.

— Она совершенно не обращала внимания на то, что горничные при виде нее падают в обморок, — выдохнула Дейзи.

И это ещё не всё. Дейзи вспомнила, как леди Эванджелин наблюдала за той горничной, которую заткнули и уволокли. Та умоляла о пощаде так отчаянно, но в тех красных глазах, что смотрели на это, читалось явное отвращение. В них была презрительная усмешка, словно при виде извивающегося на дороге червя.

Та леди Эванджелин, которую знала Дейзи, не была такой. Та хрупкая девушка скорее сама бы заболела, но не сказала бы грубого слова другому. Если бы она хотела стать барышней, она бы не смотрела на людей с таким пренебрежением.

«Не смотри на меня так». Дейзи боялась встретиться с тем взглядом и опустила голову. Кстати… эти глаза, они всё ещё смотрят на меня?

— А потом… она вдруг захотела учиться грамоте, — выдохнула она, почти с облегчением цепляясь за новую тему.

— Грамоте?

Дейзи кивнула и продолжила.

— Она сказала, что из-за потери памяти не помнит буквы, и попросила купить ей книгу.

Она поклялась прислуживать этому существу, а потому не могла сама уйти за покупкой и лишь, на время покинув комнату, попросила передать просьбу другим.

За то короткое мгновение, пока её не было, комната опустела. Первой мыслью было: неужели оно сбежало, унеся с собой тело леди? Дейзи обыскала весь четвертый этаж, и только тогда увидела: в самом конце коридора дверь в одну из комнат открыта. Это была та самая, куда прежняя Эванджелин никого не пускала. Ключа от неё так и не нашли, и комнату просто оставили в покое. Как она смогла открыть замок?

Дверь была приоткрыта всего на ладонь, образуя узкую щель. Любая попытка открыть её шире неминуемо вызвала бы предательский скрип, привлекший внимание того, чей презрительный взгляд она так боялась встретить. Потому Дейзи, затаив дыхание, лишь украдкой заглянула в комнату одним глазом — и увидела, как существо сосредоточенно листает книгу.

— Она же умеет читать. Если попросила купить азбуку — значит, просто хотела от меня избавиться. Когда я вернулась, она уже читала, — голос Дейзи понизился ещё сильнее. — А потом… потом…

Последующие события всплыли в памяти с пугающей ясностью. Хотелось забыть, но чем больше она старалась, тем отчетливее они становились.

— У неё из пальца шла кровь. Должно быть, она рисовала узор на полу этой кровью. Это было зрелище, от которого становилось не по себе, даже просто глядя на него.

Она водила пальцем по полу, выводя узор, но вместо лёгкого скольжения раздавался грубый скрежещущий звук. Словно кто-то с силой царапал камень ногтями.

— А закончив, она что-то пробормотала. Я точно расслышала только одно слово… «Контракт».

Слышимость была плохой. Дейзи прижала ухо к дверному косяку, стараясь уловить хоть что-то. В этот момент она нечаянно сильнее надавила на дверь, и та слегка приоткрылась. Она успела лишь в мыслях взмолиться, чтобы её не заметили, но их взгляды столкнулись. В панике Дейзи зажмурилась. На этом воспоминание обрывалось.

— Контракт…

Граф Рохансон погладил подбородок. Узор, нарисованный кровью, и контракт. Как ни крути, ситуация не казалась хорошей. Какое-то колдовство? И без того сердце разрывалось от того, что в тело дочери вселилось это нечто, а теперь ещё, возможно, появится другой монстр, призванный кровью.

Граф тяжело вздохнул. Во всём этом можно было винить лишь один факт: его дочь покончила с собой. Храм отказался проводить обряд и принимать её тело в усыпальницу, а значит, в нём мог укорениться злой дух. Беда была в том, что даже святая вода не могла изгнать его.

Поскольку выхода не было, оставалось лишь продолжать наблюдение. Он хотел ободрить Дейзи, сказать, чтобы потерпела ещё несколько дней, но его вдруг удивил вид горничной, которая всё ещё сидела с крепко зажмуренными глазами.

— Но почему ты всё это время стоишь с закрытыми глазами?

— Как это «почему», милорд? Мне страшно. Оно же всё это время на меня смотрит..

Голос Дейзи прозвучал удивлённо, будто она не понимала, чему именно он удивляется. Смотрит? На неё? На них? Граф неожиданно ощутил, как по спине пробежал холодок, и медленно обернулся.

И встретился взглядом с плотной россыпью глаз, уставившихся на него с тёмной рамы.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Меня удостоил чести своим вниманием трехглазый котик в леопардовом окрасе, похожий на апельсиновый пудинг. Качество местного мира, конечно, впечатляет: даже коты здесь не могут быть просто котами.

Не знаю, откуда он взялся, но проснулась я оттого, что кто-то тёплый сопит рядом. Оказалось, мы вместе лежим на моей постели. Неужели графский дом держит собственных кошек? Надо будет спросить у горничной, которая приходит убирать.

Сегодня, впрочем, пришла другая девушка, не та, что обычно. Вполне логично, у них наверняка есть график дежурств.

— В графском доме много котов?

— Котов? Их всех давно перебили.

Перебили!?

Горничная добавила, что это из-за эпидемии, вызванной котами. Похоже, здесь тоже бушевала чума, вроде Чёрной смерти.

Мяу.

— …Вам не кажется, что где-то рядом мяукает кошка?

— Я ничего не слышу.

— Странно… звук совсем близко.

Я изо всех сил делала вид, что не понимаю, о чём он говорит. Ещё бы звуку быть далёким, когда его источник буквально прижимается ко мне! «Только не мурлыкай, малыш, умоляю! Если тебя услышат — тебя найдут. А если найдут...»

К счастью, горничная ушла, не обыскав комнату.

Боже, у меня чуть сердце не остановилось. Раньше я была против того, чтобы заводить питомцев без разрешения семьи… Терпеть не могла истории вроде: «Папа всю жизнь был против кошек, а теперь…» — и дальше идет радостный рассказ о том, как непримиримый противник животных внезапно их полюбил. И что же в итоге? Я сама стала тем человеком, который притащил в дом кота без всякого разрешения.

Но ведь его иначе просто убьют. Из-за болезни они уже перебили всех кошек, значит, и его семья, скорее всего, не уцелела. Может, если позвать священника и лекаря, пусть осмотрят, убедятся, что всё в порядке, тогда мне разрешат оставить его? Вряд ли кто-то посмеет убить кота, принадлежащего дочери графа.

Для начала, впрочем, по всем правилам приличия нужно получить разрешение у самого графа.

Кажется, говорили, он в кабинете? Хорошо, что я хоть помню, где примерно находится эта комната. Спустившись по лестнице, я направилась в его крыло. Постучав в дверь, я увидела вышедшего дворецкого.

— Я хотела бы увидеться с графом, — спокойно сообщила я.

— Сейчас уточню, миледи, — дворецкий склонил голову и исчез в кабинете.

Дворецкий вскоре вернулся.

— Прошу прощения, миледи. Граф сказал, что сейчас он занят и не может принять вас.

— Вот как?

Отец главной злодейки полностью оправдывает свою репутацию. С момента моего пробуждения в гробу он ни разу не навестил меня, не разделил со мной ни одной трапезы — уже тогда было ясно, что он образцовый пример отцовской несостоятельности. Но чтобы даже сейчас, после «воскрешения» дочери, отказать во встрече под предлогом занятости... Неудивительно, что из прежней Эванджелин выросла злодейка. Даже отмазка была подобрана на удивление небрежно.

— Если у вас есть послание его сиятельству, вы можете передать его мне, — осторожно добавил дворецкий, низко кланяясь.

Интересно, кем же была прежняя Эванджелин, если пожилой слуга при её появлении склонился так низко, будто собирался пробить головой пол? Я машинально протянула руку, чтобы помочь ему подняться, но дворецкий дернулся, словно я занесла над ним кулак. Нет, я не собираюсь тебя бить, честное слово!

— Я хочу завести кота.

— Кота…?

— Это невозможно?

— Н-нет, миледи…

Есть! Разрешение получено.

Я, насвистывая про себя, почти вприпрыжку вернулась к себе.

— Твоё имя — Пудинг!

— Мяу?

Пудинг тихо, по-кошачьи прелестно мяукнул. Так и тянет его укусить! Ну и что, что глаз у него целых три? Он всё равно невыносимо милый. В прошлой жизни у меня не было ни шанса завести кота, и я даже не думала, что смогу обзавестись им уже в этом мире.

Я собиралась отвести его на отдельный осмотр к лекарю, но дворецкий сказал, что достаточно святой воды: стоит напоить — и всё будет в порядке. Это что же за мир такой, где любая зараза лечится одной только святой водой? Тогда зачем вообще было истреблять всех кошек? Что у этого мира с этикой в отношении животных?

Налив святую воду в миску, я увидела, как Пудинг с удовольствием принялся лакать её. Но почему он всё время держит один глаз закрытым? Из-за густой шерсти казалось, будто у него всего два глаза.

Если вспомнить, полностью глаза он открывал только при мне. Значит, в обычном состоянии у него по умолчанию два, а третий он приоткрывает лишь иногда.

Дворецкий убедился, что Пудинг выпил всю святую воду, и удалился. Что, теперь всё в порядке? Ура!

— Умничка! Ты так хорошо пьешь водичку! Ну прелесть!

Я усадила Пудинга себе на колени и принялась с нежностью хлопать его по мягким бокам.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Похоже, Пудинг воспринимал меня не как хозяйку, а как владельца постоялого двора. С опцией бесплатного проживания и питания.

Пудинг был воплощением свободного духа, я же придерживалась образа образцового затворника и почти не выходила из комнаты. А он, напротив, оказался редкостным общительным типом: всё время пропадал где-то снаружи. Зато перед сном обязательно возвращался и укладывался рядом. С каких это пор коты так любят прогулки? Наверное, он когда-то был уличным.

Я решила, что неплохо было бы повесить ему на шею ошейник, чтобы все знали: кот не бездомный. Одна из горничных принесла шейный ремешок: мягкая ткань с вышитым гербом графского дома Рохансонов и между делом предложила самой вышить на нём имя Пудинга — мол, леди Эванджелин раньше прекрасно вышивала.

«Но я ведь неграмотна и не умею вышивать!»

Не дав мне и оправдаться, горничная вручила его мне и тут же сбежала.

Горничная, пообещавшая принести азбуку, бесследно исчезла на несколько дней. Её «завтра» оказалось пустым звуком, синонимом «никогда». Видимо, книгу мне приносить не собираются.

Я думала, слуги просто дрожат от страха перед злодейкой, но, видимо, к этому добавился сценарий, где её тайно притесняют! Что ж, в современных романах злодейку чуть ли не всегда кто-нибудь гонит в хвост и в гриву. Поэтому переселившаяся героиня по всем канонам жанра первым делом прописывает окружающим пощечины и «наводит порядки». Я, впрочем, никого не ударила.

— Прости своего бестолкового слугу, который даже твоё имя вышить не в состоянии… — вздохнула я, глядя на кота.

Мне так хочется поскорее выучить буквы. Бездумное вселение в другой мир — это просто ужасно…

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Проснувшись утром, я вдруг обнаружила, что умею читать.

Что это? Сервисное обслуживание? Если это бонус вселенца, то почему его предоставили только сейчас? Я, конечно, разозлилась, но решила думать позитивно — лучше поздно, чем никогда.

Видимо, моё вчерашнее рыдание о том, что я даже имени собственного кота прочесть не могу, всё-таки дошло до высших сил. Слёзы потекли снова — на этот раз от счастья. Теперь я могла писать и читать имя Пудинга!

Я взяла в руки иглу. Если буквы сами всплыли в памяти, быть может, и навык вышивания, которым владела прошлая Эванджелин, тоже откроется во мне!

Нет…

Результат был плачевным. Я написала «Пудинг», но это невозможно разобрать.

На миг захотелось выбросить неудачный ошейник и начать заново, но Пудинг, громко мяукая, стал тереться о мои ноги и, словно ангел в кошачьем обличье, торопил: ну же, скорее, повесь.

Я застегнула ошейник на его шее. Говорят, если кот спокойно переносит ошейник, его хозяину несказанно повезло. Пудинг был от природы спокойным, поэтому никакого протеста не проявил. Ошейник как будто и вправду был сделан по нему: не жмёт, не болтается. На всякий случай я ослабила застёжку так, чтобы, если Пудинг дёрнется изо всех сил, она разошлась.

— Тебе нравится?

Пудинг подошёл к зеркалу, внимательно посмотрел на своё отражение, будто проверяя общий вид, затем выразительно мяукнул.

Только через некоторое время меня осенило: Пудинг умеет смотреться в зеркало.

Здешние коты, оказывается, необычайно сообразительны… или дело не в «здесь», а в том, что мой кот просто самый лучший в мире!

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Граф Рохансон уехал в свои земли.

Вернее, это больше походило на бегство. Он уезжал так поспешно, что захватил с собой всего несколько комплектов одежды и исчез, словно стащил собственную жизнь в ночи. Пока он оставался в доме, ему постоянно чудились глаза, следящие за каждым его шагом. То же самое испытывала и горничная по имени Дейзи. Та даже не пыталась открыть глаза.

Я спросил, не хочет ли она, чтобы я написал для неё рекомендательное письмо в другой дом, но горничная покачала головой и сказала, что хочет уйти в монастырь. Она сидела с закрытыми глазами и сложенными руками — прямо как во время молитвы. Видимо, за пределами особняка она не видит этих глаз, так что, возможно, психологически ей будет лучше в доме Господа.

Граф уехал, и обязанности по управлению особняком легли на дворецкого. С делами, связанными с семьёй, граф разберётся и из своих земель, так что на плечах дворецкого осталась лишь одна задача. Леди Эванджелин.

Пожилой дворецкий смотрел на плакучую вишню за окном. Белая, как снег, Госпожа прогуливалась по саду, а за ней следовал кот. Должно быть, это тот самый кот, которого она захотела оставить. На первый взгляд, картина казалась мирной.

На плече дворецкого отпечатался яркий красный след от руки.

«Было ли то существо, которого растила Госпожа, действительно обычным животным?»

Взгляд его стал размытым. Дом, в котором он прожил всю жизнь, вдруг стал похож на нутро чудовища, которое только и ждёт, чтобы сомкнуться и поглотить всех, кто тут находится.

Дворецкий дернул шнур и задвинул тяжелые шторы, затем вернулся к столу. Напротив сидела горничная и пила чай. Руки, державшие чашку, мелко дрожали, но всё же она была в лучшем состоянии, чем Дейзи незадолго до ухода.

— Я слышу мяуканье, — сказала она.

Хэна была следующей, кому выпало прислуживать леди Эванджелин после Дейзи. После того, как с Дейзи это случилось, желающих не нашлось, и пришлось повысить жалованье. Хэна, которой срочно нужны были деньги, взялась за эту должность. Но и она, похоже, не выдержит долго. Дворецкий смотрел на сидящую перед ним девушку с жалостью.

Ещё вчера она была совершенно обычной, а сегодня вернулась так, будто рассудок её уже трещит по швам. Найти новую горничную станет еще сложнее.

Дворецкий открыл рот, чтобы что-то сказать, но Хэна слышала лишь кошачье мяуканье вместо человеческого голоса. Она не расслышала ни слова, но всё же попыталась ответить так, как, по её мнению, хотел бы услышать дворецкий.

— Она спросила, есть ли в доме коты. Я ответила, что всех убили, но… их же действительно всех убили, почему же мне слышатся эти звуки?

Хэна помнила, как тогда избавлялись от кошек. Она помогала убирать их тела. Ей было страшно, но ей обещали доплату, и она согласилась. На приманку приходили все новые кошки, и мешки с трупами лишь множились. Все они лежали безмолвные, неподвижные. И вот теперь, спустя столько времени, эти мертвые создания наконец начали мяукать в ее памяти.

Дворецкий не слышал никаких кошачьих голосов. Он продолжал писать отчёт для графа и между делом предложил Хэне рекомендательное письмо. Девочка с благодарностью кивнула, но в её ушах продолжали звучать только кошачьи крики. Дворецкий закончил писать, протянул ей лист, но Хэна отрицательно мотнула головой.

В этом месте, где и так творятся непонятные вещи, ещё можно утверждать, что слышишь котов. Но если перевестись в другое место, её наверняка сочтут сумасшедшей и уволят.

— Я продолжу работать. Я не слышу, но, если читать по губам, всё будет в порядке.

У Хэны была младшая сестра. Чтобы оплатить лечение сестры, ей нужно было продолжать работать.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Граф прислал ответ. В своем послании он с раздражением приказал напоить кота святой водой, чтобы проверить, не является ли он чудовищем. Слова «чудовище» напрямую не прозвучали, но смысл был очевиден. Учитывая, что на саму леди Эванджелин святая вода не подействовала, дворецкий сомневался, будет ли она эффективна против кота, однако всё же исполнил распоряжение. Святая вода стоила невероятно дорого, и позволить себе тратить её без раздумий могли лишь аристократы.

Хэна, зная это, побледнела. Если бы у неё была возможность позволить ее себе, то младшая сестра могла бы поправиться. И такая драгоценность тратится на какого-то кота?

— Хочешь её?

Сколько же времени прошло с тех пор, как она слышала человеческий голос? Хэна повернула голову, оглядываясь, но вокруг никого не было. Лишь кот, вылизывающий свою шерсть. Подождите… кот?

Неужели это тот кот, которого приютила леди Эванджелин?

— Я спросил, не хочешь ли ты эту воду, — прозвучал голос снова. — Если хочешь, скажи. Я расскажу, как забрать.

Что?

Кот медленно открыл глаза. Три зрачка устремили пристальный взгляд на Хэну.

Чудовище, это же настоящее чудовище! Хэна пустилась бежать. Нужно немедленно сообщить дворецкому. Кот леди Эванджелин оказался монстром! Возможно, за это она даже получит от дворецкого награду?

Но Хэна резко замерла на месте.

Жалкие гроши не могли купить даже глотка святой воды. Какой был смысл в словах кота? И как бы он мог вообще что-то рассказать? В её памяти всплыл образ сестры — здоровой, сияющей улыбкой, беззаботно играющей. И она развернулась, чтобы вернуться.

Кот, будто предвидев её решение, всё ещё терпеливо ждал на прежнем месте.

Хэна заменила святую воду, как ей велел кот. Она не понимала, как он этого добился, но даже замысловатый узор на флаконе оказался точной копией.

Дворецкий, наблюдая, как кот пьёт поддельную святую воду, не заметил никакой реакции. В отличие от леди Эванджелин, лишь одна Хэна осознала, что на кота «настоящая» святая вода подействовала бы.

После этого кот иногда приходил к служанке с различными просьбами.

В прошлый раз он велел передать леди набор для вышивки и ошейник и уговорить её самой вышить на нём имя кота. Хэна так боялась гнева госпожи, что просто сунула ей всё это в руки и убежала. Похоже, леди действительно взяла в руки иглу ради кота: вскоре кот явился к Хэне, гордо выпятив пушистую грудь с уродливой вышивкой на ошейнике.

Леди написала на ошейнике какими-то корявыми буквами что-то, отдаленно напоминавшее надпись, а кота при этом продолжала называть Пудингом.

После того как Хэна весь день провозилась с чудовищным котом и леди, на которую было страшно даже смотреть, ее рабочий день подходил к концу.

Служба у леди была оплачиваемой сверх всякой меры. Этого жалованья хватало на содержание двоих, и ещё оставалось. Благодаря этому по пути домой Хэна могла позволить себе заглянуть на рынок и купить младшей сестре любимых сладостей, даже позволяя себе небольшую расточительность.

Наверняка она обрадуется, думала Хэна, чувствуя, как сердце у неё мягко тает. Сестра, выпив святой воды, с каждым днём шла на поправку. Всего несколько дней назад она с трудом могла есть суп, а теперь шумела, что голодна.

Когда Хэна вернулась домой, сестра уже ждала её на пороге.

— Сестра!

— Ты что, сидела на улице в такую стужу?

— Я соскучилась. Ты, наверное, устала. Пойдем скорее домой!

— Ладно, ладно, Канна, не торопи так.

Девочка прижалась к ней, и в этом теплом объятии дневные ужасы, такие как кошмарный кот и леденящая душу леди, растворились, будто их и не было.

Хэна почувствовала, что поступила верно, доверившись коту.  Может, потому, что она хорошо ему угодила? Теперь она больше не слышала кошачьего мяуканья.

Я спросила Канну, главную пострадавшую, как наказать этого психа. В обычном мире я бы просто вызвала полицию и позволила бы закону свершить правосудие, но мы в ином мире. К тому же, Эванджелин — аристократка, так что, возможно, она сама может решить, как поступить с преступником?

— Может, запереть его в каком-нибудь подземелье?

Канна и Хэна уставились на меня. Если захочешь, заставлю его до конца жизни сидеть на хлебе и воде.

Но Канна покачала головой. Неужели она считает это наказание слишком жестоким? Она что, ангел во плоти? Не зря Хэна так привязана к сестре. Глупышка, тебе бы о себе подумать!

— А что с шеей?

Только сейчас я заметила, что рана на шее Канны глубже, чем я думала. Тонкая красная линия протянулась через всю шею.

В доме ещё осталась святая вода? Если обработать ей, шрам может исчезнуть? Боевые шрамы — это одно, их даже можно носить с гордостью. Но отметины от похищения — совсем другое.

— Всё хорошо!

Канна отреагировала с неподдельным восторгом. Чувства её, пожалуй, выглядят чрезмерными, не находите? Я на мгновение удивилась, но тут же всё поняла.

Если тебя похитили, а «госпожа злодейка» не только спасает, но и проявляет заботу — тут невольно растрогаешься. На фоне тех, кто при одном моём виде падает в обморок, её реакцию ещё можно счесть сдержанной.

Всхлип

Внезапно Хэна побледнела, словно из неё вытянули кровь, и зажала рот ладонью. Она смотрела мимо меня, куда-то за спину. Что там… Чёрт, Донау!

Я… кажется, забрала у него нож? Да, кажется, так и было. Но когда я обернулась, передо мной предстала совсем не та картина, которую я ожидала увидеть.

Донау не собирался на меня нападать.

Он уже неподвижно лежал на полу.

— Ты видела? — спросила я.

— Да… Он сам себе в горло вонзил нож, — ответила Канна.

Канна добила констатацией факта. Жуть!

Донау покончил с собой. Похоже, он воспользовался тем, что в руке у него был только нож, и ударил себя в шею. Не в запястье, а прямо в горло? Неужели так не хотел отвечать за свои преступления!?

Преступники, похоже, в любом мире одинаковы: лишь бы не отвечать за содеянное, готовы сами себе приговор вынести.

— Сочувствую. Похоже, он… умер, — пробормотала я.

А ведь я хотела, чтобы он вкусил праведного возмездия…

— Всё в порядке. Для меня и этого достаточно.

Глаза Канны сияли. Её лучистая улыбка была поразительно безмятежной, словно она уже всё оставила позади. Какое же у нее широкое сердце…

— Спасибо, что спасли меня.

И голос её звучал необычайно живо.

А? Кажется, дело не только в голосе.

«Или это вокруг стало слишком светло?»

О, нет, нет же! Это же пожар!

Оказалось, позади Донау вспыхнул огонь, и его свет озарил всё вокруг. Вот почему, несмотря на заколоченные окна и отсутствие ламп, в помещении было так светло!

Благодаря этому я смогла разглядеть интерьер. В центре комнаты был нарисован магический круг призыва. Неужели это… тот самый? Тот, что он у меня украл?

Тогда этот огонь… Донау, должно быть, призвал духа огня. Так это действительно был круг призыва духа! Эй… Как он это сделал? Надо было вернуть бумагу или хотя бы рассказать мне перед смертью! Бессовестный преступник!

Я схватила Хэну и Канну и поспешила наружу. Хорошо, что я выбила дверь. Благодаря этому дым выходил наружу, и дышать было немного легче.

Этот парень успел совершить еще одно преступление перед смертью! Если бы были субтитры, там бы написали «(+ поджог)». Кража, похищение и поджог! Настоящий трижды коронованный чемпион!

К счастью, соседние дома, похоже, были построены из какого-то огнестойкого материала, и огонь не перекинулся на них. Вот это качество другого мира! Надо бы перенять эту технологию.

Дом Донау, пылающий в одиночестве, был поистине зрелищным.

У меня чуть не навернулись слёзы. Мой магический круг… Наверное, сгорел вместе с ним…

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Ржавые стены, комната, пропахшая плесенью, холодный суп, узкая жёсткая кровать, крошечное окошко.

Таков был мир Канны.

У нее всегда было слабое здоровье. Роды дались её матери невероятно тяжело, та умерла, едва успев произвести её на свет. Если бы Канна появилась, поглотив мать при рождении, она, вероятно, была бы крепкой, но и этого не произошло. Девочка постоянно хворала, словно жизнь едва теплилась в ее хрупком теле.

Отец, пытаясь заработать на лечение дочери, умер от переработки, и теперь его место заняла старшая сестра, Хэна.

Казалось бы, раз уж ребёнок унес жизни двоих, он хотя бы выздоровеет. Но нет. Канна почти не вставала.

Она не могла даже шевельнуть рукой, и каждый вдох давался с трудом. Чтобы оплатить сиделку, Хэне пришлось брать дополнительные смены. Канна же втайне страшилась, что однажды поглотит и свою единственную сестру.

Но девочка была бессильна. Лучше бы сказать сестре, что надежды нет и пора остановиться, но сама она отчаянно хотела жить, цепляясь за эту жалкую нить существования.

А сестра называла это надеждой.

— Канна, видишь людей на улице? Я верю, что однажды и ты сможешь ходить, как они. Я сделаю так, чтобы это случилось. Так что давай не будем терять надежду.

С того момента крошечное окошко стало особенным и для Канны.

В монотонной повседневности менялся только вид за окном. Восходило солнце, летали птицы, дети бегали, садилось солнце, все возвращались домой ужинать, наступала ночь.

Канна мысленно вписывала себя в обыденные сцены за тем окном. Бежала вместе с другими, возвращалась домой в толпе.

И однажды в этом привычном пейзаже появилась новая деталь.

«Ты снова пришёл?»

Кот начал заглядывать к окошку Канны во время прогулок. Золотистый кот всегда садился на подоконник, наблюдал за ней, а затем невозмутимо исчезал.

«Когда я смогу ходить, я покормлю этого кота». Раз на нём ошейник, значит, у него есть хозяин, но, может, угостить лакомством?

Кот постепенно занял своё место в маленьком мире Канны.

— Канна! Канна!

И случилось чудо.

— Ты в порядке? Теперь не болит?

— Я… Я в порядке.

Голос ее был хриплым, слова с трудом вырывались наружу, но Хэна разрыдалась, обнимая сестру так крепко, словно та могла исчезнуть в любой миг. Чтобы оплатить лечение, сестра бралась за самую тяжелую работу и в итоге попала в дом графа Рохансона. Там, по её словам, леди Эванджелин, узнав об их горе, подарила им святую воду.

Святая вода стоила так дорого, что простолюдину пришлось бы копить полжизни, чтобы купить всего один флакон. Канна поняла, что именно эта святая вода была той надеждой, о которой говорила Хэна. Ради того, что кто-то мог легко отдать столь бесценное всего лишь из жалости, мать, отец и сестра пожертвовали своими жизнями. И всё из-за одного сосуда воды!

— Какое счастье. Это настоящее чудо.

Однако, слушая слова сестры, гнев Канны растаял. Если тот, кто отдал за это жизнь, так счастлив, какой смысл в её злости?

Самочувствие Канны постепенно налаживалось. Когда она смогла двигаться, вернулся аппетит, а с регулярным питанием пришла и долгожданная полнота. Та самая надежда, о которой говорила сестра, сперва казалась чуждой и смущала, но Канна понемногу привыкала к ней. И тогда она решила воплотить давнюю мечту.

Она вышла из дома и бесцельно бродила по округе, изредка присаживаясь отдохнуть у чужого порога.

Девушка была необщительной, поэтому не здоровалась и не заговаривала с другими детьми. Но, чувствуя теплое солнце и слушая оживлённые голоса, она остро осознавала, что теперь принадлежит к миру «за окном».

«Кстати, а куда делся тот кот?»

Канна уговорила Хэну купить лакомство и теперь носила его в кармане, но кот не появлялся. Может, сменил маршрут? Или с ним что‑то случилось?

Пока она раздумывала, холод усиливался. Хэна сегодня задерживалась, и Канна собралась уже уходить, как вдруг краем глаза заметила мелькнувший золотистый хвост.

«Кот?»

Канна вспомнила наказ сестры не гулять ночью. Но сейчас еще день. Она просто проверит и сразу же вернётся, чтобы сестра не волновалась. В тот миг, когда она свернула в переулок, появился мужчина.

А когда она очнулась, то оказалась в незнакомой комнате.

Рот был зажат, руки и ноги связаны. Как долго она пробыла без сознания? Вокруг царила непроглядная тьма. Постепенно глаза привыкли к мраку, и она смогла разглядеть очертания помещения.

Канна думала, что она одна, но в углу сидел кто‑то ещё. Мужчина, увлеченно изучавший какую‑то бумагу при тусклом свете. Именно он, без сомнения, и был тем негодяем, что напал на неё. Охваченная яростью, Канна забилась в отчаянии, но её тело, лишь начавшее восстанавливаться, не слушалось, оставаясь слабым и непослушным.

— А, проснулась? Я читаю, не мешай, ладно?

Когда мужчина подошел ближе, в нос Канны ударил резкий, едкий запах. Она сразу поняла, чем пахло — неудивительно, за свою жизнь она видела немало крови. Но, помимо веревок, стягивающих её тело, на ней не было ни одной раны, значит, этот железный запах исходил от самого мужчины.

— Сиди тихо. До ночи недолго.

Мужчина что‑то бормотал, не отрывая взгляда от стены. Канна, превозмогая слабость, повернула голову и проследила за взглядом похитителя. Это была не просто стена, окно было наглухо заколочено деревянными досками. Сознание Канны затуманилось и мысли спутались.

Вид наглухо забитого окна поразил её глубже, чем даже факт похищения. Для Канны пространство за стеклом всегда олицетворяло надежду. А здесь, в этой глухой темноте, не проглядывало ни единого её луча.

И потому, вопреки требованиям мужчины вести себя смирно, Канна начала отчаянно сопротивляться.

Она звала сестру, выкрикивая её имя в отчаянной мольбе о спасении. Мужчина оставался равнодушен к ее воплям. Канна искала опору, умоляя показать ей хоть проблеск света за этим забитым окном, но ночь ещё не наступила. Когда же Хэна вернётся домой? Сестра непременно забеспокоится, не обнаружив её на привычном месте.

Канна ничего не могла поделать. Казалось, она снова стала той беспомощной больной, что только и могла, что лежать в постели и ждать сестру, пока не выпила святую воду.

Порыв найти надежду быстро сменился другим чувством. Теперь из уст Канны лились лишь проклятия.

Наконец, солнце полностью скрылось за горизонтом, и наступила та самая ночь, которой так ждал мужчина. Он зажёг свечу и взял в руки нож. «Умри, умри, умри», — невнятно бормотала Канна, не понимая собственных слов. Мужчина же, будто под аккомпанемент её проклятий, начал странный, почти ритуальный танец. Канна неотрывно следила за этим действом, охваченная леденящим ужасом.

Закончив танец, мужчина присел перед ней. Теперь она наконец понимала, что он задумал — благодаря тому, что он десятки раз вслух зачитывал ту самую бумагу. «Ангел света»?

«Он приносит меня… в жертву?»

— Долго ждала?

Донау присел на корточки прямо перед жертвой. Глаза девчонки, вопреки всему до сих пор живой, оставались яркими и злыми, и Донау подумал, что в её взгляде чуть больше дерзости, чем следовало бы.

Он поднес нож к горлу. Раз уж он готовит жертвоприношение, то хотелось бы сделать это так, чтобы угодить вкусу демона. Демонам, как ни крути, по душе зрелище, где льётся кровь. Под тонко надрезанной кожей выступили капли, и кровь медленно потекла вниз. Донау от своей утонченной, почти художественной работы приходил в явный восторг.

Он уже занёс лезвие во второй раз, когда дом вздрогнул от оглушительного грохота, и по комнате вихрем пошла пыль.

Дверь выбили? Чёрт. Неужели кто-то успел донести в стражу? Скверно. С девчонкой он бы справился, но взрослому мужчине, пожалуй, не противостоял бы.

Кашляя и отмахиваясь от пыли, он увидел сквозь мутный воздух силуэт, шагающий к нему. Первым делом взгляд зацепился за белоснежное платье, очень похожее на ночную рубашку. Затем за столь же лишённые всякой краски белые волосы.

— Эванджелин Рохансон?

Облегчение от того, что вместо крепкого мужчины пришла хрупкая Госпожа, которую он и одной рукой смог бы удержать, длилось недолго. В тот миг, когда их взгляды встретились и он увидел эти алые глаза, Донау перехватило дыхание.

«С благоговением и поклонением

Обойди кругом и встреть нисходящего на землю ангела света.».

И в этот самый момент откуда-то донёсся протяжный звук горна.*

*Звук горна (трубы) (나팔) — В библейских и псевдорелигиозных текстах это древний символический сигнал, который возвещает нисхождение божественного или сверхъестественного существа, как громогласный зов небес, разрывающий мир и объявляющий приход того, кто стоит выше людей.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

С ума сойти! Это ещё что такое?

Стоило слегка пнуть дверь, сделанную явно на скорую руку, — и она разлетелась в щепки. Я вошла внутрь и увидела Донау, прижимавшего нож к горлу связанной девчонки. Совершенно поехавший тип!

Я всего лишь пришла поймать вора, который украл мой крутейший магический круг всесилия в другом мире, а он эволюционировал из вора в похитителя! Не лезь один впереди всех!

— Канна!

Хэна, следовавшая за мной, увидела связанную девочку и ахнула. Канна? Раз она знает имя, значит, это её знакомая? Неужели та работает в особняке? Хэна остолбенела, закрыла рот рукой, и слёзы градом покатились по её лицу. Что делать? Видимо, они близки!

С каждой секундой мне всё труднее было находить в себе хоть малейшее оправдание для Донау. В этом мире у меня есть только один человек, с которым я хоть как-то разговариваю, — и он умудрился похитить именно её родного человека? Нет, этого я так не оставлю. Пора, как говорится, показать истинную жестокость злодейки из романтического фэнтези!

Я только успела мысленно это торжественно пообещать, как он, похоже, тоже узнал меня.

— Эванджелин Рохансон?

При виде меня Донау задрожал как осиновый лист. То есть, похитив чужую вещь, да ещё и ребёнка связав, он не дрогнул, а сейчас вдруг испугался? Видимо, потому, что его застали на месте преступления.

Неужели имя Эванджелин Рохансон в этом мире носит какая-нибудь финальная злодейка, при одном упоминании которой у людей подкашиваются ноги? Нет… правда? Не может же быть, что я не просто злодейка, а еще и главный закулисный монстр всего сюжета. Мне такой набор совершенно ни к чему.

Ладно… Голова немного кружилась, но сейчас было не время разбираться в масштабах собственной роли злодейки. В первую очередь надо спасать человека.

— Ты звал меня?

Не думала, что репутация злодейки окажется полезной именно в такой момент. Было слегка неловко, но я заставила себя приподнять уголки губ и улыбнуться. Главное — чтобы глаза при этом оставались холодными. Улыбка злодея оказывается удивительно проста в исполнении.

Нож в руке Донау раздражал глаз. Лезвие уже скользнуло по коже, оставив тонкую полоску на шее девочки. Что в таких сценах обычно делают?

Кажется, сыщики в романах всегда твердят: «Положите нож, давайте поговорим». Но о чём мне, простите, разговаривать с этим субъектом? Какое у нас может быть поле для взаимопонимания? Хотя… одно всё-таки есть.

— Мой магический круг призыва ты взял себе?

Я смягчила слова, чтобы не провоцировать преступника. Взял? Ты его украл! Кстати, зачем он украл мой магический круг, но даже не попытался призвать кого-то, а вместо этого похитил человека? Если подумать, это бесит.

— Так значит… вы… вы хозяин того круга призыва?

— Разумеется. Поэтому я и пришла за тобой.

Посмотрите на этого притворщика! Украл из моей комнаты, а теперь ведёт себя невинно. Наглости не занимать. Что ж, раз уж он такой наглый, то и воровать, и похищать людей — ему под стать.

Мне хотелось осыпать его всяческими оскорблениями, но из-за юной заложницы я отчаянно сдерживалась. Магический круг важен, но человеческая жизнь важнее.

— Если у тебя есть желание, скажи. Если отпустишь её, я исполню.

Конечно, я имела в виду, что просто послушаю.

В одно ухо влетит, в другое вылетит, но сейчас нужно сделать вид, что я согласна. Надо удовлетворить требования преступника, обменяться заложниками, а уж потом надеть на него наручники. Стоп, раз это мир романа, значит наручников тут нет? Тогда обрушу на него молот правосудия!

— Сделайте… сделайте меня несметно богатым!

Верно. Для чего ещё красть и брать заложников, если не ради денег?

Проблема была в том, что денег у меня сейчас не было. Я вышла из дома ловить вора, а не заключать сделки, так что кошелька при себе просто не имела. Если уж похищение было частью тщательно продуманного плана, он мог бы хотя бы оставить записку с условиями выкупа. Проклятый невежда, не знающий основ похищения!

— Богатым? Хорошо. Как насчет титула графа Рохансона? Я сделаю тебя графом.

Просто договоримся на словах. Сейчас у меня есть только тело и положение Эванджелин. И этим нужно воспользоваться. Эванджелин Рохансон — единственная дочь, а значит, если взять зятя в дом, он станет наследником титула, верно?

Отложим пока вопрос о том, устроен ли этот мир так, что женщина может возглавить семью, или это патриархальная система, где мужчина должен продолжить род, даже если его принимают в семью в качестве зятя.

— Граф Рохансон? Да… Мне нравится. Думаю, будет здорово отобрать место у того проклятого графа.

Похоже, условия сделки его вполне устроили. Ещё бы: графский титул — это и деньги, и власть в одном флаконе. Кто откажется от такого?

— Тогда заключим сделку?

Быстрее отдай подругу Хэны мне!

Я ждала, когда мне передадут заложницу, но вдруг Донау, нервно хихикая, начал размахивать ножом и двинулся к девочке. Постой, что ты делаешь!

— Стой. Что ты творишь?

— Завершаю сделку…

То есть он собирался… что? Сам освободить заложнице связанные руки и ноги? Я, конечно, предпочла бы, чтобы он просто отошел, но, на миг подумав, выдохнула. Может, всё не так плохо.

И всё равно, каждое его движение выглядело таким, что рука так и тянулась перехватить нож. Я не доверяла ему ни на йоту. Что, если в последний момент он ударит?

Нет, так дело не пойдёт. Лучше я сама всё сделаю.

— Я сама. Отдай мне нож.

Донау недовольно нахмурился, но нож протянул. Я уже готовилась к спокойному обмену, как вдруг заметила, что он направляется ко мне с оружием в руке.

Неужели я чем-то задевала его? Это из-за того, что говорю с ним без тени почтительности? Или потому, что отдаю приказы? Ну прости, что я тут, между прочим, честно играю роль Эванджелин Рохансон!

Не знаю, что именно, но, кажется, вместо того чтобы успокоить, я его спровоцировала.

Ситуация явно катится под откос. Но нужно сохранять ясность мысли. Это шанс: главное, что сейчас всё его внимание сосредоточено на мне, а не на девочке.

— Хэна. Спасай девочку.

Я говорила так тихо, как только могла, боясь, что Донау услышит, но Хэна, похоже, отличалась отменным слухом. Она едва заметно кивнула.

Я отвлеку его на себя. В конце концов, злодейка по законам романа всегда притягивает к себе весь огонь.

— Знаешь, я соврала. Я не собираюсь делать тебя графом.

— Что?

— Ты что, поверил? Глупец.

Нет ничего обиднее, чем обещание, которое тут же забирают назад. Я старательно улыбнулась ему той самой злодейской улыбкой и даже позволила себе короткий смешок. Даже живот свело от усердия.

Впрочем, резко перестать улыбаться после этого было бы странно, но я всё равно выпрямила спину и заговорила жёстче:

— С какой стати я должна исполнять твое желание?

— Разве не для этого тебя призвали?

Да ничего подобного! С чего мне вообще было знать, что Канна окажется в его руках? Я пришла, потому что у меня украли призывной круг, и всё!

— Я пришла только из-за моего магического круга призыва.

У Донау, казалось, не нашлось слов, и он опустил голову. Я подумала, что он в ступоре, но, прислушавшись, поняла, что он безостановочно что-то бормочет.

— …Так нельзя, нельзя. Что-то не так. Я всё сделал так же. Всё, как велено, чего же не хватает? Эванджелин Рохансон. Я сделал всё, как ты сказала. Почему у меня не выходит? Я тоже могу. Я тоже мог стать проклятым графом. Пожалуйста, не смотри на меня так. И ты… и ты считаешь меня жалким? Не смей смотреть на меня, чёртов демон…

Звучало это как бессвязный бред. Впрочем, что говорить — любой, кто решился бы похитить подругу собственного коллеги, уже не мог быть вменяемым.

Пробормотав так некоторое время, Донау резко поднял голову. Его глаза были совершенно безумны.

— Всё было подготовлено идеально, почему…

Донау, пялившийся в пустоту, как одержимый, резко повернул голову. Хэна изо всех сил пыталась развязать узлы на верёвках, связывавших руки и ноги Канны.

— Не развязывается. Что делать? Почему не получается?

Лицо Хэны было залито слезами. Её руки дрожали, как листья на ветру, поэтому изящные узлы никак не поддавались.

— Нет, нет! Моя жертва!

Донау закричал, и Хэна, услышав это, обняла Канну, защищая её.

Донау засуетился и потянулся к ним. В своей спешке он, казалось, не смотрел под ноги, и свеча, задетая его ступнёй, покатилась по полу.

Они же пострадают! Меня охватила досадливая спешка. В тот миг Донау полностью развернулся ко мне спиной. Никогда не подставляй затылок противнику! Я не стала медлить и нанесла удар по его голове.

Ой! Промах! Целиться нужно было в шею, а не в затылок! Но этот округлый выступ так и манил к удару! Тем не менее, эффект был достигнут. Я ударила голой рукой, и Донау пошатнулся, рухнув на пол. Я шагнула через него к Хэне.

— Отойди, Хэна.

Глядя на её дрожащие руки, я подумала, что справлюсь быстрее неё. Хэна, крепко зажмурившаяся, осторожно открыла глаза и отступила в сторону.

Видимо, она слишком нервничала и путалась, но стоило мне несколько раз дёрнуть за верёвку, как они легко развязались.

— Теперь всё в порядке.

Одна задача была выполнена. Для первого по-настоящему зрелищного происшествия после переселения в этот мир у меня сегодня было испытаний выше крыши.

— Канна.

Хэна, стоявшая в стороне, обняла девочку.

— Сестра…

— Ты в порядке? Как ты попала в плен! Я же говорила не выходить на улицу! Ты же ещё не совсем оправилась!

— Прости, сестра… Я не думала, что попаду в руки такому человеку. Я ждала тебя…

— Мне тоже жаль, Канна. Слава богу, ты в безопасности. Слава богу, я не опоздала.

Так это семья, а не подруга. От вида их нежной сцены у меня защемило сердце. Мне тоже хотелось обнять их, но я только что была грозной злодейкой, и если я присоединюсь к этой трогательной сцене, это будет полным разрушением образа? Я смотрела вдаль, сдерживая слёзы.

Хотя я не могла плакать вместе с ними, я хотела помочь.

— Твоё имя Канна, верно? Что нам делать с Донау?

Я спросила Канну, главную пострадавшую, как наказать этого психа. В обычном мире я бы просто вызвала полицию и позволила бы закону свершить правосудие, но мы в ином мире. К тому же, Эванджелин — аристократка, так что, возможно, она сама может решить, как поступить с преступником?

— Может, запереть его в каком-нибудь подземелье?

Канна и Хэна уставились на меня. Если захочешь, заставлю его до конца жизни сидеть на хлебе и воде.

Но Канна покачала головой. Неужели она считает это наказание слишком жестоким? Она что, ангел во плоти? Не зря Хэна так привязана к сестре. Глупышка, тебе бы о себе подумать!

— А что с шеей?

Только сейчас я заметила, что рана на шее Канны глубже, чем я думала. Тонкая красная линия протянулась через всю шею.

В доме ещё осталась святая вода? Если обработать ей, шрам может исчезнуть? Боевые шрамы — это одно, их даже можно носить с гордостью. Но отметины от похищения — совсем другое.

— Всё хорошо!

Канна отреагировала с неподдельным восторгом. Чувства её, пожалуй, выглядят чрезмерными, не находите? Я на мгновение удивилась, но тут же всё поняла.

Если тебя похитили, а «госпожа злодейка» не только спасает, но и проявляет заботу — тут невольно растрогаешься. На фоне тех, кто при одном моём виде падает в обморок, её реакцию ещё можно счесть сдержанной.

Всхлип

Внезапно Хэна побледнела, словно из неё вытянули кровь, и зажала рот ладонью. Она смотрела мимо меня, куда-то за спину. Что там… Чёрт, Донау!

Я… кажется, забрала у него нож? Да, кажется, так и было. Но когда я обернулась, передо мной предстала совсем не та картина, которую я ожидала увидеть.

Донау не собирался на меня нападать.

Он уже неподвижно лежал на полу.

— Ты видела? — спросила я.

— Да… Он сам себе в горло вонзил нож, — ответила Канна.

Канна добила констатацией факта. Жуть!

Донау покончил с собой. Похоже, он воспользовался тем, что в руке у него был только нож, и ударил себя в шею. Не в запястье, а прямо в горло? Неужели так не хотел отвечать за свои преступления!?

Преступники, похоже, в любом мире одинаковы: лишь бы не отвечать за содеянное, готовы сами себе приговор вынести.

— Сочувствую. Похоже, он… умер, — пробормотала я.

А ведь я хотела, чтобы он вкусил праведного возмездия…

— Всё в порядке. Для меня и этого достаточно.

Глаза Канны сияли. Её лучистая улыбка была поразительно безмятежной, словно она уже всё оставила позади. Какое же у нее широкое сердце…

— Спасибо, что спасли меня.

И голос её звучал необычайно живо.

А? Кажется, дело не только в голосе.

«Или это вокруг стало слишком светло?»

О, нет, нет же! Это же пожар!

Оказалось, позади Донау вспыхнул огонь, и его свет озарил всё вокруг. Вот почему, несмотря на заколоченные окна и отсутствие ламп, в помещении было так светло!

Благодаря этому я смогла разглядеть интерьер. В центре комнаты был нарисован магический круг призыва. Неужели это… тот самый? Тот, что он у меня украл?

Тогда этот огонь… Донау, должно быть, призвал духа огня. Так это действительно был круг призыва духа! Эй… Как он это сделал? Надо было вернуть бумагу или хотя бы рассказать мне перед смертью! Бессовестный преступник!

Я схватила Хэну и Канну и поспешила наружу. Хорошо, что я выбила дверь. Благодаря этому дым выходил наружу, и дышать было немного легче.

Этот парень успел совершить еще одно преступление перед смертью! Если бы были субтитры, там бы написали «(+ поджог)». Кража, похищение и поджог! Настоящий трижды коронованный чемпион!

К счастью, соседние дома, похоже, были построены из какого-то огнестойкого материала, и огонь не перекинулся на них. Вот это качество другого мира! Надо бы перенять эту технологию.

Дом Донау, пылающий в одиночестве, был поистине зрелищным.

У меня чуть не навернулись слёзы. Мой магический круг… Наверное, сгорел вместе с ним…

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Ржавые стены, комната, пропахшая плесенью, холодный суп, узкая жёсткая кровать, крошечное окошко.

Таков был мир Канны.

У нее всегда было слабое здоровье. Роды дались её матери невероятно тяжело, та умерла, едва успев произвести её на свет. Если бы Канна появилась, поглотив мать при рождении, она, вероятно, была бы крепкой, но и этого не произошло. Девочка постоянно хворала, словно жизнь едва теплилась в ее хрупком теле.

Отец, пытаясь заработать на лечение дочери, умер от переработки, и теперь его место заняла старшая сестра, Хэна.

Казалось бы, раз уж ребёнок унес жизни двоих, он хотя бы выздоровеет. Но нет. Канна почти не вставала.

Она не могла даже шевельнуть рукой, и каждый вдох давался с трудом. Чтобы оплатить сиделку, Хэне пришлось брать дополнительные смены. Канна же втайне страшилась, что однажды поглотит и свою единственную сестру.

Но девочка была бессильна. Лучше бы сказать сестре, что надежды нет и пора остановиться, но сама она отчаянно хотела жить, цепляясь за эту жалкую нить существования.

А сестра называла это надеждой.

— Канна, видишь людей на улице? Я верю, что однажды и ты сможешь ходить, как они. Я сделаю так, чтобы это случилось. Так что давай не будем терять надежду.

С того момента крошечное окошко стало особенным и для Канны.

В монотонной повседневности менялся только вид за окном. Восходило солнце, летали птицы, дети бегали, садилось солнце, все возвращались домой ужинать, наступала ночь.

Канна мысленно вписывала себя в обыденные сцены за тем окном. Бежала вместе с другими, возвращалась домой в толпе.

И однажды в этом привычном пейзаже появилась новая деталь.

«Ты снова пришёл?»

Кот начал заглядывать к окошку Канны во время прогулок. Золотистый кот всегда садился на подоконник, наблюдал за ней, а затем невозмутимо исчезал.

«Когда я смогу ходить, я покормлю этого кота». Раз на нём ошейник, значит, у него есть хозяин, но, может, угостить лакомством?

Кот постепенно занял своё место в маленьком мире Канны.

— Канна! Канна!

И случилось чудо.

— Ты в порядке? Теперь не болит?

— Я… Я в порядке.

Голос ее был хриплым, слова с трудом вырывались наружу, но Хэна разрыдалась, обнимая сестру так крепко, словно та могла исчезнуть в любой миг. Чтобы оплатить лечение, сестра бралась за самую тяжелую работу и в итоге попала в дом графа Рохансона. Там, по её словам, леди Эванджелин, узнав об их горе, подарила им святую воду.

Святая вода стоила так дорого, что простолюдину пришлось бы копить полжизни, чтобы купить всего один флакон. Канна поняла, что именно эта святая вода была той надеждой, о которой говорила Хэна. Ради того, что кто-то мог легко отдать столь бесценное всего лишь из жалости, мать, отец и сестра пожертвовали своими жизнями. И всё из-за одного сосуда воды!

— Какое счастье. Это настоящее чудо.

Однако, слушая слова сестры, гнев Канны растаял. Если тот, кто отдал за это жизнь, так счастлив, какой смысл в её злости?

Самочувствие Канны постепенно налаживалось. Когда она смогла двигаться, вернулся аппетит, а с регулярным питанием пришла и долгожданная полнота. Та самая надежда, о которой говорила сестра, сперва казалась чуждой и смущала, но Канна понемногу привыкала к ней. И тогда она решила воплотить давнюю мечту.

Она вышла из дома и бесцельно бродила по округе, изредка присаживаясь отдохнуть у чужого порога.

Девушка была необщительной, поэтому не здоровалась и не заговаривала с другими детьми. Но, чувствуя теплое солнце и слушая оживлённые голоса, она остро осознавала, что теперь принадлежит к миру «за окном».

«Кстати, а куда делся тот кот?»

Канна уговорила Хэну купить лакомство и теперь носила его в кармане, но кот не появлялся. Может, сменил маршрут? Или с ним что‑то случилось?

Пока она раздумывала, холод усиливался. Хэна сегодня задерживалась, и Канна собралась уже уходить, как вдруг краем глаза заметила мелькнувший золотистый хвост.

«Кот?»

Канна вспомнила наказ сестры не гулять ночью. Но сейчас еще день. Она просто проверит и сразу же вернётся, чтобы сестра не волновалась. В тот миг, когда она свернула в переулок, появился мужчина.

А когда она очнулась, то оказалась в незнакомой комнате.

Рот был зажат, руки и ноги связаны. Как долго она пробыла без сознания? Вокруг царила непроглядная тьма. Постепенно глаза привыкли к мраку, и она смогла разглядеть очертания помещения.

Канна думала, что она одна, но в углу сидел кто‑то ещё. Мужчина, увлеченно изучавший какую‑то бумагу при тусклом свете. Именно он, без сомнения, и был тем негодяем, что напал на неё. Охваченная яростью, Канна забилась в отчаянии, но её тело, лишь начавшее восстанавливаться, не слушалось, оставаясь слабым и непослушным.

— А, проснулась? Я читаю, не мешай, ладно?

Когда мужчина подошел ближе, в нос Канны ударил резкий, едкий запах. Она сразу поняла, чем пахло — неудивительно, за свою жизнь она видела немало крови. Но, помимо веревок, стягивающих её тело, на ней не было ни одной раны, значит, этот железный запах исходил от самого мужчины.

— Сиди тихо. До ночи недолго.

Мужчина что‑то бормотал, не отрывая взгляда от стены. Канна, превозмогая слабость, повернула голову и проследила за взглядом похитителя. Это была не просто стена, окно было наглухо заколочено деревянными досками. Сознание Канны затуманилось и мысли спутались.

Вид наглухо забитого окна поразил её глубже, чем даже факт похищения. Для Канны пространство за стеклом всегда олицетворяло надежду. А здесь, в этой глухой темноте, не проглядывало ни единого её луча.

И потому, вопреки требованиям мужчины вести себя смирно, Канна начала отчаянно сопротивляться.

Она звала сестру, выкрикивая её имя в отчаянной мольбе о спасении. Мужчина оставался равнодушен к ее воплям. Канна искала опору, умоляя показать ей хоть проблеск света за этим забитым окном, но ночь ещё не наступила. Когда же Хэна вернётся домой? Сестра непременно забеспокоится, не обнаружив её на привычном месте.

Канна ничего не могла поделать. Казалось, она снова стала той беспомощной больной, что только и могла, что лежать в постели и ждать сестру, пока не выпила святую воду.

Порыв найти надежду быстро сменился другим чувством. Теперь из уст Канны лились лишь проклятия.

Наконец, солнце полностью скрылось за горизонтом, и наступила та самая ночь, которой так ждал мужчина. Он зажёг свечу и взял в руки нож. «Умри, умри, умри», — невнятно бормотала Канна, не понимая собственных слов. Мужчина же, будто под аккомпанемент её проклятий, начал странный, почти ритуальный танец. Канна неотрывно следила за этим действом, охваченная леденящим ужасом.

Закончив танец, мужчина присел перед ней. Теперь она наконец понимала, что он задумал — благодаря тому, что он десятки раз вслух зачитывал ту самую бумагу. «Ангел света»?

«Он приносит меня… в жертву?»

Если всё обстояло именно так, то он с самого начала выбрал неверную жертву. Приносить в жертву полагалось невиновного. А за спиной Канны тянулся такой тяжелый шлейф вины, что глупо было и думать об «невинности». Даже если он убьёт её, его желание всё равно не исполнится.

Мужчина полоснул Канне по шее. В такт едва слышному насвистываемому мотиву она в мыслях вплетала собственные слова в его мелодию, в которых желала ему самой жалкой, самой мучительной смерти.

Если это слишком, то пусть хотя бы её смерть не принесет ему никакой пользы. Пусть то, что он призовет, не исполнит ни единого желания.

И именно в этот момент к Канне во второй раз пришло спасение.

С оглушительным грохотом дверь распахнулась настежь. Холодный лунный свет устремился в открывшийся проем, заливая порог серебристым сиянием. Пусть это была не та заветная рама, о которой говорила сестра, но для Канны этот разверзшийся проем стал живым воплощением надежды.

Белая женщина, появившаяся в лунном свете, окутывающим все ее тело, была неотличима от ангела, которого описывал мужчина.

А когда за женщиной показалась сестра, сердце Канны замерло. От одной лишь её вида на душе стало спокойнее, и всё тело обмякло.

Сестра.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Эта женщина оказалась той самой Эванджелин Рохансон, что дала сестре святую воду.

Осознав это, Канна похолодела. Значит, она… завидовала этой женщине? Или вернее будет сказать: этому существу? В конце концов, тот мужчина, Донау, верил без тени сомнения, что сам призвал Эванджелин Рохансон. И, глядя на происходящее, сама Канна была готова поверить в то же.

— Канна, верно? Как бы ты хотела, чтобы мы поступили с Донау? — спросила Эванджелин.

В тот миг, когда Эванджелин посмотрела на Канну, другие глаза тоже устремились на неё. Десятки глаз распустились вокруг. Сгусток, собравшийся в скопление, моргнул.

Зрелище, как все эти зрачки одновременно скрываются под мясистыми складками и вновь появляются, создаёт впечатление единого живого существа. Это были не веки — сфера не просто закрывала глаза, она пульсировала, словно сплетённая из мяса и живых тканей.

И, казалось, видеть это могли только двое: Канна и мужчина.

За спиной у Эванджелин мужчина висел в воздухе, словно его невидимыми руками приподняли за шею и сжимали горло. Стоило глазному клубку приблизиться и моргнуть прямо у него перед лицом, дыхание перехватывало, и он захлебнулся собственным хрипом. Хэна видела лишь мужчину, повисшего в воздухе: будь перед ней ещё и клубок из десятков глаз, она не смогла бы оставаться такой спокойной.

— Запереть его навечно? — задумчиво произнесла Эванджелин.

Эванджелин, которую призвал мужчина, спрашивала мнение Канны. Та покачала головой.

— А что с шеей?

— Все хорошо!

Глаза повернулись к шее мужчины. Получив от Канны подтверждение, Эванджелин легко кивнула. Глаза, словно обрадовавшись, изогнулись дугой, как будто улыбнулись.

Тело мужчины начало двигаться, издавая скрип. Он пытался сопротивляться невидимому давлению, что стремилось контролировать его движения.

Когда он целился в чужую шею, то казался таким весёлым, но стоило острию его же ножа повернуться против него, как он чуть не обмочился.

Рука, которой он пытался оттолкнуть нож, сгибалась внутрь, а тело из последних сил пыталось выпрямить её в противоположную сторону; кости не выдерживали этого противоречия и хрустели. Когда боль сломила сопротивление, рука легко, без помех, пошла вперёд.

Мужчина пронзил себе горло. Пусть и не по своей воле, но со стороны казалось именно так. За этим зрелищем наблюдали многочисленные зрители, кроме одной лишь Эванджелин.

Ещё. Ещё.

Подгоняемая Канной, последовательность действий повторилась, словно на бис.

— Видела?

— Да. Он пырнул себя в горло.

Это продолжалось, пока мужчина не выдержал.

— Похоже, он… умер

Эванджелин упрекнула мужчину за то, что тот не смог удовлетворить Канну. Она решила сделать вид, что проявляет скромность:

— Всё в порядке. Для меня и этого достаточно.

Более чем достаточно.

Она прекрасно понимала, зачем Эванджелин заставила мужчину пырнуть себя. Самоубийство — тяжкий грех. Человек, который добровольно отвергает данную богом жизнь, не может рассчитывать на милость.

Мужчина, отвергнутый Эванджелин, будет отвергнут и Богом. Для его душа останется лишь одно пристанище.

Вдруг позади неё бушующий огонь вспыхнул как солнце, и адское пламя охватило окровавленное тело. Раскалённый жар опалил лицо Канны, но это тепло показалось ей таким же успокаивающим и живительным, как тёплые объятия сестры и ласковые лучи полуденного солнца.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Донау стоял в сверкающем свете.

«Мой дом никогда не был таким ярким», — удивился он.

В его руках была лишь одинокая свеча, чье мерцание не могло создать столь ослепительного сияния. Придя к этому выводу, Донау вспомнил о роскошной люстре в особняке Рохансонов, чьи сияющие ветви были усыпаны множеством пламенеющих свечей.

Именно. Этот свет исходил от той самой люстры. Эванджелин Рохансон. Демон, призванный Донау, исполнил его желание! Желание сбылось, и теперь он стоял под сверкающим светильником аристократической усадьбы. Неплохая сделка — обрести богатство и титул ценой одной незначительной жизни.

Донау задумался о том, что он сделает дальше. Став аристократом, он мог бы осуществить бесчисленные желания. Но первым в голову пришло лишь одно.

Он должен найти графа Рохансона, чье положение узурпировал, и затем, подобно тому, как когда‑то унижали его самого, нанести удар и взирать на поверженного с презрением. Напевая под нос, Донау двинулся навстречу сиянию люстры.

Парящая в воздухе сфера моргнула, её взгляд устремился на удаляющуюся спину Донау. Обернись он в этот миг, то увидел бы пристальные глаза, следующие за каждым его шагом, но он так и не сделал этого.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Я смотрела на тщетно пылающий дом Донау, как вокруг поднялась суматоха. Соседи, кажется, заметили дым и эвакуировались. Или нет? Судя по тому, что все просто смотрят на огонь, может быть они просто вышли поглазеть на пожар?

Но, к счастью, какой‑то сознательный горожанин вызвал стражу, а может, патруль сам заметил дым, — так или иначе, рыцари быстро прибыли и принялись наводить порядок.

Поскольку мир вокруг был типично «романный», тяжелую броню рыцари сменили на эффектные белые мундиры и плащи. Один, самый яркий, направился прямо ко мне. Хэна шагнула вперёд, пытаясь закрыть меня собой, но я коснулась её плеча.

— Всё в порядке, — шепнула я.

— Прошу прощения, — рыцарь почтительно склонил голову, и чёрные волосы мягко упали вперёд. Когда он поднял взгляд, я увидела голубые глаза и безупречно правильные черты.

Ничего себе… почему он настолько красив? Голос строгий, лицо холодное, но красота — такая, что мозг готов тут же выдумать воспоминания, лишь бы объяснить это впечатление.

Погоди… Мне как-то не по себе.

Холодный черноволосый рыцарь? Если в этом мире наследный принц уже в возрасте и никакого северного герцога не предусмотрено, то на роль «главного героя» по законам романа просится командир рыцарского ордена. Хотя… я же не уверена, что он командир. Не стоит делать поспешных выводов.

— Командир рыцарского ордена Фарароса, Габриэль, — представился он.

Чёрт, он сказал, что командир. Кажется, он и есть главный герой!

— Леди, могу ли я спросить, что привело вас в это место? Для прогулок оно, признаюсь, мало подходит, — сказал он.

«Леди». Неужели мы были знакомы уже при жизни Эванджелин? Я внутренне вздрогнула, но, вспомнив, что он только что представился, немного успокоилась. Фух… значит, формально мы впервые встречаемся. Он просто видит перед собой девушку в сопровождении горничной и догадывается по виду, что я из знати.

Если бы Габриэль был знаком с прежней Эванджелин, он бы вряд ли разговаривал со мной настолько учтиво. Обычно главные герои в романах на дух не переносят злодеек. Злодейка в их истории — персонаж, которому регулярно грозит казнь или хотя бы изгнание.

Герои влюбляются только в «раскаявшуюся злодейку», то есть в такую, как я сейчас…

Стоп. Получается, я теоретически подпадаю под этот шаблон.

Переселившаяся душа уже здесь. Замысел изменить судьбу злодейки тоже в действии. Теперь остаётся лишь терпеливо ждать того момента, когда, срываясь от отчаяния, я произнесу слова, давно вертящиеся на языке: «Почему ты продолжаешь выбирать меня, если рядом с тобой — та, что создана быть настоящей героиней?».

Похоже, с этой минуты моя жизнь в качестве персонажа романа официально началась. Стоило признать в нём потенциального главного героя, как его суровое лицо сразу стало казаться мне отражением скрытых ран и нераскрытых тайн. Однако, несмотря на всю его привлекательность, сердце моё оставалось спокойным. Видимо, существовать на страницах книги — совсем не то же самое, что встретить такого человека в реальности. Возможно, я просто не создана для мира романтического фэнтези.

Габриэль слегка нахмурился. Ах да, я ведь так и не ответила. Что он спрашивал? Почему я здесь?

Это первое впечатление, так что нужно ответить как можно искреннее. Сейчас решается, останется ли моя голова на плечах. Вперёд, к побегу из роли злодейки!

— Я пришла не на прогулку, а искать человека.

— Человека?

— Хозяин того горящего дома был моим слугой.

— И вы нашли этого слугу?

— Да. Он… там внутри, — произнесла я.

От непривычки говорить вежливо у меня по коже побежали мурашки. Делая вид, что так и надо, я указала на пылающий дом.

Здание вот-вот рухнет, он же не полезет туда из-за чувства долга? Беспокоясь, я поспешила добавить.

— Он уже мёртв, так что не беспокойтесь.

От этих слов лицо Габриэля стало еще суровее. Слишком равнодушно прозвучала фраза о смерти? Но этот придурок заслужил!

— Прошу вас объяснить, откуда вам это известно.

Объяснить? Да, вероятно, для отчёта начальству нужно знать, кто погиб и как начался пожар. Но с чего начать? Сказать, что Донау покончил с собой, а перед смертью призвал духа огня, из‑за чего дом загорелся? Поверит ли он?

Он же не взвалит на меня вину из‑за дурной репутации Эванджелин, решив, что это я убила его и подожгла дом, чтобы скрыть улики? Слишком вероятно. Значит, побег из роли злодейки не удался?

Я раздумывала, что сказать, как Канна вышла вперёд.

— Господин рыцарь, позвольте, я объясню.

Маленькая девочка прикрыла меня собой, как щитом, и от этого вида мне захотелось пустить слезу. Это в благодарность за спасение? Всё-таки мир иногда возвращает то, что ты в него вкладываешь!

Главный герой кивнул, предлагая ей говорить.

— Слуга леди, Донау, похитил меня, — сказала Канна.

— Похищение? Вы не ранены?

— Всё в порядке. Леди спасли меня. Сестра попросила Госпожу о помощи, и она пришла вместе с ней. Когда он услышал, что за ним пошлют рыцарей, Донау испугался, попытался сбежать и поджёг дом.

— А насчёт того, что он мёртв?

— При таком пожаре он не мог выжить. Леди и моя сестра только и успели, что вытащить меня. Вернуться за ним они не могли.

Звучало куда правдоподобнее, чем рассказ о том, что призванный Донау дух устроил пожар.

Главный герой легко поверил словам Канны. Он даже поинтересовался, не ранена ли она, услышав о похищении. Он выглядел куда более непринужденно, чем со мной. Погоди, неужели?

В голове промелькнули обложки прочитанных романов. Главная героиня с волнистыми рыжими волосами и главный герой с чёрными?

«Чёрт. Так Канна и есть главная героиня!»

Теперь всё сошлось: её безупречное поведение, её решительность — всё приобрело смысл. Достаточно было увидеть её в этом свете, и картина сложилась сама собой. Мой читательский опыт подсказывал, что исходный сюжет развивался именно так.

Вероятно, исходный сюжет развивался следующим образом: злодейка Эванджелин, её фанатично преданный слуга Донау и Канна — младшая сестра горничной, которая по ходу истории оказывается главной героиней.

Эванджелин, должно быть, обычно издевалась над слугами дома Рохансонов, и особенно притесняла Хэну. Когда издевательства перешли все границы, она подговорила Донау похитить Канну, единственную сестру Хэны. А затем, спасая Канну из беды, происходит первая встреча с главным героем!

Пусть я и вселилась в тело Эванджелин, разве не сила исходного сюжета устроило всю эту заварушку?

Тогда я также поняла, почему психованный нес такую околесицу. Он же бормотал, что просто сделал так, как я велела. Вау… Сила оригинала пугает.

Получается, я украла сцену появления главной героини? Надо было просто оставить всё как есть? Но разве я могла просто стоять и наблюдать, даже если это всего лишь персонажи из книги?

— Теперь вопросов больше нет? Госпожа устала, так что мы пойдём.

Окончив объяснение, Канна оборвала разговор. Её тон был неожиданно холоден для общения с потенциальным главным героем.

Это тоже последствие того, что я, а не главный герой, спасла Канну? Главная героиня привязывается к злодейке? Это же типичный сюжет с вселением! Как и положено в мире романов!

— Если возникнут проблемы, обращайтесь в дом Рохансонов.

Вежливо попрощавшись с главным героем, я развернулась. Похититель, жертва и спаситель — все так или иначе связаны с домом Рохансонов, так что, если при составлении рапорта у святого рыцаря возникнут вопросы, он знает, куда идти. В мою карму отправилась маленькая галочка «полезной любезности».

Хэна направилась вперёд, показывая дорогу к тому месту, где стояла карета. Я уже собиралась идти следом, когда почувствовала, как будто в затылок впился острый взгляд. Оглянувшись, я увидела, что главный герой пристально смотрит на меня.

Я же не делала ничего злодейского, почему он так смотрит? Может, ревнует, потому что Канна встала на мою сторону? Беда! Кажется, вместо пути злодейки я вступила на путь соперницы…

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Командир, пожар потушен.

— Хорошая работа, Рафаэль.

Габриэль, не отрывающий взгляда от переулка, где исчезла белоснежная кукла, наконец очнулся от зова подчинённого. Насколько же он был поглощен мыслями, что не заметил, как пожар потушили. Здание, опустошенное огнем, было теперь развалиной, которую и домом-то назвать было трудно.

В отличие от белоснежной женщины, которая, якобы сбежав из огня, не имела на себе ни пятнышка копоти, все остальные, усердно разбирая завалы, испачкали свои мундиры.

— Прости. Я не помог, потому что занимался допросом.

— Всё в порядке, командир. Пожар потух сам, — ответил Рафаэль.

— Что?

На вопрос Габриэля Рафаэль почесал затылок и объяснил:

— Честно. Он пылал, а потом вдруг погас. Уже то, что он горел только этот дом, не перекидываясь на соседние, было странно…

Габриэль с неприятным чувством посмотрел на руины.

При первом взгляде он тоже подумал, не одержим ли дом демоном. Обычно в таких тесных трущобах при пожаре огонь перекидывается на всю округу. Именно поэтому он так спешил с рыцарями, чтобы эвакуировать людей.

Он ожидал увидеть жуткую картину, но по прибытии обнаружил, что люди, вместо эвакуации, просто смотрят на дом, который горел в одиночестве, словно окруженный невидимой огнестойкой стеной.

Но то, что привлекло взгляд Габриэля, была не эта аномалия, а женщина, стоявшая перед огнём.

Сначала Габриэль подумал, что среди толпы стоит статуя. Хотя в таких трущобах не могло быть чего-то столь изысканно высеченного из мрамора.

Он не признал в ней человека, потому что в ней не было и намека на то, что можно назвать жизненной силой. Сломанная ветка была бы больше похожа на человека.

И когда эти алые, казалось бы, безжизненные глаза повернулись в его сторону, а слишком красные губы заговорили на человеческом языке, он на мгновение онемел. Он заставил себя вести себя как обычно: спокойно, сдержанно, задавать вопросы. И чем дольше слушал, тем яснее понимал, что ошибиться не мог: перед ним не человек.

Даже когда она говорила о смерти слуги, даже когда смотрела на самого Габриэля, в ней не было и крупицы тепла. Как человек не обращает внимания на пробегающего муравья, так и для неё Габриэль был всего лишь насекомым.

Лишь к служанке по имени Канна она, казалось, проявляла интерес. Хотя, возможно, и служанка выглядела не вполне нормальной из-за того, что её объектом стало нечто нечеловеческое. Её слепое, пылкое обожание напоминало фанатизм.

— Командир! Мы нашли тело!

Подчинённый вскрикнул. Габриэль медленно приблизился, чтобы осмотреть останки. Неужели это тот самый Донау? Тело, обугленное после смерти, с конечностями, отпавшими при прикосновении, напоминало жутковатую, исковерканную скульптуру.

— Это…

— Странно. Должно быть, совпадение?

За спиной тела, с которого отвалились конечности, сажа на полу растеклась крылообразными узорами, а за головой мерцал круг, подобный нимбу на религиозной картине. Прямо как ореол, подобающий ангелам или божествам на полотнах.

— Выглядит прямо как ангел.

Эту мысль разделял не только Габриэль. Он погрузился в размышления. Ангел… Крылья из пепла рассыплются, не успев взлететь, низвергнув его в бездну. С нимбом происходит то же самое. Ему чудилось, будто сияющий круг вот-вот погаснет.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Хочешь, я выделю тебе комнату в особняке?

Когда карета тронулась в обратный путь, леди Эванджелин нарушила тягостное молчание. Хэна на мгновение усомнилась в своём слухе, но не посмела переспросить.

— Тебе, наверное, страшно возвращаться домой. Я о тебе позабочусь.

Значит, она не ослышалась. Хэна хотела отказаться, сказав, что всё в порядке, но, заметив, что взгляд леди обращен не к ней, а к сестре, замолчала. Вопрос был адресован Канне, а не ей. Хэна незаметно сжала руку сестры, мысленно моля ее отказаться. Но что, если отказ рассердит госпожу?

Смерть Донау, который осмелился рассердить барышню, всё ещё стояла перед глазами. И что ещё непонятнее — Канна была довольна этой отвратительной, тошнотворной смертью.

Госпожа не торопила с ответом.

От этой неуместной заботы у Хэны похолодела спина. Притворяясь милосердной, надев маску доброты, она лишь вызывала страх.

Леди Эванджелин была довольно снисходительна и к самой Хэне, но для Канны она казалась особенно опасной. Хотя это походило больше на то, как спасают животное из ловушки, чтобы затем приручить.

— А сестра может остаться со мной?

— Конечно.

— И я могу сама выбрать комнату?

— Конечно.

И Канна была такой же. Она болтала с барышней так оживленно, что у Хэны перехватило дыхание. Она и в детстве была бесстрашной, но она не знала, что та будет вести себя так развязно даже перед леди.

Та радостная улыбка, с которой сейчас Канна смотрела на Эванджелин, напомнила Хэне то, как сестра в детстве проверяла отцовскую любовь. Тогда, когда он был жив, маленькая Канна время от времени устраивала сцены и опрокидывала тарелку с ужином, лишь бы убедиться, что её всё равно обнимут. После его смерти она оставила эту привычку, словно в одночасье повзрослев и став серьёзнее.

Может, она открыла душу, потому что госпожа спасла её?

Хэна вспомнила о святой воде и о сделке, заключённой через кота. Она говорила Канне, что эликсир дала леди Эванджелин — а значит, по её логике, сестра уже дважды обязана госпоже жизнью. И в этих словах была доля истины: не будь кота леди, Канна, возможно, до сих пор оставалась бы слабой и беспомощной; не окажись леди рядом сегодня, на её шее могла бы зиять не царапина, а смертельная рана.

— Тогда… можно комнату прямо перед Вашей?

Эванджелин предложила выбирать любые комнаты, кроме четвертого этажа, где жила сама. Канна, никогда не работавшая в графском доме, просто ткнула наугад и попросила комнату прямо под комнатой леди, но Хэна знала, что третий этаж принадлежал когда-то покойной графине Рохансон. И комната прямо под покоями леди была ее спальней.

Разумеется, леди Эванджелин вряд ли испытывает интерес к безжизненной плоти и крови матери того тела, которое она забрала. Но…

— Госпожа. Это комната покойной графини.

— Она уже умерла, и сейчас у комнаты нет хозяйки, так что неважно. Мебель вся на месте, так что будет удобно сразу поселиться.

Хэна осторожно объяснила, но Госпожа лишь закрепила своё решение, сказав, что раз этаж пустует и без хозяина, то неважно. Она даже сказала, что передаст графу и дворецкому.

Хэна не посмела возразить против передачи покоев графини служанке и машинально кивнула, а затем запнулась, осознав сказанное.

Дворецкий был в курсе, что сестра Хэны серьёзно больна. Увидев её внезапно исцелившейся и полной сил, он непременно заподозрит неладное. Возможно, он догадается о святой воде, и тогда кража раскроется.

«Так нельзя…»

— Госпожа. Я сама скажу дворецкому.

— Хорошо. Тогда я передам только графу.

Нужно просто не попадаться дворецкому на глаза. Он живёт на втором этаже и почти не поднимается выше, особенно в сторону покоев леди. Если Канна будет держаться поближе к Эванджелин, их пути просто не пересекутся.

Нужно лишь продержаться немного. Граф Рохансон никогда не разрешит, чтобы комнату его покойной жены заняла сестра служанки, так что скоро их выгонят. Нужно просто тихо прожить до тех пор.

После того как все вопросы были улажены, карета направилась к скромному жилищу, где обитали Хэна и Канна. Сёстры собрали свои немногочисленные пожитки — несколько предметов одежды, немного личных вещей. Всё, что они считали ценным, легко уместилось в небольшой свёрток.

Обычно первой из экипажа выходила горничная, но леди Эванджелин, не задумываясь, первой ступила на землю.

— Пудинг, ты вышел меня встречать? — сказала она.

На решетке ворот лениво растянулся кот. При виде него холодное лицо леди смягчилось.

Леди Эванджелин явно любила это странное существо. В её объятиях чудовище превращалось в обычного домашнего питомца, и от этого зрелище становилось ещё более тревожным.

Кот уставился на Хэну и Канну своими тремя сияющими глазами, затем медленно прикрыл их. Канна прошептала в полном изумлении:

— Глаза… исчезли?

«Неужели Канна тоже видела эти кошачьи глаза?» — встревоженно подумала Хэна и обернулась к сестре, ожидая испуга. Но та смотрела не на кота, а куда‑то в пустоту.

— Канна?

— Всё в порядке, сестра. А? Этот кот…

Казалось, Канна лишь сейчас заметила животное. Наклонившись, она внимательно рассмотрела ошейник, а затем с сияющим лицом подбежала к госпоже.

— Это ваш кот? Так вот где ты был.

И когда Канна почесала его под подбородком, чудовище замурлыкало, словно и впрямь было котом.

Хэне захотелось тут же оттащить руку Канны и спрятать ее за спину, но атмосфера между ними была настолько идиллически мирной, что она не могла подойти.

Кот вёл себя так притворно, потому что Канна не знала его истинной сущности. Мысль о том, что случится, если кот внезапно преобразится, сковала ее ноги.

Не замечая беспокойства Хэны, Канна последовала за леди Эванджелин внутрь.

— Сестра? Что ты стоишь?

Канна поторопила Хэну, застывшую на месте. Любимая сестра показалась ей немного чужой, но в конце концов она тоже вошла.

Леди Эванджелин, сказав, что, должно быть, устала, и ей не нужно готовить постель, поднялась наверх. Хэна опасалась, что Канна потянется за ней, поэтому крепко держала её за руку, пока они поднимались, и, вспоминая план дома, открыла дверь в комнату прямо под покоями леди на четвёртом этаже.

Она не ошиблась: это была комната покойной графини. Хэна, нанятая уже после смерти хозяйки, видела её лишь издалека.

Граф когда-то строго запретил слугам даже приближаться к этому этажу, но, видимо, кто-то всё же тайком проводил уборку: комната оказалась удивительно ухоженной. Вещи стояли так, словно хозяйка вышла всего на пару минут.

Пока Хэна осматривалась, Канна уже успела переодеться и с разбегу плюхнулась на кровать. Дома она предпочитала сидеть, даже если устала, потому что ненавидела ощущать себя лежачей больной. Значит, сегодня усталость была по-настоящему сильной.

Едва оправившись от болезни и снова начав ходить, она снова получила травмы… Когда она надела пижаму, рана на шее и следы от веревок стали ещё заметнее.

— Сестра. Я слышу, как госпожа ходит наверху.

Канна лежала с закрытыми глазами, будто погруженная в сон, но внезапно нарушила тишину голосом.

«Звуки?» — Хэна замерла, стараясь уловить малейший шорох, но вокруг царила полная тишина. Особняк Рохансонов с наступлением ночи погружался в глубокую тишину, усиленное густым ковром, заглушавшим любые шаги. Как можно было что‑то услышать в такой обстановке?

Её взгляд скользнул к потолку, где люстра едва заметно раскачивалась, будто от лёгкого дуновения. Должно быть, Канна спутала этот тихий звон с чем‑то другим.

— Может, это звук качающейся люстры?

— Да? Наверное. В любом случае, я рада, что выбрала эту комнату. Она мне нравится.

Канна ничего не ответила на слова Хэны, лишь кивнула и сменила тему.

— И кровать достаточно большая, чтобы лечь с сестрой.

Леди Эванджелин предлагала и Хэне отдельную комнату, но та, боясь оставить сестру одну, отчаянно отказалась. Комната графини была больше их дома, так что для двоих было неплохо, и, как сказала Канна, кровать вмещала обеих.

Хэна закончила готовиться ко сну и легла рядом с сестрой. Они давно не лежали так вместе. В темноте они смотрели друг на друга и тихо баловались. День был долгим, и сон скоро накрыл их. Когда Хэна уже почти уснула, Канна тихо заговорила.

— Знаешь, сестра. Спасибо, что пришла сегодня меня спасти. Мне было очень страшно.

Хэна сжала руку сестры. Её охватила вина за то, что она на мгновение почувствовала отчуждение к сестре, которая, все еще напуганная, притворялась, что всё в порядке. Как бы Канна ни вела себя, для Хэны она была лишь любимой сестрой.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Итак, у меня появился новый жизненный путь: подружиться с Канной!

К командиру ордена Фарароса, как к возможному «главному герою», мне лезть незачем. В лучшем случае это превратится в гротескную линию «одержимой злодейки». Да и вообще, роман с персонажем книги никогда не входил в мои планы.

Ставлю свою жизнь на главную героиню!

Судя по тому, что её похитили при первой же встрече с главным героем, это, кажется, довольно мрачный мир для романа, так что Канна, определённо, будет много страдать в будущем. Подружившись с ней, я смогу быть рядом и спасать её каждый раз, когда что-то случится, поэтому я предложила ей остаться в особняке. Благодаря тому, что я хорошо подняла её расположение, Канна охотно согласилась. И в плюс Хэна тоже!

Когда я отправилась к графу, чтобы «официально» спросить разрешения занять несколько комнат на третьем этаже, выяснилось, что его нет в столице. Впрочем, ещё прошлой ночью в его кабинете горел свет. Неужели он, по привычке, просто прогулял ночь за бумагами и теперь отсыпается?

Я молча уставилась на дворецкого, и он извиняюще склонил голову. Боже. Не буду же я срываться на дворецком? Во всём виноват граф.

— Если есть что передать, я сделаю это.

Хэна сказала, что сама поговорит с дворецким, но я не могу позволить ей опередить меня. Если я скажу первой и потеряю всё наработанное расположение, только я проиграю.

Дворецкий посоветовал написать графу, и мне пришлось составить письмо с просьбой разрешить пользоваться свободными комнатами на третьем этаже. Как же кстати оказалось мое языковое обновление!

Опасаясь, что он может резко отказать, я вложила в конверт вырванную страницу из дневника покойной графини. Лист был испещрен проклятиями в адрес мужа, женившегося на ней лишь ради приданого. Подлец!

Если у него ещё осталась хоть капля совести, он согласится. Закончив письмо, я передала его дворецкому.

— Ни в коем случае не вскрывай и просто передай. Я буду следить.

Я использовала приём «у учителя есть глаза на затылке». Если дворецкий увидит дневник с проклятиями покойной графини, он может изъять его. Этого нельзя допустить.

Ответ пришёл не на следующий день, а только через три. Граф в ответной записке наскребал, чтобы я делала что хочу, и добавил, чтобы в будущем, в его отсутствие, я обсуждала всё с дворецким и больше не писала ему писем.

Тогда, может, хоть раз поговоришь со мной лично, когда я в следующий раз приду!?

На следующий день свет в комнате графа снова зажегся. Должно быть, он вернулся. Все равно меня прогонят, так что я не пошла приветствовать его.

Когда я сообщила Канне и Хэне, что разрешение получено, Канна искренне обрадовалась. Хэна всё ещё чувствовала себя не в своей тарелке, но Канна, как и положено главной героине, адаптировалась к новой обстановке с удивительной скоростью.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Дорогой, прошу тебя, хоть немного поешь. Что ты там делаешь, запершись уже третий день?

За дверью раздавался стук и умоляющие голоса, но для меня это сливалось в пустой шум. Кто там? Жена? Мать? У меня вообще есть жена? Это не имеет значения.

Сейчас для меня существует только одно: дописать картину.

Я обмакнул кисть и провёл очередную линию. На холсте вспыхнуло пламя, будто я размазывал по белому полотну пепельные облака. В центре этого пожара я снова и снова пытался запечатлеть святого ангела, от которого после огня осталось лишь тело.

Я был художником, жившим на свои картины. В начале меня носили на руках как гениального новичка, но мой стиль слишком быстро перестал угождать вкусам аристократов. Слава осыпалась, как старая краска, и я превратился в нахлебника собственной жены. Поэтому я должен был закончить шедевр. Должен.

В поисках вдохновения я бесцельно слонялся по улицам, пока не увидел странный огонь. Солнце уже клонилось к закату, люди расходились, остались лишь несколько рыцарей. Когда толпа уже начала терять интерес, кто-то заглянул внутрь и закричал: «Там ангел!»

Немногие рыцари не могли сдержать любопытных, и протиснуться внутрь оказалось проще простого. В тот миг, когда я увидел в охваченном пламенем здании ангела, как и говорили, в голове у меня осталась только одна мысль: «Надо написать это. Немедленно».

Я бросился домой и схватил кисть.

Я даже не делал набросков. Я боялся только одного — что видение выцветет, если я не успею перенести его на полотно. Есть не хотелось. Сон не имел значения. Мне было всё равно, сгорю ли я сам от истощения. Важно было одно: дописать.

Я не знаю, сколько прошло времени. Неделя? Месяц? Пара часов? Время растворилось в мазках.

Казалось, картина близка к завершению, но стоило отступить на шаг, как меня пронзало ощущение незавершённости. Чего-то не хватало. Неужели я всё-таки не способен передать ту сцену? Нет. Нет, это недопустимо.

От нервного усилия я содрал заусенец и увидел кровь. Поднёс палец ко рту, и металлический вкус разлился по языку. В ту же секунду меня накрыло.

Руки должны писать. Руки не имеют права останавливаться.

Я взял мастихин и вогнал его себе в бедро. Острая боль вспыхнула, ткань штанов быстро напиталась кровью. Я обмакнул кисть в тёплую, сочащуюся из раны краску и снова повернулся к холсту.

Нимб ангела наконец обрёл совершенство.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Готово!

Я с гордостью смотрел на плотно заполненный лист, как сзади внезапно появилась Канна.

— Госпожа. Что вы пишете? Я не могу это прочитать.

— Ничего.

Чуть сердце не выскочило. Я так увлеклась, что даже не заметила, как она подошла. Хорошо ещё, что писала на корейском, а не на местном языке, иначе меня бы уже поймали за руку. По крайней мере перед главной героиней раскрывать все карты совсем не хотелось.

Я сделала вид, что ничего не произошло, и накрыла лист бумаги. Под ним лежал тщательно продуманный план, как избежать судьбы злодейки. Я изо всех сил пыталась восстановить исходный сюжет, чтобы понять, как вести себя для выживания, и, наконец, завершила его. На это ушло целых два дня!

— Канна. Не веди себя так неуважительно с госпожой.

— Всё в порядке, сестра. Госпожа меня любит!

Хэна, вернувшаяся с едой на двоих, отчитала Канну, прилипшую ко мне. Мне не хотелось спускаться в столовую и неловко есть в одиночестве, так что с тех пор, как Канна стала жить со мной, мы едим вместе в комнате, чтобы сблизиться.

— Сестре тоже лучше бы есть с нами.

— Мне удобнее в столовой.

Я предлагала Хэне есть вместе, но, видимо, ей было неловко, и она отказалась, сославшись на недомогание, так что мы договорились, что будем есть вдвоём с Канной.

— Спасибо за еду.

Мы медленно допивали чай.

Рядом с Канной аппетит просыпался сам собой. Стоило взглянуть на то, с каким удовольствием она ест, — и приём пищи переставал казаться рутинной обязанностью.

Она даже вернула мне аппетит… Такова сила главной героини в романе? Думаю, в реальности она бы преуспела как блогер, снимающая видео о еде.

Погоди, значит, люди, ставшие популярными благодаря таким видео, — это главные герои романов? Я строила абсурдные логические цепочки, когда Хэна позвала меня.

— Госпожа, для вас письмо.

«Письмо? С чего бы вдруг?»

У Эванджелин, насколько я успела выяснить, не было ни подруг, ни тем более поклонников. Кому вообще вздумалось ей писать?

— Кажется, его отправил тот командир рыцарского ордена.

Командир рыцарского ордена? Что? Наш главный герой прислал письмо? Я поспешно вскрыла конверт. Содержание, написанное почерком столь же изысканным, как и его внешность, было примерно таким:

«В деле с Донау возникли новые обстоятельства, необходимо явиться и дать подробные показания».

Когда я объяснила содержание письма, Канна нахмурилась.

— Мы тогда всё рассказали, зачем сейчас это?

С момента похищения прошло около недели.

Канна явно не радовалась запоздалому вниманию Габриэля, но я его понимала. В особняке Рохансон под одной крышей теперь живут и злодейка, и главная героиня. Главный герой просто не сможет игнорировать этот факт, даже если очень постарается.

Похоже, в этом мире действует некая сила исходного сюжета, поэтому, даже не желая того, он будет вынужден появиться. Ведь он должен беспокоиться, что злодейка может причинить вред героине!

Именно этот сценарий описан в моих подробных записях. Главный герой прибывает с убеждением, что я организовала похищение Канны с помощью Донау! Вероятно, всё это время он вёл расследование, собирая улики и подтверждения дурной славы Эванджелин!

Значит, мне необходимо показать ему, насколько я близка с Канной. И активно демонстрировать поддержку их отношений!

— Госпожа, сэр Габриэль прибыл.

На следующий день после того, как я отправила ответ с приглашением в любое время, главный герой пришёл.

«Какая реакция!»

Хорошо, что я заранее предупредила дворецкого проводить гостей в гостиную. Боясь, что главный герой будет долго ждать, я кое-как причесалась и спустилась. Если бы злодейка нарядилась, это вызвало бы насмешки: «Ха! Хочешь произвести на меня впечатление?»

Войдя в гостиную, я увидела, что главный герой неспешно пьет чай. Я здесь впервые, так что неловко. А он выглядит так непринужденно, словно у себя дома. Это же смена ролей хозяина и гостя…

Я кивнула в знак приветствия и села напротив, и Хэна в этот момент налила чай.

— Рад снова видеть вас.

— Давно не виделись, сэр Габриэль.

Боже! При дневном свете он кажется еще красивее! Мне хотелось сказать: «Я тоже рада вас видеть. Вы по-прежнему красивы, господин главный герой!», но я изо всех сил сдержалась. Не будем отвлекаться. Нельзя, чтобы это выглядело как заигрывание.

— Итак. Что-то случилось?

Стоит с самого начала дать понять, что у меня нет ни малейшего желания к нему «прилипать».

— Если речь о том деле, то мы всё сказали тогда, и вряд ли есть что-то новое.

Я знаю, что ты пришел ради Канны! — яростно кричала я про себя.

«Мы оба понимаем, что вы пришли не ради меня, а ради Канны», — мысленно добавила я.

Разумеется, сама Канна сейчас была в своей комнате. Сначала она собиралась спуститься со мной, но Пудинг явно настроился играть с ней, и я, поразмыслив, решила: пусть лучше я сама позову её, если понадобится.

— Если вы беспокоитесь о состоянии Канны, я могу позвать её.

Приманка была заброшена как можно небрежнее.. Боже, где ещё найти такого заботливого человека как я?

— А, та самая похищенная? Кажется, она не сильно пострадала.

Эй! Ты точно главный герой? «Не сильно пострадала» — это как? Мы с Хэной каждый раз расстраиваемся, глядя на раны на шее Канны.

Мы даже хотели раздобыть святую воду и залечить шрам, но Канна попросила оставить его, и нам пришлось сдаться.

— Я пришёл, потому что хочу услышать ваше мнение, леди Рохансон.

Моё? Да, это всё моя вина. Я украла первую встречу главного героя с главной героиней. Если бы главный герой тогда увидел, как Канна была связана, он не был бы так бесчувствен.

Но разве я тогда знала, что Канна — главная героиня? Как я могла оставить связанного ребенка? Я же не бесчеловечная!

— Мы до сих пор не можем распорядиться телом Донау Блю, — произнёс он.

— До сих пор? — я вскинула брови.

По рассказам Канны, тела преступников храм обычно не принимает — их сжигают и хоронят без особых церемоний. В эпоху владычества солнечного божества кремация сама по себе считается сомнительной, и потому преступников, как правило, хоронят именно так.

Канна даже пошутила как-то, что с Донау, уже обугленным, церкви будет проще.

Тем страннее было услышать противоположное. У Донау нет ни семьи, ни связей, и его вина полностью доказана — разве это не упрощает ситуацию?

— Два дня назад стали звучать голоса, что Донау Блю следует упокоить в храме, — сказал Габриэль.

Хэна, доливавшая мне чай, дрогнула рукой. Она кусала губу, стараясь не подать виду, но, кажется, ее передернуло от слов о помещении преступника в собор. Если бы Канна услышала это, она бы расстроилась. Хорошо, что я оставила её в комнате.

— Почему возникли такие мнения?

— Потому что его смерть была странной.

— Что в ней странного?

— Вы сами видели дом, который горел, не распространяясь на соседние, — напомнил он.

А разве это не была просто строительная особенность этого мира? Я тогда восхищалась, что огонь не перекидывается, и думала, что нужно перенять эту технологию… Похоже, и в этом мире это было аномалией. Поскольку я не знаю исходного сюжета, мой недостаток знаний проявляется вот так.

— Вскоре после вашего ухода огонь погас сам, прежде чем мы успели потушить его. И когда мы нашли тело Донау…

Главный герой достал из кармана лист бумаги и показал мне. Похоже, это был рисунок, сделанный вместо фотографии, так как камер здесь не существует, но кто бы ни был автором, его навык был удручающе плох.

— Я сам сделал этот набросок, прошу простить. Рука у меня к письму приспособлена больше, чем к кисти, — осторожно предупредил Габриэль.

У меня отвисла челюсть. Как можно так хорошо писать и так плохо рисовать? Даже рисунок дошкольника был бы лучше.

Я не могла сказать главному герою, что его навык рисования не дотягивает даже до уровня моих пальцев ног, поэтому просто сгладила неловкость улыбкой.

— Это голова, а это тело.

Пожалуй, даже схематичный человечек из палочек смотрелся бы лучше. Он бесстрашно опустил все конечности, оставив лишь голову и туловище, из-за чего рисунок больше напоминал очертания замочной скважины, чем человека.

— И вот так сзади были следы копоти, похожие на крылья и нимб.

С этой стороны действительно можно было угадать зачатки ангельских крыльев. Если очень постараться и заранее знать ответ..

— Разве он не выглядит как ангел?

Нет… Глядя на твой рисунок, он скорее похож на мотылька.

— И, видимо, поэтому… те, кто видел тело, начали распространять слухи, что Донау Блю получил благословение богов.

Ложь! Не может быть. За что Донау получил благословение? Он похитил нашу Канну и покончил с собой, чтобы избежать наказания.

Что? Ангел? Впервые в романе сталкиваюсь с тем, что похитителя, а не героиню, называют ангелом. Почему они именуют этого мотылька чем-то столь святым!? Разве все, у кого есть крылья, автоматически становятся ангелами?

Ой. Они говорили это, глядя не на рисунок, а на само тело. Рисунок был настолько впечатляющим, что я забыла.

— И что? Разве это не нельзя было удержать в пределах ордена Фарароса? — спросила я. — Всё-таки свидетелями были ваши рыцари.

— К сожалению, нет. Пока ослабили оцепление, набежали зеваки. Всё могло бы ограничиться слухами, но один художник написал картину и пожертвовал её храму, — ответил Габриэль. — С тех пор история ходит уже и там.

Его подчинённые служат кое‑как… Похоже, главный герой не так уж всемогущ.

В тот день и правда собралась немалая толпа зевак.

Но зачем им понадобилось разглядывать обгоревший труп, да еще и рисовать его? Мало того, что картину закончили за несколько дней, так еще и пожертвовали. Кто бы ни был этот художник, у него поразительная целеустремленность.

И, видимо, в отличие от главного героя, он хорошо рисовал. Если бы храм видел только рисунок главного героя, они бы сказали, что это не ангел, а мотылёк.

— Видимо, из-за этого к делу проявили интерес выше, — продолжил святой рыцарь. — Когда расследование уже подходило к концу, пришёл приказ пересмотреть дело, чтобы смерть Донау Блю не выглядела несправедливой.

Орден Фарароса подчиняется храму, это я уже знала. Значит, приказ исходит либо от верховных жрецов, либо… ну, о святой или избраннике речи пока не шло, но ранг явно высокий.

Даже в мире, где есть святая вода и магия призыва, пересмотр дел по удобному сценарию никуда не делся.

— Проблема в том, что если Донау Блю получил благословение богов, то, наоборот, леди Рохансон могут обвинить в том, что она бесчестно подстроила его смерть.

Верно. Мы заявили, что Донау похитил Канну и устроил пожар, пытаясь сбежать. Если этого идиота посчитают ангелом, то, наоборот, я становлюсь тем, кто причинил ему вред и лгал.

Вот и проявилось то самое «давление оригинала». Похоже, я слишком уверенно свернула с пути злодейки, даже подружившись с главной героиней, — и сюжет теперь пытается вернуть меня обратно.

— Я спрашиваю вас, леди, — Габриэль смотрел прямо мне в глаза. — Всё, что вы мне тогда рассказали, было правдой?

— Правда…

Кажется, главный герой тоже считает меня подозрительной. Нет, он определенно считает меня подозрительной! Он проверяет меня, поскольку думает, что я что-то знаю. Но Канна уже дала объяснение, и сейчас я не могу его изменить.

— Я спрошу в ответ. Вы думаете, я солгала?

Судя по моим расспросам, в этом мире о духах и призванных существах знают мало. Они существуют, но интерес к ним… мягко говоря, невелик. Если я вдруг объявлю, что Донау призвал духа огня, мне не поверят.

Но это мой последний шанс? Может, просто сказать? А, чёрт! Если бы это был мир, где духи активно действуют, я бы сказала!

Главный герой не ответил сразу, помолчал, затем медленно заговорил.

— Я не думаю, что Донау Блю получил благословение богов. Но я хорошо знаю, что его смерть была странной.

Значит, Донау был скверным человеком, даже после смерти, а я, выходит, лучше? Он, как ни в чём не бывало, предлагает мне быть честной, уверяя, что на моей стороне.

А что, если я всё выложу, а он сдаст меня властям? Меня объявят ведьмой, погубившей ангела Донау, а дальше — тюрьма, плахa или костёр! Почему в моих фантазиях приговор только тяжелее становится? Я же вообще-то подружилась с главной героиней и аккуратно обошла флаги смерти.

Пока я металась между правдой и ложью, главный герой не сводил с меня пристального взгляда.

— Я хочу помочь вам.

— Вы хотите помочь мне?

Почему это главный герой вдруг так старается понравиться злодейке? По всем законам романа разве не должно быть наоборот? Неужели он, кажется, всё-таки растрогался, увидев, как я спасла Канну, и теперь испытывает ко мне благодарность?

— Да. Осмелюсь предложить вам свою помощь...

Главный герой опустил взгляд. Неужели он правда смущается?

Нет, только не говорите мне, что это тот самый маршрут «я всего лишь злодейка, мечтающая спокойно жить, почему вы ко мне привязываетесь?». Мы, по идее, собирались идти по ветке соперников, дерущихся из-за главной героини. Точнее, это я в одиночку так решила… И чем больше об этом думаю, тем обиднее: он же сам смотрел на меня, будто видит привидение, — и после этого вдруг вот так?

Голос главного героя, казавшийся таким ровным и невозмутимым, будто его обладателя не поколебала бы даже рана от меча, теперь едва заметно дрожал. Это, кажется, был самый что ни на есть флаг. Если оглянуться на мой жизненный опыт, отданный романам, сомнений почти не оставалось.

Всё пропало! Похоже, из-за моих попыток вырваться из роли злодейки главный герой влюбился в меня. Я окончательно накосячила!

— Какая досада. Совершенно нет понимания своего положения…

Да, надо было лучше понимать собственное место. Я слишком легко отнеслась к истории про переселившуюся злодейку. В конце концов, мы виделись всего один раз. Неужели этот главный герой настолько поверхностен, что является всего лишь рабом красивой внешности? Хотя, если подумать, разве не такими чаще всего и бывают персонажи романов? Они легко поддаются чарующей внешности.

Как бы то ни было, всё пошло под откос. Я думала, что только забрала у главной героини немного очков симпатии, а вышло так, будто вдобавок прихватила и внимание главного героя!

Да, это всего лишь роман, и такие повороты в нём, конечно, объяснимы. Но суть не в этом. План побега злодейки, который я с таким усердием выстраивала две бессонные ночи, теперь лежит передо мной бесполезным клочком бумаги. Сколько ни продумывай стратегию, в конечном счёте, самый верный и быстрый способ выжить в подобной истории — это самому занять место главной героини.

Вот только именно с главным героем романа я встречаться не собираюсь. Он вымышленный персонаж, а я, как ни крути, живой человек.

— Ты меня не интересуешь.

Ох. В порыве желания поскорее отделаться, я брякнула это прямо в лицо. Какая же я дура! Наверное, мое подсознание само тянется следовать сюжету романа. Раз уж такой флаг поставлен, если я попытаюсь отдалиться от главного героя, он, по всем законам жанра, только сильнее привяжется!

— Да. Я догадывался, что леди не интересуется людьми.

Главный герой ответил так, будто это было очевидно. Что это за реакция? Когда говорят «не интересуюсь», разве не следует ответить что-то вроде «Как смеешь ты не интересоваться мной?»? И почему «людьми»? Странная формулировка.

Но самое странное — когда я заявила, что он мне не интересен, на его лице не промелькнуло ни капли сожаления. По логике сюжета, я должна быть ему симпатична. Неужели я что-то упустила? Хотя, если вспомнить, сколько раз в комментариях читатели упрекали главных героев за отсутствие наблюдательности, возможно, его реакция и правда так проста.

— Но это не имеет значения. Мне просто любопытны вы сами.

Вот! Вот я о чём говорила! Не стоит недооценивать мой стаж читателя новелл!

Произнося эти приторно-сладкие речи, главный герой сидел неподвижно, будто в его жилах текла не кровь, а густой сахарный сироп. Ни единой морщинки, ни намека на эмоцию. Скорее уж мурашки бежали по моей собственной коже от осознания, что мне приходится это слушать. Хотя, если честно, в теле Эванджелин, в котором текла кровь уроженки этого мира, даже такая навязчивая слащавость не вызывала настоящего, леденящего ужаса.

Романы — страшная штука. Пока я внутренне содрогалась, он, словно делая мне одолжение, плавно перевел разговор обратно к объяснению рисунка.

Стоило снова взглянуть на мотылька, как душевное равновесие стало понемногу возвращаться.

— Что касается этого круга. Пока тело не убрали, я не заметил, но это оказалось не ореол, а скорее полноценный узор.

Главный герой ткнул пальцем в кривую линию, напоминавшую усик мотылька, и, не прерывая речи, достал ещё один листок. Линия явно обрывалась — с чего он решил, что это замкнутый круг?

Я взглянула на новый рисунок и застыла.

«Не может быть… Это же мой круг призыва, который украл Донау!»

Я была уверена, что он сгорел вместе с домом.

Трогательное воссоединение после стольких лет! Я уже готова была прослезиться, но, присмотревшись, насторожилась: никаких поясняющих пометок внизу, да и бумага выглядела слишком свежей, будто её только что достали из новой пачки.

— Это тот самый узор. Я перерисовал его, а рисунок на полу сжёг.

А, значит, это тоже нарисовал главный герой.

Постой. И это тоже ты рисовал? Если смог так точно скопировать круг, почему же первый рисунок больше похожа на мотылька, нежели на человека? Вся наблюдательность ушла в точные науки?

Я глубоко вдохнула и выдохнула, успокаивая себя. В конце концов, важна сейчас не художественная одарённость главного героя.

Выходит, это не моя старая запись, а копия того узора, что Донау начертил прямо на полу, и главный герой его просто скопировал. Оригинал сгорел дотла. Значит, самого текста заклинания призыва я больше не увижу. Я уже смирилась, решив, что круг навсегда исчез в пламени, и теперь, когда передо мной возник лишь безмолвный рисунок без единого слова, внутри стало пусто. Прощай, Король Духов…

— Скажите, а на той картине, где, как говорят, художник изобразил тело Донау, этот узор четко виден?

— За исключением частей, закрытых телом, он идентичен.

Вот же наглец, раздаёт направо и налево мой внутриигровой чит-код!

Я сначала разозлилась на неизвестного художника, но потом остыла. Раз часть скрыта, да и я сама потерпела неудачу, значит, без заклинания призыва всё равно не удастся вызвать духа.

Похоже, на этом у главного героя всё. Теперь он лишь смотрел на меня, ожидая, что я скажу.

Глядя на бесполезно красивое лицо главного героя и на круг призыва, я поразмыслила и всё же решила рассказать. Разумеется, я не поддалась на его внешность.

— К Донау я пошла не потому, что Канну похитили. А потому, что он сбежал с моим рисунком.

— С этим?

— Да.

— Миледи…

Хэна тревожно позвала меня. Не волнуйся. Я всё расскажу красиво.

Этот лист мне ещё нужно забрать. Да и ссориться с главным героем особого смысла нет. Раз он обещал быть на моей стороне, остаётся только довериться и объяснить.

Судя по всему, он, кажется, и правда успел в меня влюбиться, так что, как минимум, подложить мне свинью не должен. На удивление, от такого поворота даже становится спокойнее.

— Пожалуйста, объясните мне, что это за знак.

— Это круг призыва.

— Для какого существа?

— Ну…

Конечно, я не собиралась раскрывать историю о духах. Мне нужно было сформулировать всё как можно более туманно. Но как ещё назвать его, если не «огненным духом»?

О чём вообще думают местные любители романов? Бог солнца Рахель? На таком уровне это уже почти сакральная территория. Что ж, ничего не поделаешь — придётся свалить всё на него.

— Кажется, что-то вроде… ангела.

Главный герой долго и пристально смотрел на меня, а потом медленно кивнул.

Он что, всерьёз поверил? В благословение божье для Донау он не верит, а вот в призыв ангела да? Неужели достаточно того, что это сказала понравившаяся женщина, и все сомнения испаряются?

Вот и весь уровень местных главных героев романтических фэнтези.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Она была странно, неестественно белой. Стоило ей закрыть глаза и вполне можно было бы принять ее за мраморную статую. Бескровная бледность Эванджелин Рохансон немало способствовала тому, что её начинали воспринимать как существо, вышедшее за пределы человеческого, лишённое мирской окраски.

Движения, с которыми она тянулась к чашке на столе, брала её, подносила к губам и делала короткий глоток, на первый взгляд казались естественными, но приглядевшись, можно было ощутить в них тщательно выстроенную постановку, как будто кто-то заранее продумал каждую фазу этого жеста.

— …Я хочу вам помочь.

Это прозвучало в ту самую секунду, когда Габриэль завершил свою реплику.

Эванджелин Рохансон, которая до этого неспешно наслаждалась чаем, наконец опустила фарфоровую чашку. Движение было лёгким, но намеренно резким — сухой стук о блюдце заставил жидкость вздрогнуть, она плеснулась к самому краю, едва не перелившись, но затем медленно улеглась и утихла.

Когда поверхность снова стала гладкой, в комнате повисла звонкая тишина.

Казалось, всё вокруг замерло, прислушиваясь к её дыханию, выискивая малейшие изменения в выражении её лица. Даже птицы за окном будто забыли о полёте, листья и лепестки застыли, не решаясь шелохнуться.

Музыка, казавшаяся фоном этой сцены, оборвалась, и в наступившей тишине остался лишь ровный, упрямый стук сердца.

— Вы хотите помочь мне?

Эванджелин переспросила, глядя на Габриэля так, словно перед ней предстало самое нелепое и безрассудное создание на свете.

Едва её губы разомкнулись, все прежние звуки будто вырвались на свободу: мир за пределами этой маленькой вселенной снова заговорил.

Стрелки часов с лёгким щелчком пришли в движение, и теперь размеренное тиканье секундной стрелки накладывалось на бешеный ритм чужого сердца, образуя неловкий, сбивающийся такт. Секунды тянулись неестественно медленно, и только спустя миг Габриэль понял, что дело не в часах — просто его собственное сердце забилось слишком быстро.

— Да. Осмелюсь… предложить вам свою помощь...

Слова словно застревали в горле. Каждый короткий отрезок фразы он вытаскивал наружу, как будто выныривал из воды и хватал воздух, и с каждым разом дыхание становилось всё более сбивчивым.

— Какая досада. Совершенно нет понимания своего положения.

Эванджелин Рохансон тихо вздохнула, как будто уже устала от этой бесполезной беседы.

Освещение в комнате не могло измениться физически, и всё же свет словно сдвинулся, сместив акценты. Тень от фигуры Эванджелин легла на Габриэля не просто контуром, а густым, почти осязаемым слоем, будто нависла над ним незримой тяжестью.

— Ты меня не интересуешь.

В её глазах, до этого тусклых от безразличия, вспыхнула злость, алые губы перекосило, и слова зазвучали, как выплюнутое презрение. Даже наружная вежливость, последние остатки показного уважения, рассыпалась, и в обнаженном от условностей голосе яснее всего слышалось холодное презрение к человеку.

Габриэль понимал что не в праве возражать.

Разве человек останавливается, чтобы всерьёз задуматься о муравьях, копошащихся в щелях садовой дорожки? Если, заскучав, он раздавит носком ботинка пару насекомых, по-хорошему им еще стоило бы поблагодарить его за снисхождение: одним небрежным движением он мог бы смести целый рой и даже не осознать содеянного, оставаясь, по сути, почти невиновным.

Эванджелин всего лишь рассердилась на жалкого муравья, осмелившегося заползти в дом.

— Да. Я догадывался, что леди не интересуется людьми.

Само то, что ему удалось вызвать у Эванджелин Рохансон хоть какую-то реакцию, пусть и направленную на него в откровенно враждебном ключе, казалось Габриэлю обнадеживающим. Это походило на чудо — словно на высохшем до ломкости мертвом дереве вдруг распустился невозможный цветок.

Ее гнев, казалось, отозвался в самой мебели: стол дрогнул, как если бы по нему прошла невидимая волна, стоявшая на нем чашка подпрыгнула и тихо зазвенела. В какой-то момент Габриэлю показалось, что сейчас всё рухнет, но дрожь так же внезапно пошла на спад и затихла.

Эванджелин снова спокойно сделала глоток чая, как будто и не было минуту назад этого звериного оскала. И всё же, делая глоток, она не отводила от Габриэля взгляда.

К счастью, похоже, Эванджелин пока не собиралась сбрасывать с себя человеческую маску. Когда она, по-видимому, успокоилась, горничная рядом, которая уже готова была упасть в обморок, едва слышно испустила вздох облегчения.

Габриэль продолжил объяснения.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Габриэль смотрел на дом Рохансонов. Для яркого дневного часа этот особняк был слишком мрачным, словно чуждым самому понятию полуденного света. Хотя в нём, без сомнения, служило множество людей, вокруг стояла непривычная, давящая тишина, будто кто-то вычерпал все звуки и движения.

Лишь в одном уголке сада жизнь казалась чрезмерно яркой: там буйно цвела вишня, и её цветы казались на редкость насыщенно-красными. Габриэль невольно задержал взгляд на ветвях плакучей вишни, на которых в лёгком ветре колыхались не только гроздья лепестков, но и нечто, похожее на край одежды, а ниже тянулись вниз бледные, безвольно опущенные ноги.

— Господин командир, вы припозднились?

Рафаэль, ожидавший его в экипаже, оставленном у ворот дома Рохансонов, приветствовал Габриэля. Проследив за его взглядом, устремленным к дереву, он добавил:

— Какое огромное дерево. Вишни вообще бывают такими большими?

И правда, чем бы его ни удобряли, дерево явно выросло чересчур пышно и мощно.

Когда Габриэль перевёл взгляд на вишню еще раз, никакой висящей на ветвях фигуры там уже не было. Возможно, всё увиденное только что было лишь игрой воображения, обманом взгляда, пытавшегося различить очертания среди водопада лепестков.

Видение Эванджелин Рохансон, болтающейся в петле, и впрямь не из тех, над которыми смеются.

Возможно, всё началось из-за странных слов, услышанных перед визитом. Собирая сведения об Эванджелин Рохансон, Габриэль выслушал рассказ священника, утверждавшего, что видел, как мертвая леди восстала из гроба.

В храмовых журналах он не нашёл ни одной записи о ее похоронах. Позже, разыскав священника, который, как значилось, отслужил заупокойную мессу задним числом, Габриэль узнал лишь, что тот повесился у себя дома.

Говорили, предсмертной записки не было. Дом, где он жил, к тому времени уже очистили от вещей и привели в порядок, так что никаких следов и зацепок не осталось. От людей по соседству удалось услышать только одно: при жизни священник тайком навещал семьи тех, кто покончил с собой, проповедовал им за закрытыми дверями и присваивал себе деньги, что ему за это платили, обходя храм стороной.

Габриэль сел в карету вместе с Рафаэлем. Колёса тронулись, и экипаж покатил в сторону Великого храма.

— Мишель где?

— До сих пор в себя прийти не может, просто стоит перед картиной. Я уже боюсь, что он, в конце концов, в эту картину провалится.

Реакция тех, кто видел полотно Джима Нопеди, разделилась на два противоположных полюса. Для одних, вроде Габриэля и Рафаэля, картина несла в себе нечто зловещее, дурное предзнаменование; другие же величали её «ангелом» и почитали почти как святыню.

Рыцарь, в прошлый раз осматривавший тело Донау Блю вместе с Габриэлем, принадлежал к последним. Он безоговорочно уверовал, что Донау Блю ангел, и теперь стоял неподвижно перед полотном художника, переданным в дар храму, будто погруженный в глубочайшее созерцание.

Черное полотно, развешанное в ослепительно белых стенах святилища, не могло не бросаться в глаза. Посетители, приходившие помолиться, только взглянув на картину, начинали вести себя так, словно у них помутился рассудок. Несколько человек во главе с Габриэлем предлагали убрать картину, но их предложение было решительно отвергнуто.

На его взгляд, все эти люди мало отличались от тех, кого охватило демоническое наваждение.

— Что-нибудь узнали?

— Узнал… в каком-то смысле.

В разговоре с леди Рохансон прояснился важный момент: Эванджелин забрала не рисунок тела Донау, а только копию узора. Значит, ценность был в узоре, а не в самом погибшем.

— По словам леди Рохансон, это круг призыва.

— А она откуда знает?

— Утверждает, что узор изначально был ее. Донау Блю его попросту украл.

— В самом деле? И… кого же призывают этим кругом?

Габриэль на миг мысленно вернулся к тому разговору.

— Она сказала — ангела.

— Ангела?.. Значит, тот лист, что мы нашли… это он и есть?

Рафаэль сжался в кресле, обхватив себя за плечи, будто пытаясь стряхнуть с кожи незримый холод.

Останки Донау, хранящиеся сейчас в хранилище при храме, лежали в урне. Особой кремации и не понадобилось: тело и так было выжжено дотла, кости рассыпались, едва их тронешь. И всё же среди этого пепла, когда собирали прах, обнаружился один клочок особенно белой, словно нетронутой огнём бумаги.

Если пламя дошло до костей, как могла уцелеть эта жалкая бумажка? Всё это слишком напоминало Эванджелин, которая, по её же словам, вырвалась из пожара без единого следа гари на коже.

Когда обугленные клочки собрали и, словно детали головоломки, сложили воедино, проступил тот самый узор, который она назвала кругом призыва, и иссеченные пробелами строки. Большая часть текста безвозвратно пропала, и о полном восстановлении не могло быть и речи. Но одна строка, всего лишь один короткий абзац, сложился из осколков безупречно, словно огонь пощадил именно её.

«С благоговением и поклонением

Обойди кругом и встреть нисходящего на землю ангела света.».

— Выходит, он призывает ангела…

Тогда существо, рожденное этим зловещим узором, наверняка носит черты самой Эванджелин Рохансон. Оно слишком мрачно, чтобы зваться священным, и слишком жестоко, чтобы нести милосердие.

— Значит, люди не зря говорят? Что Донау Блю был благословлен?

— Никак нет. Официально всё выглядит так: Донау Блю собирался принести жертву, чтобы призвать демона, и был за это наказан. А о том листе… давай будем знать только мы с тобой.

Рафаэль кивнул в ответ. Если дело не в самом Донау Блю, а в узоре, то для продвижения вперед достаточно будет уничтожить злосчастный рисунок.

Круг призыва… Кажется, он уже слышал о чём-то подобном.

Если это круг, призывающий нечто, исполняющее желания, то более десяти лет назад подобные ритуалы действительно были в ходу. Только когда именно? В те времена Габриэль был ещё ребёнком, так что помнил слабо. Казалось, рассказывали о том, что лет двадцать назад начались облавы на заклинателей и прошла крупная чистка.

Похоже, по возвращении стоило заглянуть в библиотеку и поднять записи того времени.

— Рафаэль, ты случайно не…

Он как раз собирался спросить, не слышал ли Рафаэль что-нибудь о таких ритуалах, когда карету резко повело в сторону.

Кузов экипажа с резким скрипом и визгом опасно накренился, едва не перевернувшись, но в последний момент выровнялся и замер. Снаружи доносились крики кучера, отчаянно пытавшегося успокоить взбешенных лошадей.

— Что… что это было? Командир, вы целы?

— Сначала скажи, сам-то не ушибся?

К счастью, карета быстро обрела равновесие, и оба отделались только испугом.

— Эй! Ты же уверял, что умеешь править!

— Простите, простите! Вдруг кот прямо под копыта выскочил.

Рафаэль распахнул дверцу и выскочил наружу, чтобы высказать всё, что думает, а кучер в смятении низко кланялся раз за разом.

Увидев, что его пассажиры вооружены, он и вовсе побледнел. Ему и так было страшно: мало ли, решат, что из-за его неумелости могли серьёзно пострадать, и выместят на нём злость. Ведь речь шла о людях, а всего лишь какой-то кот… С большой долей вероятности его бы отчитали за то, что он не поехал прямо и не задавил животное.

К счастью, Габриэль принадлежал к тем людям, которые скорее бросятся под колёса сами, чем позволят экипажу кого-то задавить. Любой, кто в детстве видел, как повозка раздавила его друга, думал бы так же.

— Я и мой спутник целы. Всё в порядке.

Лишь когда Габриэль спокойно заверил, что всё обошлось, кучер смог с облегчением вздохнуть. Поднимая голову после бесконечных поклонов, он только теперь, по-видимому, осознал, что перед ним святые рыцари. Узнав на плаще Габриэля эмблему солнечного бога Рахеля, он мысленно отметил, что, как и говорили, рыцари храма и впрямь особенные.

Выслушав извинения, Рафаэль вернулся в карету, и экипаж снова медленно тронулся вперед.

— Командир, у меня сердце до сих пор где-то там в пятках лежит.

Он всё ещё не мог отойти от потрясения и заливался жалобами.

Слушая его причитания, Габриэль машинально возвращался к своим мыслям. Не слишком ли уж странным совпадением было то, что стоило ему заговорить о ритуалах, карета чуть не перевернулась?

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

В последнее время по городу втайне ходили слухи о странной иконе, появившейся в храме.

Ходили слухи, что некая набожная девушка, взглянув на икону, лишилась чувств, а во сне узрела самого бога солнца. Верховный наставник пришел от этого в восторг и от лица храма направил художнику щедрое пожертвование, заявив, что икона служит стражем, отсекающим неверующих.

Слово за слово, из уст в уста, и каждая пересказанная история обрастала всё новыми подробностями.

И вот эти слухи, вытянувшись долгим хвостом, докатились до уединенного монастыря на окраине столицы.

— Интересно, когда отец Берга вернётся?

— А кто его знает. И зачем он тебе вообще понадобился? Я бы, честно, была только рада, если бы этот извращенец вовсе не возвращался.

— Ну, тут ты права. Но он ведь вроде как в Великий храм по делам ездил. Значит, наверняка видел эту икону. Разве не любопытно, правда ли всё, что болтают?

— Наивная, ну разве это может быть правдой? Веришь во все что услышишь.

Девушки в монашеских одеяниях, подметая двор и оживленно перешептываясь, при виде Дейзи, идущей навстречу, тут же умолкли и попытались придать себе более благопристойный вид.

— Благого дня, сестра.

— Да не сходит с вас благословенный свет Солнца.

Слова были почтительными, но даже головы в сторону Дейзи они не повернули. Дейзи сделала вид, что не замечает этого, молча склонила голову в ответном приветствии. Когда она прошла мимо, сзади донесся тихий шепот.

— Бедняжка. Как вернётся отец Берга, больше всех достанется именно ей.

Убедившись, что Дейзи отошла достаточно далеко, монахини снова принялись обмениваться шутками и хихиканьем.

Сегодня Дейзи во что бы то ни стало нужно было привести в порядок библиотеку, но она и так уже сильно задержалась. Она ускорила шаг, стараясь не вслушиваться в шум за спиной.

С тех пор как она едва ли не бегством покинула дом Рохансонов и укрылась в монастыре, прошло уже три недели.

Стоило избавиться и от чудовища, занявшего тело юной леди Эванджелин, и от взглядов, с которыми на неё смотрели, — и мир вдруг стал удивительно тихим и мирным.

Жизнь в монастыре оказалась не такой уж плохой. Да, она здесь недавно, да и характер у неё тихий, так что с другими она сходится с трудом и держится особняком, но особого неудобства в этом не было.

Большинство монахинь, с которыми она только что обменялась приветствием, были дочерьми знатных родов. Такие, возможно, и готовы служить богу, но перед простолюдинами спины гнуть не станут. Если с ними и невозможно подружиться, то, пожалуй, и думать о них не стоит.

— Эй, Дейзи!

Она как раз собиралась войти в библиотеку, когда сзади ее торопливо окликнули.

Дейзи обернулась на звук шагов и увидела одну из монахинь той самой группы. Та тяжело дышала, будто только что прекратила бежать. До этого они с Дейзи лишь изредка обменивались формальными поклонами, и такая внезапная торопливость казалась странной.

Дейзи молча ждала, а её собеседница, словно боясь спугнуть хрупкое молчание, затаившее в себе невысказанное, осторожно заговорила:

— Я тут только что услышала… Отец Берга сегодня возвращается. Если… если он вдруг позовёт тебя к себе ночью, ни за что не ходи. Поняла?

Так она нарочно догнала, чтобы предупредить. Нежданная, ничем не вызванная доброта на мгновение ошеломила Дейзи, но та быстро кивнула в ответ.

— Спасибо, что предупредила. Я обязательно откажусь.

Если в этом монастыре и был серьёзный изъян, то имя ему было отец Берга.

О нём ходило немало разговоров из-за его пристрастия к женщинам. Говорили, что он не прочь поухаживать за новенькими. Судя по тому, что Дейзи успела испытать на себе, слухи были достаточно близки к правде.

Он касался её под видом поддержки, брал за руку и слишком долго не отпускал пальцы, а потом позволял себе, словно невзначай, проводить ладонью по её плечу. Он смотрел на неё пристально и долго, и именно в этом взгляде заключалась главная проблема. Дейзи, чья кожа после недавнего опыта стала болезненно чувствительной к чужим глазам, не могла не замечать, как он на неё смотрит.

Если отец Берга пожелает, он без труда пришлет за ней, чтобы вызвать к себе. Поэтому в эту ночь разумнее всего остаться в библиотеке под предлогом разбора книг и дождаться там рассвета.

Стрелка медленно двигалась по циферблату.

Взглянув на библиотечные часы, Дейзи отметила: уже два. Пора возвращаться.

Но едва она вышла во двор и приблизилась к жилому корпусу, дыхание её перехватило. У входа, словно на посту, стоял мужчина. Неужели он всё ещё ждал её?

Это был не отец Берга, а один из его послушников, тот самый, что обычно вертелся рядом, льстиво внимая каждому слову настоятеля.

— Сестра, приятно провели ночную прогулку?

— Разбирала книги в библиотеке и не заметила, как пролетело время. Я очень устала, хочу поскорее отдохнуть.

Дейзи потянулась к двери, но послушник уперся ладонью в дерево, не давая ей открыть.

— Перед этим… отец Берга просил передать вам одну вещь. Выслушайте и потом идите.

И, прежде чем Дейзи успела вымолвить хоть слово, послушник больно сжал её руку и рванул вперёд.

Она попыталась выдернуть руку, но его хватка оказалась неожиданно сильной. Отец Берга и так пользовался дурной славой, однако о том, чтобы его люди тащили кого-то силой, слухов до неё ещё не доходило.

Как бы ни почитали отца Берга в стенах монастыря, за ними существовал внешний мир, где были другие взгляды и суждения. А возможно, раз у Дейзи не было ни влиятельных покровителей, ни знатного рода за спиной, они попросту не считали нужным задумываться о такой мелочи.

Они и оглянуться не успели, как уже оказались перед дверью его комнаты. У порога стоял ещё один послушник словно на страже. Завидев Дейзи, тот ухмыльнулся.

— В самом деле привёл.

— Отец где?

— Всё ещё сам не свой. Сидит и что-то себе под нос бормочет, точно с ума сошёл.

— Не смей так говорить, это богохульство.

— Сам-то ты кто такой? Грязный хам. С чего ты решил, что глядя на нее, он вдруг прозреет?

— А вдруг.

Из их разговора до Дейзи наконец дошло: отец Берга вовсе не посылал за ней.

Послушник широко распахнул дверь и почти втолкнул её в комнату. Дейзи резко схватилась за ручку, пытаясь повернуть её обратно, но снаружи кто‑то уже крепко держал дверь, не позволяя ей открыться.

— Как только состояние отца придёт в норму, мы тебя выпустим.

Голос послушника донёсся из‑за закрытой двери. Пальцы Дейзи разжались, и она отпустила холодную металлическую ручку. Изнутри поднималась тяжёлая волна бессилия, угрожая накрыть её с головой. Ещё мгновение, и слёзы готовы были хлынуть сами собой, но она сжала губы, не позволяя им прорваться.

Раз отец Берга её не вызывал, возможно, ей повезет, и всё обойдётся.

Чем же он сейчас занимается? Человек, который так ревностно отстаивал свою власть, в каком же состоянии должен быть, если его подчиненные позволяют себе столь вольное поведение?

Дейзи сделала шаг внутрь. Комната отца Берга была заметно просторнее, чем спальни остальных служителей. Внутри слышалось то ли болезненное ворчание, то ли тяжёлое сопение.

И в тот момент, когда взгляд наконец уперся в самого отца Бергу, Дейзи непроизвольно попятилась.

Такого она не ожидала.

Отец стоял на коленях на полу и, почти уткнувшись лбом в доски, что-то рисовал. Несколько листов было смято, чернильницы опрокинуты, а черная жижа растеклась по доскам широкими пятнами.

Чернила были на исходе, и на бумаге узор проступил скорее как бледный след, чем как четкий рисунок.

Форма ещё не успела определиться, но Дейзи узнала ее мгновенно. Как могла не узнать? Это был тот самый узор, который чертило существо, носившее шкуру юной леди.

— Закрытый участок нужно дорисовать. Так? Похоже, что так…

Отец Берга, похоже, не замечал ни шума, ни её появления, Дейзи вошла, а он даже не обернулся.

Его рука металась над бумагой с лихорадочной скоростью. Дейзи, затаившись у него за спиной, лишь смотрела, как штрихи собираются в знакомый узор. Дыхание участилось, грудь сжало, а лёгкие жгло. Казалось, она снова как тогда стоит у приоткрытой двери кладовки на четвертом этаже дома Рохансонов и подглядывает, боясь вздохнуть. Стоит только довести линию до конца, замкнуть круг, и с пола опять поднимется то, чему не должно быть имени.

Если его не остановить, он и правда повторит тот самый вызов.

Нельзя. Нельзя дать ему закончить. Бегство уже однажды досталось ей слишком дорогой ценой. Она не выдержит ещё одной встречи с тем взглядом. Надо остановить. Во что бы то ни стало.

Лихорадочно шаря глазами по комнате, она заметила рядом каменную фигурку Рахеля. Тяжёлое каменное изваяние бога лежало на столе. Холод материала обжег ладони, когда Дейзи схватила его. Сжав её обеими руками, она подняла её над головой и изо всей силы обрушила вниз.

Глухой удар прошел по пальцам тупой вибрацией.

Священник рухнул вперед и статуя солнечного бога выскользнула из онемевших рук Дейзи, стукнулась о пол и раскололась пополам. По белой поверхности камня расплывалось алое пятно.

Кровь, сочившаяся из разбитой головы священника, стекала по полу и стала впитываться в рисунок. Сама того не замечая, её рука плавно и безостановочно вела перо по контуру круга, постепенно заполняя его.

— Что… что я наделала…

Осознав, что именно произошло, Дейзи судорожно втянула воздух. Она только хотела остановить его. Только остановить.

Если это раскроют, последствия будут ужасны. Убийство священника куда страшнее, чем убийство любого другого. На такое способен лишь тот, кто поднял руку на любимого слугу самого бога. И наказание за это одно смертная казнь.

— Нужно… бежать…

Но это был четвёртый этаж, и в окно не спрыгнешь. У двери стояли двое послушников. Бежать было некуда. Разве что если… кто‑нибудь поможет.

— Хочешь, помогу?

Вдруг у самого уха раздался шёпот.

Дейзи дрожа повернула голову. Рядом, где никого не могло быть, стоял мужчина и улыбался, а глаза его сверкали. Между острых зубов мелькнул влажный красный язык. Его волосы, чёрные как болотная жижа, заполнили всё её поле зрения, словно затягивая в тёмную глубину.

— Тс-с. Тише.

Его рука накрыла её рот, приглушая любой звук. Дейзи застыла, и воздух словно замер в её лёгких.

— Эй, там шум какой-то. Что случилось?

— С чего ты у меня спрашиваешь? Не лезь не в свое дело.

— А, понятно…

Похоже, они нашли удобное объяснение только что прогремевшему удару, потому что дверь так и не открылась.

Когда ладонь мужчины исчезла, Дейзи жадно вдохнула, и вместе с воздухом постепенно возвращалось чувство реальности. Мужчина внимательно посмотрел на неё сверху вниз, чуть склонив голову набок.

– Я явился по его запаху. А почему здесь только ты?

– Его…? – еле выдавила она.

— Не знаешь? Тот, что весь в глазах. Зовут Флаурос.

*Флаурос (Flauros), также известный как Хаурес (Haures), — демон из «Гоэтии», один из 72 духов царя Соломона. Появляется в образе огромного леопарда или человека с пылающими глазами. Славится яростью, склонностью к разрушению и умением вводить людей в заблуждение. Может даровать знания о прошлом и будущем, но нередко искажает истину. Считается опасным и мстительным, особенно если его призвали неправильно.

При слове «глаза» Дейзи затряслась. Неужели «глаз», о котором он говорит, это тот самый, что она видела в усадьбе Рохансонов?

— Похоже, знаешь. У меня к нему дело, так что тебе придется провести меня к нему.

Она замотала головой. Вернуться туда? Никогда.

— Ничего не поделаешь. Ты же уже загадала желание. Я ради него и вылез сюда, едва ли не за бесценок, так что кое-что ты за это всё-таки сделать должна.

Желание? Пока Дейзи не понимала, о чём он, мужчина щелкнул пальцами.

Тело священника медленно, рывками поднялось.

Это зрелище болезненно напоминало, как оживала Эванджелин. Прошлый кошмар возвращался, становясь только вязче и страшнее.

— Фу. И это то, что ты предложила в жертву? Серьёзные ребята до такого даже дотрагиваться бы не стали.

Мужчина брезгливо поморщился, глядя на священника. Его легкомысленная манера была настолько нарочито весёлой, что даже сцена, в которой труп поднимается на ноги, казалась абсурдным фарсом.

— Хорошо. Я дал тебе возможность. Теперь твоя очередь бежать.

Не успела Дейзи возразить, как мужчина снова щелкнул пальцами.

Она очнулась в лесной чаще, уже далеко за монастырской оградой. В той самой комнате, где она только что была со своим странным спутником, теперь на полу сидел священник. Он бессмысленно смотрел перед собой, и его взгляд был пуст, словно за ним не осталось ничего живого.

— О, точно. Я же совсем позабыл про дополнительные услуги после завершения дела.

Мужчина вернулся так буднично, будто вспомнил забытую перед выходом вещь. Он прошёл мимо священника, распахнул дверь. Двое послушников, карауливших снаружи, даже не успели как следует удивиться, увидев незнакомца: на их шеях появилась тонкая красная линия, и головы со стуком скатились вниз.

Странность была в том, что тела не падали. Вместо того чтобы рухнуть, они наклонились, подобрали свои головы, подняли и аккуратно погрузили обратно на шеи.

— Идеально. Да, так куда лучше.

Мужчина удовлетворенно улыбнулся и исчез. То, что головы сели не на свои тела, особого значения не имело.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— …Там есть то, что вы ищете.

Дейзи указала на дом Рохансонов. Мужчина, сидевший рядом в карете, глянул на особняк через окно, затем внимательно посмотрел на неё и кивнул. Похоже, он признал: сопровождающая до цели выполнена, дальше Дейзи может не идти.

— Точно. Запах прямо валит в нос. Значит, он здесь основался.

— …Скорее всего.

Если он говорил о том самом существе с глазами повсюду, то оно, кажется, и правда не покидало дом Рохансонов.

Дейзи хотелось исчезнуть отсюда немедленно. Она боялась, что этот взгляд снова повернется к ней, поэтому мечтала как можно быстрее оказаться как можно дальше от этого дома. И в то же время ей также хотелось бежать и от этого мужчины, который внешне казался милым и приветливым, но внутри внушал такой же липкий страх.

Он был чудовищем, которое она сама и вызвала. Её грех породил эту тварь, и теперь она ходила по миру, дышала и улыбалась. От этой мысли у Дейзи перехватывало дыхание.

На этом их договор завершался. Его интересовали лишь «глаза», и, разобравшись с этим, он, вероятно, просто исчезнет.

Лишь бы он не остался здесь дольше.

За время их пути Дейзи стала свидетельницей того, как он обрывал одну жизнь за другой. Под предлогом «давно не ел» он снимал с людей головы, а после, словно в чудовищной игре, погружал их на место.

Те, кто должен был умереть, вставали как отец Берг и возвращались к прежнему существованию. Лишь тонкий алый рубец на шее выдавал их. Без него их не отличить от живых.

А если он ищет «глаза», то, может быть, это он воскресил и леди Эванджелин? Нет. Он ведь не знал о доме Рохансонов.

— Если снова понадобится помощь, просто позови. Но в следующий раз помни, цена будет полной.

Он неспешно помахал рукой и вышел из кареты. В узкое окошко можно было разглядеть, как его фигура удаляется в сторону цветущей вишни. С тех пор как на её ветвях нашли молодую леди, дерево так и не сбросило лепестки.

— Куда прикажете вас отвезти?

Кучер, сидевший на своем месте, повернулся.

— Куда прикажете вас отвезти?

Он резко обернулся к Дейзи, и его шея хрустнула. От этого движения по её спине пробежал холодок, и она сглотнула, чувствуя, как пересохло горло.

— Куда прикажете вас отвезти?

Пока она молчала, голос кучера, ни по тону, ни по темпу не меняясь, повторял один и тот же вопрос. Будет спрашивать, пока не услышит ответ? Дейзи невольно покосилась на тонкую красную линию, тянущуюся по его шее.

Вспомнив тот ужасный день и всё, что произошло сегодня, она наконец определилась с выбором.

— В храм.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Спасите!

Где-то в чаще она наткнулась на говорящего чёрного волка. Первая реакция была чисто инстинктивной — вскинуть руку и попытаться оглушить зверя… Нет, не так.

Он был ранен? Если бы не человеческая речь, я решила бы, что передо мной обычный дикий зверь, загнанный охотой.

Но он ведь только что сказал «спасите».

В голове пронеслись все прочитанные романтические фэнтези. Там были духи, какая-то странная мрачная атмосфера… Значит, роман явно не новый. Почему? Да потому что перед ней был, похоже, самый обычный оборотень.

Говорящий чёрный волк. Тут даже думать не о чем, это как формула в учебнике.

Раз главный герой, по всей логике - это Габриэль, то этот, выходит, будет второстепенным претендентом на сердце героини? Подозрение росло с каждой секундой.

Примерный ход сюжета я, кажется, уже могла представить.

По всем законам романа сцена должна была выглядеть так: Канна терпит издевательства от Эванджелин, убегает в сад, где, прячась от всего мира, украдкой смахивает слёзы, и вдруг в кустах раздается шорох. Она вздрагивает, настораживается и тут из зарослей выходит раненый волк.

Обычно в таких историях на него охотится давний враг семейства или он спасается от работорговцев. В общем, что-нибудь в этом духе.

Добрая Канна, как положено героине, забирает зверя к себе, перевязывает раны, кормит и гладит. Ведь она свято верит, что перед ней всего лишь животное, а значит, телесный контакт идёт полным ходом. Я вот тоже Пудинга мну, целую и вообще регулярно посягаю на его кошачье достоинство.

Так они и живут какое-то время, пока волк не приходит в себя, а потом Канна с тяжёлым сердцем отпускает его на волю.

Проходит так много времени, что счет лет теряет смысл. И вот перед ней появляется прекрасный мужчина, который заявляет, что вернулся отблагодарить её за спасение.

Что ему сказать? Например: «А вы тогда говорили, что я милый». В её голове, по всем законам жанра, сразу зазвучала романтическая музыка, и внутренний Я уставилась на волка. Сейчас он выглядел самым обычным зверем, поэтому сказать наверняка, красив ли он в человеческом облике, было сложно. Но если он окажется красавцем, то место яркого второстепенного героя ему обеспечено.

А может быть иначе. Главный герой здесь не Габриэль, а этот волк основной любовный интерес, тогда Габриэль всего лишь соперник? Если предположить, что роман старый, не исключен и легкий реверс гарем.

Постойте. Получается, я мало того что забрала у Канны линию с Габриэлем, так ещё и маршрут с оборотнем себе присваиваю? Один раз было бы достаточно, но дважды это уже перебор!

— …Спасите, пожалуйста.

Волк прошептал это почти беззвучно, поджав хвост и съёжившись, будто в страхе. Зачем просить о спасении дважды? Я на миг замерла, и только тогда до меня дошло: всё это время я просто стояла и смотрела на раненого зверя, даже не попытавшись помочь.

Становилось неловко. Честно говоря, на миг я даже подумала, не сделать ли вид, что ничего не видела, и не сбегать ли за Канной.

Но дело не в том, что я хотела оставить раненое животное на произвол судьбы. Я собиралась позвать Канну и доверить его её заботам. Просто если его истинная форма человеческая, можно было надеяться, что он немного потерпит боль по-человечески.

И всё же… если он нашёл в себе силы попросить о помощи вслух, то уйти сейчас значило бы признать, что со мной самой что-то глубоко не в порядке.

— Тогда пойдём со мной.

Я протянула ладонь. Волк замер на мгновение, потом деликатно положил в нее переднюю лапу. Подушечка лапы была мягкой и податливой под моими пальцами.

Но я ждала не этого. Зная, что передо мной человек, я надеялась, что он примет человеческий облик, возьмёт меня за руку и поднимется. Мои намерения были далеки от того, чтобы оспаривать его право оставаться в звериной форме.

— Как тебя зовут?

Ну раз уж лапа сама легла в руку, грех не воспользоваться моментом. Мну подушечки и между делом спрашиваю, как его зовут. В ответ тишина. Неужели имени нет? Не похоже.

Скорее всего, он просто не хочет раскрываться. В романах оборотни обычно не сразу открывают героине своё настоящее имя. Что ж, можно придумать ему подходящее прозвище. Учитывая, у кого здесь самые очаровательные желейные подушечки…

— Я буду звать тебя Джелли.

Волк посмотрел так, будто с ним обошлись очень несправедливо, но спорить не стал. Если не нравится, пусть в конце концов сам скажет, как его зовут.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Я ещё думала, как смогу дотащить такой тяжёлый груз наверх, но стоило мне моргнуть, и я уже была в своей комнате. Как так? Что только что произошло?

— Это ты сделал?

— Да!

Джелли ответил с таким видимым напряжением, будто сдавал экзамен.

Выходит, местные зверолюди ещё и магию практикуют. Первый маг, которого я встречаю в этом мире, оказался не человеком, а представителем другой расы. Хотя, может, зверолюдей правильнее называть шаманами?

Но вообще-то оборотни обычно сначала пускают в ход зубы и когти. Где же, позвольте спросить, его боевые когти, если он полагается на заклинания? Я мысленно возмутилась, но тут же одернула себя: это уже попахивает предрассудками в отношении иных рас.

В любом случае удобство очевидно: мы уже наверху. Теперь нужно заняться лечением. Из-за густой шерсти было сложно оценить масштаб повреждений.

— Так неудобно. Превратись в человека.

Глазом моргнуть не успела и Джелли уже стоял передо мной в человеческом теле. Я представляла себе резкие, хищные черты, а он, на удивление, выглядел довольно мягко и по-своему добродушно. Одежда на нём, правда, напоминала рваную тряпку, но он хотя бы был не голым и на том спасибо, мир соблюдал фантазийные приличия.

Шерсть скрывала масштаб ран. Под ней кожа была испещрена глубокими порезами и колотыми ранами, будто он сошёлся в отчаянной схватке с лезвиями. Где он умудрился так изувечить себя?

Я собиралась ограничиться первой помощью, но быстро поняла, что этого недостаточно. Пока я размышляла, не позвать ли врача или священника, Пудинг, появившийся неизвестно откуда, выразительно фыркнул и на пол перекатилась знакомая изящная бутылочка.

— Святая вода?

Похоже, да. Пудинг утвердительно мяукнул, будто поддакивая.

И правда. О святой воде я как-то совсем забыла. Казалось, мы уже всё израсходовали, а, выходит, остались запасные флаконы. Вероятнее всего, кто-то маленький и пушистый стащил их из комнаты графа. То есть он даже не опасается незнакомого волка, а, наоборот, приносит святую воду, чтобы подлечить друга?

Мой кот — гений, не меньше. Я потрепала Пудинга по голове, и он прижался щекой к моей ладони.

Я уже таяла от его ласки, когда в голову вошла тревожная мысль. До этого я была уверена, что в сеттинге зверолюдей нет, а теперь… Не слишком ли он умен для обычного кота?

Нет. Нет-нет. Только не это. Пудинг, прошу, только не вздумай оказаться зверолюдом!

Я испуганно уставилась на него, а Пудинг в ответ просто мило мяукал. Раз он ни разу не попытался заговорить, всё не так страшно. Вряд ли зверолюд стал бы терпеть неудобства, не имея возможности нормально общаться.

И всё-таки внутри я уже наполовину смирилась с версией «Пудинг — зверолюд». Проклятье. Если бы я знала, что в этом мире есть оборотни, я бы хотя бы иногда держала дистанцию.

На всякий случай потом спрошу Джелли. Сейчас надо решать проблему с пациентом.

С появления Пудинга Джелли забился в угол и дрожал, как в лихорадке. Неужели такой крупный волк боится маленького кота? Это ведь вообще-то кошка должна бояться волка.

Пудинг же, наоборот, выглядел крайне уверенно. Может, между ними есть какая-то своя иерархия, о которой я даже не догадываюсь?

Или дело в размерах: большие и сильные существа иногда боятся совсем крошечных, опасаясь случайно раздавить их. Если смотреть под таким углом, всё становится немного понятнее.

— Пей.

— Что? Это… вот это?

Одной бутылки явно не хватило бы, чтобы обработать все раны снаружи, так что логичнее было использовать её как лекарство.

Судя по его виду, Джелли никогда не видел святой воды или, как минимум, не пробовал её. Он застыл, словно ребёнок в кресле стоматолога, заранее ожидая боли. В конце концов мне пришлось приложить усилия и буквально разжать ему пасть. Впрочем, сопротивлялся он не слишком активно, будто лишь для виду.

— …Горько.

Когда я убрала руку, он надул щёки и принялся ворчать, глотая лекарство. Слишком уж старательно, будто намеренно делая голос тоньше.

Что за капризный тон? Я здесь, между прочим, святую воду выливаю!

Неблагодарный пациент. Всё это я делаю ради него, а получаю лишь обиженные взгляды. Хотелось включить режим занудного старшего и прочитать лекцию о пользе лечения, но я сдержалась.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Над домом Рохансонов опустилась ночь. Все, у кого не было ночных обязанностей, уже разошлись по своим покоям.

Те, кому предстояло работать в темное время, получили указание обойти все помещения, кроме кабинета графа на втором этаже и всего третьего этажа, задернуть шторы и погасить свет.

Участки делили по очереди, и сегодня четвертый этаж достался Олив. Коллега, уже побывавший наверху, уверял, что там не так страшно, и леди Эванджелин из своей комнаты не выходит, поэтому достаточно просто сосредоточиться на работе.

Но они нагло соврали!

С самого начала ей чудилось рядом тяжёлое, рваное дыхание, будто кто-то стонал от боли. Олив из последних сил пыталась не вслушиваться и просто выполнять поручение.

В свете фонаря она медленно продвигалась по коридору. С каждой погашенной лампой звуки приближались. Хриплые выдохи смешивались с влажным чавкающим шорохом, словно в одном месте шевелилось что-то вязкое и тяжёлое, и составляли омерзительную какофонию. Когда этот шум возник прямо у самого левого уха, Олив не удержалась и повернула голову.

Слева как раз была дверь в покои леди Эванджелин.

Она изо всех сил гнала от себя мысли о том, что способно такое издавать, и заставила себя сделать еще шаг. Под подошвой противно хлюпнуло.

Фонарь опустился ниже. Из-под порога тонкой струйкой вытекала жидкость, собираясь у двери в густую лужу. В тусклом круге света она казалась непроглядно темной, почти черно-красной. Олив поспешно отвела взгляд и прибавила шагу.

Когда все огни на четвёртом этаже погасли, задание можно было считать выполненным. Олив с облегчением направилась к лестнице. Вокруг стояла такая тьма, что достаточно было чуть-чуть оступиться, и падение могло закончиться серьезной травмой.

Она посмотрела себе под ноги и поэтому не сразу осознала, что прямо перед ней уже стоят чьи-то туфли. Сердце ухнуло в пустоту, ступня сорвалась с края ступени, и она почти полетела вниз, но в последний миг сумела вцепиться в перила.

— Вы в порядке?

Следом прозвучал голос, от которого она снова вздрогнула. Олив подняла фонарь, и в его тусклом свете проступил силуэт служанки. Похоже, это была горничная, тоже оставшаяся на ночное дежурство. Девушка с облегчением выдохнула.

— Простите. Я просто сильно испугалась.

— Если все время смотреть только под ноги, так и будете вздрагивать от каждого шороха. Ночью в этом доме стоит быть особенно внимательным.

Горничная прикрыла рот ладонями и тихо рассмеялась, и от этого смеха напряжение в плечах у Олива немного ослабло. Она просто не ожидала встретить кого-то в коридоре, так что неудивительно, что нервы сдали. Немного успокоившись, она огляделась и поняла, что стоит на лестничной площадке между этажами, а до первого этажа, где находился служебный кабинет, оставалось совсем немного.

Горничная, похоже, поднималась по своим делам, и, пройдя мимо, без остановки продолжила путь. Вряд ли ее послали одну так далеко, на четвертый этаж, значит, скорее всего она направлялась лишь на второй. Олив уже было хотела предложить проводить ее, но в памяти всплыл мучительный стон у двери леди Эванджелин, и слова застряли у нее в горле. В конце концов она решила, что та справится сама.

Когда она вошла в офис на первом этаже, Лантана, дежурившая у стола, недовольным шагом направилась к ней и почти выхватила из ее рук фонарь. Поставив его на положенное место, она подняла глаза и взглянула на нее с явным раздражением.

— Почему так долго? Я только тебя ждала. Стояла и думала, когда же ты придёшь. Хотела уйти пораньше, а из-за тебя всё задержалось.

Не могло быть, чтобы она был последней. Олив вспомнила вышивку на нагрудном значке горничной. Строчки были не самыми ровными, но имя читалось отчётливо: Канна.

– Так ведь Канна ещё не вернулась.

— Что за глупости? Ты последняя. В сегодняшней ночной смене вообще нет никого с таким именем.

Как это нет? Олив слишком ясно помнила её: она прикрывала рот обеими ладонями и смеялась.

Обеими? И правда, когда она проходила мимо, она не заметила в её руках фонаря…

— Хватит нести всякий бред. Ещё скажи, что привидение увидела. Мне и так страшно, не усугубляй.

Привидение? Олив, сама не веря себе, опустила взгляд и посмотрела на подошвы ботинок. На них чётко проступали следы, как будто она ступала по чему-то мокрому и липкому.

Было бы куда лучше, если бы это оказался всего лишь сон. Лантана, увидев ее растерянность, только вздохнула и потащила ее к выходу: из-за ожидания Олива их уход задержался почти на полчаса.

— Что за бред придумал управляющий, кому вообще в голову пришло гонять нас по дому с фонарями?

Она ворчала на дворецкого, а Олив, хоть и чувствовала себя виноватой из-за задержки, вдруг поняла: требование носить фонарь по ночам было проявлением заботы.

Те, кто бродит по дому Рохансонов ночью и не принадлежит к числу живых людей, фонарей с собой не носят.

Долгое время за дверью раздавались шаги, неторопливые и размеренные, будто кто-то обходил комнату по кругу. Они были такими, что могли бы пробудить аппетит у кого угодно. Потом звуки внезапно стихли.

Демон Андрас, получивший от Эванджелин смешное прозвище Джелли, привалился спиной к косяку и тяжело задышал. Каждый приступ кашля причинял такую боль, будто он вырывал из себя внутренности; изо рта вылетали клочья мяса и сгустки слизи. Лицо уже превратилось в бесформенную маску: кровь текла из глаз, носа и рта, забиваясь во все щели. Раны от удара кота зажили всего за несколько часов, а вот святая вода, которой его напоила Эванджелин, почти полностью разрушила тело.

Язык сгорел от одной-единственной капли, задержавшейся на нёбе, пищевод словно растворился, и казалось, что плоти внутри устроили жаровню. Ощущения почти не отличались от тех, что он переживал в момент прошлой казни на костре, только теперь палачом была освященная вода солнечного бога. Андрасу оставалось лишь с отчаянным упрямством заново отращивать плоть, которую неумолимо разъедало. Хорошо ещё, что по дороге он успел перекусить несколькими людьми, иначе разрушение уже давно превзошло бы скорость регенерации, и он лежал бы холодным трупом.

Проклятый кот. Он всего лишь посмеялся над тем, как тот играет из себя домашнего любимца, которому эта роль совсем не идёт, и не ожидал такой вспышки. Кто бы мог подумать, что кот притащит святую воду прямо в руки Эванджелин.

Если бы сосуд поднес сам Флаурос, у воды еще был бы шанс проскочить мимо, но из рук Эванджелин ничего не ускользало. Держала она его не особенно крепко, однако инстинкт, холодной змейкой ползущий вдоль позвоночника, ясно подсказывал, что шевелиться нельзя.

В итоге, когда к его губам поднесли сосуд, оставалось только покорно проглотить яд.

Существо, обосновавшееся в теле Эванджелин Рохансон, было по-настоящему странным. Натянув человеческую кожу, оно словно подогнало её по фигуре, переняло привычки людей, но даже не пыталось спрятать свою первозданную чуждость. Одно лишь присутствие этого существа вызывало удушье и животный страх.

Будучи существом за гранью понимания, от одного лишь взгляда на него перехватывало дыхание и охватывал ужас. Разве возможно заставить Андраса покориться, а Флауроса мурлыкать и тереться, как ручного кота. Если это не бог, то кто тогда вообще способен такое? И всё же, чем то святым оно точно быть не могло.

Кто бы ни вызвал эту тварь, он вытащил из глубин нечто поистине потрясающе ненормальное.

Флаурос, несмотря на сотни лет, проведенных рядом, словно вовсе не интересовался тем, что Андрас задыхается в крови и выплёвывает собственную плоть.

Из одного лишь упрямства демон продолжал торчать у двери, хотя его настойчиво выпроваживали вон. Его раздражало всё подряд: и запрет даже присесть на диванчик Эванджелин под предлогом, что от него несет кровью, и беззаботный вид Флауроса, который в облике кота тем временем спокойно растянулся на подлокотнике.

— Тише.

И, как будто этого было мало, его болезненные хрипы сочли шумом и потребовали соблюдать тишину. Хотя именно этот кот притащил сюда святую воду, из-за которой Андрас сейчас умирал, Флаурос, похоже, заботился только о том, как бы Эванджелин не проснулась и не стала ворочаться.

Стоило Флауросу сбросить кошачью шкурку, как становилось ясно: если говорить лишь о внешности, любой, кто глянет на него впервые, мог бы принять его за снизошедшего ангела.

Мягкие золотистые кудри, словно тающие на солнце, и кожа, белая, как сахарная пудра, были красивы даже по придирчивым меркам Андраса.

Пожалуй, единственным изъяном был безобразно вышитый ошейник. Сам Флаурос, похоже, был им весьма доволен, но взгляд со стороны отзывался лёгким раздражением.

Он терся головой о руку Эванджелин так искренне, будто от рождения был не чем иным, как настоящим котом. Картина была бы даже умилительной, если бы не миллионы глаз, распустившихся по потолку и полу, словно чудовищная плесень.

Из-за этих глаз спальня, в восприятии Андраса, переставала быть комнатой и превращалась во внутренность огромного живого существа. Неудивительно, что запах Флауроса чувствовался ещё издалека.

Все эти глаза были устремлены только на Эванджелин. Раз она спокойно терпит подобное зрелище, значит, к Флауросу она и вправду относится с особым расположением.

В какой-то момент все глаза разом повернулись в его сторону. Или всё же на дверь? Пока Андрас вытирал кровь с губ, дверь бесшумно приоткрылась. В узкую щель заглянул жёлтый глаз.

— Господин Джелли. Вы так шумите, что я уснуть не могу.

Голос за дверью принадлежал Канне.

Она окинула комнату быстрым взглядом и, заметив спящую Эванджелин, тут же понизила голос. Видимо, не хотела её тревожить и дальше слова едва выходили шёпотом.

Стоны Андраса, приглушённые рукой у рта, всё равно отчетливо долетали до нижнего этажа. Канна, не в силах бороться с этим ночным шумом, какое-то время бродила во дворе, надеясь, что всё уляжется, но, вернувшись и снова услышав стоны, решилась подняться к комнате Эванджелин.

Она не посмела войти без разрешения хозяйки и потому обратилась к нему, не переступая порога.

— Мне… очень страшно. Пожалуйста, не могли бы вы хотя бы ненадолго успокоиться?

Ночью в доме Рохансонов любой звук отзывался особенно громко. Хэна зажимала уши ладонями, пытаясь не слушать бесконечное страдальческое хрипение, и, в то же время боясь, что собственный голос перейдёт на плач, постоянно просила Канну говорить с ней, чтобы не слышать лишнего.

Андрас сначала мрачно осознал, что его довели до того, что даже люди позволяют себе вот так, через дверь, выражать недовольство его присутствием, а потом вспомнил: Канна — особенная, единственная человеческая любимица Эванджелин. Ради неё стоило немного потерпеть.

Как и следовало ожидать от той, кого выбрала Эванджелин Рохансон, девочка явно была не совсем нормальна. Умея видеть глаза, которыми был усыпан дом, она при этом спокойно ходила по коридорам; он и раньше считал её нервную систему необычайно прочной. А теперь ещё и выходит, что человек, слыша, как кто-то харкает кровью, способен попросить… делать это потише. Второй раз за день он слушал подобные упреки — сначала от Флауроса, теперь от Канны.

В какой-то момент ему стало казаться, что сам факт его мучений — это уже преступление.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Во сне меня словно придавило к кровати. Похоже на сонный паралич. И почему в мире, который должен состоять из одних романтических клише, вдруг водятся еще и призраки. Всю ночь у двери кто то тихо всхлипывал, я почти не спала, так что неудивительно, что проспала полдня.

Если честно, дело не только в этой ночи. С тех пор как я очутилась в этом теле, превратилась в безнадежную лентяйку и почти всегда просыпаюсь в тот момент, когда тень от солнца становится совсем короткой, то есть ближе к полудню. По привычке потянулась за телефоном, чтобы узнать время, потом вспомнила, что телефона здесь нет, села, глянула на настольные часы и снова уткнулась лицом в подушку.

На мгновение показалось, что я все еще сплю, но у изголовья ощутимо грелся мягкий и тяжелый комок тепла. Значит, все происходящее действительно реально. Хотя если задуматься, у этого мира будто нет собственного веса, он легче того, из которого я пришла, здесь все существует только в виде текста.

Хватит об этом. Если продолжу размышлять, быстро накроет тоска по дому, а дороги назад все равно нет.

Полежав еще немного и убедившись, что сон окончательно ушел, я наконец выбралась из постели.

— Пудинг, доброе утро.

– Доброе утро. Хорошо поспали?

Приветствие было адресовано Пудингу, но ответ раздался с другой стороны. Оказалось, пока я не смотрела, Джелли каким-то образом перебрался на кровать, хотя я вполне ясно велела ему ночевать на диване. Его хвост лениво вздрагивал рядом со мной.

— Немедленно спускайся.

— Почему? Почему только этому коту позволено спать рядом с вами?

Джелли устроил сцену, возмущаясь, почему я отношусь к нему и к Пудингу по-разному, и заявил, что тоже хочет спать на кровати. А причина проста: Пудинг всего лишь ребенок.

Вчера я спросила у Джелли, может ли и Пудинг принимать человеческий облик, и в ответ услышала: «Вы разве не знали?» После этого мне стало неловко вспоминать всё то время, когда я, уверенная, что он обычный кот, носила его на руках и сюсюкалась с ним без всяких ограничений. Я даже на какое-то время начала его избегать, но Пудинг был от этого так искренне расстроен, что пришлось вернуться к прежней близости. Хотя, конечно, от привычки хлопать его по мягким бокам с энтузиазмом я решила отказаться.

С другой стороны, в отличие от Джелли, Пудинг пока не говорит по-человечески, так что, кажется, он ещё совсем юный зверолюд. По крайней мере, я могу утешать себя мыслью, что не гладила взрослого мужчину по заднице.

— Ладно вам, подружитесь уже.

Я оказалась в этом теле без предупреждения, и по той же причине могу однажды исчезнуть. Мне уже жаль Пудинга, без меня он останется совсем один. Но если он зверолюд, не всё потеряно. Рядом есть Джелли, и он, вероятно, сможет о нём позаботиться.

За один прожитый вместе день я поняла, что Джелли, пожалуй, точно не главный герой. Сначала его внешность внушала сомнения, но в нём куда больше от милого домашнего питомца, чем от центрального романтического персонажа. Хотя, возможно, считать кого-то «просто любимцем» — это снова проявление видовой дискриминации. Ужас. Неужели я и правда притесняю другие расы?

Тук-тук.

Пока я углублялась в самообвинения, в дверь постучали.

— Миледи, это Канна.

— Входи.

Дверь открылась, и меня словно залил свет цветущей вишни: на пороге стояла обладательница кудрей, окрашенных в красноватый, как лепестки в саду, оттенок.

На миг мне показалось, что я вижу обложку романа, столько было летающих лепестков и чистой, исцеляющей глаз красоты. Ноющие нервы, казалось, успокаивались, стоило просто смотреть на нее. Вот она, настоящая мощь романтической героини.

— Миледи, посмотрите!

Канна гордо демонстрировала значок с вышитым именем, который я недавно для нее сшила, и теперь он красовался у неё на груди. Я, конечно, сама его делала, но это была откровенная катастрофа. Больше всего он напоминал загадочные письмена. Тем не менее Канна была искренне рада, и от этого становилось тепло.

Мы сели и заболтались, и вскоре Хэна принесла еду. Пусть Джелли теперь и живёт у меня, за столом по-прежнему сидим только я и Канна. Джелли, сославшись на то, что «его тоже ждут», прихватил Пудинга и ушёл.

— Хотелось бы, чтобы он больше не возвращался.

Провожая взглядом его уходящую фигуру, двигавшуюся с видом праздного бездельника, Канна произнесла это почти шёпотом.

К Габриэлю она относилась настороженно, а вот к Джелли, казалось, питала чистую неприязнь. Когда он был ещё в облике волка, она, по крайней мере, смотрела на него более мягко, но стоило ему превратиться в человека, как её взгляд сразу стал опасным. Похоже, из-за того, что первой его нашла я, их собственная ветка знакомство-сближение просто не успела начаться.

— От сэра Габриэля всё ещё нет вестей.

— Да…

Я, конечно, надеялась на привычное «он же главный герой, как-нибудь да справится», но тревога всё равно поскрипывала внутри.

Пусть уже быстрее снимут эту чертову картину и объявят меня невиновной.

Разве в такой ситуации главный герой способен проиграть? Конечно нет, это даже не укладывается в голове. Герои романтического фэнтези обычно настолько компетентны, что это порой по-настоящему пугает.

Настоящий герой по неписаным жанровым законам без труда находит сбежавшую героиню, даже если на ней нет никакого магического маяка, одним распоряжением превращает грозную аристократку, способную пошатнуть империю, в обвиняемую в государственных преступлениях и спокойно доводит приговор до исполнения. Если у него за плечами нет хотя бы пары подобных подвигов, его трудно считать полноценным героем.

Если главный герой оказывается наследным принцем или сыном всесильного герцога, отсутствие выдающихся личных навыков он хотя бы может покрыть властью и деньгами. Но Габриэль занимает должность командира рыцарского ордена. Рыцарь без исключительных способностей просто выпадет из истории. Недаром именно рыцарей так часто делают теми самыми второстепенными возлюбленными.

Стоп. Выходит, Габриэль вполне может быть именно таким второстепенным персонажем.

В этом мире наследный принц уже в годах, да и великого герцога нет, так что я просто посмотрела на лицо и решила, что он главный герой, но если подумать, рыцари чаще бывают второстепенным интересом.

После переселения я жила почти затворницей и почти не выходила из дома, так что вполне возможно, настоящий главный герой до сих пор вообще не появился в моем поле зрения.

Сюжетная линия Габриэля и Канны уже давно сошла с «классических» рельсов, и вряд ли у них получится привычная романтическая история. И я сейчас сижу и разбираю весь этот запутавшийся сюжет лишь по одной причине…

Разумеется, если Габриэль окажется всего лишь второстепенным ухажером, моя вина сразу станет полегче. Одно дело увести у Канны будущего мужа, и совсем другое, когда парень с безответной любовью просто переключает внимание на кого-то еще. Совсем разные ощущения.

Отгоняя липкое чувство неловкости, я поддакивала Канне, которая без умолку что-то рассказывала, и в какой-то момент разговор сам собой перетёк к картине.

— Картина?

— Угу. Говорят, её пожертвовали храму.

— Правда? Если там изображен мертвый Донау… даже как-то любопытно посмотреть.

Именно. До какой же степени нужно «облагородить» изображение, чтобы люди забыли, что перед ними по сути труп на холсте, и начинали видеть в нём ангела?

— Хочешь, сходи посмотри. Я всё равно не смогу.

— Почему? Я бы хотела пойти вместе с…

— Канна!

Канна уже явно собиралась позвать меня с собой, но Хэна вовремя её перебила. Хэна, ты герой!

Канна недоуменно моргнула, увидела мою реакцию и согласно кивнула.

— Впрочем… да. Вам, наверно, было бы тяжело.

Вот именно. Интересоваться это одно, а вот специально идти разглядывать чью-то мертвую внешность совсем другое. Я не хочу целенаправленно идти на выставку трупов. Картина с телом для современного человека звучит почти как преступление, не правда ли?

Хотя для таких как Канна и Хэна, то есть для местных жителей этого фэнтезийного мира, все выглядит иначе. Времена другие, да и религия относится к смерти по-другому, порой видя в ней почти священный смысл. Раз уж в храме заговорили об ангеле и божьем благословении, наверняка это именно тот случай.

— Если хочешь пойти, лучше не затягивай.

Судя по всему, Габриэль собирался эту картину как можно быстрее снять, так что долго она, возможно, там не провисит.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Канна и Хэна решили отправиться в храм посмотреть на картину. Раз уж вы давно не выбирались в город, почему бы не совместить приятное с полезным? Я вручила им денег «на вкусняшки и развлечения» с запасом. Десять золотых монет должно хватить, верно?

На случай карманников и уличных грабителей, которые могут потребовать «отдать всё, что есть», я разделила монеты на два мешочка и каждой дала по одному.

— Миледи… на это можно купить дом.

Эй, Хэна! Какой ещё дом? В нашем мире на это ипотеку не выплатишь… Ой, точно. Мы же в книжном фэнтезийном мире. Хотя… в романах герои легко тратят десятки тысяч золотых. Может, здесь жильё и правда стоит копейки?

— Серьёзно?

— Да. Примерно за пять золотых можно дом купить.

Упс. То есть я только что вручила им сумму на два дома? У Эванджелин, к слову, в комнате целые горы золота пылятся, потому что она его почти не тратила. Похоже, я начала понимать, почему героини романтических фэнтези так любят вкладывать в недвижимость. Чёрт побери. Если бы я знала оригинал заранее, вместо того, чтобы цепляться за круг призыва, давно занялась бы инвестициями!

— У меня тоже много денег!

Канна, заявив, что у неё тоже много денег, вытащила и показала свой кошелёк. Внутри была одна серебряная монета и несколько медных. Говорит «много», а золотых нет, и серебряная всего одна? Канна же не новичок... Неужели ей вовремя не платят?

— Хэна, а сколько вообще получают слуги?

— В доме Рохансонов зарплата выше средней, а вообще обычно годовое жалованье около четырёх серебряников.

Четыре серебряных…

— Двадцать серебряников это один золотой.

Хэна поспешила объяснить. Честно, стыдно, что я даже таких базовых вещей не знала. Хорошо, что я придумала историю про потерю памяти.

Двадцать серебряных за один золотой. И если годовая зарплата — четыре серебряных, то чтобы заработать хотя бы один золотой, нужно пахать пять лет? С ума сойти. Получается, те десять золотых, что я только что выдала, — это заработок за пятьдесят лет работы? Неудивительно, что их обеих так перекосило.

Но при таком уровне доходов откуда у Эванджелин столько денег?

А, точно. В дневнике было написано, что ее мать дочь герцога. Видимо, деньги, которые мать тайно завещала дочери, чтобы обойти мерзкого графа Рохансона.

Выходит, те деньги, что Канна так гордо показала, как раз ее зарплата. Один серебряник это не мало, а наоборот, очень даже неплохо.

— Миледи, вы дали нам слишком много.

— Ничего страшного.

Хэна теребила мешочек в пальцах, явно не зная, куда его пристроить, а я и не собиралась забирать его обратно. Уважающая себя злодейка, как водится, покупает привязанность звонкой монетой. В конце концов, какая романтическая героиня обходится без собственных денег.

На душе сделалось горько. В большинстве подобных историй главные героини происходят из знати, а Канне досталась редкая роль бедной служанки.

Честно говоря, я так и не поняла, почему в этом мире социальную лестницу словно перевернули и облили сверху водой. Видимо, это мрачный вариант привычного романа. Героиня служанка, злодейка всего лишь дочь графа, даже не герцогиня, а главный мужчина, будь он центральным героем или лишь значимой фигурой, всего глава рыцарского ордена. Так дело не пойдёт. Решено, Габриэль вычеркивается из списка потенциальных главных героев, жених Канны обязан быть по рангу не ниже герцога.

— Тогда мы пойдём.

Подъехала карета дома Рохансонов, и я, наконец, отпустила их. Мои наивные девочки, пожалуйста, не вляпайтесь ни во что, не дайте себя обмануть, берегите себя и людей… ну и с каретой пусть всё будет в порядке.

— Вы знаете, что делать.

— Да. Я проверю, справляется ли сэр Габриэль со своей задачей.

Раз уж у меня появились сомнения в том, что Габриэль герой, я попросила заодно поглядеть, как он там справляется. Если не справится — значит, остается в ранге второстепенного.

Я заранее послала письмо с просьбой присмотреть за девочками, а Канна, как заинтересованное лицо, и сама всё сможет объяснить.

— Точно ли все обойдетесь без меня?

— Да. Ведь вы всегда наблюдаете за мной, миледи.

Кажется, Канна уже начала верить в меня на уровне религии. С одной стороны, приятно, но я не святая, дорогая. Я не смогу следить за тобой всегда…

— Мы поедем в карете дома Рохансонов, так что к нам никто не посмеет лезть.

Хэна перевела её слова с «сектантского» на человеческий язык. Теперь понятно что она имела в виду. Опыт выживания под рукой Эванжелин явно научил Канну грамотно льстить.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Карета плавно покатилась по дороге, покинув владения Рохансонов.

На ее боках поблескивал герб графского дома, и, возможно, именно поэтому никто не пытался преградить путь, и они добрались очень быстро. Если у тебя всего одна жизнь, под колеса дворянской кареты лучше не бросаться. Учитывая, что благородные чаще всего ругают не за то, что их коней не остановили, а за то, что ты посмел мешаться на дороге, рисковать мало кто захочет.

Канна с интересом смотрела в окно на оживленные улицы и не скрывала восторга от ярких витрин и людской сутолоки.

— Сестрица, может, заглянем туда, в ателье? И ещё купим десерты для миледи!

— Канна, ты же не собираешься тратить на это деньги, что дала нам госпожа?

— А почему нет? Она же нам их и дала, чтобы мы потратили.

Скорее всего, госпожа и вправду не представляла себе местных цен и выдала десять золотых, не задумываясь. Но даже если бы знала, вряд ли поскупилась бы. И вряд ли стала бы возражать, если бы деньги вернули, потратили частично или даже купили на них дом.

Если бы Канна вернулась и сказала: «Пока гуляли, я присмотрела себе домик и купила его», — госпожа только пожала бы плечами.

Хэна просто не осознавала, насколько велика сейчас её ценность в глазах госпожи, отсюда и вечное напряжение, и попытки «вести себя скромнее».

«Когда-нибудь сестрица поймёт, как сильно нас ценит миледи», — подумала Канна, но вслух говорить не стала.

— Прости, я просто… никогда раньше не бывала в таких местах. Вот и…

— Канна…

Вместо того чтобы давить на сестру, она опустила глаза, сделала вид, что смущена и виновата. Стоило ей так надуться, как Хэна готова была хоть солнце с неба достать, лишь бы скрасить ее жизнь. Легкая уловка, но не откровенная ложь.

Канна и правда с рождения была болезненной и до недавнего времени жила так, словно каждый день мог оказаться последним, так что о прогулках по столице речи не шло. Да у неё и денег на это никогда не было.

Скорее всего, и Хэна нечасто позволяла себе такие выходы. Все заработанные монеты уходили на лечение и уход за младшей сестрой.

— Ладно. На обратном пути заглянем.

— Спасибо, сестрица! Я так рада!

Улыбка Канны была настолько солнечной, что и лицо Хэны понемногу смягчилось, на нём появилась осторожная улыбка.

Канна надеялась, что в этот раз старшая сестра сможет потратить деньги не на неё, а на себя. А вот подарок для Хэны она купит уже на собственные заработанные монеты. От этой мысли внутри поднималось тёплое, немного щекочущее чувство.

— Но только ненадолго. Если задержимся, миледи начнёт волноваться.

— Конечно. Обещаю.

Разумеется, на самом деле миледи знала всё, что они делали вне дома. Вместо того чтобы говорить это вслух, Канна просто послушно кивнула.

«Сестричка ведь не видит глаз», — подумала она.

Канна легонько коснулась пальцем глаза, медленно плывущего у её плеча. Тот испуганно зажмурился, затем, заблестев влажной поверхностью, сердито уставился на неё в ответ.

Миледи прикрепила к Канне один из собственных глаз. Если бы речь шла о тех плотных клубках глаз, что роятся вокруг леди, или о целых гроздьях, разросшихся по стенам, Канну, наверное, действительно стошнило бы от отвращения.

Но этот одинокий, чуть нелепый глазик, оторванный от общего роя и плавающий сам по себе, выглядел неожиданно симпатичным. Наверное, только потому, что именно миледи его подарила.

Этот глаз должен был охранять Канну, когда госпожи не будет рядом. Однажды он уже выручил её: на третий этаж, куда слугам строго запрещали подниматься, забрался один из работников.

Хэна говорила, что существует жесткий приказ держаться подальше от третьего этажа, однако мужчина всё равно пробрался наверх, словно собирался проверить, не осталось ли в комнатах графини чего-нибудь ценного. Похоже, он даже не подозревал, что там живут Канна с сестрой. Раз уж пришёл не за ними, а за наживой, достаточно было слегка его проучить.

Она всего лишь заставила его опуститься на колени, и на этом хотела остановиться, но тот перепугался до такой степени, что начал умолять пощадить его и предлагать все свои скромные сбережения в обмен на жизнь. Убивать его Канна и не думала, а жалобные всхлипы и молитвы так напомнили собственное похищение Донау, что в итоге она просто отпустила его. Позже от Хэны она услышала, какие слухи пошли по дому.

Будто по третьему этажу бродит призрак графини.

Слухи утверждали, что избавиться от этого привидения можно только серебром, которым нужно откупиться. Кто именно пустил такие страшилки, нетрудно было догадаться.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Мы… уже приехали.

Голос кучера вывел их из задумчивости. Он явно нервничал: голос дрожал, а глаза бегали, словно он боялся встретиться взглядом с Хэной.

С тех пор как она стала ближайшей служанкой миледи, все люди в доме Рохансонов начали её побаиваться.

«Та самая личная горничная леди Эванджелин».

Теперь её так и называли. Слуги увольнялись, не выдерживая напряжения, говорили, что боятся просто находиться с ней рядом. Ходили слухи, будто одна горничная ослепла и её отправили в монастырь. На фоне всего этого спокойная, несломленная Хэна казалась чем-то особенно жутким.

С Канной всё было проще: она почти не отличалась от леди, а официально и не числилась в штате, так что её лицо мало кто запомнил. Многие приветливо болтали с ней, а потом, расходясь, только чесали затылок и спрашивали себя: «И кто эта девочка?»

— Спасибо вам.

— Н-не за что. Я подожду вас здесь.

Интересно, помнит ли сам кучер, что когда-то давно они с Хэной спокойно переговаривались о пустяках?

— Какой же величественный храм.

Пока кучер робко кружил вокруг, Канна, запрокинув голову, разглядывала фасад Великого храма и не сдерживала восхищенного шёпота.

Великий храм и вправду оказался таким же ослепительно роскошным, как о нем рассказывали. Кажется, только императорский дворец мог с ним соперничать по размаху. Даже Хэна невольно выдохнула от восхищения, тогда как в голосе Канны почти не слышалось ни одной живой интонации. В ее возрасте дети обычно приходят в восторг от любого красивого зрелища, но от Канны ощутимо исходило лишь легкое, едва уловимое отторжение.

Хэна решила, что причина в влиянии госпожи: раз леди не выносит храм, то подобное отношение понемногу перешло и на младшую сестру. Иначе трудно было понять, с чего Канне испытывать неприязнь к святилищу.

То ли дело было в особо почтительных поклонах кучера, то ли в нарядной карете графского дома, но вскоре почти все, кто толпился вокруг, обратили на них внимание. В эти места чаще всего приезжала знать, поэтому сад вокруг поддерживали в безупречном порядке, чтобы гуляющие могли неспешно бродить среди зелени и любоваться тщательно продуманными видами.

– Видели герб на той карете? Какой это род?

– Какой герб? Вон тот ворон?

– Нет. Это феникс. Дом графа Рохансон.

– У графа Рохансона разве есть дети? В первый раз их вижу.

– У него же больная дочка есть.

– А, точно. Тогда кто из них она?

– Ну… та, что выглядит больнее?

– Слыхали, будто она умерла. Похоже, слухи были недостоверными.

– Или, может, воскресла, как их родовой феникс.

– Шутник. Ха-ха.

Их ехидные замечания были приправлены откровенной насмешкой. Невольно становилось понятно, почему госпожа ни за что не хотела сюда идти. Хотя на самом деле причины были другими, даже Хэна на миг подумала, что именно из-за этого.

Эти люди и представить себе не могли, насколько близко их издевки подобрались к правде.

Если бы здесь и вправду появилась госпожа, они и рта бы не посмели раскрыть. Эванджелин Рохансон обладала властью, перед которой меркнул любой титул. Оказавшись перед ней, любой превращался в ничтожного смертного.

– Прошу прощения. Вы не леди ли Рохансон?

Из толпы наблюдателей, оценивающих их, словно товар в витрине, выдвинулся один особенно напористый мужчина и подошёл ближе. Смотреть он при этом продолжал на Канну. Рядом с загорелым лицом и грубыми руками Хэны именно её нетрудно было принять за юную графскую дочь.

– Вы, наверное, ошиблись из-за кареты. Я всего лишь горничная леди.

– Вот как?

Стоило услышать, что перед ним не леди, а служанка, как мужчина моментально переменился в лице. От прежней вежливости не осталось и следа: наружу полезла настоящая сущность и открытая заносчивость и презрение.

Хэна невольно напряглась от мысли, не обиделась ли Канна? Краем глаза она взглянула на сестру. К счастью, та всё так же улыбалась.

– Впрочем, вы правы. Для леди Рохансон вы как-то слишком бедно одеты.

Хэну передернуло. Если бы она знала, что так выйдет, они бы перед выходом заехали в ателье, как и просила Канна. Ей самой, как служанке, всё равно, но слушать оскорбления в адрес сестры было обидно.

Да и имя госпожи таким образом опорочили. Раз уж леди сама этим не занимается, надо было хотя бы Хэне проявить инициативу.

— Ваша госпожа слишком строга.

— Слишком строга, говорите?

— Если уж отправляет в храм, могла бы хоть одолжить приличное платье, раз уж на люди выходят. Не так ли? В доме графа Рохансона ведь столько денег. Ах, ты, наверное, не знаешь?

— Что я не знаю?

Мужчина таинственно прикрыл ладонью рот, словно собирался поведать страшную тайну. Хотя говорить тише он даже не стал, этот жест был чистой воды притворством.

– Её мать из дома герцога Хосакин. Но, похоже, герцогский дом особо не помогает? Судя по тому, что нет денег даже на платья для служанок.

Он расхохотался, как будто только что выдал шутку века. Голос звучал так громко, что даже те, кто делал вид, будто смотрит в другую сторону, украдкой бросали взгляды на них и прятали улыбку за веерами.

Среди всех присутствующих не улыбалась только Хэна. Точнее, их было двое.

Хэну куда больше пугали не насмешки мужчин и дворян, а выражение лица сестры рядом.

Стоило заговорить о госпоже, как улыбка Канны стала застывать, а теперь исчезла вовсе. За всё время, что Хэна о ней заботилась, она ни разу не видела ее такой. Или всё же видела? Когда они смотрели на труп Донау с проткнутым горлом?

Вдруг стало страшно. Не сорвется ли сейчас Канна и не прикончит этого мужчину прямо на виду у всех? Звучит нелепо, но Хэна всерьёз этого боялась.

К счастью, смех мужчины и толпы довольно быстро оборвался.

– …Леди.

Потому что никто не смеет смеяться, когда перед ним стоит Эванджелин Рохансон.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Интересно, когда вернутся Хэна и Канна… Они уехали, кажется, уже сто лет назад, а от девчонок ни слуху ни духу. Наверное, мои родители вот так же ждали меня, когда я засиживалась где-нибудь.

Вдруг защемило так, что хотелось прослезиться.

Как они там? Живут ли спокойно? Мам, твоя дочка стала книжной злодейкой…

– Интересно, когда они вернутся?

– Думаю, до Великого храма они ещё даже не доехали.

Я глянула на часы и убедилась, что прошло совсем немного времени. Просто за это время успело случиться столько всего, что мне казалось, будто прошло часа три, не меньше.

Поскольку сегодня Хэны и Канны не было, на обед я решила спуститься в столовую. Давненько я туда не заглядывала, и весь штат чуть не поседел. Повар, завидев меня, так занервничал, что порезался, а служанки, подававшие блюда, дрожали и роняли тарелки.

А потом, извиняясь, становились на колени прямо среди осколков и начинали биться лбом об пол, не обращая внимания, что стёкла режут им ладони и колени. И всё это на моих глазах. Что за злодейка-кровопийца, честное слово.

Я отпустила их со словами, что ничего страшного не случилось, а управляющему велела выдать святую воду и залечить раны.

Граф со мной не ел, так что я сидела за огромным столом одна, и в молчании, нарушаемом только звоном моей посуды и собственным чавканьем, чувствовала себя невероятно неловко.

Мне не хватало Канны и Хэны.

Оказалось, что дружба с этими двумя никак не влияет на репутацию Эванджелин. Впрочем, логично: смена личности внутри не стирает накопленных преступлений. Для всех я всё ещё леди, у которой просто проблемы с памятью.

Я и не подозревала, что исчезновение одной только Канны так сильно опустошит дом. Я переживала и беспокоилась за них. Может, стоило всё-таки поехать с ними? Я не решилась смотреть на картину с трупом, вот и осталась. Надо было хотя бы подождать у входа…

Нет, так дело не пойдёт.

– Джелли, пойдём найдём Канну.

У меня под рукой есть свой собственный высший аналог такси — местный шаман‑зверолюд! Щелк — и мы уже на месте!

Чувствовала себя навязчивым родителем, который, отправив детей по делам, тайком бежит следом, чтобы проверить, всё ли они делают правильно.

Перед выходом я переоделась и припрятала немного денег. В гардеробной нашлось относительно скромное белое платье. Большинство нарядов Эванджелин были слишком «воздушными» и явно не в моём вкусе, так что выбирать особо не из чего.

Если я всерьез собираюсь порвать с образом злодейки, мне нужно начать одеваться скромнее. Придется закупиться новой одеждой, а пока я и из дома-то практически не выходила.

– Не слишком ли вы о ней печетесь?

Пока я суетилась, Джелли ворчал, но при этом честно помогал: расчесывал мне волосы, подбирал к платью подходящий зонт. Настоящий цундере: говорит одно, делает другое. Суровый рыцарь и ворчливый волк-зверолюд — типажи явно не пересекаются, так что следующим должен появиться, по законам жанра, вечно улыбающийся добрый аристократ, который при любых условиях смотрит с нежностью.

– Это уже гиперопека.

Нет, Джелли, ты правда ничего не понимаешь.

В нашей истории всё начинается с похищения героини и попытки её убить, ведь это мрачное романтическое фэнтези. В таком жанре главная героиня рискует жизнью даже тогда, когда просто садится в карету: то переворот, то покушение.

После того как Канну однажды похитили и она всё время держалась рядом со мной, я и представить не могла, что когда-нибудь буду так переживать из-за её самостоятельного выхода в люди. Похоже, у меня началась настоящая тревога разлуки.

Зато мой собственный кот вполне самостоятелен. Пудинга сейчас нигде не видно, он, видимо, снова ушёл на прогулку, поэтому я просто оставила ему записку. В такие моменты я особенно радуюсь, что он зверолюд, другое существо, возможно, давно заблудилось бы. Правда, он ещё маленький и почти не разговаривает, да и вообще неясно, умеет ли он читать. Я оглянулась, и Джелли кивнул, подтверждая, что читать он способен.

– Идём?

Джелли протянул руку.

По всем канонам перемещения телепортом должны работать только при физическом контакте. Я положила ладонь ему на руку, и он активировал магию.

Стоило мне моргнуть, и мы уже были в карете. Ни малейшего головокружения. Похоже, Джелли действительно довольно сильный маг.

Логично: с такой внешностью он просто обязан быть важной фигурой в сюжете, а важные персонажи не бывают бесполезными.

– Я перенёс нас прямо в карету, чтобы не привлекать внимание. Устраивает?

– Да. Молодец.

Мы оказались в карете дома Рохансон. Девочек внутри не было, а значит они уже вышли. Я выглянула в окно и впереди сиял Великий храм.

Сначала я решила, что они уже зашли внутрь, но вскоре заметила знакомые силуэты в саду. Вокруг на них косились прохожие, один мужчина как раз что-то говорил им. Похоже, их задержали прямо на входе.

По одежде было видно, что мужчина из благородных. Неужели это и есть тот самый «добрый аристократ» из моих размышлений? Я пригляделась и успокоилась: внешне он был слишком слащавым и сомнительным. С таким лицом до главных ролей не дотягивает. Скорее обычный тип, подкатывающий к героине в неудачной сцене знакомства.

Я уже собиралась вмешаться, но вовремя остановилась. Обычно ведь как бывает: к героине лезет навязчивый тип, а её от него спасает главный герой. В прошлый раз я уже отобрала у Габриэля эффектный выход, влезая вперёд. Не хотелось повторения.

Ладно. Подождём. Здесь храм, так что по всем законам жанра у Габриэля должен быть эпизод «сближения».

Пока ждала, решила послушать, что болтает этот тип.

– …бедно одеты, – донеслось до меня.

Простите, что он там сказал?

Сейчас Канна и Хэна были не в привычной форме слуг дома Рохансон, а в своих повседневных платьях. Аккуратных, опрятных, вполне приличных. С чего это их одежда вдруг «бедная»? Дальнейшее впечатляло еще больше.

– Ваша госпожа, по правде говоря, ведёт себя не слишком достойно. Посылает вас в храм и даже не позаботилась выдать более приличные вещи, а?

Хэна говорила, что, раз они едут в карете дома Рохансон, к ним никто не посмеет придираться, но, похоже, вышло наоборот. Раз госпожа у них знаменитая злодейка, то внимания только добавилось.

Этот выпад, надо признать, слегка ударил по моему чувству вины. В оправдание могу сказать, что я и о собственной одежде думала в последнюю очередь.

Тут ничего не скажешь, ошибка в моей недальновидности.

Но слышать это от человека, который по статусу тянет даже не на «статиста номер один», а максимум на массовку номер восемнадцать, было особенно неприятно.

– Её мать из дома герцога Хосакин. Но, похоже, герцогский дом особо не помогает? Судя по тому, что нет денег даже на платья для служанок.

И что он сейчас выдал? Герцогский дом Хосакин? Вот это поворот! Услышать здесь, да еще в такой обстановке, о родственниках Эванджелин по материнской линии я ожидала меньше всего. В дневнике сплошные намёки, но ни Канна, ни Хэна толком ничего не знали, спросить было не у кого.

Особенно бесило то, как именно он об этом говорил, настоящий гад. Я была уверена, что он просто к ним подбивается, а оказалось, что он набирает себе очки, перемывая кости другим.

Меня обсудил, заодно принизил Канну с Хэной, одним выстрелом уложил сразу двух зайцев. Высший пилотаж местной светской болтовни.

Я нервно огляделась. Где же Габриэль?

Неужели мне и дальше придётся слушать за спиной эту словесную перепалку, пока он стоит и смотрит. В этот момент как раз вдалеке показался Габриэль. Внутренне я подталкивала его выйти на сцену и уже спасти Канну, мысленно сжала за него кулаки, а он даже не двинулся. Напротив, казалось, он просто наблюдает за развитием событий. Что он творит и почему так и не вмешивается.

Только бы не оказалось, что он вдруг влюбился в меня и теперь не считает нужным обращать внимание на Канну?

Герой может быть холоден ко всем, кроме избранницы, но элементарное чувство приличия у рыцаря все равно должно оставаться!

Габриэль по прежнему не собирался останавливать этого типа, Канна опустила голову, словно слова угодили прямо в больное место, а рядом заметно нервничала Хэна.

В какой то момент я больше не выдержала. Как бы ко мне ни относились, я всё же заняла роль злодейки в чужом романе, но такое обращение с главной героиней казалось уже явным перебором.

— Выходим.

Голос прозвучал глухо и похоже, раздражение прорывалось наружу. Джелли, уловив настроение, моментально распахнул дверцу кареты.

От внезапно открывшейся двери кучер, державший коня под уздцы, отшатнулся и почти сел на землю.

— П-почему… вы здесь, миледи?..

Ну да, кто угодно испугается, когда из пустой вроде бы кареты вылезает Эванджелин. Ничего страшного, я всего лишь воспользовалась услугами местного «такси» класса «оборотень». Объяснить всё потом можно.

Первым спрыгнул Джелли и подал мне руку. Видимо, напоминал мне, что здесь, в окружении знати, нужно соблюдать приличия. Чем дальше, тем больше было похоже, что он не столько участник реверс-гарема, сколько универсальный дворецкий-спасатель.

Я оперлась на его руку, спустилась и раскрыла зонтик. У Джелли, надо признать, хороший вкус и зонтик действительно смотрелся изящно.

К тому же, кажется, его внешность не подкачала: взгляды окружающих начали тянуться к нам, как железо к магниту. Эванджелин, с её репутацией и внешностью злодейки из романа, тоже привлекала массу внимания.

Все стихли, и Канна с Хэной обернулись.

— …Миледи.

— Госпожа!

В голосе Хэны слышалось облегчение, будто перед ней появился спаситель, а Канна, только что такая потухшая, засияла улыбкой, будто её вдруг осветило солнце. Я быстро подошла и встала между ними и мужчиной.

— …Л-леди Рохансон?

Ага. Та самая леди Рохансон, чью честь вы только что поливали грязью. Он явно не ожидал увидеть «объект обсуждения» вживую и теперь спотыкался на каждом слове.

— П-получается, вы тоже прибыли, миледи? Но почему же вы так долго не выходили…

Если перевести с языка аристократов, это значило: «Если бы вы показались сразу, я бы и не подумал здесь сплетничать».

— У меня слабое здоровье, пришлось немного передохнуть в карете. А вы…

— Простите, не представился. Я Анулен Бенцен из дома маркиза Бенцена.

Черт. Я-то думала, это просто случайный статист, а это, оказывается, наследник маркиза. И что теперь? Формально Эванджелин всего лишь дочь графа, статусом ниже. И почему она, будучи злодейкой, не родилась хотя бы в герцогском доме? А, точно, герцогский род это как раз ее материнская линия.

— И что же вы обсуждали с моими воспитанницами?

Я-то решила, что с внешними родственниками всё и так порвано, но, пожалуй, стоит восстановить хотя бы минимальные связи.

Но подумаем об этом потом! Плевать, что он выше по рангу. Мне поздно отступать. Я всё равно должна держаться линии поведения Эванджелин.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Я всего лишь хотел помочь, раз они здесь впервые, и предложил провести их внутрь.

— Вот как…

Ах вон оно что, значит. На ходу выдумываешь объяснение? Я же своими ушами слышала каждое слово.

— Странно. Я почему-то расслышала, как вы высмеиваете дом Рохансон и заодно дом герцога Хосакин.

Графский титул его, видите ли, не устраивает, так он ещё и герцогскую семью приплел для полноты картины. Похоже, Анулен понял, что я слышала разговор целиком: лицо его заметно побледнело.

Сплетничать может каждый, но не каждому так «везет», чтобы его поймали за этим.

— Скажите, и мое платье тоже не подходит для храма?

Я специально выбрала не новый наряд, а какое-нибудь одно из самых простых белых платьев, стоявших в глубине гардеробной. Если сравнивать с роскошными нарядами других посетительниц, выглядела я и правда скромнее, чем могла бы.

Я и правда хотела уйти от образа вызывающей злодейки, но в устах Анулена это превращалось в намек на то, что у графского дома нет средств. Это уже задевало. У меня, между прочим, есть деньги!

— Я жду ответа.

Похоже, Анулен Бенцен совсем не ожидал, что я спрошу так прямо: он заметно затрясся. Думает, если покажет страх, я смягчусь? Нет уж. То, что я решила не вести себя как карикатурная злодейка, не значит, что я стала удобной мишенью. Ответа я добьюсь.

Пока я молча смотрела ему в глаза, откуда-то издалека наконец двинулся Габриэль.

— Ни в коем случае. Великий храм всегда рад леди.

— Сэр Габриэль!

— Наследник дома Бенцен, если я не ошибаюсь.

Анулен радостно окликнул его, как утопающий хватает спасательный круг.

Так значит: пока над Канной потешались, он только наблюдал, но стоило появиться мне как он тут как тут. Я, между прочим, писала ему письмо, просила присмотреть за девочками.

— Не ожидал увидеть вас здесь, миледи.

Я тоже не собиралась приходить, но, как оказалось, всё делаю правильно. Габриэль, похоже, окончательно выбывает из списка кандидатов в главные герои. В принципе, он вылетел из него ещё в тот момент, когда проявил ко мне романтический интерес, забыв о героине.

— Э-э… вы, выходит, знакомы?

— Да. Я пригласил леди Рохансон, чтобы показать ей храм. Похоже, опоздал, так что благодарю вас за помощь юным леди вместо меня.

— Ч-что вы, сэр, это мне честь помочь вам.

Он низко поклонился и, не теряя времени, поспешил скрыться. Я проводила его взглядом с твёрдой уверенностью, что это ещё не конец. Я запомнила твое лицо!

Габриэль тем временем привлёк моё внимание:

— Миледи, вы пришли взглянуть на картину?

С виду он всё тот же вежливый и благородный рыцарь. Если бы я не видела, как он молчаливо смотрел, пока унижали героиню, возможно, до сих пор считала бы его «надежным и серьезным».

— Нет. Я просто беспокоилась, отпускать ли их одних, да и храм стало любопытно посмотреть. Вы же знаете, мое здоровье долгое время оставляло желать лучшего, так что мне не раз доводилось прибегать к его помощи.

Если подумать, он ведь не сам выбирал себе характеристики. Он просто следует сюжету: герой, который холоден ко всему миру и мягок лишь с одной женщиной. Конструкция полностью литературная.

Выходит, я слишком увлеклась. Стоило вспомнить об этом, как злость потихоньку пошла на убыль.

Если уж искать виноватых, так в первую очередь во мне самой, захватившей чужую сюжетную линию. Это не Габриэль, падкий на красивых злодеек, бросил героиню, а я влезла в чужую историю и всё перепутала.

— Пока вы будете осматривать картины, могу ли я помолиться?

Так тянет зайти в святилище. А вдруг у «попаданки» есть особый бонус — пообщаться с местным Богом? Или хотя бы узнать что-то о душе настоящей Эванджелин.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Дверца кареты дома Рохансонов распахнулась. Увидев, как из, казалось бы, пустой повозки выходит леди Эванджелин, Хэна едва не лишилась дара речи. Сопровождаемая тем, кого госпожа называла «Джелли» и кто был всем, только не человеком, Эванджелин ступила на землю.

Белый зонтик, белоснежные волосы, простое белое платье — всё в ней было белым.

Солнечный свет рассыпался на её волосах. Казалось, что несмотря на яркое утреннее солнце, мир внезапно погрузился в ночь: все ощущения притупились, и только фигура Эванджелин оставалась самой яркой точкой в поле зрения.

— Госпожа!

Канна радостно окликнула леди.

Появившись, привлекая к себе весь интерес толпы, Эванджелин уверенно подошла к ним и остановилась рядом. Те взгляды, что ещё минуту назад насмешливо скользили по Канне и Хэне, исчезли, стоило леди приблизиться. Напротив, люди, затаив дыхание, пытались стать как можно менее заметными, чтобы не попасться ей на глаза.

Хэна не знала, что именно заставило госпожу изменить решение и приехать в храм, но была благодарна ей за своевременное появление.

Если бы она опоздала ещё немного, Анулен… Хэна одернула себя, не позволив мыслям идти дальше. Какое ещё «если бы»? С чего бы её кроткой младшей сестре совершать с кем-то жестокие поступки?

Канна росла в четырёх стенах и плохо знала внешний мир, так что максимум она ответила бы дерзостью. Какая уж тут опасность.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Меня зовут Юриэль, миледи.

— Юриэль проводит вас в молельню.

Госпожа пожелала не осматривать храм, а помолиться. Мысль о ней, стоящей на коленях перед алтарем, вызывала странное чувство: казалось одновременно кощунством и чем-то завораживающим. Точно как перед картиной, которую не понять, святыня она или нечто непозволительное.

По распоряжению Габриэля ее должен был сопровождать рыцарь по имени Юриэль, после чего леди и ее спутница разошлись в разные стороны.

— А вас двоих поведу буду я.

Габриэль лично вызвался сопровождать Канну и Хэну.

Великий храм ослеплял роскошью: высокие своды уходили в темноту, витражи переливались цветными бликами, по камню тянулась тонкая золоченая резьба. На этом фоне Габриэль в ослепительно белой форме рыцаря бога казался особенно утонченным и заметным. Возможно, еще и потому, что раньше они видели его только рядом с госпожой, возле которой он словно растворялся.

Хэна шла следом и нервно то сжимала, то разжимала кулаки.

Когда в саду послышался смех, Габриэль посмотрел не на собравшихся людей, а прямо на Канну. Похоже, он тоже уловил в ней что то необычное, и именно поэтому выбрал сопровождать не леди, а их двоих.

Госпожа тем временем, вспомнив о болезни Эванджелин, сказала, что хочет помолиться, и пока она занята ролью примерной прихожанки, вряд ли устроит здесь какой нибудь скандал.

— Как у вас продвигается дело?

— Я делаю всё, что могу, но пока, к сожалению, серьезных успехов нет. Скорее наоборот, слухи расползаются всё дальше…

— Значит, большинство пришли именно из-за картины?

— Да.

Следуя за Габриэлем, они переступили порог Великого храма.

Канна, по приказу госпожи, всё это время выспрашивала у Габриэля, как обстоят дела, и слушала его объяснения.

Хэна же, прислушиваясь к их разговору, одновременно старательно разглядывала сам Великий храм. Кто знает, когда ей еще доведется оказаться в таком месте.

Снаружи здание было роскошным, но внутреннее убранство превосходило фасад раза в два по степени роскоши. Многоцветные витражи, сияя всеми оттенками, изображали то одну, то другую сцену из священных текстов, а в разных уголках были размещены статуи солнечного бога Рахель.

Молиться сюда приходили в основном аристократы, и одежда сопровождавших их священнослужителей тоже поражала богатством и вычурностью. Те священники, что иногда спускались в трущобы и занимались там благотворительностью, всегда носили простые, неброские рясы без украшений. Значит, местные жрецы наряжаются так роскошно именно потому, что работают с знатью?

Или же, наоборот, те, кто ходит в трущобы, специально надевают скромную одежду, чтобы не вызывать зависти и ненависти? Нет, так думать это богохульство.

– Благодарим вас за частые визиты, госпожа. Пусть на вас всегда льётся солнечный свет.

По крайней мере, приветствие у храмов было одинаковым. «Пусть на вас всегда льётся солнечный свет». Хэна мысленно повторила формулу про себя.

Они шли по ковровой дорожке и вскоре оказались в главном зале, где в центре стоял небольшой, но чрезвычайно красивый фонтан.

«Разве фонтаны обычно не ставят на улице?»

Фонтан в помещении казался ей странным, взгляд всё время возвращался к нему. Священник с одной дамой подошли ближе; женщина зачерпнула воду ладонями и стала пить.

Хэна впервые видела, чтобы благородная женщина так делала. Эти люди и умываться неочищенной водой побрезгуют, а тут пьет прямо из фонтана.

Даже не говоря о гигиене, разве можно пить воду в храме? Хэна не знала, как к этому здесь относятся, и спросила у Габриэля.

– Эту воду вообще можно пить?

– Да. Это святая вода.

– Простите?

– Святая вода. Вода в этом фонтане.

Святая? Тут Хэна вдруг вспомнила, что где они находятся. Конечно, святая вода делается при храме и естественно, что она здесь есть. Но почему именно в виде фонтана?

Глядя на непрерывный поток святой воды, её охватило тяжелое, почти мрачное чувство, и она невольно крепче сжала руку Канны. Видя, как другие пьют, сама начинаешь чувствовать жажду. Канна ощутила это сжатие, но, понимая состояние сестры, молча стерпела.

– Впрочем, не всем посетителям разрешено пить. Видите, вокруг дежурят рыцари? Это привилегия для тех, кто делает существенные пожертвования.

Габриэль, сказав это, добавил, что в Великий храм изначально ходят почти одни дворяне.

– Это своего рода демонстрация богатства и силы храма.

Говоря всё это, он выглядел очень холодным. Хэна снова обдумала его слова. Значит, храм, принимая аристократов как «клиентов», всё равно хочет подчеркнуть свое превосходство и заставляет их делать то, чего те никогда бы не делали в обычной жизни?

Но разве подобного не слишком много для рыцаря, служащего храму? Называть прихожан «клиентами», и говорить таким тоном… Хэна вдруг поняла, что никогда не слышала от Габриэля привычного благочестивого приветствия. Возможно, конечно, он просто считал, что такие слова были бы не к месту, но всё равно это казалось странным.

Ответа на свои сомнения она найти не могла и лишь молча шла дальше за Габриэлем.

Когда они миновали центральный фонтан, впереди показалось место, где собралось особенно много людей. Значит, картина висит там.

– Должен сразу сказать, – произнес Габриэль, – впечатления от картины у всех диаметрально противоположные. Одни находят её необычайно прекрасной, другие до дрожи отвратительной.

Даже без уточнений было ясно, что сам он относится к последней группе.

И вот, наконец, Хэна остановилась прямо перед полотном.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

«Она что, обуглилась?»

Первое, что пришло в голову, будто картину обожгли огнем. Весь холст был залит густым, грязно пепельным цветом, словно его плотно присыпали золой. На фоне сияющего, залитого светом Великого храма это полотно выглядело чужеродным пятном, как капля чернил в прозрачной воде.

Стоило приглядеться, как к горлу Хэны подступила тошнота. «Божье благословение», «святое» произведение, неужели говорят об этом? Люди вокруг восторженно переговаривались, и ей казалось, что беда у них не только со вкусом, но и со зрением. Даже самую жалкую и ничтожную смерть можно было изобразить благороднее. Сцена, где Донау вонзает себе в горло клинок, в сравнении с этим казалась почти терпимой.

На фоне полуобрушенного деревянного пола с обугленными балками, будто дом только что вырвали из пожара, в центре лежал обгоревший обломок тела без рук и ног, расколотый надвое и застывший в немом крике. Выше висел один единственный глаз, перепачканный кровью, а из огня за спиной тянулись бесчисленные тонкие руки, пытавшиеся ухватить и утянуть тело вниз. Эти руки и создавали иллюзию крыльев, потому что переплетенные, исхудавшие пальцы напоминали перья.

Верующие вряд ли задумываются о том, что Донау умер по собственной воле. Если следовать учению Рахеля, человек, лишивший себя жизни, никогда не попадет в его объятия. Значит, перед ними не возвышенное вознесение, а картина ада, куда приходят за такими, как он.

– Рахель, даруй нам милость.

– Пошли и нам своё спасение.

Хэне хотелось заткнуть уши. Эти люди и правда были верующими? Даже она, питавшая к Донау личную ненависть, испытывала жалость к тому, кто корчился в центре этой картины. Как можно, глядя на это, говорить о красоте?

– Как… красиво.

– Канна?

К несчастью, Канна тоже, похоже, отнесла картину к прекрасному.

– Для вас, похоже, она выглядит иначе, – заметил Габриэль. – Лично мне она отвратительна. Уверен, Хэна думает так же.

Хэна кивнула. У неё почти сводило желудок.

Значит, для Канны эта картина… красива. Оглядевшись, Хэна заметила, что многие, стоявшие перед полотном, смотрели на него с выражением полного одурения, будто были в наркотическом бреду.

Каким образом художнику удалось создать такое двоякое впечатление?

Теперь Хэна понимала, почему картина до сих пор висит в храме. Резко полярные реакции только усиливали вокруг нее ореол тайны. Для тех, кому она кажется прекрасной, любое объяснение истинной сути будет лишь злонамеренной попыткой «опорочить шедевр».

– В чём же разница?

– Одни говорят, что в «степени искренней веры».

Но такого быть не могло. Канна ведь терпеть не могла храм, а картину назвала прекрасной.

– Командир!

– Рафаэль?

– Где вы пропали? Мы вас уже везде обыскались!

– Прошу вас, подождите здесь немного, – обратился к ним Габриэль. – Похоже, возникло срочное дело. Мне нужно ненадолго отлучиться.

– Да, мы подождём.

Один из рыцарей в белом торопливо подбежал к нему и окликнул с конца зала. Габриэль коротко извинился, а Хэна кивнула. Ей самой хотелось как можно скорее уйти отсюда, но, пока Канна стояла, словно загипнотизированная, она не могла бросить её одну.

Габриэль ушёл, а Канна ещё долго смотрела на картину, мягко улыбаясь. Наконец она нарушила молчание:

– Сестрица, а для тебя эта картина другая? Мне кажется, этот узор здесь… совсем как глаз.

Канна развернулась к ней, и под таким углом казалось, будто за её спиной раскрылись крылья.

Хэна едва смогла вдохнуть. По её спине и рукам пробежала дрожь, в животе всё сжалось, а колени стали слабыми и непослушными. В ушах зазвенело, и всё вокруг поплыло.

Не может быть.

«Глаз»? Канна описала картину именно так, как видела её сама Хэна. Значит, Канна…

«Канна назвала красивым то самое, что вижу я?»

– Канна, ты…

Она хотела спросить, но не находила слов. Что сказать сестре? «Ты ненормальная»? Как можно бросить такое в лицо девочке, которая всю жизнь болела и только недавно начала по-настоящему улыбаться?

Пока она мучительно подбирала выражения, к ним уже возвращался Габриэль. Хэна, сбившись дыханием, быстро зашептала:

– Только не говори при сэре Габриэле, что видишь там глаз. Для всех остальных эта картина просто кажется тебе святой и прекрасной. Поняла?

Для храмовых служителей, которые сами считали эту картину святыней, такие слова звучали бы естественно. Но с Канной все было иначе. В отличие от остальных, она видела тот же самый глаз, что и Хэна, и все равно называла увиденное «красотой».

Обычный человек не станет утверждать, что человеческий глаз, отделенный от тела, может быть «прекрасным».

Выслушав настойчивую просьбу, Канна послушно кивнула. Только тогда Хэна наконец позволила себе признать то, о чем долго боялась даже думать. С ее сестрой явно произошло нечто, внутри как будто что-то треснуло.

Она не знала, в какой момент это случилось: после похищения Донау, после встречи с госпожой или же так было всегда, а болезнь лишь умело скрывала это от посторонних взглядов.

– Спасибо, что подождали.

– Что вы, я даже не заметила, как пролетело время.

– Тем лучше.

Хорошо было то, что со стороны Канна по-прежнему выглядела обычной девушкой. К тому же она находилась под особым покровительством госпожи. Возможно, чтобы оставаться рядом с леди, лучше вообще ничего не менять.

Сделав такой вывод, Хэна всё равно не могла до конца отделаться от мысли, что она просто оправдывает собственную трусость и нежелание честно посмотреть в лицо тому, что произошло с сестрой.

Но колебаться ей пришлось недолго. В решающий миг её выбор был неизменным: как в прошлом, когда она вцепилась в лапу мурлыкающего, как кот, чудовища, так и теперь она без колебаний выбрала Канну.

– А зачем вас только что звали? Это связано с картиной?

Пока Хэна наводила порядок в голове, разговор уже продолжился. На вопрос Канны Габриэль кивнул.

– Только что мне сообщили, что один из моих людей обеспечил защиту свидетелю.

– Свидетелю?

– Да. Человек из монастыря.

– Раз уж речь о картине, разве мне нельзя тоже это услышать?

Когда Габриэль запнулся, Канна прямо спросила, и он, немного подумав, видимо решил, что им двоим, связанным с делом Донау, тоже стоит присутствовать.

– Я велел отвезти его в гостиную. Подробности лучше обсудить всем вместе.

Раз уж они посмотрели картину, оставаться в храме больше не было смысла. Хэна, обрадованная возможностью поскорее уйти от мрачного полотна, ускорила шаг.

— Когда леди Рохансон окончит молитву, проводите её в приёмную рыцарского ордена. С ней Юриэль.

По пути Габриэль приказал одному из рыцарей встретить леди Эванджелин после ее молитвы и проводить её в приёмную.

Рыцарский орден Фарарос, относившийся к храму, занимал отдельное строение, почти примыкающее к Великому храму. Хэна предполагала, что пусть и менее величественное, оно будет столь же пышно украшено, однако его скромный вид её удивил.

— Вон там.

Чем ближе они подходили к офису ордена, тем настойчивее Хэну одолевали мысли о самом худшем сценарии.

Для Габриэля появление новой зацепки, возможно, стало долгожданным продвижением в расследовании, но Хэну это только тревожило. В тот день смерть Донау видели лишь она и Канна и откуда вдруг взяться другому свидетелю? Раз речь о картине, может, это кто-то, связанный с художником? Но нужны ли вообще для этого свидетели?

К тому же говорилось, что человек из монастыря. Хэна не могла понять, что именно такой свидетель мог увидеть, и от этого ее охватывало все большее беспокойство.

«Только бы он не видел, как госпожа убивает Донау. Тогда же дверь была настежь открыта, он мог услышать шум…»

Дверь в приёмную распахнулась, будто по чужому приговору.

Внутри сидели трое рыцарей и среди них Рафаэль, которого они видели чуть раньше, и человек в монашеском одеянии, по виду тот самый информатор. Лицо этого человека показалось Хэне таким знакомым, что имя сорвалось само собой.

— Дейзи?

Дейзи, о которой ходили слухи, будто она ослепла и ее «выгнали» в монастырь, заметно похудевшая, уставилась на неё.

— Хэна. Почему ты здесь?

— Это я у тебя должна спросить. Ты же… ослепла…

По слухам, Дейзи ослепла и её сослали в монастырь. Когда Хэна заняла её место, страх не отпускал ни днём ни ночью: она была почти уверена, что Дейзи уже нет в живых, а госпожа просто распустила такие слухи, чтобы замести следы.

Теперь же перед глазами была Дейзи, которая отлично видит и, похоже, не получила никаких серьёзных увечий.

Значит, свидетельницей оказалась именно она. От этого открытия у Хэны будто внутри что-то треснуло. Если бы речь шла о постороннем человеке, можно было бы списать всё на ошибку, на обман зрения или слуха. Но Дейзи совсем недавно была ближайшей служанкой леди.

Слуги дома Рохансон неохотно распускали язык: хозяин платил щедро, да и сама леди постоянно находилась поблизости, и одного её присутствия хватало, чтобы удержать всех от лишних разговоров. Но Дейзи давно ушла из дома. Стоит ей узнать правду о «воскрешении» госпожи, и она выложит всё, до последней детали.

Такого допускать нельзя. Если храму станет известно, что произошло на самом деле, там наверняка попытаются устранить госпожу. И Хэну пугала не судьба Эванджелин Рохансон как таковой: её имя и роль сейчас служили единственной уздой для того, что жило внутри. Тогда всем станет ясно, что маска больше ничего не удерживает.

Нужно решить, как помешать Дейзи. Любой ценой.

— Ты ушла из поместья?

На вопрос Дейзи Хэна покачала головой и лицо первой побелело как полотно.

— Тебе надо как можно скорее уходить. Подожди… Подожди-ка. Эта линия на шее… Хэна, кто эта девочка?

Она указала на Канну.

— Моя младшая сестра.

Шея? Взгляд Дейзи был прикован именно к шее Канны. На её горле тянулась тонкая красная линия. Когда-то её оставил Донау, а Канна отказалась лечиться святой водой, поэтому рубец так и остался.

Увидев эту линию, Дейзи зажала рот рукой, будто её вот-вот вырвет.

— Сестра?

На переспрос Хэна кивнула.

— Твоя сестра… Она работает в доме?

— Да.

С каждым ответом Дейзи бледнела всё сильнее. Рука, которую она прижимала ко рту, и взгляд дрожали.

Этот красный след был ей знаком: именно так отмечал жертв тот демон, которого вызвала она сама. Демон отрубал людям головы, а затем снова их «пришивал» ради странной и отвратительной забавы. Если бы не эта тонкая линия, то было бы невозможно отличить реально живого человека от ходячего трупа.

Демон просил провести его в дом Рохансон, и Дейзи послушно сделала это. Судя по всему, он благополучно обосновался там и натворил дел.

Хотя у неё и были подобные предчувствия, когда она оказалась лицом к лицу с реальной жертвой, чувство вины нахлынуло мгновенно. Ситуацию усугубило и то, что этой жертвой оказалась родственница её бывшей коллеги.

— Что же я натворила…

Дейзи покачнулась. Один из рыцарей поспешил ее подхватить, но она резко оттолкнула его руку, словно коснулась раскаленного железа. И посмотрела на него так, будто он сам был палачом.

Она отчётливо понимала, что эти люди могут в любой миг обнажить мечи и снести ей голову. Демон был призван, священник убит, и признать её невинной было крайне трудно.

— Я… я, пожалуй, пойду.

— Что? Но как же…

Дейзи пришла в храм с одной целью: увидеть картину, которую ранее показали настоятелю. Убедившись, что на полотне действительно изображён проклятый круг, она решила дать показания, чтобы добиться его снятия.

Разумеется, признавать собственные грехи она не собиралась, так что пришлось смешать правду с ложью и сделать рассказ убедительным.

— Всё, что я могла, я уже сказала. Этого достаточно для свидетельства, не так ли?

Габриэль вопросительно взглянул на рыцаря, тот в ответ кивнул. Получив из его рук бумаги с аккуратно записанными показаниями Дейзи, командир бегло прочитал текст.

Из документа следовало, что монастырский священник Берга воспользовался кругом призыва, чтобы вызвать демона, а также перечислялись преступления, якобы совершённые под его влиянием. Там же указывалось, что при обыске комнаты священника можно обнаружить подтверждающие улики.

Перевернув лист, Габриэль наткнулся на записи об Эванджелин Рохансон. По контексту и по тому, как Дейзи перебрасывалась репликами с Хэной, становилось очевидно, что раньше она служила в этом доме и описывала события, произошедшие в те времена.

Он на мгновение задержал взгляд на Хэне и Канне, после чего спокойно вернул лист в прежнее положение. Теперь ему стало понятно, отчего Дейзи так напряжена: ей вновь пришлось столкнуться с людьми из того дома.

— Вы очень помогли нам. Остальное я проверю сам.

Получив от Габриэля разрешение уйти, Дейзи облегченно вздохнула. Священник Берга был уже мёртв, и Дейзи не чувствовала ни малейшего угрызения совести, сваливая вину на него. Всё, что она приписала ему, он действительно совершал, а круг призыва и в самом деле начертил он.

Целью Дейзи было только одно: добиться, чтобы жуткую картину сняли со стены. Этого она вполне достигла.

— Рафаэль, проводи её до выхода из храма.

Дейзи понимала, что если откажется и от этого, будет выглядеть подозрительно, поэтому просто молча кивнула.

Проходя мимо, она наклонилась к Хэне и едва слышно шепнула, так тихо, что даже Канна рядом не могла услышать.

— Хэна. Это не твоя сестра.

Она не могла объяснить всё как есть. Рядом стояли рыцари, и ей не хотелось услышать от Хэны обвинение, что та лишилась сестры по ее вине. Поэтому это было максимумом, на что она решилась.

Дейзи посмотрела на мёртвую девочку, ходящую рядом с Хэной, и на сферу, плавающую у неё за плечом. Она и подумать не могла, что увидит этот глаз за пределами дома Рохансонов. И всё же теперь он пугал её меньше.

Возможно, дело было в стенах храма: казалось, что здесь его сила притупилась. К счастью, по опыту общения с этим глазом она знала, что он не слышит звуков. Те слова, что она шепнула Хэне, он не уловил.

Избегая лишний раз смотреть в эту сторону, Дейзи поспешила покинуть приемную.

Провожая её взглядом, Хэна крепко сжала пальцы Канны.

— Сестрица, что она тебе сказала?

— Ничего.

Что бы ни говорила Дейзи, для Хэны Канна оставалась её единственной сестрой. И тогда, когда она восхищалась мёртвым Донау, и сейчас, называя чудовищную картину прекрасной — какой бы она ни стала, как бы ни изменились её мысли, для Хэны она всё так же оставалась любимой сестрой. Разве не в этом правда? Разве не так должно быть?

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Ваша молитва прошла благополучно?

«Да, выспалась я на славу». Однако признаться рыцарю храма, что проспала все то время, которое должна была провести в молитве, язык так и не повернулся, поэтому я только неловко кивнула.

Молельня, куда меня привела Юриэль, оказалась одной из тех личных комнат для молитвы знати, и, судя по заботе о прихожанах, внутри все выглядело по-королевски роскошно. Я ожидала чего-то на уровне карцера, а получила почти домашнюю, по-своему уютную комнату.

Из большого окна мягко струился свет, издалека доносилась органная музыка. Стоило закрыть глаза и изобразить сосредоточенную молитву, как веки потяжелели, мысли стали тягучими, и я незаметно провалилась в сон.

Даже там никакого бога я не увидела. О каких «бонусах попаданца» и разговорах с высшими силами вообще может идти речь. Местный язык мне загрузили не сразу, в тело я тоже переселилась с запозданием, так что с чего бы заодно выдавать и особые привилегии. Похоже, я просто сама себя накрутила.

— Недолго вам пришлось ждать?

— Что вы, некоторые верующие молятся по нескольку часов подряд.

Я уже начала волноваться, что проспала слишком долго, но, кажется, прошло не так уж много времени. Правда, в храме нигде не было часов: ни в молельне, ни в коридорах. Без телефона начинаешь скучать по таким мелочам. Надо будет обзавестись карманными часами.

— Ах да, командир ждет вас в приёмной ордена. Ваши спутницы тоже там. Я провожу вас.

Выходит, Хэна и Канна уже увидели картину. Раз они не уехали домой, а решили дождаться меня, то это… Неужели дружба? На душе потеплело. Я толкнула спящего Джелли локтем, чтобы разбудить. Он вроде бы тоже меня ждал, но почему же он раздражает так, будто вовсе ничего и не делал?

Раз уж я добралась до храма, заодно прикупила святой воды на те золотые, что прихватила с собой. Всё равно надо пополнять запасы. Хорошо ещё, что я сгребла монеты наугад и после покупки десяти флаконов у меня ещё остались деньги.

— Восхитительно, миледи. Это столько, сколько я не смогла бы заработать за много лет службы.

Юриэль рядом чуть ли не хлопала в ладоши, словно продавец, удачно провернувший крупную сделку. Надеюсь, она всё-таки рыцарь, а не тайный агент по продажам святой воды.

Когда я сунула бутылочки Джелли, тот отшатнулся, как от яда.

— Вы серьёзно хотите, чтобы это нёс я?..

То есть все это предстоит нести мне? У злодейки-переселенки тоже есть своя гордость!

— Не хочу! Вы хуже самого демона!

Как ты думаешь, кто израсходовал всю святую воду в поместье? Я сама заплатила, так что хотя бы понеси ее! Всего десять склянок, и я не понимаю, что в них может быть настолько тяжелого, чтобы так сопротивляться. Похоже, его склонность к жалобам действительно чрезмерна.

— Джелли. Лучше сделай как я сказала, пока я прошу по-хорошему.

Только после такого ультиматума Джелли, поджав хвост, взял святую воду. Делая вид, что идет медленно и с трудом, явно выражая недовольство, я изо всех сил старалась его игнорировать и вышла из Великого храма. Раз уж он оборотень, то по запаху выследит и сам догонит.

Пока я шла, на другой стороне дороги мне бросилась в глаза знакомая форма святого рыцаря, а рядом с ним двигалась монахиня.

— Сэр Рафаэль?

— Юриэль!

Как только Юриэль позвала его, строгая серьезность на лице рыцаря тут же смягчилась, и Рафаэль быстро направился к нам. Монахиня же осталась стоять одна, и по ее выражению сразу было видно нарастающее отчаяние.

Я понимаю ее слишком хорошо. У меня когда-то был знакомый, который не мог пройти и десятка шагов, не остановившись поболтать с кем-нибудь. Я ходила за ним тенью и выглядела примерно так же устало.

— И... леди Рохансон?

Откуда он меня знает? Похоже, даже в мире романов у общительных людей особая осведомленность.

Кивнув в знак согласия, я увидела, как этот общительный, то есть Рафаэль, еще больше просиял и поклонился с почтительным приветствием. Действия были совершенно каноничными для рыцаря, но выражение лица, радостное, как у собаки, встретившей знакомого на прогулке, было удивительным.

— Рафаэль, из ордена Фарароса. Мы встречались раньше, помните?

Нет, совсем нет! Говорит, встречались? Неужели до моего вселения?

— Я тоже был там во время пожара. И в прошлый раз, когда командир заезжал в усадьбу Рохансонов, я тоже присутствовал. Правда, он отговорил меня заходить, так что поздороваться не удалось.

Получается, он знаком со мной только с одной стороны. Если бы он знал Эванджелин до моего появления, его дружелюбие бы улетучилось, и вместо него возникла бы настороженность.

Кстати, после короткого разговора я быстро поняла, почему Габриэль оставил Рафаэля позади. Его энергия настолько бодрая и напористая, что рядом с ним чувствуешь, как силы потихоньку утекают.

Если он действительно тот живой и прыткий подчиненный при главном герое, то все сходится. Настоящий второстепенный персонаж, который, будучи адъютантом молчаливого и неловкого в любви главного героя, помогает продвигать их роман!

Иногда он приносит странные слухи, из-за которых главный герой ошибается и получает выговор в комментариях. Его характер угадывается сразу!

— Я так рад, что наконец могу поприветствовать вас лично!

Теперь я прекрасно понимаю, почему Рафаэль ведет себя так, будто вот-вот начнет вилять хвостом при виде меня. Габриэль ведь влюбился не в героиню, а в меня, не так ли? Выходит, он старается произвести хорошее впечатление. Похоже, свою роль он исполняет очень старательно.

— Понятно.

Но, увы, мне совсем не хочется вступать в отношения с персонажем, который существует только на страницах книги. Прости, Рафаэль, что лишаю смысла твое рвение!

Я ответила коротко, надеясь поскорее пресечь любые попытки вызвать симпатию, однако Рафаэль, похоже, даже не обратил на это внимания.

— Вы приехали по просьбе командира о сотрудничестве? Спасибо вам! Кстати, вы уже успели осмотреть наш храм? Он ведь величественный и невероятно прекрасный. Когда я увидел его впервые, буквально лишился дара речи. Честно говоря, иногда до сих пор не могу перестать восхищаться.

Рафаэль продолжал говорить без остановки. Создавалось впечатление, что страх ему незнаком. Или же он так усердно служит рыцарем, что вовсе не слышал о дурной репутации Эванджелин. С момента моего вселения это первый человек, кроме Канны, кто общается со мной так свободно.

Юриэль, не выдержав потока его болтовни, вмешалась.

— Сэр Рафаэль, разве вы не должны быть в приемной? Куда направляетесь?

— Ах. Командир велел проводить монахиню.

— Тогда разве не лучше поторопиться, чтобы не заставлять даму ждать?

— Ха-ха, я так обрадовался, что...

Рафаэль, получив выговор, смущенно почесал затылок. И, попрощавшись, мы уже собирались разойтись, как вдруг Рафаэль неожиданно остановился.

— Ах да. Кстати… сестра ведь работала в доме Рохансонов. Вы ее помните?

— Сэр Рафаэль, это неприлично!

Да? Работала в усадьбе Рохансонов? Лицо кажется знакомым, но я не могу вспомнить… Я подошла ближе, чтобы рассмотреть ее получше, однако монахиня сразу отступила назад. Она дрожала и опустила голову так низко, будто готовилась вот-вот упасть в ноги.

— Вы работали в доме Рохансонов?

— ...Да.

Голос прозвучал едва слышно, почти беззвучно. Казалось, она отвечает только потому, что иначе ее ждет серьезное наказание. Я удивилась, почему она так съежилась, но, по всей видимости, ее напугала сама Эванджелин, ведь у нее уже был опыт работы в поместье.

Похоже, она пострадала от действий Эванджелин и в итоге ушла оттуда. В любом случае становится понятно, почему она так боится, раз работала в графском доме. Люди из владений Рохансонов до сих пор едва не впадают в дрожь, стоит им лишь увидеть меня.

— Имя?

— Вы... не знаете моего имени?

— Я потеряла память.

Вот зачем нужно ссылаться на амнезию. Если не упомянуть о ней и пытаться изображать прежнюю хозяйку тела, легко оступиться и выдать себя.

— ...Дейзи.

Не слышала такого имени. Значит, правда уволилась еще до моего переселения.

— Из-за меня уволилась?

Не желая поднимать этот разговор на весь храм, я прошептала настолько тихо, насколько могла. Губы почти не двигались, словно я пыталась чревовещать. Вряд ли Юриэль или Рафаэль смогли что-то расслышать.

Дейзи так и не ответила. То, что она не осмелилась сказать «нет», уже говорит достаточно. Вот и пожалуйста. Насколько же жестокой должна была быть Эванджелин, если бедняжка дрожит, как осиновый лист!

— Должно быть, тебе и правда было очень страшно.

Хотя я ни в чем не виновата, вид ее дрожащих рук заставил меня задуматься, не стоит ли все-таки извиниться. Но такие слова обычно произносят лишь ради собственного спокойствия.

Дейзи, конечно, не знает, что в тело Эванджелин переселились, и даже если бы я потеряла память, она все равно считала бы меня той же самой. Ведь отсутствие воспоминаний не смывает прошлые грехи.

Но оставить все как есть я тоже не могу. Раз уж решила избавиться от роли злодейки, придется извиняться независимо от обстоятельств.

Совесть давит, но ее придется отодвинуть. Повторяй за мной: это всего лишь текст. Моя жизнь важнее.

— До сих пор боишься?

Похоже, что да... Она даже не поднимает головы и не смотрит на меня.

— Не бойся. Я возмещу ущерб, если хочешь.

— ...Что?

— Но с условием, что не будешь разбалтывать обо мне.

Я ведь злодейка, и если вдруг начну искренне извиняться, весь образ тут же рухнет. Придется возместить ущерб деньгами. У Эванджелин, по крайней мере, есть приличные средства. Заодно можно попросить ее не распространять лишних слухов.

Но реакция Дейзи оказалась странной. Ее и без того бледное лицо теперь стало таким, будто она вот-вот потеряет сознание. Только не падай в обморок! Иначе дурная слава Эванджелин станет еще страшнее!

Почему такая реакция? Постой. Ох… неужели…

— Ты уже что-то рассказала?

…Похоже, что да. Я-то думала, что случайная встреча с бывшей служанкой, которую мучила Эванджелин, станет шагом к ее исправлению. Разве не так должно быть? Неужели все это было нужно лишь затем, чтобы еще сильнее разгореться слухам о злодейке?

— Кому?

— Ух...!

— Кому ты рассказала?

Ладно, у Эванджелин и без того была дурная слава, но сейчас я стою в храме, среди священников и святых рыцарей. Меня уже успели оклеветать, обвинив в соучастии в смерти Донау, а если всплывут прежние злодеяния, как я вообще выберусь из этой ситуации!? Здесь дело не ограничится образом злодейки, в худшем случае меня могут заклеймить ведьмой!

Да, это карма, но почему ее бремя должна тащить я?

— ...Сэр Габриэль знает.

Уф, стало легче. Появилось хоть какое-то чувство облегчения. Габриэль ведь влюблен в меня, значит он не станет делать ничего, что способно мне навредить. Если бы это услышали те священники, которые без ума от картины с Донау, меня бы в тот же миг записали в предатели.

Или все же нет? Вдруг Габриэль, узнав о прошлом Эванджелин, разочаруется и изменится. Он главный герой, так что вряд ли у меня получится повлиять на ситуацию.

Не знаю. Подумала бы об этом позже, когда придет время. Сейчас я направляюсь к Габриэлю, и именно там смогу понять, что происходит на самом деле. Я совершенно не избегаю реальности. Абсолютно!

Пока я рисовала в голове мрачные сценарии будущего, позади медленно появился Джелли. Сколько же он мог возиться, чтобы объявиться только сейчас. И тот самый Джелли, который так сопротивлялся и никак не хотел нести святую воду, держал ее теперь легко одной рукой, да еще кончиками пальцев, словно официант. Посмотрите на это. Она ведь совсем не тяжелая.

— О? Ты...

Джелли с неприязненным выражением посмотрел на Дейзи. Э? Что? Они что, знакомы?

Дейзи побледнела даже сильнее, чем когда смотрела на меня. Что же он такого сделал, что она боится его больше, чем меня?

— Я... я пойду.

Когда Дейзи, опустив взгляд, собралась уходить, я рефлекторно схватила ее за запястье.

— Ых...!

Прости! Наверное, слишком сильно сжала, не рассчитала силу. Я перехватила руку, взяв ее за кисть.

Ожидала, что она будет холодной, но, к удивлению, она была теплой. Дейзи пошевелила схваченной рукой, но не стала вырываться.

— Если у тебя есть желание, то приходи ко мне. Я исполню.

Так моральный долг не искупишь. Это не похоже на настоящее раскаяние, скорее на формальную отметку в списке о том, что я попыталась изменить судьбу злодейки.

Когда я отпустила ее руку, Дейзи прижала ладонь к груди и тут же спрятала ее за спину..

— Сестра! Я вас провожу!

— Не надо! Остановка для экипажей прямо впереди.

— Это так, но...

Дейзи с явным отвращением отклонила предложение Рафаэля. Поскольку место для карет находилось неподалеку, Рафаэль, похоже, принял ее решение и только беспомощно наблюдал, как Дейзи убегает.

— Ушла.

— Да… А у вас получилось поговорить? Я старательно держал уши закрытыми, чтобы не нарушить вашу приватность.

— Не знаю. Вряд ли она хотела со мной разговаривать. Честно говоря, я даже не помню, кто она.

— Что? Ах. Хотя, если бы меня попросили назвать всех слуг в нашем доме, я бы тоже не смог.

Рафаэль беззастенчиво соврал с веселым видом. Но ведь его улыбка кажется дружелюбной, так почему же она выглядит такой подозрительной?

Дейзи поговорила со мной и неожиданно убежала, и обычно в таких случаях хоть как-то интересуются причиной. К тому же он нарочно подчеркнул, что не подслушивал, сославшись на уважение к приватности, и это прозвучало довольно странно.

Может быть, у него есть какой-то скрытый умысел. Сейчас он кажется дружелюбным, но если Габриэль решит, что я враг, именно он первым поспешит исполнить приказ. Стоило представить такой поворот, и улыбка Рафаэля вдруг перестала казаться безобидной.

Вообще, мне неуютно рядом с людьми, которые постоянно ходят с таким легкомысленным «ха-ха, хо-хо» выражением.

— А... кто этот господин?

Рафаэлла посмотрел на Джелли. Тот бросил в мою сторону отчаянный взгляд: что говорить?

Вот именно… И что же можно сказать о нем? Второстепенный герой, который случайно перешел на мою сторону. Маг с кровью оборотня? Мой зверолюд, который по сути стал чем-то вроде домашнего питомца?

— Мой телохранитель.

— А! Значит, вы рыцарь. Не заметил, раз на вас нет меча.

Не подумала об этом. Меч действительно выглядел бы странно. Джелли все-таки зверочеловек и маг, он в основном сражается заклинаниями, а вместо меча использует собственные когти. Следовало придумать более правдоподобное объяснение. Как теперь выкрутиться. Пока я ломала голову, Джелли лишь пожал плечами.

— Что ж. Я и без меча превосходен.

Он ответил очень бесстыдно и при этом удивительно удачно. Рафаэль, заметив, как Джелли без труда держит одной рукой коробку со склянками святой воды, одобрительно кивнул. Оказалось, что возможность продемонстрировать силу Джелли пришлась весьма кстати.

— Вы направляетесь в приемную ордена? В таком случае мне тоже туда.

Рафаэль и Юриэль пошли впереди. Я неспешно последовала за ними, подстраиваясь под шаг Джелли.

— Откуда ты знаешь Дейзи?

— Кого? А, ту? Ммм... Было одно небольшое дельце, связанное с ней.

— Ты ее не мучил?

— Нет. Я, наоборот, помог. Вытащил ее наружу, и мы вместе сбежали.

Джелли, ворча, заметил, что мучили скорее его. Похоже, из-за присутствия других людей он слегка смягчил рассказ.

К счастью, даже этого оказалось достаточно, чтобы уловить смысл. Когда Джелли впервые появился, он был тяжело ранен. Насколько же серьезным должно было быть то, что с ним произошло, если зверочеловек получил такие травмы? И он только что упомянул, что они выбрались и сбежали вместе.

Все сходится. Дейзи и Джелли попали в руки работорговцев или кого-то похожего и сумели сбежать! Вид Джелли вызвал у Дейзи вспышку страшных воспоминаний, отчего она так побледнела. Кажется, это состояние называют посттравматическим стрессовым расстройством.

Выходит, у Джелли была своя пара, а не главная героиня! Ближе к финалу он отойдет от чувств к Канне и переключится на Дейзи. И снова злодейкой оказываюсь я. Почему пар две, а злодейка всего одна!

— И следов не оставил.

Похоже, он еще и разобрался с работорговцами без лишнего шума. Молодец. В качестве похвалы я погладила Джелли по голове.

Рафаэль, заметив, что мы задержались, остановился впереди и стал ждать. Когда мы с Джелли подошли ближе, он посмотрел на меня с выражением, в котором смешались самые разные эмоции. Вполне логично, ведь он только что увидел, как человек, которого считал объектом симпатии своего начальника, гладит по голове какого-то другого мужчину.

— Вы… хорошо ладите с телохранителем?

Это потому что Джелли для меня словно питомец. Обычно он появляется не в человеческом образе, а в волчьем. Если я скажу такое вслух, меня точно сочтут расисткой и работорговкой, которая унижает нелюдей, поэтому я предпочла просто промолчать.

— Вовсе нет.

Хоть я и не планирую встречаться с Габриэлем, сейчас нельзя терять его расположение, поэтому я решительно возразила. И кто бы мог подумать, что мне придется заниматься такими уловками в мире романа.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Рафаэль молча наблюдал за Эванджелин Рохансон, беседующей с Дейзи. При этом он обменивался с Юриэлем ничего не значащими фразами, и со стороны могло показаться, что он снова занимается легкомысленным подшучиванием. Юриэль, к тому же, отличалась невнимательностью и плохо представляла себе настоящую натуру Рафаэля.

После Габриэля именно Рафаэль владел наибольшим количеством правды об ордене. Если бы он был настолько простодушен, каким кажется, Габриэль не держал бы его рядом.

Он видел тело Донау и знал о таинственной записке, найденной в нем. Он понимал смысл магического круга и после визита в поместье Рохансонов как раз занимался расследованием прежних случаев колдовства.

Именно он принял показания Дейзи, составил отчет и подал его Габриэлю.

На первый взгляд ее слова не содержали ничего необычного. Она утверждала, что стала свидетелем того, как священник Берга призвал нечто. Существо напоминало демона, а тела людей, убитых им, выглядели так, будто их головы были отрезаны и затем пришиты обратно. Они двигались как живые, и только тонкая красная линия на шее выдавала неладное.

Вероятно, поэтому она так испугалась при виде Канны, служанки Эванджелин Рохансон. Учитывая личность ее хозяйки, поверить в подобное было бы нетрудно, ведь сама Эванджелин вернулась из мертвых.

«Но шея Эванджелин Рохансон…»

Она была без единой царапины.

Преступления священника Берги, о которых рассказала Дейзи, вызывали омерзение. До сих пор он избегал наказания благодаря изолированности монастыря и поддержке своего рода. И это человек, удостоенный милости Рахеля.

После задержания всплывут и другие преступления, о которых Дейзи не знала.

Однако в ее рассказе находились детали, вызывающие вопросы.

Помимо мелких несостыковок, больше всего Рафаэля занимал один момент. Как Дейзи удалось выбраться живой после того, как она увидела призыв демона?

Священник Берга вряд ли позволил бы уйти человеку, который знает столько его тайн.

Как же она спаслась?

— Юриэль, возможно ли выбраться из места, где за тобой внимательно следят и откуда почти невозможно уйти?

— Вы говорите о тюрьме? В таком случае побег исключен.

— Не о тюрьме. Я имею в виду, например, монастырь.

Юриэль не поняла, зачем кому-то нужно оказаться запертым под наблюдением в монастыре и еще пытаться сбежать, но все же честно поразмышляла, чтобы ответить на вопрос Рафаэля.

— Выпрыгнуть в окно? Если использовать дерево, то, думаю, можно безопасно спуститься до третьего этажа.

— ...Ладно, спасибо.

От совершенно бесполезного ответа Рафаэль схватился за голову. Дейзи не могла выбраться таким способом, как это представляла Юриэль.

Рафаэль вновь сосредоточился на разговоре двух девушек.

—

— Вы... не знаете моего имени?

—

— ...Дейзи.

Появилось странное ощущение. Они явно разговаривали, однако разобрать речь Эванджелин Рохансон было невозможно. Казалось, она вовсе не шевелила губами, хотя было очевидно, что говорит именно она.

Дейзи, судя по ее реакции, слышала каждую фразу и спокойно поддерживала диалог, будто все происходило обычно.

Рафаэлю приходилось лишь догадываться о содержании разговора, опираясь исключительно на ответы Дейзи. При этом в своих показаниях Дейзи говорила так, будто увидела что-то настолько страшное, что до сих пор не могла прийти в себя.

Она упоминала следующее:

«Воскресла леди Эванджелин? Не знаю, откуда вы это слышали, но да. Все, кто был на похоронах, видели сцену возвращения мертвой леди».

«Священник, проводивший те похороны, покончил с собой? Я не удивлена».

«Я видела круг призыва, который рисовала госпожа. Призыв ангела? Ангела!? Увидев его собственными глазами, вы бы не сказали такого».

Кроме того, она описывала то, что происходило в поместье Рохансонов.

Дейзи уверяла, что видела, как Эванджелин проводила призыв. Учитывая случай со священником Бергой, можно было предположить, что речь снова шла о демоне.

«В доме Рохансонов слишком много глаз. Поэтому я ушла в монастырь».

С ее слов выходило, что наблюдателей там было слишком много, и из-за этого она предпочла скрыться. Куда бы она ни отправилась, неприятности находили ее снова.

Но что за «глаза» она имела в виду. Разведчиков? Шпионов? Или преданных слуг, таких как Хэна и Канна?

Командир изначально собирался уточнить это, но стоило Дейзи увидеть служанок дома Рохансонов, как она полностью замкнулась, и расследование застопорилось.

Командир поручил Рафаэлю сопровождать ее, рассчитывая получить дополнительную информацию, однако она молчала всю дорогу, так что это ни к чему не привело.

Случайная встреча с Эванджелин Рохансон стала неожиданной удачей. Дейзи явно нервничала с той секунды, как увидела ее.

Именно поэтому Рафаэль намеренно подвел Дейзи к Эванджелин, надеясь услышать что-то новое. Однако поскольку голос Леди так и не удавалось расслышать, пользы от этого не оказалось.

— ...Сэр Габриэль знает.

Более того, Дейзи, кажется, в страхе проговорилась, что давала показания. Судя по тому, что она назвала имя командира, можно было понять, что она раскрыла это признание.

Получилось только хуже. Так было до появления того мужчины.

Мужчина с черными волосами и золотыми глазами, на вид крайне диковатый. Его медленные движения напоминали неторопливые шаги крупного хищника. Мужчина естественно встал позади Эванджелин.

— Кто это?

— Это сопровождающий леди Рохансон, мистер Джелли.

Рафаэль с недоумением взглянул на Юриэля. От этого простодушного товарища, которая восприняла нелепую кличку как настоящее имя и даже обращалась к нему с уважением, у него разболелась голова.

— Он почти не говорит и выглядит очень серьезным.

— Ты про этого Джелли?

— Пока леди молилась, от него не прозвучало ни единого слова.

И этот подозрительный тип находился с ней наедине. Хотя если подумать, куда опаснее была сама Эванджелин Рохансон. Командир, который поручил Юриэлю присматривать за ней, начинал вызывать у Рафаэля легкое раздражение.

Серьезен? При первом взгляде он скорее напоминает дерзкого хулигана, и непонятно, в чем именно должна проявляться эта серьезность. Джелли, слегка покачиваясь, подошел ближе и остановился позади Эванджелин. Когда его взгляд упал на Дейзи, беседующую с ней, глаза у него широко раскрылись от удивления.

— О? Ты...

Дейзи, похоже, тоже узнала Джелли, потому что ее лицо стало еще бледнее.

— Я... я пойду.

Дейзи, нервничая, попятилась и наконец бросилась бежать. Рафаэль, ошеломленный ее внезапным побегом, окликнул ее.

— Сестра! Я вас провожу!

— Не надо! Остановка для экипажей прямо впереди.

Место, где рядами стояли кареты, находилось совсем близко. Понимая, что за такое короткое расстояние вряд ли удастся узнать что-то важное, Рафаэль не стал задерживать Дейзи.

— Ушла.

Он отошел чуть в сторону, взял на себя роль проводника для Эванджелин Рохансон и одновременно подобрал такую дистанцию, чтобы ей было удобно разговаривать с сопровождающим. Сам же полностью сосредоточился на том, чтобы слушать.

—

— Кого? А, ту? Ммм... Было одно небольшое дельце, связанное с ней.

—

— Нет. Я, наоборот, помог. Вытащил ее наружу, и мы вместе сбежали.

—

— И следов не оставил.

И в этот раз голос Эванджелин снова оставался неразличимым. Несмотря на обрывочный характер беседы, благодаря услышанному Рафаэль сумел уловить главное.

Ответ, который он пытался получить от Юриэля, пришел от этого мужчины.

Именно он помог Дейзи сбежать из монастыря и при этом выдавал себя за телохранителя Эванджелин.

Эванджелин не знала о Дейзи. Дейзи же, наоборот, была в курсе не только личности госпожи, но и магического круга. Благодаря этому она смогла распознать колдовство священника Берги.

Однако тот, кто помог ей бежать, называл себя телохранителем Эванджелин Рохансон, о существовании которого Дейзи вовсе не знала.

Неужели это была его личная инициатива? Но тогда зачем он появился в монастыре? И почему именно в тот момент? Каким образом посторонний человек вообще смог туда проникнуть?

Рафаэль мысленно перебирал варианты и пытался сложить наиболее логичное объяснение.

Пока его мысли становились все более путаными, позади раздался громкий шум. Рафаэль, который внимательно слушал разговор Эванджелин, заметил суматоху раньше остальных.

— Пожар! Пожар!

— Рыцарь! Кто-нибудь, сюда!

— Нет!

Раздались крики, совершенно неуместные в спокойной и священной обстановке Великого храма. Юриэль без малейших раздумий сорвалась с места и побежала первой. Рафаэль тоже намеревался последовать за ней, но, взглянув на Эванджелин и Джелли, замедлил шаг.

Что же делать с ними двумя? Оставить их здесь он никак не мог.

— Идите посмотрите.

Эванджелин, похоже, поняла его сомнения. Рафаэль кивнул ей и Джелли, после чего ускорился и побежал вперед.

Пожар? Странное предчувствие кольнуло его, пока он мчался на источник звука.

Он прибыл на место и лишь тогда понял, что оказался в очень знакомом помещении.

Люди кричали так, будто испытывали настоящие муки. Хотя никто не был ранен, пронзительные вопли, словно от удара мечом, раздавались снова и снова. Все они смотрели только в одну точку. Рафаэль тоже поднял взгляд туда же.

Перед ним пылал шедевр Джима Нопеди, изображавший Донау Блю. На полотне, запечатлевшем пожар, пламя вновь ожило в реальности.

Облегчение от того, что никто не пострадал, смешивалось с жутким ощущением, которое вызывали люди, будто слившиеся с картиной в едином безумии. Юриэль, добежавший первой, казалось, испытывала то же самое. Она смотрела на происходящее растерянно и беспомощно.

И вдруг те, кто извивался и мучился в переплетении тел, заметили Рафаэля. Они поползли по полу, двинулись на коленях, встали и, пошатываясь, направились к нему.

— Рыцарь, потушите огонь!

— Рыцарь, на картине огонь, огонь...

Каждый из них выкрикивал свои мольбы, однако Рафаэль различал общий смысл. Все они просили об одном и том же.

«Потушите огонь на картине».

Только этого они и желали.

Нужно ли это делать? Стоит ли тушить пламя? Разве эти люди не придут в себя, когда полотно догорит полностью?

Эта мысль остановила Рафаэля. Юриэль тоже пребывала в нерешительности. Пока они колебались, сзади послышался легкий шум.

Неужели это Эванджелин Рохансон? Стоило Рафаэлю подумать об этом, как перед ним появилась прядь длинных золотых волос.

— Мишель?

— Черт возьми, что он здесь делает? Я же запер его в комнате!

В панике он попытался схватить Мишеля, но люди, хватавшие его за ноги и умолявшие о помощи, мешали Рафаэлю. Увидев на Мишеле форму ордена, они стали взывать и к нему.

— Рыцарь, спасите картину!

Рафаэль интуитивно понял, что Мишель выполнит эту просьбу. Мишель голыми руками сорвал горящую картину. Он попытался погасить бушующее пламя руками, но огонь не погас, а лишь обжег его кожу. Сумасшедший, разве ему не больно?

Рафаэль сбросил с себя вцепившихся людей. Он отталкивал их руками, отпихивал ногами. Он не хотел никого бить, но больше не мог смотреть на безумные поступки Мишеля.

— Мишель! Очнись! Брось это!

Картина продолжала гореть, и от нее оставалось меньше половины. Кожа Мишеля покраснела и начала обугливаться, искры уже перебрались на его одежду. Казалось, что еще немного, и он сгорит заживо.

Рафаэль, таща за собой людей, которые вцепились в него, двинулся вперед.

— Что здесь происходит?

И вдруг сзади раздался удивительно отчетливый голос. Казалось, будто мертвец шепнул ему прямо в ухо. Жар вокруг стремительно исчез, сменившись ледяным ознобом. Рафаэль ясно почувствовал, что нечто огромное стоит позади и внимательно наблюдает за ним.

Эванджелин Рохансон спокойно пересекла эту подобную преисподней картину хаоса. Люди, которые вцепились в Рафаэля, оцепенели и уставились на нее неподвижными взглядами. Их стоны и мучительные крики смолкли одним мгновением, словно их никогда и не было.

Поскольку все застыли и смотрели только на Эванджелин, ничто не помешало ей подойти вплотную к рыцарю.

Мишель, крепко обняв картину, поднял глаза на Эванджелин. И в этот самый момент Рафаэль стал свидетелем того, как на свет появился еще один фанатик.

Перед ним стоял человек белоснежного цвета, и единственной яркой деталью в нем были красные глаза, сиявшие так же ярко, как пламя на картине.

Что же увидел Мишель в этих глазах, когда их взгляды встретились? Ни страстное желание, ни ужас, ни благоговение, ни восторг не могли полностью передать того, что охватило Мишеля.

Эванджелин слегка пошевелила пальцем, и Джелли, мгновенно уловив ее намек, передал ей флакон со святой водой. Она открыла пробку и вылила содержимое на Мишеля.

Одна склянка, затем другая, и так далее, пока пламя полностью не погасло.

Пламя, почти полностью поглотившее мужчину, угасло с неожиданной легкостью. В наступившей тишине был слышен лишь звук падающих капель. Он стоял перед ними, похожий на промокшую до нитки мышь. Вода стекала с кончиков его мокрых волос и падала вниз, оставляя темные следы на полу.

Облитый святой водой до последней нитки, Мишель несколько раз моргнул, а затем обессилел и рухнул.

— Сэр Мишель!

Юриэль поспешно подбежала и подхватила падающего товарища. Для человека, потерявшего сознание, его лицо с закрытыми глазами выглядело странно безмятежным.

Эванджелин вырвала из рук Мишеля обгоревший обрывок картины, который тот до последнего сжимал. От нее почти ничего не осталось, кроме магического круга. Эванджелин бросила промокший клок бумаги Джелли.

— Опа.

Наблюдая, как он ловко ловит обрывок, Рафаэль почувствовал, что вся эта ситуация лишена реальности. Остальные все еще находились в оцепенении. Если бы они плакали или гневались, как прежде, если бы у них была хоть какая-то реакция, это не казалось бы столь нереальным.

— Раз я вылила святую воду, отдельное лечение не потребуется.

Стоящая в одиночестве, невозмутимая Эванджелин произнесла это с удушающим спокойствием.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Ох, неужели это действительно мораль и этика людей из этого романа? Я так устала, что будто все силы вытекли из меня!

Юриэль внезапно сорвалась с места, Рафаэль посмотрел на меня с тем же жаром в глазах, будто тоже хотел броситься следом, и стоило мне сказать чтобы он бежал на крики, как оба умчались со всей скоростью.

Юриэль и Рафаэль бежали так быстро, что я не могла за ними угнаться, поэтому направилась туда, куда указал Джелли. У оборотней, как и у всех псовых, отличное обоняние, так что он легко нашел путь.

Добравшись до места и едва переводя дыхание, я увидела совершенно абсурдную сцену.

Человек горит, а они просто стоят и смотрят, даже не пытаясь помочь! Я думала, такое случается только с равнодушными зеваками, которые при несчастном случае первым делом достают телефоны, чтобы снять видео для соцсетей, вместо того чтобы вызвать помощь. Но у вас ведь даже телефонов нет!

Когда горел дом Донау, они толпились и глазели на пламя, а теперь, когда горит живой человек, они снова лишь стоят и смотрят! Безнравственные ублюдки!

— Что здесь происходит?

Что вообще здесь творится? Что это за ситуация? Передо мной настоящий пожар, и пламя уже перекинулось на человека. Это катастрофа! Где тут найти огнетушитель? Хотя в этом мире, наверное, нет ничего подобного.

И где же вода, где хоть что-то подходящее? Я вспомнила лишь фонтан в саду за стенами храма. Есть ли здесь еще какие-то источники воды? Осмотревшись, я заметила у Джелли в руках несколько флаконов. У меня чуть не вырвалось «Эврика!».

Я жестом выхватила у Джелли бутылку со святой водой, быстро сняла пробку и выплеснула содержимое. Хотелось облить пламя широким потоком, но из-за узкого горлышка вода лишь тонкой струйкой стекала вниз. Такой слабый ручеек. Раздосадованная, я подала знак, что нужна еще. Джелли понял без слов и протянул мне уже открытый флакон.

Вылив примерно шесть емкостей подряд, я наконец потушила пламя. К счастью, видимо благодаря тому, что это была не обычная вода, эффект тушения оказался отличным.

Ох. Еще немного, и я сама бы умерла от напряжения.

Человек, который мгновение назад горел, теперь стоял передо мной полностью промокший. Да… он действительно вымок до нитки. Выглядел он настолько жалко, что напоминал мокрую мышь.

Извини. Но все же лучше быть промокшим, чем сгореть заживо, верно?

— Сэр Мишель!

Кажется, нет. Он потерял сознание и рухнул, и Юриэль едва сумела его подхватить. Рафаэль смотрел на меня так, будто я совершила что-то ужасное! Но я же потушила огонь, почему такой взгляд!? Даже Джелли уставился на меня с обиженным выражением, и я невольно отвела глаза.

Обидно до невозможности. Я ведь не сделала ничего дурного, а ощущение такое, будто меня считают преступницей! Ладно, раз так, буду держаться смелее хотя бы ради чувства справедливости. Думаете, я просто плеснула водой!? Это же святая вода!

— Раз я вылила святую воду, отдельное лечение не потребуется.

Я старательно объясняла, что ни в чем не виновата. Я вылила на него не обычную воду, а дорогую святую воду, так что пострадать он никак не мог! Наоборот, его раны должны были затянуться как по волшебству! В любом случае, его обморок никак не связан со мной!

Только когда Мишель уже потерял сознание и упал, священники наконец заметили происходящее и начали подходить. Осматривая обугленную картину, промокшего и лежащего без чувств Мишеля, а затем меня, они, казалось, пытались понять ситуацию, и лишь после пояснений Рафаэля склонили головы в знак благодарности.

Самый серьезный и доброжелательный на вид старец привел все в порядок. Затем он направился ко мне.

— Леди Рохансон, мы искренне благодарны вам за то, что вы спасли нашего рыцаря. Святую воду, что вы израсходовали на пожар, мы возместим.

— С благодарностью приму.

Слава богу! Я уже думала, что деньги на святую воду улетели впустую. Конечно, раз я спасла горящего человека, это не совсем так. Но все же хорошо, что они ее восполнят. Как говорится, живи честно и будет тебе счастье?

— Прочих прихожан мы отведем отдохнуть, они, кажется, слишком потрясены.

Какой еще шок? Это ведь те самые люди, которые стояли и тупо глазели, горит рядом человек или нет! Подавив недовольство, я кивнула.

Добрый дедушка, завершив беседу со мной, подошел к Рафаэлю. Он что-то прошептал ему так тихо, что я не смогла расслышать. И почему он при этом постоянно бросал на меня крадущиеся взгляды?

Неужели… Встревоженная, я пристальнее уставилась на них. Неужели они перешептываются прямо у меня на глазах?

Похоже, мой пристальный взгляд возымел эффект, потому что Рафаэль прочистил горло и поспешно перевел разговор на другую тему.

— Ваше преосвященство, простите, что перебиваю. Думаю, сэра Мишеля лучше поскорее уложить. И сэр Юриэль, наверное, устал.

Я-то думала, он просто добродушный дедушка, а он оказался епископом! Это же очень высокий чин! Не зря он так легко предложил компенсировать святую воду. Это же большие деньги!

— Ох. Я об этом не подумал. Позаботьтесь об остальном, а вы ступайте. Леди Рохансон должна получить святую воду, так что она останется со мной…

— Ах. Кажется, леди тоже нужно идти. У нее есть дела с командиром. Святую воду я позабочусь подготовить перед отъездом. Будет лучше, если вы заранее дадите указание, чтобы вас лишний раз не беспокоить, ваше преосвященство.

Рафаэль выдал отказ так стремительно, будто выплюнул слова одним махом. Мне тоже нужно найти Хэну и Канну, поэтому я согласилась. Наши девочки наверняка уже изрядно заждались, так что стоит поспешить.

Но все же разве не лучше получить святую воду сразу. Если я попытаюсь забрать ее позже, когда доброго дедули не окажется рядом, меня могут заподозрить в краже. К тому же епископ вполне может забыть о своем обещании.

Раздумывая над этим, я бросила взгляд на Джелли.

— Ч-что? Что опять!?

— Получи святую воду и отнеси ее сразу в карету.

— Вот ведь… вы меня нарочно взяли, чтобы мучить?

Что? С чего это я кого-то мучаю!? И вообще, по-твоему почему у нас дома закончилась вся святая вода! Это же из-за того, что я лечила твои раны!

— Лучше слушайся, пока я в самом деле не принялась тебя мучить.

— Лаадно...

Он проворчал что-то себе под нос, поджал хвост и неохотно поплелся дальше.

— Я пошлю своего телохранителя.

Епископ нехотя кивнул, не скрывая недовольства.

— Вот и отлично. Тогда мы пойдем.

Когда прозвучали слова Рафаэля, Юриэль уже поднимала без сознания Мишеля на спину. Она выглядит хрупкой, но то, как легко она его несет, невольно вызывает восхищение.

Пока я наблюдала за этим, Рафаэль незаметно подошел ближе. Еще недавно он смотрел на меня так, будто перед ним мусор, а теперь делает вид, будто мы почти друзья!

— ...Простите за позднее приветствие. Благодарю вас за спасение Мишеля. Хоть он и без сознания, но благодаря святой воде на нем даже нет ран. Искренне благодарю вас.

Рафаэль, наблюдая за моей реакцией, немного смутился и после короткой паузы поблагодарил. Его слова прозвучали настолько осторожно, что даже стало неловко вспоминать его прежнее ворчание. Кажется, я действительно растрогалась.

— Благодарю вас, леди.

Юриэль тоже последовала его примеру. Даже неся на спине человека, заметно превосходящего её размерами, она поклонилась без малейших признаков напряжения. Хотя святая вода с длинных волос Мишеля стекала ей прямо на спину. Не мокро ли ей? Самой Юриэль, вероятно, было все равно, а я почему-то забеспокоилась.

— Но разве можно отправлять Джелли одного?

О чем она вообще говорит? Боится, что ему будет тяжело нести? Дорогая, ты сама сейчас тащишь на себе взрослого мужчину, а переживаешь из-за Джелли, который несет всего несколько бутылок?!

— С Джелли все в порядке.

Он у нас, между прочим, вовсе не человек, а полноценный герой второго плана, да к тому же еще и оборотень.

— Леди, вы правильно сделали, что отправили вместо себя телохранителя. Лучше бы вам не подходить слишком близко к его преосвященству. Как бы он ни выглядел, характер у епископа весьма тяжелый.

Украдкой оглянувшись, я заметила, что епископ Джованни смотрит на Рафаэля с настоящей яростью. От его прежней добродушности не осталось и следа. Почему так? Перебирая в памяти недавний разговор, я не смогла найти ничего подозрительного…

Неужели причина именно в этом? У меня появилась догадка.

Он сердится из-за того, что Рафаэль ушел первым! Люди с высоким положением порой до одержимости цепляются за подобные формальности. Я и представить не могла, что епископ настолько предан конфуцианским порядкам!

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Люди начали собираться только тогда, когда суматоха немного улеглась. Похоже, один из священников, увидев происходящее, сразу побежал за епископом. Вместе со священниками, которые несли ведра с водой, прибыл епископ Джованни.

Обычно он даже не посмотрел бы в сторону такой ерунды, будь то гибель человека или разрушение храма, но раз уж дошел до сюда, значит, старик по-прежнему обладает хорошим чутьем.

— Рафаэль, что это?

Только посмотрите, как он делает вид, будто ничего не знает, хотя наверняка уже успел выяснить ситуацию. Епископ Джованни с его добродушным лицом на самом деле отличается довольно свирепым характером. Из-за приятной внешности его легко недооценить, но он удивительно эгоистичен и жесток.

Юриэль говорила, что у преосвященства много общего с Рафаэлем и что Рафаэль страдает из-за непризнания среди своих, и в этом была доля правды. Хотя сравнивать их все же неловко. Эта лисья морда показалась не торопясь, совершенно не заботясь о том, пострадал ли кто-то или нет. В нем не было ни совести, ни тени раскаяния.

К несчастью, командир ордена, в котором служил Рафаэль, Габриэль, тоже в юности попал под влияние епископа Джованни и с тех пор верно работает на него.

Командир говорил, что просто возвращает долг епископу за оказанные когда-то милости… Но по мнению Рафаэля, епископ просто использовал командира как удобную шахматную фигуру. Если судить по рассказам, те прошлые милости были настолько незначительны, что о них и говорить не стоило.

— На картине внезапно вспыхнул огонь. Леди Рохансон успела залить его святой водой. Сэр Мишель получил ожоги, но благодаря святой воде они не оказались серьезными.

— О, Рахель.

— Мы задержались всего на миг и едва не потеряли ценного рыцаря. Это досадно.

— Вовсе нет, ваше преосвященство. Видимо, вы просто задержались, пока несли воду.

Старый лис. Священники вокруг смотрели на епископа с благоговением, словно перед ними появилась сама Рахель, поддавшись его мягким словам.

«Что? Задержался, принося воду?»

Рафаэль готов был поспорить и на оба запястья, и на лежащего Мишеля, что епископ опоздал намеренно. Раз он сам считал, что картине лучше догореть, значит, епископ Джованни, вероятно, думал так же и пришел позже, чтобы дать полотну время полностью сгореть.

Истинно милосердный епископ Джованни просто позаимствовал бы воду из ближайшего фонтана, пообещав возместить ее позже. Подобно тому, как Эванджелин Рохансон без колебаний залила огонь святой водой. Рафаэлю стало неловко от того, что на мгновение он счел ее поступок проявлением подлинного благородства.

То, что епископ специально ходил в сад за обычной водой, ясно говорило, что он вовсе не собирался прийти раньше. А то, что никто вокруг не усомнился в его поведении, показывало, насколько все привыкли к его лицемерию.

Если бы он обратился против них, иметь с ним дело стало бы настоящим испытанием. Единственным утешением оставалось то, что в вопросе картины Донау их мнения совпадали. Главный поклонник этого полотна неизменно выступал против епископа Джованни.

— Ну-ну, раз мы опоздали, давайте поможем с уборкой.

— Да, ваше преосвященство.

По распоряжению епископа Джованни священники расставили ведра и приступили к уборке. Одни подметали и смывали пепел с пола, другие оказывали помощь пострадавшим.

— Уважаемые прихожане, не лучше ли вам вернуться?

— Это верно. Раз случился пожар, разве не разумнее покинуть это место?

— Вы не пострадали?

Конечно, никто не отреагировал. Поскольку среди них было много представителей знати, применять к ним жесткие методы было недопустимо, и все ограничивалось безрезультатными уговорами.

— Идите же! Вы что, тут навсегда останетесь?

Один из священников, чье терпение было на исходе, не сдержался и резко крикнул. Похоже, он мгновенно пожалел о своей вспышке и прикрыл рот рукой, но, к счастью, никто из присутствующих не обратил на это внимания.

— Картина же сгорела и исчезла, на что вы тут еще смотрите?

Священник уже было вздохнул с облегчением, как наконец последовала реакция. Та знатная дама, с которой он говорил, вся покраснев, указала на Эванджелин Рохансон.

Священник обернулся, следуя за ее взглядом, и лишь тогда осознал, что все присутствующие, до единого, смотрят на одну и ту же фигуру. Их внимание было приковано к изящной даме в белом, стоявшей в центре зала.

– Тогда, если этой леди здесь не будет, вы уйдете?

– Да.

– И если она сама скажет вам разойтись, вы тоже уйдете?

– Да.

Священника пробрала дрожь от этих смиренных, почти благоговейных ответов. Он уже успел порадоваться исчезновению проклятой картины, но теперь понял, что фанатичное почитание никуда не делось, а лишь перенеслось на новый объект. И это открытие вызывало еще больше тревоги.

Единственным слабым утешением служила мысль о том, что теперь предметом поклонения стал не лист бумаги, а человек, с которым хотя бы возможно вести разговор.

К тому же священник заметил, что рядом с девушкой находится святой рыцарь, а это наверняка означало, что она гостья сэра Габриэля. А сэр Габриэль известен тем, что беспрекословно подчиняется епископу Джованни.

Понимая важность увиденного, священник немедленно подошел к епископу и пересказал все в подробностях. Джованни, выслушав его, слегка улыбнулся и похвалил за внимательность.

— Похоже, бог Рахель вознаградил тебя за твою веру.

– Благодарю, ваше преосвященство.

Он был вполне доволен собой, понимая, что такая услуга непременно укрепит его положение в глазах епископа. Епископ Джованни принял эту услужливость с благосклонной благодарностью и затем, сохраняя вид спокойствия и естественной важности, начал плавный, обтекаемый подход. Он подбирал слова и шаги так, чтобы приблизиться к Эванджелин без малейшей резкости, словно это происходило само собой и было вызвано лишь естественным течением беседы.

— Кстати, я слышал, та барышня потушила пожар, а я еще не поблагодарил ее.

— Ваше преосвященство, я позабочусь об остальном.

Проницательный священник сразу уловил намерение и без промедления подхватил инициативу. Епископ Джованни, передав ему оставшиеся дела, неторопливо двинулся к Эванджелин. И действительно, как тот священник и заметил, почти каждый человек в округе смотрел только на нее. Странно, что он сам раньше не обратил внимания на эти навязчивые, горячие взгляды.

Однако стоило лишь на мгновение отвернуться от нее, как причина стала ясна. Присутствие Эванджелин было настолько ярким, что взгляд притягивался сам собой, словно по законам природы. Смотреть на нее казалось таким же естественным, как дышать, и именно поэтому он осознал это лишь теперь.

Епископ изобразил свою мягкую, добродушную улыбку и склонил голову. Обычно те, кто носит сан епископа, не склоняют ее без крайней необходимости, но Джованни охотно делал это всякий раз, когда требовал того его тщательно выверенный публичный образ.

За спокойной маской его мысли стремительно перебирали детали. Как же ее имя… Рафаэль упоминал… Да, верно. Рохансон.

— Леди Рохансон, мы искренне благодарны вам за то, что вы спасли нашего рыцаря. Святую воду, что вы израсходовали на пожар, мы возместим.

— С благодарностью приму.

Дом графа Рохансона… Ранее ему это название ни о чем не говорило, лишь недавно оно всплыло в связи с делом Донау. Неужели эта барышня была нанимательницей той самой женщины, которую похитил Донау Блю? И все же странно: вновь появляется имя Рохансон, и вновь рядом оказывается картина Донау. И снова пожар, в точности как тогда.

Епископ Джованни, тщательно скрывая зародившиеся подозрения, без промедления перешел к главному вопросу.

— Прочих прихожан мы отведем отдохнуть, они, кажется, слишком потрясены.

Он говорил намеренно громко, чтобы каждое слово разнеслось по залу. Эванджелин, похоже, даже не задумалась, почему он обращается с таким тоном именно к ней. Она лишь равнодушно кивнула, словно соглашалась на нечто совершенно обыденное.

И этого оказалось достаточно. Стоило ей едва заметно склонить голову, как люди, которые не двигались даже под настойчивые увещевания епископа, вдруг послушно тронулись с места. Будто кто-то снял парализующее заклятие. Будто это была вовсе не толпа паникующих фанатиков, а стадо смирных ягнят, отзывающихся только на голос своего пастыря*.

«Ягнята и пастырь» — это библейский образ, где ягнята (овцы) символизируют верующих, а пастырь — Иисуса Христа, который заботится о них, ведет их к истине, защищает и полагает жизнь за них, показывая высшую любовь и заботу, как в притчах и учении о «Добром Пастыре» (Евангелии от Иоанна, глава 10, стих 11).

Епископ Джованни наблюдал за происходящим с неподдельным интересом, а вот Рафаэль, стоявший рядом, чувствовал, как внутри нарастает тревога.

Как много он понял?

Когда он докладывал о смерти Донау Блю, то приложил и отчет об Эванджелин Рохансон. Однако к счастью, он не стал раскрывать все. Тот факт, что Эванджелин владела магическим кругом; странная записка, найденная среди останков Донау; слухи о воскрешении девушки… Об этом знали лишь командир и он сам. У епископа было слишком мало кусочков пазла, чтобы сложить полноценную картину.

Но даже без прямых сведений любой, кто сталкивался с Эванджелин лицом к лицу, понимал: перед ним не обычная аристократка. И епископ, без сомнения, намеревался прощупать почву и вытянуть дополнительные данные — поэтому приблизился к Рафаэлю почти вплотную и едва слышно произнес:

— Картина полностью сгорела?

— Полностью.

– Причина пожара?

Как и следовало ожидать. При двух пожарах со схожими обстоятельствами и повторяющимися участниками он естественным образом заподозрил между ними связь.

— Не имею ни малейшего понятия. Вряд ли эти люди сами подожгли ее.

— А леди Рохансон?

— Она была со мной.

— Если это говоришь ты, я охотно верю.

Старик что, думает, мы сговорились? Он знает, что это ложь, но сейчас делает вид, что снисходителен. И, разумеется, был уверен, что ниточка ведет к Эванджелин.

– В зале полно свидетелей. Можно спросить у них.

– Верно. Сначала и выслушаем этих. Интересно, сколько полезного они скажут. Хотя, учитывая их состояние, сомневаюсь, что они скажут правду.

Что ж, люди, которые всего несколько минут назад висели на картине, словно фанатики, в миг превратились в покорных агнцев перед Эванджелин. Как же ему было не заинтересоваться тем, что здесь произошло.

Даже если каждый из них честно изложит случившееся, епископ все равно не примет эти слова всерьез. Он решит, что все они просто пытаются прикрыть Эванджелин, будто защищают ее от возможной вины.

Ирония лишь в том, что в этот раз Эванджелин действительно ничего не делала.

— И сэр Мишель прибыл позже меня.

Это означало: не допрашивайте Мишеля. Он не хотел заставлять его страдать без нужды, да и... Судя по тому состоянию, в котором он был перед обмороком, вряд ли из разговора с епископом Джованни выйдет что-то хорошее. Кажется, Мишель мало чем отличался от тех людей.

— Ваше преосвященство, простите, что перебиваю. Думаю, сэра Мишеля лучше поскорее уложить. И сэр Юриэль, наверное, устал.

Рафаэль, почувствовав колкий взгляд, поспешно откашлялся и прервал разговор. Эванджелин Рохансон смотрела на него пугающе пристально.

— Ох. Я об этом не подумал. Позаботьтесь об остальном, а вы ступайте. Леди Рохансон должна получить святую воду, так что она останется со мной…

— Ах. Кажется, леди тоже нужно идти. У нее есть дела с командиром. Святую воду я позабочусь подготовить перед отъездом. Будет лучше, если вы заранее дадите указание, чтобы вас лишний раз не беспокоить, ваше преосвященство.

Старая хитрая гадюка. Не иначе как задумал увести Эванджелин Рохансон в сторону и что-то прошептать ей на ухо.

Единственное, что хоть немного успокаивало, заключалось в том, что Эванджелин едва ли поведется на уловки этого человека. Немало тех, кто расслаблялся, увидев его добродушную улыбку, а потом попадал прямо в его пасть.

К счастью, телохранитель Эванджелин сразу сделал шаг вперед, давая понять, что пойдет вместе с ними.

— Тогда пойдемте, леди.

Юриэль взвалила Мишеля на спину. Рафаэль, глядя на бесчувственное тело товарища, на мгновение задумался, а затем осторожно начал говорить.

— ...Простите за позднее приветствие. Благодарю вас за спасение Мишеля. Хоть он и без сознания, но благодаря святой воде на нем даже нет ран. Искренне благодарю вас.

— Благодарю вас, леди.

Что-то в ее поведении по-прежнему казалось подозрительным, но факт оставался фактом: помощь была оказана, и весьма вовремя. Ему вдруг стало любопытно, сколько именно склянок она истратила. Сколько же это стоит?

Эванджелин, похоже, вовсе не рассчитывала на благодарность и даже слегка удивилась. Эта неожиданная реакция почему-то взволновала Рафаэля. С ума сошел? Разве можно так бурно реагировать только из-за того, что Эванджелин Рохансон едва заметно приподняла веки?

Рафаэль поспешно откашлялся, пытаясь спрятать и смущение, и внезапный подъем настроения, после чего перевел разговор в другую сторону.

— Но разве можно отправлять Джелли одного?

— С Джелли все в порядке.

— Леди, вы правильно сделали, что отправили вместо себя телохранителя. Лучше бы вам не подходить слишком близко к его преосвященству. Как бы он ни выглядел, характер у епископа весьма тяжелый.

Рафаэль изо всех сил старался успокоиться.

До ордена оказалось рукой подать. Юриэль, обладавшая отличной физической подготовкой и способная без труда нести на спине взрослого мужчину, уверенно держала темп, так что никому не пришлось подстраиваться или сбавлять шаг.

Оказавшись внутри здания, она остановилась у подножия лестницы. Приемная находилась этажом выше, тогда как лазарет располагался прямо здесь, на первом этаже, и перед ним встал выбор, куда двигаться дальше.

— Тогда я отнесу сэра Мишеля в лазарет и вернусь.

— Юриэль... Пожалуйста, обращайся с Мишелем как с человеком, а не с мешком картошки.

— Ах. Я отведу его и вернусь.

Что с этой простодушной можно поделать? Рафаэль, глядя на невозмутимо удаляющиеся Юриэль, схватился за голову.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Наконец мы добрались до приемной. Стоило лишь открыть дверь, и появился бы Габриэль. Перед входом я остановилась, сосредоточенно сделала глубокий вдох и попыталась привести мысли в порядок.

Сейчас мне нужно было буквально заставить себя измениться силой самовнушения. С этого момента я представляю себя девушкой, которая умудряется одновременно вести отношения сразу с несколькими мужчинами.

Мне нужно всеми силами расположить к себе Габриэля, чтобы он отказался верить в образ злодейки, который ему внушила Дейзи.

До этого я думала только о том, как бы сбежать от роли антагонистки, и совершенно не ожидала, что меня вынудит ситуация собирать гарем. Но если подумать, в этом есть свой смысл. Не каждому выпадает шанс стать центром внимания, этим обычно занимаются героини. Значит, я всего лишь чуть отошла от судьбы злодейки.

В конце концов это история о переселении в тело злодейки, и правила жанра никто не отменял.

— Командир, я привел леди Рохансон.

Рафаэль постучал и открыл дверь. Внутри, помимо Габриэля, сидели двое рыцарей, а также Канна и Хэна.

— Леди Рохансон.

— Госпожа!

Габриэль поднялся и поклонился в приветствии, а следом Канна вскочила и бросилась мне в объятия. Я едва не подпрыгнула от удивления!

— Осторожно.

— Простите...

Я едва удержалась, чтобы не рухнуть вместе с Канной назад. Я погладила ее по голове, и она сразу сникла, словно одно мое замечание выбило из нее весь задор.

Однако странность оказалась вовсе не в этом. Хэна, которая обычно первой одергивает Канну и без колебаний ставит ее на место, в этот раз молчала. Она сидела, сложив руки на коленях, пальцы были сцеплены так крепко, будто она боялась разжать их даже на секунду. Голова была опущена, и она упрямо смотрела в пол, словно пыталась спрятать выражение лица.

Стало ясно, что с ней творится что-то неладное.

— Хэна?

— Да, госпожа.

То, что она сразу ответила, когда ее позвали, говорит, что она, наверное, не в своих мыслях...? Вы что, поссорились? Удивленно глядя на Канну, я увидела, как та тихо прошептала мне на ухо.

– Сестра что-то странное услышала.

– Что именно?

— Я не слышала, но с тех пор, как она услышала то, что сказала та женщина по имени Дейзи, она такая.

Дейзи? Неужели речь о той самой девушке, с которой я только что столкнулась? Значит, она успела поговорить не только с Габриэлем, но и с Хэной. И сказала что-то настолько тяжелое, что даже обычно уравновешенная, здравомыслящая Хэна вышла из себя?

Я медленно отвела от нее взгляд.

Командир, конечно же, тоже выслушал рассказ, но, к моему облегчению, выглядел спокойным. Он наверняка услышал все то же самое о злодейке… Однако на лице ни тени смятения. Или он просто слишком хорошо умеет скрывать эмоции?

Так вот как оно оборачивается. В моем шатком, но все же продвигающемся плане по спасению собственной судьбы вдруг образовалась неожиданная брешь. Девушка, которая появилась ниоткуда, нарушила ход событий и рассыпала мою стратегию, словно карточный домик.

Подожди… внезапно возникающий персонаж, приносящий проблемы? Это же классика жанра!

Да ведь это самое настоящие клише!

Я была уверена, что раз между Дейзи и Джелли есть общая история, то она должна оказаться либо второстепенным персонажем, либо подругой главной героини, чем-то вроде поддерживающего персонажа. Однако тот факт, что Канна так резко ее невзлюбила, полностью разрушил эту догадку.

Раз так, оставался только один вывод. В момент, когда я вселилась в тело Эванджелин, прежней злодейки, жанр истории сменился на сюжет о попадании в злодейку. И раз Канна, главная героиня оригинала, так безоглядно меня обожает, она ни за что не станет мешать моей романтической линии.

Следовательно, роль помехи должна была появиться искусственно. Значит, Дейзи ввели намеренно, чтобы стать тем самым препятствием в любви и придать будущей истории больше драматизма.

Теперь все складывается идеально. Я никак не могла понять, откуда внезапно возник персонаж с готовым прошлым, да еще и столь удачно подходящим под сюжетные повороты. Она сейчас обычная монахиня, а позже должна стать святой!

Святая и злодейка — идеальное столкновение противоположностей!

Выходит, в дальнейшем она будет постоянно возникать рядом с Габриэлем и Джелли, каждый раз разрушая то, что я успела выстроить.

Если бы можно было выбирать, я бы с удовольствием пожелала им счастья и отправила бы обоих в свободное плавание с приветственным взмахом платка. Но Эванджелин все еще злодейка. По законам жанра злодейка, которая не познала любви, неизбежно идет к трагедии. У меня просто нет выбора.

Прости, Габриэль, но мне придется держать тебя возле себя не по собственной воле.

— Прежде всего, присядьте.

Габриэль, которому в будущем предстоит усердно болтаться на этом крючке, не ведая о своей участи, с безупречными манерами отодвинул для меня стул.

— Я поручил Юриэль сопровождать леди. Почему ты пришел вместе с ними? Где Юриэль?

— Юриэль сейчас в лазарете. С ней все в порядке, пострадал только Мишель…

— Мишель?

– Если объяснять, получится длинно…

Рафаэль начал пересказывать Габриэлю все по порядку. Он рассказал, что они сопровождали Дейзи, затем по пути столкнулись со мной и Юриэлем, а позже, услышав шум, поспешили на место и увидели уже полыхающую картину.

Когда рассказ подошел к концу, Габриэль тихо выдохнул, будто выпуская накопившееся напряжение.

— Картина… загорелась…

— Да. Причина возгорания неизвестна. Надо бы выслушать показания людей, которые были там тогда.

Рафаэль лишь слегка повел плечами, будто признавая очевидное. Пожар не возникает сам по себе, значит, кто-то из присутствующих и правда мог его устроить. Но рассчитывать на то, что виновник выйдет вперед и честно сознается, было бы наивно. Гораздо вероятнее, что он предпочтет молчать и делать вид, будто ничего не произошло.

С другой стороны, людей вокруг было много. Даже если поджигатель будет упорствовать в своем молчании, все равно найдутся свидетели, и рано или поздно кто-то вспомнит нужную деталь.

Габриэль повернулся ко мне и спросил, не появилось ли у меня собственных догадок.

Я уже открыла рот, собираясь высказать первое пришедшее в голову, но вовремя остановилась. А что если меня потом обвинят в том, что я клевещу без доказательств? Но ведь очевидно, что картина не могла загореться сама. Кто-то ее поджег. И, если говорить откровенно, даже Рафаэль с Мишелем выглядят подозрительно. Я ведь пришла позже и увидела уже охваченного огнем Мишеля, и неизвестно, как все началось до моего прихода.

— Не знаю.

Я выбрала расплывчатую формулировку и сразу же перевела разговор в другую сторону. Судя по тому, что Габриэль никак особенно не отреагировал, решение оказалось удачным.

Рафаэль продолжил рассказывать о случившемся. Он упомянул, что Мишель, который должен был оставаться запертым, неожиданно появился среди всех и уже был охвачен пламенем. Затем он сообщил, что я залила огонь святой водой.

Эта деталь стала неожиданностью даже для меня. Получалось, что Мишель действительно сам бросился в огонь. Неужели он окончательно утратил рассудок!? Зачем он так сделал. Теперь понятно, почему все лишь растерянно стояли и смотрели.

Габриэль, услышав об этом инциденте, остался совершенно невозмутим. Это вполне соответствовало образу каноничного главного героя романа, который проявляет тепло только к своей избраннице. Если бы он еще родился на севере, вышел бы идеальным героем во всех отношениях.

— Благодарю вас за спасение Мишеля.

Он поблагодарил меня за спасение Мишеля и слегка склонил голову. Так ведет себя справедливый рыцарь, искренне заботящийся о подчиненных.

Меня охватило облегчение. Я помогла ему по чистой совести, но если это добавило мне еще один балл в графе симпатии Габриэля, значит, я хотя бы немного подсластила те беды, что достались мне от прошлых поступков Эванджелин.

– Хорошо, что этот инцидент заметил епископ Джованни.

— Вы так думаете?

— Его позиция совпадает с нашей.

— Пожалуй. По крайней мере, он поможет замять это дело.

Что ни говори, а это и правда уровень главного героя. Габриэль, даже не присутствовавший при инциденте, выслушал пересказ Рафаэля и уже смог изложить мне вероятный ход дальнейших событий.

Он объяснил, что консервативный епископ изначально не питал симпатии к картине Донау, поэтому наверняка постарается приглушить шумиху вокруг поджога. Разногласия, конечно, сохранятся, однако тот факт, что полотно полностью уничтожено, значительно упростит урегулирование всей истории.

— Расследования, которые мы до сих пор проводили, чтобы снять картину, теперь тоже может пригодиться.

Наверное, это намек на то, что он тоже не сидел сложа руки и готовился меня поддержать. Отлично, сейчас как раз время отреагировать, чтобы продолжить держать его в поле зрения.

– Правда? Мне даже любопытно, какие именно усилия вы приложили.

Думаю, этого достаточно? Все-таки у меня репутация злодейки, не могу же я вдруг, словно какая-нибудь приторно-сладкая героиня, воскликнуть: «Ох, вы так старались ради меня, я тронута до глубины души!» Но если ограничиться только этим, разговор получится слишком коротким. Надо добавить еще что-нибудь.

– Раз уж вы меня сюда позвали из-за свидетеля, значит, это тоже часть вашей работы, верно?

Верно, она ведь упомянула, что Дейзи что-то рассказывала. И очевидно, дело не ограничилось одними лишь сухими показаниями, она вполне могла добавить что-то от себя, приукрасить или наговорить лишнего про меня.

Стоп. Лучше не гадать вслепую. Пора убедиться в этом лично.

— И что же вы услышали?

— Командир!

Настоящий образцовый помощник! Казалось, Рафаэль уже успел сообразить, что его начальник увяз в любовных делах, и теперь изо всех сил пытается ему помочь. Я мельком посмотрела на него, давая понять, что лучше не лезть, и он заметно дернулся, крепко сжав губы.

– Я задала вопрос вам, сэр.

Я снова обернулась к Габриэлю. Его необычайно чистые синие глаза смотрели на меня из-под темных, почти черных волос. В них было что-то от далекой одинокой звезды, затерянной в огромном пространстве, где существует только небо и море, и нет ни единого клочка суши.

И когда в этом глубоком сиянии отразился мой облик, во мне возникло странное ощущение, будто я ступила на эту звезду первой и оставила на ее поверхности неуместный, грязный след.

— Что рассказала вам Дейзи?

Габриэль не отводил взгляда, и я тоже не уступила, продолжая этот молчаливый поединок, одновременно наслаждаясь возможностью рассмотреть его лицо поближе.

Чуть не поддалась его обаянию! Все-таки не зря именно он главный герой романа, внешность у него действительно редкой красоты. Джелли тоже, конечно, хорош собой, но он всего лишь второстепенный персонаж, и по силе впечатления с Габриэлем ему не сравниться.

— Наверняка она говорила обо мне.

– Любопытно… я не слышал о вас ни слова.

Что за вздор. Он же собственными словами упомянул, что она что-то рассказывала. Пока я пыталась осознать очевидное несоответствие, Габриэль, заметив мое сомнение, молча протянул мне лист бумаги.

— Показания свидетеля, который только что был здесь.

Похоже, это и правда была запись показаний Дейзи. На первой странице излагалась краткая сводка о каком-то монастыре.

Там говорилось, что настоятель использовал призывную печать, аналогичную той, что была изображена на картине в храме, и сумел вызвать нечто зловещее. Полученные таким образом способности он применял для дурных дел.

Что за безумие. Неужели торговля призывными печатями зашла настолько далеко.

И вдобавок он действительно смог кого-то призвать. Интересно, какого духа. Донау ведь тоже вызывал духа огня, значит, настоятель, скорее всего, из той же категории людей.

Но почему же духа нет у меня! Какая несправедливость! Он призвал духа, натворил ужасов и живет себе спокойно, а мне вручили оборотня… который, мягко говоря, не то чтобы отвечает ожиданиям. Я бы предпочла маленького, милого, послушного духа.

И как он вообще узнал способ призыва? Почему мне одной ничего не известно!

Постойте… А не связано ли это с пожаром картины? Возможно, настоятель хотел получить печать единолично. Если он работает с духом огня, то вполне мог устроить поджог издалека.

Наглец… Пользовался чужими печатями. Ну, не моими лично, а теми, что принадлежали матери Эванджелин.

— Мне бы очень хотелось встретиться с этим настоятелем.

Если когда-нибудь столкнусь с ним лицом к лицу, то вцеплюсь в горло и вытрясу всю правду до последнего слова. Я дала себе твердое обещание.

Но сейчас это совершенно не главное. Я так увлеклась рассуждениями о духах, что едва не забыла основную цель. Я перевернула страницу. Похоже, дальше шла часть, касающаяся меня.

Имя «Эванджелин Рохансон» всплыло в первых же строках, и в тот же миг зрение дрогнуло. Словно стекло, покрывшееся трещинами, оно начало расплываться и крошиться, а буквы распадаться на осколки. Они перемешивались, накладывались друг на друга, превращались в мозаичный беспорядок, который невозможно разобрать.

Не может быть… В такой момент у меня снова завис переводчик.

□□□□□□□□□□□□□□□□□□.

□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□.

Что это еще за безобразие! Почему именно сейчас я внезапно оказываюсь неграмотной!

— Я ничего не слышал, — проговорил Габриэль, глядя на меня с видом полнейшей невинности.

Он ведь даже не подозревает, что у меня снова сломался переводчик. Значит, его спокойствие продиктовано тем, что он уверен в себе и не видит причин переживать. Я успела уловить только свое имя в начале текста. Может, дальше действительно не было ничего серьезного.

Нет, это невозможно. Дейзи наверняка что-то рассказывала. Скорее всего, либо она сильно преувеличила мои проступки, либо Габриэль настолько влюблен в злодейку, что даже не пытается посмотреть на все трезво.

— Можете взять это с собой.

Когда он внезапно предложил забрать документ с собой, я едва не вздрогнула. Как будто услышал мои мысли о том, как бы потом тайком перечитать все заново, когда переводчик придет в себя. Не зря он главный герой… даже интуиция сюжетная есть.

Я с удовольствием передала бумагу Канне. Та до этого сверлила лист таким мрачным взглядом, будто собиралась сжечь его силой мысли, но все же нехотя приняла и спрятала под одежду. Странно только, почему она так смотрела. Неужели и правда не умеет читать.

Я всегда думала, что героиня по определению грамотна. Но если вспомнить местный суровый сеттинг, автор вполне мог намеренно сделать ее неграмотной, чтобы добавить трагизма и страданий. Значит, нельзя полагаться только на переводчик. Придется брать все в свои руки. Пойдем ко мне, Канна, устроим маленькую школу грамоты!

— Вы довольны?

Естественно, я была довольна. Если бы он оставил документ у себя, я бы места себе не находила, а так он сам предложил мне его забрать.

Превосходно. Все прочитаю позже, как только переводчик снова начнет работать.

— Вполне.

— Я и вызвал вас сюда именно для того, чтобы показать это. Разве я не говорил вам раньше? Я хочу помочь вам.

Значит, он с самого начала и не собирался ничего скрывать? Я собиралась держать его на крючке, а чувство такое, будто это он мной манипулирует. Красиво говорит, надо признать. Пока я восхищалась способностями главного героя романа, раздался стук в дверь.

Тук-тук.

— Войдите.

— Командир. Епископ Джованни прислал гонца с посланием.

— Он велел передать, что святая вода леди Рохансон благополучно доставлена ее охране. А также что хотел бы вас видеть.

— Понятно. Хорошо, можешь идти.

— Слушаюсь.

Похоже, Джелли хорошо справился с поручением. Надеюсь, все правильно пересчитал и упаковал? Позже надо будет проверить.

Что ж, тогда, наверное, пора возвращаться?

Консервативный епископ уже получил достаточно поводов обратить на меня внимание, поэтому разумнее проявить деликатность и постепенно отойти в сторону. Похоже, мои задачи на сегодня выполнены.

Я мысленно пробежалась по списку.

Хэну и Канну удалось вытащить из неприятного столкновения с аристократами. Девочки картину все-таки увидели, пусть она и сгорела, но я изначально не собиралась устраивать им экскурсию, так что можно считать зачтенным. Показания получены. Одного рыцаря спасла. И к тому же немного подняла уровень симпатии у Габриэля!

Правда, внезапно объявилась новая фигура по имени Дейзи.Но судя по поведению Габриэля, он по-прежнему ко мне расположен. А значит, серьезных проблем это пока не создает.

— Что, пойдем назад?

— Да!

Канна ответила с воодушевлением. Что ж, она прождала меня здесь несколько часов, наверняка хочет поскорее вернуться.

Я неторопливо собрала свои вещи и поднялась со стула. В этот момент Габриэль слегка подался вперед, как будто желал остановить меня. Его рука поднялась совершенно естественно, но, едва преодолев половину расстояния, вдруг застыла в воздухе.

Пальцы чуть дрогнули, будто он в последний момент утратил решимость дотронуться до меня, и теперь не знал, что делать с неуклюже зависшей ладонью.

— Вы уходите?

А что, мне тут с тобой жить, что ли? Я едва не отпустила едкое замечание, но в последний момент прикусила язык. Так… Я теперь жительница мира романа. Нельзя морщиться и хмуриться, когда главный герой произносит романтическую реплику. Нужно его как следует завлечь, чтобы выбраться из роли злодейки.

— Уже поздно.

— Тогда провожу вас до кареты.

Габриэль тоже поднялся, словно принял решение проводить меня хотя бы до выхода, раз ему все равно предстояло идти к епископу. Мы вышли под открытое небо, где оно уже темнело и становилось медовым.

До кареты оставалось совсем немного, и кучер, сидевший и дрожащий от холодного ветра, заметил меня первым. Он едва не подпрыгнул от испуга. Только теперь я вспомнила, что буквально ворвалась к нему после телепортации и напугала до полусмерти. Совсем выпало из головы.

Я уже раскрыла рот, собираясь объяснить все и хоть как-то его успокоить, но в этот момент дверца кареты мягко качнулась и приоткрылась. Из темноты салона показалась голова Джелли. Он не стал выходить — лишь высунулся ровно настолько, чтобы увидеть меня.

— Вернулись?

— Молодец, Джeлли. Спасибо.

Тоном он явно намекал, что потрудился и ждет внимания. Пока я гладила его по голове и хвалила, Габриэль окликнул меня.

— Леди Рохансон.

Я обернулась и увидела, что Габриэль протягивает мне руку. Сначала я даже не поняла, что он хочет. Вероятно, подумала я, он собирается помочь мне подняться в карету.

Я положила свою ладонь на его, ожидая обычной поддержки. Но вместо того чтобы направить меня к подножке, его рука медленно поднялась, плавно, почти нерешительно, и приблизила мою ладонь к его губам. Неожиданность была такой, что я едва не отдернула руку. Выходит, это был не жест помощи, а прощальный жест.

Я знала, что подобное считается нормой придворного этикета, почти обязательным элементом романного мира, но когда это происходит с тобой, ощущения становятся странными и острыми. Казалось бы, пустяк, а внутри все переворачивается. Стоило надеть перчатки, тогда все было бы проще.

Габриэль лишь обозначил поцелуй, не касаясь кожи. Но это не избавило от ощущения прикосновения. Его теплое дыхание мягко скользнуло по моей ладони, оставив щекочущее, смущающее послевкусие. Мне вдруг стало неловко до такой степени, что захотелось поскорее скрыться в карете и перевести дух, подальше от собственного смятения.

— Буду с нетерпением ждать дня нашей следующей встречи.

Не ответив Габриэлю, я просто забралась в карету. Канна, входившая последней, нарочито громко и с силой захлопнула дверцу.

Слушая, как Канна ворчит, что Габриэль ей не нравится, я на секунду задумалась, не сказать ли ей, что он, вообще-то, твой главный герой.

Не ведая о смятении в чужой душе, карета плавно покатила.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Прошло немало времени, прежде чем Рафаэль, стоявший в оцепенении и наблюдавший, как карета графов Рохансонов скрылась из виду, наконец пришел в себя.

— Что… что вы сделали? — спросила он, запинаясь от изумления.

— Прощальный жест.

— О чем вы только думали…

Ответ Габриэля прозвучал до приторной обыденности, как нечто само собой разумеющееся. Но если учесть, что собеседницей была Эванджелин, разве подобный жест на прощание не должен считаться чем-то выбивающимся из нормы? Тем не менее и сам командир, и стоявшая рядом Юриэль, казалось, совершенно не придавали этому значения, словно подобные сцены для них не имеют никакого особого смысла.

Может, у них просто врожденная беспечность? Или чересчур устойчивая психика?

Мишеля же даже принимать в расчет не стоило — от этого все равно никакой нормальной реакции не дождешься.

— И тогда тоже. Командир, почему вы все не рассказали? Перед тем как прийти сюда, леди Эванджелин и монахиня встретились и беседовали. Ваше имя упоминалось. Кажется, монахиня во всем ей покаялась…

Когда Эванджелин Рохансон начала настойчиво выяснять, что именно услышал Габриэль, Рафаэлю до дрожи хотелось, чтобы командир сказал правду от начала и до конца. В тот миг, когда ее алые глаза впились в него, у него внутри все рухнуло. Взгляд Эванджелин был настолько холоден и остр, что казался лезвием, приставленным к горлу.

Именно поэтому он отчаянно размахивал жестами, умоляя Габриэля хотя бы сейчас признаться. Но тот солгал.

Рафаэль уже мысленно простился с жизнью, решив, что на этом все и закончится. Однако командир сделал нечто еще более невероятное: он просто протянул Эванджелин лист с показаниями.

На этом листе, разумеется, были тщательно записаны все слова Дейзи, без единого пропуска. Но произошел еще один невероятный для Рафаэля момент.

Она посмотрела на лист и просто… отпустила ситуацию. Как будто ее это не задело вовсе.

— Зачем вы так поступили? У вас, конечно, были свои соображения, командир, но…

Ответ был прост. Слишком простой.

Габриэль ощущал это почти инстинктом.

Опыт подсказывал ему, что для Эванджелин Рохансон важнее всего было не просто поведение, а именно роль, в которую она себя погружала. Судя по ее прежним действиям, осанке, словам и манерам, создавалось впечатление, что каждый ее жест рассчитан на то, чтобы окружающие видели не девушку, а сам идеально отточенный, непоколебимый образ Эванджелин Рохансон.

Лишь однажды она позволила себе сорваться с этой маски. В тот момент, когда Габриэль, не уловив скрытого смысла, выразил готовность ей помочь. Тогда ее ярость вспыхнула резко и пугающе, словно он грубо попытался содрать с нее роль, за которую она держалась изо всех сил.

И именно поэтому сейчас Габриэль снова выбрал путь, который, как он понимал, должен был ее успокоить. Ложь могла вызвать у нее неприязнь, даже ненависть, поэтому он передал бумагу как жест откровенности. А затем сказал ей противоположное тому, что думал на самом деле, недвусмысленно показывая, что притворится незнающим и не станет вмешиваться. На удивление, этот ход пришелся Эванджелин по душе.

Когда наступил момент расставания, Габриэль неожиданно для себя уловил еще одну деталь. Он протянул руку, намереваясь лишь соблюсти этикет, но в ту секунду, когда ее ладонь легла в его, он ощутил, насколько она мала и невесома по сравнению с его собственной. Она казалась тонкой статуэткой, созданной не для мира, где все дышит и движется. Кожа оказалась холодной не так, как бывает у людей, стоявших на ветру, а тягуче и зыбко морозной, словно он коснулся зимой гладкого камня, покрытого инеем.

Он чуть согнул пальцы, мягко накрывая ее ладонь, и постепенно усилил давление, чтобы уловить слабую вибрацию жизни. Когда он склонился, изображая светский жест прощания, он заранее знал, что она не отдернет руку. Он умышленно замедлил движение, позволяя себе короткую, почти невесомую паузу, когда губы прошли всего в доле секунды от ее кожи.

Пульс отозвался редкими, ленивыми толчками, будто билось сердце человека, который не знает спешки. Но оно билось. Едва уловимое дыхание было столь хрупким, словно как след, оставленный на холодном стекле. И все же — она существовала.

Перед ним была не безжизненная оболочка, как он опасался, а существо, в котором тлела настоящая жизнь, пусть и странным, почти потусторонним образом. Это понимание разлилось в нем прохладой, словно от ее кожи к нему перешло что-то хрупкое и неуловимое, и он вдруг ясно ощутил: рядом с ним стоит живое существо, но и одновременно настолько непохожое на других, что осознание этого холодным током пробежало по его собственным венам.

Дейзи утверждала, что Эванджелин Рохансон лишь заставляет двигаться мертвое тело, но теперь Габриэль понимал: это заблуждение. Однако мысль о том, что внутри скрывается нечто иное, оставалась прежней. Эванджелин смотрела на людей так, будто те были не более чем жалкие букашки. И заставляла их чувствовать себя именно так.

Он вспомнил их первую встречу, словно она произошла только что. Среди всех живых и теплых людей, она казалась единственным мертвым пятном. Льдом, просочившимся в мир, где все дышало и пульсировало жизнью.

Эванджелин Рохансон была особенной.

Пальцы Габриэля сами собой поднялись к губам. Поцелуем это едва ли можно было назвать, скорее легким намеком на жест. Однако холод, который она оставила на его коже, все еще ощущался, будто некий знак, отпечатавшийся поверх обычного человеческого тепла.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Юриэль, доведя Мишеля до лазарета, аккуратно уложила его на койку. Теперь можно ли просто оставить его и уйти, раз святую воду уже вылили, и раны должны затянуться сами? Она как раз размышляла над этим, когда дверь бесшумно открылась и внутрь вошел Серафим.

По пути сюда был слышен звон мечей, значит, перед этим они спарринговали. На его шее виднелся неглубокий порез, тонкая красная линия, оставленная клинком. Но стоило Серафиму увидеть промокшего и без сознания лежащего Мишеля, как он окаменел. Лицо исказилось ужасом, и на несколько мгновений он словно утратил способность двигаться или произнести хоть слово.

— Сэр Мишель! Ч-что случилось? Почему он весь мокрый? Ему больно? Это же не холодный пот? Не умирайте, сэр Мише-е-е-ель!

— Сэр Серафим, успокойтесь. Это просто святая вода.

— А? Он что, так сильно пострадал? Ах, нет, он что, в фонтан нырнул?

Серафим был человеком пугливым и тревожным. Юриэль принялась объяснять ему, что произошло, чтобы избежать лишних недоразумений. После каждой фразы Серафим вставлял свои догадки, искажая ход событий, из-за чего рассказ сильно затянулся.

Их разговор продолжался вплоть до того момента, когда Габриэль и рыцари, проводив Эванджелин, заглянули в лазарет.

— Вот как все было.

— Понятно… Теперь я полностью разобрался.

Рафаэль, наблюдая за их беседой, чуть снова не прикрыл дверь. Истеричный Серафим и простоватая, бесхитростная Юриэль — ужасное сочетание.

К счастью, в лазарете оказался еще один рыцарь, Иеремия. Он заглянул проведать Серафима, который во время спарринга пришел перевязать рану и долго не возвращался, и таким образом тоже оказался втянут в эту тяжелую сцену.

Встретившись взглядом с Рафаэлем, Иеремия тут же затряс руками, умоляя безмолвным жестом вытащить его из происходящего, словно надеялся, что хоть кто-то спасет его от надвигающейся бури.

— Сэр Рафаэль! Командир!

— Командир. А леди Рохансон?

— Уехала.

— А-а…

Юриэль так печально вздохнула, что Рафаэль на секунду растерялся: «Уехала» или «отправилась на небеса»?

— А Мишель?

— Все еще спит… О, он проснулся?

Серафим с явной неловкостью перевел взгляд на Мишеля, который, едва придя в себя, уставился на него во всю ширину глаз, будто перед ним стояло нечто невероятное. Рафаэль, наблюдая эту молчаливую сцену, медленно провел ладонью по лбу, будто пытаясь отогнать надвигающуюся головную боль.

— Ох… Простите, вы так увлеченно беседовали, что мне было неловко вас прерывать.

Мишель, почесывавший щеку, приподнялся. К счастью, двигаться он мог без проблем.

— Мишель, ты в порядке?

— Да. Прошу прощения за беспокойство.

— Помнишь, что произошло?

— Да. Что-то помню, да и из рассказа сэра Юриэля общую картину понял.

Габриэль и Рафаэль внимательно осмотрели Мишеля, и, убедившись, что на теле нет ни ожогов, ни ран, а цвет лица выровнялся, оба заметно расслабились.

Святую воду, полученную от леди Эванджелин, стоило благодарить за такое чудесное восстановление. Казалось, что вместе с телом у Мишеля прояснилась и голова: взгляд уже не метался, дыхание было ровным, он словно очнулся от дурмана.

И все же, чтобы окончательно удостовериться, требовалось задать главный вопрос.

— Мишель, сейчас ты в порядке? Не телом, а головой.

— В каком смысле?

— Все еще считаешь изображенное на картине ангелом?

— Ах… Простите. Не знаю, почему я тогда так думал. Теперь, оглядываясь назад, понимаю: картина была очень зловещей и странной.

— Кажется, к нему вернулся рассудок.

Рафаэль с заметным облегчением опустился на койку напротив. Только и умеет, честное слово, заставлять всех переживать.

— Тебе, Мишель, надо бы нас благодарить. Мы заперли тебя, чтобы ты пришел в себя, а ты, стоило выбраться, сразу бросился обнимать горящую картину, будто совсем не боишься огня. Не будь леди Рохансон, последствия были бы куда хуже.

Он говорил уже без попыток смягчить тон, словно наконец выплескивал накопленное раздражение.

Мишель слушал, слегка смущаясь, но стоило прозвучать имени Эванджелин, как его глаза вспыхнули восторженным светом, будто все сказанное ранее перестало для него иметь вес.

— Скажите… как зовут леди Рохансон?

— Леди Рохансон? Эванджелин Рохансон, — ответил Габриэль.

— Эванджелин Рохансон…

Рафаэль напрягся. В том протяжном повторении имени чувствовалось недоброе, и у него внутри похолодело. Он прекрасно знал выражение лица человека, которого накрыла внезапная влюбленность. Точно так же Габриэль когда-то смотрел на руку Эванджелин и, кажется, на миг забыл обо всем на свете.

«Только не это. Только не еще один!», — успел подумать Рафаэль, прежде чем Мишель продолжил:

— Командир. Сэр Рафаэль. В ту секунду, когда я встретил ее взгляд… я понял свою судьбу.

Рафаэль мысленно взвыл. Значит, это все-таки оно. Любовь с первого взгляда. Какое еще наказание Господь мог ниспослать…

Но следующее заявление оказалось хуже:

— Разве леди Эванджелин не ангел?

Вот теперь Рафаэль едва не схватился за голову. Когда Мишель был одержим чертовой картиной, он твердил, что внутри ждет ангел, и пытался в нее войти. Теперь же ангелом стал человек из плоти и крови… хотя слово «человек» Рафаэль произносил уже без уверенности. После всех событий даже он признавал: в Эванджелин было что-то, что никак не вписывалось в рамки человеческого.

Мишель между тем продолжал:

– Даже если и нет, это неважно. Когда леди Эванджелин даровала мне крещение, я до глубины души понял, кому должен служить.

Рафаэль ясно вспомнил тот момент, когда пламя в глазах Мишеля погасло, а на его месте появилось болезненное, почти фанатичное восхищение. Значит, ему тогда не показалось. Именно в ту секунду Мишель окончательно попал под ее влияние. И все же, даже если помнить, что ему спасли жизнь, подобная одержимость выходила далеко за границы здравого смысла.

— Ты окончательно рехнулся! — не выдержал Рафаэль.

Благодарность Мишеля еще можно было понять, восхищение тоже укладывалось в рамки допустимого. Но слова о служении и каком-то таинственном крещение звучали уже пугающе и казались чрезмерными даже для него.

Иеремия поспешил вмешаться и удержал Рафаэля, который был на грани того, чтобы сорваться и повысить голос.

Сам же Мишель, словно вовсе не замечая напряжения вокруг и чужих взглядов, с той же странной, почти трогательной серьезностью продолжил говорить.

— Я больше не могу оставаться рыцарем бога Рахель. Я пойду туда, где находится она. Попрошу леди Рохансон принять меня в свою свиту, хотя бы в качестве телохранителя. Если же она откажет, я согласен и на место конюха. Мне достаточно просто быть рядом и дышать тем же воздухом, что и она.

Рафаэль молча обратился к Рахель с внутренней молитвой, извиняясь за то, что все это безумие происходит прямо на территории храма.

– Командир, мне кажется, сэр Рафаэль сейчас просто рухнет, – тихо заметил Иеремия.

Габриэль, до этого просто наблюдая за этим безумием, наконец вмешался:

— Мишель.

— Да, командир.

— Ты понимаешь, насколько тяжкий грех только что произнес перед ликом Господа?

— Осознаю.

Даже в этом состоянии он безошибочно узнавал голос командира. Хоть что-то человеческое осталось.

— Тогда оставайся здесь. Сочти это наказанием, ниспосланным тебе госпожой Рахель.

— Да… То, что я, выбравший служить другой, все еще должен трудиться здесь во имя госпожи Рахель, и есть наказание. Госпожа Рахель действительно милосердна. Но вам ведь не тяжело находиться рядом с еретиком вроде меня, командир?

Габриэль спокойно ответил:

— Я всегда уважал тебя.

— Командир! И я уважаю вас не меньше, чем богиню Рахель!

Рафаэль с трудом подавил желание огреть его чем-нибудь тяжелым. Если быть честным, с одержимым, потерявшим разум из-за картины, было проще иметь дело, чем с этим вдохновленным безумцем, рассуждающим об ангелах и новом предназначении.

Где-то сбоку Юриэль негромко спросила Серафима:

— Он только что назвал себя еретиком?

— Похоже на то…

Выносить все это дальше у Рафаэля уже не хватало сил. Он поймал себя на том, что с куда большим удовольствием отправился бы прямо сейчас в особняк Рохансонов, где безумие, по крайней мере, принимало иную и более привычную форму.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— И сегодня погода приятная, свежая.

В это время в особняке царила редкая тишина. Я лежала на кровати и медленно ела фрукты, которые Хэна успела принести заранее. Сквозь приоткрытое окно тянуло прохладой. Несмотря на пасмурный день, ощущения были почти райские.

— Госпожа, вы простудитесь.

Канна заботливо накинула мне на плечи шаль. Погода была прохладной, так что так действительно стало лучше. Иногда ей даже не нужно ничего объяснять, она сама все понимает и делает вовремя. В благодарность я наколола на вилку кусочек фрукта и протянула его ей. Канна тут же смутилась, покраснела и все же приняла угощение.

И тут Хэна, как это бывало всегда, должна была что-то сказать Канне, бросить привычное замечание или тихо одернуть… должна была, но не сказала.

Я украдкой перевела на нее взгляд и увидела, что Хэна застыла на месте, полностью ушедшая в свои мысли, словно на мгновение выпала из реальности.

— Хэна.

— Да, да? Вы звали, госпожа?

Только после того, как я назвала ее имя, она вздрогнула и пришла в себя. Неужели она заболела?

– Если устала, иди отдохни. Канна на сегодня справится

— Нет, я в порядке.

В ее голосе не было ни капли сил. Какой уж тут «в порядке».

— Иди, отдохни.

— Да…

После повторного приказа Хэна кивнула и вышла из комнаты. С тех пор, как мы вернулись из храма, она постоянно в таком состоянии.

— Канна. Хэна не заболела, случайно?

— Нет, не болеет. Но что-то случилось, она даже мне ничего не говорит…

Канна надулась.

— Наверняка из-за тех слов, что она тогда услышала от той Дейзи. Надо было обязательно расспросить…

Точно, ведь она упоминала, что услышала нечто от Дейзи. Значит, та умудрилась вмешаться не только в дела главного героя и второстепенных персонажей, но и посеять напряжение между мной и Хэной.

То есть Хэна в таком состоянии из-за меня? Ох… Что же она такое услышала? Ах, точно. Ведь есть же та бумага от Габриэля. Переводчик, наверное, уже починился. Надо прочитать сейчас. Так я узнаю, что Дейзи наговорила Габриэлю и Хене.

— Канна, дашь мне ту бумагу, что мы получили от сэра Габриэля?

— Она, наверное, в комнате. Сейчас принесу.

Канна ушла и вскоре вернулась, но по ее глазам, наполненным слезами, сразу стало ясно, что произошло что-то неладное.

— Канна? Что случилось?

— Ах, госпожа. Простите, бумага…

Канна, всхлипывая, протянула лист. Взяв его, я остолбенела. Чернила расплылись от воды, и все буквы слились в нечитаемые кляксы.

— Кажется, я ошиблась, когда стирала одежду… Простите, госпожа. Простите.

Канна разрыдалась так, будто сейчас задохнется. Когда ее похищал Донау, она, кажется, не плакала так сильно. Боится, что я ее отругаю?

— Канна.

— Хыык… Да-а.

— Все в порядке. Неужели я стану тебя ругать из-за какого-то испорченного листа?

Расстройство, конечно, было сильным, но ругать Канну за это я не могла. В конце концов, именно я доверила ей тот лист, а значит, вина лежала на мне.

Выходит, я так и не узнаю, что там было написано? Пойти к Габриэлю и спросить напрямую невозможно. Он наверняка удивится и задаст вполне логичный вопрос, почему я не прочла текст сразу, неужели я неграмотна. Эванджелин ведь аристократка из романа, она просто не может не уметь читать.

Пока эти мысли метались в голове, на фоне растерянности вдруг вспыхнула одна идея.

— Дейзи.

— Прошу прощения?

В конце концов, есть еще один человек, к которому можно обратиться. Показания ведь были записаны с ее слов, а значит, достаточно найти саму Дейзи. В прошлый раз мы столкнулись уже после того, как я потратила все деньги на святую воду, и тогда мне было нечего ей предложить. Но теперь все иначе. Я смогу прийти к ней с солидной суммой и принести извинения хотя бы таким способом. Деньги, конечно, не лечат душевные раны, но иногда они все же помогают смягчить боль.

— Вот если бы знать, где живет эта Дейзи, можно было бы к ней сходить.

— Зачем? У вас к ней дело?

Джeлли, как раз вернувшийся с прогулки, оказался здесь очень кстати.

— Джeлли.

Отлично, ведь у него с ней общее прошлое. Возможно, он и правда что-то знает.

Пудинг выскользнул из его объятий и перебрался ко мне на колени, уселся поудобнее и с деловым видом начал уверенно мять лапами платье. На лице Джeлли при этом отчетливо виднелись свежие царапины. Похоже, этот пухлый маленький хищник в очередной раз использовал его лицо вместо когтеточки. Хорошо хотя бы, что у оборотня заживление быстрое.

— Джeлли, а ты знаешь, где она живет?

— Нет? Откуда мне знать? Но раз она знает, что я здесь, то, если понадобится, сама найдет.

И это тот самый второстепенный персонаж, который, по идее, делил с Дейзи все тяготы и испытания? Формально он выглядит идеальным кандидатом на эту роль. Привлекательный, да еще и оборотень. Но чем дольше я на него смотрела, тем отчетливее понимала, что передо мной не герой поддержки, а какое-то бесполезное создание… нет, даже не создание, а самый настоящий бесполезный пес.

Джeлли тем временем снова обратился в волка, без лишних церемоний взобрался на кровать и свернулся плотным клубком. Это было настолько красноречиво, что не требовало слов: «Я собираюсь спать, не трогайте меня.» Складывалось ощущение, будто я имею дело не с важным персонажем истории, а с упрямым подростком.

Прогнать его я не могла. Оставалось только ломать голову над тем, что делать дальше. Может быть, все-таки обратиться к Габриэлю? Я раздраженно цокнула языком, продолжая смотреть на это мохнатое недоразумение, и в этот момент Канна неожиданно подала действительно стоящую мысль.

— Вы же говорили, что та Дейзи раньше работала в особняке. Разве нельзя спросить у дворецкого?

Пудинг тоже, казалось, согласился с этим ответом, мяукнув «мяу-мяу». Наша Канна такая умница, вот прямо хочется аплодировать. Совсем не то, что какой-то бесполезный комок шерсти.

— Канна. Ты мне помогла.

— Госпожа…

Раз уж начала, надо доводить до конца. Пойду спрошу прямо сейчас.

— Я подготовлю все необходимое.

Вдвоем идти к дворецкому и расспрашивать его о Дейзи не было никакой необходимости. Гораздо разумнее распределить роли. Канна займется подготовкой, а я возьму на себя выяснение подробностей. Разделение получилось почти образцовым.

Я поднялась с места, и Пудинг тут же зашагал за мной, не отставая ни на шаг. Подхватив его на руки, я без лишних раздумий устроила кота в объятиях Джeлли, словно возвращая владельцу то, что по праву принадлежало ему.

— Не разбудишь ли Джeлли, пока я схожу к дворецкому?

То, что с полулюдьми можно спокойно объясниться словами, оказалось неожиданно удобным. Я провела ладонью по его голове, и Пудинг тут же ответил довольным урчанием. Невольно вырвался тихий вздох. Даже в этом мире кошки оставались воплощением простого и безусловного утешения.

— Хэне ничего не говори.

— Хорошо. Скажу просто, что вы вышли.

Сейчас мне предстояло выяснить у Дейзи, что именно она сказала Хэне, поэтому брать ее с собой было нельзя. Заодно стоило расспросить и о разговоре с Габриэлем. Деньги у меня теперь есть, можно извиниться и уладить все по-взрослому. Идеальный план.

Со стороны это, возможно, выглядело бы не слишком приятно. В обычном мире точно. Но здесь все иначе. Это роман, а Дейзи занимает ту самую позицию помехи для злодейки, значит, ее появления предусмотрены самой историей. Так что ничего страшного. Хотя легкий укол совести все же кольнул где-то глубоко внутри, я предпочла его не замечать.

Впервые за долгое время я направилась на поиски дворецкого. Слуги, которые как раз что-то ему докладывали, при моем появлении поспешно склонили головы так низко, будто боялись даже задеть мою тень, и, затаив дыхание, один за другим исчезли из поля зрения. И это, между прочим, считается улучшением их реакции. От этой мысли стало особенно горько.

— Госпожа? По какому вопросу вы изволили пожаловать…?

— Мне кое-что нужно.

— Что именно, прошу прощения?

— Говорят, здесь раньше работала служанка по имени Дейзи?

Дворецкий промолчал.

— Та самая Дейзи, что ушла в монастырь.

Ах, зачем он так себя ведет, если и без того все понимает. Я пришла сюда уже зная ответ, правда. В такие моменты, когда слова подбираются с подобной осторожностью, возникает странное ощущение, будто я не просто задаю вопрос, а веду допрос, словно следователь, пришедший к виновному.

– Мне нужно узнать, где она живет. Неужели у вас нет таких сведений?

То есть сведения об уволенном работнике сразу уничтожают? Хотя если вдуматься, хранить личные данные служанки, которая давно ушла, тоже выглядит сомнительно. К тому же руководство без всяких формальностей начинает собственное расследование и выясняет ее домашний адрес, что вообще-то тоже не слишком правильно.

— Я слышал, она продала дом, когда уходила в монастырь. Теперь ее домом, наверное, можно считать сам монастырь.

Нет, суть вовсе не в этом. Проблема в том, что Дейзи больше нет в монастыре. Тот настоятель натворил столько зла, что она не выдержала, сбежала и донесла обо всем, как считала правильным. Заодно рассказала и о моих так называемых злодеяниях.

Если формулировать так, выходит, будто я стою с тем отвратительным настоятелем на одной ступени, а Дейзи выглядит образцом праведности. От такой картины становится особенно неприятно.

— У Дейзи нет какого-нибудь другого места, где она могла бы жить?

Мне показалось, что дворецкий знает больше, чем говорит. Может, всему виной его очки, а может, за этим спокойным обликом скрывается нечто иное. На миг даже мелькнула абсурдная мысль, что он тайно возглавляет информационную гильдию или подрабатывает наемником.

Когда я все же дожала его настойчивыми расспросами, всплыла еще одна деталь. Я так и думала. Он знал и все это время предпочитал молчать.

— Приют «Айноа»?

— Она была из приюта. Если покинула монастырь и ей нужно где-то ненадолго остановиться, то, наверное, там.

Приют. Значит, Дейзи выросла там, затем словно по злой иронии попала служанкой в дом злодейки и терпела унижения, после чего сбежала в монастырь. А там, из-за безумного настоятеля, получила еще одну травму. Точных дат я не знала, но в какой-то момент ее схватили работорговцы, и вместе с Джелли, угодившим в те же сети, они сумели вырваться и спастись.

Странное ощущение. Не выходит ли так, что прошлое Дейзи куда тяжелее и насыщеннее, чем у Канны. А вдруг настоящая главная героиня вовсе не Канна, а именно она? Я считала, что Дейзи ввели лишь как противовес всевластию злодейки, как помеху на пути, но теперь это уже не казалось таким очевидным.

Я не знала ответа. Значит, придется увидеть все своими глазами и тогда уже понять. Перед тем как идти к дворецкому, я заранее переоделась в скромное платье для выхода и взяла с собой внушительную сумму золотых.

Снаружи меня уже ждала карета. Судя по виду, это была не карета дома Рохансонов, а нанятая отдельно. Когда он только успел ее вызвать.

— Сэр Джeлли распорядился.

Теперь даже неловко за те мысли, что были у меня. Да. Джeлли хоть и ведет себя немного развязно, но слушается и проявляет заботу.

— Хорошо получилось?

Джелли ухмыльнулся с откровенным самодовольством. И это при том, что лицо у него была исцарапано когтями. Вид у него был такой, словно он не пострадал, а одержал безусловную победу, и теперь искренне ею.

— А Пудинг?

— Здесь.

Он протянул мне Пудинга. Замечательно. Взять кота с собой — просто блестящая затея, особенно если вспомнить, как карету трясет на дороге и как «любит» такие поездки живое существо.

— Пудинг, хочешь со мной?

Пудинг выразительно кивнул.

Теперь уже не сдашь его обратно. Раз уж сам согласился, придется тащить с собой.

— Куда изволите ехать?

Похоже, раз карету вызывал Джeлли, кучер оказался необычайно учтивым. Впрочем, за ним сразу бросалась в глаза одна странность. Он то и дело тер шею, словно не замечая этого за собой, и открытая кожа уже заметно покраснела.

— В приют «Айноа».

Впрочем, это не имело никакого отношения к его умению управлять каретой и потому не стоило внимания.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

В этот день Дейзи как раз собиралась навестить приют, в котором жила несколько лет назад. После того как она буквально сбежала из храма, она сняла комнату в дешевой гостинице. Делать было нечего, кроме как есть да спать, а золото тем временем исчезало с пугающей быстротой.

Подсчитывая оставшиеся средства, она заметила, что сумма осталась больше обычного, и поняла, что давно не заходила в приют.

«Пора бы их навестить».

Дейзи всегда откладывала часть заработанных денег и жертвовала приюту. Иногда она покупала хлеб и фрукты для детей и приносила их.

Она заходила туда перед уходом в монастырь. Почему-то сегодня ей особенно захотелось увидеть младших. С такими мыслями Дейзи, набрав полные руки гостинцев, направилась в приют.

Возможно, из-за того что она давно здесь не бывала, приют показался ей чужим и непривычным. Вокруг не чувствовалось ни движения, ни человеческого присутствия, словно жизнь покинула это место. Удивившись, но не испытывая сомнений, Дейзи все же переступила порог и вошла внутрь.

Внутри приюта никого не было. Ей не оставалось ничего другого, как открывать двери по одной, окликая детей и настоятельницу.

Неужели все уехали путешествовать? И в тот момент, когда она открыла дверь в кабинет настоятельницы, она увидела там слишком знакомый символ, которого там быть не должно.

Точно такой же знак, какой когда-то начертила «госпожа», скрывавшаяся под обликом Эванджелин, и тот самый, что однажды воспроизвела сама Дейзи. Рисунок, выведенный кровью.

«Почему он здесь?»

Дейзи на мгновение утратила способность принять происходящее. Почему этот знак оказался в приюте и куда подевались все люди? Тревога, густая и липкая, медленно расползлась по телу. Кожа покрылась мурашками, дыхание сбилось, а во рту стало сухо.

Колени дрогнули, и она опустилась на пол, почти ползком приближаясь к рисунку. Сомнений не осталось. На полу была начертана призывная печать для вызова демона. Тот самый узор. И этот цвет, слишком хорошо знакомый, врезался в память намертво. В воздухе стоял тяжелый металлический запах, от которого мутило, и Дейзи поняла, что это запах крови.

«Ч-что это…»

На этом этапе Дейзи почти физически ощутила, что этот рисунок следует за ней по пятам, будто намеренно впечатываясь в ее жизнь. Мысли путались. Что стало с настоятельницей? Куда исчезли дети приюта? Перед глазами вновь и вновь вставал живой образ, как они, ничего не подозревая, бегут ей навстречу, смеются и зовут по имени. От этой картины внутри все сжималось. Неужели именно они стали жертвой этой печати?

Она еще раз, цепляясь за слабую надежду, обошла приют целиком. Заглянула в каждую комнату, в каждый угол, но не нашла ни дыхания, ни шагов, ни тел.

Ничего.

Только кровавый узор на полу, холодный и безмолвный, словно единственное свидетельство произошедшего.

Некоторое время Дейзи просто сидела там, не в силах ни думать, ни двигаться. А потом, шатаясь, вышла наружу. Ноги подкашивались, сердце колотилось, и оставаться внутри она больше не могла. Ей отчаянно нужно было увидеть хоть кого-то живого, убедиться, что мир еще не исчез.

Почти не отдавая себе отчета в действиях, Дейзи брела по улице, когда внезапно прямо перед ней с грохотом пронеслась карета. Колесо прошло так близко, что она почувствовала движение воздуха. От ужаса ноги отказали, и Дейзи рухнула на мостовую, не успев даже вскрикнуть.

– Совсем с ума сошла?! Жить надоело?!

Кучер даже не подумал притормозить. Не оборачиваясь, он лишь заорал во всю мощь, осыпая дорогу грубой руганью. Он и не знал, кто именно мог находиться в карете, но среди кучеров было принято одно правило: начав движение, не останавливаться, чтобы не навлечь на себя гнев возможных высокопоставленных пассажиров.

Дейзи, оглушенная криком, так и осталась сидеть на мостовой, не в силах сразу прийти в себя. Лишь спустя мгновение один из прохожих, ставший свидетелем случившегося, поспешил к ней и помог подняться.

– Эх, кто тут сумасшедший еще, – проворчал он. – Девушка, вы как? Целы?

Мало того, он еще и стряхнул пыль с платья Дейзи. Она, тронутая такой добротой, кланялась, бормоча: «Спасибо, спасибо вам».

— Тебе нездоровится? Тогда иди домой, отдохни…

Прохожий неловко похлопал ее по плечу, пробормотал несколько утешающих слов и вскоре растворился в потоке людей, спеша по своим делам. Дейзи еще какое то время стояла, прокручивая в голове сказанное, а потом медленно закрыла лицо ладонями. Слезы вновь подступили, сдерживать их становилось все труднее.

Домой? Это слово звенело пустотой. Куда идти, если возвращаться некуда. Если нет места, которое можно назвать домом, то где тогда вообще быть.

«Настоятельница. Дети…»

«Надо найти стражу…»

Нет, так нельзя. Там ведь не было тел, люди просто исчезли. Что сделает стража в такой ситуации? А если учесть появившуюся печать, то обычные методы и вовсе окажутся бессильны.

Сейчас Дейзи нужен был кто то другой. Человек, способный разобраться с этим немедленно, так, как ей было нужно, здесь и сейчас.

Приняв решение, она решительно шагнула к дороге и остановила одну из проезжающих карет.

— В особняк Рохансонов, пожалуйста.

«Если снова понадобится помощь, просто позови. Но в следующий раз помни, цена будет полной.»

«Если у тебя есть желание, то приходи ко мне. Я исполню.»

Вспомнились слова того демона и леди Эванджелин. Они говорили приходить, если понадобится помощь. Правда ли это? Помогут ли ей, если она придет?

Она прекрасно понимала, что с точки зрения здравого смысла следовало бы идти не к Эванджелин, а в храм. Но разве в Великий храм можно попасть просто по желанию. В прошлый раз на одно лишь разрешение на вход ушло три дня. Сейчас это было непозволительной роскошью.

К тому же, если обратиться туда, они все еще будут заняты делом священника Берги. Значит, поиски людей из приюта неизбежно отложат на потом, а время и без того уходило слишком быстро.

А вот Эванджелин… Она наверняка знала о такой печати. Более того, Дейзи была почти уверена, что именно к ней тянется нить происходящего.

— Пять медяков.

Дейзи потянулась за кошельком, чтобы заплатить. Но сколько она ни шарила в складках платья, кошелька нигде не было. Где, где она его обронила? Тогда она вспомнила того прохожего, который помог ей, когда она чуть не попала под карету. Он тогда и стащил.

– Если не можете заплатить – выходите, – холодно сказал кучер.

– Пожалуйста… мне очень нужно… я заплачу потом…

– Насчет «заплачу потом» я уже наслушался, – отрезал тот. – Таких, как вы, полно. Выйдут, обещают вернуться с деньгами, а на самом деле бегут, и все. Нет уж, с меня хватит. Извините, ищите другого.

Дейзи пришлось выйти из кареты.

И она, не видя другого выхода, пошла пешком. Шаг за шагом, медленно переставляя ноги, Дейзи ускоряла шаг, пока не перешла на бег.

Если добраться до особняка Рохансонов, там найдется выход.

Дейзи бежала.

Когда в груди начинало жечь так, будто легкие вот-вот разорвутся, она сбивалась на быстрый шаг. Когда икры сводило судорогой и ноги тяжелели, словно наливались свинцом, она все равно не останавливалась. Стиснув зубы и заставляя себя двигаться дальше, она бежала, пока наконец не увидела впереди особняк Рохансонов.

— По какому делу прибыли?

У ворот ее остановил привратник. Судя по всему, человек был новым, нанятым уже после ее ухода, потому что лицо оказалось совершенно незнакомым. Если бы на его месте стоял кто-то из прежних слуг, уговорить впустить ее было бы куда легче.

Дейзи несколько мгновений колебалась, подбирая слова, а потом, набравшись решимости, тихо выдохнула одно единственное имя.

— Я пришла повидать… повидать леди Эванджелин.

В тот день Дейзи впервые ясно осознала, что существо, поселившееся в теле погибшей госпожи, в этом мире называют леди Эванджелин. И она сама тоже назвала его этим именем.

Это ощущалось так, будто она предала умершую во второй раз, собственным голосом закрепив новую реальность.

— Госпожа изволила отлучиться.

Слова ударили особенно больно именно сейчас. Ведь ей говорили, что можно приходить, если возникнет необходимость.

Дейзи опустила голову, и плечи сами собой поникли.

Стражник в смущении попытался поднять Дейзи.

— Пожалуйста, скажите, куда они уехали. Я должна ее увидеть.

— Да откуда ж я знаю. Карета давно уехала.

Дейзи почувствовала, как силы покидают ее тело. Она верила, что, придя в особняк Рохансонов, найдет решение. Почему же она так думала?

– Не стойте тут, неудобно ведь. Дождитесь, пока госпожа вернется, и тогда приходите, – с оттенком раздражения сказал стражник.

– Вызвать вам карету?

– Не… не надо, – прошептала она.

На карету денег у нее все равно нет. Дейзи с трудом поднялась на дрожащих ногах и выпрямилась. Она ведь и сама с самого начала понимала, что правильнее было идти в храм. Найти тех рыцарей, которых видела раньше, обратиться к ним напрямую.

Для начала стоило зайти в гостиницу, забрать отложенные деньги и переодеться в монашеское платье. В таком виде попасть в храм будет куда проще.

Оставив за спиной особняк Рохансонов, Дейзи направилась к гостинице. После безумного бега ноги глухо ныли, словно налитые свинцом. И вместе с этой болью куда-то исчезло ощущение срочности, которое до этого гнало ее вперед, не позволяя остановиться ни на мгновение.

В этот момент на землю начали падать редкие точки. Дейзи подняла голову и посмотрела в небо, только сейчас заметив, как тучи, собравшиеся незаметно, наконец разразились дождем. Капли попадали прямо в глаза, смешиваясь со слезами, и стекали по щекам, не оставляя между ними никакой разницы.

— Дождь пошел, бежим быстрее!

— Ой!

— Простите!

Дети, убегавшие от дождя, столкнулись с Дейзи. Хотя это было всего лишь столкновение с ребенком, ноги подкосились, и она упала. Ребенок, видимо, испугавшись, что Дейзи разозлится, извинился и убежал.

У Дейзи не было сил ни злиться, ни подняться, и она так и осталась сидеть на земле. Вспомнилось, как она чуть не попала под карету. Лучше бы тогда попала…

Дейзи опустила голову, как вдруг появившаяся прямо перед ней тень накрыла ее.

Кстати, это место, где много магазинов, и она, наверное, мешает проходу.

— Простите, я уйду.

— Дейзи.

Услышав знакомый голос, Дейзи резко вскинула голову. Перед ней стоял человек, ослепительно белый, словно сотканный из света, полная противоположность той тьме, что она сама невольно выпустила в мир.

И именно он был тем, кого она искала с таким отчаянием до самой этой секунды.

— Леди Эванджелин.

Наверное, потому что она уже однажды произнесла это имя, назвать стоявшую перед ней «Эванджелин» во второй раз оказалось не так мучительно. Страх никуда не делся, раздражение тоже, но сама мысль о том, что она понемногу к этому привыкает, казалась почти нелепой.

Казалось, будто весь дождь мира внезапно исчез, растворился в тишине. Дейзи даже подумала, что ливень закончился, но причина была куда прозаичнее. Над ней раскрыли зонт. Он был наклонен в ее сторону, и потому дождь стекал по спине Эванджелин, постепенно смачивая ткань платья.

— Как вы… Как вы здесь…

– Искала, – просто ответила я.

Неужели она и правда появилась сама, без зова, словно по прихоти чуда?

То, что скрывалось за обликом леди Эванджелин, мягко улыбнулось. В этой улыбке было что-то пугающе знакомое. Почти такая же, как у той самой барышни Эванджелин, о которой когда-то заботилась Дейзи и которую помнила совсем другой.

— У меня к вам просьба. Вы же говорили, что исполните желание?

Дейзи судорожно ухватилась за платье Эванджелин, сжав ткань до побелевших пальцев. В этом жесте было столько отчаяния, будто перед ней оказалась единственная опора, последняя протянутая рука, за которую еще можно удержаться.

— Да. Но за этим последует плата. Знаешь, чего я хочу?

Плата… Дейзи прекрасно понимала, что это значит. Когда она призвала демона, тот, глядя на священника Бергу, явно сказал: «жертва». И добавил, что в следующий раз возьмет полную цену.

— Я… я отдам себя.

Хотя Дейзи уже убивала человека и, возможно, не была чиста, как того хотел демон, отдать она могла лишь себя.

— Так что, пожалуйста, помогите мне.

— Хорошо, ладно. Исполню.

Эванджелин протянула к ней руку. Дейзи слишком хорошо понимала, что прикасаться к ней нельзя, что любой здравый смысл велит отступить. И все же она вложила свою ладонь в чужую, будто подчиняясь чему-то более сильному, чем страх.

По коже тут же пополз змеистый и липкий холод. Он скользнул по запястью, поднялся выше, сомкнулся на горле, лишая дыхания. Казалось, она сама наклоняется вперед и добровольно кладет лицо в раскрытую пасть.

И потому особенно нелепым, почти издевательским было другое ощущение. Внутри этой мнимой змеи скрывалось тепло. Не призрачное и не обманчивое, а настоящее, живое, пугающе человеческое тепло.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Уже в карете меня вдруг осенило.

Постой. Мы ведь направляемся в приют. Формально я еду искать Дейзи, но место назначения от этого не меняется. А можно ли вообще являться туда с пустыми руками?

Я вспомнила, как люди, отправляясь в приюты с благотворительными визитами, всегда тащат с собой еду, одежду, какие-нибудь мелочи для детей. И чем больше, тем лучше. Появляться там просто так, налегке, выглядело бы по меньшей мере странно.

Если подумать, это правильно и с точки зрения обычной морали, и с точки зрения образа. Если уж я стараюсь выбраться из ярлыка злодейки, то подобные мелочи имеют значение. Пожалуй, стоит заехать по дороге и купить хоть что-нибудь.

— Заедем в ближайшую лавку.

— Хорошо.

Я даже не говорила отдельно кучеру, но он каким-то образом услышал меня и остановил карету у ближайшей пекарни.

– Я сама сбегаю, – вызвалась Канна.

— Тогда купи побольше хлеба для детей.

Я сунула Канне одну золотую монету.

— Вы хотите купить всю выпечку в лавке?

Ой. Я забыла, что цены здесь довольно низкие. Но что поделать, если у меня только золото?

– Купи, сколько считаешь нужным. Остаток — тебе за поручение.

— Спасибо!

Канна выскочила из кареты с таким сияющим выражением лица, что, кажется, радость буквально переполняла ее. Похоже, сама мысль о награде за поручение привела ее в восторг, потому что даже отсюда было слышно, как она что-то тихо напевает себе под нос. Пожалуй, стоит взять это на заметку и почаще доверять ей небольшие задания, заодно выдавая карманные деньги.

— Джeлли, иди, помоги ей.

— Ладно, ла-адно.

Джeлли с явным неудовольствием сунул мне Пудинга и выбрался из кареты. Неужели он обиделся, что его отправили за покупками без вознаграждения? Хотя Канна трудится без возражений, а он живет на всем готовом и еще, выходит, рассчитывает на карманные деньги. Пудинг, кажется, разделял это мнение и выразил его протяжным мяуканьем, будто укоряя Джeлли за отсутствие совести.

Вскоре они с Канной вернулись, нагруженные хлебом. Судя по всему, из лавки вынесли почти всю выпечку. Карету тут же наполнил густой аромат свежей сдобы.

У меня невольно потекли слюнки, и я без церемоний забрала у Джeлли одну булку. Обычный хлеб, ничего особенного, но запах стоял такой, что устоять было невозможно. На вкус он оказался вполне приличным. Похоже, повара в особняке Рохансонов избаловали меня настолько, что я уже стала слишком разборчивой.

— Теперь в магазин платьев.

– Еще покупать? А это обязательно? – буркнул Джелли.

Джeлли, кажется, этого не понимал. Если хочешь расположить к себе человека, начинать лучше с его семьи. Разумеется, я не собиралась никого завоевывать. Моя цель куда прозаичнее и унизительнее одновременно: опуститься на колени, извиниться и осторожно выведать, что именно Дейзи наговорила Хэне и Габриэлю.

В лавку с одеждой я отправилась одна. После вселения я ни разу не покупала нарядов ни себе, ни Канне, ни Хэне, и вот теперь впервые трачу деньги на платья для чужих детей. Интересно, не сочли бы это странным, узнай они об этом.

Я украдкой бросила взгляд на Канну, ожидая хоть тени обиды, но она, наоборот, с искренним интересом разглядывала крошечные платья, которые были ей едва ли не вдвое малы. Что ни говори, а у главной героини действительно щедрая и светлая душа.

— Тебе нравится смотреть на одежду?

— Да… Я никогда толком не ходила по магазинам.

Канна ответила с легкой неловкостью. Прошлое главной героини в таком мрачном мире и правда выглядело слишком жестоким. Будь рядом главный герой, он бы уже без лишних слов взял ее за руку, потащил в лавку и велел скупить все подряд, от одного конца витрины до другого.

Но я всего лишь злодейка. Я не могу позволить себе остановиться, отложить дела и беззаботно сказать, что сначала мы займемся платьями для Канны.

— Как-нибудь сходим вместе. Тебе и Хэне.

— Госпожа, правда? Я так рада!

Канна, не подозревая, что это лишь жалкая замена настоящему подарку, радовалась так, словно ей преподнесли целый мир. Мне даже пришла в голову мысль выкупить весь магазин. Если нарядить Канну и Пудинга в одинаковые костюмчики, зрелище будет умилительным до невозможности. Я уже улыбалась этой фантазии, когда поймала взгляд Джeлли.

— Что такое?

Он лишь молча поджал губы, потом бросил короткое «ладно» и с удвоенным усердием продолжил сгребать одежду. Сколько же комплектов он вообще собирается набрать?

В итоге из-за его стараний выросла целая гора детских вещей, которая с трудом уместилась в багажнике. Такое количество покупок не могло не вызвать подозрений у хозяина лавки. Его взгляд стал слишком внимательным.

Поймав удобный момент, я с жаром объяснила, что леди Эванджелин Рохансон приобретает одежду для благотворительной поездки в приют. В этот магазин редко заглядывают аристократы, так что большого шума, скорее всего, не будет, но если по городу поползут хотя бы слабые слухи, это тоже сыграет мне на руку.

— Г-госпожа, возьмите и этот зонт. Небо неясное…

Вероятно, именно поэтому хозяин лавки, заискивающе улыбаясь, предложил мне еще и зонт. Его руки заметно дрожали, слова путались, а взгляд он упорно держал опущенным, так что со стороны это могло выглядеть так, будто зонт у него не предложили, а выпросили под давлением.

Зонт оказался явно не новым, со следами долгого использования, скорее всего личным. Я невольно задумалась о том, как он сам доберется домой под дождем, если отдаст его мне, и уже собиралась отказаться. Но в итоге просто приняла зонт.

Если бы я начала отнекиваться, по городу наверняка поползли бы слухи о том, что Эванджелин Рохансон брезгует даже дарами простолюдинов. А такая молва лишь добавила бы мне дурной славы.

— Спасибо за него.

— Да! Благодарю вас!

Он же сам дает, почему это он меня благодарит?

Получив зонт, хозяин лавки на мгновение буквально расцвел, словно его одарили великой милостью. Впрочем, это длилось не дольше нескольких секунд. Почти сразу он снова ссутулился и вернулся к своему привычному, настороженному виду.

Когда мы вышли наружу, сомнений уже не осталось. С неба действительно падали капли. Канна широко улыбнулась и раскрыла зонт. Он оказался небольшим, так что укрыться под ним смогли только мы вдвоем.

Я мельком подумала, не заденет ли это Джeлли, но, похоже, ему было совершенно безразлично. Он спокойно прошел под дождем и забрался в карету, даже не ускоряя шаг. Разве герои романов не пользуются зонтами? Да и второстепенные персонажи вроде бы тоже должны.

Ответ пришел сам собой, стоило нам оказаться внутри. Джeлли был абсолютно сухим, ни единой капли на одежде или волосах. Ну конечно. Он же оборотень и маг. Наверняка у него есть простенькое заклинание от дождя. Я зря переживала.

— Больше покупать не будем, да?

— Да. Теперь к Дейзи.

Еды и одежды разных размеров, думаю, достаточно. Все равно не знаю, какие игрушки покупать в мире романа.

Дождь постепенно усиливался, начал стучать по стеклу. Гладя Пудинга и откинувшись на спинку, я почувствовала сонливость. Не знаю, когда закрыла глаза и задремала, но меня разбудил Джeлли.

Уже приехали? Я выглянула наружу. Кажется, мы проехали недалеко, вокруг все еще теснились узкие, плотные здания. Не видно крупных строений… Разве приют не должен быть больше? В сеттинге романа с жесткой иерархией, может, даже здесь есть дискриминация?

— Это приют «Айноа»?

— Нет…

Канна покачала головой. Тогда почему мы остановились? В этот момент Джeлли указал на человека, сидящего на корточках за окном.

— …Дейзи?

Я распознала ее не сразу. Привычного монашеского платья на ней уже не было, но стоило приглядеться к лицу, и сомнения исчезли сами собой: это действительно была Дейзи.

И все же странность ситуации не отпускала. Мы находились далеко от приюта, а она сидела под проливным дождем, словно нарочно загоняя себя в безвыходное состояние.

— Как ты вообще смогла ее узнать? — спросили я Канну.

Сквозь стену дождя разглядеть человека было почти невозможно.

— Сэр Джeлли ее опознал, — последовал спокойный ответ.

Тогда все встало на свои места. Я кивнула, вспомнив, как в прошлый раз, когда я едва не заблудилась в храме, именно Джeлли вывел меня наружу. Похоже, сейчас он снова сориентировался по запаху. Что ни говори, а нюх у оборотня — его главное преимущество.

В голове тут же сложилась картина, слишком похожая на заранее прописанный сценарий. Джeлли находит под дождем сломленную Дейзи, вытаскивает ее из этого состояния и между ними завязывается что-то значимое.

Значит, изначально Дейзи должна была появиться рядом с ним как второстепенная романтическая линия — либо в основной истории, либо в побочной ветке. А теперь, после того как я вмешалась и нарушила ход событий, она оказалась лишней, превратившись в помеху для «правильного» развития сюжета.

Ну конечно. Очень в духе этой истории.

— Джeлли, сходи за ней и приведи сюда

— Мне? Там холодно, не хочу, — лениво отозвался он.

Джeлли уже успел закутаться в меховую накидку сомнительного происхождения. Я даже не сразу поняла, откуда она у него взялась. Неужели стащил в том самом магазине одежды, пока я отвлеклась? Очень на него похоже. Впрочем, одну вещь ему купить не жалко, пусть даже и таким способом.

Но вот это его «холодно, не хочу» начинало откровенно бесить. Разве так ведет себя второстепенный герой? Оборотень, маг, с откровенно бандитской внешностью, и при этом жалуется на дождь, пока его предполагаемая «пара» сидит под ливнем и промокает до нитки?

Хотя, если быть честной, винить тут, пожалуй, стоит не Джeлли. Это я, вмешавшись и перетянув на себя слишком много сюжетных линий, запутала все до невозможности.

От этого осознания становилось только раздражительнее. Ладно. Раз так, пойду сама. С Дейзи мне все равно придется налаживать отношения, и чем раньше я сумею показать себя с лучшей стороны, тем больше шансов сгладить все прежние грехи.

— Госпожа, лучше я схожу.

— Ничего. Побудь с Пудингом.

Я передала Пудинга, мирно спавшего у меня на коленях, Канне и выбралась из кареты, раскрыв зонт. Надо бы потом как следует поблагодарить хозяина лавки. Интересно, сумел ли он сам добраться домой под этим дождем.

Я подошла к Дейзи почти вплотную и остановилась перед ней. Губы у нее уже посинели, и было ясно, что под ливнем она сидит давно. В таком виде недолго и с жаром свалиться. Я наклонила зонт, закрывая ее от дождя.

Дейзи, по всей видимости, приняла меня за случайную прохожую и тут же начала торопливо извиняться, обещая сейчас же освободить дорогу. Какую еще дорогу, хотелось спросить, если перед ней лишь мокрая мостовая и пустота.

— Дейзи.

Не знаю, узнала ли она мой голос или просто отозвалась на имя, однако Дейзи, словно выныривая из забытья, медленно подняла голову.

— Леди Эванджелин… Как вы… здесь…

Она дрожала в прошлый раз и продолжает дрожать до сих пор. Надо полагать, характер у Эванджелин до моего появления здесь был поистине отвратительным. Она, должно быть, до смерти напугала эту бедняжку.

А теперь мне приходится расхлебывать последствия ее поведения. Как же это досадно.

— Искала.

Настоящим чудом было уже то, что мы вообще ее нашли. Если бы рядом не оказалось Джeлли, я бы впустую проторчала в приюте, а Дейзи тем временем просидела бы под дождем целый день.

Вот оно, последствие одного неверного шага в мире романа: сюжетные линии рассыпаются и летят к черту. В этот момент я особенно остро почувствовала, что живу внутри истории, а не реальности.

Теперь предстояло действовать осторожно и мягко, чтобы расположить Дейзи к разговору. Для начала нужно было увести ее отсюда и усадить в карету. Самым разумным казалось отвезти ее в особняк Рохансонов.

Я уже наклонилась, собираясь помочь ей подняться, когда вдруг Дейзи неожиданно вцепилась в подол моего платья.

— У меня к вам просьба. Вы же говорили, что исполните желание?

Что? Ах да, верно. Именно это я тогда и сказала ей на прощание. Я хотела и хоть немного загладить причиненные страдания, и заодно договориться, чтобы она не распространялась о прошлых грехах Эванджелин.

Я уже собиралась спросить, в чем дело, когда в голову закралась неприятная мысль, оставив после себя липкое чувство. Ведь я и сама собиралась сделать ей предложение, просто чуть позже. А она, получается, опередила меня. Более того, успела что то наговорить и Габриэлю, и Хэне, так что равновесие явно сместилось не в мою пользу.

Прямой путь недопустим. Согласиться на ее условия безоговорочно было бы неосмотрительно. Нужно поставить свои. Для начала пусть полностью раскроет, какую информацию и кому именно она уже успела передать. Только после этого можно будет обсуждать мое содействие.

— Да. Но за этим последует плата.

Впервые за долгое время я ощутила настоящую пользу от имени Эванджелин. Что ж, мою совесть я оставила в далеком прошлом, и теперь мне не в чем себя упрекнуть.

— Знаешь, чего я хочу?

Откуда ей было знать? Я ведь бросила вопрос почти наугад. Если судить по тому, какой была Эванджелин раньше, она скорее потребовала бы что нибудь наподобие горы золота или велела бы стать ее служанкой. Значит, и мне стоит сыграть так же. Сначала изобразить, будто я хочу чего то непомерного и пугающе масштабного, а уже потом резко снизить планку и спокойно попросить всего лишь рассказать о тех разговорах.

На фоне первоначального требования такая просьба покажется ей пустяком, почти жестом доброй воли. Она решит, что легко отделалась, и без лишних сомнений выложит все, что знает.

— Я… я отдам себя.

Кхм кхм. Я едва не поперхнулась буквально ничем. Да уж… по ее меркам это и правда тянуло на «огромное» требование.

Но ведь она по прежнему боится меня. Почему же тогда предлагает себя сама, без давления и угроз. Неужели здесь сработал какой то странный коктейль из эмоциональных качелей и типичной для романа условности, где подобные решения принимаются слишком легко и слишком резко.

— Так что, пожалуйста, помогите мне.

Взглянув на Дейзи, чье лицо было мокрым от дождя, я не могла понять, капельки ли это стекают по ее щекам или же тихие слезы. Ее отчаянный голос оборвал мои слова на полуслове, и я молча проглотила все, что собиралась сказать.

— Хорошо, ладно. Исполню.

Я протянула руку, чтобы помочь ей подняться. Дейзи на мгновение замерла, словно в нерешительности, а затем ее пальцы робко сомкнулись вокруг моих.

— Сначала садись в карету.

Поднявшись в карету, Дейзи, увидев Канну, остолбенела, а, встретившись взглядом с Джeлли, и вовсе, казалось, лишилась последних сил удивляться и тихо уселась в угол.

Канна тоже исподлобья бросила на нее недобрый взгляд, но, увидев, как я забираюсь следом, засуетилась.

— Боже мой, вы же промокли!

На мне было всего несколько капель, тогда как Дейзи выглядела так, будто ее только что вытащили из реки. Похоже, после слов, которые она сказала Хэне, та сильно выбилась из колеи, а Канна, находясь под влиянием сестры, теперь тоже смотрела на Дейзи с откровенной неприязнью.

Канна уже успела отобрать у Джeлли меховую накидку, собираясь накинуть ее мне, но я перехватила жест и укутала ею Дейзи. Накидка прошла через несколько рук и в итоге оказалась у нее, а Джeлли, наблюдая за этим, лишь недовольно фыркнул.

— Эй, твои золотые деньки сочтены.

— Заткнитесь, сэр Джeлли.

Что? Я ослышалась? Я удивленно посмотрела на Канну, но та делала вид, будто ничего грубого не говорила. Наверное, все-таки показалось.

— Давно не виделись?

Джелли обратился к Дейзи, и в этот момент мое сердце неожиданно екнуло — словно я невольно стала свидетельницей чужого романтического момента. Дейзи в ответ промолчала.

— Притворяешься, будто нас ничего не связывает?

«Нас»! Он сказал «нас»! От этого слова внутри что-то перевернулось. Но внешне я осталась совершенно спокойной.

— Между нами… и не было ничего.

— Мы же вместе бежали. За руки держась.

— Кто держал…!

Дейзи собралась повысить голос, но стиснула зубы. В прошлый раз она была так напугана, что я волновалась, но сейчас они выглядели идеальной второстепенной парой. Ворчливая девушка и насмешливый парень? Классическая, проверенная временем комбинация, ничего не скажешь.

Я думала, они продолжат препираться, но Дейзи намертво сомкнула губы, и разговор зашел в тупик. Пора переходить к сути.

— Итак, о какой просьбе шла речь?

Дейзи стиснула сложенные руки.

— Я… сирота.

А, сейчас будет раскрыта предыстория Дейзи, чтобы сблизить ее с Джeлли. Даже с моим вмешательством сюжет движется вперед.

— Меня бросили в таком раннем возрасте, что я не помню родителей, и я выросла в приюте. К счастью, настоятельница была добрым человеком, и даже после того, как я стала самостоятельной, я иногда навещала ее.

Я уже выяснила все у дворецкого, поэтому сейчас лишь размышляла, как мне себя вести. Если признаться, что следила за ней, она наверняка бросит с презрением: «Как же иначе, вы ведь злодейка». Пожалуй, лучше промолчать и сделать вид, что ничего не знаю.

— И сегодня я тоже зашла в приют… но все, кто там был, исчезли.

Что это вообще такое и с какой стати в романном мире вдруг начинают пропадать люди?

В голове всплывала по крайней мере одна версия. Дейзи и Джeлли ведь уже однажды бежали от работорговцев. Возможно, эта линия никуда не исчезла и теперь просто возвращается, вытаскивая на поверхность то, что должно было случиться позже.

— Леди, мое желание… Верните, пожалуйста, настоятельницу и детей.

— Уф, звучит как сплошная головная боль.

Джeлли, я тебе сейчас этот язык оторву! Ну зачем ты собственными лапами топчешь вполне себе начинающую развиваться любовную линию?

Хотя, если рассудить спокойнее, при всей глубине предыстории Дейзи главной героиней все-таки остается Канна. А второстепенные пары в таких историях обычно сходятся ближе к финалу, так что Джeлли сейчас, возможно, и правда все равно. Ничего, потом еще пожалеет.

— Ладно. Я найду.

Ответила я за него, одарив Джeлли сердитым взглядом. Он живет у меня, значит, должен подчиняться. И пусть даже не думает жаловаться, будто я его эксплуатирую. Все это, между прочим, ради его же будущего.

Если уж я умудрилась перекосить любовную линию Канны, то хотя бы второстепенную пару хочу свести как следует. Для Канны я подыщу самого достойного человека в этом мире. Габриэль… с ним моя жизнь слишком тесно переплетена.

Впрочем, захочет ли Канна вообще влюбляться? Судя по всему, сейчас она как раз та самая героиня оригинала, которая, попав под чары злодейки, с жаром провозглашает, что дружба важнее любой любви.

— Есть какие-то догадки?

— Трой.

— Трой?

Может быть, именно в этом месте работорговцы когда-то удерживали Дейзи. Я спросила, нет ли у нее каких-то догадок, и неожиданно она назвала имя. Неужели это имя того самого торговца людьми?

— Это сын настоятельницы. Ее собственный сын. Уверена, это он замешан в исчезновениях и ее, и детей.

Дейзи заговорила о Трое и продолжила свой рассказ уже спокойнее.

Единственный сын доброй настоятельницы с самого детства отличался тяжелым, несговорчивым нравом. Его разъедала ревность к матери, которая относилась ко всем детям одинаково и не делала различий.

Особенно сильно доставалось тем, кого настоятельница по какой-то причине выделяла или брала под особую опеку.

— Однажды он вылил на руку девочке, которую должны были удочерить, кипящий суп. В итоге остался шрам, и усыновление сорвалось.

Полных детей он называл свиньями, не давал им есть и всячески изводил. Если знатная благотворительница обращала внимание на кого-то, он всеми силами старался занять это место сам.

— И он все время говорил: «Я же сын настоятельницы, мне можно». Сколько мать его ни ругала, он не исправлялся.

И где только такой мусор рождается?

— Когда он подрос, настоятельница и дети не выдержали и выгнали его. Но он все равно приходил, устраивал скандалы, кричал «хватит этим заниматься» и требовал закрыть приют.

И, согласно логике клише-романов, Трой, скорее всего, тесно связан с работорговцами. Возможно, он причастен к исчезновению детей из приюта Дейзи.

Держись, Трой. Я никогда тебя не видела, но ты познаешь на себе мощь злодейского гнева.

— Ранон, время есть. Вставай.

Ребенок, протирая глаза, поднялся с постели. Комната, где белоснежные постели стояли в два длинных ряда вместо ярких, детских, выглядела немного жутковато.

— Пока я спал, ты уже ела?

— Ага, два раза.

Мэри не понимала, зачем Ранон каждый раз интересовался, сколько раз она поела, пока он спал. Но скрывать ей было нечего, поэтому она всегда отвечала честно.

— Спасибо, Мэри.

Ранон погладил по голове девочку, которая не доставала ему и до плеча.

Дети и настоятельница приюта «Айноа» оказались заперты в этом мрачном подвале. Там не было окон, поэтому отсчитывать время можно было лишь по скудным приемам пищи. Если считать три раза в день за сутки, то прошло уже не менее десяти дней. Если же кормили только дважды, значит, они были в заточении еще дольше.

— Ты два раза пропустил, так что в этот раз обязательно надо поесть. Пошли скорее.

Ранон, следуя за Мэри, отправился поесть.

Старательно соблюдать режим питания, находясь в плену, казалось немного странным, но выбирать не приходилось. Похититель оказался на редкость заботливым и исправно приносил еду, причем такую сытную, что временами она даже превосходила ту, что давали в приюте.

Они шли, не разжимая рук, когда вдруг Мэри остановилась и осторожно потянула его за рукав. Похоже, она хотела что-то сказать.

Ранон наклонился к ней, и девочка, приблизившись, тихо прошептала ему на ухо:

— Ранон, нас продадут?

— О чем ты?

— Юльма так сказал. Что нас хорошо кормят и моют, потому что хотят продать. Правда?

Что он ей такое наговорил? Ранон, хотя и был недоволен Юльмой, не мог опровергнуть слова Мэри. Ему тоже казалось, что детей хорошо содержат, чтобы выгоднее сбыть.

— Не знаю.

— Значит, ты тоже не все знаешь!

Это потому, что Ранон, как бы он ни был взрослым не по годам, был всего лишь четырнадцатилетним мальчиком. Самому старшему в приюте было шестнадцать, а те, кто постарше, обычно уходили и жили самостоятельно, как Дейзи.

— А еще недавно сверху слышались шаги.

— Шаги?

— Угу. Настоятельница сказала: «Тсс, это, наверное, Трой».

— Понятно.

Вскоре они добрались до комнаты, служившей столовой. Вид детей, собравшихся за едой, был привычным, но полное отсутствие смеха или оживленных голосов при таком количестве ребятни напоминало о суровой реальности.

— А, вот и ты, Ранон.

— …Да.

Настоятельница молча пододвинула к нему свою тарелку. Видимо, она заранее отложила часть еды, дожидаясь его прихода. Получалось, он пропустил уже два приема пищи.

Ранон принял еду и, стараясь не привлекать внимания, тихо прошептал:

— Настоятельница. Нас правда продадут?

— О, дитя мое…

Настоятельница наигранно вздохнула, изображая сожаление, но так и не сказала ничего определенного. Ранон, не решившись расспрашивать дальше, замкнулся и больше не задал ни одного вопроса.

Вскоре трапеза подошла к концу. Дети, привычно и без лишних слов, потянулись вслед за настоятельницей обратно к спальням. Ранон и Мэри пришли позже остальных, а он к тому же ел медленнее, поэтому оказались в самом хвосте этой маленькой процессии.

— Ранон, — тихо позвала Мэри.

— Да?

— Тс-с.

Пока Ранон думал, что девочка просто сбавляет шаг, она внезапно потянула его в сторону. Он украдкой оглянулся на тех, кто шел впереди, и, стараясь не шуметь, последовал за ней.

Мэри привела его в узкую, плохо освещенную комнату. Там, на простом стуле, сидел мужчина, закованный в тяжелые железные цепи. Его глаза были скрыты плотной черной повязкой, и он неподвижно ждал, словно давно привык к этому месту.

— Мэри. Настоятельница же говорила не интересоваться этим местом.

— Но этот дядя совсем не ел!

— Его кормят в другое время.

— Нет! Я слышала, как он кричал: «Не буду!»

Мэри полезла в карман, пояснив, что поэтому и принесла с собой немного еды. Это был кусок хлеба, покрытый детскими отпечатками пальцев. Хлеб отсырел, вероятно, она достала его прямо из супа.

Если бы Юльма это увидел, он непременно назвал бы его грязным и выбросил. Но Мэри, держа в руках этот никому не нужный кусок, прямо подошла к мужчине.

— Дядя. Ты не голодный?

— …Голодный, так что отвали.

Однако Мэри не расстроилась. Она просто взяла и запихнула хлеб ему прямо в рот. Мужчина мгновенно выплюнул его и отвернулся.

— На вкус как помои…

— Мой хлеб…

Мэри подняла хлеб и бережно убрала его обратно в карман. Зачем он ей? Может быть, она припасла его как оружие? Ранон на секунду представил, как этот хлеб, засохнув и окрепнув, мог бы стать настоящей дубиной.

Вроде бы, сделав все что могла, Мэри могла бы уже уходить. Но вместо этого она присела прямо на пол, рядом с мужчиной, и замерла, будто решив остаться здесь надолго.

— Дядя, как тебя зовут? Я — Мэри. А это Ранон.

Детская общительность — поистине непостижимая вещь. Заводить знакомство в темном подвале с закованным в цепи мужчиной...

Ранон был уверен, что тот не удостоит Мэри ответом. Однако спустя некоторое время мужчина тихо приоткрыл рот.

— …Мелек.

Больше тридцати пропущенных приемов пищи вполне объясняли его слабость. И все же он не просил ни воды, ни куска хлеба, а вместо этого пытался разговаривать. Это казалось Ранону странным, даже тревожным. Однако он не стал ничего говорить вслух, опасаясь, что Мэри вдруг осознает, насколько на самом деле страшно их положение.

Он лишь настороженно поглядывал в сторону коридора. Если похитители решат пересчитать детей и заметят, что двоих не хватает, поиски начнутся сразу.

Тем временем Мэри, словно не замечая его беспокойства, тихо обратилась к мужчине:

— Мелек, а ты знаешь, зачем мы здесь?

— Конечно знаю.

— Даже Ранон не знает!

Мэри, решив, что Мелек действительно умен, одобрительно подняла большой палец, но тут же спохватилась, вспомнив, что его глаза закрыты повязкой, и неловко опустила руку.

Она внимательно уставилась на него. Если он и правда такой сообразительный, значит, Юльма мог быть прав. Возможно, перед ней и впрямь молодой аристократ. Юльма ведь говорил, что его связали так тщательно именно потому, что нельзя допустить побега самого дорогого товара.

— Нас продадут?

— Почти.

— Почти? То есть Юльма ошибся?

У Мелека не было ни малейшего желания вести разговор, поэтому он решил промолчать, надеясь, что молчание скажет за него: «Уйди». Но Мэри истолковала это как приглашение подойти ближе.

Когда она приблизилась, Мелек с раздражением вздохнул. Стало ясно: чтобы отвадить ее, придется ее как следует напугать.

— Этот Юльма глазастый, но воображения у него маловато.

— Что?!

Мэри тихо ахнула от того, что у Юльмы, самого умного и крутого в приюте, нашелся недостаток.

— Вас скоро сожрет чудовище. Поэтому вас и откармливают, чтобы выглядели аппетитно. Красивая свинка ведь и вкуснее, верно?

— Сожрет?.. Сви-свинка?..

Мэри вдруг вообразила, как ее саму, обращенную в свинью, запекают вместо бекона и пожирает какое-то чудовище. От этой картинки она поежилась и обхватила себя за плечи. Слова о том, что их «продадут», раньше звучали абстрактно и почти не пугали, а вот мысль о том, что их могут «съесть», напугала по-настоящему, наивно и по-детски.

Ранон поспешно подхватил оцепеневшую Мэри. В тот же миг из дальнего конца коридора донесся приглушенный звук шагов.

— Мэри, слышишь шаги? Пошли скорее!

— Но нас же съедят!

— Врет он.

Глаза Мэри наполнились слезами, и она ухватилась за руку Ранона. Шаги? Неужели это то самое чудовище, о котором говорил Мелек, и сейчас оно идет за ними?

Затаив дыхание и не отрывая взгляда от пола, Мэри вскоре наткнулась на спину Ранона, который вдруг остановился.

— Ай! Ранон, чего остановился? Я же в тебя врезалась.

Мэри, прикрывая лоб и собираясь ворчать на Ранона, увидела прямо перед собой огромную тень. Она вжала голову в плечи и замерла, перестав дышать. Значит, Мелек говорил правду... Неужели теперь они с Раноном станут беконом?

Но дрожь Мэри внезапно утихла, когда она услышала знакомый голос.

— Ранон, Мэри. Что вы тут делаете? Я вас искала.

За детьми пришла настоятельница.

Когда она с упреком протянула руку, Мэри уже почти вложила в нее свою ладонь, если бы Ранон в последний момент не потянул ее назад. Мэри, решив, что он тоже испугался, будто перед ними и правда появилось чудовище, ободряюще похлопала его по спине.

Ну что ты, Ранон, это ведь не чудовище, а всего лишь настоятельница!

— Пойдемте обратно.

Настоятельница, мельком взглянув в сторону Мелека, взяла детей за руки и увела их прочь.

«Наконец-то ушли».

Прислушиваясь к удаляющимся детским шагам, Мелек с трудом сглотнул. Голод терзал его до безумия и лишал всякого рассудка. Когда ребенок сунул ему что-то в рот, он едва не сомкнул зубы на ее руке.

«Детей нельзя, говоришь? И это мне говорит демон? Хорошо. Значит, сделаем так, чтобы они сами стали жертвами».

Он явно намеренно оставил детей на свободе. Рядом с ними находилось существо, само присутствие которого разжигало любопытство. Все делали вид, будто им безразлично, но все равно один за другим подходили к Мелеку и заговаривали с ним.

Цепи на нем были чистой показухой и не сковывали его по-настоящему. Повязка на глазах нужна была лишь затем, чтобы он не видел, что перед ним дети, а рот оставили свободным, словно давая негласное разрешение утолить голод в любой момент. «Проголодаешься — ешь», так, что ли? Черт возьми, да кто здесь на самом деле демон?

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Так! Теперь нужно заняться поисками всерьез!

Что будет быстрее и разумнее: разыскивать похищенных детей по всей империи или сначала найти Троя и через него выйти на место?

В такой огромной стране точек, где торгуют людьми, наверняка не одна и не две. А раз эта история напрямую связана с Дейзи, значит, Трой почти наверняка является ключевой фигурой. Остается понять, как до него добраться.

Любой преступник оставляет следы. Может быть, стоит начать с приюта? Если удастся найти вещь, принадлежавшую Трою, и дать Джeлли ее понюхать, можно попытаться выйти на него по запаху. Раз он без труда отыскал Дейзи, логично попробовать довериться его чутью и сейчас.

— Чего это вы на меня смотрите?

— Можешь найти Троя?

— Даже я на такое не способен.

Похоже, не получится. Немного досадно, если честно. Хотя, если задуматься, для эпизода, связанного с Дейзи, было бы странно и слишком просто, если бы Джeлли решил все одним лишь нюхом, просто поводив носом. Такое развитие событий вряд ли выглядело бы убедительно.

Но тогда возникает другой вопрос. Каким образом завоевать ее доверие и расположение? Достаточно взглянуть на Дейзи, чтобы понять, что и она сама разочарована не меньше.

— Вы… если честно… вблизи выглядите весьма обычным.

Вот видишь. Если она говорит «обычный», это ведь не обязательно означает «непривлекательный». Возможно, все как раз наоборот. Когда человек, который мог бы казаться особенным или недосягаемым, воспринимается как обычный, это рождает ощущение близости и доверия, а вместе с ними и симпатию!

М-м… если опираться на мой читательский опыт, скорее верно именно это. Недаром тираны и северные герцоги так любимы в романах. Их ценят не только за власть или силу, а за то, что рядом с героиней они вдруг становятся просто мужчинами. Обычными, живыми, переполненными чувствами, которые направлены только на нее.

— Сначала поедем в приют «Айноа».

— А я разве говорила вам название приюта?

Черт. Правда же, я так и не назвалась? Как теперь выкручиваться? Если сказать, что провела собственное расследование, выйдет очень неловко..

— Ты только что сказала.

— …Понятно.

Она улыбнулась так естественно, будто ничего особенного не произошло. Может, все-таки проверяла меня? Хотя, скорее всего, нет. Я лишь молча улыбнулась в ответ, словно ненавязчиво подправляя ее воспоминания. К счастью, Дейзи это приняла и, похоже, мысленно махнула рукой в духе «ладно, пусть будет так». Это выглядело почти как негласное согласие или молчаливое прикрытие… хотя, возможно, я просто себе это придумала.

Поскольку изначально мы направлялись в приют «Айноа», дорога не доставила никаких трудностей, и мы доехали без единого промаха. Для мира без навигаторов он ориентировался поразительно уверенно. Дейзи, кажется, тоже это заметила. Даже выйдя из кареты, она еще какое-то время смотрела на кучера с неподдельным изумлением.

— Этот кучер…

— Да. Тот самый. Удобно?

Похоже, этот кучер и правда был связан с какими-то воспоминаниями Дейзи и Джeлли. Но сначала это вызывало лишь недоумение.

Романтическая пара, шепчущая друг другу обещания любви… и рядом кучер. Влюбленные, отправляющиеся на прогулку… и снова кучер.

Как ни представь, сочетание выглядело неловким и странным. Чем они вообще могли заниматься втроем?

— Когда мы убегали, мы ехали именно в этой карете, — коротко пояснил Джeлли.

Ах да, точно. Такой эпизод действительно был. Бегство, отчаяние, сжатые от страха пальцы, влюбленные, прижавшиеся друг к другу… и кучер, который гнал лошадей изо всех сил. Теперь картина сложилась сама собой. Я живо представила, как он яростно щелкает кнутом, подгоняя коней. Услышав слова Джeлли, Дейзи едва заметно поморщилась, будто это воспоминание все еще отзывалось неприятным холодком.

— Удобно, говоришь, про человека.

— Человека? Ты его за человека принимаешь? Забавная.

Лично мне он казался самым обычным человеком.

Но если Джeлли так уверенно говорит обратное, значит, человек он лишь с виду. Может, сородич? Скорее всего, тоже оборотень. Узнал своего, понял, с кем имеет дело, и потому решился помочь им сбежать от работорговцев. Вот уж действительно добрый был дядька-кучер. Вернее сказать, добрая нелюдь.

Забавно выходит. Его знакомый нелюдь честно работает, зарабатывает деньги, крутит баранку кареты, а наш Джeлли удачно прибился к аристократке и теперь живет без особых забот.

Как ни крути, самый выгодный вариант это родиться питомцем в богатом доме. Если честно, у меня самой когда-то была мечта. В следующей жизни стать кошкой в состоятельной семье и ни о чем не переживать.

Отведя взгляд от этой странной компании, от парочки и кучера, а точнее уже от целой троицы, я наконец посмотрела на приют.

— Как тихо…

Как и предупреждала Канна, даже с учетом того, что сейчас был еще ранний вечер, вокруг стояла настораживающая тишина.

Уличные фонари светили очень тускло, будто вот-вот погаснут окончательно, возможно, из-за того, что газ уже на исходе. Видимо, окраина и небогатый район сказывались, обслуживание здесь явно оставляло желать лучшего.

Наверное, именно из-за этого слабого освещения все вокруг казалось таким зловещим. Было ощущение, что из темноты вот-вот выскочит нечто потустороннее. Я и в обычной жизни ни за что не стала бы смотреть фильмы ужасов про призраков, даже если бы меня к этому прижали обстоятельства.

Все хорошо, нужно успокоиться. Это ведь мир романа, а не хоррор, и сюжет про привидений здесь не предусмотрен. К тому же у героини нет способности видеть духов, а значит, они не могут просто так взять и появиться… хотя мысль «а вдруг» все равно неприятно царапнула сознание.

— Канна… ты что-нибудь видишь?

Я не решилась прямо произнести слово «призрак» и нарочно опустила то, о чем спрашивала. Говорят же, стоит заговорить о таком вслух, и оно обязательно прицепится.

От одной этой идеи по коже побежали мурашки. Но даже без уточнений Канна, как всегда, поняла меня с полуслова. Что ни говори, интуиция главной героини работает безупречно во всем, кроме дел сердечных.

— Да. Вижу.

Что?! Я ведь была уверена, что это просто мрачный роман. Откуда здесь вообще взялась способность видеть призраков? Призраки — это уже чистый хоррор, такое вообще за пределами жанра. Я этого не заказывала! Не хочу!

— Этот человек… что он там делает?

Я же не хочу никаких призраков… Постой. Человек?

Немного успокоившись, я внимательно посмотрела туда, куда указывала Канна. У самого входа в приют действительно маячила темная фигура.

Она заметно покачивалась, едва удерживаясь на ногах, но сомнений не оставалось — это был живой человек. Я с облегчением выдохнула.

Слава богу. Мне уже мерещилось лишнее.

— Трой…?

Дейзи произнесла имя неуверенно, словно боясь ошибиться, но тут же добавила, что, если ее глаза не обманывают, это точно он. Вот уж действительно стремительный поворот сюжета.

— Джeлли.

— Я? Опять?

Когда я в спешке подтолкнула его действовать, Джeлли тут же взбрыкнул. А кто, по его мнению, должен был это делать? Я, стоя на высоких каблуках? Его гипотетическая будущая возлюбленная? Наша хрупкая Канна? Или, может, Пудинг, который пока даже говорить толком не умеет!?

С явным раздражением Джeлли щелкнул пальцами, и тело Троя, уже готовящееся сорваться с места, застыло, будто приклеенное к земле. Преступник сам явился, словно на исповедь. Оставалось лишь вытянуть из него правду о том, куда он дел людей из приюта.

Я уже собиралась приступить к допросу, как вдруг Трой рухнул лицом вперед. За его спиной стояла Дейзи, сжимая в руке снятую туфлю. Не знаю, когда именно она успела подобраться, но действовала решительно и без колебаний, ударив его каблуком прямо по затылку.

— Тебе и правда нравится бить по затылкам.

Джeлли, глядя на это, пробормотал, что надеется она его не прибила, и наклонился проверить. К счастью, крови не оказалось.

Но слова о том, что ей, мол, нравится бить по затылкам, почему-то зацепили. Выходит, Дейзи куда более жесткая, чем я о ней думала.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Фу, запах перегара просто сшибает.

Джeлли, полагаясь на свое чуткое обоняние, сразу поморщился. Причина стала очевидна без слов: мужчина едва держался на ногах от выпитого. Лицо налилось густым, почти багровым румянцем, выдавая количество алкоголя, которое он успел в себя влить.

Похоже, деньги, вырученные за проданных детей, он попросту спустил на выпивку. Самый что ни на есть банальный образ фэнтезийного негодяя, до противного узнаваемый.

— Эй, вставай-ка.

Джeлли схватил его за воротник и принялся трясти, но Трой, казалось, полностью выключился и не реагировал. Он и так уже рухнул от удара по голове, а если его еще трясти, сознание он точно не вернет, поэтому я остановила Джeлли.

Когда Джeлли разжал пальцы, Трой снова грузно шлепнулся на землю. И по-прежнему не подавал никаких признаков жизни.

— Похоже, придется ждать, пока очнется.

— Простите, что проявила инициативу.

Услышав, что это займет время, Дейзи опустила голову, все еще сжимая в руке туфлю, которой ударила Троя. Каблук вроде бы и невысокий, но как ей удалось уложить им человека с одного удара... У меня-то даже ничего не болело, а затылок уже горел от одной мысли. Хорошо, что Дейзи била не меня.

— Давайте пока зайдем внутрь и подождем, пока придет в себя.

Мне показалось разумным переждать внутри приюта.

Лично я, конечно, предпочла бы остаться в карете, но она оказалась слишком тесной. Это была не просторная графская повозка, а обычная наемная, рассчитанная ровно на четырех человек, без всякого запаса места. К тому же оставлять Троя без сознания прямо на земле, словно подставку для обуви, выглядело сомнительно даже по моим меркам.

Заодно появился удобный повод осмотреть само здание. Вдруг в приюте найдутся какие-нибудь улики, которые помогут разобраться в происходящем.

Пройдя сквозь кованые ворота, больше похожие на тюремные, мы оказались во дворе. Он был небольшим, но устроенным так, что здесь легко можно было представить играющих детей. Само здание приюта возвышалось впереди темной массой, без единого огонька в окнах.

Уличные фонари почти не давали света, отчего вокруг стало еще мрачнее. Луна скрывалась за плотными облаками, и уже в нескольких шагах очертания предметов терялись. Ориентируясь лишь на слабое, рассеянное сияние неба, мы медленно пересекли двор. Джeлли шел следом, без особых церемоний волоча Троя за ворот.

— В спальне, наверное, должны быть свечи.

Мы молча шли за Дейзи, и лишь звук шагов нарушал окружающую тишину. Действительно, было очень тихо.

— Вот здесь.

Похоже, мы дошли до нужного места. Перед нами открылась просторная комната с несколькими рядами кроватей, рассчитанная на то, чтобы здесь одновременно спали несколько детей. Дейзи подошла к одному из ящиков, порылась внутри и вытащила связку свечей. Зажгла одну из них, и живое пламя тут же разлилось по помещению, окрашивая ее лицо теплым, красноватым светом.

Она взяла себе одну свечу, затем протянула по свече Канне и Джeлли, и в комнате замерцали несколько дрожащих островков света.

— Можно его оставить здесь?

Джeлли швырнул Троя на кровать и тяжело плюхнулся на край. Детская кровать под весом двух взрослых жалобно заскрипела и Дейзи с беспокойством посмотрела на нее.

— Это детские кровати, будьте осторожнее.

— Детей-то здесь нет.

— Леди обещала их найти.

Дети, честное слово… Какими бы вы ни были ворчливыми и при этом трогательными в роли второстепенной пары, сейчас явно не момент выяснять отношения. Я бросила на них предупреждающий взгляд, и Дейзи с Джeлли сразу притихли. Вот бы им с самого начала научиться ладить друг с другом.

Постепенно комната погрузилась в тягучее молчание.

Канне, по всей видимости, Дейзи была неприятна. Она отвернулась и бездумно уставилась на колеблющееся пламя свечи. Дейзи же, то и дело поглядывая на Троя в ожидании, когда он наконец очнётся, нервно теребила пальцы. Джeлли устроился на краю кровати и, словно ничего вокруг не происходило, возился с Пудингом.

Трой и не собирался приходить в себя. Оставаться здесь дальше казалось бессмысленным, и я, вздохнув, поднялась с места.

— Леди?

— Надо осмотреть здание.

Если быть честной, мне было страшно, и больше всего хотелось просто остаться здесь и никуда не идти. Но если я просижу сложа руки, а потом Дейзи бросит мне упрёк вроде «и чем ты вообще помогла», что я тогда скажу? Придётся хотя бы сделать вид, что старалась.

Канна, разумеется, поднялась следом, а Пудинг тут же запрыгнул мне на руки.

— Я тоже пойду.

— И я.

Дейзи взяла свечу и тоже встала. Что ж, если мы с Канной отправимся одни, есть шанс заблудиться, так что идти вместе было разумнее.

— Джeлли, оставайся здесь.

— Ладно, ладно. Присмотрю за этим типом.

Он лениво махнул рукой и мы вышли из спальни и начали осматривать комнаты одну за другой. В уборной никого, в коридорах тишина, столовая…

Стоило нам войти туда, как в нос ударил запах супа.

— Похоже, здесь ели совсем недавно?

Канна осмотрела немытую посуду. И правда, если запах ещё такой отчётливый, прошло не больше суток.

Значит, похищение произошло сегодня. Если бы мы пришли хотя бы на день раньше, всё могло бы сложиться иначе. Но раз прошёл всего день, есть надежда, что дети ещё живы. Эта мысль немного успокоила.

Я как раз об этом думала, когда вдруг услышала странный звук.

— …ба… па…

Что это было?

В здании ведь не было ни души, но мне показалось, будто сквозь завывание ветра донёсся чей-то голос. Бормотание, похожее на лепет голодного человека.

Неужели призрак несчастного сироты, умершего от голода из-за нищеты приюта? Что за… Это даже не столько страшно, сколько бесконечно печально.

Похоже, кроме меня, никто этого не услышал. Неужели и правда призрак? По коже побежали мурашки. Я крепче прижала к себе Пудинга и инстинктивно прижалась к Канне.

Так, спокойно. Даже если мне и почудилось, что это голос призрака, ни в коем случае нельзя показывать страх или давать понять, что я что-то заметила. Говорят, стоит лишь откликнуться или выдать себя, и он тут же прицепится. Значит, лучший выход — сделать вид, что ничего не было. Полное игнорирование.

— Странно. Есть следы готовки, но нет следов еды.

Ну… может, это и было подношение. Жертвенная еда... Если так подумать, сразу становится ясно, почему к ней никто не прикасался. Потому что предназначалась она вовсе не людям! Жуть!

Нет, хватит. Лучше об этом не размышлять.

— Может, Трой поел?

Дейзи, пожалуй, права. Если рассуждать трезво, Трой ведь крутился здесь совсем недавно, так что, скорее всего, именно он и ел этот суп. По крайней мере, такое объяснение выглядит куда логичнее.

В конце концов, призраков не существует… по крайней мере, в обычной логике. Хотя, если вспомнить, что это мир романа, стопроцентной уверенности все равно нет.

— Нечего тут больше смотреть, — сказала я.

Разумеется, дело вовсе не в том, что мне стало жутко и я просто хотела как можно скорее убраться из столовой! Ничего подобного!

Однако стоило нам выйти в коридор, как странный звук раздался снова. И на этот раз у меня возникло неприятное ощущение, что услышала его не только я.

— Что это за звук?

Мы пошли в ту сторону и обнаружили в самом дальнем углу спрятанную одну-единственную дверь.

— Что это за комната?

— Кабинет настоятельницы…

Кабинет находился в самом укромном и отдаленном уголке, что само по себе казалось необычным. Возможно, прежняя настоятельница действительно была человеком порядочным, совсем не похожим на тех, кто присваивал пожертвования и жестоко обращался с детьми. Может быть, именно поэтому Дейзи и сейчас продолжает сюда возвращаться.

Канна осторожно приблизилась к двери и прижала к ней ухо, прислушиваясь.

— Отсюда идет какой-то звук.

Похоже, источник звука действительно был там. Но Трой оставался с Джeлли, значит, это точно не он. Тогда кто? Вор? Или еще один сообщник похитителя, который успел спрятаться и теперь затаился, почувствовав наше присутствие?

Я напряглась и прислушалась внимательнее. В ответ донесся неприятный, царапающий звук, словно кто-то скреб ногтями по деревянной стене.

И тут мысль споткнулась. Если кто-то действительно скрывается внутри, зачем ему самому шуметь и привлекать к себе внимание? Это не имело смысла. А вдруг там вовсе не человек…

После того как мне уже послышалось бормотание, похожее на голос умершего от голода призрака, любое объяснение перестало казаться надежным. Теперь подозрительным выглядело буквально все.

— Я… я не могу туда войти.

— Боишься?

— …Да.

Хорошо, что не одна я тут дрожу. Наверное, ей тоже на ум пришел тот же вариант. Призраки пугают всех, даже тех, кто может огреть человека каблуком так, что тот отрубится.

— Со мной все будет в порядке.

Похоже, Дейзи немного успокоилась, поняв, что боится не она одна. Даже если у нее есть навык вырубать людей ударом каблука, против призрака, на которого не действуют законы физики, это вряд ли поможет. Тут уж действительно есть чего пугаться.

— Я открою.

И ведь Канна тоже с нами. Стоит спокойно, невозмутимо, будто подобные сцены для нее в порядке вещей. Настоящая героиня мрачного романа, словно такие ситуации ее вовсе не трогают.

Пока дверь оставалась закрытой, было невозможно понять, кто скрывается по ту сторону. То ли это сообщник, то ли нечто совсем иное, куда более тревожное. Настоящая неопределенность, словно тот самый эксперимент с котом Шредингера.

Кот Шредингера — это наглядный парадокс: объект находится в двух противоречивых состояниях одновременно, пока его не проверят. Кот внутри коробки либо жив, либо мертв. Это не узнать пока не заглянуть внутрь.

Канна, не колеблясь ни секунды, распахнула дверь. Внутри оказалось пусто. Совсем пусто. И все же странный скребущий звук никуда не исчез, продолжая раздаваться, будто насмехаясь над здравым смыслом.

Сердце провалилось куда-то в пустоту, и сомнений почти не осталось: внутри явно было нечто нечеловеческое.

Я едва не заплакала! Одна лишь мысль о том, чтобы переступить порог, вызывала дрожь и сковывающий страх!

— Хватит… пожалуйста, хватит… — прошептала Дейзи.

Дейзи выглядела еще бледнее, чем я сама. Нас трясло обеих, а вот Канна, словно ничего не чувствуя, спокойно принялась распахивать двери одну за другой. Ей правда не было страшно? Что ни говори, а храбрости у главной героини хоть отбавляй!

И стоило Канна открыть дверцу шкафа, как оттуда внезапно что-то выскочило.

— Хыык!

Рядом раздалось сдержанное, прерванное дыхание. Только не мое. Я, кажется, перестала дышать еще раньше.

— Крыса?

Из шкафа выскочила самая обыкновенная крыса и тут же исчезла где-то в темноте. Пудинг лишь лениво зевнул, будто происходящее его совершенно не касалось. Кот, которому безразличны грызуны… В такой момент особенно ясно понимаешь, что он не совсем кот, а все-таки оборотень.

— Значит, это крыса и скреблась в шкафу.

Похоже, так и было. Больше никаких звуков не раздавалось. Ни намека на призрака, ни следов чьего-то присутствия — всего лишь крыса. Напряжение, державшее нас все это время, разом схлынуло, оставив после себя странное, почти нелепое чувство опустошенности.

— Госпожа , посмотрите.

Я вошла в комнату, откликнувшись на зов. Стоило переступить порог, как возникло странное ощущение, будто воздух стал гуще и дышать вдруг оказалось тяжелее. Я тут же попыталась убедить себя, что это лишь игра воображения.

На полу, в круге света от свечи Канны, проступал знакомый узор.

— Печать призыва?

Вопрос сорвался сам собой. Что она здесь делает? Я опешила, увидев ее, но почти сразу в памяти всплыл тот лист бумаги, который показывал Габриэль. Священник из монастыря, увидев картину Донау, тоже сумел призвать нечто запретное. Значит, и здесь произошло то же самое?

Если это кабинет настоятельницы, выходит, печать начертила она сама. Та самая «добрая» настоятельница?

— Дейзи.

Мне показалось, что Дейзи может знать больше, но вместо ответа она начала отступать. Правда, длилось это недолго. Сделав шаг назад, она неожиданно наткнулась на кого-то и пошатнулась, даже не успев вскрикнуть. Однако упасть ей не дали, стоявший позади Джeлли мгновенно подхватил ее.

— Сэр Джeлли?..

— Просто Джeлли. Почему ты здесь?

На мгновение мелькнула абсурдная мысль, что он появился ровно затем, чтобы поймать ее в последний момент, словно по какому-то базовому клише. Неужели он ушел, заранее зная, когда очнется Трой? Я уже собиралась высказать ему все, что думаю, но Джeлли тут же заговорил, словно предугадав упрек.

— Он сказал, что ему обязательно нужно поговорить.

Джeлли слегка кивнул, и из-за его плеча показался Трой. Он выглядел сжавшимся и потерянным. Стоило Дейзи увидеть его, как ее лицо исказилось. Трой нерешительно потянулся к рукаву Джeлли, будто ища опоры, но тот резко отдернул руку, словно стряхивал что-то лишнее. Трой сжал пальцы в пустой кулак, помедлил и затем низко склонился в поклоне.

— Дейзи, прости, прости… Я не смог остановить маму.

— Что это значит? При чем здесь настоятельница?

Трой с трудом открыл рот, словно на его плечах лежала тяжесть всего мира.

— Мама… она забрала детей…

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Что за чушь ты несешь?

Дейзи, растерянная и сбитая с толку, едва слышно пробормотала.

Настоятельница? Что это вообще значит? Выходит, именно она и была виновна, а вовсе не Трой?

Мысли путались и не складывались в цельную картину. Не исключено, что Трой просто тянет время, цепляясь за любые слова, лишь бы выиграть несколько минут и попытаться оправдаться.

— Не ври!

— Я понимаю, что в это трудно поверить…

Трой вошел в комнату и принялся рыться в ящиках.

— Должно быть, здесь…

Ящик, похоже, заедал. Трой пыхтел и возился с ним, тщетно пытаясь вытащить, так что я без лишних церемоний открыла его сама. Видимо, после обморока он все еще был слаб.

— С… спасибо.

Ему явно было неловко принимать помощь. Он так и не поднял головы и поклонился куда-то в пустоту. Я же прямо здесь, кому ты кланяешься?

Он начал перебирать бумаги, и вскоре по его движениям стало ясно, что нужное он все-таки нашел.

— Их стало еще больше…

Что стало больше? Я взглянула на найденную им бумагу. Дейзи, тоже заинтересовавшись, быстро вошла в комнату.

— Что… что это?

— Доказательство, что мама продавала детей. Я и сам недавно узнал о таких бумагах.

Первым делом в глаза бросилась цепочка цифр. Я еще толком не освоилась в этом мире, поэтому сами суммы мне ни о чем не говорили, но рядом аккуратно стояли даты.

Записи напоминали отчеты, которые вели раз в год, иногда дважды, и постепенно становилось ясно, что это вовсе не расходы и не пожертвования, а расценки.

Расценки на людей.

Вывод напрашивался сам собой. Похитителем был вовсе не Трой, а та самая «добрая» настоятельница, о которой Дейзи отзывалась с таким теплом.

Я допустила серьезную ошибку. Совсем вылетело из головы старое и слишком верное правило: преступником чаще всего оказывается тот, на кого меньше всего подумаешь.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Настоятельница, настоятельница!

Настоятельница, задумавшись, наконец очнулась, услышав голос Ранона, звавшего ее. Обернувшись, она увидела, что Ранон смотрит на Мэри, словно та хотела что-то сказать.

— Настоятельница… у меня рука болит.

— …Да.

Настоятельница отпустила ее, и на запястье Мэри тут же проступили яркие следы от пальцев. Сжала она слишком сильно, так что синяк был почти неизбежен. Проведя ладонью по лбу, настоятельница поморщилась. Она не собиралась применять силу, но в тот момент, когда все вышло из-под контроля, сама не заметила, как перестаралась.

Мэри, потирая руку, неожиданно подняла голову и прислушалась, затем посмотрела на потолок.

— Кажется, Трой опять пришел.

Этот глупый мальчишка опять шляется где не следует. Он всегда был таким. Что в детстве, что сейчас, ни разу не научился слушать. От матери ему не досталось ни преданности, ни покорности.

— Трой?

Ранон тоже уловил эти шаги. Разве Трой уже не приходил, пока они спали? Зачем возвращаться снова. Недоумевая, он прислушался внимательнее и вскоре понял, что шагов не один и не два.

«Он привел стражу… Наверное, чтобы найти нас».

Мысль вспыхнула сама собой, и сердце болезненно сжалось, а затем, впервые за долгое время, в нем шевельнулась надежда.

Если Трой действительно явился не один, если рядом с ним люди власти, значит, их могли спасти.

Еще несколько дней назад дети безоговорочно верили настоятельнице и любили ее. Она была для них домом и защитой. И потому особенно страшно оказалось то, что именно она заперла их в подвале и начала откармливать, словно скот.

Сначала это выглядело как странная, злая шутка, но все изменилось в тот момент, когда они увидели прикованного там мужчину по имени Мелек. Тогда стало ясно, тут все по-настоящему.

Впрочем, это осознали не все. Лишь старшие и более сообразительные, такие как Юльма или сам Ранон, сумели сложить картину целиком.

Малыши вроде Мэри чувствовали неладное, но по привычке все равно тянулись к настоятельнице, не в силах переступить через прошлую привязанность.

Именно поэтому Юльма и говорил детям страшные вещи — о продаже, о судьбе, которая их ждет, — надеясь встряхнуть их и заставить быть осторожнее.

«Найдет ли он подвал?».

Этот вопрос не отпускал Ранона. О существовании подвала он сам узнал впервые за всю жизнь в приюте. Судя по тому, что Трой все это время метался наверху, тот, похоже, тоже не подозревал о нем. Настоятельница не доверила эту тайну даже собственному сыну.

Кабинет следовало бы обыскать как следует. Но даже если Трой догадается и найдет нужное место, сможет ли он открыть дверь?

Ранон уже пробовал однажды выбраться, когда настоятельница поднималась за едой. Тогда он последовал за ней, надеясь на шанс, но дверь оказалась заперта намертво. Способ снять блокировку знала только она.

— Похоже, Трой кого-то привел.

К несчастью, настоятельница тоже поняла, что нарушителей несколько.

«Вот же упрямый сын, вечно идущий против матери».

Мерайя не рассказала сыну об этом подвале. Она надеялась, что однажды сын поймет ее, и если Трой проявит готовность сотрудничать, тогда она все откроет.

— Надо торопиться.

Нужно было покончить с этим раньше, чем Трой вместе со своими людьми отыщет вход. Мерайя заметалась, нетерпение рвало изнутри, и она машинально провела ногтями по собственной руке. Острые кончики вспороли кожу, оставив на ней свежие алые полосы, но она словно даже не почувствовала боли.

Мерайя увела Ранона и Мэри туда, где уже находились остальные дети. Для Ранона это оказалось первым новым местом с тех пор, как их заперли в подвале. Он был уверен, что их снова ведут в спальню, и потому застыл, не в силах сразу пошевелиться, когда увидел открывшийся перед ним интерьер.

— Милые мои, вы ведь послушно сидели здесь и не шумели? — ласково произнесла Мерайя.

Дети жались друг к другу в углу, сбившись в тесную кучку. Их страх был почти осязаемым: то, что находилось в этой комнате, пугало куда сильнее подвала. Тот был мрачным, давящим, но все же оставался местом, где можно было жить. Здесь же ощущался иной, особый ужас.

На стенах висело оружие, и оно выглядело вовсе не декоративным — лезвия были заточены и явно не раз пускались в ход. Рядом стояли странные кресла, назначение которых невозможно было угадать с первого взгляда. Воздух был пропитан затхлым, ржавым запахом, от которого сводило желудок. Ранона передернуло, и к горлу подступила тошнота.

— Юльма…

Но ужаснее всего было то, что Юльма был связан. Тот самый буйный Юльма висел в веревках, выбившись из сил. К счастью, его лишь связали, и ран, кажется, не было.

— Я наказала Юльму за то, что он плохо присматривал за младшими, пока вас не было.

Настоятельница прошептала это на ухо Ранону. Затем она толкнула его с Мэри внутрь.

— Запомните: если будете безобразничать, накажу, как Юльму.

В голосе настоятельницы все еще звучала та самая нежность, с которой она пела колыбельные, убаюкивая их после ночных кошмаров, и у Мэри навернулись слезы.

— Мои любимые детки, вы ведь знаете, как я вас люблю? Мне нужно кое-что принести, я скоро вернусь. А вы пока сидите смирно. Молчите и сидите тихо, как мертвые. Поняли?

Настоятельница медленно обвела взглядом каждого из детей, словно безмолвно предупреждая их, затем закрыла дверь и вышла. Ранон подождал, пока шаги окончательно стихнут, и только после этого попробовал повернуть ручку. В ответ раздался сухой щелчок, дверь была заперта намертво.

Мэри тут же метнулась к Юльме.

— Ю-Юльма, что нам делать…

Слезы уже подступали, но один из младших, весь зареванный, едва слышно прошептал:

— Тссс…

Мэри вздрогнула. Она была старшей и понимала, что не имеет права показывать страх. Стиснув губы, она кивнула и сдержалась.

Ранон тем временем сорвал со стены огромные клещи, больше похожие на чудовищные ножницы. Он не стал задумываться, для чего их здесь держали. Подойдя к Юльме, он одним резким движением перекусил веревки, а затем снял кляп. Юльма сплюнул и с трудом перевел дыхание, будто только сейчас по-настоящему вернулся к жизни.

— Из-за меня… тебе больно? Прости, Юльма…

— Хех… Не ты же связывала, за что извиняться-то?

Настоятельница придумывала разные причины, чтобы наказать Юльму вместо других, но он не из тех, кто принимает все за чистую монету.

— Ранена?

— Нет. Просто связали для наказания, вот и все.

Ранон помог Юльме сесть. Дети обступили его, беспокоясь, все ли в порядке, но Юльма, вместо благодарности, отмахнулся, сказав, что они шумят.

— Но развязывать точно можно? Она же сказала, что вернется. Не накажет снова?

— Все в порядке.

Ранон рассказал, что слышал, как Трой вошел с кем-то еще, и что это очень взволновало настоятельницу.

— Наверное, она поднялась наверх. Может быть… Трой спасет нас.

— Трой? Не может быть. А если он уйдет ни с чем, а настоятельница вернется?

— Тогда я разберусь.

По ответу Ранона Юльма сразу понял главное. Если настоятельница вернется, он собирается воспользоваться инструментами, развешанными на стене. От этой догадки у него внутри неприятно сжалось.

Неужели он всерьез об этом думает? Причинить вред человеку в здравом уме вовсе не так просто, как может показаться со стороны. Тем более если речь идет о той, кого они с детства воспринимали почти как родителя. Даже предательство не способно мгновенно перечеркнуть годы доверия и привязанности.

А Ранон был как раз из тех, кто привязался сильнее всех. Юльма знал это слишком хорошо. Стоит ему лишь действительно замахнуться, и вина обрушится на него с такой силой, что сломает куда быстрее любого удара.

С этой мыслью Юльма криво усмехнулся, ощущая не столько страх, сколько раздражение от его опасной, почти отчаянной решимости.

— И куда ты потом поведешь всех детей? В другой приют? Или к сестре Дейзи?

— А есть другой выход? Ты же знаешь, что с нами здесь может случиться. Юльма, ты умный, ты ведь сам все понимаешь. Все эти инструменты уже использовались.

Юльма и Ранон думали, что их продадут. Ведь с тех пор как их заперли в подвале, их регулярно кормили и не применяли физического насилия.

Но то, что их привели в такую комнату, означало, что, возможно, скоро последуют наказания. Может, некоторые из исчезнувших детей из приюта, которых «усыновили», уже через это прошли.

— И еще есть Трой.

Юльма не мог понять, откуда у Ранона вообще взялось это доверие к Трою. Он невольно коснулся шрама на руке, который оставил именно он. Из-за той травмы сорвалось его усыновление, и вместо новой семьи Юльма навсегда остался в приюте.

И теперь Ранон предлагает положиться на человека, который годами только и делал, что кричал про «убогих сирот» и твердил, будто приют давно пора закрыть? От одного этого воспоминания внутри поднималось глухое раздражение.

На мгновение Юльме даже пришла в голову странная мысль. А что, если Трой вел себя так не случайно? Если он действительно вернулся в пустой приют и привел с собой посторонних, то, возможно, и прежнее его хамство было частью какого-то плана? Мысль выглядела слишком уж удобной и обнадеживающей, почти неправдоподобной. Но она все равно не желала уходить.

— Ладно… Хорошо. Как ты сказал, сидеть здесь не принесет никакой пользы.

Но раз другого выхода нет, придется поверить. Убедив Юльму, Ранон действовал быстро. Мальчик повернулся к детям и велел им отойти в угол.

— Что бы вы ни услышали — ни в коем случае не оборачивайтесь.

Нет смысла делать младших соучастниками.

— Юльма, слышишь? Кажется, она возвращается.

Ранон встал у самой двери, сжимая оружие так крепко, будто не собирался отступать ни на шаг. Юльма невольно сглотнул, чувствуя, как напряжение стягивает горло. Прошло всего мгновение, и в тишине раздался сухой щелчок замка и затем дверь медленно распахнулась.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Дети думали, что настоятельница поднялась наверх, но на самом деле она стояла перед мужчиной, закованным в цепи. Она продолжала царапать руку, и на ней выступили капли крови, стекающие по коже.

— Уже десять дней прошло. Разве ты не голоден?

— Я всегда голоден.

Особенно когда прямо перед носом висит запах крови, разжигающий голод. Мелек невольно сглотнул.

— Но тогда почему ты не ешь?

Настоятельница наклонила голову набок, словно и впрямь не понимала, о чем речь.

— Я же сказал, что не ем людей. А детей тем более.

— Не ешь?

Ее губы растянулись в странной, перекошенной улыбке. И в следующую секунду она расхохоталась, будто услышала самую нелепую шутку в жизни.

— Ха-ха-ха-ха-ха! Это самое смешное, что мне доводилось слышать.

Смех полностью овладевший ею, перешел в истерику и не утихал, пока на глазах не выступили слезы и дыхание не сбилось, не позволяя ей сразу прийти в себя.

— Ты же демон. Двадцать лет назад ты пожирал детей заживо, наслаждался, сжигая их. Почему теперь отказываешься от жертвы?

Когда ее еще звали Мерайей, двадцать лет назад, она была всего лишь одной из сирот приюта «Айноа».

Мерайя рано научилась быть смышленой и внимательной к чужим ожиданиям. Она умела угадывать, чего от нее хотят, и послушно подстраивалась, не задавая лишних вопросов.

Та настоятельница это заметила сразу и ценила ее не за доброту, а за удобство. Девочка быстро поняла, что угодливость здесь вознаграждается, и потому вскоре стала для взрослой женщины почти доверенным лицом.

Настолько доверенным, что однажды ее решили посвятить в то, о чем другим детям даже не позволяли догадываться.

В тот день Мерайю впервые повели в подвал.

В сыром, тяжелом полумраке она увидела мальчика, который всего два дня назад хвастался, что его скоро усыновят богатые старики. Теперь он лежал в подвальной камере, захлебываясь дыханием, на грани между жизнью и смертью. И он был не один. Вдоль стен корчились другие дети — те самые, о которых говорили, что они покинули приют или нашли новые семьи.

Крики, стоны и хрипы не поднимались наверх. Их заглушал смех. Один-единственный, низкий и вязкий, наполнявший пространство.

Демон, которому настоятельница служила с почти благоговейной преданностью, наблюдал за этим зрелищем с улыбкой, словно перед ним разыгрывалась удачная шутка или фарс.

Когда Мерайя, не выдержав, попыталась отвести взгляд, настоятельница крепко взяла ее за подбородок и заставила смотреть дальше, не позволяя ни отвернуться, ни закрыть глаза.

— Мерайя, это демон, исполняющий желания. Если ты его развлечешь, получишь награду. Вся еда, которую ты ешь, вся одежда, которую носишь, куплены на деньги демона.

А когда спектакль для демона заканчивался, он оставлял хозяину театра чаевые.

— Ты же знаешь, что я к тебе особо отношусь? Помогай и ты мне, Мерайя.

После этого Мерайя стала помогать настоятельнице ублажать демона. Не один раз и не по принуждению на один вечер, а изо дня в день, из месяца в месяц.

Так прошло два года. К тому времени в приюте уже не осталось детей старше самой Мерайи. Все, кто был старше, исчезли раньше, и о них больше не вспоминали вслух.

Это служение казалось бесконечным и неизбежным, как сама тьма подвала, но оборвалось внезапно, когда Великий храм начал охоту на колдунов. По всей стране вспыхивали доносы, людей хватали по одному лишь подозрению, обвиняли в колдовстве или тайном сговоре и казнили без долгих разбирательств. Проверки дошли и до приюта «Айноа».

Почувствовав опасность, настоятельница в спешке заперла подвал и принялась уничтожать следы. Бумаги, записи, предметы — все исчезало один за другим. Она металась, словно загнанное животное, и в какой-то момент, впившись взглядом в Мерайю, прошипела, будто пытаясь убедить саму себя:

— Это ты донесла, Мерайя? — спрашивала она дрожащими губами. — Ты же не могла…

Но все-таки нашелся кто-то, кто увидел лишнее. Или почувствовал неладное. А может, просто понял, что сейчас удобный момент, чтобы столкнуть другого в огонь и самому остаться в стороне. Истина в те дни уже не имела никакой ценности и никого не волновала.

Настоятельницу объявили ведьмой без долгих разбирательств и сожгли на костре, так же легко и обыденно, как сжигали десятки других, попавших под эту волну.

После этого Мерайе достался приют и дети, которых никто не хотел. По закону она считалась приемной дочерью настоятельницы, и потому здание, имя и ответственность перешли к ней. Она вновь открыла приют в тех же стенах, будто ничего не произошло.

Оставшиеся без опекуна дети тянулись к старшей Мерайе, цеплялись за нее, искали защиты и тепла. У нее не было выбора.

По крайней мере, так она сама себе это объясняла.

«Хочется есть, сестра»

«Сестра, что нам теперь делать?»

Сначала на деньги, оставленные прежней настоятельницей, ей удавалось более-менее содержать приличный приют. Но деньги постепенно кончались, а после рождения Троя все пошло под откос. Дети голодали и мерзли и денег попросту не хватало.

Мерайя долго металась в мыслях, снова и снова прокручивая прошлое, пока однажды не вспомнила о подвале и о той, с кого все началось. Тогда она решилась и открыла запертую дверь.

Внутри было пусто. Демона там не оказалось. Похоже, существо, привыкшее к крови и зрелищам, не умело ждать и терпеть однообразие, а значит, вряд ли задержалось бы в месте, где больше нечем было поживиться.

Раз демона не было, Мерайя выбрала запасной вариант. Она стала продавать детей работорговцам.

Чтобы никто не заподозрил, она действовала тайно, так, чтобы даже дети ничего не поняли, и даже подкупила священника из храма, чтобы избежать участи прежней настоятельницы. Со временем у нее появились постоянные клиенты, находившие ее по слухам, а не через посредников.

Деньги, вырученные за проданных детей, Мерайя тратила на тех, кто оставался. Но плата за одного ребенка позволяла протянуть самое большее полгода, да и то впритык. К тому же Трой постоянно вмешивался, срывал договоренности, появлялся не вовремя, говорил лишнее. Она так и не рассказала ему правду и до сих пор не понимала, каким образом он вообще начал что-то подозревать.

Пока он был маленьким, все ограничивалось упрямством и капризами. Со временем непокорность переросла во враждебность, а совсем недавно он устроил настоящий скандал. Он требовал заложить здание ради крупной суммы, которую якобы взял взаймы, и настаивал, чтобы приют закрыли немедленно.

Проклятый сын. Неужели он и правда не задумывается о том, что без нее эти дети просто начнут умирать от голода?

Мерайя пыталась объяснить ростовщику, что ее сын не имел права закладывать здание без ее согласия и что она не может передать то, чем не распоряжалась. В ответ она получила лишь пощечину и была выставлена за дверь.

Деньги были нужны срочно. Причем не просто большие, а такие, которые невозможно было собрать даже ценой продажи всех детей без остатка. Она обивала пороги аристократов, тех самых, что раньше охотно покупали сирот, но теперь ее неизменно гнали прочь. В конце концов Мерайя дошла и до храма, надеясь вымолить помощь, ведь один из священников прежде был ее надежным клиентом.

И именно там, в тот миг, когда ее взгляд зацепился за невероятно красивое, притягивающее изображение, по телу пробежала дрожь. Ощущение было таким, словно чья-то невидимая рука мягко, но настойчиво сжала ее ладонь.

На полотне была изображена призывная печать. Та самая, которую прежняя настоятельница когда-то уничтожила, спасаясь от проверки. К счастью, глупые служители храма так и не поняли, что именно находится у них перед глазами.

Мерайя сразу же отказалась от назначенной встречи со священником и поспешно вернулась в приют. Сам ритуал она знала лишь по рассказам, но слова настоятельницы врезались в память так четко, будто она сама когда-то стояла рядом и наблюдала.

Она нарисовала печать собственной кровью, рассекши кожу на руке, и принесла в жертву ребенка.

Так был призван демон.

Именно он теперь находился перед ней. Жалкий, туповатый, отказывающийся от множества удовольствий, которые она щедро ему предлагала.

Этот демон назвал себя Мелек.

Ей действительно удалось призвать того самого демона. В тот момент Мерайя впервые за долгое время позволила себе выдохнуть с облегчением, решив, что худшее уже позади. Однако почти сразу стало ясно, что спасение оказалось мнимым.

— Прости, но это не я.

Демон заявил, что к прошлому не имеет никакого отношения. Его призвали тем же самым ритуалом, он выглядел точно так же, носил то же имя и говорил тем же голосом, от которого когда-то стыла кровь, но при этом спокойно утверждал, что это не он.

— Жалко тебя. Ты все еще сидишь на цепи у своих воспоминаний.

Демон неожиданно проявил жалость. Его слова прозвучали почти равнодушно, но ударили куда больнее любого обвинения. Из-за кого по-твоему я стала такой?

Этого Мерайя вынести не смогла. Чувство, похожее на предательство, вспыхнуло внезапно и остро, будто ее лишили последней опоры. Стиснув зубы, она вскинула голову и холодно ответила:

— Рано или поздно ты все равно начнешь есть детей, как раньше.

Демоны всегда тянутся к чистым и безупречным душам, и она не сомневалась, что это лишь вопрос времени.

По какой-то причине демон, призванный спустя двадцать лет, испытывал сильный голод, и Мерайя решила воспользоваться этим. Она рассудила, что если поставить перед ним «пищу» в тот момент, когда желание станет особенно острым, он не сможет устоять.

Она привела в подвал детей, тех самых, которых демон прежде пожирал без колебаний. Однако, к ее раздражению и тревоге, он проявил поразительное терпение и так и не сделал ни шага. Его сдержанность пугала не меньше, чем прежняя жестокость.

Времени оставалось все меньше. Любимый сын Мерайи неожиданно привел в приют посторонних. Она не знала, кто именно пришел. Это могла быть стража, могли появиться священники, как много лет назад, или же люди, у которых Трой занял деньги. В любом случае исход сулил лишь беду. Мерайя заметалась, чувствуя, как опасность подбирается все ближе.

Если демон отказывался охотиться сам, оставался другой путь. Когда дети упрямились и не хотели есть, она ведь сама кормила их с ложки, заставляя глотать приготовленную пищу. Значит, и сейчас можно поступить так же.

Мерайя резко потянула за цепи, сковывающие демона и Мелек без сопротивления пошел за ней. Они направились туда, где в запертой камере пыток находились дети.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Вскоре дверь распахнулась.

Юльма изо всех сил пытался удержать спокойствие и действовать так, как они заранее обсудили с Раноном. План был простым, понятным, и в голове все выглядело выполнимым.

Но в тот же миг дыхание у него сбилось.

Настоятельница пришла не одна. Рядом с ней находился мужчина, закованный в цепи.

Зачем она привела его сюда?

Мужчина стоял чуть позади, словно прикрывая настоятельницу собой, и из-за этого Ранону стало гораздо сложнее приблизиться. Его руки и ноги были скованы, и двигался он неловко, послушно, как кукла, которую тянут за невидимые нити. Настоятельница вела его за собой без малейшего усилия, будто он и не был живым человеком.

— Кто развязал Юльму?

Настоятельница, окинув взглядом комнату, ласково спросила.

— Почему никто не отвечает? Ваша настоятельница вернулась. Повернитесь и поприветствуйте меня.

Ответа не было.

Юльма тут же приказал детям закрыть уши, ни при каких обстоятельствах не оборачиваться и прижаться к стене. В его голосе не было ни просьбы, ни сомнений. Дети его боялись, а значит, сделают именно так, как велено.

Он добавил, что повернуться можно будет только тогда, когда они досчитает до ста. Это было сказано специально, для самых нетерпеливых и пугливых. Юльма слишком хорошо знал приютских детей и был уверен, что ни один из них не умеет считать так далеко.

— Юльма. Ты ответь. Что здесь происходит?

— Это я хочу спросить. Настоятельница, что вы собираетесь с нами сделать? Я думал, вы нас продадите.

Услышав это, настоятельница зажмурилась и мило улыбнулась.

— Продам?.. Забавно, очень забавно. Хотя нет, это ведь не совсем ошибка. Я действительно собиралась вас продавать. Если бы мой сын не испортил товар, я бы получила за тебя высокую цену… Если бы не шрам на самом видном месте, тебя бы купили за отличные деньги. Какой же он непослушный мальчик, согласен?

«Значит, я просто товар?»

Юльма почувствовал, как в груди одновременно свернулись в комок ненависть к директору и странная, запоздалая благодарность Трою. Лучше уж шрам и сорванное усыновление, чем исчезнуть без следа. Для него такие раны не стоили и выеденного яйца.

— Но теперь ситуация изменилась. Трой ведь заложил приют под крупную сумму. Даже если найдется кто-то, кто купит вас всех, этого не хватит, чтобы расплатиться. Так что я нашла другой способ.

Беру свои слова назад. Чертов ублюдок! Выходит, все это из-за денег, которые он взял в долг?

Вспомнив свою роль, Юльма продолжил расспросы.

— И какой же это способ?

— Поверишь, если расскажу? Я сама не поверила, пока не увидела собственными глазами… Ладно, ты тоже поймешь, когда увидишь.

Настоятельница подошла к стене и неспешно провела рукой по ряду оружия. Юльма напрягся всем телом, затаив дыхание. Мысль о том, что она может заметить пустое место, мелькнула и больно кольнула. Однако настоятельница, похоже, ничего не заподозрила и прошла дальше, не задержав взгляда.

Но облегчение длилось всего мгновение. Юльма едва успел сдержаться и прикусил язык, чтобы не выругаться вслух, когда она вдруг остановилась и взяла в руки клинок.

В этот момент сомнений больше не осталось. Ранон был прав. Настоятельница действительно собиралась использовать оружие против них.

— Юльма, ты потом поймешь меня.

Понять, блин! Лучше уж сдохнуть с голоду, чем продавать несчастных детей, чтобы набить свое брюхо!

— Ты ведь хороший мальчик?

Разве в такой ситуации вообще имеет значение, хороший он или нет? Эти слова настоятельница повторяла особенно часто, почти с нажимом, словно вдалбливая их в головы. Дети хорошо это запомнили и старались выглядеть послушными и милыми, лишь бы снова услышать заветную похвалу.

— Мне нравятся хорошие дети. Только такие и могут по-настоящему угодить демону.

Настоятельница навела лезвие на Юльму. Он стоял спиной к двери и, поверх ее плеча, успел заметить побелевшее от ужаса лицо Ранона. Если не считать появившегося клинка, все пока шло почти так, как они договаривались. Юльма должен был отвлечь внимание, стать приманкой, а Ранон — зайти сзади и ударить в нужный момент.

Настоятельница подняла руку, готовясь нанести удар.

— Ранон!

Прошептав его имя, Юльма, словно перед последней чертой, крепко зажмурился и всем существом взмолился, чтобы план сработал.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Разломанный ящик леди Эванджелин служил настоятельнице тайником для самых важных вещей. Дейзи это прекрасно знала, как и то, что ключ от него та никогда не выпускала из рук и всегда носила при себе.

«8 серебряных 30 медных, 12 серебряных 150 медных, 10 серебряных 200 медных, 7 серебряных, 13 серебряных 32 медных…»

Дейзи читала и перечитывала бумаги, найденные Троем. Сколько ни перечитывай, содержание не менялось. В бумагах были записи о том, как настоятельница продавала детей.

— Я и сам недавно узнал о таких бумагах.

Трой, весь сгорбившись, с трудом продолжал объяснять. Дейзи впервые видела его таким подавленным.

— Ты не пытаешься свалить свою вину на настоятельницу?

— Да посмотри ты, с какого года записи начинаются. Мне тогда пять лет было. Какой из меня торговец?

Она и сама все понимала. Просто не хотела признавать, что женщина, которая столько лет казалась доброй и самоотверженной, продавала детей, которых называла «своими».

«Неужели им совсем не хочется вернуться и увидеться с настоятельницей?»

«Раз не возвращаются, значит, живут счастливо. Им некогда вспоминать», — ответила тогда Мерайя.

Вспомнился ответ, который она когда-то получила в детстве, когда пожаловалась, что усыновленные дети не навещают их.

Хорошо живется? Нет, они просто не могли вернуться.

— Трой, ты знал с самого начала? Поэтому и ранил Юльму?

Трой молча кивнул, и в памяти Дейзи всплыло, с каким остервенением он измывался над детьми именно тогда, когда их должны были усыновить.

Юльма лишился своей возможности из-за уродливого шрама на руке. Значит, это было не просто бессмысленное издевательство, а нечто куда более намеренное.

— С какого времени ты знал?

— Впервые узнал, когда мне было десять.

Трою сейчас семнадцать, то есть всего семь лет назад.

— Почему ты говоришь только сейчас? Если знал раньше…

— Я же говорил! Говорил тебе тогда и говорю сейчас! Я говорил, что мать продает детей, что вы живете на эти деньги. А что ты мне ответила? «Не завидуй тем, кого забирают в богатые семьи».

Трой выкрикнул это, захлебываясь злостью. Дейзи промолчала. В памяти всплыла та ненависть, с которой она когда-то смотрела на него, не понимая истинной причины его жестокости.

На самом деле Трой делал все, что мог. Он пытался срывать эти так называемые «усыновления», которые на деле были обычной торговлей людьми, снова и снова вступал в ссоры с матерью, надеясь ее остановить. Когда слова перестали действовать, он решился на отчаянный шаг и донес на нее.

Но доказательств не оказалось. Стража не стала всерьез разбираться, отделавшись равнодушными отговорками. Пара исчезнувших детей в год, по их словам, не была чем-то стоящим внимания. Между строк они ясно дали понять, что, если за этим стоят богатые аристократы, лучше не вмешиваться.

— Я знаю, что она сошла с ума! — закричал Трой. — Поэтому и решил прикончить этот проклятый приют!

Поэтому Трой выбрал запасной вариант.

— В приюте тогда оставалось тринадцать детей. Я занял под залог здания пятнадцать золотых. Даже если бы продали всех до последнего, этих денег все равно не хватило бы. Я рассчитывал, что это остановит ее, что после такого она больше не станет никого продавать. Но…

Он замолчал на миг, словно споткнувшись о собственные слова.

Настоятельница исчезла. Вместе с детьми.

Трой признался, что осознал происходящее слишком поздно. Лишь после того, как все уже случилось, до него дошло, что она могла избавиться от всех разом. Мысль о том, что именно его поступок стал последней каплей и только ускорил трагедию, оказалась невыносимой. Он не смог с этим справиться и начал пить, надеясь утопить в алкоголе память и чувство вины, которые не давали ему покоя.

— Это из-за меня…

Дейзи молча обняла Троя, который уже не скрывал слез.

Скорее всего, детей не продали. Если верить его словам, даже продажа всех до одного не смогла бы покрыть долг. Значит, как и он сам, настоятельница пошла другим путем. Гораздо более страшным.

Она призвала демона, используя рисунок на полу, чтобы загадать желание. В этот миг Дейзи с горечью осознала, почему та самая печать находилась в кабинете настоятельницы.

Не знаю, что это было, но, кажется, они все-таки примирились.

Глядя на Дейзи и Троя, которые крепко обнимали друг друга, я вдруг ощутила легкий укол где-то внутри. Выходит, Трой вовсе не какой-то проходной злодей на пару сцен, а вполне реальный соперник Джeлли. Пока эти двое выстраивали трогательную общую историю, Джeлли стоял у них за спиной и откровенно зевал, будто происходящее его совершенно не касалось.

Он даже клыки при этом показал. Пожалуй, даже самый унылый сериал не вызывал у него такого демонстративного безразличия. Ну что ж, потом, наверное, будет сожалеть, когда станет поздно.

Хотя… с ним ведь все в порядке, да?

— Все будет хорошо. Дети наверняка в порядке. Миледи их найдет.

— Она… найдет?

И вдруг все внимание переключилось на меня.

— Да. Я обещала.

Дейзи посмотрела на меня с надеждой, и я ясно почувствовала, что отступать уже нельзя. Я была перед ней в долгу, должна была выслушать ее до конца, а кроме того, даже будь я сторонним человеком, совесть все равно не позволила бы отвернуться, узнав о пропавших детях.

— Какое облегчение…

Трой заметно расслабился, словно тяжесть немного отступила. Мы ведь едва знакомы, так почему он так легко мне доверяет? Может, это из той странной логики, когда «враг моего врага – мой друг»?

Но облегчение быстро рассеялось. Я уже сказала все, что могла, не предложив ничего взамен. Вопрос оставался прежним и куда более важным: как теперь искать детей?

Главный подозреваемый, Трой, оказался ни при чем. Настоятельница… Я упустила из виду самый банальный детективный прием. А если задуматься, Трой и правда появился слишком рано, чтобы быть настоящим злодеем.

Нельзя забывать, что все это происходит в мире романа, а значит, не стоит усложнять там, где все, скорее всего, подчиняется сюжетной логике.

«Давайте рассуждать проще».

Если представить эту ситуацию в рамках романа, то она очень похожа на предысторию второстепенной пары. Дейзи, пережившая травму из-за торговли людьми, получает болезненный удар от того, кому доверяла, но проходит через это, взрослеет и меняется.

Тогда ключом ко всему и становится печать призыва. Я раньше удивлялась, почему она вообще здесь, но теперь это складывается в понятную цепочку.

Вероятно, в оригинальной истории Дейзи искала помощи не у меня, а у Джeлли или Канны. Они приходили в приют, находили этот рисунок и постепенно понимали, что за происходящим стоит Эванджелин. Канна ведь уже видела подобную картину, когда ее похищал Донау, так что могла бы связать факты.

Если подумать об этом, становится не по себе. Выходит, если бы я не вмешалась и не помогла Дейзи, репутация злодейки только бы усугубилась. Оригинальный сюжет и правда был куда мрачнее, чем кажется на первый взгляд.

Как бы то ни было, я так и не показала Дейзи этот рисунок. Значит, настоятельница, как и тот священник из монастыря, скорее всего, увидела картину именно в храме. Хорошо, что она тогда сгорела.

— Джелли, чувствуешь запах?

— Нет. Воздух тяжелый и голова кружится, даже дышать трудно.

Я испытала то же самое чувство в тот момент, когда вошла в эту комнату. Теперь сомнений не осталось. Это действительно оно.

«Дух ветра!».

Настоятельница призвала духа ветра, чтобы перебить запахи и сбить след. Если бы Джeлли мог свободно использовать свои способности в этом эпизоде, все бы закончилось слишком быстро, поэтому сюжет словно намеренно ограничил его возможности. Его просто «ослабили», чтобы он не вмешался.

А значит, преступник все еще здесь.

Не среди нас, а именно в этом здании. Где-то должен быть тайный ход. Если бы детей уже увезли далеко, не было бы никакого смысла прятать запахи при помощи духа. Это нужно только в том случае, если след все еще может привести к разгадке.

И самое подозрительное во всей этой истории — тот самый шкаф.

Потайные двери обычно маскируют именно так: за книжными полками, шкафами или гардеробами. И крыса выскочила именно оттуда. Причем она не выбежала наружу, а скреблась в дверцу изнутри. Это могло означать только одно.

Она попала в шкаф не из комнаты, а через другой проход.

— Госпожа ?

Я провела ладонью по внутренней стенке шкафа, надеясь нащупать скрытую кнопку или рычаг. Пальцы скользили по дереву снова и снова, но ничего не находили. Тогда я решилась и просто надавила на дверцу. К моему изумлению, задняя стенка шкафа мягко подалась и отъехала назад.

Неужели тайные ходы обычно открываются так грубо и безыскусно? Со стороны это наверняка выглядело так, будто я просто сломала мебель…

— Что это…

Я с самого начала чувствовала, что не ошибаюсь. За сдвинувшейся стеной открылась лестница, уходящая вниз, в темноту. Как ни крути, в романном мире клише работают безотказно, стоит лишь сделать правильный шаг.

Снизу потянуло холодным сквозняком, вместе с которым поднялся липкий, неприятный запах. Джeлли, обладавший особенно чутким обонянием, резко зажал нос и раздраженно пробормотал.

— Как я сразу не заметил такой отвратительный запах?

Наверное, это был эффект духа. Говорят, духи ветра иногда специально искажают запахи и движения воздуха, чтобы сбить с толку тех, кто пытается что-то выследить.

— Вы думаете, дети там?

— Почти уверена.

Раз появился потайной ход, сомнений больше не оставалось. Значит, все ответы и те, кого мы ищем, находятся внизу.

— Прежде чем спускаться, хорошо спрячь бумаги.

Если дух столкнется с магией, здание может этого не выдержать, а в суматохе легко упустить или повредить улики. Значит, разумнее заранее позаботиться об их сохранности.

Выслушав меня, Канна почти автоматически потянулась к папке с документами. Она помедлила, будто что-то прикидывая, а затем передала ее Дейзи. Похоже, воспоминание о том, как в прошлый раз бумаги пострадали по ее вине, все еще не давало ей покоя.

— Спасибо…

Дейзи прижала папку к груди с такой силой, словно боялась, что та исчезнет, стоит лишь ослабить хватку. Больше здесь ничего не требовалось. Я огляделась по сторонам, и в этот момент Пудинг выскользнул у меня из рук и мягко спрыгнул на пол.

— Пудинг? Ты не пойдешь с нами?

Он коротко кивнул и, не колеблясь, свернулся клубком прямо на призывной печати. Пожалуй, мы и правда слишком долго таскали его повсюду.

— Тогда стереги здесь.

Если станет опасно, сразу убегай. Я погладила его под подбородком, взяла свечу и выпрямилась.

— Ну что ж, идем вниз.

Мы выстроились друг за другом и один за одним прошли через шкаф, исчезая в темноте потайного хода.

— И под приютом было такое место…

— Я тоже впервые узнал.

Пламя свечи колыхнулось. Здесь было очень темно, без единого лучика света, так что мы, держась за стену, осторожно спускались по лестнице. К счастью, она была неглубокой. Всего один этаж вниз?

— Чувствуется слабый запах супа.

Я вспомнила кухонную утварь, которую мы видели в столовой приюта. Похоже, она вовсе не имела отношения к какому-то подношению призракам. Скорее всего, там готовили еду для детей, запертых внизу. Они ели в подвале, а наверху остались лишь следы недавней готовки.

Тогда и жалобы на голод, которые нам слышались, тоже могли идти оттуда. Подвал был не слишком глубоким, так что звук без труда поднимался наверх и просачивался в коридоры.

— Значит, они и правда здесь.

— Может, разойдемся и поищем?

Похоже, Дейзи и Трой забеспокоились, узнав, что дети, скорее всего, здесь.

— Нет.

Я понимала их порыв и то, что ими двигало, но допустить этого было нельзя. Стоило нам разделиться, и риск сразу возрастал: нас могли застать поодиночке, ранить или вовсе вывести из строя.

Нельзя было исключать и того, что настоятельница оставила здесь духа не просто для маскировки, а с намерением причинить вред. И все же у нас было преимущество. Рядом находился оборотень-маг, обладающий и грубой силой, и боевыми навыками. Пока мы держались вместе, шансы были на нашей стороне.

— Незачем. Джeлли, с этого места, наверное, понятно, куда идти?

Не знаю, как это работает, но, кажется, с тех пор как мы открыли потайной ход, нюх Джeлли вернулся, так что дальше можно довериться ему.

— Запах слишком рассеян, трудно различить, но я попробую.

Джeлли, кажется, на этот раз осознал серьезность ситуации, и вместо того чтобы ныть «опять я?», спокойно кивнул и пошел вперед.

— Гораздо шире, чем я ожидал. Судя по всему, по площади он почти не уступает самому зданию приюта.

Подвал был довольно обширным и темным. Кое-где на стенах редко встречались свечи, но они были такими тусклыми, что могли погаснуть от дуновения, так что помощи от них было мало.

— Сюда? Или туда?

Похоже, именно из-за этого Джeлли и сбился с пути. Он привел нас в комнату с рядами кроватей. На них были разбросаны разные мелочи — украшения, игрушки, какие-то личные безделушки. Стоило Дейзи увидеть их, как глаза у нее тут же наполнились слезами.

— Это вещи детей…

Сомнений больше не оставалось. Детей держали здесь, под землей. Мы молча прошли мимо этой спальни и двинулись дальше за Джeлли. Спустя совсем немного он резко остановился и заглянул внутрь соседнего помещения.

Мы пришли?

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Юльма зажмурился, ожидая боли, но она так и не пришла. В груди стянулось тревожное напряжение, и в пустоте мыслей упорно звучал один вопрос. Успел ли Ранон?

— Ухх…

Услышав сдавленный, болезненный стон настоятельницы, Юльма осторожно приоткрыл глаза. Он ожидал увидеть что угодно, но картина перед ним оказалась совсем иной.

Мужчина, которого настоятельница привела с собой, оказался у нее за спиной и крепко обхватил ее, полностью лишая возможности двигаться. Ее поднятая рука застыла в воздухе, словно наткнулась на невидимую преграду. Захват был настолько сильным, что из груди настоятельницы вновь вырвался приглушенный стон.

Спустя мгновение напряженные пальцы наконец разжались. Юльма инстинктивно отскочил в сторону, и клинок с резким звоном ударился о каменный пол.

— Юльма… можно уже открывать глаза?

— Ни в коем случае! Кто разрешил!? Я сказал не оборачиваться и сидеть тихо, заткнув уши!

Зажав уши, Юльма все же не выдержал и выкрикнул. Терпение детей явно подходило к концу, и он отчаянно надеялся, что резкий звон клинка не успел дойти до них.

— Не отпустишь? — резко бросила настоятельница.

Мелек так и не сделал ни малейшего движения, словно происходящее его вовсе не касалось. Юльма окончательно растерялся, потому что не мог понять, как человек, способный с такой легкостью сдержать ее, все это время оставался покорным и позволял держать себя в цепях, ни разу даже не попытавшись сопротивляться или вырваться.

Как бы то ни было, если он действительно встал на сторону детей, справиться с настоятельницей теперь будет гораздо легче. По крайней мере, Ранону не придется пачкать руки кровью.

Ранон!

Юльма резко развернулся, будто его дернули за плечо. Ранон сидел неподвижно, словно из него разом вытянули все силы, и в сжатой ладони он все еще держал клинок. На лезвии темнело что-то вязкое и красное, и сердце Юльмы болезненно сжалось при мысли, что это могла быть кровь.

Но настоятельница выглядела целой и невредимой. Осознание пришло не сразу.

Юльма медленно перевел взгляд в сторону Мелека и застыл. Из его поясницы текла кровь, густо пропитывая одежду и стекая вниз, будто тело больше не могло сдерживать рану.

Защищая настоятельницу от удара Ранона, Мелек принял клинок на себя.

Вот идиот! Ранон ранил невиновного человека и теперь дрожал от ужаса, хотя секунду назад был готов напасть на саму настоятельницу.

Но она этого не знала. В ее глазах была лишь ярость, обращенная на Мелека. Он вел себя покорно и безучастно, а теперь внезапно вмешался, будто прикрывая детей.

И это демон!

— Мерайя. Пожалуйста, остановись.

Настоятельница на мгновение застыла. Произнесенные слова задели что-то глубоко спрятанное в памяти, будто отозвались эхом из прошлого, настолько далекого, что она и сама не сразу поняла, откуда пришло это ощущение. Что-то похожее она уже слышала когда-то, почти двадцать лет тому назад.

Пока она пыталась разобраться с внезапным чувством дежавю, Юльма действовал быстро и хладнокровно. Он окинул взглядом комнату и сразу отметил главное. Дверь была открыта. Нельзя было с уверенностью сказать, на чьей стороне находится этот мужчина, но сейчас это перестало иметь значение. Даже если он поддержит настоятельницу, рана не позволит ему преследовать детей. А если он на их стороне, тем лучше.

Главное сейчас воспользоваться заминкой и ударить по самой настоятельнице.

Юльма встретился взглядом с Раноном. Тот больше не выглядел потерянным и, кажется, сумел взять себя в руки. Они поняли друг друга без слов и начали мысленный отсчет.

Еще три секунды. Три. Два…

— Юльма, Ранон!

Прежде чем отсчет успел дойти до конца, в комнату ворвался тот, кого никто не ждал. Был ли он врагом или спасением, стало ясно лишь в следующий миг.

Юльма в тот миг замер. Потому что появился человек, которого здесь быть не должно.

— Сестра Дейзи?

— Боже мой, вы не ранены? Слава богу, вы в порядке.

Заплаканная Дейзи бросилась к Ранону и Юльме, крепко обняв их обоих. Следом в дверях показался Трой. Значит, Ранон оказался прав, и Трой действительно вернулся не просто так, а чтобы спасти их.

Но в следующий миг в проеме возникла еще одна фигура, и Юльма невольно ахнул. Да что это вообще за люди такие?

По одной лишь одежде сразу было ясно, что перед ними знатная аристократка. И все же дело было не только в наряде. В ее болезненно-бледной внешности ощущалось нечто давящее, почти удушающее, словно сама она заполняла собой пространство. Если все аристократы таковы, то в этом мире они по-настоящему пугают.

Раз она пришла вместе с остальными, значит, ее привели либо сестра Дейзи, либо сам Трой. Другого объяснения просто не находилось.

— Настоятельница…

Вмешательство новых людей выдернуло настоятельницу из воспоминаний и вернуло в реальность.

Теперь стало ясно, кого именно привел с собой ее слабый сын. Это была Дейзи.

В памяти настоятельницы она осталась удачливым ребенком — тихим, послушным, всегда старающимся не выделяться. Дейзи подходила для продажи, у нее были хорошие «данные», но Трой раз за разом вмешивался, срывая сделки.

Поэтому последнее, что связывалось с ее именем, было простым и равнодушным выводом: девочка, оставшаяся после того, как остальных уже продали.

Она никогда не казалась угрозой. Именно поэтому ее и оставили, не придав значения. И уж тем более никто не мог предположить, что Дейзи однажды окажется по одну сторону с Троем, с тем самым мальчишкой, с которым она всегда плохо ладила и которого, казалось, избегала.

— Трой, ты до самого конца мне мешаешь.

Почему никто так и не попытался ее понять?

Мерайя отдала себя без остатка ради роли настоятельницы, но в тот миг, когда она сама осталась на краю, рядом не оказалось никого. Ни сына, ни демона, который отказался исполнить ее волю и отвернулся.

И вдруг в поле зрения мелькнуло белое платье.

За спиной Троя стоял ангел.

Увидев его, Мерайя глубоко выдохнула. В груди поднялось благоговение, смешанное с восторгом. Она почти машинально вознесла хвалу, задрожала всем телом и почувствовала умиление, будто перед ней явилось нечто долгожданное и спасительное.

Мир вокруг словно поблек, утонул в белизне. То же чувство охватывало ее когда-то в храме, перед той самой картиной. Настолько чистое, сияющее и властное существо не могло быть обманом.

Ангел едва заметно улыбнулся. Мерайя приняла это за знак, за откровение, за молчаливую подсказку, как все исправить и вернуть на свои места.

Да.

Ее любимый сын был прямо перед ней.

Кожа на кончиках пальцев Мерайи ощутила холод камня. Под ладонью угадывались очертания чего-то массивного и лишенного остроты. Женщина прижала находку к себе и, с ловкостью, не привлекающей взглядов, скрыла ее у себя за спиной.

Сейчас вокруг было слишком много лишних глаз и слишком много помех. Нужно лишь выждать. Дождаться того короткого мгновения, когда все отвлекутся.

Например, такого, как это.

— Ранон? Юльма?

— Мэри! Я же говорил сидеть с закрытыми глазами!

— Я досчитала до ста…

Если Юльма и просчитался, то лишь в одном: Мэри оказалась куда лучше в счете, чем он ожидал. Пусть не сразу, с запинками и паузами, но все же она честно досчитала до ста и только потом осторожно открыла глаза.

Пока Мэри смущенно бормотала, Юльма не выдержал и резко окликнул ее. Девочка вздрогнула, решив, что допустила страшную ошибку, и испугалась по-настоящему.

И именно в этот момент, когда все взгляды были прикованы к Мэри, настоятельница не упустила свой шанс. Резким движением она рванулась к Трою.

Юльма мгновенно почувствовал неладное. Он тут же притянул Мэри к себе, крепко обнял и ладонью закрыл ей глаза, не давая увидеть происходящее.

Бум.

— Ма… ма?

— Ха-а, ха-а. Ха, ха-ха-ха-ха-ха!

Настоятельницу захлестнул смех. Он вырывался легко и звонко, будто из радости, но по щекам катились слезы, и в этой улыбке не было ничего похожего на счастье. Она выглядела пугающе и неправильно, словно чувства в ней давно перепутались и утратили форму.

Никто не мог представить, что она решится поднять руку на собственного сына. Даже она сама не собиралась причинять ему вред, и потому никому и в голову не пришло ожидать такого исхода.

Трой пошатнулся и, теряя равновесие, невольно оперся на мать. Дейзи рванулась к нему, не думая ни о чем, но Юльма и Ранон успели схватить ее за руки, удерживая на месте.

— Мелек. Я приношу в жертву своего сына. Трой стоит того, верно? Теперь ты исполнишь мое желание?

Настоятельница прошептала это демону и протянула испачканную руку. Мелек, едва дыша после того удара Ранона, сглотнул, почувствовав аппетитный запах. Он слишком долго голодал. Тело и так ослабло, а после раны голод стал еще невыносимее.

Разум постепенно затмевался. В тот миг, когда Мелек уже готов был поглотить Троя, ясный голос вернул его в сознание.

— Голоден?

Не разобрав даже, кто именно задал вопрос, Мелек молча кивнул. Для настоятельницы это выглядело откровенной ложью, очередной насмешкой.

Но правда была куда неприятнее: с того самого момента, как он стал демоном, Мелек ни разу не ел по-настоящему. Голод тянулся за ним годами, глухим и вязким невыносим чувством, разъедая изнутри, но он так и не позволил себе утолить его.

— Еду я тебе обеспечу. Так что не нужно сейчас насильно есть.

Твердый, почти приказной голос почему-то звучал столь ласково, что Мелек решил не раздумывая подчиниться.

— Что ты делаешь? Мелек!

Услышав надломленный, почти истеричный крик настоятельницы, демон ощутил глухую, тяжелую жалость. Было очевидно, что Мерайя так и не выбралась из того подвала, где застряла двадцать лет назад, и все это время продолжала жить там, среди криков и цепей.

Но разве он сам ушел дальше?

Настоятельница, будто спасаясь, поспешно переложила вину на другого. Она подняла дрожащий взгляд и с отчаянной надеждой обратилась к Эванджелин.

Разве та не пришла за ней? Разве не для спасения, как тогда, на сияющей картине в Великом храме, где ответ казался таким близким и обещал избавление?

— А вы… разве не пришли, чтобы спасти меня?

Ее глаза цеплялись за Эванджелин, словно за последнее откровение.

Ответ же прозвучал легко и равнодушно, так, будто перед ней не человек, доведенный до края, а пустое место.

— Изначально так и планировалось, но ситуация изменилась.

— Вы… отвергаете… меня?

— Да. Ты не соответствуешь критериям. Так что хватит.

Лишь после того, как от нее отвернулись сначала демон, а затем и существо, в котором она безоговорочно видела ангела, настоятельница наконец утратила последнюю опору. Все, за что она цеплялась, рассыпалось разом.

Своими глазами она вдруг ясно увидела подвал таким, какой он был на самом деле.

Сын, раненый ее собственной рукой, стоял, истекая кровью.

Дейзи, Ранон, Юльма и Мэри смотрели на нее настороженно, без прежней теплоты, словно на чужую. Остальные дети, зажав уши и крепко зажмурившись, отвернулись, будто боялись даже взглянуть в ее сторону.

В этот миг что-то окончательно сломалось. Мерайя разрыдалась, не в силах сдержаться, и чувство тотального краха пронзило ее до самого нутра, оставив лишь пустоту.

Ранон и Юльма сразу заметили, что воля настоятельницы исчезла. Они поспешно оттащили Троя в сторону и поддержали его, не давая упасть. К счастью, он все еще оставался в сознании, пусть и с трудом держался на ногах.

— Спасибо, Ранон… Юльма.

— Замолчи! Тебе нельзя сейчас говорить!

Юльма, разрываемый противоречивыми чувствами, так и не смог ни поблагодарить, ни подобрать слов, вместо этого сорвался на ругань. Его голос дрожал, и злость в нем мешалась с облегчением и страхом.

Дейзи, слушая их перепалку вполуха, опустилась рядом с Троем и внимательно осмотрела рану. С первого взгляда было ясно, что повреждение серьезное и медлить нельзя.

Подняв голову, она посмотрела на Эванджелин. В голосе Дейзи прозвучала растерянность и боль.

— Почему вы не спасли Троя?

Ведь и леди Эванджелин, и демон Джелли могли остановить настоятельницу в любой момент. Тогда Трой не оказался бы ранен.

Ответ прозвучал спокойно и отстраненно.

— Этого не было в нашем договоре.

Эванджелин произнесла это без тени сомнений или оправданий, словно речь шла о чем-то очевидном. Дейзи на мгновение потеряла дар речи. И почти сразу все встало на свои места. Она действительно просила спасти настоятельницу и детей. Имя Троя в ее просьбе так и не прозвучало.

Осознание пришло тяжелым, но ясным. Винить Эванджелин было не в чем. Та не руководствовалась человеческими эмоциями и не пыталась оценивать, кто заслуживает большего сострадания. Она просто выполнила просьбу ровно так, как ее услышала, и не вышла за ее пределы.

Ведь именно Дейзи первой заподозрила Троя. Именно она, не разобравшись до конца, ударила его сзади, действуя на эмоциях и страхе.

После этого у нее не оставалось ни морального права, ни внутреннего основания упрекать леди Эванджелин за то, что та лишь наблюдала и не вмешалась в момент, когда Трой был ранен.

Леди Эванджелин не сделала ничего сверх оговоренного, тогда как сама Дейзи уже успела принять неверное решение и заплатить за него горьким осознанием.

— Хочешь его спасти?

— Да. Хочу.

Неужели и правда существует выход? Разумеется, если не считать крайний вариант вроде воскрешения тела, каким однажды воспользовался Джeлли…

— К счастью, у меня есть святая вода. Всего одна фляга, но…

Одна… фляга?

— Дейзи, решай. Кому она нужнее — Трою или тому мужчине?

Эванджелин, подняв указательный палец, поочередно указала сначала на Троя, затем на Мелека, возле которого хлопотал Джeлли. Дейзи растерялась, и тогда Эванджелин, будто спохватившись, смягчила тон.

— Шучу.

Она слегка, почти кукольно, приподняла уголок губ.

Дейзи едва не передернуло от отвращения к самой себе. Если бы она не услышала этих последних слов, ее выбор был бы слишком очевиден и слишком болезнен.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Дейзи почти бегом ворвалась внутрь. Похоже, детей наконец нашли, и это было настоящим облегчением. Она поспешно увела мальчика и девочку подальше от настоятельницы, пятясь назад и не спуская с нее глаз. Остальные дети жались в углу плотной кучкой, и оставалось только гадать, почему именно эти двое оказались вне угла, в самом опасном место.

Настоятельница, вероятно, уже заметила наше приближение и потому отчаянно сопротивлялась. Было видно, что в схватке она уже успела кого-то ранить. В комнате царил беспорядок и напряжение, будто все сорвалось в один миг.

Рядом находился мужчина с закованными руками и повязкой на глазах. Судя по его состоянию, его тоже держали здесь как товар, готовый к продаже в рабство.

— Мелек?

— Знакомый?

— Да, вроде того. Но что-то в нем другое…

И, кажется, Джeлли его знает. Познакомились, когда их похитили работорговцы? Или он тоже получеловек?

— Соплеменник?

— Что? Если так можно сказать…

Значит, все таки получеловек, и они вместе подверглись похищению. Теперь на весь белый свет выяснилось, что настоятельница замешана и в похищении Джeлли и Дейзи.

— Трой, ты до самого конца мне мешаешь.

Вот уж действительно, как удобно мучиться «совестью». Сотворить мерзость собственными руками, а потом с невинным видом выставлять Троя чудовищем. Это уже не просто самооправдание, это самый настоящий газлайтинг, да еще с примесью домашнего насилия!

Настоятельница, похоже, и не собиралась признавать за собой вину. Стоило нам на мгновение отвлечься, как она тут же ударила Троя и вцепилась в него, словно решив использовать собственного сына в качестве живого щита. Картина была настолько абсурдной и страшной, что поначалу даже не верилось.

Но на этом она не остановилась. Понимая, что одного заложника недостаточно и ее положение становится все более шатким, она попыталась сыграть последнюю карту и переманить на свою сторону спутника Джeлли. Она что-то торопливо шептала, так тихо, что разобрать слова было невозможно. Впрочем, Джeлли со своим странным, почти нечеловеческим слухом все услышал и коротко пересказал нам суть ее попыток.

— Сейчас соблазняет его едой.

— Что? И он на это купится?

— Кажется, он изголодался.

Похоже, купится. Изголодался? Видимо, настоятельница морила его голодом. Значит, тот голодный голос, что я слышала, принадлежал не детям, а этому мужчине по имени Мелек.

Что может быть печальнее, чем шантажировать едой? Нужно остановить его, пока друг Джeлли не поддался!

— Голоден?

Настоятельница и впрямь вела себя подло! Будто только у нее одной есть еда, хотя у меня тоже была целая карета хлеба, купленного специально для детей!

— Еду я тебе обеспечу. Так что не нужно сейчас насильно есть.

— Что ты делаешь? Мелек!

К счастью, кажется, мне удалось пресечь газлайтинг настоятельницы. Мелек воспротивился ей, и искры полетели в мою сторону.

— А вы… разве не пришли, чтобы спасти меня?

— Изначально так и планировалось, но ситуация изменилась.

На мне что, какой-то жучок? Откуда ей вообще стало известно, что изначально я собиралась спасти именно ее! Если задуматься, ответ напрашивается сам собой. Духи ведь умеют передавать людям услышанные слова, так что, скорее всего, именно так правда и дошла до нее.

Если бы Дейзи с самого начала знала, что настоятельница вовсе не тот человек, за которого себя выдавала, она ни за что не стала бы просить о ее спасении. Но теперь все изменилось. И это уже невозможно отрицать.

Но тогда куда она дела того полезного духа, если теперь сама лезет с ножом? Ведь должны существовать и другие способы, вроде того же ветряного клинка? Конечно, я никогда не предлагала использовать подобное против нас.

— Вы… отвергаете… меня?

Она говорит о духе? Если честно, будь я на его месте, я бы тоже ушла и не оглядывалась, узнав, что мой договорник занимается торговлей людьми.

— Да. Ты не соответствуешь критериям.

В романах духи всегда описываются как существа чистые и разборчивые, не склонные терпеть подобные вещи.

— Так что хватит.

Лишь тогда настоятельница, похоже, по настоящему осознала, что ее бросил даже дух, а все пути к бегству окончательно закрыты. С этим пониманием она разрыдалась, уже не пытаясь держаться. В тот же момент дети, которых защищала Дейзи, быстро выскользнули вперед и оттащили Троя подальше от настоятельницы.

— Канна, займись этим ребенком и остальными детьми.

Кажется, это Мэри? Канна мягко взяла ребенка за руку и увела его в угол. Если бы подошла я, это легко могло закончиться истерикой, так что пусть лучше этим займется Канна.

Джeлли тем временем переключился на своего друга. Значит, оставалась настоятельница. Выходит, забирать ее придется мне. Только бы не схлопотать ножом в процессе.

И тут рядом оказалась Дейзи. Точно, я ведь не одна. Если тащить настоятельницу вдвоем, вероятность получить удар хотя бы уменьшается. Я уже почти была уверена, что мы сейчас так и поступим, но Дейзи внезапно сказала совсем не то, чего я ожидала.

— Почему вы не спасли Троя?

О чем она вообще говорит? Это же Мэри выбралась вперед и отвлекла всех вокруг, да еще и сама при этом отвлеклась!

Мне стало обидно, и это чувство было вполне настоящим, но, взглянув на Дейзи внимательнее, я поняла, что сейчас она явно не в себе. Поэтому я заставила себя попытаться ее понять, пусть даже это понимание совсем не помогало избавиться от неприятного осадка.

— Этого не было в нашем договоре.

Конечно, нужно разделять личное и деловое. Чтобы Дейзи не вздумала наказать меня за то, что не спасла Троя, я нагло заявила, что в условиях договора не было пункта о его защите.

— Хочешь его спасти?

— Да. Хочу.

— К счастью, у меня есть святая вода. Всего одна фляга, но…

Я вышла вместе с Канной и, опасаясь, что все может обернуться куда хуже, на всякий случай прихватила с собой сосуд со святой воды. Одну единственную, без запаса. И именно в этом теперь заключалась проблема, потому что раненых здесь было двое.

Конечно, мелькнула мысль разделить воду, но я не знала, допустимо ли это вообще. О святой воде ходили разные слухи, и чаще всего говорили, что она действует только целиком и только на одного человека.

А значит, выбор неизбежен. Трой или друг Джeлли. И от этого осознания становилось по-настоящему тяжело. Это была не просто развилка сюжета, а момент, где решается чья-то судьба, и ответственность давила так, что перехватывало дыхание.

Я не могла заставить себя сделать этот выбор.

— Дейзи, решай. Кому она нужнее — Трою или тому мужчине?

Передав выбор Дейзи, я увидела в ее глазах немой упрек: «И это ты называешь вопросом?»

— Шучу.

Я тут же забрала свои слова назад, с трудом сдерживая подступающие слезы. Да, раз уж на мне клеймо злодейки, значит, и решение принимать придется самой, каким бы оно ни было.

Дейзи, конечно, без колебаний выбрала бы Троя, и я это прекрасно понимала. Между получеловеком с пугающе быстрой регенерацией и обычным человеком, который умирал у нас на глазах, выбор был очевиден, как бы жестоко это ни звучало.

Я протянула Трою заранее припасенную флягу святой воды и заставила его выпить все до последней капли. Почти сразу кровь перестала идти, а напряжение в его теле спало. Через несколько часов плоть начнет восстанавливаться, и рана затянется полностью. Эффект был поразительный, почти пугающий, и в этот момент стало ясно, почему такая вода стоит целое состояние.

А Мелек… того, кого не выбрали сейчас, мы обязательно вылечим позже. Я упрямо держалась за эту мысль, будто за единственное оправдание, которое еще позволяло мне дышать.

— Сразу вылечить не смогу, ничего?

Решила на всякий случай предупредить его самого. Честно говоря, разве он не должен быть благодарен уже за то, что его спасли?

— …Да. Ничего.

Друг Джeлли ответил без колебаний, почти покорно, и от этого внутри неприятно кольнуло. Совесть напомнила о себе слишком явно.

— А взамен… можно мне последовать за вами?

— Тебе некуда идти?

Он лишь кивнул, не поднимая головы. Этого жеста хватило, чтобы все сложилось само собой. Некуда возвращаться.

В воображении сразу возникла тяжелая, до боли знакомая картина. Работорговцы хватали людей без разбора, вырывали их из привычной жизни, стирали родные места, разбрасывали семьи в разные стороны, так что даже искать было некого и негде.

Лезть с расспросами в такую историю казалось не просто лишним, а по-настоящему жестоким, поэтому я подавила вопросы еще до того, как они успели оформиться.

— Я не возражаю.

Он заметно оживился, будто эти слова стали для него чем-то большим, чем простое разрешение. И все же тревога никуда не делась. Мысль о том, что я приведу домой взрослого мужчину с повязкой на глазах, вызывала смутное беспокойство. Не пойдут ли слухи? Не станут ли смотреть косо? При этом просить его снять повязку было страшно, словно я вторгалась в нечто слишком личное. К тому же мы еще даже не залечили его рану.

Если он и вправду почти ничего не видит, а я просто отмахнусь от этого… от одного этого предположения внутри поднималось тяжелое, вязкое чувство вины, от которого становилось трудно дышать.

— Мелек, тебе больно…?

Когда подошла та девочка, что отвлекала внимание, и сказала такое, мне показалось, будто мою совесть разрывают на части. Все хватит тут стоять, быстрее заберу и вылечу.

На полу валялась какая-то перерезанная веревка, и я связала ею настоятельницу.

— Темно, будьте осторожны!

Поддерживая сразу двоих раненых и не спуская глаз с детей, чтобы никто не оступился и не поранился, мы медленно выбрались из подвала.

Настоятельница вызвалась показать дорогу наверх, но доверия к ней уже не осталось, поэтому я без колебаний отказалась от ее помощи. Вместо этого Джeлли снова втянул носом воздух, сосредоточился и уверенно повел нас вперед, словно для него этот лабиринт был открытой книгой. Благодаря ему мы не плутали и довольно быстро нашли лестницу, ведущую наверх.

Когда мы вышли, настоятельница остановилась и уставилась на разрушенный тайный ход так, будто видела это впервые.

— Как же так… как это сломалось… — безнадежно пробормотала она, глядя на пролом, который больше ничего не скрывал.

Я невольно пожала плечами. Я ведь всего лишь толкнула стенку, даже не прикладывая особой силы. Возможно, дерево просто давно сгнило от старости, а все остальное рассыпалось само, стоило лишь чуть тронуть.

— Мы вышли…

— У-у-а-а, как страшно было!

Дети, пробыв неизвестно сколько времени в заточении под землей, вырвавшись на поверхность, облегченно разрыдались. Даже у Дейзи, уговаривающей их не плакать, навернулись слезы.

Оставив плач позади, я оглядела комнату. Куда делся тот милый котенок, что решил поспать на печати призыва?

— Пудинг?

В этом шуме уже невозможно было понять, что слышится сильнее, детский плач или кошачье мяуканье, и от этого я совсем потерялась, потому что Пудинга нигде не было видно.

Я ведь не могла одернуть перепуганных детей и приказать им замолчать, а их всхлипы только сильнее мешали собраться с мыслями. Я ясно помнила, что велела ему ждать здесь, так куда же он подевался.

Впрочем, утешало хотя бы то, что он не обычный уличный кот, а получеловек, который прекрасно понимает человеческую речь.

И тут из-за двери донеслось протяжное, жалобное «мяу-у-у».

Пудинг!

Я сразу оживилась, распахнула дверь и тут же встретилась с его взглядом. На секунду мне показалось, что он невероятно вырос за это короткое время, словно мы вдруг стали одного роста, но это ощущение тут же рассеялось. Пудинг просто сидел у кого-то на руках.

Я подняла глаза выше и увидела лицо, которое узнала слишком быстро и слишком легко, чтобы это было совпадением.

— Сэр Габриэль?

— Добрый вечер, леди Рохансон.

Э? Что? Почему вы держите на руках моего кота? Из-за внезапно появившегося Габриэля вышел еще один знакомый человек.

— Хэна?

Что происходит?

Стоило мне вымолвить хоть что-то, Габриэль сразу принялся оправдываться, будто его застали на месте преступления. Если коротко…

— Вы искали меня?

Суть происходящего была на удивление проста и почти обыденна. По какой-то, известной лишь ему причине, Габриэль решил разыскать именно меня и отправился на поиски.

— Приношу глубочайшие извинения за то, что беспокою вас в столь поздний час без предупреждения.

Меня на месте он не застал. Зато столкнулся с Хэной. Она, конечно, слышала, как Канна сказала, что мы «ненадолго выйдем», но время шло, а мы не возвращались, и тревога взяла верх. Хэна осталась ждать снаружи, все больше нервничая.

Ну да, Канна, мы и сами не представляли, во что это выльется и как надолго все затянется.

Так их намерения совпали. Очень быстро сложилась импровизированная поисковая группа, отправившаяся разыскивать и Эванджелин, и Канну.

Куда именно мы могли направиться, они узнали у дворецкого, после чего без лишних промедлений добрались сюда на карете храма. Однако, оказавшись на месте, они обнаружили, что приют пуст, ни единой души, и это только усилило беспокойство.

— Если бы не сэр Пудинг, мы бы решили, что опоздали, и просто уехали.

Вот почему Пудинг оказался у него на руках.

Сидевший у Габриэля, он выглядел вымотанным до предела. Наш малыш, который еще даже говорить толком не умеет, приложил столько невербальных усилий, чтобы привлечь внимание и удержать их здесь, что стало даже немного страшно. Но он справился. Молодец.

Когда я приняла Пудинга у Габриэля, его взгляд заметно изменился и стал острым, почти настороженным.

– А теперь, леди, не будете ли вы так любезны объяснить, что здесь происходит?

Ну, это… Долго объяснять…

С чего начать? С того, что я пошла искать Дейзи? Но разве не подозрительно вдруг искать уволившуюся служанку? Не могу же я сказать, что хотела выяснить, что она наговорила.

— Думаю, лучше будет услышать это от самой Дейзи. Ведь мы пришли сюда по ее просьбе.

Как и прежде, именно Канна вытащила меня из неловкой ситуации. Она сказала ровно то, что нужно, спокойно и точно, так что оставалось только восхищаться! В такие моменты невольно думаешь: вот она, настоящая героиня, собранная и ясная в словах, без лишних колебаний!

Из-за ее спины Дейзи молча кивнула, словно полностью соглашаясь. Я невольно отметила это движение и задумалась: не показалось ли мне, или между ними и правда стало чуть меньше напряжения и чуть больше доверия.

– Рад снова вас видеть.

– Взаимно.

– Тогда, если можно, объясните, что здесь произошло.

Дейзи, взглянув на меня, начала рассказ.

О том, что настоятельница с детства торговала детьми, а в этот раз, поскольку Трой взял в долг под залог здания приюта, она заперла детей в подвале, чтобы покрыть всю сумму.

В качестве доказательства она представила найденные в кабинете бумаги с записями о торговле людьми.

Дейзи ни словом не обмолвилась о духе. Из солидарности хранит тайну, потому что у нас есть общая точка соприкосновения? Но зачем, если тот рисунок так явно начертан на полу?

— Тогда этот рисунок…

— Думаю, она скопировала его с картины в храме. Проверив пропуска в храм, можно будет убедиться.

Если вы не нашли, значит, искали недостаточно тщательно. Вполне достойный и даже показательно холодный ответ.

— А что будет с настоятельницей Мерайей?

— До суда мы будем держать ее под стражей. Тем более, это, кажется, связано и с картиной.

Если Габриэль берется за дело, можно быть спокойной.

— Юриэль, позаботься о транспортировке Мерайи Миллер.

Я вдруг вспомнила, что хотела задать настоятельнице один вопрос. Пока Юриэль уводила ее и помогала сесть в карету, я спросила, можно ли поговорить с ней хоть немного. Она без колебаний разрешила и сказала, что я могу не спешить.

Я ожидала увидеть мольбу или хотя бы жалкий, просящий взгляд, но все оказалось совсем иначе.

Настоятельница выглядела так, будто уже отпустила все происходящее. В ее лице не было ни страха, ни надежды, ни попытки оправдаться. Только глухая отрешенность и усталое спокойствие человека, который больше не ищет выхода и не ждет спасения.

– Что будет со мной?

– Получишь свое наказание.

Сердце заколотилось. Надо спросить как она призвала духа! Какой способ призыва! Это же был дух, верно!?

— Ты же знаешь, что ты призвала?

Настоятельница взглянула на Юриэля и дала уклончивый ответ.

– …Худшую в мире головную боль, которая ни разу меня не послушала.

Значит, все-таки дух ветра. Для них стремление к свободе и правда почти врожденное.

— И как ты его призвала?

— Я отлично помню этот ритуал.

На этом настоятельница замкнулась, плотно сжав губы, словно поставила точку. Почему она умалчивает дальше? Почему именно она помнит, а остальные должны догадываться?

Ощущение было до смешного знакомым, как в тот момент, когда спрашиваешь у кого-то: «У тебя есть ластик?» и в ответ слышишь лишь сухое «да», без малейшего движения навстречу.

Формально ответ получен, а по сути, над тобой будто издеваются. Разве не существует негласного правила, что за таким вопросом должен следовать ответ? Или в этом мире подобные мелочи просто не работают?

Очень хотелось схватить ее за одежду и вытрясти все до последнего слова, но вокруг было слишком много свидетелей. Святой рыцарь, дети, посторонние взгляды. Одно неверное движение, и все попытки исправить прошлые ошибки рухнут в одно мгновение. Грубость сейчас была недопустима.

Ничего не поделаешь, остается только смириться.

Раз уж Габриэль сам сказал, что возьмет их под свое наблюдение, значит, потом ничто не мешает наведаться к нему и задать все вопросы напрямую. В прошлый раз ведь было так же. Он тогда уверял, что отправится за настоятелем монастыря, и действительно занялся этим делом.

Если задуматься, совпадение выходит занятное. И там настоятель, и здесь настоятель. Невольно напрашивается вывод, от которого становится не по себе. Похоже, чем выше человек забирается по иерархии, тем больше вокруг него оседает грязи. И коррупция, выходит, тоже любит высокие посты.

— Теперь все в порядке.

Когда я, шаркая ногами, вернулась обратно, Габриэль, казалось, уже успел выслушать от Дейзи всю историю.

— Сэр Габриэль согласился взять детей под свою опеку, — поспешила сообщить Канна, чтобы я понимала, на чем остановился разговор.

— Вам двоим будет сложно нести за них ответственность, поэтому мы разместим их в детском приюте при храме.

Да, это верное решение. Дейзи и Трой сами еще слишком молоды, и взять на себя заботу о детях для них будет тяжелым испытанием. Даже вдвоем им придется непросто справляться с такой ответственностью, особенно после всего, что произошло, и того, сколько сил потребуется, чтобы не только заботиться о ребятах, но и стать для них настоящей опорой.

— Посадите детей в карету.

По команде Габриэля рыцари задвигались слаженно. И тут вдруг дети подбежали и разом склонились в поклоне.

— Спа…. спасибо вам.

Выдавил самый смелый из детей, тот самый, кто не терялся даже перед Эванджелин и потому решился говорить от имени всех. На середине благодарности язык у него заплелся, слова сбились, но это только сильнее выдавало, насколько он волновался и как много значили для него эти слова.

— …Пожалуйста.

Было странно слышать благодарность. В прошлый раз, когда Рафаэль кланялся, я тоже чувствовала себя неловко…

Каждый раз, когда персонажи из романа ведут себя подобным образом, кажется, будто они и вправду живые люди. Дети, преодолев огромное препятствие в виде слов благодарности, позволили рыцарям отвести себя и посадить в карету.

Чтобы детям не пришлось ехать одним и чувствовать себя брошенными, решили, что с ними отправится Трой. Дейзи же осталась на месте, и я заподозрила, что у нее ко мне есть разговор, который она не хотела вести при всех.

И тут меня настигла запоздалая мысль. Разве Трой не брал деньги в долг? Надеюсь, он еще не успел их потратить и не загнал себя в безвыходное положение? Видимо, мое выражение лица выдало это беспокойство, потому что Габриэль понял все по-своему и, решив, что я тревожусь именно за Троя, спокойно и обстоятельно начал объяснять ситуацию.

— …Я и сам оттуда родом. Так что можете не тревожиться, детям там не причинят вреда.

Что? Габриэль неожиданно подкинул намек на свое прошлое.

— Даже живя в приюте, не все определяются с будущим раз и навсегда.

Он продолжал перечислять достоинства заведения, словно сам им управлял. Да, я поняла, образование строгое, но и управление на том же уровне, коррупции нет, свободу выбора уважают, поддержка отличная, и в целом это место не чета обычным сиротским приютам, просто великолепно, хватит уже!

— Понятно. Раз вы так говорите, мне определенно спокойнее.

Только тогда Габриэль прекратил свою рекламную речь. Сейчас он походил не на главного героя романа, а на менеджера по продажам.

Нам тоже уже было пора трогаться в путь. Мелек и Джeлли успели подняться в карету, а Пудинг, не отставая от Джeлли ни на шаг, ловко забрался следом и устроился внутри.

Я как раз собиралась подняться сама, когда ко мне снова подошли дети. Те самые двое, которые держались особняком и действовали по-своему.

Кажется, их звали Ранон и Юльма.

Вы ведь только что поклонились и попрощались. Что еще могло понадобиться?

— А нам можно поехать с вами?

— Ранон, что ты такое говоришь?

Судя по всему, этот вопрос не был ни с кем заранее обговорен, потому что Дейзи мгновенно растерялась и явно не понимала, как на это реагировать.

— Мы с Юльмой заранее договорились, что если нам удастся выбраться отсюда целыми и невредимыми, то мы сразу начнем работать и больше не будем сидеть сложа руки.

— Знаю, что это бесстыдство… Но сестра Канна сказала, что стоит попробовать спросить.

Канна отвела взгляд, и у меня мелькнула запоздалая мысль о том, когда она вообще успела так сблизиться с ними. Похоже, наша героиня, снизошедшая до общения с падшей злодейкой, решила без лишних сомнений поведать окружающим о моем якобы исправлении.

Впрочем, вопрос был не из сложных. Я прекрасно понимала, в каком положении мы все находимся. Я была готова просто дать им денег и на этом закрыть тему, а они вместо этого попросили работу. В этом было и упрямство, и достоинство, и желание опереться на собственные силы, и за это их невозможно было не уважать.

— Если вас устроит наше поместье, я предоставлю вам работу.

— Благодарим!

Я всего лишь согласилась взять их на работу, не придавая этому особого значения, а они отреагировали так, будто им подарили целый мир. Впрочем, это было понятно. Первая настоящая работа, пусть даже скромная, все равно казалась чем-то огромным и почти чудесным, особенно для тех, у кого до этого не было ничего, кроме страха и неопределенности.

На этом фоне реакция Дейзи выглядела совсем иной. Она не разделяла их восторга и смотрела настороженно, словно заранее прокручивала в голове возможные проблемы. Наверное, она переживала о том, что дети, только начав работать, неизбежно будут ошибаться, уставать, попадать в неловкие ситуации, и что мир окажется к ним куда строже, чем они сейчас ожидают.

— Госпожа , но…

— Если тебе так тревожно, возвращайся обратно в поместье. Тебе же идти некуда?

— …Да.

Если тебе тревожно оставлять их без присмотра, то просто поезжай вместе с нами. Тем более у нас дома уже есть Джелли, так что дети будут не одни. Трой сможет жить отдельно, а вот под одной крышей с Джелли они неизбежно начнут чаще общаться и постепенно сблизятся.

— Я тоже хочу!

Но тут вмешался еще один ребенок. Та самая дерзкая девочка, что привлекала к себе внимание.

— Мэри!

На этот раз Дейзи рассердилась по-настоящему. Да, Ранон и Юльма уже взрослые, с ними все в порядке, но Мэри слишком мала.

— Простите. Я сейчас же ее уведу.

— Работать она не сможет, но если речь просто о проживании, пусть остается.

В конце концов, разве я настолько бедна, чтобы всерьез бояться умереть с голоду только потому, что возьму на себя ответственность еще за одного ребенка?

— …Благодарю вас.

Дейзи, не выпуская ладонь Мэри, низко поклонилась, и в этом жесте ее фигура показалась неожиданно маленькой и хрупкой. Из-за настоятельницы на плечи еще совсем юной девочки слишком рано легла ответственность за других детей, и это чувствовалось без слов.

Пока мы переговаривались, Габриэль, похоже, уже закончил все приготовления. Храмовые кареты стояли наготове и ждали лишь его сигнала, чтобы отправиться в путь. И все же меня не покидала мысль. Разве он не говорил, что у него есть ко мне личное дело, из-за которого он и заехал в поместье?

— Кстати, разве у вас не было ко мне дела?

– Да. Я хотел поговорить, но… было бы неправильно отправлять детей одних, без ответственного взрослого.

Что ж, если приходится внезапно увозить с собой сразу десяток детей, то даже командиру ордена разумнее лично проследить за этим. Похоже, на этом наши пути и должны были разойтись.

Габриэль протянул руку, и я сразу поняла, что это снова тот самый дворянский этикет. От одной мысли о поцелуе в тыльную сторону ладони стало неловко, потому что говорить об этом вслух уж точно не хотелось.

Я машинально отметила, что в следующий раз стоит надеть перчатки, но сегодня я никак не ожидала этой встречи и потому была без них. Впрочем, если для него это всего лишь жест вежливости, то, наверное, ничего страшного в этом нет.

Я вложила свою руку в его ладонь, и Габриэль наклонился, чтобы коснуться ее губами. Ощущение оказалось неожиданно мягким, и в тот же миг я спохватилась, удивившись собственному восприятию.

— Сегодняшний визит был совершен без должных формальностей, это моя оплошность. Поэтому я навещу вас завтра. Официально.

Я была так ошеломлена, что на мгновение потеряла дар речи и смогла лишь беспомощно хлопать глазами. Он что, правда только что это сделал? И почему после этого выглядит таким спокойным. Ах да, он же человек из мира романа, для него подобное, видимо, в порядке вещей.

Оставив меня в полном оцепенении, Габриэль спокойно удалился, словно ничего необычного не произошло. Однако на его месте тут же оказался другой рыцарь, и это заставило меня слегка растеряться.

У него были волосы странного, почти золотого оттенка, настолько нарочито фэнтезийного, что это даже сбивало с толку. Я невольно задумалась, почему он до сих пор здесь и не уехал вместе с остальными.

Он вежливо заговорил, и в его голосе слышалось сдержанное волнение.

— Возможность снова увидеть вас для меня большая честь. Вы меня помните?

Я нахмурилась, пытаясь восстановить в памяти его лицо. Где-то я его уже видела, это точно. И вдруг воспоминание всплыло само собой. Ну конечно. Это был тот самый рыцарь, на которого я когда-то плеснула святой водой.

— Тот самый?

— Да! Я — Мишель, которого вы тогда спасли. В той суматохе мне было очень жаль, что я не смог лично поблагодарить вас, поэтому, узнав, что командир навещает вас сегодня, я вызвался сопровождать его. Я также слышал, что сегодня вы спасли детей. Как я и чувствовал тогда, вы невероятно милосердны.

— Мишель, хватит, поехали.

Когда Габриэль поторопил его, молодой человек с волосами цвета золота поклонился и ушел. Значит, мои очки добрых дел снова выросли?

— Госпожа , нам тоже отправляться?

Пожалуй, да.

Я переживала, не окажется ли внутри слишком тесно, но, оказавшись в карете, с удивлением поняла, что места здесь заметно больше, чем представлялось сначала. Пространство не давило, можно было свободно вздохнуть и оглядеться.

И тут я спохватилась. Где друг Джелли и дети? И Хэны тоже не видно. Ведь все вроде бы уже сели в экипажи, но внутри этой кареты их не оказалось.

— Господин Джелли отправил их в поместье заранее, — пояснила Канна.

Точно! Ну конечно же, телепортация тоже входит в арсенал нашего Джелли. До чего неловко вышло, ведь весь день я упрямо воспринимала его всего лишь как пса с особенно хорошим нюхом, совершенно забыв, на что он на самом деле способен.

— Вы тоже поезжайте вперед. Мне нужно поговорить с Дейзи.

– Это разговор, который мне не стоит слышать?

Нет, не то чтобы, так что я покачала головой.

– Тогда я останусь.

Пудинг посмотрел на меня так выразительно, будто молча спрашивал разрешения остаться, и я, не раздумывая, подхватила его и устроила у себя на коленях.

Джелли сказал, что тогда отправится вперед, коротко передал кучеру указание ехать к поместью Рохансонов и исчез, словно его здесь и не было. Колеса громко заскрипели, карета дернулась и медленно тронулась с места.

Между Канной и Дейзи словно протянулась тонкая, едва заметная нить. Или, может быть, это мне только почудилось, а на самом деле в воздухе просто повисла неловкая, давящая тишина?

В другой ситуации Канна с ее врожденной общительностью, такой типичной для героинь, наверняка уже завела бы разговор, но сейчас собеседница явно была не той, с кем легко начать беседу. И я вдруг поймала себя на мысли, что эта пауза раздражает меня куда сильнее, чем всех остальных.

Раз уж у меня есть что сказать, почему бы не начать самой? Дети скоро будут найдены, и, возможно, я могу осторожно задать вопрос.

Хотя не будет ли это слишком жестоко по отношению к ребенку, чьи мысли и чувства сейчас в полном беспорядке?. Я поколебалась, вздохнула и решила, что хватит колебаний.

— Дейзи.

— …Да.

— О цене за исполнение желания.

Дейзи сглотнула и было очевидно, что она напряглась.

— Просто честно ответь на мой вопрос.

Я ведь не собираюсь требовать чего-то ужасного. Просто ответь на то, о чем спрошу, и все. Разве это не дармовщина?

— Что ты рассказала Габриэлю обо мне?

Дейзи словно перестала дышать. По ее напряженной позе было ясно, что ей хочется сбежать, но из едущей кареты не выпрыгнешь, и это понимание лишь усиливало тревогу. Я не торопила ее и просто ждала, сохраняя спокойствие. После мучительно долгого колебания Дейзи все же решилась и заговорила.

— Я… сказала сэру Габриэлю, что вы – не моя госпожа.

— Что?

Что это значит? Что раз она оставила службу в поместье, то я больше не ее госпожа?

— В-вы же не Эванджелин Рохансон... Я сказала ему это.

Погоди, погоди, погоди-ка!

Меня раскусили? Но когда? И почему! Моя легенда о потере памяти была безупречной!

Разве не должно быть так, что никто не замечает вселения, как никто не замечает истинную личность девочки-волшебницы? Разве в истории о вселении возможно такое развитие, когда все раскрывается?

Конечно, иногда ближе к финалу происходит признание, или это используют как эмоциональное препятствие. Но я же только начинаю расставлять сети! Более того, без защиты Габриэля я бы тут же оказалась под угрозой казни!

И ты рассказала об этом ему!?

Логично было предположить, что они вообще не знают, что такое вселение, и потому решат, будто речь идет о чем-то вроде одержимости духом или демоном. А вдруг и Габриэль подумает так же?

Однако при нашей недавней встрече он ничем этого не выдал, и от этого становилось только тревожнее.

А что, если именно об этом он и собирался со мной поговорить? От этой мысли по спине пробежала дрожь. Как же я вообще встречусь с Габриэлем завтра, если все так?

«Лучше бы завтра вовсе не наступало!».

Я с раздражением поймала себя на этой мысли и тут же возненавидела собственную легкомысленность за то, что так просто позволила Габриэлю прийти завтра.

Ты ведь и Хэне тоже это сказала?

Теперь многое встало на свои места, и стало ясно, почему Хэна выглядела такой подавленной. Если внезапно узнать, что молодая графиня, которой ты верно служил, на самом деле оказалась другим человеком, чувство предательства и растерянности неизбежны.

Хуже всего то, что теперь об этом знает и Канна. Пудинга пока можно не учитывать, но если бы я хотя бы подозревала, что разговор зайдет именно в эту сторону, я бы заранее отправила Канну подальше и не втягивала ее во все это.

Так дальше продолжаться не может! Нужно что-то делать заранее, еще до того, как Габриэль решит заняться экзорцизмом! Если уж столкновение неизбежно, то хотя бы подготовиться к нему и выработать своеобразный иммунитет, чтобы не оказаться полностью беззащитной.

– Канна, что думаешь? Чувствуешь себя преданной?

К тому же теперь об этой стороне дела знает и Канна. О пудинге пока можно забыть. Проклятье... если бы я могла предвидеть, что беседа зайдет так далеко, я бы непременно отослала Канну заранее, чтобы уберечь ее от этих откровений.

Так нельзя! Надо успеть немного закалить себя заранее, пока Габриэль еще не приступил к экзорцизму! Нужно заработать иммунитет!

– Канна, что думаешь? Чувствуешь себя преданной?

— Для меня это не имеет значения.

Канна ответила спокойно, без тени сомнений. Что? Не имеет значения? Я тут вообще-то не та самая Эванджелин!

— Ту, что спасла меня, была не кто иная, как вы, госпожа.

Это же правда… Настоящая Эванджелин не то что не стала бы спасать Канну, она была бы как раз той, кто подстроил это похищение.

— А вы? Собираетесь делать вид, что не знаете о помощи, оказанной леди?

Канна переложила эту обязанность на Дейзи. Хотя, если разобраться, это была всего лишь сделка. Но под настойчивым напором Канны ни я, ни Дейзи не смогли найти убедительных возражений.

Неужели наша Канна слишком искусна в газлайтинге? Или газлайтинг теперь стал базовым навыком выживания для героинь в модных мрачных романах?

— Та Эванджелин Рохансон, которую вы знали, уже мертва.

Нет, Канна… Она же может спать внутри меня? То, что я пришла в сознание прямо на похоронах, говорит о том, что она действительно ушла из жизни. Но разве можно говорить об этом с такой бесчувственной прямотой? Разве возможно просто так вычеркнуть из сердца человека, который только что покинул этот мир?

— …Я тоже это знаю.

Однако Дейзи, похоже, уже полностью поддалась убеждению Канны.

Хотя в данный момент труднее всего приходится именно мне! Почему же ваше волнение кажется сильнее моего?

Карету заполнила тягостная тишина. Мысль о том, что путь до усадьбы Рохансонов еще так долог, была невыносимой. Джелли, приди же поскорее и выручи меня из этой неловкости!

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Джелли вернулся в усадьбу раньше Эванджелин. Когда он внезапно материализовался из пустого воздуха, перепуганная Мэри на мгновение застыла с открытым ртом, но затем, собрав всю свою неожиданную смелость, подбежала и принялась радостно прыгать вокруг него.

— Ух ты, ух ты! Появился из ниоткуда! Это вы тоже самое сделали, что и тогда?

Она и раньше реагировала так же, когда он телепортировал ее, и сейчас это вновь выглядело для нее чем-то поразительным, почти волшебным. Когда Джелли начал размахивать руками, Юльма и Ранон сразу насторожились и инстинктивно встали перед Мэри, прикрывая ее собой.

В такие моменты особенно ясно становилось, как хорошо, что старшие дети умеют держать себя в руках и думать наперед.

Хэна, наблюдавшая за этой сценой со стороны, не скрывала удивления. Ее сбивало с толку то, что Джелли привел с собой какого-то странного мужчину, а не сестру вместе с Эванджелин, и потому она, нахмурившись, спросила:

— А где Канна с госпожой?

— Едут как положено, в карете.

Похоже, у нее разговор с Дейзи. Та тоже наверняка вернется в поместье. Джелли не показывал вида, но, кажется, она ему даже нравилась. От этой мысли настроение слегка поднялось. Может, с появлением Дейзи Канна станет чуть менее заносчивой.

— А зачем вы этого человека привели?

— Я что, по своей воле его привел? Видно, ваша госпожа собирается его приютить. Говорит, раз просит поесть, значит, нужно и покормить.

— А-а…

Выслушав объяснение Джелли, Хэна, словно поняв в чем дело, кивнула. Как и в случае с ней и Канной, госпожа, на удивление, охотно принимала новых людей в свое окружение.

— Еда?

В этот момент Мелек, который до сих пор вел себя отстраненно и безучастно, отреагировал на слово «еда», промелькнувшее в объяснении Джелли. Он так мучился от голода, что слюна текла у него изо рта, а глаза закатились наполовину.

Будь он настолько голоден, он бы уже потерял рассудок и набросился на первую попавшуюся пищу, но он, надо отдать ему должное, сдерживался он неплохо.

Джелли шлепнул Мелека по затылку, чтобы тот пришел в себя.

— Похоже, он реально голодный. Я же говорил, ешь тот хлеб!

В этот момент, когда Мэри попыталась приблизиться к Мелеку, Хэна отвлекла внимание ребенка.

— Этот господин поест позже, когда госпожа позаботится о нем. Мэри, а ты разве не голодна?

— Голодна…

— Тогда давай мы пока подождем, пока госпожа вернется, и перекусим чем-нибудь.

Догадливая Хэна увела детей. Глядя на это, понимаешь, насколько она отличается от своей сестры. Канна, пользуясь покровительством Эванджелин, ничего не боится и обращается с Джелли как с домашней собачкой, а Хэна сама смотрит по обстоятельствам и ведет себя соответственно.

Да. Такое отношение ко мне было бы вполне подобающим. Испытывая удовлетворение, Джелли вскоре отвел взгляд в сторону.

— Ну что, пришел в себя? Можешь немного потерпеть?

— Наверное.

Что значит «наверное»? Судя по тому, что у него даже не хватило сил залечить рану, нанесенную всего лишь ребенком, он скоро умрет с голоду. А тот, кто его ударил, глядя на страдания Мелека, умирает от чувства вины.

— Знаешь, кто я?

— Джелли?

Ответ укрепил Джелли в уверенности. Не Андрас, а Джелли.

— Значит, ты не тот самый Мелек.

Мелек слабо улыбнулся.

— Я просто… застрял здесь.

Люди в поместье не переставали говорить, что Эванджелин воскресла, что ее труп ходит среди живых, но на самом деле настоящим возвращенцем был он. Этот юноша оказался не подлинным Мелеком, а иной сущностью, захватившей тело покойника.

Госпожа, неужели вы взяли его к себе лишь из-за этого смутного сходства?

— Из-за того, что ты вселился в мертвую оболочку, от тебя так смердит. Да и питательных веществ для восстановления тела не хватает. Ты же вообще никогда не ел человеческие души?

— Нет.

Да он и правда скоро помрет. Вероятно, все это время он поддерживал существование, поглощая остатки жизненных сил тела Мелека, но теперь, судя по всему, этот ресурс почти исчерпан.

— Если даже восстановиться не можешь, значит, дело серьезное. Ох… ну и ну.

Он даже не притрагивается к человеческой плоти, проявляя упрямство. Как же его накормить, чтобы он наконец насытился?

Понятия не имею. Наша великая госпожа Эванджелин наверняка знает способ. Раз она дала слово, значит, какое-то решение у нее есть. Она же не станет вливать ему в рот святую воду, пытаясь его исцелить? В сознании Джелли на миг всплыло ужасающее воспоминание, от которого даже язык заболел.

— А почему людей не ешь?

— Потому что… я сам когда-то был человеком.

Значит, настоящий Мелек погиб от руки того, кто когда-то был человеком, лишившись своего тела? Прекрасно. Я бы с радостью последовал за ним в преисподнюю, чтобы посмеяться над ним там.

— Сколько уже прошло?

— Лет двадцать?

Пф-ха-ха, говорит, двадцать. Джелли разразился громким смехом. Мелек же, не понимая причины внезапного веселья Джелли, лишь растерянно моргал. Он так важничал, мучая детей и принимая жертвоприношения, а в итоге пал от рук ребенка. Надо будет потом рассказать об этом Флауросу.

Этот новый Мелек Джелли очень даже понравился.

— А как ты его убил?

— Я был в одном приюте с Мерайей и меня заперли в подвале, там я и умер от голода. Когда я пришел в себя, я оказался в этом теле… Так что, извини, но я не помню, как именно завладел телом Мелека.

В те годы, когда Мелек еще был человеком, этот мальчик оказался среди тех детей, с которыми демон когда-то забавлялся. Когда директор, спасаясь от проверки храма, в спешке заперла подвал, ребенок остался там один, забытый всеми.

Дни тянулись один за другим, и, запертый в темноте, он медленно угасал, истощенный голодом, пока в конце концов не умер. Но на этом все не закончилось. Очнувшись вновь, он проснулся с тем же всепоглощающим чувством голода, только теперь оно было куда страшнее прежнего.

Именно тогда перед ним случайно появился Мелек. Как и много лет назад, когда он время от времени спускался в подвал, чтобы мучить и пугать детей, в тот день он, вероятно, пришел с теми же намерениями. Однако увиденное его удивило. Подвал выглядел иначе, а в нем оставалась лишь одна душа, еще судорожно метавшаяся между существованием и исчезновением.

В этот миг «голод» захлестнул «Мелека» целиком. А когда спустя несколько дней он пришел в себя, все уже изменилось. Тело, в котором он очнулся, было телом Мелека. Голос и лицо остались прежними, но внутри поселилось нечто иное. Даже став им, он продолжал испытывать тот самый, неутолимый голод, от которого не было спасения.

Прошло двадцать лет, и Мелек вновь встретил девочку из своего детства. Мерайя, ставшая директором приюта, сама позвала его к себе.

Выслушав эту историю в общих чертах, Джелли не сдержался и сурово отчитал Мелека, не скрывая своего возмущения.

— Почему просто не съел ее? Не детей, а ту самую директоршу. Ведь она же подлежала смертной казни? Разве не экономичнее было бы использовать ее как пропитание на день, чем просто позволить ей умереть?

Будь на его месте я, я бы доел ее даже ценой собственной жизни, хотя бы ради мести. Вот в чем слабость сердца тех, кто когда-то был человеком.

Но раз уж мы теперь служим одной госпоже, нам, как соратникам, следовало бы стать ближе. Джелли твердо решил приложить все усилия, чтобы вести себя по-товарищески.

— Как тебя зовут?

— Мелек.

— Не это, а твое настоящее имя. Мне не нравится тот Мелек, и я не хочу так тебя называть.

— Настоящее имя? Не помню…

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Имя?

Дать имя? Едва пережив эту неловкую тишину и с трудом выбравшись из кареты, я столкнулась с новой проблемой в лице Джелли.

Я планировала сначала осмотреть и обработать его раны, но Джелли заявил, что есть дело поважнее, и потребовал, чтобы я дала имя его другу. Зачем? Ведь у него уже есть вполне нормальное имя?

— Я хочу имя, как у Джелли.

У вас, конечно, своеобразный вкус.

Джелли терпеть не может собственное имя, и именно в этом, кажется, и заключается все удовольствие от того, как оно звучит. Но когда его друг сам просит дать ему имя, по какой-то причине рука не поднимается это сделать.

Если отказать, это будет выглядеть как дискриминация? В конце концов, имя у него уже есть, так что можно считать, будто я всего лишь придумываю прозвище.

Но какое?

Пудингом я назвала его потому, что сначала приняла за обычного кота. Джелли получил свое имя из легкого желания отомстить и потому, что меня очаровал этот мягкий, желеобразный образ. А этот… этот выглядит как вполне взрослый, нормальный мужчина. И все же, если ему нравится имя вроде Джелли…

Нет, не пойдет.

Из десертов сейчас в голову приходит только меренга. Меренга и Мелек звучат похоже, даже как-то созвучно. Безе? Решено. Пусть будет так.

— Безе.

Это точно не насмешка. Другу Джелли… то есть Мелеку… то есть Безе, кажется, эта штука понравилась, и я немного пожалела, что не подумала получше. Но названия десертов все примерно одинаковые…

— Но зачем просить дать имя, если у тебя уже есть имя?

— На самом деле я не Мелек.

Тогда кто же?

— Я просто пользуюсь этим телом взаймы…

Пользуешься взаймы? Погоди. Ты что, тоже вселившийся?

Судя по тому, что Мелек знает о том, что занял чужое тело, и помнит Эванджелин, он, должно быть, тоже знаком со всем оригинальным сюжетом?

Нужно будет все, что меня интересует, спросить у Мелека.

— Не мог бы ты рассказать, что ты знаешь об доме Рохансонов?

— Простите? Да… Во-первых, здание очень старинное. Сад тоже просторный, кажется, по нему приятно гулять, вокруг тихо, и работающие здесь люди соблюдают тишину, так что здесь, кажется, приятно жить.

Погодите.

Кажется, мы говорим на разных языках? Я просила объяснить про оригинальный сюжет, а он вдруг начинает рассказывать свои впечатления об поместье? Меня пробрала легкая дрожь.

Что-то тут не так. Может, попробовать выяснить?

— Ты же говорил, что умер, а потом очнулся. А где ты жил раньше?

— Ах. Разве я не сказал? Я из приюта «Айноа», того же, что и Мерайя.

Что?

Я задала вопрос издалека и получила ответ, превосходящий все ожидания.

— Мерайя, та самая настоятельница?

— Да. Именно она.

Как так вышло, что мы вообще оказались в одной вселенной?

Эта мысль показалась подозрительной и неприятной. Сколько ни читала романов про вселение, почти всегда в истории был только один такой персонаж. В редких случаях двое, но тогда либо сам роман был про вселение, либо в тело вселялись давние враги и начинали разыгрывать свою месть.

И тут меня словно осенило, причем осознание было совсем не радостным.

Читатели, конечно, первым делом думают о вселении в книгу, но если отбросить романтические штампы и включить здравый смысл… разве одержимость духом не куда более распространенное явление?

Чем больше я об этом думала, тем хуже становилось.

Выходило, что Мелек вовсе не такой же «вселившийся», как я. Он мог быть… призраком.

От этой мысли мне захотелось просто развернуться и убежать. Я еще могла спокойно смотреть триллеры, но фильмы ужасов с привидениями были моей слабостью! Именно такие вещи пугали меня по-настоящему!

— А где настоящий хозяин тела?

— Ах. Джелли говорил, что, кажется, он умер.

— Джелли тоже знает, что ты вселился?

— Да. Джелли говорит, что я лучше, чем тот Мелек.

Мелек кивнул. Это хоть как-то успокоило меня. Я уже ломала голову над тем, как объяснить его другу, что в него вселился чужой дух. Но если он сам говорит об этом так прямо, значит, они изначально не были близки. Скорее всего, они просто знали друг друга по именам, поскольку оба были оборотнями.

И Мелек коротко рассказал свою историю.

Значит, он несправедливо умер от голода из-за директора и Мерайи, а двадцать лет спустя, когда Мерайя вновь собиралась совершить зло, вселился в пустующее тело, чтобы помешать ее планам?

У меня защемило в носу. Что это за добрый призрак! Выходит, он получил удар ножом, защищая детей? Мой страх немного поутих, но одновременно стало грустно.

Я надеялась, что нашла кого-то похожего на меня, того, кто тоже вселился в это тело по схожей причине. Но вместо этого я сама выложила свою тайну, признавшись, что я вселенка, причем раньше времени.

Теперь Дейзи, Канна, Пудинг, Габриэль и даже Мелек знают правду. Ни о какой секретности и речи быть не может! С такой скоростью через неделю, пожалуй, каждый в этом доме будет в курсе.

— Простите… из-за этого тела… — пробормотал Мелек.

Увидев мое подавленное состояние, Мелек тоже погрустнел. Но в этом, конечно же, не было его вины!

— Ничего. Я же сказала, что у меня похожее положение.

Если разобраться, мое положение действительно похоже на его. Ладно. Даже не зная оригинального сюжета, я до сих пор как-то справлялась. И у меня есть опыт чтения, так что все в порядке!

— Это все, что ты хотел сказать?

Мелек кивнул, и на этом сомнений будто стало еще больше.

Раз так, нужно было заняться лечением. Я потянулась к пузырьку со святой водой, но на полпути замерла. Если Мелек и правда призрак, можно ли вообще использовать ее? А вдруг это сработает не как лечение, а как изгнание?

Вот почему он рассказал все заранее, еще до того, как я успела что-то сделать. Осознание пришло с запозданием. Я медленно убрала пузырек обратно. Значит, остается только обычный врач. Пусть рана не затянется так чисто и быстро, как от святой воды, но раз его тело не совсем человеческое, возможно, восстановление все равно пойдет быстрее обычного.

И все же эта повязка на глазах не давала покоя. Неужели он носит ее потому, что пострадали не только тело, но и зрение? Мысль неприятно кольнула. А если… если глаза закатились из-за самой одержимости?

Я постаралась отогнать это слишком правдоподобное предположение и перестать смотреть на повязку. Слишком легко было уйти в фантазии, которые лучше не проверять. Сделав глубокий вдох, я подошла и открыла дверь.

— Теперь можно войти?

Джелли и Пудинг, которые свернулись клубочками перед дверью, сразу же запрыгнули на свои привычные места, на диван и кровать. Пудинг устроился на покрывале и принялся усердно мять его лапками. Ой, какой же он милый, мой малыш!

— Имя дали? Какое?

— Безе.

— Пф, пф-ха-ха, Безе? Безе? У этого тела Мелека имя Безе?

А волк, развалившийся на диване, простите уж, не волк, а настоящая сволочь, катался от смеха, не стесняясь. Пуддинг был милым. Безе тоже был милым. А вот этот тип не был милым ни на каплю!

Постепенно стало ясно, что они с Мелеком были не просто знакомы. Судя по реакции Джелли, между ними еще при жизни существовала какая-то давняя, крайне неприятная вражда. Джелли, который терпеть не мог собственное имя, сейчас буквально расцветал от злорадства, радуясь тому, что Мелеку досталось прозвище еще более идиотское, чем его собственное.

Наблюдать за этим становилось все более раздражающе.

— Я буду звать тебя просто Мелек.

— Простите?

На лице Мелека появилось выражение ребенка, у которого отняли игрушку. У него же глаза закрыты, почему его эмоции так хорошо видны?

— Так же, как я — Эванджелин Рохансон, ты — просто Мелек.

— Понятно…

К счастью, Мелек, еще по-детски, согласился почти сразу. К этому моменту у Джелли уже проступили рога, и он, явно выражая свое недовольство, раздраженно колотил хвостом по полу. Впрочем, сколько бы он ни фыркал и ни демонстрировал характер, на мое решение это никак не влияло.

— А чем его кормить, тоже решили?

Убедившись, что я не собираюсь менять мнение, Джелли отступил и сменил тему.

Ах, точно. Он же говорил, что голоден? Раз он призрак, а не настоящий хозяин тела, наверное, он и сам не знает, чем можно насытиться. Льва ведь морковкой не накормишь. Значит, раз изначальный Мелек был не-человеком…

— Разве ему не подойдет то же, что и вам?

Джелли и Пудинг часто добывали пищу за пределами поместья, помимо той еды, что им здесь подавали. Порой они возвращались запачканные кровью, и тогда Канна читала им нотации. Вероятно, как существа нечеловеческой природы, они иногда охотятся и питаются сырым мясом.

Джелли покачал головой.

— У него другие пищевые привычки.

Другие привычки? Значит, он травоядный?

— Какого он вида? Ты — волк, а Пуддинг — кот.

— Ах. Мелек — бык.

Бык? Значит, он и правда травоядный. От этой мысли стало неловко заранее: есть вместе с ним будет странно, а если он пойдет с остальными на охоту, то рискует сам оказаться добычей. Он ведь изначально не охотник.

Под повязкой тогда что, коровьи глаза? Мысль мелькнула сама собой, и я едва не ляпнула просьбу показать их. Но если вдруг они окажутся закатившимися или еще какими-нибудь… нет, такое потом точно будет сниться в кошмарах, так что я благоразумно промолчала.

И все-таки бык. Интересно, что он ест? Сено? Или, раз он не совсем человек, ему подойдет обычная растительная пища? В поместье вряд ли найдется достаточно травы, да и наесться ею вряд ли получится. Значит, с рассветом придется купить побольше зелени. А если это окажется слишком дорого, можно вскопать грядку в углу сада и посадить что-нибудь подходящее.

Проблема была в другом: до рассвета его нельзя оставлять голодным. Но чем кормить прямо сейчас? Пока я лихорадочно перебирала в голове, есть ли в саду хоть что-то съедобное из трав, взгляд сам собой зацепился за вишневое дерево. Лепестки, густо осыпавшие ветви, выглядели неожиданно подходящими. Быки ведь едят много, а вишневых лепестков там было более чем достаточно.

— Как насчет этого? Сможешь съесть?

— Это дерево?

Мелек округлил глаза. Действительно, если внезапно предложить попробовать цветы, это может смутить. Но есть же хворост с цветами, и я сама пила вишневый чай, так что, наверное, можно?

— Хочешь попробовать?

Не знаю. Будем разбираться по ходу дела. Я никогда не слышала, чтобы у коров была аллергия на цветы, так что, наверное, все в порядке.

Я взяла со стола украшавшую его стеклянную вазу. Когда-то я сказала, что если поймать падающий лепесток вишни на прогулке, желание сбудется, и тогда Канна собрала лепестки и подарила мне их. Моя героиня слишком добра!

Стряхнув в руку немного лепестков, я протянула их ему, чтобы он попробовал. Мелек немного подумал, а потом уткнулся лицом в мою ладонь. Я же даю, чтобы ты взял, зачем использовать мою руку как миску!

Мелек принялся чавкать и жевать лепестки. Выглядит немного странно… Вкусно?

— …Вкусно.

Отлично! Видимо, пришлось по вкусу.

— И это вкусно?

Пораженный Джелли, сказав, что тоже хочет попробовать, взял один лепесток и положил в рот.

— Действительно вкусно? Почему?

От плотоядного Джелли тоже поступил положительный отзыв. Неужели это и правда деликатес? Мне стало любопытно, я тоже украдкой попробовала, но почувствовала лишь странный травяной привкус.

Канна, должно быть, как-то обработала их, тщательно вымыв, отчего вкус стал еще более странным. Что-то вяжущее, может, это вкусно только оборотням? Конечно, я человек широких взглядов, уважающий все вкусы и предпочтения в мире, поэтому я не стала говорить, что это невкусно.

— Пока что ешь это.

Не знаю. Лишь бы нравилось тому, кто ест. То, что дала Канна, я не могу отдать ему, нужно попросить собрать немного опавших лепестков.

— Тогда я найду тебе комнату, иди за мной.

— Простите? А разве я не буду жить здесь с вами?

От его вопроса у меня едва не дернулось лицо, словно я вот-вот собиралась сделать строгое замечание. Что вообще значит «посторонний мужчина хочет жить в одной комнате с незамужней аристократкой»? Формально ведь и Джелли, и Пуддинг тоже посторонние мужчины… но с ними все ощущается иначе. Пуддинг — по сути котенок, а Джелли, когда может, остается волком, так что подобные мысли просто не приходят в голову.

А вот Мелек… В своей животной форме он бык. Делить комнату с быком, это уже какая-то совсем другая категория неловкости. И чем больше я об этом думала, тем сильнее казалось, что отказывать ему только из-за этого почти что дискриминация животных.

— В моей комнате нет места для сна. Если не хочешь спать на полу, я предоставлю тебе комнату с нормальной постелью.

Диван занят Джелли, кровать — мной и Пудингом, так что остается только ковер на полу. Мелеку, видимо, тоже не понравилась идея спать на полу, он покорно кивнул и последовал за мной.

Ах, если подумать, прежде чем выбирать комнату, нужно сначала сходить к дворецкому. Попросить позвать врача, сообщить, что привела нового человека, и обсудить возвращение Дейзи на работу.

И еще нужно сообщить, что завтра приедет Габриэль. Ах… Мне страшно думать о встрече с Габриэлем. Как бы хотелось, чтобы завтра никогда не наступало.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Трудно было сказать, выдался ли этот день особенно долгим, или же дело было в самих детях, которые после нескольких дней, проведенных взаперти в подвале и наполненных страхом и лишениями, наконец оказались в безопасности и потому уснули так спокойно.

Кровать графини была настолько просторной, что на ней без труда могли разместиться двое взрослых, а значит, для троих детей места оказалось более чем достаточно.

Дейзи сидела рядом и тихо гладила по голове Мэри — беспечную, смелую девочку, которая, ни минуты не колеблясь и совсем не зная страха, решила последовать за ней в усадьбу Рохансонов.

— Спасибо, что присматриваешь за детьми.

Дейзи поблагодарила ее, но ответа не последовало. Хэна смотрела в пустоту потухшим взглядом. Ее вид, похожий на больную, потерявшую смысл жизни, заставил сердце Дейзи сжаться.

При жизни госпожа выглядела точно так же. Будто в мире не было ничего, что стоило бы любить, и она дышала лишь по привычке. Поэтому Дейзи даже не сильно удивилась, когда Эванджелин покончила с собой.

— Эй, Хэна.

В тот момент, когда Дейзи собиралась что-то сказать, дверь резко распахнулась. В этом доме не так много людей, кто мог бы вести себя так бесцеремонно и не быть наказанным.

— Сестра! А, и Дейзи тоже здесь.

Цветок, взращенный чудовищем, застенчиво улыбнулся.

— Ты опоздала.

В отличие от Дейзи, которая сразу по прибытии в усадьбу отправилась к детям, Канна сначала прислуживала Эванджелин, поэтому заставила Хэну ждать.

— Канна, пожалуйста, в следующий раз не исчезай без слова. Ты знаешь, как я волновалась?

Чего только стоит то, что ей пришлось идти на поиски сестры вместе с неудобным в общении сэром Габриэлем.

— Прости, что заставила волноваться. Впредь я обязательно буду предупреждать, так что и ты, сестра, не избегай меня. Ладно?

— Да. Хорошо.

Вместо того чтобы оправдываться, сказав, что предупреждала о кратком отсутствии, Канна покорно обняла Хэну. Она знала, что чрезмерная реакция Хэны основана на травме из-за ее собственного опыта похищения.

— Тогда я ненадолго выйду.

— Сейчас? Куда?

— Госпожа сказала, что нужны лепестки вишни. Как раз я собрала кое-что, хочу отнести ей.

Всего было три вазы с лепестками: одну она отдала Эванджелин, а остальные две поделили между собой Хэна и Канна. Канна взяла свою вазу, чтобы отнести ее леди. В конце концов, ее собственные желания уже сбылись, так что ей это было не особо нужно.

Четко обозначив свою цель, Канна вышла из комнаты.

Хотя комната покинута лишь одним человеком, в ней воцарилась особенная тишина. Хэна смотрела на дверь, за которой скрылась сестра, и тихо произнесла:

— Моя сестра провела всю жизнь лежа. Она умирала, но благодаря святой воде чудесным образом выздоровела, и прошло еще не так много времени с тех пор, как она начала ходить, бегать и улыбаться.

Голос Хэны был тихим, как будто она говорила сама с собой, и Дейзи с опозданием поняла, что эти слова были обращены не к кому-либо, а к ней самой.

— Я решила, что буду любить Канну, кем бы она ни оказалась.

Я, конечно, не могла полностью довериться словам Дейзи. Так просто принять внезапное заявление о том, что Канна якобы не является моей настоящей сестрой, было почти невозможно. И все же мысль «а вдруг» уже несколько дней настойчиво возвращалась, не давая покоя.

Я невольно вспоминала моменты, когда Канна вела себя странно, не так, как прежде. Вспоминала и то выражение радости, которое мелькнуло на ее лице в момент смерти Донау.

Тогда это показалось мне неправильным, но я отмахнулась. А теперь внезапно возникло пугающее предположение, что она ведет себя так именно потому, что это уже не та самая Канна.

Если бы я по-настоящему заботилась о сестре, мне следовало бы испытать отвращение от самой мысли о подмене. Так же, как Дейзи которая содрогалась при одном упоминании леди Эванджелин.

Ведь та девочка, которая болела всю жизнь, была моей сестрой. А если теперь, после полного исцеления, ее тело занял кто-то другой, разве это не должно было вызвать ярость и протест?

Но вместо этого я поймала себя на другой, пугающе честной мысли.

--- Даже если Канна изменилась. Даже если она больше не та самая Канна, а кто-то иной. Каждый раз, когда я видела ее улыбку, во мне просыпалось желание сделать для нее все, что угодно.

Я оставалась слабой перед ней.

Я снова и снова прокручивала слова Дейзи в голове, десятки раз пережевывая их в одиночестве, пока ждала Канну, которая не возвращалась до глубокой ночи. И в конце концов я была вынуждена признать правду. В какой бы форме она ни существовала и кем бы ни была на самом деле, мне было достаточно того, что рядом со мной оставалась просто «Канна».

Осознав это, Хэна расплакалась, ясно чувствуя, насколько уродливым и эгоистичным было это чувство.

— Дейзи. Я, наверное, сошла с ума?

Слезы еще не успели высохнуть на ее щеках, а Хэна уже улыбалась, мягко и с оттенком вины.

— Хэна…

Дейзи с горечью смотрела на Хэну и ясно понимала, что перед ней живое доказательство того, как ее собственные, на первый взгляд благородные слова сломали человека. Ей не следовало говорить, что обнаруженная черта на шее означает, будто это уже не ее сестра.

Все эти пустые порывы благородства, жалкая попытка проявить сочувствие и одновременно облегчить собственное чувство вины обернулись разрушением рассудка Хэны. Слова, брошенные без должного размышления, оказались куда жестче любого намеренного удара.

Работая вместе в поместье, Дейзи не раз слышала, что Хэна зарабатывает деньги ради лечения единственного оставшегося у нее близкого человека, своей сестры. Для Хэны она, должно быть, была всем ее миром, единственной опорой и смыслом жизни.

И именно этот мир Дейзи взяла и назвала ненастоящим. Трудно было даже представить, насколько сокрушительным оказался для Хэны такой удар.

— Думаю, я понимаю, о чем ты.

— Понимаешь?

— Я ведь была уверена, что леди Эванджелин якобы чудовище, захватившее тело нашей госпожи. Поэтому я сбежала из поместья и даже донесла в храм. Но когда я оказалась в безвыходном положении, просить помощи было не у кого, кроме нее.

«А вы? Собираетесь делать вид, что не знаете о помощи, оказанной леди?»

«Та Эванджелин Рохансон, которую вы знали, уже мертва.»

Это колкое замечание Дейзи переняла от Канны. Теперь, пройдя через нее, эти слова вновь достигли Хэны. Та восприняла их безмолвно, приняв в себя.

— Леди Эванджелин помогла мне. Сейчас во мне больше благодарности, чем отвращения и страха. Хэна… ты скажешь, что я сошла с ума?

Хэна покачала головой. Перемены в леди Эванджелин помогли Канне поправиться, и теперь они обе избавились от денежных забот. Хэна испытывала к ней не только страх, но и чувство благодарности.

— И еще… Прости. Кажется, то, что я сказала тогда, было ошибкой.

На самом деле, Дейзи собиралась сказать это еще до того, как Хэна вошла.

— Ошибкой?

— Помнишь того демона рядом с леди, Джелли? У всех, кого он воскрешал, на шее оставался красный след.

Она не стала говорить, что это след от того, что голову отрезали, а потом приставили обратно.

Воскрешенные тела обычно лишь подражали действиям, которые совершали при жизни. Но Канна была гораздо более человечной по сравнению с теми, кого воскресил Джелли. Хотя, конечно, учитывая прецедент с леди Эванджелин, нельзя утверждать наверняка.

Она хотела извиниться, сказать, что тогда ошиблась, и твоя сестра, наверное, все же та же самая… Но, видимо, уже слишком поздно.

— Вот и вышло, что я ошиблась.

— Правда?

— Ну, твоя же сестра использовала святую воду? Сэр Габриэль говорил, что те, кто умер и был воскрешен, получают ожоги от святой воды.

Увидев скептицизм Хэны, Дейзи поспешно добавила доказательство. Она сказала, что это Габриэль сообщил ей, узнав во время допроса священника Берги, воскрешенного Джелли.

— Святая вода…

Вопреки ожиданиям Дейзи, Хэна от этих слов стала еще более тревожной. Канна использовала святую воду только для лечения болезни. После этого она отказывалась лечить рану на шее. Из-за этого шрам на шее до сих пор оставался.

Почему же Канна отказалась от лечения?

Хэна на миг испытала желание ударить себя по щеке за эту внезапную мысль. У леди Эванджелин было много святой воды. Что, если нанести Канне рану серьезнее прежней, такую, для лечения которой потребовалась бы святая вода? Тогда ведь правда могла бы открыться?

— Сестра, долго ждала?

Канна быстро вернулась, по-видимому, выполнив лишь поручение передать лепестки госпоже, и снова прильнула к Хэне. Та нежно погладила сестру по голове.

Но Хэна ни при каких обстоятельствах не смогла бы причинить ей вред. И это означало, что теперь ей, вероятно, суждено всю жизнь провести в сомнениях и беспокойстве.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Габриэль лично отвел детей в приют и только поздно вечером добрался до ордена. Объяснение обстоятельств и соблюдение процедур заняло больше времени, чем он предполагал.

Рафаэль, составлявший отчет для предстоящего совещания, приветствовал возвращение Габриэля.

— Вы хорошо постарались, командир. Я мог бы съездить вместо вас.

— Нет. Я сказал леди, что займусь этим сам.

Вообще-то с этим делом вполне могли бы справиться Рафаэль или кто-нибудь из рыцарей. Не было острой необходимости, чтобы туда отправлялся сам Габриэль. И уж точно это решение не продиктовано каким-то особым чувством долга или глубокой ответственностью за судьбу детей.

С самого начала Габриэль вовсе не был тем образцовым набожным и справедливым человеком, каким его привыкли видеть окружающие.

Причина крылась в Эванджелин. Точнее, в том странном выражении, которое время от времени мелькало на лице Эванджелин Рохансон. Оно было неловким, сбивчивым, будто она сама не до конца понимала, что чувствует, и скорее напоминало растерянность, чем сочувствие.

Не знаю, связано ли это было именно с тем, что дети имели отношение к Дейзи, но Эванджелин проявляла к ним необычайное внимание и обращалась куда мягче, чем можно было ожидать. А раз она о них заботилась, Габриэлю оставалось лишь следовать за этим выбором, даже если изначально он не собирался вовлекаться. В каком-то смысле он делал это не по убеждению, а потому, что иначе просто не мог.

— Спасибо.

Габриэль оказался тем, кто видел, как с Эванджелин на миг слетела маска светской леди. Он заметил, как, услышав детское «спасибо», ее уставшее лицо на мгновение дрогнуло.

— …Да.

Та скрытая сторона Эванджелин, которую можно было разглядеть лишь тогда, когда Габриэль сам переступал границы, позволял себе дерзость и выходил за рамки приличий, неожиданно проступила из-за одной простой детской благодарности. Всего нескольких слов оказалось достаточно, чтобы что-то в ней дрогнуло, и это не укладывалось в привычную логику.

Любит ли она детей? Вряд ли это было чувство в прямом и теплом смысле. Скорее, какая-то едва заметная мягкость, случайная трещина в холодной оболочке. Если верить рассказу Дейзи, именно Эванджелин в итоге стала той, кто вытащил детей из беды и дал им шанс выжить.

Перед глазами Габриэля вспыхнуло воспоминание о карете и красных следах от колес, тянущихся по дороге. И вместе с этим возник вопрос, от которого неприятно сжалось внутри. Если бы он сам, когда был сиротой, встретил Эванджелин тогда, в прошлом, протянула бы она ему свою белую, холодную руку помощи или прошла бы мимо?

Но это были мысли о том, что уже никогда не изменится. Прошлое не возвращают и не переписывают, как ни старайся. Осознав это, Габриэль быстро заставил себя отогнать ненужные размышления и вернуться к настоящему.

— Впрочем, наверное, если бы вы сами попросили, это было бы куда эффективнее, чем если бы это сделал я. — Пробормотал Рафаэль.

Священник, отвечавший за приют, был человеком исключительной честности, до такой степени, что откровенно презирал аристократов, помешанных на деньгах. Происхождение Рафаэля из знатного рода было широко известно, так что рассчитывать на теплый прием ему явно не приходилось.

Совсем другое дело — командир ордена. Выходец из приюта, человек, добившийся всего собственными силами, он наверняка был бы встречен с распростертыми объятиями. В этом Рафаэль не сомневался ни на секунду.

«А ведь я никогда не вел себя расточительно…»

С того момента, как он вступил в храм, его формально считали человеком, отрезанным от собственной семьи, и все равно этого оказалось недостаточно. Рафаэль, и без того слывший в своем роду изгоем, с раздражением прокручивал эти мысли.

Неприязнь к аристократам, и без того сильная, наверняка лишь усилилась, когда всплыла правда о том, что богатые люди покупали и продавали детей. Особенно горько было осознавать, что в списках сделок фигурировал священник, который тоже оказался выходцем из знати.

— А Мерайя?

— Пока заперли в подвале.

Рафаэль доложил о ходе расследования.

Мерайю немедленно поместили в камеру и в тот же час уведомили вышестоящее руководство. Поскольку в торговле людьми оказался замешан священник, дело сочли особо серьезным и совещание назначили без промедления. Судьбу настоятельницы, по всей видимости, решат именно там.

— Командир, и еще… думаю, на совещании обязательно поднимут вопрос о леди Рохансон.

В случае со священником Бергой прямых доказательств связи не было, поэтому имя Эванджелин прежде не всплывало. Сейчас все изменилось. Епископ Джованни тоже видел Эванджелин и проявил к ней явный интерес, так что разговора избежать не удастся.

— О ее сущности… вы собираетесь рассказать все?

Возможная причина инцидента с Донау, владелица узора, воскрешенное тело, существо за гранью человеческого понимания, скрывающееся под обликом аристократической леди.

Если раскрыть все до конца, Эванджелин Рохансон вряд ли избежит смерти. Хотя не исключено и обратное.

— Не знаю…

Габриэль закрыл глаза. Где-то в глубине пространства раздался звук медленного, тяжелого биения сердца.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Госпожа , хорошо ли вы отдохнули?

Нет, мне так и не удалось сомкнуть глаз.

Одна мысль о том, что скоро придется увидеть Габриэля, заставляла меня ворочаться и стонать всю ночь напролет.

Сейчас я вся натянута, как струна, а у Канны лицо светится так, будто вокруг нее порхают весенние цветы. Похоже, прошлой ночью они с Хэной окончательно разрешили все недоразумения между собой.

— А Хэна?

— Сказала, что зайдет с Дейзи к дворецкому и вернется.

В конце концов, если Хэна и чувствовала подавленность, виной тому была не Канна, а я сама. Наверное, и правда непросто осознавать, что та, кому ты служил, оказалась вселившейся сущностью. Канна говорила, что сама все ей как следует объяснит…

— Поговорили нормально?

— Да! Спасибо вам.

Как только мы с Канной закончили завтракать, пришли Хэна и Дейзи.

Казалось, они должны были выйти из разговора облегченными. А Хэна выглядела все еще… потухшей и с красными глазами.

— А эта чего опять такая?

Не я одна это заметила. Джелли тоже покосился на Хэну и, задумчиво наклонив голову, присмотрелся к ней внимательнее. Состояние у Хэны и правда было неважное. Глаза покрасневшие, скорее всего, вчера она долго плакала. Наверное, они с кем-то изливали душу, укрепляя дружбу на волне сильных чувств.

А вот Дейзи, напротив, выглядела так, будто прекрасно выспалась. И это на фоне того, что я сейчас мысленно рву на себе волосы и мучаюсь, переживая… из-за кого, собственно?

Хотя если быть честной, виновата во всем я сама. Я вселилась в злодейку и должна была вести себя куда подлее, но вместо этого проявляла мягкость. В итоге возник разрыв, несостыковка, и мое вселение оказалось раскрыто. Но и другого пути будто бы не было. Если бы я не пыталась ничего менять, меня все равно ждала бы смерть. Продолжай я творить злодеяния, пусть и не сразу гибель, но крушение было бы неизбежным.

Как ни старайся «исправить» злодейку, все равно в конце дорога ведет к смерти. В этом и заключается пугающая, неумолимая сила оригинального сюжета, и от этого никуда не деться. Как бы я ни крутилась, меня все равно пытаются выставить злодейкой. Совершенно серьезно. Скоро, глядишь, начнут шептаться, что во мне вовсе не ведьма, а демон или чужой дух!

Я не знаю. Единственное, во что я еще могу верить, это в то, что Габриэль влюблен в меня. И потому мысль о том, что в тот самый миг, когда пелена спадет с его глаз, мне придет конец, становится по-настоящему страшной.

Дейзи, хорошо хоть, что ты счастлива.

— Поговорили хорошо?

— Да… Дворецкий сказал, что вы просили позаботиться о максимальном удобстве для детей. Спасибо вам.

Вчера, когда я сообщила дворецкому, что Дейзи возвращается на работу, он очень удивился. Наверное, странно, что она снова будет работать, ведь она уволилась, потому что ее ужасно мучила Эванджелин.

А когда я сказала, что привела плюсом еще трех детей, он дрожащим голосом спросил, не похитила ли я их! Серьезно, прошло уже немало времени с моего вселения, но почему-то не видно, чтобы злодейский имидж Эванджелин хоть немного поблек?

После того как я объяснила ситуацию с детьми, дворецкий наконец согласился помочь. Мне едва не сорвалось с языка язвительное замечание о том, как это вдруг злодейка вздумала творить добро. Но я человек воспитанный и уважаю старших, поэтому на самом деле так и не сказала этого вслух.

— Госпожа, пришло письмо от сэра Габриэля.

Вот он, решающий миг. Открывать письмо или оставить все как есть. Я помедлила всего пару секунд, после чего все же сломала печать.

Почерк был безукоризненным, отполированным до совершенства, как и всегда. Содержание оказалось лаконичным и предельно ясным. Он приглашал меня на послеобеденный чай и сообщал, что придет в два часа.

Я бросила взгляд на часы. Времени пока хватало.

— Давайте готовиться.

Мне бы хотелось надеть что-нибудь попроще, но раз нужно произвести хорошее впечатление, надо постараться выглядеть как можно лучше.

Когда нас целых три человека, все удается сделать гораздо быстрее. Раньше, когда я только вселилась, у меня не было даже собственной горничной, а теперь их уже три. Кажется, я начинаю неплохо обживаться в этом мире из романа.

— Вы и сегодня просто ослепительны.

Как и говорила Канна, Эванджелин и изначально была красавицей, вполне соответствуя образу злодейки, но сегодня она выглядела особенно ослепительно.

Дейзи, видимо благодаря своему прошлому опыту службы у Эванджелин, оказалась настоящей мастерицей в искусстве одевать других. Она принесла откуда то украшения, о которых я даже не подозревала, и с их помощью дополнила мой наряд.

Закончив все приготовления, я уже собиралась бездельничать, как вдруг в дверь постучал слуга.

—Госпожа, сэр Габриэль прибыл.

Когда я спустилась в гостиную с Дейзи, Габриэль поднялся с места. Ух ты… Красота главного героя и сегодня потрясающая. Я очень старалась выглядеть хорошо, и точно не отстаю.

Мужчина, который, казалось, не издал бы ни звука, даже если бы его закололи, почтительно склонил голову.

— Леди Рохансон. Надеюсь, прошлая ночь была спокойной.

«Спокойной»? Да я всю ночь прикидывала варианты собственной казни!

— Благодаря вашей помощи я хорошо отдохнула.

— Тогда я рад.

Заняв место напротив, я увидела, как Габриэль тоже сел. Я мельком взглянула на него. Его лицо сохраняло ту же спокойную, невозмутимую уверенность, что и накануне. Трудно было представить, что он уже осведомлен через Дейзи о том, что произошло с этим телом.

Нет, не стоит расслабляться. Возможно, это его уловка, чтобы заставить меня потерять бдительность.

— Детей, как я и говорил, разместили в приюте при храме. Господин Трой на время остается там, будет помогать с хозяйственными делами. Приют выдержит еще десяток детей, так что вам не о чем беспокоиться.

Габриэль начал с отчета о проделанной работе.

— А это пропуск в приют для госпожи Дейзи. Приют при храме находится под контролем, поэтому пропуск обязателен.

— …Благодарю вас.

Вместе с картой приюта он также сделал для Дейзи пропуск, чтобы она могла туда заходить.

За этим следует еще один момент, который также имеет большое значение.

Трой не потратил ни гроша из одолженных золотых монет и оставил их у себя, так что сегодня, взяв с собой одного рыцаря, отправился возвращать долг.

Они выехали вместе, так что, наверное, уже прибыли. Даже ростовщик не посмеет мошенничать или угрожать перед святым рыцарем, так что это было очень разумное решение.

И еще, после завершения общего расследования относительно директора и подвала, Трой решил передать приют в дар храму.

— Священник, который был партнером Мерайи по сделкам, сегодня будет отстранен от должности.

Остальными партнерами были аристократы и купцы, и неясно, насколько сильно может повлиять на них храм, но сначала они передадут дело в королевский суд.

Учитывая особенности романа с сословной системой, вряд ли их ждет суровое наказание, но раз вмешался главный герой, может быть, их все же накажут строже?

— У Мерайи серьезные обвинения, и ей, вероятно, не избежать смертной казни.

Но это будет не сожжение, а просто обезглавливание.

Одного отстраняют от должности, другого казнят. Хотя наказания для торговцев людьми различаются по тяжести, но судя по тому, что известно, преступление Мерайи выглядит более отвратительным, так что это вроде как понятно.

— Смертная казнь…

— Как только будет назначена точная дата исполнения, я сообщу вам письменно.

— Вы можете и не сообщать.

Голос Дейзи дрогнул. Как ни крути, а она, наверное, испытывала к ней какую-то привязанность, ведь та ее вырастила, так что на душе, наверное, неспокойно.

Я взяла с собой Дейзи, хоть она и оказалась доносчицей, потому что думала, что Габриэль заговорит о вселении. Но если бы я знала, что разговор пойдет об этом, лучше было бы позвать Канну.

— Дело Мерайи, похоже, примерно так и завершится. По мере развития ситуации я буду держать вас в курсе.

— Должно быть, это было хлопотно, благодарю за труды.

Если бы Габриэль не появился вчера, мне пришлось бы разбираться со всем этим в одиночку. От этой мысли он на мгновение показался мне почти ангелом.

Как ему вообще удалось провернуть столько дел за одну ночь, пока я лишь металась в тревожном сне?. Неужели это и есть привилегии главного героя, закаленного бесконечными переработками и отсутствием сна?

Закончив с общими объяснениями, Габриэль сделал глоток чая.

Вот оно. Похоже, сейчас он заговорит. Сердце тут же забилось быстрее, будто пытаясь вырваться из груди.

Что он скажет? Вряд ли станет плескать в меня святой водой, выкрикивая приказы изгонять демонов. Это выглядело бы слишком нелепо и разрушило бы весь образ. Может, он схватит меня за горло? Или спокойно наденет наручники? Нет, скорее свяжет веревкой и молча уведет.

Я буквально тонула в тревоге, перебирая один вариант страшнее другого, не в силах угадать, что ждет меня дальше. А Габриэль тем временем выдержал паузу, словно нарочно затягивая момент, будто перед самым важным словом в разговоре внезапно включили рекламу.

— А еще причина, по которой я вчера неожиданно посетил вас…

Я терпеть не могу, когда тянут время. Если уж ругать, так ругайте сразу — не томите!

— …пусть это и неожиданно, но согласитесь ли вы стать моей партнершей?

Я даже моргнуть забыла.

— Партнершей?

Что он вдруг такое говорит…?

Что? Нет, правда? Так внезапно предложение о свидании? Пойти вместе на бал и танцевать? Я ожидала совсем другого развития событий, чего-то резкого, тревожного, полного напряжения и опасности, а Габриэль вдруг свернул в сторону откровенной романтики!

Ты серьезно? Ты правда собираешься делать вид, будто не понимаешь, что я не та самая Эванджелин? Или, может быть, ты просто выжидаешь удобный момент, чтобы в итоге разоблачить меня?

Думаешь, я буду спокойно сидеть и ждать, пока меня загонят в угол!? Нет уж! Гораздо лучше сказать все самой, чем жить в постоянном страхе и ожидании удара. Когда чувствуешь опасность, нужно действовать первой.

— Ты говоришь это, зная, что я не Эванджелин?

Слова сорвались прежде, чем я успела их удержать. Мне было слишком не по себе, чтобы продолжать притворство.

Габриэль опустил взгляд, и его ресницы едва заметно дрогнули. Ну и на кого ты сейчас рассчитываешь подействовать этой безупречной внешностью? Ты ведь даже не знаешь о вселениях как о явлении. Если кто-то скажет, что в мертвое тело вселилась чужая душа, нормальной реакцией было бы заподозрить призрака или демона. Тем более для святого рыцаря!

— Да. Я хорошо это знаю.

Габриэль провел пальцем по ручке чашки. Значит, он просит об этом, зная, что я вселившаяся…?

Признавать это самой о себе немного неловко, но, похоже, Габриэль питает ко мне больше чувств, чем я предполагала. Он зашел так далеко, что ему уже неважно, кто я на самом деле. Конечно, я и сама намеренно подавала ему некоторые знаки… но какой же он все-таки простодушный.

Все, о чем я волновалась прошлой ночью, вдруг стало казаться пустым. Чего я так боялась, если самое страшное уже случилось и теперь известно??

— Если быть точным, я хотел бы, чтобы вы стали моей партнершей на предстоящем приеме.

— Почему вдруг?

Но поскольку это действительно было неожиданно, я спросила о причине и получила ответ, превосходящий все ожидания.

Оказывается, слухи о моем круге для призыва духов тихо распространяются среди высшего общества.

Наверное, он боится, что если оставить все как есть, ими могут злоупотребить. Ну да, и священник, и директор использовали их неподобающим образом. Значит, он хочет, чтобы я вместе с ним посещала светские мероприятия и выявляла подозрительных личностей?

Но разве для поимки духов нужна именно я?

Конечно, я не могу позволить, чтобы мой круг призыва использовали как попало. Я ведь даже сама не знаю правильного способа призыва! Как все умудряются так ловко призывать и добиваться успеха!?

Меня вдруг пронзила ужасная догадка. Что, если на самом деле у меня от природы крайне низкая духовная восприимчивость? И все остальные могут призывать духов, просто нарисовав круг и позвав, а у одной меня это никак не выходит? И Габриэль обратился ко мне за помощью именно потому, что рядом со мной шансы на успешный призыв снижаются?

— Когда вы рядом, влияние рисунка становится… нечетким. Ненадежным.

Получила прямое подтверждение от Габриэля! В уголках глаз вдруг заныло. Это уже слишком! Обидно и то, что я не знаю оригинального сюжета, и то, что переводчик иногда глючит, а теперь еще и духовной восприимчивости нет? Пусть я и злодейка, но это уже переходит все границы жестокости!

— И еще, чтобы избежать подозрений относительно вашей сущности.

Да, это ведь мир романа, и, возможно, именно потому, что Эванджелин считается злодейкой, обстоятельства снова и снова складываются так, будто я замешана в чем-то дурном, даже если на самом деле ничего не делала. Стоит лишь немного оступиться, и тут же начинают расползаться слухи, что я якобы управляю духами.

Донау вел себя так, словно именно я подтолкнула его к похищению, а в приюте Дейзи и вовсе обнаружился круг для призыва. Если бы меня там не оказалось, всю ответственность без колебаний переложили бы на меня!

По крайней мере, пока я рядом с Габриэлем, подобных подозрений станет меньше. Все-таки он честный и безупречный святой рыцарь, и одно его присутствие уже служит защитой.

— Если дело в этом… тогда да. Я согласна. С радостью.

К тому же Габриэль ведь до конца не знает, демон я или призрак, но он все равно закрыл глаза на вселение и встал на мою сторону. А я такие вещи не забываю и добро всегда возвращаю.

Мы с Габриэлем уже пришли к вполне устраивающему нас соглашению, как вдруг Дейзи осторожно подала голос.

— Простите… но госпожа ведь еще не провела свой дебют…

Что? Разве злодейке по правилам жанра не положено уже давно блистать в свете, словно главный цветок сезона?

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Густой свет, который становился все реже по мере продвижения Габриэля, почти исчез, когда он спустился в подвал, и без фонаря трудно было разобрать что-либо впереди.

Подземелья, куда не проникал солнечный свет, были идеальным местом для совершения грязных дел, скрытых от очей Господа. Поэтому в Империи было особенно много подвалов. И собор не был исключением. Место, куда направился Габриэль, было камерой, где обычно содержали или допрашивали преступников.

— Епископ Джованни?

— Снова ты, юноша.

Внизу нас уже ждали: двое священников, сам епископ Джованни… и женщина средних лет в белой вуали. Она встретила Габриэля мягкой, почти ласковой улыбкой, как будто здесь не тюрьма, а гостиная.

— Командир рыцарей, давно не виделись.

Под легкой вуалью дрогнули уголки губ, на лице женщины заиграла тихая, теплая улыбка. Однако Габриэль не сумел ответить ей тем же. Его взгляд был прикован к тому, что лежало перед ней, к телу, испещренному дырами, будто его прожигали насквозь, оставив после себя лишь расплавленные следы.

— Мне было неловко, что преступник облачен в одеяние служителя, поэтому я приказала снять его.

Лицо было невозможно разобрать, и лишь увидев аккуратно сложенную рядом сутану, Габриэль понял, что это был священник Берга.

— Сердце у него уже не бьется. Видите, как череп вмят? Скорее всего, он умер именно тогда.

Когда израненный труп, который давно должен был умереть, зашевелился, епископ Марик схватила его за волосы и демонстративно приподняла.

— И даже в таком состоянии он все еще двигается.

Они извели несколько бутылок святой воды, но добились лишь одного: плоть начала распадаться и плавиться. Чтобы уничтожить его окончательно, оставался только один способ — полностью утопить тело в святой воде. Раз уж выяснить больше ничего не удалось, иного выхода попросту не было.

— Умереть и так и не обрести покой в объятиях Рахель. Таков удел тех, кто предал Господа.

Когда Марик разжала пальцы, безжизненное тело снова рухнуло ничком.

Вероятно, из-за того, что перед ними был закоренелый преступник, к нему применяли куда более жестокие меры, чем обычно. Епископ Марик когда-то сама была монахиней, и потому деяния Берги в монастыре на окраине должны были казаться ей особенно омерзительными.

После доноса Дейзи, Бергу вместе с двумя монахами, находившимися под его началом, передали суду. Демона, о котором говорила Дейзи, обнаружить так и не смогли, однако залитые кровью документы, найденные в комнате Берги, недвусмысленно указывали на использование магических кругов.

Вскоре всплыли и доказательства взяточничества, и показания о сексуальном насилии. А когда наружу вышли факты убийств и сокрытия тел, семья, прежде прикрывавшая Бергу, в страхе перед гневом храма поспешно от него отреклась.

— Этот человек, должно быть, совершал колдовство, увидев изображение в храме.

Марик ранее узнала колдовской круг.

— Ваше преосвященство, помните резню еретиков двадцать лет назад?

— «Резню»? Командир, следите за словами. Это было очищение. Конечно, помню. Я как раз тогда и покинула монастырь.

Эта набожная епископ не колеблется проливать кровь ради Рахель. Марик смогла подняться до нынешнего положения, получив признание за те заслуги.

— Вы, должно быть, слишком молоды, чтобы помнить.

При этом Марик хранила об этом времени особенно живые и ясные воспоминания. Может быть, потому что те годы пришлись на ее молодость, полную внутреннего огня и устремлений.

Оживляя в памяти прошлое, она охотно передавала накопленный опыт своему юному преемнику.

— Узоры колдунов очень легко отличить. На них изображены звезды.

В эпоху владычества Рахель солнце считалось воплощением единственной и абсолютной божественности, тогда как звезды воспринимались как ее прямая противоположность.

Со звездами сравнивали тех, кто дерзал угрожать солнцу, но был настолько ничтожен и порочен, что не представлял для него даже мнимой опасности.

Именно поэтому в узорах, которые выводили колдуны, так часто появлялись звезды. Жалкие существа, не способные даже поднять взор на Рахель, обращались не к Богу, а к звездам.

Однако звезды не были всемогущими, и за каждое обращение к ним неизбежно приходилось платить цену. Более того, из-за их злобной и искаженной природы такие силы невозможно было призвать без ограничений, поэтому их всегда связывали строгими договорами.

— Они утверждают, что если принести жертву и вознести желание, договор исполнится.

Габриэль вспомнил женщину, встреченную днем.

— Вы, должно быть, уже знали об опасности круга, раз распознали их.

— Да… Если бы я заранее предвидела, что бедствие расползется по «водным потокам», по тому, что разнес Донау Блю… я бы настояла, чтобы картину уничтожили раньше. Даже если бы другие братья и сестры были против, я бы проявила твердость…

«По потокам…» — Габриэль прокрутил эти слова в голове. Она говорила жестко, но в интонации сквозило не столько сожаление, сколько странная… почти удовлетворенная обреченность.

Габриэль вдумчиво переваривал ее слова. Формально ее позиция звучала уверенно и последовательно, однако между строк ощущалось скрытое желание, чтобы все действительно сложилось именно так.

Епископ Марик обладала немалым весом даже среди других епископов. Если бы она и впрямь стремилась избавиться от картины, у нее было бы куда больше возможностей сделать это задолго до пожара. Гораздо проще и тише.

Напротив, складывалось впечатление, что картина Донау была намеренно выставлена напоказ, словно для того, чтобы дать ей разойтись, а затем уже, пользуясь поднявшейся волной, снова ловить колдунов и собирать заслуги.

При таком раскладе вполне логично было заподозрить, что Марик могла сознательно пойти по пути повторения прошлого, рассчитывая со временем подняться до сана кардинала.

И все же на ее лице держалась мягкая, доброжелательная улыбка, в которой невозможно было уловить ни тени скрытого умысла.

— Большое счастье, что случился пожар и картина сгорела до того, как дело приняло больший размах.

Габриэль не мог счесть сожжение картины удачей.

Расследуя причину возгорания картины, он случайно узнал о недавних обстоятельствах Джима Нопеди, написавшего ее.

Говорили, Джим путешествовал по разным местам, чтобы получить вдохновение для создания шедевра, превосходящего его предыдущие работы. Поскольку он черпал вдохновение в смерти Донау, места, которые он посещал, были того же рода. Однако мало кто из родственников мог позволить осквернять тела покойных.

В конце концов Джим нашел тело, которое его совершенно очаровало. Говорят, он подошел к старухе, потерявшей юного внука, и спросил, можно ли, восхваляя его облик, написать с него картину. Старуха обрушилась на него бранью и прогнала прочь. Джим, чувствуя себя загнанным в угол, дошел до того, что украл тело.

Старуха пришла в ярость и вместе с односельчанами выследила Джима и забила его до смерти. Картина сгорела как раз в тот самый момент, когда Джим испустил последний вздох.

— Леди Рохансон, кажется? Та самая леди, что потушила тогда пожар.

— Да, именно так.

Когда зашла речь об Эванджелин Рохансон, Габриэль стал следить за выражением лица Марик.

— Ха-ха. Боитесь, что я наврежу ей? Этого не может быть… Я лишь хочу воздать должное той, что выступила за справедливость.

На предыдущем совещании Габриэль в итоге выбрал молчание. Он раскрыл как можно меньше информации об Эванджелин Рохансон и стер следы ее деятельности.

— Вы слишком оберегаете ту, в кого влюблены.

И в процессе стирания присутствия Эванджелин он заполнил пробелы в правдоподобии весьма забавными отговорками.

В тот момент, когда впервые обнаружили тело Донау, Эванджелин Рохансон превратилась в несчастную женщину, переживающую за слуг, охваченных пламенем.

Затем визит Габриэля в усадьбу Рохансонов стал визитом для утешения любимой леди. Письма, которые он периодически отправлял для информирования о ходе дел, стали любовными посланиями, а посещение Эванджелин храма превратилось в нечто вроде свидания.

Что касается Дейзи и приюта «Айноа», большая часть показаний была опущена. Дейзи выступила как доносчица по делу священника Берги, а ее показания были представлены так, будто она не имела никакого отношения к приюту.

Взамен они согласовали версию с Троем, и получилось, что Эванджелин изначально посещала приют для благотворительности и потому смогла заметить неладное. Об узоре, обнаруженном в приюте, конечно, умолчали.

Он хотел пойти по пути, вообще не упоминая имени Эванджелин, но Рафаэль выдвинул возражение. Причиной было то, что Габриэль и Эванджелин слишком часто оказывались связаны.

— Господин командир. Знаете ли вы, что подумают окружающие, если вы, командир, будете так часто встречаться с аристократкой, посещать ее и даже писать письма?

— Не знаю.

— «Сэр Габриэль, должно быть, преследует опасного преступника. Похоже, он намерен докопаться до истины, даже если для этого придется спуститься в самые глубины ада.». Вот что они подумают.

Рафаэль подчеркнул, что есть лишь один способ избежать такого восприятия.

— Вы влюбились. Даже великий командир ордена Фарароса влюбился, и теперь он просто бегает по пятам за женщиной.

Более того, поскольку в будущем потребуется сотрудничество Эванджелин, лучше этого не придумаешь, чтобы избежать подозрений общества.

И, как ни смешно, это сработало довольно хорошо. Потому что имя Эванджелин, изредка возникающие в ходе всего совещания, примерно сводилось к некой «влюбленности».

— Похоже, и вы еще не окончательно вышли из того возраста, когда можно позволить себе так себя вести.

Один священник, обычно недолюбливавший Габриэля, даже похлопал его по плечу, подбадривая, когда они выходили после совещания.

Наблюдая за происходящим, Рафаэль с удивлением отметил про себя, не скрывается ли в Габриэле прирожденный актерский дар. Впрочем, этот подход действовал не на каждого. Например, на того, кто сейчас стоял перед ним: на фанатично верующего человека, готовой ради Рахель переступить даже через жизнь самого дорогого человека.

— Кстати, я слышала, еще одна камера заполнилась. Раз это связано с леди Рохансон, командир пришел посмотреть?

— Да, именно так.

Видя, что Габриэль не намерен обсуждать Эванджелин, Марик сменила тему. Хотя она не присутствовала на совещании, тот факт, что ей известно о директоре Мерайи, говорит о том, что информацию она, вероятно, получила от Джованни.

— Раз у командира есть разговор с преступницей, мы оставим вас, — сказала Марик.

— Благодарю, — ответил Габриэль.

Перед уходом Марик напоследок придавила Бергу каблуком, будто давила насекомое, и только потом направилась к лестнице.

— Пусть преступления, совершенные сегодня под сенью тьмы, никогда не будут явлены солнцу.

С этими неожиданными, совсем не свойственными ей словами Марик поднялась по лестнице. Она предполагала, что Габриэль пришел сюда, чтобы подвергнуть Мерайю допросу.

Когда Марик вышла на поверхность, она сняла запачканную верхнюю одежду и протянула ее. Стоявший рядом священник почтительно принял одеяние, испачканное нечистотами.

— Епископ Джованни.

— Да, леди Марик.

Джованни быстро отозвался. Хотя формально они были равны по рангу, внутренняя иерархия между ними была очевидна, поскольку старый лис прочно держался под влиянием Марик.

— Кажется, и командир не избежал порыва юношеского своеволия. Даже от вас, кого он всегда почитал почти как родителя, теперь стал утаивать дела.

— Молодому мужчине в самом расцвете сил, наверное, стыдно открыто говорить о любовных играх.

Джованни однажды, желая произвести впечатление на Марик, приписал себе особую близость с Габриэлем. Он уверял, что молодой командир видит в нем почти отца, что он преданный и невероятно одаренный юноша, готовый на все ради него.

Однако теперь этот самый юноша проявил неожиданную самостоятельность и остался в стороне, хотя по логике Джованни именно он должен был помогать ему снискать благосклонность Марик. Возникало чувство, будто он сам оказался тем, кто строил иллюзии.

Марик, проявив милость, простила эту оплошность Джованни и предоставила ему возможность исправить положение.

— Мне любопытна леди Рохансон. Вы же говорили, что видели ее лично? Какое впечатление?

Страница книги Моё переселение обернулось историей о призраках в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

1 - 42

1 - 43

1 - 44

1 - 45

О книге