Пролог

0. Пролог

В разгорячённой голове вспыхнула молния.

— Беги!

— Нет! Стоять!

Это была не её память. И не её голос. Но почему же всё ощущалось так отчётливо?

Из приоткрытого от боли рта вырвался сдавленный всхлип, и в тот же миг чьи-то холодные губы мягко легли на её раскалённые уста. Язык, скользнувший внутрь, принёс с собой сладкую божественную силу. Роэллия, точно птенец, принимающий еду от матери, жадно сглатывала силу, сосредоточенную на его языке. Боль, будто мозг вот-вот разорвёт от жара, постепенно утихала. Расфокусированный взгляд обрёл чёткость. Сознание, окутанное дымкой, возвращалось в норму.

Перед взором Роэллии появились ярко-синие, глубоко посаженные глаза.

Хьюго.

Стоило ей распознать его, как разум прояснился, словно от удара молнией.

— Не подходи! Убирайся!

Она оттолкнула мужчину, дёрнувшись в припадке, и отшатнулась. Где она находится, что происходит — ничего не укладывалось в голове. В её затуманенном от злобы и отчаяния взгляде отразилось лицо мужчины, искажённое горечью.

— Тебе нужно успокоиться, Роэллия. Иначе нас обнаружат.

— Не трогай меня! Лучше умереть, чем снова тебе поверить.

Злобные слова оцарапали мужчину. Боль, затянувшая синие глаза, доставила Роэллии удовольствие. Хоть оно и продлилось недолго.

— Ха-а!..

Снова подступила тошнота. Ей казалось, что внутренности рвутся, а затем срастаются вновь, и голова сейчас взорвётся от боли. Мир перед глазами поплыл, и вдруг сотни бабочек взметнулись вверх. Там, где она корчилась, проросла зелёная трава. Она мгновенно увядала, снова росла — и так по кругу.

— А-а-а-а!

Сильные руки подхватили бьющуюся в судорогах девушку. Он поймал её разлетающиеся руки, обвил ими свою шею и, тяжело дыша, углубился в приоткрытые губы. Руки, что секунду назад отталкивали его, теперь крепче сомкнулись в объятии. Роэллия, жадно глотая сладкую божественную силу, как долгожданную холодную воду, вонзила ногти ему в кожу.

Ненавижу. Уходи. Прочь!

Пронзительная тоска переплелась с желанием выжить. Она то отталкивала его, то вновь цеплялась, то обнимала, то царапала. Всё это время он молча вливал в неё свою силу. Но всё это — лишь временная мера. Чтобы потушить большое пламя, нужна великая вода.

— Оставь меня. Просто дай мне умереть.

— Ты можешь ненавидеть меня. Можешь говорить, что я тебе противен — ничего с этим не поделать. Но… пожалуйста, позволь мне спасти тебя. Иначе нас обнаружат. Я-то смогу сражаться… но твой Дитрих умрёт, пытаясь тебя защитить. Ты этого хочешь?

Ему было мучительно произносить имя другого мужчины, чтобы спасти её. Будто кто-то вырывал у него внутренности. Но важна была не его боль, а её жизнь. Хьюго, кусая язык, назвал его имя ради Роэллии.

Её растерянный взгляд был невыносим. Но это сработало: девушка изменилась в лице. Он не упустил момент и приблизился. Губы коснулись тонкой шеи, скользнули вверх по линии подбородка. Он осторожно ввёл язык между дрожащих губ и ощутил аромат. Из широко раскрытых глаз Роэллии градом хлынули слёзы. Стиснутые в холодном поцелуе губы дрогнули.

— Я… — В тот же миг в её глазах, как на листьях в закатный час, блеснули золотые искры — Печать Святости. — Я не позволю тебе вдыхать мой аромат.

Хьюго замер. Аромат, что он получал через поцелуй, будто отрезали. После долгой паузы он снова склонился к ней. Их губы были так близко, что почти касались друг друга.

— Мне плевать. Мне не нужен твой аромат. Мне нужна ты.

Он не хотел получать, он хотел отдавать. Любой ценой.

— Тогда умоляй. — Роэллия вновь оттолкнула его. Несмотря на боль, разрывающую тело, несмотря на ту сладость и покой, что дарил его язык, она холодно потребовала: — Ту самую женщину, которая в твоих глазах была хуже скотины. Ту, что, как убогая, цеплялась за жизнь и умоляла… Попробуй умолять меня. Попроси остаться в живых.

Осколки прошлого повисли над ним острыми лезвиями. И всё же в её раненом взгляде он нашёл не упрёк, а повод для покаяния.

Покаяние начинается с признания греха. С того, чтобы самому встать на колени перед ним.

Он сделал шаг назад и опустился на колени перед женщиной, что лежала на разрушенном алтаре. Роэллия застыла, не веря, что он и правда преклонит колени. Но он не колебался, обхватил её лодыжку и медленно коснулся губами изрезанного грязного свода стопы. Как будто касался самого священного: его осторожные прикосновения исцеляли кожу. Губы, ощупывая раны, медленно скользили вдоль тонкой лодыжки вверх по икре. Хьюго лизнул её грязную ступню и взглянул на Роэллию. Она пыталась выдернуть ногу, но он лишь крепче сжал щиколотку и продолжил подниматься выше. Тихо, неторопливо, как змея, ползущая по стволу дерева…

— Прошу. — Он целовал её колено, а затем, откинув подол платья, склонился ниже, шепча: — Прошу тебя, живи.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

— Хх… а-а, хн!

Святая сила Хьюго, вливавшаяся в неё приливной волной, усмиряла её пылающую душу. Каждый раз, когда она проникала в самую глубину, жажда, выжигавшая Роэллию изнутри, исчезала. Боль, казавшаяся смертельной, постепенно притуплялась.

Девушка, не издавая ни звука, вцепилась дрожащими руками в его спину. Острые ногти оставляли на коже глубокие полосы, но мужчина, казалось, и не замечал боли.

— Роэллия.

Его голос, всегда сдержанный и ровный, теперь был затянут тёмным, бездонным желанием. Он уткнулся носом в её шею и жадно вдохнул, однако не уловил ничего. Аромат, дозволенный всем, но только не ему.

Она понятия не имела, как это сводило его с ума.

— Роэллия, прошу.

Он снова прошептал её имя почти отчаянно и заполнил её до краёв, проникая между влажных ног.

Хьюго…

Роэллия посмотрела на него заплаканными глазами. Лицо мужчины, всегда казавшееся ледяным и отстранённым, теперь было искажено горячей мукой.

Он и таким бывает?

Его руки, крепко обхватившие её маленькое тело, будто говорили, что он не хочет освобождения. Святая сила, нахлынувшая в неё из места их соединения, постепенно усмиряла её безумие. Она давала Роэллии возможность дышать, но при этом, возможно, душила Хьюго.

И всё же он не отпускал её.

Даже если бы ему суждено было умереть вот так, он не разжал бы объятий. И это приносило Роэллии мучительное удовлетворение. Тот, кто так ненавидел порок, в итоге пал в её объятия. Он добровольно поддался восторгу и сладострастию, заключив её в себе, и рухнул вместе с ней на самое дно этой бездонной похоти.

О, Священная цепь храма. О, Меч святой войны.

Я низвергла тебя!

— А-а… хн!

Слёзы непонятного толка скатились по щекам Роэллии. То ли от радости, то ли от скорби — она сама не знала.

Хьюго пил её, как умирающий от жажды, и при этом его бёдра продолжали без устали двигаться, не сбавляя ритма. Раздавались влажные звуки и удары тела о тело. Тонкие ноги легли ему на плечи. Он крепко сжал её дрожащие бёдра и продолжал яростно двигаться.

В поисках аромата, который был дозволен всем, кроме него, Хьюго зарывался носом то в её шею, то в самый низ живота. Но возвращалась лишь пустота. И всё же удовольствие, охватывающее его, когда она сжималась вокруг члена, стирало прочие мысли.

Плевать. Даже без этого аромата он уже пал перед ней.

Он звал её блудницей, но для него она была святее любой святой.

Мой цветок.

Моя.

Моя Роэллия.

Он мощно вонзался в неё, выпуская божественную силу глубоко внутрь. Она пила его силу жадно, будто воду в пустыне, и он смотрел на неё с обожанием.

Теперь ты не сможешь без меня.

Так же, как и я не выживу без тебя…

Эта простая истина приводила его в трепет.

Движения стали ещё яростнее. Он входил в неё всё сильнее. Его член бил в самое нутро, словно разрывая её изнутри. Роэллия не выдержала и бессильно опустила руки. Он накрыл её маленькую ладонь своей и, сплетя пальцы, зажал в своей руке. Хьюго продолжал безумно целовать её губы. Он провёл языком по мокрому от слёз лицу, осторожно облизал дрожащую шею и мягкую грудь. Все его действия были непристойными, и в то же время — священными. Он осыпал поцелуями белую кожу, будто воздавая хвалу.

Эта маленькая, хрупкая женщина подчинила его себе.

Если Роэллия пожелает, я отдам ей всё.

— Хьюго…

Если ты хочешь излить на меня свою ненависть, я стану твоей мишенью.

Если хочешь, чтобы я стал твоим мечом, я разрублю всё, что встанет у тебя на пути.

Роэллия.

Если ты этого хочешь. Если только ты позволишь остаться рядом и поклоняться тебе.

— Ты ведь говорил, что ради меня сделаешь всё?

Моё божество взывает ко мне — и я, слуга её, внемлю.

— Тогда… прошу…

О, Флона, возьми всё, что пожелаешь.

— Разрушь эту страну.

Я отдам тебе всё, что у меня есть.

Вся эта череда несчастий началась с моего восемнадцатого дня рождения.

Мой отец зарабатывал на жизнь, торгуя мертвецами.

На старом кладбище, что располагалось на окраине, было куда больше тел неизвестного происхождения, чем тех, чья личность была установлена.

Некоторые из них, уже разложившиеся или сильно повреждённые, он сжигал, предварительно отрезав уцелевшие части, которые продавал на корм скоту.

Разумеется, это было незаконно, но когда на фермах не хватало качественного корма для свиней, и за такое с охотой платили хорошие деньги.

Это было мерзко и подло. Пусть и неизвестно, кем были эти мертвецы — так поступать было неправильно.

Но отец, видимо, получал неплохую прибыль, и каждый раз, когда появлялась возможность, возвращался к этому делу.

Мы с младшим братом занимались утилизацией остатков — осколков костей, лоскутов изодранной кожи. Мы аккуратно собирали всё это, сжигали, а пепел закапывали под деревом на солнечной стороне кладбища.

«Вам, щенки, мать вашу, совсем заняться нечем…»

Отец смотрел на нас с неприязнью. Даже несмотря на то, что мы убирали за ним, он срывался и поливал нас бранью без всякой меры.

«Брюхо вам набиваю и даю крышу над головой за счёт этих трупов, а вы даже спасибо сказать не можете, неблагодарные! Смотрите на родного отца, будто он какое-то дерьмо под ногами. Вот же выродки. Чего вылупились? Идите лучше за кладбищем смотрите. Только попробуйте напортачить, я вас урою».

…Но он лгал. Он не кормил нас за счёт денег от продажи трупов.

Мы с братом постоянно голодали. Зимой ходили в одежде с короткими рукавами, а летом задыхались от вони и сдерживали рвотные позывы, стоя по колено в грязи.

И всё же, несмотря ни на что, то место было для меня чем-то вроде убежища.

Мрачный, вонючий, тесный — мой родной угол. Наша крохотная, убогая хижина.

Пока вечно пьяный отец пренебрегал своими обязанностями, мы с братом ухаживали за ветхим, запущенным кладбищем и устраняли последствия его тёмных дел.

Он пропивал и проигрывал все деньги, а вернувшись, лупил нас с братом. Но я всё равно не могла уйти из этой вонючей хижины.

Нет, не «не могла», а не хотела.

Здесь меня мог обидеть только он, а вот снаружи — кто угодно.

Я была пугливой и осторожной. А раз у меня ничего не было, мне приходилось дорожить тем малым, что я имела.

Старым домом. Братом. Работой, которая хотя бы давала еду…

Мне казалось, что я ненавижу это вонючее, тёмное место. Но всё равно оно было мне дорого. Иногда я мечтала о мире за пределами хижины и кладбища, но верила: моё место — здесь.

А потом, на мой восемнадцатый день рождения, произошло то самое.

Будто гром среди ясного неба — вдруг, ни с того ни с сего, оно столкнуло меня в пропасть и вырвало из рук те жалкие обломки жизни, за которые я держалась.

О, Боже.

С того дня я возненавидела Тебя.

— На, держи, сестрёнка.

Я шила, и на колени шмякнулась железная коробочка.

Я удивлённо подняла глаза на Дитриха. Он смущённо почесал затылок, взлохмачивая пепельно-серую копну выцветших светлых волос.

— Сегодня ведь твой день рождения.

Он говорил с таким смущением, что уши у него покраснели. Я даже рот приоткрыла от удивления.

— Это… подарок? Мне?

За всю жизнь мне почти никто не дарил даже простых подарков.

А тут — подарок на день рождения. Меня решили поздравить с тем, что я появилась на свет.

— Ага. Твой подарок. С сегодняшнего дня ты совсем взрослая. Поздравляю.

…

Как назвать это чувство?

Это горячее, переполняющее чувство, вскипающее из глубины груди?

Благодарность, вина, неверие, надежда, что это не сон. Даже страх — а вдруг это и правда сон.

Но если назвать главное…

— Спасибо. Спасибо тебе огромное, Дитрих.

Конечно же, это была радость.

Так вот что ты так усердно полировал прошлой ночью под лунным светом, распахнув окно.

Я вдруг обняла брата, который тёр нос кулаком. Его хихиканье звонко разнеслось по старому дому.

Когда он успел так вырасти?

Хотя разница между нами была всего два года, раньше он казался мне совсем крохой. А теперь Дитрих стал выше меня почти на кулак.

До сих пор перед глазами стоит образ тщедушного мальчишки, которого в одну дождливую ночь отец притащил за руку и бросил мне под ноги… А теперь он стал взрослым. Зарабатывает сам.

Я испытывала гордость и восхищение, но в то же время мне было жаль его — ведь он, должно быть, немало трудился, чтобы купить этот подарок.

— Чего ты вдруг такая? Что с лицом?

— Я счастлива. Очень. Но… всё-таки, давай вернём его. Если ты потратишь эти деньги на что-то нужное для себя, мне будет достаточно.

От этих слов Дит помрачнел. Он сжал губы и недовольно пробормотал:

— А что мне надо? Всё, что было, ты всегда мне отдавала. Мне ничего не нужно.

— Мог бы купить новые ботинки… или одежду, ты ведь всё время из неё вырастаешь…

— Сестра.

Дит крепко, но аккуратно, сжал моё плечо. Его прекрасные, тёпло-карие глаза смотрели прямо в меня.

— Это деньги, которые я сам заработал. Я очень старался, чтобы купить тебе подарок на день рождения.

— Именно поэтому… потому что они достались тебе таким трудом, я и хочу, чтобы ты потратил их на себя…

— Что в них такого? Ты ведь тоже ночами сидишь за шитьём, полощешь вещи в ледяной воде… Ты на меня свои деньги тратила, и тебе это не казалось чем-то особенным.

От его слов защемило в груди.

Конечно, я очень ценила те деньги. Я зарабатывала их с трудом, откладывала, чтобы хоть изредка Дит мог поесть мяса.

Потому-то каждый раз, когда отец отбирал эти крохи, мне казалось, что у меня вырывают сердце.

И вот теперь с таким же выражением лица, как у меня в те дни, Дитрих сказал:

— Я заработал их ради тебя. По своей воле. Старался изо всех сил. Ради этого дня.

— …

— Так что, просто порадуйся, ладно? Что тут такого…

Только что гордо расправленные плечи опустились.

Я растерянно переводила взгляд с музыкальной шкатулки, которую держала в руках, на поникшего брата.

Я правда могу просто порадоваться? Имею ли я право принять такую драгоценность и не испытывать за это вины?

На самом деле… мне просто хотелось радоваться. Нагло, по-детски скакать по комнате, прижимая к груди свой первый в жизни подарок.

Но я боялась. Боялась, что если приму этот ценный дар, купленный таким трудом, Бог накажет меня за наглость и обрушит очередное несчастье.

Я слишком привыкла бояться этого мира, чтобы радоваться без опаски.

Но Дитрих был прав. Что такого — просто порадоваться?

В конце концов, и без того моя жизнь была полна несчастья и убожества. Разве радость от одного подарка — это что-то недозволенное?

Я передумала, крепко прижала шкатулку к груди и широко улыбнулась.

— Ты прав, Дитрих. Я счастлива. Правда-правда счастлива! Спасибо тебе.

Я снова обняла брата и растрепала его сухие волосы, будто мяла солому.

Только тогда он расслабился и, смеясь, позволил утащить себя в счастливый круговорот.

В этой вонючей, старой, тёмной хижине впервые за долгое время раздался смех.

В носу защипало. Я тёрла его тыльной стороной ладони, и тут Дитрих, улучив момент, решил поддеть меня:

— Чё, уже ревёшь? Из-за такой ерунды? Когда я вырасту, вообще буду тебе всё самое лучшее покупать. Новое.

— Обойдусь! Этот подарок уже лучше некуда. Тьфу ты.

— Ну открой. Надо же проверить, как звучит.

— Хорошо.

Какие бы драгоценные камни ни пылились в королевских сокровищницах, какие бы святыни ни хранились в храмах — ничто не могло сравниться с тем, что я получила от брата.

Я осторожно открыла шкатулку.

Медовый, мягкий звук заполнил воздух, и крохотная фея закружилась в танце.

— …Боже, какая красота.

Мой дрожащий голос растворился в её мелодии.

Звуки шкатулки, такие тихие и нежные, словно дождь барабанил по деревянным стенам, задевали что-то в самой душе. Грудь сжималась от переполняющего чувства.

Будто душа расправляла крылья. Будто весь мир становился шире.

И в этот самый миг…

— Мх…

Я вдруг почувствовала, что с телом творится что-то неладное.

Глубоко в животе вспыхнуло странное тепло.

Что-то чуждое, сладкое, напоминающее ласковое покалывание, проникало внутрь.

— Сестра?

Похоже, Дитрих тоже это ощутил. Он посмотрел на меня с растерянным испугом.

— Дит… со мной что-то… что-то не так…

— Сестра? Что такое?! Эй, с тобой всё нормально?!

Я задыхалась и опустилась на пол.

По спине прошёл холодок. Казалось, происходит нечто неправильное.

И в ту же секунду.

В маленькой хижине за трупосжигальней, пропитанной вечной вонью крови и гнили, начал расползаться чужой запах.

Чистый, звонкий аромат, вымывающий всё смрадное, что скапливалось здесь годами.

Я в изумлении посмотрела на брата. Он тоже побледнел, уставившись на меня.

— Д-ди… Дитрих… Что это? Ты тоже чувствуешь?

— Неужели… это от тебя сейчас пахнет?

— Я не знаю. Правда, не знаю, Дитрих.

Я тряслась от страха и мотала головой. Тогда мой брат, на два года младше меня, обнял меня и стал успокаивать.

Аромат — влажный, тревожный, напоминающий запах лилий в дождливый день — расползался вместе с моими сбивчивыми чувствами.

Моё тело начинало источать аромат в такт моему испуганному сердцу.

Дитрих, утешавший меня, тоже вдруг побледнел. Он ничего не сказал, но я поняла.

Мы оба подумали об одном и том же.

Человек, источающий аромат. Аромат, что меняется в зависимости от чувств, покоряет чужие сердца. Святая… или ведьма.

Избранница богини. Плод благословения или проклятия.

— …Флона.

В день моего восемнадцатилетия.

— Этого не может быть…

Я стала…

живым цветком.

На северном континенте, в древнейшем государстве Гарго, передаётся прекрасная и таинственная легенда о его основании.

Первородная молния.

Когда на землю обрушилась гигантская молния, мир, бывший единым, раскололся на три части, и так появились континенты.

Молния вонзилась в самую большую из трёх земель, и из её искр родились двое мужчин.

Один — Адеморс, наделённый силой солнца. Другой — Стеллиос, получивший силу луны и звёзд.

Люди испугались разрушительной молнии и боялись ступить на землю, в которую она ударила. Тогда братья денно и нощно возделывали землю, делая её плодородной и изобильной, и пригласили людей:

«Молния — наш отец. Мы пришли на эту землю, чтобы помочь человечеству. Мы не хотим вам зла. Присоединяйтесь к нам, и мы приведём вас к процветанию».

Но даже после этих громких слов люди продолжали колебаться. Тогда их за собой повела женщина.

«Если не верите им, поверьте мне. Я пойду с ними».

Она назвалась дочерью богини земли и посадила на вспаханной братьями почве дерево, щедро усыпанное прекрасными цветами и плодами.

Соблазнённые ароматом и дарами, люди стекались к земле братьев. Со временем братья и женщина стали почитаться как божества страны изобилия.

Первый человек, что ступил на эту землю вместе с той женщиной, оказался особенно мудрым и прозорливым. Люди избрали его своим вождём и нарекли королём. По легенде, его звали Гарго.

Там, где ударила молния, был воздвигнут храм. В нём стали поклоняться братьям и женщине.

Оставалось одно — расширить земли изобилия и сделать страну сильной и богатой.

Люди ждали потомков богов. Братья любили ту женщину, что принесла с собой аромат.

Люди верили, что она выберет одного из них.

Цветы, плоды, злаки — всё это было символами жизни. Животные, которых она растила, отличались плодовитостью, и потому её считали наделённой благословением.

Цветы расцветают под солнцем, поэтому ходили слухи, что она выберет Адеморса.

Бог солнца тоже не сомневался, что женщина выберет его.

Он пришёл к ней в разгар сияющего полдня, пообещав, что превратит весь мир в цветущий сад.

И тогда весь мир охватило пламя.

В самый жаркий полдень солнечные лучи пожрали цветущий сад, иссушили плоды, а на равнинах, где зрели злаки, разгорелся огромный пожар.

Длилось это десять с лишним дней.

Над местом, куда ударила молния, солнце и ночь сплелись воедино.

Гром, молнии и рёв братьев не утихали больше десяти дней.

Люди, дрожа и рыдая, съёжились от страха в темноте. Они не понимали, что происходит, и в ужасе наблюдали, как плодородная земля превращается в пустошь.

Когда крики голодных детей почти стихли, грохот из храма тоже начал утихать.

И вот над полыхающим храмом появился Адеморс, держащий в руке копьё своего брата.

[ Распутный цветок соблазнил моего брата и обратил его против мира. Отныне день и ночь разлучены навеки, а цветку не дано безнаказанно расцветать среди бела дня! ]

В храм вошли трое, но вышел лишь один.

Людям ничего не оставалось, кроме как поверить его словам.

На земле, некогда пышно цветущей тысячами разновидностей цветов, не осталось ни одного, и люди стали стремиться не к красоте или покою, а к силе, порядку и святости.

Пока светило солнце, никто не смел говорить вслух о ночи и луне.

Но, ложась спать, в укрытии под одеялом, люди шептали друг другу о запретной истине.

Солнце убило луну.

Сильный солнечный свет сжёг луну и цветок, что любили друг друга.

Однако цветок, что носит семя и даёт плод, был символом жизни и плодовитости. А значит, где-то в мире остались их потомки.

Значит, однажды луна вернётся.

Чтобы найти цветок и своё копьё.

— Говорят, этот цветок расцвёл на пустом месте, где исчезла женщина. Известно, что отвар из него, при длительном приёме, успокаивает и лечит воспаления. Но есть то, чего никто не знает. Он помогает зачатию.

Королева Гарго, Ангсгарде Янкальт, зажмурилась и одним глотком осушила чёрный, горький отвар, который принесла ей старшая фрейлина, сопроводив это мифом о создании мира.

Отвратительный запах выворачивал изнутри, но, услышав, что это помогает забеременеть, королева стиснула зубы.

С глухим звуком посуда опустилась на поднос. В глубине её горящих, кроваво-красных глаз вспыхнула злость.

Как ты смеешь говорить такое в моём присутствии?

В ушах всё ещё звучал шёпот, подслушанный ранее на вечернем приёме — сплетни, что ходили среди знатных гостей:

— Не пора ли Его Величеству завести любовницу? Сколько бы он ни любил королеву, если она не может родить наследника — разве любовь так уж важна?

— Говорят, до свадьбы она падала с лошади… может, тогда с детородными органами что-то случилось?

Вторая принцесса Рухильта, Ангсгарде Лудияк, прибыла в Гарго одиннадцать лет назад, когда вышла замуж за короля этого государства, Перфесдо Янкальта.

На тот момент ей было всего девятнадцать. Ему — тридцать семь. Между ними было восемнадцать лет разницы.

Поздний брак монарха, который долгое время вовсе не женился и был полностью сосредоточен на управлении государством, сразу стал предметом всеобщего интереса.

Тем более, что его избранницей стала не кто-нибудь, а вторая принцесса Рухильта — Ангсгарде, прославленная своей силой и красотой. Она была умна, великолепна, амбициозна, обладала крепким телом и потому снискала всеобщее восхищение, став королевой Гарго.

Молодая и прекрасная королева в династии, где так редко рождались дети, — люди ожидали скорого появления наследника.

И вот минуло более десяти лет…

Но вести, которых ждали все без исключения, так и не поступили ни разу.

Не было даже слухов о беременности, и люди начали шептаться:

— Говорят, у них неплохие отношения… тогда почему…

— Да, в королевской семье и без того редко рождаются дети, но чтобы настолько… такого в истории ещё не было!

— Если не будет наследника — кто тогда станет следующим королём? Неужели маркиз Кройсо с северо-запада?

— Чушь собачья! Пусть он и бастард покойного короля, но я не допущу, чтобы трон занял ублюдок, рождённый от танцовщицы из нищего Лухрука!

— Вот-вот. Такими темпами нас ждёт именно это: сын какой-то плясуньи на троне, и всё из-за бесплодной королевы.

— Просто мы слишком многого ждали от Рухильта, вот и всё…

Как водится, всё обвинение легло на королеву. Никто не решался винить короля, и гаргонцы искали причину исключительно в ней.

Впрочем, неудивительно: одной из главных причин, по которой Ангсгарде была выбрана королевой, стало то, что королевская семья Рухильта на протяжении поколений славилась плодовитостью.

На самом деле, Рухильт был страной с богатой историей и обширной территорией, но крайне беден.

Из-за провальной политики предыдущего поколения королевская казна опустела, и нынешний король Рухильта, не раздумывая, стал устаивать династические браки между своими шестнадцатью дочерями и сыновьями, лишь бы пристроить их в богатые страны.

Среди всех принцев и принцесс Ангсгарде выделялась особой красотой и здоровьем. Многие желали видеть её своей невестой, но гордая вторая принцесса заявила, что лучше умрёт, чем выйдет за первого встречного, и упорно отказывалась.

Слухи об этом, по-видимому, дошли и до Гарго.

Заинтересованный король Перфесдо Янкальт запросил её портрет.

Даже сама Ангсгарде, отказывавшаяся от любого, посчитала, что король Гарго — не «кто попало».

Король всю жизнь был равнодушен к женщинам, и вторая принцесса Рухильта стала первой, кто вызвала у него хоть какой-то интерес. А женщины Рухильта славились плодовитостью. Гаргонцы приняли Ангсгарде с восторгом.

Но со временем её происхождение обернулось против неё. Раз уж усомниться в собственном короле подданные не могли, они начали поносить королеву-чужестранку.

Падение самого благородного всегда становилось изысканным угощением для всех, кто стоял ниже него…

Но для Ангсгарде, благородной принцессы Рухильта, всё это было невыносимым унижением и несправедливым позором.

Проклятые отбросы. Думают, раз рот есть — можно нести собачий бред.

От злости у неё скрипели зубы. Не в силах сдержать ярость, она расхаживала по комнате и била себя в грудь.

Девятнадцать лет. Когда она надевала корону королевы Гарго, не сомневалась: она станет идеальной королевой.

Без малейшего изъяна. Она станет королевой, чьё имя навсегда войдёт в историю. Родит будущего короля и с высоко поднятой головой покинет этот мир. Таков был её обет.

Пусть она и проиграла в борьбе за трон Рухильта — здесь, в Гарго, она вырастит собственного ребёнка и сделает его королём.

Но всё это обернулось пустой иллюзией.

02

На северном континенте, в древнейшем государстве Гарго, из поколения в поколение передаётся прекрасная и таинственная легенда о его основании — «Первородная молния».

Однажды на землю обрушилась гигантская молния, и мир, бывший единым, раскололся на три части. Так появились континенты.

Молния вонзилась в самую большую из трёх земель, и из её искр родились двое мужчин. Один — Адеморс, наделённый мощью солнца. Другой — Стеллиос, получивший силу луны и звёзд.

Люди ужаснулись разрушительной силе молнии и боялись ступить на ту землю, куда она ударила. Тогда братья денно и нощно возделывали эту почву, делая её плодородной и богатой, и обратились к людям: «Молния — наш отец. Мы пришли на эту землю, чтобы помочь человечеству. Мы не хотим вам зла. Присоединяйтесь к нам, и мы приведём вас к процветанию».

Но люди всё ещё колебались. Тогда вперёд шагнула женщина: «Если не верите им, поверьте мне. Я пойду с ними». Она назвалась дочерью богини земли и посадила на вспаханном братьями поле дерево, усыпанное чудесными цветами и плодами.

Соблазнённые ароматом и щедрыми дарами, люди стекались к земле Адеморса и Стеллиоса. Со временем все трое стали почитаться как божества страны изобилия.

Первый человек, ступивший на эту землю вместе с той женщиной, отличался мудростью и прозорливостью. Люди избрали его вождём и нарекли королём. По легенде, его звали Гарго. И там, где ударила молния, был воздвигнут храм. В нём стали поклоняться Солнцу, Луне и Цветку — дочери богини земли. Оставалось одно — расширить их земли и сделать страну сильной и богатой.

Люди с нетерпением ждали, когда у богов появятся потомки, ведь братья сильно любили Цветок, что принесла с собой чарующий аромат. Они верили, что рано или поздно дочь богини выберет одного из них.

Цветы, плоды, злаки — всё это было символами жизни. Животные, которых она растила, отличались плодовитостью, и потому её считали наделённой благословением. А, как известно, цветы расцветают под солнцем, поэтому ходили слухи, что женщина выберет Адеморса.

Бог солнца тоже не сомневался, что Цветок выберет его. Он пришёл к ней в разгар сияющего полдня, пообещав, что превратит мир в благоухающий сад.

Но внезапно весь мир охватило пламя.

В самый жаркий полдень солнечные лучи пожрали цветущий сад, иссушили плоды, а на равнинах, где зрели злаки, разгорелся огромный пожар. Длилось это десять с лишним дней.

Над местом, куда ударила молния, день и ночь сплелись воедино. Гром, молнии и рёв братьев не утихали больше десяти дней.

Люди, дрожа и рыдая, съёжились от страха в темноте. Они не понимали, что происходит, и в ужасе наблюдали, как плодородная земля превращается в пустошь.

Когда крики голодных детей почти стихли, грохот из храма тоже начал утихать. И вот над полыхающим храмом появился Адеморс, держащий в руке копьё своего брата Стеллиоса.

[ Распутный цветок соблазнила моего брата и обратила его против мира. Отныне день и ночь разлучены навеки, а цветку не дано безнаказанно расцветать среди бела дня! ]

В храм вошли трое, но вышел лишь один. Людям ничего не оставалось, кроме как поверить его словам. На земле, некогда пышно цветущей тысячами разновидностей цветов, не осталось ни одного, и люди стали стремиться не к красоте или покою, а к силе, порядку и святости.

Пока светило солнце, никто не смел говорить вслух о ночи и луне. Но, ложась спать, в укрытии под одеялом, люди шептали друг другу о запретной истине.

Солнце убило Луну. Сильный солнечный свет сжёг Луну и Цветок, что любили друг друга.

Однако Цветок, что носит семя и даёт плод, была символом жизни и плодовитости. А значит, где-то в мире остались их потомки.

Значит, однажды Луна вернётся.

Чтобы найти Цветок и своё копьё.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

— Говорят, этот цветок расцвёл на пустом месте, где исчезла та женщина из легенды. Известно, что отвар из него, при длительном приёме, успокаивает и лечит воспаления. Но есть то, чего никто не знает. Он помогает зачатию.

Королева Гарго, Ангсгарде Янкальт, зажмурилась и одним глотком осушила чёрный, горький отвар, который принесла ей старшая фрейлина, сопроводив это мифом о создании мира.

Отвратительный запах выворачивал изнутри, но, услышав, что снадобье помогает забеременеть, королева стиснула зубы.

С глухим звуком посуда опустилась на поднос. В глубине её горящих, кроваво-красных глаз вспыхнула злость.

Как ты смеешь говорить такое в моём присутствии?

В ушах всё ещё звучал шёпот, подслушанный ранее на вечернем приёме — сплетни, что ходили среди знатных гостей:

— Не пора ли Его Величеству завести любовницу? Сколько бы он ни любил королеву, если она не может родить наследника — разве любовь так уж важна?

— Говорят, до свадьбы она падала с лошади… может, тогда с детородными органами что-то случилось?

Вторая принцесса Рухильта, Ангсгарде Лудияк, прибыла в Гарго одиннадцать лет назад, когда вышла замуж за короля этого государства, Перфесдо Янкальта. На тот момент ей было всего девятнадцать. Ему тридцать семь. Между ними было восемнадцать лет разницы.

Поздний брак монарха, который долгое время вовсе не женился и был полностью сосредоточен на управлении государством, сразу стал предметом всеобщего интереса.

Тем более, что его избранницей стала не кто-нибудь, а вторая принцесса Рухильта — Ангсгарде, известная своей силой и красотой. Она была умна, великолепна, амбициозна, обладала крепким телом и потому снискала всеобщее восхищение, став королевой Гарго.

Молодая и прекрасная королева в династии, где так редко рождались дети, — разумеется, люди ожидали скорого появления наследника.

И вот минуло более десяти лет, но вести, которых ждали все без исключения, так и не поступили ни разу. Не было даже слухов о беременности, и люди начали шептаться:

— Говорят, у них неплохие отношения… тогда почему…

— Да, в королевской семье и без того редко рождаются дети, но чтобы настолько… такого в истории ещё не было!

— Если не будет наследника — кто тогда станет следующим королём? Неужели маркиз Кройсо с северо-запада?

— Чушь собачья! Пусть он и бастард покойного короля, но я не допущу, чтобы трон занял ублюдок, рождённый от танцовщицы из нищего Лухрука!

— Вот-вот. Такими темпами нас ждёт именно это: сын какой-то плясуньи на троне, и всё из-за бесплодной королевы.

— Просто мы слишком многого ждали от Рухильта, вот и всё…

Как водится, вся вина легла на королеву. Никто не решался винить короля, и гаргонцы искали причину исключительно в ней.

Впрочем, неудивительно: одной из главных причин, по которой Ангсгарде была выбрана королевой, стало то, что королевская семья Рухильта на протяжении поколений славилась плодовитостью.

На самом деле, Рухильт был страной с богатой историей и обширной территорией, но крайне беден. Из-за провальной политики предыдущего поколения королевская казна опустела, и нынешний король Рухильта, не раздумывая, стал устаивать династические браки между своими шестнадцатью дочерями и сыновьями, лишь бы пристроить их в богатые страны.

Среди всех принцев и принцесс Ангсгарде выделялась особой красотой и здоровьем. Многие желали видеть её своей невестой, но гордая вторая принцесса заявила, что лучше умрёт, чем выйдет за первого встречного, и упорно отказывалась.

Слухи об этом дошли и до Гарго. Заинтересованный король Перфесдо Янкальт запросил её портрет.

Даже сама Ангсгарде, отказывавшаяся от любого, посчитала, что король Гарго — не «кто попало».

Король всю жизнь был равнодушен к женщинам, и вторая принцесса Рухильта стала первой, кто вызвала у него хоть какой-то интерес. А женщины Рухильта славились плодовитостью. Гаргонцы приняли Ангсгарде с восторгом.

Но со временем её происхождение обернулось против неё. Раз уж усомниться в собственном короле подданные не могли, они начали поносить королеву-чужестранку.

Падение самого благородного всегда становилось изысканным угощением для всех, кто стоял ниже него…

Но для Ангсгарде, благородной принцессы Рухильта, всё это было невыносимым унижением и несправедливым позором.

Проклятые отбросы. Думают, раз у них есть рты, то можно нести собачий бред.

От злости у неё скрипели зубы. Не в силах сдержать ярость, она расхаживала по комнате и била себя в грудь.

Девятнадцать лет. Когда она надевала корону королевы Гарго, не сомневалась: она станет идеальной королевой. Без малейшего изъяна. Она станет той, чьё имя навсегда войдёт в историю. Родит будущего короля и с высоко поднятой головой покинет этот мир. Таков был её обет.

Пусть она и проиграла в борьбе за трон Рухильта — здесь, в Гарго, она вырастит собственного ребёнка и сделает его королём.

Но всё это обернулось пустой иллюзией.

Мидас на миг съёжился под этим устрашающим взглядом, но недовольство у него всё равно не исчезло.

То, что королевский двор пытался использовать священных рыцарей великого храма Адеморса в личных целях, было само по себе возмутительно, но ещё больше он не понимал, почему на это соглашался сам Папа.

Да, у Ордена ослабли позиции, но Адеморс — первый владыка этой земли. Гарго был основан людьми, приглашёнными на эту землю, и с какого-то момента эти гости начали вести себя как хозяева.

— И командир тоже считает, что это нормально? О чём вообще думает церковь? Простите, но привлекать даже Лампеса ради такой мелочи — это уже ни в какие ворота.

Лампес, что значит «факел» — титул, которым называли главу паладинов. Рыцари, правда, для удобства называли его командиром, но по сути он был гораздо выше.

Тот, кто карает любое зло чистейшей разрушительной силой, провозглашённой Орденом.

Цепь Бога. Пламя Адеморса. Символ нерушимой веры.

И такого Лампеса отправляют по заказу королевской семьи не убить, а доставить некую Флону? Это было не просто унизительно — это казалось безумием.

На лице Беатриса тоже проскользнула тень, но выражение осталось твёрдым и непоколебимым.

— Его вера не поколеблется из-за подобного. И если строго говорить, это ведь и есть наша работа. Если не мы, то кто поймает Флону?

— Знаете, вице-командир… а я вообще сомневаюсь, что такая существует.

Флона… Старики, конечно, рассказывали о ней как о ведьме, но никто её ни разу не видел и не слышал. Так что сомнения Мидаса были вполне понятны.

Да, ходили всякие истории. Что стоит лишь взглянуть — ослепнешь. Что вдохнёшь её аромат — умрёшь. Что запах у неё самый божественный из всех, какие есть на свете.

Но всё это были только слухи.

Ему казалось, что просто кучка придурков, опьянённых ароматом какой-то красивой женщины, решили прицепить к этому мистическое объяснение.

— Да у нас руки не доходят, чтобы очищать чёрную землю. Зачем ещё и Флону искать? И вообще, источник надёжен?

Чёрная земля — катастрофа, начавшаяся около десяти лет назад.

Неожиданно появившееся в центре города чёрное пятно размером с ладонь моментально поглощало любое живое существо, наступившее на него, и обращало его в чёрного монстра.

Никакой закономерности — когда, где, как оно появлялось — не было. Предсказать или подготовиться было невозможно. Это была настоящая беда.

Единственное спасение — это то, что незадолго до появления пятна дул так называемый «серый ветер». А ещё, что очищать эти пятна можно было только святой силой.

Магия, огонь — ничто не помогало. Только святость реагировала на метки, как бы подтверждая: эта земля осквернена.

Потому храм и, в частности, паладины были заняты без конца. Они очищали чёрную землю, уничтожали чудовищ, сражались с заражёнными.

Люди стали называть их спасителями. Именно паладины укрепили пошатнувшийся статус Ордена внутри Гарго.

Так что неудивительно, что некоторые из них возгордились.

Да, с прошлого года появление пятен резко пошло на спад. Но всё равно, заставлять паладинов, да ещё и Первого Лампеса, гоняться за какой-то исчезающей Флоной, которую никто не видел… это было унизительно.

— Это прямой приказ Его Святейшества. И командир согласился. Так что хватит ныть.

Беатрис, устав от бесконечного недовольства, сжал губы. От его взгляда голос Мидаса стал тише.

— Да… просто не понимаю, как такое вообще возможно. Отправлять такого занятого человека на поимку того, что никто и в глаза не видел.

И тут, словно долго что-то обдумывая, в разговор негромко вступил Луан Аленски из Второго отряда:

— Знаете… если честно, я однажды видел Флону. Точнее, не её саму, но место, где она, возможно, была.

— Что? Серьёзно?

Другие рыцари, до этого молча слушавшие, заинтересованно повернули головы.

— Да. Мне было лет двенадцать. У нас в поместье был большой скотный двор. И однажды там умерли все работники разом. Случай был странный, началось расследование…

— И?

— В глубине двора нашли запертую женщину. Отец сказал, что это, скорее всего, была Флона.

— И всё? Просто женщина была в загоне, и он решил, что это Флона?

— Да. Я сам её не видел, но отец был уверен. Он сказал, что состояние фермы было ужасающим. Такое только ведьма могла натворить.

— И как же она умерла?

— Ну, это…

Прежде чем Луан успел ответить Мидасу, вновь вмешался Беатрис:

— Все по местам. Командир выходит.

По команде вице-командира все рыцари одновременно вернулись на свои места. Мидас бросил на Луана быстрый взгляд, намекая, что разговор ещё не окончен. Перешёптывания смолкли.

Все взгляды устремились в сторону тяжёлых дверей главного зала, которые медленно распахивались, пропуская внутрь влажный воздух предрассветного тумана.

Издалека мощное, будто высеченное из камня тело уже отбрасывало отчётливую тень сквозь утренний туман — настолько сильным было его присутствие.

Он приближался к рыцарям размеренным, тяжёлым шагом, почти неторопливо, словно не испытывая ни малейшего беспокойства. И чем яснее проступал его силуэт, тем явственнее становилось напряжение на лицах рыцарей, выстроившихся в ожидании.

Он напоминал крокодила, медленно выныривающего из туманного болота. Одним только появлением это человек нарушал неподвижность воздуха.

Будто туман, окутавший святилище, принадлежал ему самому, он пересекал галерею неспешно и уверенно, источая невидимое, но ощутимое давление.

Хьюго Брайтон.

Гордость всех святых рыцарей и их образец.

Предводитель, вызывавший всеобщее восхищение, но не впавший в самодовольство и сохранивший холодную гордость, явился, чтобы повести за собой ожидающих рыцарей.

Глядя на его заслуги и славу, можно было ожидать, что перед ними встанет грозный гигант, размахивающий тяжёлым клинком, но на деле он был стройным, изящным красавцем.

Высокий рост и мощное телосложение производили подавляющее впечатление, но особенно поражала выверенная мускулатура — ни капли лишнего, лишь сухая сила, делавшая его облик резким и внушающим страх.

— Лампес.

В ответ на напряжённый зов Беатриса из-под густых, чёрных, как ночное небо, волос сверкнули ярко-синие глаза.

Глаза, сияющие словно звёзды, холодно, но пристально скользили по лицам рыцарей. Кивнув каждому, он поприветствовал их:

— Простите, что заставил ждать. Молитва перед дорогой затянулась. Всё готово?

— Да. Поскольку миссия должна быть тайной, мы собрали минимальное количество человек.

Хьюго взял поводья, которые протянул ему Беатрис, и окинул взглядом стоящих за его спиной.

Ферриэт, Мидас, Луан и Беатрис — заместитель командира Второго рыцарского ордена. Их было немного, но каждый из них был отборным рыцарем.

Если к ним прибавить ещё и самого командира ордена, то это и впрямь выглядело избыточным для поимки одной распутной ведьмы.

Но лучше уж проявить излишнюю предусмотрительность, чем позволить себе слабину и просчитаться.

Хьюго, не меняясь в лице, кивнул и сказал Беатрису:

— Надеюсь, и в этот раз ты позаботишься обо всём.

— Для меня честь идти с вами, Лампес. Да пребудет с нами сияние Бога, что рассеивает тьму.

— Да пребудет с нами сияние Адеморса, что рассеивает тьму.

Как только рыцари один за другим взобрались на коней, сине-золотые плащи паладинов, накинутые поверх белоснежных доспехов, затрепетали на утреннем ветру.

— Вперёд!

Гул тяжёлых копыт пяти боевых скакунов, несущих всадников, разнёсся по безмолвному святилищу, пронзая его тишину.

Это был грохот, что нёсся разрушить покой одной, кого, хочет она того или нет, скоро станут звать «блудницей».

Шшш.

Снежные ели, стоящие густой стеной, зашумели под порывом ветра, и десятки горных птиц, обитавших в зимнем лесу, разом вспорхнули в воздух.

Роэллия, которая до того увлечённо выкапывала лечебные травы, вздрогнула и резко подняла голову, встревоженная этим пугающим шелестом и взмахами крыльев.

…Что это за звук?

Она повернула напряжённую, затёкшую шею и уставилась в сторону леса, окутанного подозрительной тишиной.

Оцепенев от страха, девушка долго не смела даже вздохнуть, сидела, скорчившись, ни на миг не разжимаясь, но, к счастью, из-за деревьев не доносилось ни звука.

В тот момент откуда-то вспорхнула бабочка и легко скользнула вглубь тёмного леса.

Напряжение оказалось напрасным — в лесу не происходило ровным счётом ничего. Видимо, порыв ветра вспугнул птиц, и они просто вспорхнули разом.

Лишь глубоко выдохнув, Роэллия увидела, что небо успело окраситься в тёплый оранжевый цвет. Она так увлеклась сбором трав, что даже не заметила, как солнце почти село.

— Боже, уже так поздно? Мне нужно спешить.

Надо было выбираться до наступления темноты. Она выпрямилась, разгибая затёкшие колени, и невольно застонала от боли.

— Ай, спина.

Она стянула с головы платок, насквозь промокший от пота, и под ним рассыпались спутанные, испачканные до неузнаваемости волосы неопределённого цвета. Лицо её было усыпано гнойничками.

Когда она машинально потянулась вытереть лоб, рука вдруг остановилась.

Чуть снова не разодрала нарыв.

Она всё ещё не привыкла, и руки сами тянулись к лицу. Осторожно, чтобы не повредить кожу, Роэллия промокнула капли пота, выступившие на лбу. Если потереть посильнее — сразу выступит кровь.

Эти гнойники, изуродовавшие её лицо, были побочным эффектом «лекарства».

Снадобья, что стирало запах тела и скрывало черты лица.

Когда они скитались по разным местам, Роэллия случайно повстречала цыган, и те рассказали ей об этом способе.

Это даже трудно было назвать рецептом — всего лишь отвар из нескольких трав.

Изначально им лечили нарывы, но однажды кто-то обнаружил, что если выпить его без надобности, кожа начинает пахнуть затхлостью, а цвет волос меняется.

«…Ты напомнила мне мою пропавшую сестру. Я расскажу тебе, чтобы ты не повторила её судьбу. Если бы тогда мы знали об этом способе, её бы не поймали».

Пожилая женщина сразу поняла, кто такая Роэллия, и без колебаний дала ей совет.

Всё равно долго прятаться в таком виде у них не получилось бы. А если их найдут — смерть или последующая участь будут куда страшнее. Чувствуя отчаяние, Роэллия и Дитрих отправились на поиски нужных трав и принялись варить отвар.

Результат оказался поразительным.

Каким бы ни был её жалкий вид, тело Роэллии источало лёгкий аромат, но после лекарства он сразу сменился зловонием, а сияющие золотые волосы утратили цвет.

Кожа, прежде гладкая и чистая, почернела, покрылась сыпью, и лицо стало невозможно узнать — его обезобразили гнойники.

Кто бы теперь назвал нечто подобное «цветком»?

Её облик стал безобразен, зрелище было жалкое, но это всё же лучше, чем попасться и умереть.

Дитрих крепко обнял сестру, превратившуюся в жалкую тень, и утешал её в самых надёжных объятиях на свете.

— Всё будет хорошо. Всё обязательно будет хорошо.

— …Дит…

— Это не твоя вина, сестрёнка. Не смей так смотреть. Или хочешь сделать это лицо ещё страшнее? Оно и так изуродовано.

— Ты чего…

— Поэтому не плачь. Улыбнись, Элла. Тебе больше не придётся страдать. Хорошо?

Такой маленький, а был надёжным, как стена.

С тех пор Роэллия стала ещё собраннее и вместе с Дитрихом изо всех сил искала способ выжить.

Несколько дней подряд они лежали ничком на улице, выпрашивая милостыню, а бывало, Роэллия всю ночь напролёт сидела за шитьём, хотя знала, что чужакам заплатят втрое меньше.

Так, перебиваясь с места на место, они наконец осели здесь.

Старая лачуга лесника, стоявшая в глубине гор, была настолько ветхой и укромной, что, казалось, она развалится в любую минуту. Но для них, умевших выживать даже в затхлом доме могильщика, это место вовсе не казалось плохим.

Даже хорошо. Чем меньше людей, тем лучше.

С холодной трезвостью подумала Роэллия и с удовлетворением опустила взгляд на полную корзину трав.

Сегодня ей удалось найти особенно хорошие растения.

С такой добычей можно было рассчитывать хотя бы на три золотых, а значит, Дитриху какое-то время не придётся добывать дрова или уходить на охоту.

При этой мысли на душе стало тепло, и онемевшие от холода пальцы больше не так сильно ныли.

Она подула на потрескавшиеся, сухие как трут, кончики пальцев и поспешила вниз по горной тропе.

Пока ещё не стемнело окончательно, нужно было вернуться в хижину. В тот самый момент, когда она ускорила шаг, откуда-то появилась белая бабочка и закружилась у неё над плечом.

Роэллия остановилась и протянула к ней руку.

Бабочка, трепеща крыльями, как распускающийся цветок, плавно опустилась на кончики пальцев.

— И ты иди. Я тоже возвращаюсь домой.

На её шёпот бабочка дрогнула, будто в ответ, потом тихо взмыла в воздух и вдруг рассыпалась на мелкие светящиеся частицы.

Они блестели в воздухе, разлетаясь на ветру, как крошечные драгоценности. Роэллия долго смотрела им вслед.

С какого момента это началось — она не знала, но однажды поняла, что способна вызывать бабочек.

Наверное, это было проявление «той силы», хотя уверенности у неё не было.

В то время она напрочь отрицала всё, что с ней случилось, поэтому не запомнила почти ничего.

Она в спешке уничтожила все следы и сбежала с пропитанного запахом крови кладбища.

Из места, в котором, как ей казалось, она останется навсегда, из которого невозможно было выбраться, она всё же убежала.

Роэллия чувствовала, что вязла в грязи, не видя дороги вперёд — всё, что ждало её в будущем, казалось пугающим и зыбким. Так что появление бабочек никак не могло её обрадовать.

И всё же эти белые бабочки, несмотря на её страх и отвращение, всегда кружили вокруг них с Дитрихом, всегда помогали им.

Они показывали путь к спасению, указывали, где можно напиться воды, куда сбежать, чтобы не попасться на глаза людям.

Даже без горячей молитвы, даже без напыщенных заклинаний, стоило Роэллии просто подумать о том, что ей нужно, и белая бабочка прилетала, чтобы подсказать ответ.

Невозможно было не полагаться на столь чудесный дар. А если это и впрямь способность, пробудившаяся вместе с силой Флоны, тем более стоит использовать её с толком.

Сегодня ведь тоже только благодаря бабочке мне удалось собрать столько трав.

Теперь она уже не отвергала свою судьбу.

Стоило закрыть глаза и просто отгородиться от происходящего, и угроза могла настигнуть их где угодно, в любой момент. Поэтому следовало жить с открытыми глазами и настороженными ушами, быть чуткой, внимательной. Принять своё положение и прятаться как можно лучше. Только так можно было выжить.

А ведь уже целый год прошёл.

…Возможно, об этом никто и не знает.

О том, что на свет появилась новая Флона.

Если она успела сбежать до того, как кто-то узнал её, может, так и Роэллия и останется никем не замеченной. Эта мысль была её последней надеждой.

Так что держись. Осталось потерпеть ещё чуть-чуть…

Роэллия подняла взгляд на небо, всё темнеющее с каждой минутой, и прибавила шаг. Если не поторопиться, она не успеет приготовить ужин до возвращения Дитриха.

Он с самого утра ушёл в город продавать шкуру зайцев, кабанов и оленей, которых подстрелил в прошлом месяце.

Этой зимой в лесу было особенно сурово: она долго не могла собирать травы, и Дитриху приходилось тянуть все расходы на себе. Он охотился, обрабатывал шкуры, разделывал мясо, лишь бы прокормить их обоих.

Год выдался тяжёлый, и, возможно, именно потому плечи юнца, которому недавно исполнилось семнадцать*, стали такими широкими.

Прим. пер: в ориге написано 19, но мы знаем, что у них разница в возрасте 2 года, и если прошел год с др Роэллии, значит, Диту 17.

Теперь он уже и впрямь не выглядел подростком. Настоящий взрослый юноша.

По этой причине многие принимали их за молодую супружескую пару. Но ни Роэллия, ни Дитрих не спешили развеивать это заблуждение.

Пожалуй, если выдать себя за супругов, а не за брата с сестрой, это вызовет меньше подозрений.

Живя в бегах, им приходилось быть осторожными. К счастью, образ семейной пары отлично скрывал всё, что могло показаться странным.

— Слава богу. Дитриха ещё нет.

Вернувшись в хижину, Роэллия поспешно вымыла руки и надела передник. Её руки засуетились — пора было готовить ужин.

В лесу ночь наступала рано.

Гораздо раньше, чем в городе, и оставалась надолго.

В темноте тишина казалась особенно пугающей. Шорохи пернатых в чаще были даже приятны на фоне этой тишины.

Роэллия всегда была пугливой, и в такие вечера она запирала дверь хижины на все замки и просто ждала, когда вернётся Дитрих.

Как бы страшно и неудобно здесь ни было — жить в лесу всё равно было лучше, чем скрываться среди людей.

По крайней мере, звери не рвут цветы.

Тук-тук-тук-тук.

Пока нож ритмично стучал по разделочной доске, в голове Роэллии вспыхнули обрывки того кошмара, что она так старалась забыть.

— Не надо, отец! П-пожалуйста!

— Беги, сестрёнка!

— Чёрт, вы что, сговорились, мрази?!

Отец, пытавшийся продать дочь в бордель. Брат, схвативший отца, чтобы дать сестре сбежать.

Разъярённый тем, что его оттолкнули, отец схватил бутылку и с силой обрушил её на голову собственного сына.

Звон стекла.

Дитрих пошатнулся, кровь залила ему висок и бровь. Увидев, как младший брат качается, Роэллия потеряла голову.

— Нет, отец! Дит!

Она развернулась и рванула обратно, бросившись к отцу. Тот, яростно пиная поверженного Дитриха, даже не обернулся. Роэллия изо всех сил оттолкнула его, но её силы, и в половину не равные его, едва ли смогли хоть что-то изменить.

Раздражённо рявкнув, он швырнул её в сторону и зарычал прямо в лицо:

— Думаешь, тебя я бить не стану? Не вздумай сбегать. Лежи там, где лежишь. Попробуешь убежать — он сегодня сдохнет. Ясно тебе?!

Она лежала на полу, парализованная страхом.

И именно тогда оно появилось.

Ослепительно белая, почти нереальная бабочка… будто вспышка молнии — она вспорхнула над отцовской головой.

Белый свет закружился по затхлой, вонючей комнате и лёгкими взмахами крыла всплыл над отцом.

Он вздрогнул и попятился, будто ослеплённый. Пьяный мужчина морщился, мотал головой и отступал шатаясь.

— Что за… что за хрень, мать твою?

Пока он пятился, Роэллия подползла к Дитриху и обхватила его. Крови было много, но, к счастью, рана оказалась не такой глубокой.

Она прижала ладонь к окровавленному лбу брата и судорожно принялась искать, чем остановить кровь. Девушка схватила с пола грязный передник и тут…

— А-а-а-а!!!

Раздался грохот, будто рухнула мебель.

Роэллия резко обернулась и увидела, что отца больше нет на том месте, где он только что стоял.

Неужели…

Она не помнила, как подошла к лестнице и глянула вниз.

Отец лежал на полу, как бесформенный мешок. Голова неестественно вывернута, тело распластано. Послышался последний судорожный хрип, и наступила тишина.

Каждый раз, когда она моргала, перед глазами темнело и снова светлело, будто Роэллия видела сон.

— …Сбежим, сестрёнка.

Первым пришёл в себя Дитрих.

— Он просто был пьян и упал с лестницы. Такое случается. Никому до этого нет дела. Но ты… отец наверняка где-то проболтался о тебе. Они могут прийти за тобой.

Слова Дитриха, холодные и трезвые, ударили по сердцу. Будущее, что приближалось, пугало до дрожи — всё тело задрожало мелкой дрожью.

— Поэтому сейчас. Прямо сейчас. Надо бежать. Быстрее!

Роэллия следовала за Дитрихом как в тумане.

Они сели на ночную карету, что уходила первой, не зная, куда едут. Когда доезжали до конечной, пересаживались снова, лишь бы сбежать подальше. Если не было кареты, шли пешком.

Когда деньги закончились, попрошайничали. Не брезговали любой работой, за которую могли получить хоть что-то. Когда не оставалось ничего, воровали не задумываясь.

Жизнь у них была отчаянная. Перед лицом гибели не существовало ни морали, ни нравственности.

Так они добрались до Фернадоса.

Крошечный портовый городок на южной окраине страны, у самой границы. Настолько забытый богом, что его едва ли можно было найти на карте.

С той ночи прошёл уже год.

То ли потому, что они выглядели как нежная молодая чета, то ли благодаря приветливому и видному красавцу Дитриху, но в деревне их приняли тепло.

Встречались они с местными редко, но благодаря их доброте беглецам удалось быстро здесь прижиться. Это было поистине счастливой удачей.

Шшш, шорк…

Треск поленьев в очаге вырвал Роэллию из мыслей. Она торопливо взяла половник, чтобы помешать рагу.

Тук-тук-тук.

Её тело замерло, как у сломанной куклы. Словно кровь вытекла, пальцы тут же похолодели. Она медленно обернулась к двери.

Девушка отчаянно молилась, чтобы ей показалось. Но стук раздался снова, и на этот раз отчётливее.

Тук-тук-тук.

Это не мог быть Дитрих. Он бы не постучал, возвращаясь домой.

Значит, кто-то чужой. Да ещё и в такую глубокую ночь.

Холодное предчувствие ползло вдоль позвоночника.

Испуг пронзил её за доли секунды. Роэллия побледнела, поспешно отложила половник и погасила огонь в очаге.

Руки у неё дрожали, но времени медлить не было.

На цыпочках метаясь по хижине, она поспешно запихивала все свои вещи под кровать, после чего вызвала бабочку.

— Про... проверь, что снаружи.

Когда она прошептала это, ослепительно белая бабочка потускнела и растаяла в ночной тьме.

Пройдя сквозь стену, она вылетела наружу, и её зрение наложилось на сетчатку глаз Роэллии. Увидев стоящих за дверью людей, девушка побледнела.

Рыцари…

Пятеро мужчин в серебряной броне с плащами цвета индиго. Из-за плащей доспехи было видно неясно, но от них исходила недобрая, зловещая сила.

Сердце оборвалось от дурного предчувствия.

Роэллия сжала дрожащие кулаки.

Они пришли за мной.

Раз рыцари такого рода явились в глухую деревню, да ещё и в маленькую хижину посреди леса — их цель была очевидна.

По воле Роэллии бабочка медленно, осторожно подлетела ближе к рыцарям.

Мужчины у двери переглянулись, так и не дождавшись ответа, затем повернулись и взглянули на высокого мужчину, стоявшего чуть поодаль. Их лица ждали приказа.

Он главный?

Из-за того, что бабочка облетела хижину сзади, был виден только его затылок. Гладкие чёрные волосы сияли даже в темноте, широкие плечи были укутаны плащом, ноги стояли прямо и прочно.

Даже сквозь плащ чувствовалось: тело у этого мужчины прекрасно натренировано.

Она, жившая в укрытии, не могла знать мужчину с такой внушительной внешностью, и всё же доспехи и тёмно-синий плащ, мелькавшие за его плечом, казались ей смутно знакомыми.

Если подлететь чуть ближе, может, удастся узнать… Не раздумывая, бабочка полетела к нему.

Как только её тень скользнула над головой мужчины, он внезапно поднял взгляд.

Синие глаза, в которых мерцал золотой свет, смотрели прямо на бабочку.

Как будто он заметил присутствие Роэллии, которая наблюдала за ним сквозь бабочку.

Она дёрнулась назад, но было поздно — бабочка оказалась в его ладони.

— Ха!..

Жгучая боль пронзила её глаза. Маленькая, хрупкая бабочка рассыпалась и исчезла на ладони мужчины.

Девушка, сгорбившись, в холодном поту метнулась искать укрытие.

В тот момент, когда Роэллия встретилась взглядом с мужчиной, она вспомнила, кто это был.

Лампес, паладин Святого Ордена.

Хьюго Брайтон!

Человек, известный во всём Гарго не меньше, чем сам король.

Четыре года назад именно он вместе с тысячами рыцарей Святого Ордена положил конец затянувшейся Чёрной войне, приведя войска короля к победе. Она видела его тогда во время торжественного марша возвращающихся тамплиеров.

Как можно забыть тот ослепительный облик, который врезался в память даже с бесконечно далёкого расстояния?

Это ведь он перебил тысячи, десятки тысяч врагов? Он же и вырезал отступников, впавших в ересь?

Синяя цепь Адеморса. Сапфировое пламя!

Когда она слышала об этом в пересказах, казалось, он просто жестокий и страшный мужчина. Но тот, кто тогда шёл по улице, выглядел лишь изящным и благочестивым.

Красивый, как только что срезанная лилия. И он — грозный глава паладинов?

Это казалось настолько невероятным, что она просто стояла и смотрела в растерянности.

С тех пор прошло около четырёх лет.

Он предстал перед хижиной Роэллии в той же самой святой, непоколебимой оболочке, что и тогда.

Почему он здесь…

Она знала, что церковь признала Флону «ведьмой», но ведь не настолько значимой фигурой, чтобы ради неё направлять самого Лампеса.

Ходили ужасные слухи, будто одна из Флон истребила дворянский род, свела людей с ума, заставив их впасть в разврат безумных оргий, но всё это — давняя история, о которой говорили лет десять назад. Теперь люди куда больше боялись чёрных земель и магических чудовищ, чем Флон, которые уже почти исчезли из мира.

Так должно было быть и в церкви. Разве у Святого Ордена не хватает работы по очищению заражённых земель?

Роэллия побелела и уставилась на закрытую дверь.

Толстая деревянная створка, что до сих пор оберегала её от диких зверей и случайных прохожих, теперь казалась ничтожной бумажкой перед лицом Хьюго Брайтона.

Нужно бежать.

Она вдруг почувствовала: по плечу того мужчины к ней карабкается беда, слишком большая, чтобы она могла её вынести.

Это зловещее предчувствие петлёй сжимало ей горло.

— Лучше открой дверь по-хорошему, если не хочешь, чтобы я вошёл силой.

…Мужчина по ту сторону двери заговорил с ней.

...Бабочка?

Хьюго медленно разжал ладонь, но от полупрозрачной бабочки, которую он только что раздавил, не осталось и следа.

Что это было? Слишком мягкое и тёплое прикосновение, чтобы назвать это зловещей силой.

Ни зла, ни холода — лишь чистый свет.

Сначала ему показалось, что она была чёрной, но, подумав ещё раз, он понял: дело было не в цвете, а в самой природе её присутствия. Словно бабочка стёрла своё существование, чтобы слиться с темнотой — как лёгкая тень в завесе ночи...

Сжав ладонь, которой поймал бабочку, Хьюго взглянул на закрытую деревянную дверь.

Это сила того, кто внутри?

Он не видел, но чувствовал. За этой дверью было нечто.

Что-то, что тревожило очищенную, святую силу внутри его тела.

Значит ли это, что Флона действительно там?

Он прищурился, всматриваясь в безмолвную хижину. Затаив дыхание, обострив чувства, он пытался уловить присутствие спрятавшегося внутри. Его пронзительный взгляд вспыхнул синим холодом.

Он никогда не видел «настоящую» Флону, но в прошлом сталкивался со множеством «лжефлон».

Безвкусно одетые, с затравленным взглядом, женщины, изливающие на себя духи и напоказ выставляющие похоть — всё это было её именем.

Настоящая она или подделка — не суть важно. Главное то, что существо по имени Флона развращает людей.

Порождает похоть, возбуждает алчность — демон, сбивающий с пути.

Святой Каллисто говорил в Писании: «Всякий, кто вводит человека в заблуждение и затмевает его разум, рождается из Тьмы». Если Флона существует, её чёрную сущность нужно уничтожить святой силой.

Хьюго поднял холодный и твёрдый взгляд.

И в тот самый момент, когда он уже поднял руку, чтобы силой открыть дверь…

— Вы кто такие?

За его спиной послышался мужской голос.

Но Хьюго не вздрогнул. Он уже давно почувствовал его присутствие и обернулся с невозмутимым лицом.

Из-за границы тьмы к нему шёл мужчина.

— Кто вы, и почему стоите перед моим домом?

Высокий мужчина приближался широкими шагами. Рыцари, стоявшие позади Хьюго, преградили ему путь.

— Назовись. Кто ты такой? — ответил Беатрис вопросом на вопрос.

— Лорд Рубельт, — окликнул Хьюго своего вице-командира и дал знак отступить.

Беатрис сразу отошёл. На его место встал Хьюго.

— Ты хозяин дома?

Мужчина с глазами цвета тёмного болота вежливо ответил:

— Да. Занимаюсь работой вместо лесника, который недавно получил рану.

— Для лесника ты чересчур молод.

Хьюго неторопливо осмотрел его взглядом. Юноша был почти ростом с него, широкоплечий, но в лице ещё оставалась юная неуклюжесть.

— Ты совсем ещё мальчишка?

Он видел таких молодых мужчин бесчисленное количество раз — на святых службах, в рядах рыцарей, на полях сражений. Определить возраст было нетрудно.

— Тебе максимум восемнадцать. От силы — двадцать.

Едва он пробормотал это себе под нос, как на лице незнакомца вспыхнула уязвлённость. Даже в этом проявилась его наивная юность.

— Сколько мне лет — не ваше дело.

Это было верно. Хьюго и не интересовал его возраст.

Когда он усмехнулся и перешёл к сути, в глазах юноши мелькнул лёгкий испуг.

— Мы из Святого Ордена. Получили сведения, что в этом доме скрывается ведьма.

— ...Ведьма? Похоже, рыцари нынче гоняются за миражами.

— Решать буду я. Открой дверь.

— В моём доме нет ведьмы.

— Значит, есть что-то другое?

На колкую реплику Хьюго Дитрих ещё сильнее напрягся.

Рыцари, наблюдавшие за ними, тоже уловили неестественность в поведении юноши и переглянулись между собой.

Напряжение между мужчинами стало почти ощутимым. Юный блондин, который до этого пристально смотрел на Хьюго, ответил сдержанным голосом:

— Я живу здесь один. Что вы надеетесь найти в доме, где живёт один мужчина? Боюсь, вы напрасно пришли. Вам лучше уйти.

— Говорят, здесь живут молодожёны.

На слова Хьюго Дитрих ответил нарочито дерзкой усмешкой:

— Иногда сюда заходит женщина. Видимо, кто-то слишком буквально воспринял объяснение, придуманное для отвода глаз.

— Свет в доме горит.

— Я его сам оставил. Вышел ненадолго.

— И дверь заперли перед уходом?

— Разве не нормально запирать дверь, когда уходишь?

Дитрих ответил с видимым спокойствием и даже хмыкнул, как будто это слишком очевидно, и только глупец стал бы спрашивать такое.

Хьюго молча смотрел ему в лицо. Уголок его губ чуть заметно дёрнулся.

— Любопытный фокус. Будучи снаружи, как же ты запер дверь изнутри?

Дерзко державшийся до этого Дитрих заметно опешил, губы его чуть приоткрылись.

Хьюго, не сводя с него взгляда, поднял руку и подал знак рыцарям.

Раздался холодный звон столкнувшихся лат.

— Взломать.

— Есть!

Но как только рыцари двинулись вперёд, Дитрих попытался преградить им путь.

Он метнул на каждого из них тяжёлый, душащий взгляд и, с голосом, полным ярости, процедил:

— С какой стати вы лезете в чужой дом… кто дал вам право?!

На его вопрос мужчина с тёмно-красными волосами, приближавшийся к дому, усмехнулся.

— Право? Да у нас его с лихвой. Ни один человек, получивший защиту Святого Ордена, не вправе стоять на пути у Лампеса.

Лампес?..

Едва тот договорил, как на ветру взметнулся плащ Хьюго, и под его складками ярко засветился герб паладинов.

Одного факта, что сюда пришли рыцари Святого Ордена, было бы достаточно, чтобы сердце ушло в пятки. Но Лампес... пришёл лично?

Это было немыслимо.

Дитрих побелел, словно с него сошла вся кровь.

Если Лампес явился сам, значит, он уверен — внутри есть Флона. Или даже нечто большее. Такой человек не двинулся бы с места ради пустяков.

Нельзя...

Если их раскроют, всё кончено, её точно уведут.

Он должен был скрыть её любой ценой. Или хотя бы выиграть время, чтобы сестра успела спрятаться.

— Д-даже так… я всё равно не обязан впускать вас в дом!

— Надеюсь, ты понимаешь, что упрямство только сильнее вызывает подозрения?

— Я просто… оскорблён!

Слова простого лесничего, возражающего паладину, вызвали резкое похолодание в глазах собравшихся рыцарей.

В этой стране почти все паладины происходили из знати.

Священная сила нисходила на тех, кто был действительно верующим, но молитвенные залы храма стоили непомерно дорого для простого люда.

Изредка сила пробуждалась и у простых людей, но такие случаи были редкостью. Примерно один из десяти тысяч, если не меньше. И даже тогда таких людей было трудно отыскать: чаще всего они уходили к еретикам или в чужеземные ордена за пределами королевства. Если же кому-то везло заметить такого редкого человека, храм забирал его к себе и воспитывал как священнослужителя.

Чтобы стать святым рыцарем, мало было обладать святой силой — нужно было уметь владеть мечом. А для простолюдина это была почти недосягаемая вершина.

Хотя, конечно, исключения случались везде.

Рыцари, которые сражались и жертвовали собой ради идеалов.

Они получали силу от самого Бога, чтобы истреблять зло, и народ преклонялся перед ними как перед избранниками неба.

Хотя на деле, эти задачи были далеки от возвышенного благородства, которым их окружали.

— Твоё возмущение никоим образом не мешает мне исполнять мой долг. Если ты не собираешься отойти по-хорошему — что ж, другого выхода не останется.

Это означало, что он больше не станет ждать и применит силу. Побелевший от ужаса Дитрих бросился к двери, раскинул руки, заслоняя вход, и выкрикнул:

— Не смейте врываться в мой дом! Так называемая Священная цепь храма собралась штурмовать жалкую хижину деревенского лесника?! Вам не стыдно использовать такую силу ради этого?!

— Вот ублюдок…

Возмущённый крик, полный отчаяния, вызвал у рыцарей порыв ругательств. Но несмотря на ярость от дерзких слов, никто не посмел броситься вперёд.

Потому что тот, кого он оскорбил, — сам командир — оставался абсолютно спокойным.

Хьюго тяжело выдохнул, словно утомлённый происходящим, затем кивнул громиле, который всё это время переминался с ноги на ногу, мечтая ринуться вперёд.

— Ферриэт.

Стоило ему произнести это имя, как Ферриэт Даллас, до того ворчавший и пыхтевший, бросился к Дитриху, загородившему дверь.

В тот самый миг, когда юноша невольно отступил назад, почувствовав, будто на него мчится гигантская боевая колесница, тело Дитриха взмыло в воздух.

Его отбросило метра на два, и он кубарем покатился по земле. Ферриэт не упустил момента и со всего размаху ударил в закрытую дверь.

Деревянная дверь, до того плотно закрытая, распахнулась с треском, словно её проломил бурый медведь.

Дитрих резко поднялся и злобно уставился на Ферриэта, но тот, напротив, метнул гневный взгляд в сторону того, кто осмелился насмехаться над Лампесом.

Рассекая этот напряжённый воздух между ними, в хижину шагнул Хьюго.

Дитрих, в спешке вскочив, оттолкнул рыцарей, пытавшихся войти следом, и первым ринулся внутрь.

Пусто.

К счастью, пока он тянул время, его сестра успела спрятаться в условленном месте.

Незаметно выдохнув с облегчением, Дитрих собрался духом и стал шуметь ещё громче, намеренно привлекая всё внимание к себе.

— Я же говорил! Не знаю, что вы ищете, но тут ничего нет. Это крохотная лачуга — здесь просто негде что-то прятать!

И вправду, укрыть что-то в этом убогом домишке было бы затеей бессмысленной.

Деревянные столбы и стены едва-едва отделяли спальню от кухни...

Холодные синие глаза медленно скользнули по внутреннему убранству.

Хьюго, чьё обоняние было парализовано, не мог понять, чем здесь пахнет, но ощущал, что для пустующего дома воздух внутри был уж слишком тёплым.

Он подошёл к очагу и протянул руку к железному котлу, подвешенному на крюке.

Огонь давно погас, но поднимающийся пар был влажным и обдавал ладонь едва заметным теплом. Было ясно рагу только что закипело и тут же его потушили.

Хьюго заглянул в чёрный тяжёлый котёл и спросил Дитриха:

— Во время готовки вышел?

— …Да.

— Что положил?

— …Простите?

— Если ты сам готовил, то скажи, какие ингредиенты использовал.

— …

— А если не можешь, значит, кто-то готовил здесь до тебя.

Он медленно обернулся и посмотрел на Дитриха, как бы предлагая: давай, расскажи.

Лицо юноши превратилось в камень.

Опознать ингредиенты по запаху было невозможно — аромат трав стоял слишком густой. Даже если Дитрих и привык к нему, пробиться сквозь этот запах и различить ингредиенты было не в его силах.

— Эм… просто… я накидал туда всё подряд, ничего особенного.

Синие глаза Хьюго пристально вгляделись в него. Их ледяной блеск, холодный, как озеро в снегопад, давил сильнее любых слов.

Хьюго чуть ухмыльнулся и медленно двинулся по хижине, осматривая каждый угол.

Доски под тяжёлыми подошвами боевых сапог скрипели и стонали.

Для того, кто затаился, не смея даже дышать, этот скрежет звучал как кошмар наяву.

И вот тогда…

Он остановился перед крохотной кроватью, опустился на колени и вытащил что-то из-под неё. Тонкая, изношенная женская одежда жалко волочилась за его рукой.

Хьюго обернулся к Дитриху.

— …Я же говорил. Иногда сюда заходит одна женщина.

Дитрих изо всех сил пытался не дрожать голосом, но последние слова всё равно предательски дрогнули. Он заорал, надеясь заглушить тревогу:

— Что вы вообще ищете?! С какой стати врываетесь сюда и заявляете про ведьму?! Да кто она вообще такая, эта ведьма…

— То, от чего исходит аромат, — перебил его Хьюго.

Он поднялся и бросил взгляд на своих рыцарей, что ждали у входа.

— То, что развращает людей.

Шаги в тяжёлых сапогах зазвучали громче.

— То, что само по себе — грех.

Хижина дрожала от топота, когда в неё без колебаний ввалились здоровяки. Но уже через пару шагов рыцари резко остановились и поморщились.

— Фу, мерзость! Что за вонь?

— У меня живот крутит… Хочу сбежать отсюда прямо сейчас…

— Вы что, труп тут прячете?

Они, зажимая носы и рты, как будто наткнулись на нечто нестерпимо вонючее, начали обыскивать хижину.

— По-вашему, это похоже на место, где растут цветы?! — прошипел сквозь зубы Дитрих, глядя на мужчин, превращающих дом в руины. Его лицо было полным злобы и отчаяния.

И наконец.

— …Здесь, — тихо сказал Беатрис, обернувшись к Хьюго. Он только что нашёл небольшую потайную дверцу под старым столом.

— Цветы могут расти где угодно.

Хьюго опустился на колени рядом с Беатрисом. Он медленно провёл пальцами по щели между досками и вдруг остановился.

В ту же секунду паладин резко поднял голову и посмотрел на Дитриха.

Лицо юноши побелело, как бумага. Его взгляд дрожал, неспособный скрыть ни страха, ни паники.

Он был слишком молод, чтобы прятать чувства. Отчаяние, с которым он смотрел на пальцы Хьюго, выдавало его с головой.

Тот скривил губы и мягко усмехнулся. Безо всяких сомнений просунул руку в щель и поднял спрятанную деревянную крышку.

В крохотном укрытии под полом, мертвенно-бледная женщина подняла на него глаза.

Хьюго встретился с её чистыми, как весенние побеги, светло-зелёными глазами и коротко приказал:

— Вытащить.

— Пусти! Пусти меня, Дит! Дитрих!

Она закричала так, будто готова была сорвать голос.

Изо всех сил сопротивлялась, девушка напрягла всё тело, чтобы не дать утащить себя, но холодные руки безжалостно вытащили её наружу.

— Тьфу ты, господи. И вот это, по-вашему, Флона?

Один из рыцарей не выдержал вони и процедил слова сквозь зубы. Роэллия, вся в слезах, уставилась на Хьюго Брайтона и закричала:

— Я… я не какая-то там Флона, как вы думаете! Посмотрите на меня — как вообще такая может быть ведьмой?! Да какой из меня цветок?! Я умоляю… пожалуйста, пощадите!

Если бы могла, она бы доказала, насколько грязна и ничтожна.

Цветок? Она в отчаянии твердила, что не может быть чем-то столь прекрасным, но в ледяных глазах, что смотрели на неё, не дрогнуло ни искры сомнения.

— Не поддавайтесь на чары. Увести. Эта женщина — ведьма.

…Почему? Почему ты так уверен, что я ведьма? Почему ты говоришь это с такой уверенностью?

Лицо её побелело от страха.

Она дрожащими губами покачала головой, но никто не посмотрел на неё с жалостью.

Отчаяние подступило с такой силой, что она готова была сойти с ума.

Она ведь спряталась здесь, в глухом лесу, подальше от старого кладбища, потому что не хотела, чтобы её кто-то нашёл.

А нашли именно они. Вытащили на свет и не верят. Не слышат. Почему?

— Нет! Это ошибка! Пожалуйста, прошу вас… пощадите…

Роэллия упала на колени перед ледяными синими глазами, умоляя так жалко, что на неё больно было смотреть.

Если её уведут, она погибнет. Её казнят как ведьму.

В этом государстве Орден обладал безграничной властью. Ещё со времён основания страны проповедовалось, что всё здесь вращается вокруг бога.

Пусть с течением времени королевская власть и стремилась вырвать эту силу из рук церкви, и даже достигла в этом определённых успехов при прошлом монархе, но только до появления чудовищ.

С тех пор как явилась так называемая малая катастрофа — «Чёрная земля», — положение изменилось, и Орден вновь поднялся.

Потому что именно святой силе было под силу очищать мир от скверны чудовищ.

Да, были и маги, но Гарго, изначально основанное как святое государство, развивалось вокруг жрецов и паладинов, а не магов.

Теперь, даже несмотря на то, что государство стало вкладываться в подготовку магов, до других стран им было ещё далеко.

Королевской власти ничего не оставалось, как снова объединиться с Орденом.

Народ преклонялся перед паладинами — рыцарями Солнца, Адеморса. И не зря: они действительно защищали людей от чудовищ, еретиков и войн.

Они жгли тьму, стирали тени. Уничтожали чудовищ и демонов, карали тех, кто соблазнял людей и увлекал их прочь от бога.

Они были воплощением чистоты и холода. Рациональными и слепо преданными. Паладины не щадили даже малейшей скверны.

Для них Флона была ведьмой. Соблазнительницей, затуманивающей разум, заставляющей отвернуться от бога.

А значит, если они уведут меня, я погибну. Обязательно погибну.

…Я не хочу умирать. Мне страшно. Не хочу!

В тот самый миг, когда юноша невольно отступил назад, почувствовав, будто на него мчится гигантская боевая колесница, тело Дитриха взмыло в воздух.

Его отбросило метра на два, и он кубарем покатился по земле. Ферриэт не упустил момента и со всего размаху ударил в закрытую дверь.

Деревянная дверь, до того плотно закрытая, распахнулась с треском, словно её проломил бурый медведь.

Дитрих резко поднялся и злобно уставился на Ферриэта, но тот, напротив, метнул гневный взгляд в сторону того, кто осмелился насмехаться над Лампесом.

Рассекая этот напряжённый воздух между ними, в хижину шагнул Хьюго.

Дитрих, в спешке вскочив, оттолкнул рыцарей, пытавшихся войти следом, и первым ринулся внутрь.

Пусто.

К счастью, пока он тянул время, его сестра успела спрятаться в условленном месте.

Незаметно выдохнув с облегчением, Дитрих собрался духом и стал шуметь ещё громче, намеренно привлекая всё внимание к себе.

— Я же говорил! Не знаю, что вы ищете, но тут ничего нет. Это крохотная лачуга — здесь просто негде что-то прятать!

И вправду, укрыть что-то в этом убогом домишке было бы затеей бессмысленной.

Деревянные столбы и стены едва-едва отделяли спальню от кухни...

Холодные синие глаза медленно скользнули по внутреннему убранству.

Хьюго, чьё обоняние было парализовано, не мог понять, чем здесь пахнет, но ощущал, что для пустующего дома воздух внутри был уж слишком тёплым.

Он подошёл к очагу и протянул руку к железному котлу, подвешенному на крюке.

Огонь давно погас, но поднимающийся пар был влажным и обдавал ладонь едва заметным теплом. Было ясно рагу только что закипело и тут же его потушили.

Хьюго заглянул в чёрный тяжёлый котёл и спросил Дитриха:

— Во время готовки вышел?

— …Да.

— Что положил?

— …Простите?

— Если ты сам готовил, то скажи, какие ингредиенты использовал.

— …

— А если не можешь, значит, кто-то готовил здесь до тебя.

Он медленно обернулся и посмотрел на Дитриха, как бы предлагая: давай, расскажи.

Лицо юноши превратилось в камень.

Опознать ингредиенты по запаху было невозможно — аромат трав стоял слишком густой. Даже если Дитрих и привык к нему, пробиться сквозь этот запах и различить ингредиенты было не в его силах.

— Эм… просто… я накидал туда всё подряд, ничего особенного.

Синие глаза Хьюго пристально вгляделись в него. Их ледяной блеск, холодный, как озеро в снегопад, давил сильнее любых слов.

Хьюго чуть ухмыльнулся и медленно двинулся по хижине, осматривая каждый угол.

Доски под тяжёлыми подошвами боевых сапог скрипели и стонали.

Для того, кто затаился, не смея даже дышать, этот скрежет звучал как кошмар наяву.

И вот тогда…

Он остановился перед крохотной кроватью, опустился на колени и вытащил что-то из-под неё. Тонкая, изношенная женская одежда жалко волочилась за его рукой.

Хьюго обернулся к Дитриху.

— …Я же говорил. Иногда сюда заходит одна женщина.

Дитрих изо всех сил пытался не дрожать голосом, но последние слова всё равно предательски дрогнули. Он заорал, надеясь заглушить тревогу:

— Что вы вообще ищете?! С какой стати врываетесь сюда и заявляете про ведьму?! Да кто она вообще такая, эта ведьма…

— То, от чего исходит аромат, — перебил его Хьюго.

Он поднялся и бросил взгляд на своих рыцарей, что ждали у входа.

— То, что развращает людей.

Шаги в тяжёлых сапогах зазвучали громче.

— То, что само по себе — грех.

Хижина дрожала от топота, когда в неё без колебаний ввалились здоровяки. Но уже через пару шагов рыцари резко остановились и поморщились.

— Фу, мерзость! Что за вонь?

— У меня живот крутит… Хочу сбежать отсюда прямо сейчас…

— Вы что, труп тут прячете?

Они, зажимая носы и рты, как будто наткнулись на нечто нестерпимо вонючее, начали обыскивать хижину.

— По-вашему, это похоже на место, где растут цветы?! — прошипел сквозь зубы Дитрих, глядя на мужчин, превращающих дом в руины. Его лицо было полным злобы и отчаяния.

И наконец.

— …Здесь, — тихо сказал Беатрис, обернувшись к Хьюго. Он только что нашёл небольшую потайную дверцу под старым столом.

— Цветы могут расти где угодно.

Хьюго опустился на колени рядом с Беатрисом. Он медленно провёл пальцами по щели между досками и вдруг остановился.

В ту же секунду паладин резко поднял голову и посмотрел на Дитриха.

Лицо юноши побелело, как бумага. Его взгляд дрожал, неспособный скрыть ни страха, ни паники.

Он был слишком молод, чтобы прятать чувства. Отчаяние, с которым он смотрел на пальцы Хьюго, выдавало его с головой.

Тот скривил губы и мягко усмехнулся. Безо всяких сомнений просунул руку в щель и поднял спрятанную деревянную крышку.

В крохотном укрытии под полом, мертвенно-бледная женщина подняла на него глаза.

Хьюго встретился с её чистыми, как весенние побеги, светло-зелёными глазами и коротко приказал:

— Вытащить.

— Пусти! Пусти меня, Дит! Дитрих!

Она закричала так, будто готова была сорвать голос.

Изо всех сил сопротивлялась, девушка напрягла всё тело, чтобы не дать утащить себя, но холодные руки безжалостно вытащили её наружу.

— Тьфу ты, господи. И вот это, по-вашему, Флона?

Один из рыцарей не выдержал вони и процедил слова сквозь зубы. Роэллия, вся в слезах, уставилась на Хьюго Брайтона и закричала:

— Я… я не какая-то там Флона, как вы думаете! Посмотрите на меня — как вообще такая может быть ведьмой?! Да какой из меня цветок?! Я умоляю… пожалуйста, пощадите!

Если бы могла, она бы доказала, насколько грязна и ничтожна.

Цветок? Она в отчаянии твердила, что не может быть чем-то столь прекрасным, но в ледяных глазах, что смотрели на неё, не дрогнуло ни искры сомнения.

— Не поддавайтесь на чары. Увести. Эта женщина — ведьма.

…Почему? Почему ты так уверен, что я ведьма? Почему ты говоришь это с такой уверенностью?

Лицо её побелело от страха.

Она дрожащими губами покачала головой, но никто не посмотрел на неё с жалостью.

Отчаяние подступило с такой силой, что она готова была сойти с ума.

Она ведь спряталась здесь, в глухом лесу, подальше от старого кладбища, потому что не хотела, чтобы её кто-то нашёл.

А нашли именно они. Вытащили на свет и не верят. Не слышат. Почему?

— Нет! Это ошибка! Пожалуйста, прошу вас… пощадите…

Роэллия упала на колени перед ледяными синими глазами, умоляя так жалко, что на неё больно было смотреть.

Если её уведут, она погибнет. Её казнят как ведьму.

В этом государстве Орден обладал безграничной властью. Ещё со времён основания страны проповедовалось, что всё здесь вращается вокруг бога.

Пусть с течением времени королевская власть и стремилась вырвать эту силу из рук церкви, и даже достигла в этом определённых успехов при прошлом монархе, но только до появления чудовищ.

С тех пор как явилась так называемая малая катастрофа — «Чёрная земля», — положение изменилось, и Орден вновь поднялся.

Потому что именно святой силе было под силу очищать мир от скверны чудовищ.

Да, были и маги, но Гарго, изначально основанное как святое государство, развивалось вокруг жрецов и паладинов, а не магов.

Теперь, даже несмотря на то, что государство стало вкладываться в подготовку магов, до других стран им было ещё далеко.

Королевской власти ничего не оставалось, как снова объединиться с Орденом.

Народ преклонялся перед паладинами — рыцарями Солнца, Адеморса. И не зря: они действительно защищали людей от чудовищ, еретиков и войн.

Они жгли тьму, стирали тени. Уничтожали чудовищ и демонов, карали тех, кто соблазнял людей и увлекал их прочь от бога.

Они были воплощением чистоты и холода. Рациональными и слепо преданными. Паладины не щадили даже малейшей скверны.

Для них Флона была ведьмой. Соблазнительницей, затуманивающей разум, заставляющей отвернуться от бога.

А значит, если они уведут меня, я погибну. Обязательно погибну.

…Я не хочу умирать. Мне страшно. Не хочу!

09

Она не сделала ничего дурного. Она, конечно, не жила, принося пользу окружающим, но и зла никому не причинила.

И теперь, только потому что от тела вдруг пошёл какой-то аромат, меня называют ведьмой? Я-то почему? За что?

Но исхудавшая от лишений женщина не могла противостоять силе взрослых рыцарей. Сколько бы ни вырывалась, она оставалась беспомощной, как ребёнок перед взрослым мужчиной.

— Элла!

Дитрих бросился, чтобы схватить сестру, но был перехвачен Ферриэтом.

— Куда лезешь, сопля наглая?

Мужчина с огромным молотом за спиной выкатил глаза и легко усмирил Дитриха.

Хотя Дитрих и набрал силу за время охоты, рядом с закалёнными рыцарями его мощь была ничтожной.

С грохотом рухнув на землю, он злобно уставился вверх. Глаза у него пылали, дикие, как у зверя.

— И вы после этого называете себя святыми рыцарями? Превращаете обычного человека в ведьму? Вот так, насильно, тащите её с собой?

Он кричал, выплёвывая кровь, и вдруг вскочил и ударил кулаком. Это было неожиданно.

С глухим звуком голова бородача Ферриэта дёрнулась в сторону.

— Вот же… говнюк…

Ферриэт провёл языком по внутренней стороне щеки и фыркнул в изумлении. Похоже, удар по незащищённому лицу задел его самолюбие — он тут же отвесил ответный.

Один удар кулаком, и послышался хруст ломающейся кости.

Роэллия замерла в ужасе и посмотрела в сторону звука, после чего вскрикнула:

— Дитрих!

От мощного удара кожа разошлась, хлынула кровь. Щеку словно вспороли, вся голова залилась кровью.

Когда она увидела брата, рухнувшего на землю, в глазах Роэллии что-то померкло.

— Нет, Дит! Не-е-ет!

Самое дорогое, что у неё было, лежало под жестоким сапогом. Прекрасное лицо брата, то самое, что всегда радовало её, теперь было искажено, залито кровью.

Из-за меня.

Нет, из-за этой странной перемены, которую я никогда не хотела.

Она сбежала той ужасной ночью, когда отец свернул шею, а несчастье всё равно снова настигло их. Словно говоря: ты, ничтожество, никогда не вырвешься из этой судьбы. Оно снова ломало и сковывало её.

Это было несправедливо. Это было неправильно.

Но особенно обидно и горько было то, что у неё не было ни сил, ни способа противостоять всей этой несправедливости и безумному насилию.

— Не бей! Не бей Дитриха! Пожалуйста! А-а-а! Прошу!

Она не смогла сдержать рыдания.

Глаза налились кровью, слёзы текли непрерывно. В какой-то момент Роэллия просто разрыдалась в голос.

— Дит! Дит! Отпусти, отпусти! Пожалуйста-а-а!

Но как бы она ни вырывалась, ни кричала — никто и бровью не повёл. Если бы они хоть посмотрели на неё, она могла бы встретиться взглядом и умолять. Но они даже не смотрели.

Горе было острым, как лезвие, а злость клокотала внутри, как кипящая вода, обжигая лёгкие.

Горло саднило, пока она кричала, захлёбываясь гневом.

Не хочу, не хочу, чтобы меня уводили. Не хочу умирать! Я не хочу, вот так, чтобы меня уводили!

Раздирающая сердце ярость и боль взорвали её изнутри.

И в тот самый миг, сквозь головокружительный хаос в голове, донёсся шелест крыльев бабочки.

Когда шум тысяч бабочек, вылетающих прямо из сердца в голову, заполнил пространство, её тело, преодолев воздействие трав, источило странный аромат.

Рыцари, тащившие её прочь с каменными лицами, внезапно остановились, поражённые этой невообразимой вонью и неожиданным сопротивлением.

— Что за… почему в такую ночь вдруг тучи бабочек?

Одна, две, три, четыре… со всех сторон слетались бабочки, неизвестно откуда взявшиеся.

Сначала их было всего несколько, и вот уже десятки, сотни, вспорхнули и закружились над головами рыцарей.

Они светились тонким сиянием и были по-своему прекрасны, но при этом вызывали какое-то необъяснимое, зловещее чувство.

Хьюго прищурился, уставившись на вихрь над головой. Он тут же отдал приказ:

— Это не просто бабочки. Всем собраться!

Но, кажется, было уже поздно: глаза рыцарей, смотревших на них, начали затуманиваться. Среди шелеста крыльев расплылся изысканный, неописуемый, аромат.

Аромат, заставляющий сердце биться быстрее, наполнявший грудь тихой нежностью. Рыцари закрыли глаза и на миг замерли, внимая запаху, и их сердца заколотились всё сильнее.

— Что за… Что со мной? Почему… почему мне так… грустно?

Первым среагировал Мидас.

Мужчина с довольно суровым лицом оказался чересчур чувствительным. Глаза у него налились красным, и по щекам скатились слёзы.

— Ах, чёрт… с чего это вдруг… слёзы…

Он ошарашенно смотрел в воздух, а затем вдруг зарыдал навзрыд, слёзы хлынули сами собой. Из его рта срывалась брань, но он уже не мог справиться с чувствами и продолжал рыдать.

Остальные паладины тоже изменились. Загипнотизированные пляской бабочек, они, как один, уставились в небо.

Даже Беатрис, что до последнего пытался удержать рассудок и прогонял наваждение тряхнув головой, в итоге зажал лоб рукой и крепко зажмурился.

Плечи рыцарей, что сражались с демонами и шагали сквозь битвы, не зная страха, теперь бессильно опустились.

Танец бабочек становился всё ярче, а аромат, разносившийся с каждым взмахом крыла, всё гуще.

Растерянная и испуганная Роэллия пришла в себя посреди охваченных внезапной апатией рыцарей.

Она сама не поняла, как это произошло, но чувствовала — это была сила Флоны. Та сила, которую она так проклинала, теперь спасала её.

Это мой шанс.

С этой мыслью она бросилась к поверженному Дитриху.

— Дит!

Юноша, всё ещё в полубреду, вздрогнул от её крика и распахнул глаза.

Он не успел даже вытереть окровавленное лицо и просто протянул руку к сестре.

— Бежим.

— У тебя... твой глаз...

— Бежим!

От левого края брови до щеки тянулся порез, словно кто-то провёл когтем. Кожа была тонкая, потому крови вышло много.

Она волновалась, но времени разглядывать рану не было.

— Куда же вы...

Беатрис, до этого пребывавший в ступоре, наконец хоть немного пришёл в себя и потянулся рукой.

В тот момент Дитрих выхватил нож для свежевания, что был у него на поясе, и резко взмахнул им.

— Чёрт... ублюдок!

Это был нож для снятия шкуры. Хоть он и был небольшой, наточен он всегда был идеально, и потому в ближнем бою мог нанести серьёзные повреждения.

Пока Беатрис инстинктивно хватался за рассечённую руку, Дитрих со всего плеча оттолкнул его и рванул к привязанной лошади.

— Живо, Элла!

На его крик Роэллия тоже напряглась, собираясь с силами. Она крепко сжала ладонь брата и уже было сделала шаг вперёд...

Земля вздрогнула, и тьму рассекла вспышка ярко-синего света.

Бабочки, что кружились за спиной Роэллии, в одно мгновение рассыпались прахом, а густой аромат, что растекался по лесу, улетучился с порывом ветра.

Резкий звон металла с шипением метнулся в её сторону. Она почувствовала, как звук впивается прямо в неё, но обернуться не успела.

— Нет, Элла!

В тот миг Дитрих толкнул сестру в плечо. Она пошатнулась, упала в сторону, и на её место бросился он.

Священная цепь, наполненная божественной силой, на бешеной скорости пронеслась мимо её щеки, оставив в воздухе синий след, и вонзилась в Дитриха.

Время замедлилось.

В сердце? В плечо? Или где-то между?

— Дитрих!

Она не знала, куда именно пришёлся удар, но видела — это была смертельная рана.

Нет... нет! Нет, пожалуйста!

Глаза, расширенные от ужаса, вновь наполнились слезами.

Девушка протянула руки, чтобы поймать падающего брата, но цепь, которая вырвалась из его тела, тут же обвилась вокруг неё.

— А-а-а-ах!

В тот миг, как цепь, напитанная божественным светом, оплела её тело, в голове Роэллии разразился гром.

Дит...

Сквозь расплывшееся зрение она увидела побелевшего Дитриха с пробитой грудью. Ей хотелось выкрикнуть его имя, но губы не слушались.

Сознание померкло, и Роэллия тяжело повалилась на землю.

10

Паладины, укрывшиеся в соседней деревне, как только взошло солнце, раздобыли небольшую повозку, погрузили на неё женщину в бесчувственном состоянии и помчались без оглядки.

Лютый ветер пробирался сквозь их плащи, вонзая в тела ледяные иглы. Даже если жестокий холод сковывал их до костей, в мыслях у них была лишь одна забота:

«Что это вообще было прошлой ночью?»

Никакие коварные чары, никакие хитроумные магические уловки не могли сломить паладинов так легко. Бог хранил их, а стены их разума были крепче, чем у кого бы то ни было.

И всё же в ту ночь души святых рыцарей рухнули в одно мгновение.

Даже если они ослабили бдительность — ни яд, ни наркотик, ни магия не могли разбить их так легко…

Шедший позади Беатрис холодным взглядом уставился на деревянную повозку, в которой лежала женщина.

Та потеряла сознание из-за священной силы Лампеса и не очнулась даже на рассвете. Её дыхание было горячим, будто она перенесла сильный удар. Её надо было отнести, но вонь, исходившая от тела, была такой омерзительной, что Мидас, с его слабым желудком, не смог подойти к ней. Даже Ферриэт то и дело шумно втягивал воздух и суетился, а Луан побелел.

Хьюго, не в силах больше видеть это жалкое зрелище, сам поднял женщину. Остальные только и могли, что наблюдать за ним, беспомощно ёрзая. В тот момент рыцари впервые всерьёз позавидовали тому, что их командир лишён обоняния.

Но несмотря на гнилой, невыносимый смрад, невозможно было отрицать: перед ними та самая Флона.

Прошлой ночью они пережили нечто ужасающее.

Их глаза ничего не видели, и защититься они не могли. Те, кого превозносили как великих рыцарей, лишились сил лишь от одного аромата, щекочущего кончик носа.

Называть то, что способное на такое, просто «живым цветком» было глупо. Теперь, пережив это на собственной шкуре, они понимали: Флона — существо, которого следует опасаться гораздо сильнее. Единственное утешение — таких, как она, рождается всего несколько за поколение, а живут они недолго.

Пока Беатрис мрачно смотрел на повозку, к нему осторожно подъехал Ферриэт и спросил:

— Вице-командир, как ваша рука?

Беатрис безразлично поднял руку и сжал кулак. Кожа на тыльной стороне была содрана до кости, но он не из тех, кто ноет из-за такой мелочи.

— Впрочем, командир лично исцелил вас, так что ни воспаления, ни яда там не точно осталось.

Хотя паладины и не были магами или жрецами, они всё же обладали некоторой способностью к исцелению. Они не могли излечить болезни, но с физическими ранами, ядами и проклятиями справлялись без проблем.

Жаль только, что эту силу нельзя использовать на себе. Святая энергия действовала лишь тогда, когда её направляли во благо другого.

И, разумеется, чем выше уровень святой силы — тем выше способность к исцелению. Так что для Хьюго вытянуть яд из руки Беатриса было плёвым делом.

— Но, вице-командир… То, что с нами произошло ночью… Это ведь была чёрная магия Флоны?

Мидас, приблизившись к Беатрису и Ферриэту, краем глаза косился на Хьюго, что ехал впереди.

— Разве это не жутко? Сначала стоял ужасный смрад, а потом вдруг потрясающий аромат…

— Вот-вот! Я вообще впервые в жизни понял, что значит быть околдованным.

— У меня всё в голове помутнело, а потом сердце в пятки ушло.

— У тебя тоже? У меня всё внутри сжалось. Как вообще аромат может так выворачивать душу?

— Заткнитесь уже! Что вы тут разболтались? Вам бы каяться, а не трепаться!

— Да потому что это странно! Странно же, ну! И вообще, тогда я просто немного расслабился. Больше такого не будет, теперь точно не попадусь, — Мидас самоуверенно выпятил грудь.

Ферриэт фыркнул и язвительно добавил:

— Тот, кто ревел в три ручья, теперь говорит, что не попадётся? Не верится как-то…

— Заткнёшься ты или нет?

— Нет, не заткнусь. И не собираюсь. Не заткнусь я-я-я.

— Я тебя прикончу.

Мидас побагровел, и в тот момент, когда он уже потянулся к оружию, лежавшему на седле, Беатрис грозно оборвал их:

— Эй, засранцы, сейчас время шутки шутить? Только вам чуть полегчало, и языки за зубами уже не держатся, да?!

После этого окрика Ферриэт и Мидас мигом заткнулись и вернулись на свои позиции.

Но Ферриэту никак не удавалось унять бурю внутри. Сколько бы он себя ни сдерживал, он буквально сгорал от желания понять, что же с ним произошло прошлой ночью.

Что это было?

Опустошение? Беспомощность? Горе? Ярость? Ощущение утраты? Или всё сразу, перемешанное в одно вязкое отчаяние?

И всё это из-за запаха? От какого-то аромата, который вдруг захлестнул чувства. С ума сойти. Разве у эмоций бывает запах? Он такого никогда не слышал.

И всё же, Ферриэт клялся Богом, что в тот момент, когда он вдохнул этот аромат, силы покинули его, и он провалился в бездну отчаяния.

…Как она это сделала?

Склонив голову набок, Ферриэт уставился на повозку, в которой везли Флону.

Такая замызганная с виду — и это Флона?..

Скорее похожа на бродяжку или ведьму из сказок — слишком неухоженная, вся какая-то серая и маленькая. Настолько тщедушная, что вызывала жалость…

Хьюго и это называл её чародейством — велел не поддаваться. Говорил, что подобные существа даже жалость используют, чтобы манипулировать людьми.

Лампес прав. Раз нельзя точно определить, каким способом она ввергает людей в погибель, с самого начала следует держать клинки наготове.

Ферриэт снова поймал себя на том, что в нём зарождается жалость к ней, и резко отвернулся. Он усилием воли выкинул из головы всё, что касалось Флоны, и задал Беатрису другой вопрос:

— Но, кстати… Как так вышло, что командиру вообще всё нипочём было вчера?

— Потому что глубина его священной силы иная. Не зря он достиг четвёртой звезды. Даже третью получить — это каторжный труд на грани жизни и смерти. А уж четвёртая…

Среди всех прошлых понтификов тех, кто достиг уровня четвёртой звезды, можно было пересчитать по пальцам. И то большинство добиралось до этого уже в шестьдесят, а то и после восьмидесяти лет — это был почти недосягаемый, нечеловеческий предел.

А Хьюго Брайтон перешагнул за три звезды в двадцать лет, а четвёртую получил уже в двадцать четыре.

Даже предыдущий понтифик говорил, что представить, до каких высот сможет дойти этот человек, невозможно.

Святые рыцари гордились, что их возглавляет такой паладин, но в то же время им было горько от того, что столь выдающийся человек родился в неподходящую эпоху.

После восшествия нынешнего понтифика многое в Ордене изменилось.

Молодой папа был по-своему талантлив и амбициозен. Он многое хотел сделать для церкви, но и жадности в нём было немало.

Он желал, чтобы Священный Орден Адеморса обладал собственной, независимой Святой землёй. Честолюбивая мечта, но слишком уж нелепая для храма, который должен служить людям.

И, кроме того… уместно ли использовать святую силу в личных поручениях?

Можно ли прикрываться интересами церкви, чтобы выполнять поручения королевского двора или частных организаций?

Даже сейчас, когда из Чёрных земель бесконечно появляются люди и звери, обращённые в монстров… Неужели создание нового храма важнее?

Беатрис глубоко вздохнул, не отрывая взгляда от спины Лампеса — человека, чья священная сила не имела аналогов в истории.

Мальчик, чьё сияние в тёмном переулке разглядел бывший Папа и взял его под своё крыло.

Тот, кто рос, почитая прежнего Папу как отца, впитывая мораль и доктрины Адеморса, изучая добро и зло, стал самым великим святым рыцарем.

Он был несгибаемой справедливостью, защитником Ордена, факелом, к которому стремились все, кто тренировался во владении святой силой.

Гордость паладинов, слава всей церкви. Человек, который не дрогнет под натиском всего зла этого мира.

И то, что даже аромат Флоны не смог поколебать Лампеса, лишь доказывало его величие.

Вот почему для такой грязной миссии, запятнанной частными договорённостями между дворцом и храмом, не могло быть лучшего кандидата, чем Хьюго Брайтон.

Пусть даже весь мир падёт перед Флоной — этот мужчина не преклонит колени.

Да, я верю в него. Я верю только в Лампеса. И последую за ним.

Глазами, полным веры, Беатрис смотрел в спину Хьюго, уверенно идущего впереди, но вдруг его взгляд устремился в небо.

— Проклятье…

С губ сорвались слова досады.

Перед тёмно-карими глазами Беатриса поплыла белая тень. Снежинка, на первый взгляд тёплая, белая и круглая, медленно кружилась в воздухе.

Это было предвестие метели.

11

— Чёрт побери! С какой стати в это время года такая метель?!

— Брр, холод жуткий. Я уж и забыл, когда в последний раз было настолько холодно... Даже как-то непривычно. Прямо бодрит. Бррр...

Снег валил наискось. Видимость была почти нулевая, и в этом неистовом буране даже лошади тяжело дышали, выпуская густой пар.

Хьюго поднял голову и уставился в небо.

За завесой метели не было видно ни солнца, ни даже облаков. Белая тень накрыла весь мир, оставив лишь мрачную, сгущающуюся тьму.

Если они не найдут укрытия как можно скорее, он и его рыцари рискуют навсегда остаться погребенными под этим смертоносным снежным покровом.

— Ху-ху... Странно, конечно. В Фаруэе сейчас не сезон таких снегопадов...

Мидас, родом из Даренста, что неподалёку от Фаруэя, хмуро вглядывался в серое небо.

И даже несмотря на то, что ещё стояла поздняя зима, для южных окраин такая снежная буря — большая редкость.

— Мой дед всегда говорил: если так валит снег, значит, там наверху кто-то рвёт облака... Значит, всё это и есть облака? — сказал Мидас.

От столь поэтических слов Хьюго, всё ещё смотрящий в небо, усмехнулся.

— Ну не знаю... Если это падают хлопья облаков, разве небо не должно быть ясным?

— Тоже верно. Никогда бы не подумал, что буду так скучать по чистому небу без единого облачка… Апчхи!

— Твой дед — полная противоположность моей бабки. Как только начинался снег, старуха всё ругалась, что на небе кто-то срёт белым дерьмом. — Ферриэт захохотал и тоже поднял глаза к небу. — Какая разница, рвет ли небесный бог облака или жопу, давайте уже замок искать. А то замёрзнем и отправимся к моей бабке раньше времени.

Ферриэт резко дёрнул головой, стряхивая с волос налипший снег, и прищурился, оглядываясь вокруг.

Но зрение у него было так себе, и он не увидел ни единого намёка на строение.

— Да как идти-то, если ничего не видно? Мы даже не поймем, на восток движемся или на запад. Так дело не пойдёт. Придётся разбиться на группы и искать дорогу, или кто-то один пусть пойдёт вперёд и разведает обстановку.

Выслушав предложение Ферриэта, Хьюго обернулся и посмотрел на повозку.

Старая, телега дрожала под завыванием метели. Внутри без сознания лежала Флона.

Неизвестно, когда она очнется… или, может, уже пришла в себя и просто выжидает подходящего момента….

После короткой паузы Хьюго отдал распоряжение Беатрису.

— Я останусь здесь и буду охранять повозку. А вы разойдитесь и осмотритесь — где-то рядом должен быть монастырь. По карте нам осталось не больше ста метров. Посчитайте про себя до ста и если ничего не найдете, возвращайтесь

— Есть!

Рыцари дружно ответили и мгновенно рассредоточились.

Хьюго, проследив за удаляющимися фигурами, высоко поднял древко с привязанным к нему алым флагом и вонзил его в землю.

Кроваво-красное знамя развевалось ярко в ослепительной белизне вьюги.

В идеале на разведку следовало идти ему самому. Его зрение и слух значительно превосходили остальных рыцарей.

Люди считали, что с тех пор как в нём пробудилась священная сила, у него исчезли обоняние и притупилась чувствительность, а вместо этого усилились зрение и слух. Но на самом деле все было немного иначе.

На самом деле, они покинули его ещё тогда, когда Хьюго впервые вошёл в храм вместе с предыдущим понтификом Люциулом. Точнее, с того самого момента, как он принял крещение Адеморса.

Люциул тогда сказал: «Похоже, Бог хочет, чтобы ты был свободен от соблазнов и боли. Несомненно, это благословение».

Но сам Хьюго, ещё будучи мальчишкой, чувствовал иначе.

Ему казалось, что Бог хочет отрезать все нити, связывающие его с этим миром.

Он стал молиться ещё усерднее, стремясь найти причину. Тренировался, пытаясь постичь волю Бога.

Ведь если с самого рождения на нём была Печать Святости, значит, Господь избрал его не просто так.

Но даже с ростом священной силы обоняние и чувствительность не возвращались.

Бог не дал ему ответа. Взамен он обрёл лишь обострённые слух и зрение.

Люди говорили, что притупление чувств означает освобождение от боли, и что это, дескать, благо. Как же легко им было рассуждать.

Но для Хьюго невозможность чувствовать стала настоящей мукой. Ведь теперь он был лишен даже тех мелких радостей, что поддерживали его в детстве.

Язык, обожжённый горячей пищей и огрубевший, больше не ощущал вкуса.

Он не мог вдыхать запах приближающейся весны, и потому больше не делал глубоких вдохов. Из-за этого и радости в жизни поубавилось, да и поводов для счастья почти не осталось.

Он пытался принять это, стать безразличным, но раздражение и нервозность только копились, не находя выхода.

Развитие одних чувств и исчезновение других — вся эта перемена означала лишь одно: «Откажись от удовольствий, смотри далеко и слушай внимательно».

Так повелел ему Адеморс, и он подчинялся. Таков был его предначертанный путь, естественный порядок вещей.

Возможно, именно поэтому аромат Флоны не оказал на него никакого влияния.

Грррр-тук.

Хьюго машинально обернулся на звук. Метель, бьющая в убогую деревянную повозку, звучала как мрачный смешок призрака.

Повозка обросла белым снежным мхом и выглядела жалкой. Тонкие деревянные доски, едва защищавшие от ветра, не могли спасти от лютого холода.

Но Хьюго не спешил жалеть женщину, лежавшую внутри.

Эта женщина каким-то странным способом в одно мгновение нейтрализовала его рыцарей. Та, что казалась беспомощной и бесконечно рыдала.

Но паладины не были слабыми. Они были рыцарями, в совершенстве освоившими могущество бога солнца, Адеморса.

И всё же она в одно мгновение лишила их разума.

Если то была сила Флоны, если именно это и доказывало, что она и есть то существо, то такая ничтожная стужа ей не страшна.

А даже если с ней что-то случится — это будет трагедией, вызванной бурей. Но точно не его виной.

И всё же...

Тот абсолютный, чувственный аромат, пробуждающий алчность и влекущий к наслаждению, будил в нём любопытство.

Какой же это должен быть запах, если он сводит людей с ума?

Он никогда не чувствовал ничего подобного, и потому даже представить себе не мог.

Всё, что он знал о «запахах», ограничивалось зловонием больной матери в детстве и ароматом свежеиспечённого хлеба, который он приносил ей. Да и те воспоминания уже стёрлись.

Что же это за благоухание, способное ослепить и оглушить?

Хьюго вспомнил лица рыцарей, потерявших волю. Но по их выражениям ничего нельзя было понять.

«……»

Хьюго хмуро уставился на повозку, в которой была заперта женщина.

Маленькое семя любопытства, начавшее прорастать в его сердце, было предвестником падения. Не зря её называли ведьмой. Даже он, Лампес, на миг ощутил к ней искру интереса.

То, что отбирает у людей разум, — есть тьма и развращение, и потому должно быть уничтожено.

Слабое тело, опускающееся на землю, спутанные, жёсткие волосы, тщедушная и голодная. Даже этот жалкий, болезненно-уязвимый облик наверняка был частью коварного замысла ведьмы. Как и её глаза, блестевшие несчастьем и слезами.

Колдовская сила. То, как она оставляла после себя навязчивые образы — это было по-настоящему искусно. Она с лихвой заслуживала звание вестницы падших.

И потому не стоит жалеть эту, на вид хрупкую, фигуру.

«……»

Хьюго уже хотел снова повернуться к скрипящей повозке, но вместо этого оглянулся на возвращающихся рыцарей.

Среди них — Беатрис, который ушёл на запад, громко закричал:

— Сюда! Это монастырь Фаруэй!

— Добро пожаловать. Я Филипп Хейст, настоятель монастыря Фаруэй.

Мужчина средних лет с золотым поясом, символизирующим звание старшего жреца, склонил голову, приложил руку ко лбу и сердцу, затем соединил ладони в почтительном приветствии.

По бокам от него стояли молодые послушники, очевидно сопровождающие настоятеля и готовые принять паладинов.

Хьюго Брайтон, всё ещё покрытый снегом, вошёл на лошади по подъёмному мосту, после чего легко соскочил и ответил на приветствие Филиппа:

— Да пребудет с вами сияние Адеморса, что рассеивает тьму.

Даже спешившись, он всё равно возвышался над настоятелем. Пожилой Филипп едва доставал ему до плеча.

Несмотря на рост, он не казался массивным — скорее, статным и крепким. Плечи его были настолько широки, что взгляд задерживался, пока пересекал их от одного края до другого.

Филипп Хейст удивлённо смотрел на мужчину, стоящего перед ним.

12

Боже правый… он куда красивее, чем я слышал.

Чем больше накапливалось святой силы, тем сильнее тело очищалось от токсинов, и потому жрецы и паладины всегда отличались особенно ясными, благородными чертами.

Неважно, мужчина, женщина, старик или юнец — все они были прекрасны каждый по-своему, но этот мужчина выделялся даже среди них.

Густые брови, глубоко посаженные глаза, изящный и мужественный нос, тонкие губы — всё вместе складывалось в черты, поразительно совершенные. Он был красивее любого, кого Филипп встречал прежде.

Неожиданно ему вспомнилась статуя, которую он однажды видел в храме. Творение великого скульптора Пана — Стеллиос, бог луны и звёзд, близнец Адеморса.

Молодой бог, разгневанный на брата, что погубил его возлюбленную, метнул чёрное копьё в солнце. Говорили, что рана от того копья осталась на солнце в виде чёрного пятна…

— Рад встрече. Я — Лампес Хьюго Брайтон. Прошу прощения за внезапный визит.

— А… ох, простите! Я даже не заметил, как уставился…

Филипп, сам того не осознавая, всё это время смотрел мужчине в лицо и теперь неловко извинялся. Лампес мягко улыбнулся.

Вопреки грозной репутации и зловещим слухам, у него было открытое и приветливое лицо.

— Всё в порядке. Это мы должны извиниться за визит без предупреждения: вам и без того нелегко.

— Хе-хе… Благодарю за понимание. Главное, что вы добрались до нас, пока снег не замел дороги. Это благословение Адеморса.

Старый жрец смущённо улыбнулся и почтительно склонился ещё ниже.

Паладин, да ещё Лампес — его статус был куда выше, чем у обычного старшего жреца.

Если паладина уровня заместителя командира ещё можно было сравнить со старшим жрецом, то Лампес стоял вровень с кардиналами.

Элита среди святых рыцарей.

Обычные паладины сражались с демонами, полагаясь на силу святого дара, но Лампесы владели способностью очищать саму демоническую скверну. Это говорило само за себя.

Каждый раз, когда из-за Чёрных пятен начинались бури, Лампес объезжал земли, истребляя одержимых демонами людей и зверей, очищая проклятую почву.

В этом, двадцать седьмом созыве епископата, было назначено лишь трое Лампесов, и одним из них был Хьюго Брайтон.

Однако, несмотря на то, что Лампесов было трое, их сила и слава разнились.

Один — сын герцога, чья священная сила была слаба, но он купил должность за баснословные пожертвования. Другой действительно мог очищать Чёрную землю, но его сила меркла в сравнении с Хьюго.

Так что, если бы кто-то задался вопросом, кто сейчас сильнейший в Ордене, ответ был бы один — Хьюго Брайтон.

Бывший Папа, Люциул Рохистер, наткнулся однажды во время паломничества на мальчишку-сироту, слоняющегося по улицам.

Святой Люциул тогда сказал, что увидел в его глазах Печать Святости.

В тех холодных, циничных для ребёнка синих глазах он увидел отсвет света Адеморса и сам не заметил, как протянул к нему руку.

«Если возьмёшься за эту руку, отныне ты будешь идти со мной путём Адеморса. Готов ли ты?»

Мальчик изучающе посмотрел на понтифика, протянувшего ему руку. Смотрел пристально, почти вызывающе, как будто хотел испытать того, перед кем другие склоняли головы, моля о благословении. Он не торопился, а затем задал вопрос.

Что это был за вопрос, никто не знал, но Папа мягко улыбнулся и кивнул.

С того дня мальчик стал его тенью и сыном солнца и в итоге занял своё место здесь.

Он был спасён от нищеты и уличной жизни, а храм обрёл рыцаря с беспрецедентной святой силой — разве это не благословение?

И вот такой человек явился в местный храм всего лишь с четырьмя паладинами. Очевидно, он выполнял задание, требующее тишины и скрытности.

Значит, то, что я тогда услышал — правда?..

Около пяти дней назад в храм заглянул высокопоставленный дворянин, у которого был особняк в Фаруэе. Он зашёл на мессу, но, как оказалось, хотел кое-что выяснить.

— Случайно не появлялся тут где-нибудь поблизости Лампес?

— …Лампес? Здесь, у нас?

— По словам одного моего осведомителя, он должен был проезжать неподалёку. Говорят, король поручил ему одно дело.

— Но… Лампес — не тот человек, которого можно просто так вызывать даже по приказу короля.

— Потому я и спрашиваю. Не было никаких указаний из главного храма? Насколько я знаю, королева поручила ему кое-что найти.

— Что?.. Вы хотите сказать, королева призвала Лампеса ради какой-то вещи?

— Это не просто вещь.

— Что вы имеете в виду?..

— Цветок.

— …Цветок?

— Именно. Она приказала ему добыть Флону. Источник очень надёжный — моя младшая дочь служит в королевском дворце.

Тогда Филипп решил, что это просто чушь, но вот Лампес и правда здесь. Более того, собирается остаться на какое-то время… вместе с «преступницей».

Жрец глубоко вдохнул, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце, и украдкой посмотрел на повозку, которую вкатили рыцари.

Невысокая тележка была закрыта со всех сторон — содержимое не разглядеть. Вероятно, именно там и находилась та самая «преступница».

Неужели… это оно?

Цветок. Он слышал лишь слухи, но никогда не видел воочию.

Такие существа были редкостью, а если где-то и находились, их тут же забирали влиятельные особы. Простому человеку не то что прикоснуться — взглянуть на Флон за всю жизнь было почти невозможно.

Человек, чьё тело источает аромат… Неужели такое существо и правда существует?

Говорили, что этот аромат сводит с ума всех существ, способных чувствовать запахи.

То, что пробуждает алчность и похоть… Настоящий демон, не иначе.

Оно должно исчезнуть из этого мира, но, раз уж родилось человеком, это проклятое любопытство не унять.

Хотел бы я взглянуть на неё… или хотя бы уловить этот аромат…

Филипп родился в захолустье и с малолетства жил при храме. Как и подобает третьему сыну небогатого барона, у него всегда было больше того, чего он не имел, чем того, что имел.

Когда он получил сан, поездка в главный храм стала самым волнующим событием в его жизни. И кто бы мог подумать, что на склоне лет этого жреца ждёт нечто, от чего сердце будет биться ещё сильнее.

Филлип даже не уловил её аромата, но уже не мог отвести взгляд, будто был загипнотизирован самим её существованием

Как бы мне заглянуть внутрь… Как подойти ближе к повозке?..

Суетливые мысли затуманили голову. Он совсем перестал контролировать взгляд, и не заметил, как тот стал откровенно навязчивым.

В какой-то момент он почувствовал ледяной холод на спине. Жрец поднял глаза и столкнулся с ледяными синими очами, смотрящими прямо на него.

Старик так испугался, что сердце с грохотом рухнуло в пятки. Он тут же опустил взгляд, но не мог ничего поделать с холодным потом, стекающим между лопаток.

— А, я… э… Если… если всё уже выгрузили, я провожу вас в комнаты.

Филипп поспешно повернулся к дверям, ведущим вглубь святилища, но всё ещё ощущал на себе этот пронизывающий взгляд.

Он ведь всего лишь проявил немного любопытства, но ощущение было таким, будто его поймали на месте преступления.

Надо быть осторожнее.

Любопытство — основа соблазна, а потому всегда было тем, чего должен остерегаться служитель веры.

Да, это человеческое чувство, но раз уж ты посвятил себя Богу — такие вещи положено скрывать.

Филипп спрятал смущение за натянутой улыбкой и, делая вид, будто ничего не произошло, обратился к рыцарям:

— Прошу прощения за скромное жильё — готовились в спешке. Если вы голодны, могу распорядиться подать вам горячий суп.

Стоило прозвучать слову «суп», как один из рыцарей, — здоровяк, похожий на медведя, — тут же оживился и подскочил:

— Еда! Есть что поесть?!

— Д-да, конечно. Вы проделали долгий путь в такую стужу, я велю принести что-нибудь тёплое.

— О, да вы просто дар небес, святой отец! А если уж вы так добры, может, найдётся что-нибудь пожевать?

— А… у нас есть немного копчёной утки…

— О-о-о! Мясо?! Благослови вас Господь!

Ферриэт радостно воскликнул, а Хьюго лишь устало покачал головой.

— Зимой еда — на вес золота. Нам не стоит разорять запасы. Супа будет достаточно, не беспокойтесь.

Нет… моя уточка… почему-у-у-у…

Ферриэт беззвучно застонал, но перечить командиру не посмел.

Однако Филипу, которому нужно было заручиться их расположением, было жаль упускать такую возможность.

— Что вы. Если мы не можем достойно угостить Лампеса, проделавшего такой путь — это будет для нас позором. Прошу, позвольте нам оказать вам радушный приём.

— Но…

— Если вас это обременяет, может быть, вы завтра обойдёте окрестности по периметру, когда снег немного утихнет? У нас нет рыцарей со святой силой, и если вдруг случится беда, мы не сможем защититься.

Предложение было разумным. Хьюго немного подумал и кивнул:

— Хорошо. Посмотрим по погоде и отправимся в патруль.

— Благодарю. Мы позаботимся о вас как следует!

Лицо Ферриэта, только что полное скорби, тут же прояснилось. Он расплылся в улыбке, а Мидас тяжело вздохнул и покачал головой.

Филипп, продолжая добродушно улыбаться, осторожно добавил:

— Тогда… как насчёт узницы в повозке? У нас есть старое подземелье, ещё с тех времён, когда шли охоты на ведьм. Идеально подходит для заключения тех, кто практикует чародейство…

В тот же миг атмосфера, только что потеплевшая, снова стала ледяной.

13

Паладины, только что перешёптывавшиеся между собой, разом замолчали и уставились на Филиппа.

Будто под действием заклятия, воздух в зале мгновенно похолодел, обдав старого жреца ледяной стужей. В замешательстве он отступил назад:

— П-почему вы так смотрите?..

Уголки губ Хьюго, не отрывавшего от него взгляда, медленно искривились в улыбке. Его голос стал заметно ниже.

— Забавно.

— Что… что вы имеете в виду?..

— Вы будто намекаете, что преступница, которую мы сопровождаем, — ведьма.

Хьюго Брайтон шагнул к Филиппу. В тишине гулко раздался зловещий лязг доспехов.

Филипп побледнел и попятился, но в следующее мгновение попал в стальные тиски Лампеса — вырваться было невозможно.

— Кх… что вы… делаете!..

Он взвизгнул, будто его схватил за горло дикий зверь. Мощная рука стиснула дряблую шею, и Хьюго медленно начал приподнимать жреца над полом.

— Если не скажете правду сразу, я не смогу обращаться с вами так… вежливо.

Уму непостижимо, но, даже сжимая ему горло, этот человек говорил так, словно и вправду сохранял вежливость.

Филипп, налившись багровым, вцепился в руку Хьюго обеими ладонями и забился, но не мог пошевелиться, будто его сковали стальными цепями.

— П-пустите… кх!..

— Н-настоятель!

— Да что вы себе позволяете, Лампес! Немедленно отпустите его!

Молодые послушники, следовавшие за настоятелем, бросились было его спасать, но паладины перегородили им путь.

Под натиском их грозной, ледяной ауры юные священнослужители оцепенели. Им оставалось только смотреть, как настоятель висит в воздухе в лапах Лампеса.

Лицо Филиппа Хейста, наполовину поднятого над землёй, становилось всё бледнее. Носки едва касались пола. Давящая сила сжимала его горло с неумолимой жестокостью.

— Ч-что… говорить… кхх!

Железная хватка не знала милосердия. По спине Филипа струился пот — ещё немного, и он мог задохнуться насмерть. Наконец, Хьюго, выжидавший всё это время, тихо и неторопливо спросил:

— От кого и что именно вы услышали?

— Э-это… кха!..

— Имя.

Голос звучал спокойно, но пальцы стискивали шею всё яростнее.

— Назовите имя.

Хьюго Брайтон был действительно безумен.

Даже будучи Лампесом, всесильным паладином, он всё равно без колебаний душил старшего жреца, настоятеля целого монастыря.

— Д-дышать… не могу… отпустите!..

— Считаю до трёх. Если не ответите, потом даже при желании не сможете.

Тон был всё такой же ровный и оттого вдвойне страшный. Филиппа охватила дрожь.

Хватка усилилась. Ему действительно стало нечем дышать.

Конец. Этот человек вырвет ответ, даже если придётся разорвать мне рот.

Граф Брутун, от которого он услышал ту историю, жертвовал храму огромные суммы, но никакие деньги не стоили его жизни.

— Ха… Хаген! Его зовут Хаген Брутун… кхх!

Стоило Филиппу назвать имя, как пальцы, сжимавшие его горло до хруста, тут же разжались.

Жрец повалился на пол, судорожно хватая ртом воздух. Его старческое тело дрожало от ужаса.

Филипп закашлялся, жалко всхлипывая, но так и не осмелился поднять глаза. Он дрожал, уткнувшись лбом в пол, не в силах взглянуть на громадную тень, нависшую над ним.

Как такое чудовище может называться посланником Бога?! Ему хотелось закричать, но духу не хватило.

Ледяные глаза смотрели на него так, словно разрывали старое тело на части.

— Приказ пришёл с самого верха. Мы действовали в строжайшей тайне, узким кругом… И вот оказывается, что в таком захолустном монастыре уже знают о моём задании.

Хьюго, не сводивший глаз с задыхающегося Филипа, опустился на одно колено, чтобы посмотреть ему в лицо.

Услышав вновь ставший вежливым голос и увидев мягкую улыбку, жрец побледнел.

— Разве я не вправе удивиться, святой отец?

— Я… я ошибся! Простите меня, прошу вас! Это… это один прихожанин, он слышал что-то — смутные слухи из столицы… Я сболтнул не подумав…

— Всё в порядке. Но могу ли я рассчитывать, что о нашем визите больше никто не услышит?

— Да, конечно! Разумеется! Я запомню, обещаю!

— Отлично. Тогда я могу быть спокоен.

Исходившая от паладина убийственная аура наконец рассеялась.

Филипп и его ученики осмелились перевести дыхание. Молодые послушники вытерли потные ладони о рясы и поспешно кинулись к настоятелю, чтобы помочь ему подняться.

— Что касается преступницы…

Хьюго сделал шаг назад, и его взгляд лёг на убогую повозку, стоявшую за плечом у Филиппа.

Он молча уставился на неё, на ту, что находилась внутри, и, будто не выдержав, вдруг заговорил:

— Отправьте её в мою комнату.

Изумлённые паладины резко обернулись к Хьюго, но его глаза по-прежнему были прикованы к покрытому испариной Филиппу, который не знал, куда себя деть от ужаса.

— Я сам прослежу за ней.

Голос прозвучал отчётливо как предупреждение.

Жар разливался по телу, словно изнутри её заливали раскалённым свинцом. Лоб горел, а в горле будто плескался кипящий суп.

Роэллия попыталась сглотнуть и сморщилась, едва слышно всхлипнув. Казалось, горло вот-вот разорвётся.

Лихорадочное тело металось из стороны в сторону, и из приоткрытых губ вырвался тихий стон:

— Мамочка…

Слово, сказанное так по-детски, так жалобно, ни разу не звучало из её уст с шести лет.

Почему вдруг вспомнилась мать, лица которой она едва могла припомнить?

Подсознательная попытка изгнанной души найти хоть кого-то, к кому можно прижаться? Или, может, душащая тревожная жизнь дала трещину?

Изгнанной?.. Почему? С чего бы вдруг?..

В тумане сознания внезапно прозвучал громовой голос:

«Роэллия, дрянь такая! Ты что, решила утаить такую тайну? Всю жизнь сидела на шее у отца, так хоть сейчас расплатись! Куда это ты собралась?!»

Её дёрнули назад за волосы. Боль вспыхнула в голове, в глазах потемнело.

В следующее мгновение по полу глухо покатилось тяжёлое тело. Она обернулась и увидела отца, рухнувшего наземь, с неестественно вывернутыми конечностями.

Прежде чем осознать случившееся, она заметила белую бабочку, порхающую над его головой.

Тонкая, изящная, ослепительно белая бабочка…

Откуда она в доме, где нет ни единого цветка?..

Всё это казалось сном. Бабочка скользнула в воздух и растворилась в свете. Почти в тот же миг кто-то схватил её за руку.

«Бежим, сестрёнка».

Она схватила несколько серебряных монет из отцовского кармана, немного одежды и побежала. Оглянувшись на тёмный дом, увидела за дверью его вывернутую лодыжку.

Над головой мёртвого отца всё ещё парила белая бабочка.

Тогда она не поняла, но теперь знала точно: та бабочка была её.

Значит… отца убила я?

— А-ах!

Роэллия резко открыла глаза, жадно глотая воздух.

Яркий свет на секунду ослепил её, всё расплылось, но потом зрение прояснилось.

Она провела дрожащей рукой по глазам и почувствовала на пальцах мокрые пряди, прилипшие ко лбу.

Вся кожа была покрыта потом. То ли от жара, что сжигал тело всю ночь, то ли от слишком живого, до жути реального сна.

Где заканчивается сон и начинается реальность?.. Сердце колотилось так, что было трудно прийти в себя.

Соберись. Возьми себя в руки.

Она крепко зажмурилась, пытаясь вернуть ощущение реальности, как вдруг…

…шурх.

Послышался едва различимый звук переворачиваемой страницы.

Она вздрогнула и резко подняла голову.

14

В расширенных от испуга зрачках отразился мужчина, прислонившийся к свету камина и читающий книгу.

Даже призрака она бы не испугалась так сильно. Казалось, вся кровь разом отхлынула от тела.

Хьюго Брайтон!

Сердце колотилось так сильно, будто вот-вот проломит грудную клетку. Дрожащей рукой Роэллия поспешно прикрыла рот, но прерывистое дыхание всё равно выдавало её.

Паладины… Святой Орден…

И Дитрих!

У неё потемнело в глазах. Она судорожно зажмурилась.

«Элла!»

Голос брата, зовущий её по имени, прозвучал в ушах так отчётливо, словно он был рядом. Одновременно перед глазами вспыхнули фейерверком капли его алой крови.

Что с Дитрихом? Неужели он… мёртв? Нет, пожалуйста, пусть он будет жив…

Стоило представить, как он лежит на той холодной земле, и грудь сдавило болью. Глаза наполнились слезами, но она поспешно смахнула их тыльной стороной ладони.

Ей отчаянно хотелось броситься к брату, проверить, жив ли он, но она даже не понимала, где находится.

Роэллия сжала зубы, сдерживая подступающие рыдания, и осторожно осмотрелась.

Сначала нужно понять, где я. Даже если удастся выбраться, если пойду наугад, меня тут же поймают.

Она сглотнула и, съёжившись, словно дикое животное, прячущиеся в кустах, начала изучать окружение.

Мужчина, похоже, не заметил, что она пришла в себя — он всё так же был поглощён чтением.

К счастью, паладин сидел не прямо перед ней, что позволяло хоть немного изучить обстановку.

В поле зрения попали старая, но добротная кровать, камин, в котором ровно горел огонь, и деревянная статуя Адеморса на стене.

Похоже, она в каком-то монастыре неподалёку.

…Жюнас? Фаруэй?

Даже предположить не получалось.

Из-за тяжёлого гобелена на окне нельзя было понять, день сейчас, ночь, утро или вечер.

Может, позвать бабочку?

Нет. Нельзя. Тогда он может что-то заподозрить.

Роэллия, яростно покусывая губу, скосила взгляд на холодные цепи, обвивавшие её лодыжки.

В таком состоянии всё равно не сбежать. Оставалось только притворяться спящей и наблюдать.

Всё хорошо, всё хорошо… Спокойно. Плакать ещё рано.

Но, вопреки этим мыслям, сердце продолжало громко стучать.

Казалось, страх вот-вот задушит её, но она сжала кулаки и сделала глубокий вдох. Ногти впились в холодные ладони, оставляя болезненные следы.

Шелест.

Тем временем мужчина перевернул ещё одну страницу. Пламя в камине дрожало, мягко озаряя его сосредоточенное лицо.

В этой тишине он казался полностью погружённым в чтение и совершенно невозмутимым.

Паладин облокотился на подлокотник кресла, провёл пальцами по лбу и нахмурился. Невозможно было понять, что именно он читал, но выглядел мужчина крайне сосредоточенным.

Несмотря на то что рядом с ним человек, прикованный цепями.

Роэллия, наблюдавшая за ним дрожащим взглядом, вдруг осознала, насколько абсурдна эта ситуация.

Да, она с рождения привыкла к грязи и лишениям, но как оказалась в незнакомом месте, закованная в кандалы, лежащая на полу и украдкой разглядывающая этого мужчину?

Мужчину, сильного, как солнце, и стоящего особняком, как пламя в камине.

— Если очнулась, лучше поешь рагу: оно стоит на полу.

Роэллия вздрогнула от внезапного голоса и резко втянула воздух, судорожно зажмурившись.

Сердце опять бешено колотилось, будто пыталось проломить рёбра.

Он заметил? Неужели…

С тихим стуком книга захлопнулась.

Послышался скрип отодвигаемого кресла. Приоткрыв один глаз, она увидела, как его тень приближается.

Притворяться спящей больше не имело смысла. Роэллия резко поднялась и попыталась отползти назад, но он уже оказался прямо перед ней.

Холодные, как поверхность замёрзшего озера, глаза долго смотрели в её настороженный взгляд.

Грязные, спутанные волосы, лицо, покрытое следами лихорадочного жара, потрескавшиеся губы. И только глаза цвета зелёных молодых побегов дрожали, словно болото, вобравшее в себя дождь.

И это…

Хьюго стиснул зубы, стараясь задавить поднявшиеся в груди мысли, но тщетно.

…называют цветком?

Падшее существо, вызывающее в живых жажду обладания.

Для столь громкого имени она была слишком жалкой, слишком невзрачной. Даже в глазах Хьюго, которому нет дела до чужих судеб, она выглядела жалобно.

Он ясно видел, как она сдерживается, сжимая зубы, но в уголках глаз всё равно собрались слёзы.

Дыша прерывисто, будто только что выбралась из воды, она с трудом выдавила:

— …Что с Дитрихом? Где я? Что это за место?

Первый вопрос, прозвучавший дрожащим от страха голосом, был о нём.

Дитрих…

Видимо, так звали молодого охотника, которого пронзила моя цепь. Теперь он вспомнил, что и в хижине она взывала к этому имени с отчаянной страстью.

Кто же он ей? Тайный возлюбленный? Брат?

Но если родственник, то они вовсе не похожи. Да и в голосах их было слишком много тоски и муки, когда они звали друг друга.

Тогда, может, он очередная жертва — слабый, одураченный мальчишка, попавший под её чары?

Хьюго с холодным интересом смотрел на жалкую девушку, распростёртую у его ног.

Он ничего не понимал в плотских утехах и не разбирался в женской красоте, но даже ему было ясно — сейчас эта ведьма выглядела так, что в неё невозможно было влюбиться.

Нет, если уж в таком состоянии ей удалось одурманить мужчину, неудивительно, что её зовут ведьмой.

В этом случае всё становилось на свои места. Взгляд Хьюго, и без того преисполненный презрением, стал ещё холоднее.

Девушка, сжавшись и прижавшись к стене, украдкой поглядывала на него влажными глазами, а потом вдруг бросилась ничком на пол и начала умолять.

— По-пожалуйста… Прошу вас, отпустите! Я не ведьма. У меня нет ни способностей, ни амбиций. Я обычный человек.

Она судорожно сжимала маленькие ладони. Кончики пальцев покраснели.

Чувствует ли она холод?.. — мелькнула у него мысль, но он тут же отогнал её как ненужную.

— Пощадите… Пожалуйста… Если вы пощадите меня, я… я буду жить в тени, никогда не покажусь на глаза… Всю жизнь буду благодарить вас, рыцарь…

Хьюго опустился на колено и протянул к ней руку.

Кончиком пальца он приподнял её дрожащий подбородок. Женщина вздрогнула и посмотрела на него.

В глазах, напоминающих трясину, в которую впитался солнечный свет, отразилось его лицо. Взгляд, полный жажды свободы, вызывал жалость.

Смешно. Свобода — не для таких, как ты. Как ты смеешь желать её?..

Он, глядя прямо ей в глаза, тихо спросил:

— И какая мне польза от твоей благодарности?

— …Что?

Её глаза округлились, словно она не понимала его слов. Выглядела Роэллия на удивление наивно.

Ведьма — и такое невинное выражение лица? Это, конечно, тоже было притворством, но сыграно настолько хорошо, что он почти поверил.

Женщина, потеряв дар речи, растерянно смотрела на него снизу вверх, а потом часто заморгала.

Когда наконец до неё дошёл смысл сказанного, она опустила мокрые ресницы, и свет в её глазах медленно угас.

Дрожащие губы шевельнулись, и она прошептала растерянно:

— Тогда… что мне ещё остаётся? Что я могу вам дать, кроме благодарности?

— Думаю, найдётся кое-что.

Он проговорил это, провоцируя её, и она подняла на него потухшие глаза.

Под тонкими ресницами скрывался зелёный цвет — свежий, живой, совсем не подходящий распутной ведьме.

Уголки его губ медленно изогнулись в насмешке, и он прошептал вызывающе:

— Покажи мне тот самый дар, что околдовал моих рыцарей. Призови бабочек. Заставь аромат расцвести.

— Я… я не понимаю… хн… Я не умею!

— Все вы поёте под одну шарманку. Сам дьявол шепчет вам сначала сказать «я не понимаю»?

Рука, державшая её за подбородок, внезапно вцепилась в волосы. Роэллия застыла от испуга, когда он носом скользнул по её шее.

Хьюго приблизился вплотную и глубоко вдохнул.

15

Однако он по-прежнему не чувствовал никакого запаха. Не то что аромата — даже смрада не было. Виднелась лишь тонкая, дрожащая шея...

Звук, с которым она судорожно сглотнула слюну, в тишине прозвучал особенно громко. Острый взгляд медленно скользил по изящной линии шеи, вздымающейся от напряжения.

Он придвинулся ближе, как будто хотел что-то обнаружить, как будто надеялся уловить хоть намёк.

Кончик носа коснулся её кожи. Она была тёплой и нежной, словно у новорождённого. И этого тепла и мягкости было достаточно, чтобы пробудить плотское влечение…

В этот момент Хьюго злобно нахмурил брови. Он резко отбросил зажатые в руке волосы и раздражённо произнёс:

— Я ожидал чего-то большего от ведьмы, которую сам король разыскивает... Но ты просто жалкое ничтожество.

Он презрительно посмотрел на Роэллию и отступил назад.

Вытащив из-за пояса платок, паладин вытер нос и губы, а потом швырнул ткань в пламя камина.

Белоснежный платок моментально вспыхнул, охваченный огнём. Искры взметнулись в воздух и погасли.

Роэллия безучастно смотрела на это и вдруг залилась краской унижения. Ей было невыносимо не только от того, что её называли ведьмой, но и от того, что она чувствовала себя грязной.

Если я для них настолько отвратительна, зачем было вытаскивать меня из укрытия? Чтобы унизить вот так?

Я ведь просто хотела жить тихо, подальше от посторонних глаз... Они сами вытащили меня наружу.

— Если бы я правда была такой уж могущественной ведьмой...

Слова сорвались с губ прежде, чем она успела подумать. Крупные слёзы катились по осунувшимся щекам. Она смотрела, как белоснежный холщовый платок окончательно исчезает в пламени, и медленно подняла голову, глядя на Хьюго.

— …Я бы начала с вас, рыцарь.

Только договорив, она поняла, что именно сказала. Но было уже поздно.

А затем пришёл страх. Сжав дрожащие губы, она встретилась взглядом с его холодными, словно синее пламя, глазами.

Как ни сжимала она зубы, челюсть всё равно тряслась.

На самом деле Роэллия всегда была трусихой. Она не любила громкие звуки, не умела мстить даже в ответ на обиду, потому что боялась, что обидчики ударят сильнее.

Девушка родилась маленькой и худой, так что даже лёгкий толчок отца оставлял на теле синяки. Если её били по щеке, опухоль держалась неделю, и она не могла нормально есть. Тело у неё было слабое, и лучший способ защититься — затаиться и молчать.

Для такой, как она, — закатить глаза и огрызнуться было немыслимо. Но сейчас Роэллия была не в себе.

То, что её схватили и приволокли сюда только потому, что от неё вдруг начал идти какой-то аромат — при том что она даже не знает, жив ли её брат, — казалось чудовищно несправедливым.

Настолько, что даже перед этим пугающим мужчиной хотелось выпрямиться и смотреть ему в прямо глаза.

В этот момент взгляд синих глаз скользнул по ней, словно облизывая. В них мелькнуло что-то вроде интереса, еле заметный отблеск возбуждения.

Так смотрят на добычу? Или на игрушку?

Что бы это ни было, Роэллии было ясно одно: если она посмеет ещё раз напасть, её ждёт суровая расплата.

Беспощадная правда заключалась в том, что Роэллия с самого начала была обречена на поражение. Она стояла на коленях, упираясь руками в каменный пол, белые костяшки сжатых кулаков дрожали. И тогда, помимо воли, с глаз упали слёзы.

Хьюго, всё это время не сводивший с неё взгляда, медленно усмехнулся.

— Жаль. Было бы куда веселее, если бы ты и вправду оказалась ведьмой.

Он, отступивший на шаг, снова оказался перед Роэллией.

Его взгляд скользнул по её опущенной голове, затем он лениво пнул миску с рагу, стоявшую на полу.

— Ешь. Ты должна добраться до эшафота живой.

Даже приговорённых к смерти не морили голодом — таков был закон церкви.

Хотя ей этого не сказали, на самом деле пленницу должны были отправить не на эшафот, а к королю и королеве.

Но эта женщина, высохшая до состояния ходячего трупа, казалась настолько слабой, что могла рухнуть в обморок от малейшего напряжения.

Даже демону нужно есть. Хьюго и так уже проявил милосердие, потому что ему не хотелось, чтобы такая редкость, как Флона, просто сдохла по дороге.

Роэллия посмотрела на рагу. На её лице мелькнуло выражение полной растерянности.

Плотно сжав пересохшие губы, она отвернулась от еды.

Эта крошечная попытка сопротивления показалась ему забавной.

— Кричала, что хочешь жить, а теперь от еды отказываешься?

Она подняла на него взгляд, полный немых вопросов, но на этот раз не открыла рта.

— Не понимаешь, в каком положении находишься?

Он смотрел на неё как на неразумное существо и нарочно пнул миску так, что та опрокинулась.

— Видимо, ты не голодна.

Миска с лязгом покатилась по каменному полу, а алое от томатов рагу размазалось грязной лужей. Оно потекло прямо к её сжатым кулакам. Густые слёзы капали вниз из дрожащих страхом и унижением глаз.

Он и правда не считал её за человека.

Для него она была просто мерзостью. Ни больше, ни меньше.

Сжав зубы, Роэллия прошептала подавленным голосом:

— …Даже скотина не станет есть из рук того, кто держит над ней нож. А я должна? Кто знает, что там намешано?

Хьюго вдруг тихо усмехнулся. Голос его звучал неуместно мягко, почти ласково.

— Думаешь, ты лучше скотины?

Она побагровела от оскорбления и хотела что-то возразить, но, встретившись с ледяными глазами, не смогла вымолвить ни слова.

Роэллия ошиблась.

Этот человек уже определил её как «зло». Что бы она ни сказала, для него она была преступницей перед его святой верой.

Роэллия проглотила горькое чувство привычного отчаяния. Оскорбления этого человека можно было просто проигнорировать.

Куда важнее было другое…

— …Дитрих. Скажите только одно — что с ним? Разве паладины могут нападать на невинных людей?

— Тот, кто укрывает ведьму, невиновным быть не может.

— Я не ведьма!

— Ты использовала колдовство, а теперь притворяешься невинной? Это уже слишком нагло.

— Я знаю, вы мне всё равно не поверите. Но это правда. Просто скажите, что с ним… Вы же не оставили его там?

Её голос дрожал, в нём звучала мольба. Глаза не отрывались от его губ. Она надеялась получить хоть каплю надежды.

Белое, как лист бумаги, лицо и взгляд, полный отчаяния. Как будто эта ведьма и вправду способна любить.

Впрочем, Хьюго уже понял, что между ними что-то было, когда она бросилась под его цепь, чтобы прикрыть лесника.

Юное лицо того парня могло ввести в заблуждение, но мальчишки и помоложе шли на войну или женились.

Хьюго пристально всматривался в её лицо и вдруг понял: вот её слабое место.

Неужели она и вправду верит, что сможет вернуться к нему? Или что этот щенок придёт её спасать?

Выходит, в этом юнце — вся её привязанность, вся её надежда.

Значит, надо уничтожить это. До основания. Чтобы она даже не мечтала о побеге.

— Похоже, вы очень любили друг друга. Он ведь с готовностью умер за тебя.

Она моргнула, не сразу поняв, о чём он. Растерянное лицо вдруг исказилось.

— …Что?

Роэллия, не веря своим ушам, переспросила. А Хьюго, словно вбивая последний гвоздь, ответил:

— Он мёртв. Погиб на месте. Даже если вернёшься, тела ты не найдёшь.

16

Женщина глубоко вдохнула. Он никогда в жизни не видел, чтобы у кого-то так сильно дрожали губы. В приоткрытом рту беспомощно-растерянно металась алая плоть языка.

Слёзы, ненадолго остановившиеся, вновь стремительно наполнили глаза.

Похоже, она была из тех, кто умеет плакать навзрыд. По раскрасневшимся уголкам глаз скатилась тяжёлая слеза, и в этот момент женщина закричала в истерике:

— Как ты мог!

Она стиснула зубы и, не веря в происходящее, продолжала кричать:

— Как ты мог! Как?! Он же ничего не сделал, он обычный человек! Как ты смеешь! Как ты смеешь Дитриха…

Даже когда он унижал её, она лишь кусала губы и молчала. А теперь — плакала как ребёнок.

Хьюго смотрел, как хрупкое лицо заливают слёзы. Нежные, как молодая трава, зелёные глаза налились кровью. Её голос дрожал, срываясь от напряжения.

— Нет… нет! Дитрих! Отпустите меня! Мне надо к Дитриху!

— Ну что ж… даже если вернёшься, там уже никто тебя ждать не будет. А, может, ты хочешь забрать хотя бы его тело?

Рыдания оборвались, и она взглянула на Хьюго с неожиданной яростью. Попытка внушить страх была настолько жалкой, что даже насмешки не заслуживала.

— Верить или нет — твоё дело. Но запомни одну вещь: никто не придёт тебя спасать.

Голос, спокойный и потому особенно холодный, прозвучал в последний раз, и Хьюго вышел из комнаты.

За закрывшейся дверью снова послышался приглушённый всхлип. Его шаги эхом отдавались по коридору.

Всю ночь она рыдала, пока голос не сорвался окончательно, и в конце концов упала в обморок от изнеможения.

Её дыхание, прерывистое и сиплое, с трудом пробивалось сквозь воспалённые, потрескавшиеся губы.

Хьюго нехотя поднялся с места. Он тяжело вздохнул и, словно выполняя неприятную обязанность, подошёл к женщине, прикованной к полу.

Флона. Ведьма, которую называли цветком, лежала на каменном полу, будто тряпичная кукла.

Её лицо, покрытое ссадинами и струпьями, пересекали дорожки грязных слёз. Жалкое зрелище.

Разве могут существовать такие ведьмы? Он был готов поклясться — перед ним самая никчёмная из всех.

Трудно было поверить, что эта измождённая, обессилевшая от слёз женщина, которая вот-вот сгорит в лихорадке, и есть та самая развращённая тварь.

Он холодно наблюдал за этим отвратительным зрелищем. Королевский двор, решивший использовать такое существо, явно лишился рассудка.

Согласно канонам Церкви, её следовало бы казнить на месте. Но из-за сделки с короной её оставили в живых.

Таков был приказ нового Папы — Тухрескана.

Хьюго нахмурил брови. Он начинал с самого низшего сана и пользовался уважением среди жрецов…

И всё же Тухрескан вызывал немало подозрений.

После возвращения Тухрескана из паломничества здоровье Люциула, предыдущего Папы, вдруг резко ухудшилось. Корона, ранее не вмешивавшаяся в дела Церкви, начала проявлять активность. А ещё были прочие, мелкие, но не дающие покоя сомнения.

И всё же Хьюго продолжал повиноваться Тухрескану по одной причине: последние слова Папы Люциула, которого он почитал как отца.

«Следуй за тем светом, в который веришь. Даже если он померкнет, верь в путь, которым ты шёл. Никто не понимает Адеморса лучше тебя».

То, во что он верил…

Хьюго, по сути, следовал не столько догматам Адеморса, сколько самому святому Люциулу.

Тому свету, к которому тот стремился, тем догмам, что он оберегал, тому пути, что укреплял в Церкви. Но теперь его больше не было, и не осталось никого, за кем Хьюго мог бы идти.

Он по привычке выполнял приказы Папы, но где-то внутри продолжали тлеть неразрешённые сомнения и раздражение.

…Может, просто взять и убить его.

Мысль о нынешнем Папе мгновенно разозлила его.

Неизвестно, сколько корона ему заплатила. Но если Хьюго провалит это задание, Тухрескану придётся вернуть втрое больше.

Хотя, нет. Дело было не в деньгах.

Хьюго не знал, на что именно обменяли эту женщину Папа и король. Но чувствовал — чтобы докопаться до истины, лучше оставить её в живых.

Он молча смотрел на неё и протянул руку. Тень от широкой ладони накрыла всё её лицо.

Пальцы скользнули над шеей, словно змея, приближающаяся к добыче, и замерли.

Хьюго задумался, глядя на неё. Затем изменил направление ладони и положил руку ей на лоб.

Он не коснулся её кожи, а удерживал пальцы чуть в воздухе, выпуская из себя святую силу.

В этот момент…

Странное ощущение заставило его резко сжать кулак и отдернуть руку.

Что это было?..

Святая сила, которой он коснулся её, не просто передалась ей, а втянулась внутрь тела.

Не столько он дал, сколько она взяла.

Невероятно.

Хьюго снова презрительно посмотрел на её лицо: щёки горели, лоб блестел от пота, из опухших губ вырывались горячие, прерывистые вдохи...

Похоже, она спала. Но верить этому просто так он не мог.

Паладин медленно потянулся к ней. В этот раз он не просто приблизил руку, а уверенно положил ладонь прямо на лоб.

Как только ледяная ладонь коснулась раскалённого лба, женщина вздрогнула и слабо застонала.

— Мх…

Не отрывая взгляда от её пылающего лица, он попытался вновь направить в неё священную силу. Но в этот момент она судорожно схватила его руку и прошептала:

— Мама…

Её голос был тонким, полным детской тоски.

— Я… виновата… Пожалуйста, не уходи…

Она извинялась, но при этом сжимала его руку изо всех сил — хотя силы в слабых пальцах едва хватало, чтобы удержать его.

Как можно принять его грубую, покрытую мозолями руку за материнскую?

Это было настолько абсурдно, что Хьюго на мгновение оцепенел.

Она прижалась мокрой щекой прямо к его ладони и тихо всхлипнула.

Хьюго застыл с хмурым лицом. Мягкое тепло, поднимающееся по его руке, было отвратительно. Он хотел тут же отдернуть руку, но почему-то не мог пошевелиться.

…Ха. Всё-таки ведьма и есть ведьма.

Зря он считал её ничтожеством. Слишком самонадеянно.

Он уже собирался вырвать руку, но вдруг передумал. Раз уж прикоснулся — следовало завершить начатое. Он начал понемногу вливать святую силу.

И снова…

Едва сияние коснулось её щеки, она начала впитывать его энергию до последней капли, словно голодный младенец.

— …Занятно.

Для чудовищ и тварей вроде Уробороса святая сила была ядом. Особенно для тех, кто связан с тьмой: ведь бог солнца Адеморс и тьма несовместимы. И даже исцеляющая энергия для таких существ равносильна удару.

А эта ведьма, Флона, не только не отторгала его силу, а, напротив, жадно поглощала её, будто просила ещё.

Я предполагал, что у неё человеческое тело, а значит, лечение подействует… но чтобы поглощать?..

Интересное явление.

О подобных существах почти ничего не было известно. В храме такие, как она, считались под запретом. За пределами храма — наоборот, желанной добычей.

Кто получал Флону в руки, уже не отпускал. Потому само её существование окутано тайной.

Цветок? Скорее, ядовитый сорняк.

Интересно узнать о ней больше… но даже это любопытство может быть её ядом.

По мере поглощения энергии её дыхание выравнивалось. Всё ещё крепко сжимая его руку, она уткнулась лицом в ладонь и прошептала:

— Дит…

Сначала «мама», теперь любовник.

Не руку, а универсальную замену себе нашла.

Хьюго фыркнул и резко отдёрнул ладонь.

Он смотрел на неё, потом перевёл взгляд на свою руку, на которой всё ещё чувствовалось тёплое прикосновение. Паладин потянулся к внутреннему карману за носовым платком и замер.

Тот единственный уже был использован и сожжён.

Тяжело выдохнув, он провёл рукой по лбу.

Раз нельзя вытереть, придётся смыть.

Он откинул волосы со лба, недовольно скривившись, и вышел из комнаты. На дворе стоял рассвет, и в его распоряжении была лишь ледяная вода. Но Хьюго это не волновало.

Наоборот — чем больнее, тем яснее становится голова.

Очистив тело, он вернулся и погрузился в тишину.

17

Хотя жар уже спал, женщина будто нарочно не хотела открывать глаза и пролежала в горячке ещё целый день. Но даже если бы она не пришла в себя, это мало что изменило бы.

Снег, что без остановки валил три дня подряд, наконец-то остановился — пора было готовиться в путь.

— Прекратился. Чёрт, наконец-то!

— Уже достало, если честно… Хорошо хоть, до четвёртого дня не дотянул.

Паладины, которые всё это время страдали из-за вынужденного бездействия, не зная, сколько ещё пробудут взаперти, сбились кучкой у окна и радостно загомонили. Окно было откровенно тесным для четверых здоровенных мужиков, но после долгих пасмурных дней солнце светило так приветливо, что невозможно было не высунуться наружу.

— Ха, и ведь красиво здесь, если приглядеться.

— Уютное очарование провинциального монастыря, так сказать.

Здание, хоть и старое, местами даже обветшалое, стояло на просторной земле у самого фруктового сада, и всё вместе выглядело по-настоящему живописно.

Мидас, всё это время заворожённо смотревший на бескрайнюю снежную равнину, вдруг поморщился с явным отвращением, покачал головой и уставился в сторону монастырского двора.

— Наш командир даже здесь умудряется вставать на утреннюю молитву? Восхитительно, честное слово. Кто не знает, решит, что он не паладин, а самый настоящий жрец.

— Так он тело и душу в чистоте держит. Не зря же он в свои годы уже рыцарь четвертого ранга. Разве можно так просто заслужить внимание Адеморса?

— Кстати, вице-командир, а правда, что наш командир уже в двенадцать лет получил Печать Святости?

Когда сила святой энергии поднимается выше определённого предела, вокруг зрачков проявляется золотая отметина — Печать Святости. Золотые линии, расходящиеся от центра зрачков, то напоминают молнии, то кажутся легкой дымкой. Чем ярче и чище цвет, тем сильнее передана благодать. В обычное время печать не видно, глаза сохраняют естественный цвет. Проявляется она лишь при использовании святой силы, чаще всего в бою. У юных паладинов и жрецов она не появляется: сил не хватает. Но про Хьюго говорили, что когда его нашёл предыдущий понтифик, печать у него уже была.

— Да, я тоже слышал. Но сам не видел — познакомился с ним, когда ему было шестнадцать, — ответил Беатрис.

— Ну а тогда? Видели?

— Конечно. Мы вместе выезжали на место резни в Хаделисте.

Массовое убийство в Хаделисте — так называли бойню, устроенную восемь лет назад сектой Акселдеон. Еретики — странные твари, искренне верящие, что без человеческой крови невозможно собрать силу. В тот раз они собрали сотню юношей и девушек, не старше двадцати лет, и устроили кровавую резню. Кровавый ритуал всё же сработал: в округе в огромном количестве появились демонические твари и уроборосы.

А в самом эпицентре бойни стоял измазанный кровью глава секты, торжественно заявивший, что обрёл бессмертие… пока процесс превращения в чудовище не зашёл слишком далеко, и его не разрубил пополам Хьюго Брайтон. Тот говорил что-то о «нетленном теле», но, видимо, рассечение надвое — это уже слишком даже для него.

Так или иначе, именно тогда Беатрис впервые увидел в глазах Хьюго золотую Печать Святости. Глаза его сияли такой изумительной чистотой, таким таинственным светом, что казались вовсе не его глазами, а чем-то божественным.

— До того яркие… Одним только взглядом ясно давали понять, как сильно Адеморс любит своего сына.

Ни одна тёмная сущность не могла уцелеть перед этой подавляющей священной силой.

Чёрные следы, оставшиеся после того, как всё было очищено, были так же чисты, как белый свет. И Хьюго, стоящий один на этих пепельных руинах, с мечом Адеморса в руке. Беатрис до сих пор не мог забыть эту картину.

— Командир и есть единственная надежда для нашего приходящего в упадок Ордена.

Это была критика в адрес нынешнего порядка, при котором Церковь всё больше погружалась в мирское. Сближение Папского престола и светского мира — не плохо. Но вот желание возглавить его — уже да. Потоки паломников, священные войны во имя Адеморса, Земля поклонения, полная независимость Ордена… Утверждения нынешней Святой Кафедры, приправленные красивыми словами о «великой цели» и «благородном пути Адеморса», вызывали у Беатриса лишь раздражение.

В чём разница между церковью и торговым домом, если они наживаются на чёрных кристаллах, добытых из тел уроборосов и демонов, и продают святую силу королевской семье? Храм должен быть объектом поклонения, символом чистоты. Но разве можно назвать чистым то, что управляется деньгами и интригами?

Многие священники восстали против нынешнего курса Папского престола. Чтобы подавить эти выступления, участились внутренние распри. Священный Орден, который должен быть благочестивым, сейчас шумел как никогда.

— Да уж, сейчас у нас бардак, и это видно невооружённым глазом, — опустил язвительный комментарий Мидас.

— Цыц. Следи за языком, — зыркнул на него Беатрис, но и в его голосе слышалась горечь.

Чтобы разрядить обстановку, Луан хлопнул в ладоши:

— Ах да! Мы же сегодня на разведку отправляемся? Все пойдём?

Они договорились, что в обмен на еду проверят окрестности монастыря, чтобы убедиться, нет ли поблизости угроз. Да и перед возвращением в путь неплохо было бы размять затёкшие тела.

— Наверное. Нас всего-то пятеро…

— Нет. Идут только трое.

Неизвестно, когда он закончил молитву, но Хьюго вошёл внутрь, принеся с собой холодный воздух.

— Командир!

— Только трое? Почему не все?

— Потому что двое останутся следить за преступницей. Нельзя же оставлять её одну — кто знает, что она может выкинуть.

Паладины вспомнили тот самый момент, когда они схватили женщину. Цветочный аромат, от которого кружилась голова, и волна необъяснимой, захлёстывающей скорби и ярости.

— …Тогда кто остаётся, а кто идёт?

— Беатрис и Мидас остаются следить за ней. Остальные — со мной.

Хьюго кивнул в сторону своей комнаты, запертой на замок, давая понять Беатрису и Мидасу, где им надо находиться. Мидас резко побледнел. Приказ «охранять женщину» означал караулить у этой двери. Той самой, из-под которой сочился тот отвратительный запах.

Чёртова жуть…

Обоняние у Мидаса было особенно острым, и запахи действовали на него сильнее, чем на остальных. Может, поэтому той ночью в лесу, когда в воздухе разлетелись бабочки и расплылся незнакомый, невообразимый аромат, он первым потерял контроль. Он сорвался и разрыдался на глазах у товарищей. Та ночь осталась в памяти Мидаса позором и унижением.

— Что с лицом, Мидас? Не хочешь оставаться? — спросил Хьюго.

— …Никак нет.

Именно поэтому он не мог возразить. Он уже показал слабость, и если теперь ещё и попытается уклониться от задания, это будет чистейшим признанием собственной несостоятельности. Для гордого Мидаса подобное было немыслимо. Пришлось стиснуть зубы и терпеть.

— Уф… Меня уже сейчас подташнивает. Если вырвет, что тогда?

Он буркнул это так тихо, что услышал только Беатрис, оставшийся с ним. Тот весело фыркнул и локтем пихнул его в бок, принимая происходящее за очередную шутку. Именно это и бесило Мидаса больше всего.

Тем временем Хьюго и остальные уже закончили подготовку — накинули непромокаемые мантии и взяли оружие.

— Будьте настороже. Неизвестно, на какую хитрость может пойти эта женщина, — Хьюго бросил взгляд на плотно закрытую дверь спальни.

Даже в беспамятстве женщина рыдала так, словно слёзы её не иссякнут никогда, Но когда зажглась утренняя звезда, она, потеряв сознание, наконец затихла.

Можно было заставить её замолчать и раньше, но из гуманности он позволил ей эту маленькую слабость. Пусть оплачет всё сполна — тогда осознание собственной участи ударит куда больнее.

Хьюго ещё раз посмотрел на дверь, затем развернулся и пошёл первым. Нужно успеть закончить до заката — а значит, медлить нельзя.

Во сне Роэллия прижимала к себе Дитриха.

Он был выше её на целую голову, но сейчас его вес совсем не ощущался. Будто это была пустая оболочка, из которой ушла сама жизнь. От этой мысли у неё внутри всё оборвалось.

Нет… Дитрих, открой глаза!

Обхватив брата, чьи веки намертво сомкнула пронзившая их цепь, она изо всех сил бежала сквозь лес.

Я спасу тебя. Я тебя обязательно спасу. Я не дам тебе умереть!

В её объятиях Дитрих начал меняться: взрослый мужчина обращался в ребёнка.

В того самого семилетнего мальчишку, которого отец однажды привёл в дом, назвав её младшим братом.

18

— Сестра...

Милый мальчик с вьющимися светло-каштановыми волосами глубже зарылся в её объятия. Слёзы подступали к глазам, но она стиснула зубы и изо всех сил бросилась к свету, видневшемуся впереди. Казалось, стоит только выбраться из этого леса, только войти в тот свет — и Дитриха удастся спасти.

Ещё чуть-чуть, совсем немного, пожалуйста!..

Она оттолкнулась, вложив все силы в один прыжок. Сквозь затуманенное слезами зрение сверкнул свет.

Вот и всё. Почти пришли. Мы выберемся отсюда!

Тёплый свет обволок всё тело. Щеки, промокшие от слёз, ощутили прикосновение солнца. Улыбка распустилась на её лице в ту же секунду, когда пришло осознание: они выбрались из тёмного леса.

— Думала, тебе удастся сбежать, ведьма?

Солнечные лучи сгустились, приняв форму огромной мужской фигуры. Его горячая рука схватила её за плечо. Тихий голос прозвучал прямо у уха:

— Нет. Ты никогда не вырвешься из моих рук.

Роэллия в ужасе распахнула глаза.

— Ха-а... ха-а...

Она дышала так тяжело, будто и правда только что бежала из лесной чащи. Зелёные, широко раскрытые глаза дрожали от слабости. По мере того как затуманенное зрение прояснялось, дыхание тоже постепенно выравнивалось.

— Это был сон, — бессильно пробормотала она и уставилась в незнакомый потолок.

Картины из сна мелькнули перед глазами, и они снова затуманились. Слеза тяжело скатилась по щеке.

Тот мужчина сказал, что Дитрих мёртв.

Но Роэллия не могла в это поверить. Пока она не увидит тело Дитриха собственными глазами, не примет смерть брата.

Мёртв? Какой бред. Ты бы знал, какой он у меня. Мой брат сильный. Очень сильный...

Глаза снова предательски наполнились горькими слезами. Казалось, кто-то изнутри сжимает её сердце в кулаке — настолько ей было больно.

Свернувшись калачиком, Роэллия повернулась на бок и уткнулась лицом в сгиб локтя Неизвестно, сколько времени она так проплакала. В какой-то момент слёзы закончились, и девушка просто уставилась в пустоту, осознав, что человек не может рыдать вечно.

Душа всё ещё хотела утонуть в горе, но тело отказывалось продолжать. Слёзы высохли, осталась только апатия, и Роэллия, потерявшая много жидкости, отчаянно желала воды.

Она медленно моргнула опухшими веками и заметила опрокинутый кувшин с водой рядом с перевёрнутой миской. Девушка сухо сглотнула и медленно приподнялась с холодного каменного пола.

— Ох...

Роэллия издала болезненный стон. Болело буквально всё. Казалось, при малейшем движении кости будут скрипеть. Но, как ни странно, несмотря на все бесконечные рыдания, голова не болела. Напротив, после того как она выплакала всё до последней слезы, мысли прояснились.

Роэллия, потирая ноющее плечо, с опаской огляделась по сторонам и осторожно потянулась к кувшину. Из-за того, что она ничего не ела и не пила, у неё не было ни капли сил, и кончики пальцев дрожали.

Только бы там была вода.

С трудом протянув руку, она подняла кувшин — послышался плеск жидкости. Девушка припала к нему и принялась пить. Прохладная влага, скользнув в горло, пробудила к жизни всё тело. Роэллия пила так жадно, что кувшин быстро опустел. Вытирая капли с губ, она вздрогнула и посмотрела на закрытую дверь.

Снаружи начали доноситься голоса.

— …а когда же командир...

— Полдня, не больше...

— Этот запах... тьфу... ужас, сейчас… буэ!

— Эй! Не блюй тут, придурок!

Вслед за этим раздался громкий звук рвоты.

Мужские голоса стихли прямо перед дверью, за которой сидела Роэллия. Внизу, под щелью, замелькали две массивные тени.

Похоже, они пришли охранять дверь вместо того мужчины. А это значит… он всё-таки ушёл.

Она уже догадывалась об этом. С момента пробуждения не было ни малейшего признака его присутствия. Ей ничего не было видно, но Роэллия чувствовала, что проснулась она на рассвете. Запах раннего утра, тусклый свет, пробивавшийся из-под тяжёлого гобелена, сотканного из бордовых нитей, и тишина, повисшая в воздухе — всё говорило об этом.

С тех пор, как она очнулась от кошмара и долго рыдала, свернувшись на полу, он так и не появлялся.

Куда же он ушёл?

С одной стороны, она была рада, что того паладина нет. Но в то же время это вызывало ещё большее беспокойство.

Роэллия опустила взгляд на валяющуюся рядом миску и сжала кулаки. Стоило ей отказаться от еды, как он с усмешкой пнул рагу прямо у неё на глазах.

Мерзавец.

За этой благородной и прекрасной внешностью скрывался отвратительный характер. Она ненавидела себя за то, что когда-то восхищалась им, считая его великим паладином.

На самом деле она всегда чувствовала восторженный трепет перед святыми рыцарями, идущими под дождём из цветочных лепестков. Они истребляли демонов, разрывающих людей на части, и защищали их от ужасающих уроборосов.

Тогда они не казались ей страшными. Напротив, их существование вселяло уверенность и даже гордость за человеческий род.

А теперь...неужели для них я и правда демон?

Ей было до слёз обидно, но пожаловаться было некому. Она уже была готова уткнуться в пол потемневшим от отчаяния лицом, как вдруг из-за двери донеслись знакомые слова:

— Но всё же, вице-командир, если мы пойдём через каньон на северо-восток, это займёт как минимум две недели…

— Королева велела доставить Флону, так что нам приказано возвратиться как можно скорее…

Королева приказала привести Флону? Но почему паладины подчиняются её приказу?

Роэллия не могла этого понять. Пусть она была невежественна, но даже ей было известно, что королевская власть и Папский престол существуют раздельно. Их отношения всегда балансировали между сотрудничеством и противостоянием, и именно поэтому они оказывали друг на друга огромное влияние. Королевский двор сдерживал церковь, но в то же время остро в ней нуждался, а церковь, пусть и казалась покорной, сохраняла надменность.

И хотя всё, что Роэллия знала, она почерпнула из разговоров горожан, посещавших кладбище, в её представлении отношения между церковью и королевской властью выглядели именно так.

Зачем королева ищет Флону?..

Она внимательнее прислушивалась к разговору за дверью. Голоса звучали негромко, но если сосредоточиться, можно было всё разобрать.

Минуты, может, часы… Она потеряла счёт времени, но успела выудить несколько ценных сведений.

Первое — паладины должны доставить её ко двору по приказу королевы. Второе — из-за метели они застряли здесь. Видимо, поэтому окно было завешено плотным гобеленом.

Вот почему так зябко…

Она поёжилась и потёрла плечи. Даже несмотря на камин в комнате, холод пробирал до костей. А ослабленное голодом и жаждой тело с трудом переносило этот мороз.

Третье — от неё действительно исходил невыносимый запах.

— Ургх!

Снаружи опять послышался рвотный спазм и сдавленные ругательства.

Роэллия вспыхнула от стыда и потянула край одежды к носу, чтобы проверить запах. Даже для неё самой он был настолько отвратителен, что она невольно поморщилась.

Жуть. И правда воняю...

Раньше с ней такого не бывало, и это немного смущало.

Почему запах стал настолько резким? Ведь с момента последнего приёма лекарства прошло уже две недели...

Обычно после одного приёма зелья запах трав перебивал исходящий от её тела аромат примерно на два месяца. Хотя со временем дозу приходилось увеличивать, он никогда не становился настолько тошнотворным.

Раньше это было странное, но терпимое сочетание дыма и трав, а не вонь гнили или разложения. А сейчас запах был таким, что даже привыкшая к смраду смерти Роэллия едва не зажала нос.

…Почему? Почему вонь вдруг стала такой жуткой?

Размышляя об этом, она вдруг вспомнила, как святая сила Хьюго коснулась её тела. Чистая, светлая энергия, разливавшаяся внутри...

Теперь она понимала: когда его цепь схватила её, она ощутила на себе колоссальную мощь священной энергии — настолько сильную, что даже потеряла сознание.

Сила, которая исцеляла людей и уничтожала нечисть.

Что, если она вытесняет из её тела травяной состав, маскирующий запах Флоны?..

19

Гной бывает самым густым перед тем, как рана начнёт заживать. Если зловоние усилилось потому, что все токсины разом выходят наружу — значит, всё гораздо серьёзнее, чем она предполагала.

От напряжения пальцы стали ледяными. Она сжала кулак, потом разжала, но тепло так и не вернулось.

Нельзя. Если аромат Флоны станет заметен, я не смогу никого переубедить.

И это ещё не всё. Даже если удастся сбежать — проблемы не закончатся. Роэллия не раз попадала в беду из-за запаха, пока продиралась сквозь столицу в поисках убежища.

— …Вы не чувствуете? В повозке пахнет чем-то очень приятным?

— От той девушки, кажется…

— Что за мыло она использует? Хотя вид у неё…

Особенно опасными оказались дилижансы. В тесном пространстве, где все сидели плечом к плечу в невыносимой духоте, спрятаться было невозможно. Стоило кому-то уловить, что от неё исходит аромат — даже несмотря на присутствие Дитриха — сразу находились наглецы, которые начинали к ней приставать.

Из-за этого им приходилось часто менять экипажи, тратя на это деньги, но выбора не было — с каждым разом запах привлекал всё больше внимания, и Роэллии грозила настоящая опасность. Она даже пробовала мазаться навозом, присыпать тело золой, но липкие взгляды всё равно находили её, стоило им остановиться.

— Хочешь помыться у меня дома? Я приготовлю тёплую воду. Думаю, ты будешь очень красивой, если умыть тебя.

— Ты что творишь? Проваливай, живо!

— Это ещё что за молокосос? А ну отдай девку и проваливай.

— Иди к чёрту. Давай, нападай, мразь!

Дитрих не раз оказывался на мостовой. Драка за дракой… Иногда он получал раны, иногда наносил их.

И всё всегда заканчивалось одинаково.

— Б-бежим! Быстрее!

Виной всему был этот проклятый аромат.

Пока она не встретила ту странную старуху и не начала принимать травы, им пришлось пережить немало подобных моментов. И тогда Роэллия поняла: её эмоции усиливают аромат, а родные его почти не ощущают. Вот почему отец не сразу догадался, а Дитрих мог оставаться рядом.

Но самое главное — ей нужно было контролировать свои чувства. Никакой радости, никакой грусти, никакой ярости. Для Роэллии, привыкшей находить счастье в мелочах, это было мучительно трудно. Но раз тело изменилось — пришлось меняться и ей.

Она глубоко вдохнула, сжалась от холода и попыталась обдумать последнее, что знала. Самое важное. И то, о чём она уже начинала догадываться.

Хьюго Брайтон, — тот, кто притащил её сюда, — не чувствует запахов.

«Я ожидал чего-то большего от ведьмы, которую сам король разыскивает... Но ты просто жалкое ничтожество».

Невзирая на её убожество, где вонь перебивает любое благоухание, он без колебаний уткнулся носом ей в шею. Каждый раз, когда его дыхание касалось напряжённой кожи, ей казалось, что он вот-вот начнёт её душить. Она так нервничала, что сама едва могла дышать.

В тот самый момент Роэллия тонула в воображении, представляя, как этот мужчина заживо рвёт её зубами. Хотя он был рыцарем Бога и не мог быть чудовищем, одна лишь его свирепая аура заставляла её тело содрогаться в страхе.

Но теперь она поняла: он искал её запах.

Роэллия машинально потёрла шею, где прошлась его переносица. Ощущение, будто кожу чем-то резануло, не проходило. Даже спустя время та резкая, колющая острота всё ещё жила в теле, как холодный отпечаток.

Когда он касался меня, я чувствовала что-то странное…

В первый раз, когда командир паладинов схватил её за подбородок, она была слишком напугана, чтобы что-то понять. Но во второй раз, когда его нос и пальцы коснулись шеи, она ощутила это предельно ясно.

Мороз, исходивший от мужчины, остужал жар внутри неё.

Это и есть священная сила?

Пронизывающий холод прилипал к коже сладковатой прохладой. Тот самый жар, мучивший Роэллию с момента пробуждения аромата, под воздействием этой силы стал тепловатым, почти комфортным.

Когда его цепи сдавили её, она потеряла сознание от боли — будто удар ледяной молнии расколол её надвое. Но, очнувшись, она почувствовала… облегчение.

…Может, моё тело реагирует на его святую силу?

Если так, это было поразительно. Ведь все они утверждали, что Флона — «ведьма», но она не воспринимает святую силу паладина как враждебную. И это сводило Роэллию с ума от радости.

Видишь? Флона не ведьма. А значит, и я не какая-то там ведьма.

От простоты и ясности этой мысли у неё побежали мурашки.

Священная сила — это дар богов, не так ли? Если эта сила не может причинить ей вреда, значит, она не проклятое зло, обречённое на смерть.

По крайней мере, Роэллия решила в это верить.

Нет. Даже если бы эта сила и в самом деле пыталась её уничтожить — Роэллия бы всё равно боролась до последнего, пока есть силы. Она не позволит незнакомцам решать, что она «должна умереть», только потому, что они так сказали. Значит, она должна выжить.

Роэллия хотела жить так отчаянно, что сама не понимала, откуда это в ней. Просто жить. Обычной, мирной жизнью.

А для этого…

Дит.

Она должна узнать, жив ли её брат.

Он ведь не умер, правда?..

Роэллия резко замотала головой.

Нет. Этого просто не может быть. Дитрих никогда не был слабым.

Пусть он и не владел магией или святой силой, она знала: её брат — человек поразительной силы духа. Она верила, что он не из тех, кто мог так просто умереть. Но если... если всё же случилось самое худшее, она должна была найти его тело.

Но как? Как мне вообще добраться до него?

Даже если ей чудом удастся сбежать, она ведь не знает, где находится. Куда идти? Как пробиться сквозь эту метель?

В отчаянии Роэллия схватилась за голову. И в тот самый миг перед ней начали собираться тусклые огоньки. Она оторвала взгляд от пола и увидела, как свет собирается в крошечную бабочку, которая закружилась прямо у неё перед лицом.

Вскочив, Роэллия тут же сомкнула ладони, поймала бабочку и напряжённо уставилась на дверь. Сердце грохотало, перед глазами всё дрожало.

К счастью, за дверью по-прежнему звучали спокойные голоса — паладины были заняты разговором.

Прислушиваясь к каждому звуку, Роэллия наконец разжала ладони. Бабочка вспорхнула. Она была самой маленькой особью, которую девушка когда-либо видела.

Малюсенькое создание, не крупнее ногтя на мизинце, закружилось у неё перед лицом и плавно опустилось прямо на кончик носа. И в ту же секунду Роэллия поняла: бабочка пришла, чтобы вместо неё отправиться к Дитриху.

— Ты... ты правда сможешь добраться? На улице метель, а ты такая маленькая...

Бабочка затрепетала крыльями и уверенно взмыла вверх. Казалось, это хрупкое создание точно знало, куда лететь.

Роэллия, глядя, как её силуэт исчезает в щели у стены рядом с окном, почувствовала, как сердце заколотилось сильнее.

Пусть она доберётся до Дитриха… пусть этот белый снег спрячет её крошечное тело…

Из-за того, что она стала Флоной, всё в жизни Роэллии пошло наперекосяк. Однако, как ни парадоксально, способность вызывать бабочек оказалась спасением.

Она была благодарна этим бабочкам. Сколько раз они выручали её в самых опасных ситуациях… Мысли о бабочках медленно проясняли её разум. И тогда её осенило:

А что, если… использовать бабочку, чтобы сбежать отсюда?..

До сих пор она могла лишь смотреть их глазами на расстоянии... но вдруг можно применить эту способность иначе?

И вскоре судьба предоставила ей шанс.

20

— Буэ-э!

Его вырвало уже в третий раз.

Беатрис, дежуривший рядом, с видом глубочайшего презрения пнул Мидаса под зад.

— Иди уже. Выблюй всё где-нибудь в другом месте.

— У-у-уп… я… мигом…

Тоже мне, рыцарь. Даже с вонью справиться не может. Слабак.

Беатрис цокнул, но, по правде говоря, и для него это было сущим адом.

Зловоние, что просачивалось сквозь плотно закрытую дверь, было настолько мерзким, что даже ему, хоть и не такому сильному, как Хьюго, но всё же не пренебрегавшему физическими тренировками, приходилось тяжко.

Он сделал ещё несколько глубоких вдохов, потом не выдержал и распахнул окно в коридоре.

Внутрь ворвался ледяной воздух, но без проветривания было не обойтись. Хорошо хоть метель утихла. Иначе окно открыть бы не удалось.

Тем временем измождённый Мидас, извергнувший всё что мог, вошёл в коридор. Неизвестно где раздобыв тонкое полотенце, он прикрыл им половину лица, которое стало землистого оттенка, и встал рядом с Беатрисом.

— Уф… Даже разлагающийся труп не так воняет. Что за кошмар? Командир убил ту бабу, что ли?

— Ты и мозги выблевал? Что за бред.

— Живое существо не может так пахнуть… Укх…

— Хватит. Иди вон, у окна стой. Чтобы не пришлось снова бегать блевать.

— Спасибо… Спасибо.

Мидас побрёл к окну. Он и представить не мог, что обострённое обоняние может доставлять столько неудобств. Как бы ни был чувствителен его нос, но с запахом разложения и вонищей от чудовищ Мидас ещё как-то справлялся. А вот от зловония Флоны его выворачивало наизнанку.

— Как командир вообще с ней в одной комнате сидел? Ох, серьёзно, как такое возможно?

— Говорят, у него обоняние напрочь отсутствует. Я думал, это просто выдумка.

— Подожди, ты хочешь сказать, всё из-за четвёртой звезды? Если перейти порог, то исчезают вкус и запах? Проклятье, и как тогда жить? Вкусную еду не есть?

— Тот, кто тренирует силу духа, должен быть аскетом. Судя по тому, как ты языком чешешь, значит, уже отпустило. Отлично. Иди сюда. Теперь ты тут постоишь.

— Эй, за что?!

— Из-за тебя мне с места не сдвинуться, болван. Я в туалет схожу.

Видимо, ему действительно было невмоготу, потому что Беатрис рванул, не дожидаясь ответа Мидаса.

Мидас, всё ещё бледный, с отвращением уставился на тёмно-коричневую дверь, потом медленно подошёл ближе.

— Что за цветок такой… Пахнет как куча дерьма. Ах… Чёрт, реально сдохну. У-укх.

Бормоча недовольные слова себе под нос, Мидас вдруг поднял взгляд. Он не сразу её заметил: в коридор впорхнула невиданной красоты синяя бабочка.

— Что? Откуда бабочка зимой…

Он пробормотал это почти машинально, а тем временем бабочка открыто приближалась, как будто нарочно демонстрировала свои яркие крылья.

Она летела не спеша, но не вяло — её полёт был чарующе плавным, словно юбки соблазнительной танцовщицы.

Неосознанно следя за бабочкой, Мидас почувствовал, как его взгляд становится расфокусированным.

Вот же красота… с ума сойти.

Он следил за тем, куда она направляется. В этот момент даже зловоние, так мучившее его, отступило, а в ушах стало тихо.

— Куда ты… Подожди…

Когда-то в детстве он так же, пошатываясь, шёл за бабочкой по берегу, играя с матерью у ручья.

Его ноги двинулись сами собой.

Бабочка закружила у него над головой, и в тот самый миг, когда он почти дотянулся до неё, юркнула в щель плотно закрытой двери.

В тот же момент зрачки Мидаса расширились.

— Командир!

Хьюго, очищавший Чёрную землю, обернулся на громкий окрик Луана.

— Здесь ещё один фрагмент! Хотите посмотреть?

Закончив с очищением, Хьюго подошёл туда, где стоял Луан. Кусок тела, отлетевший в сторону, был размером с ладонь, но если какой-нибудь голодный зверь случайно его проглотит — беды не миновать.

— Сам справишься, Луан?

Хьюго не мог взять на себя всё очищение. Не то чтобы ему было в тягость, но если поручать всё тому, кто справляется лучше остальных, другие никогда ничему не научатся.

— Конечно! Положитесь на меня.

Глаза Луана загорелись. Он вонзил тяжёлый меч в извивающийся, пытающийся регенерировать кусок плоти, зацепившийся за ветку, и призвал святую силу.

— [Священный свет Адеморса очистит всё сущее.]

С коротким заклинанием вырвалось золотое сияние. Вскоре земля, почерневшая от крови, вытекавшей из куска тела, очистилась от тёмной ауры.

Луан поднял меч, сияющий пламенем, и с чуть напряжённым видом взглянул на Хьюго. Тот кивнул, и только тогда плечи Луана расслабились. Он всё ещё считался младшим среди паладинов и всякий раз нервничал, когда ему поручали дело.

— И всё-таки не ожидал, что Чёрное пятно окажется в таком глухом месте.

— Как свет проникает повсюду, так и тьма может просочиться куда угодно, Луан.

Чёрное пятно было признаком земли, осквернённой магией.

Звери, ступавшие туда, преображались в нечто демоническое и пожирали людей. И если «повезло» погибнуть, просто будучи съеденным таким чудищем, — это ещё полбеды. Но если человека кусали — то было куда хуже.

Таких называли Уроборосами: они не умирали с первого раза, постоянно регенерировали и вновь нападали на людей. Их смерть была отвратительной: тела раздувались и взрывались, а в кусках плоти скрывались яйца. Стоило случайно прикоснуться, и ты становился новым живым носителем.

Вот так, бесконечно возрождаясь и перерождаясь, Уроборос и плодился. Подобно древнему змею из легенды, пожирающему собственный хвост, этот демон вечно воскресал и расползался дальше.

Храм уже долгое время упорно и неустанно охотился на Уроборосов. Мало того, что они превращали людей в звероподобных тварей, так ещё и распространяли всевозможные болезни. Изучением их происхождения и способов распространения также занимался храм. Правда, без особого прогресса.

Так или иначе, тот факт, что за последние годы Чёрные пятна, которые практически исчезли, снова начали проявляться, не сулил ничего хорошего.

— У-у-ух. Неужели эти твари опять начали вылезать?

— Луан, такие мерзости даже вслух не произноси. И вообще… чёрт подери, почему только храм должен возиться?! Это же, мать вашу, вопрос безопасности нашего государства! Этим вся страна должна заниматься, а не мы одни. Не так ли, командир? — Ферриэт высказался раздражённо, хотя прекрасно знал причину.

Священная сила Адеморса, бога солнца, была противоположностью Уроборосам. А значит, уничтожать их и очищать землю эффективнее всего было с её помощью.

Конечно, очищение тьмы соответствовало воле Адеморса, но несправедливо было возлагать всю ответственность на церковь. В какой-то момент они начали получать деньги от короны за истребление Уроборосов, но…

— Сраное золотишко, чтоб его! Интересно, чья задница на нём жиреет, а?! Да она ж скоро лопнет к херам собачьим!

Хьюго усмехнулся, услышав, ворчание Ферриэта.

В ордене паладинов почти все были из знатных семей, а Ферриэт был редким выходцем из простолюдинов. Речь его была грубоватой, но инстинкты и чутьё — отменными. А ещё, несмотря на дерзкий язык, он славился исключительной верностью товарищам: никогда не бросал своих. Хьюго считал его одним из лучших рыцарей.

— Всё, поворчал и хватит. Пора возвращаться. Луан, запиши координаты Чёрного пятна.

Коротко отдав распоряжения, Хьюго принялся собираться. Когда их отряд вышел из монастыря, прошло уже четыре часа. Учитывая, что им удалось обнаружить Чёрное пятно, разведывательная вылазка прошла на удивление быстро. Отчасти благодаря простому рельефу, но в основном — потому что Хьюго торопился.

Его не отпускало беспокойство: он оставил ту женщину на попечении всего двоих людей. Хьюго не думал, что Мидас и Беатрис проявят беспечность. Но с самого начала у него было нехорошее предчувствие.

21

— Поехали.

Он торопливо вскочил в седло. Ледяной взгляд упёрся в шпиль монастыря, едва видневшийся вдали.

Даже в обмороке женщина не переставала плакать. Беззвучно всхлипывала, сдерживалась, а потом начинала задыхаться от рыданий. Словно она и правда была обычным человеком, её дрожащие звуки вызывали в нём смуту.

Да, её положение, пожалуй, и впрямь было несправедливым. Всё это время она скрывалась, жила тихо — и вдруг её схватили. Но порой само существование становится преступлением. Как у таракана, что шляется в темноте и разносит заразу.

Хьюго понимал природу тараканов лучше, чем кто-либо. Он знал, как они выжидают. Как упрямо цепляются за жизнь, даже находясь в самом низу…

Вот почему их нельзя недооценивать. Особенно если сам был ближе всех к тараканам, что копошились на дне.

Люди боготворили его как великого, доблестного паладина, но он вовсе не был достоин их почитания.

Я всего лишь лицемер, отчаянно пытавшийся скрыть свою грязь за показной чистотой. Просто мне хватило сил до смерти стараться, чтобы никто ничего не заподозрил.

Пока Хьюго холодно иронизировал над собой, он незаметно для себя добрался до монастыря. Не медля, рыцарь спрыгнул с коня.

На сердце скребло. Промелькнуло зловещее предчувствие. Но Хьюго даже не попытался разобраться, откуда в нём это чувство. Он просто ускорил шаг и направился к восточному флигелю, где обосновались паладины. Длинные ноги быстро несли его по галерее. Солнце уже клонилось к закату, и тень за спиной вытянулась длинной полосой.

Огненно-оранжевый свет разрезал шпиль монастыря. Белоснежные сугробы на крыше, окрашенные в багрянец, казались объятыми пламенем. Вокруг флигеля стояла гробовая тишина. Поскольку никто, кроме паладинов, не смел здесь появляться, не было не только следов присутствия людей — даже голосов.

И всё же Хьюго навострил уши. Тогда-то он и уловил: где-то совсем рядом кто-то судорожно втянул воздух. Он уже собирался войти в здание через галерею, но резко развернулся. Шёл не бегом, но быстрее обычного.

И когда мужчина достиг входа, то увидел у окна второго этажа, на противоположной стене, нечто огромное, трепыхающееся как лепесток.

Тело среагировало быстро. Он отбросил всякую сдержанность и бросился вперёд. Одним прыжком достиг нужного места и широко раскинул руки. Обтрёпанный подол, похожий на увядший лепесток или порванные крылья бабочки, трепыхнулся и рухнул прямо к нему в руки.

Глаза цвета бледной листвы расширились, едва она его увидела. В зрачках заиграли солнечные отблески — они стали настолько прозрачными, что в них, как в водной глади, отражалось его собственное лицо.

Испуганный цветок смотрел на него, искривившись в лице от отчаяния. Он ухмыльнулся и, наклонившись, прошептал ей на ухо:

— Куда это вы собрались?

На хрустальной поверхности её глаз дрогнула, словно круги на воде, изломанная улыбка Хьюго.

— …Простите. Да будь у меня десять ртов — и то сказать было бы нечего.

Мидас, белый как полотно, стоял с руками за спиной и низко опущенной головой. Сжатые кулаки едва заметно дрожали.

Хьюго молча смотрел на него, сидя на массивном дубовом столе.

Их командир был бесстрастен.

Впрочем, когда он вообще выражал хоть какие-то эмоции?..

Обычно это невозмутимое, всегда спокойное лицо вызывало у него лишь восхищение и уважение, но сейчас, стоя перед ним в роли провинившегося, Мидас едва мог дышать.

Их командир без единого слова давал понять: страх можно вселить не только насилием.

— В этом вина не только Мидаса. Я должен был прийти раньше, но всё как-то пошло наперекосяк, и… — вице-командир Беатрис тоже склонил голову.

Стоило ненадолго отлучиться, как произошло невообразимое. Запертую дверь открыли, и Флону выпустили…

В голове не укладывается. Беатрис сердито взъерошил волосы, а потом вместо Хьюго набросился на Мидаса:

— Ты совсем рехнулся? Как ты вообще снял с неё цепи?!

— Я правда не снимал! То есть… не помню точно. Проклятье… Не знаю. В тот момент в голове была только одна мысль: надо помочь…

— Ты же сам воротил нос от вони! Какого дьявола вообще туда зашёл?!

— Вот именно! Поэтому всё и кажется таким странным…

Мидас, в сердцах ударив себя в грудь, вдруг замолчал. Что-то щёлкнуло в голове. Лицо, багровое от злости, в один миг побелело.

— Дрянь… Ведьма меня околдовала. Я поддался чарам. Она точно околдовала меня!

В глазах Мидаса, с его вытянутым лицом и хищными чертами, вспыхнула ярость.

Только-только став рыцарем второго ранга, он не мог стерпеть, что пал жертвой какого-то колдовства. Самолюбие его было задето.

— Точно! Вспомнил! Перед тем как память помутнела, я видел бабочку. Она использует бабочек, чтобы контролировать людей!

Хьюго прищурился.

Бабочка…

Когда он ловил ту женщину, тогда тоже появился рой бабочек. Белые, светящиеся, они вспыхнули в чёрном лесу ослепительным маревом.

Сотни, тысячи порхающих созданий взмыли вверх над её телом, будто притянутые запахом мёда. Их трепещущие крылья были так прекрасны, что напоминали весенний вихрь из лепестков.

Остальные рыцари были опьянены ароматом и едва ли помнят, что произошло. Но Хьюго помнил. Он ясно запомнил ту пугающую, нечеловеческую красоту. И крик женщины, звучавший в самом её центре.

Околдовала, значит… Да. Вполне возможно.

Такова уж природа существа, называемого Флоной.

Но паладины не должны поддаваться. Даже если весь мир падет к её ногам, они обязаны устоять.

— Вперёд.

Хьюго негромко позвал Мидаса, который всё ещё тяжело дышал от ярости. Вздрогнув, тот робко шагнул вперёд. В тот момент, когда он напряжённо встал по стойке «смирно», крепкая ладонь со всей силы ударила его по щеке. Звук был громкий, и здоровенный мужчина впечатался в стену.

— Кх!

Перед глазами всё побелело, будто его ударили кувалдой. Мидас, рухнувший на пол, мгновенно вскочил и снова встал в строй.

Ещё одна пощёчина, и он полетел в другую сторону.

— Мидас.

Оглушённый паладин второго ранга лежал на полу, не в силах собраться с мыслями, но при звуке голоса Хьюго резко поднял голову.

— Да, командир!

Мидас снова встал на место. Теперь его лицо, ещё минуту назад искажённое злобой на Флору, было бледным и строгим.

— Дорога нам предстоит долгая, потому ограничимся таким наказанием. Но отныне ты не приближаешься к заключённой. Следи за тылом, помогай остальным рыцарям и занимайся мелкими поручениями.

— Понял, командир.

Учитывая тяжесть проступка, это было милосердное наказание.

У них не было времени на долгие разбирательства, да и магия Флоны оказалась непредсказуемой, потому Хьюго остановился на этом.

Он всё понимает. Да, понимает…

Мидас молча сжал кулаки, опустив голову. Вспомнив мелькнувшую перед глазами бабочку, он сжал зубы. Было унизительно осознавать, что он пал жертвой такой… такой женщины.

— Флона — существо, что соблазняет. Жалостью, красотой, страхом… Чем угодно. Если поддашься её чарам, тебя сожрут. Запомни это.

Не удостоив Мидаса даже взглядом, Хьюго вышел из зала.

Только после этого остальные рыцари, затаившие дыхание в ожидании приговора, наконец громко выдохнули.

— Ох, дьявол… У меня яйца до горла поднялись! Тьфу, кишки дрожат!

— Ферриэт.

Беатрис начертал в воздухе светящийся след от лба к сердцу, коротко прошептав молитву. Лицо у него при этом было строгое — вице-командир явно сделал паладину замечание за грубость.

— Ну что? Я тут свою тушу чуть не сжёг, чтоб выколотить из чудовищ всю дрянь, а теперь, значит, за пару крепких словечек меня сам Адеморс изгонит? Чёрт, да оно само из меня лезет!

Ферриэт, бурча напоследок, всё же повторил за Беатрисом: начертал в воздухе знак света и обратился к своему богу с просьбой о прощении.

Учитывая его грубый хриплый голос, сложно было сказать, было это покаянием или угрозой… но формально он всё же извинился.

22

— С ума сошёл.

Беатрис, покачав головой, посмотрел на спину Мидаса, который сидел, низко опустив голову.

Второй сын влиятельного дома Руверти. Хоть он и не наследник, но уже получил титул графа. Своими выдающимися способностями заслужил признание даже среди паладинов, но семья его, как говорили, поклонялась магии.

Возможно, именно поэтому он так фанатично предался вере. Чем больше становилась чаша его святой силы, тем сильнее было чувство удовлетворения. И вот такой человек оказался унижен Флоной. Неудивительно, что его трясёт от злости.

К тому же Мидас был известен в рыцарском ордене как ярый поклонник Хьюго. А теперь этот самый командир отвесил ему пощёчину…

Беатрис лишь цокнул языком и решил не читать ему нотации. Вряд ли иное наказание было бы горше того, что он уже получил. Больше и говорить-то нечего.

— Ну-ка, быстро всё собираем! Осталось совсем немного времени, чтобы спокойно отмокнуть в тёплой воде и лечь спать. Не тупим — марш!

Как будто только и ждали этого приказа — все, кто лениво мялся на месте, тут же поднялись.

Я ведь могла сбежать…

Из губ, напряжённо сжатых в линию, вырвался беззвучный смешок. Роэллия всё ещё смотрела в пол.

Если бы не тот мужчина…

Чем дольше она об этом думала, тем мучительнее становилось.

Надо было торопиться. Надо было идти быстрее. Надо было попробовать выбраться не через окно, а пойти в другую сторону…

После бесконечных сожалений Роэллия резко мотнула головой. Бесполезно терзать себя, это только разъедало душу. Главное ведь в другом… Попытка побега оказалась более реальной, чем она думала.

Одна лишь загвоздка. Если бы не он.

Она подняла голову с колен, осторожно вытянула вперёд ладонь и мысленно призвала ту самую бабочку.

Крупицы света, колыхавшиеся в полумраке, начали собираться в её руке. Мягкий свет постепенно скатался в шар и превратился в бабочку.

Сначала она была такой же белой, как и всегда, но вскоре облик начал меняться. Крылья, сиявшие белизной, приобрели насыщенный синий цвет, на них проступили чарующие геометрические узоры.

…Получилось.

Ей снова удалось вызвать синюю бабочку.

В темноте её глаза, мерцающие, как фосфор, устремились на бабочку, и она протянула к ней руку. Бабочка будто прочитала её мысли и осторожно опустилась на подушечку пальца, и в ту же секунду сердце девушки забилось как бешеное. Так сильно, что казалось, сейчас вырвется наружу, пробив грудную клетку.

Роэллия тихо застонала, схватившись за грудь. И только тогда, с опозданием в один удар, поняла: она думала, что это просто испуг, что сердце стучит от волнения. Но то была настоящая боль.

— Ауч… Почему вдруг…

Когда она, тяжело дыша, сжалась в комок, бабочка, всё ещё порхавшая над её головой, рассыпалась в воздухе белой пыльцой. И вместе с бабочкой, как по волшебству, исчезла и боль.

Неужели управление бабочкой вредит моему телу?

Но если так, почему раньше, когда я призывала белых бабочек, ничего подобного не случалось?

Неужели именно синий вид причиняет вред?..

До сих пор ей удавалось вызвать только белых бабочек. Даже та крошечная, что полетела к Дитриху, хоть и была размером с ноготь, всё же светилась тем же белым светом.

Но эта синяя бабочка определённо была другой. Её крылья, такие утончённые и прекрасные, напоминали подол платья королевы, которую она однажды видела издалека, а лёгкие взмахи словно манили: «Иди сюда».

И пусть побег провалился, именно эта бабочка сыграла в нём ключевую роль.

Пока запах не вернулся, нужно было бежать. Прислушиваясь к разговору за дверью, она ждала подходящего момента. Ждать пришлось недолго. Один из двух стражников, дежуривших у двери, ушёл.

Хьюго Брайтона нигде не было видно, и вместо двух охранников у двери остался один. Идеальный шанс, который мог не повториться. Сердце заколотилось от нетерпения.

Надо избавиться от оков…

Цепь, что сковала лодыжку, не позволяла сдвинуться с места. Роэллия внимательно осмотрела замок. Такой формы ей ещё не доводилось видеть, но казалось, его можно открыть.

Среди тел, доставляемых на кладбище, нередко встречались закованные в цепи. Если личность покойного была неизвестна, конечности просто отрубали, чтобы снять оковы. Кузнец мог переплавить их и использовать повторно.

Но если личность была установлена или покойника сопровождал кто-то из ответственных, конечности не трогали, и цепи приходилось снимать иным способом.

«Смотрите внимательно, щенки. У всех замков один принцип. Надо найти выемку и крошечные шестерёнки. Запоминайте на ощупь. Только так научитесь».

Навык взламывать замки был, пожалуй, единственным полезным умением, которое передал ей отец. Правда, ей требовались хоть какие-то инструменты. Например, тонкая проволока, шпилька… или, на худой конец, брошка.

Оглядевшись, Роэллия заметила на стене небольшой подсвечник. Осторожно подтянувшись к нему, она вытащила почти полностью растаявшую свечу. Под ней обнаружился тонкий металлический штифт, удерживавший её на месте.

Есть.

Дрожащими пальцами она достала оба штифта. В спешке уронила один, но со второй попытки сумела справиться. С лязгом кандалы, сжимавшие лодыжки, раскрылись. Но теперь встала новая проблема.

Как открыть запертую дверь и обмануть рыцаря?

Роэллия подошла к окну, скрытому за гобеленом. Как и ожидалось, оно было перекрыто решёткой.

Попробовать позвать его? Но тот, что за дверью… он же блюет от вони. Зайдёт ли он внутрь? Может, прикинуться больной и, когда приблизится, ударить по голове? Но чем?..

Она украдкой взглянула на сброшенные цепи. Единственное, что хоть отдалённо напоминало оружие — они. Тяжёлые, прочные…

Получится ли?..

Побледнев, Роэллия уставилась на цепь как на заклятого врага. Для её ослабевших рук они были слишком тяжёлыми — даже замахнуться было трудно, не то что ударить. К тому же противник — обученный рыцарь. Он мог увернуться или даже контратаковать. А главное, она никогда не нападала на живого человека.

Но если это единственный способ…

Роэллия уже потянулась к цепи, как вдруг перед ней появилась бабочка. Та самая, синяя особь, сверкала холодным светом и с чарующей грацией кружила над её головой. Прежде чем она успела протянуть руку, бабочка исчезла, юркнув в щель под дверью.

Девушка судорожно зажала рот, чтобы не вырвался вскрик.

Почему она внезапно вылетела наружу — было загадкой. Впервые бабочка её не слушалась. Торопливо прижав ухо к двери, Роэллия услышала голос стражника.

— Что за… Бабочка? Зимой?

От его бормотания сердце Роэллии упало в пятки.

Что делать… что теперь делать?!

Лихорадочно схватив с пола цепь, она вцепилась в неё дрожащими руками и уставилась на дверь.

Да… Может, так даже лучше. Если мужчина, заподозрив неладное, войдёт внутрь — тогда я смогу ударить по голове. По голове…

Она снова и снова прокручивала фразу «по голове», как вдруг синяя бабочка, вылетевшая наружу, вернулась. И в ту же секунду дверь, до этого плотно запертая, распахнулась. В комнату вошёл стражник.

План нанести удар тут же пошёл прахом. Роэллия только начала поднимать цепь, чтобы размахнуться, но потеряла равновесие и рухнула на спину.

Чёрт!

Всё насмарку. Я всё испортила… — пронеслось в голове, пока она с мёртвенно-бледным лицом смотрела на рыцаря.

Но тут произошло нечто странное.

…Что?

Мужчина прошёл мимо лежащей на полу Роэллии. Не веря своим глазам, она обернулась: паладин шёл к синей бабочке, присевшей на стену. Он шёл к ней, заворожённый, будто Роэллии и вовсе не существовало.

Это шанс. Она не понимала, что происходит, но одно знала точно: упускать его нельзя.

23

Роэллия смутно догадывалась, что та бабочка околдовала мужчину, но не хотела вдаваться в подробности. Да и некогда было раздумывать. Надо было спешить, пока не пришёл товарищ того рыцаря.

По лестнице идти было рискованно — можно было столкнуться с кем-нибудь, поэтому девушка кинулась к окну в коридоре на втором этаже.

За узким оконным проёмом, в который она с трудом могла протиснуться, виднелось чистое небо, так и манившее её.

Наконец-то свобода. Но прыжок оказался фатальной ошибкой. Пытаясь вырваться с вражеской земли, она угодила прямиком в объятия вражеского полководца.

«Куда это вы собрались?»

Голос прозвучал так близко, что она почувствовала дыхание мужчины. Низкий, спокойный, искажённый смехом — от этого звука сердце провалилось куда-то под землю.

Когда она подняла голову, то встретила его взгляд, полный отвращения и презрения. Будто он смотрел на нечто, чего не должно было существовать. Одного воспоминания об этих глазах хватило, чтобы её бросило в дрожь.

Дочь мрачного могильщика. Торгашка трупами. Плебей ниже прочих плебеев...

Ничего нового. Она давно привыкла к насмешкам и отвращению. В неё кидали камни, крича, чтобы она не смела вылезать с кладбища, а когда Роэллия повзрослела, к отвращению добавились похотливые взгляды мужчин, желавших её «попробовать».

Так что насмешки, ненависть и презрение уже не ранили Роэллию. Пока ей не угрожали напрямую, она могла вынести даже самые гадкие взгляды.

…Но этот мужчина смотрел иначе.

От его взгляда она невольно съёжилась и застыла. Пронзающее презрение в этих ярко-синих глазах обжигало.

Почему? Почему именно он внушает такой ужас? Она размышляла над этим, когда в тишине вдруг раздались шаги. Тяжёлые, властные — это мог быть только он.

Роэллия в страхе вжалась в угол комнаты. Цепь, прикреплённая к ошейнику с тяжёлым звоном потянулась следом. Прежде сковывавшая её ногу, теперь она украшала шею в наказание за попытку побега. Из-за её веса голова постоянно клонилась вниз, а плечи ныли от боли.

В следующую секунду дверь распахнулась, и в комнату легла высокая тень. Роэллия не отрываясь смотрела на неё, уставившись в пол.

Когда его сапог остановился перед её босыми ногами, он резко схватил девушку за волосы.

— Что ты сделала с моим рыцарем?

Тощее тело пошатнулось под звон цепей. Шероховатая кожаная перчатка впилась в пряди, и она резко наклонилась вперёд.

Синие глаза, контрастирующие с чёрными волосами, пристально смотрели прямо на неё. Глаза этого мужчины напоминали замёрзшее озеро. Казалось, лёд толстый и прочный, но стоило сделать неверный шаг — и он треснет, поглотив неосторожного зеваку.

Холодная острота этого взгляда сковала Роэллию, но в то же время… странным образом ей захотелось разбить трещины в его глазах, разрушить их полностью.

Мужчина, убивший Дитриха.

Нет. Нет… Дитрих наверняка жив. Он не убийца, он лишь поставил Дитриха на грань смерти.

Сдерживая рвущийся наружу стон, она с трудом отвела взгляд и ответила:

— Ничего.

— Ха.

Из его губ вырвался презрительный смешок: такой ответ был просто нелеп.

Пальцы, вцепившиеся в волосы, сжались сильнее. Тонкая шея выгнулась до предела, она могла сломаться от малейшего усилия.

— Ты ничего не сделала, а паладин вдруг сошёл с ума и сам открыл дверь заключённой? Да ещё тот самый, которого тошнило от смрада, что исходил от тебя?

Он допрашивал её сладким голосом, и Роэллия вспыхнула от стыда. Но всё же внутри у неё всё протестовало — обвинения действительно были несправедливы. Появившаяся из ниоткуда синяя бабочка явно действовала не по её воле, и Роэллия сама до конца не поняла, что тогда произошло.

— …Он сам открыл дверь.

Её глухой голос лишь усилил ледяную стужу в синих глазах.

— Сам.

Хьюго прошипел это слово с омерзением. Повторив его несколько раз, он вдруг наклонился к её уху и холодно прошептал:

— Позови бабочку.

Не надо было реагировать, но она, как дура, вздрогнула. Роэллия стиснула зубы, опустив глаза.

— Не могу.

— «Не могу», «не знаю», «не так». Это весь твой словарный запас?

Уши пылали от язвительного тона, но губы оставались сжатыми.

Он фыркнул и резко отпустил её волосы, оттолкнув от себя. Потом схватил гремящую цепь, и, рассеянно перебирая звенья, сказал лениво:

— А снимать кандалы у тебя хорошо получается. Где научилась? Ах да, опять скажешь, что не знаешь?

Она не могла сказать правду, потому и молчала. Девушка не поднимала глаз, поэтому не видела, с каким выражением паладин на неё смотрит, но его взгляд жёг кожу.

— Ты источаешь странный аромат, призываешь загадочных бабочек, соблазняешь и одурманиваешь моего рыцаря, а потом ещё и сбежать пытаешься. И при этом смеешь говорить, что ты не ведьма?

Его бесстрастный голос контрастировал с жестокостью, с которой он натягивал цепь. Он отлично видел, как её тело слабо дёргалось каждый раз, но это его не останавливало.

Собрав последние силы, Роэллия подняла голову. В её влажных глазах отразилось бесстрастное лицо мужчины.

— …Я человек, — с трудом сдерживая рычание, процедила она. — Я родилась человеком. Выросла как человек.

Она выплюнула это в лицо мужчине, чьи глаза не выражали ни капли понимания.

— Вы получили силу от Бога, но это не делает вас богом… Я тоже просто человек.

Губы дрожали, но она не отводила взгляда. И эти глаза цвета молодой листвы, блестящие от слёз, были полны отчаяния. Она смотрела на него с вызовом, но в её взгляде не было ни капли угрозы — только беспомощность.

Вот такими глазами она и морочит головы мужчинам.

Тем, у кого разум помутнён, наверное, всё равно, как она выглядит. Грязь, рвань — всё прощается, если есть этот взгляд.

Он не знал, как Флона скрывает свой аромат, но был уверен: когда понадобится, она точно вызовет его по собственной воле.

Нет. Даже если не аромат — в ней точно есть что-то, что будит желание. По крайней мере, для Хьюго это были глаза.

— Знаешь… по-моему, ты уже не человек.

Те самые глаза — дрожащие, перепуганные, и в то же время пытающиеся дерзить и бросать ему вызов — вот они и задевали.

— Ты была человеком.

В ответ на его ледяные слова по влажным изумрудно-зелёным глазам пробежала лёгкая рябь. Именно этот взгляд пробуждал в нём садизм, который он годами прятал под личиной святого служителя.

Хьюго резко дёрнул цепь, которую до того лениво перебирал пальцами. Женщина пошатнулась, словно марионетка.

— Ч-что вы…

Как собака на привязи, она покорно поплелась за ним, не в силах вырваться. Он потащил её, не оборачиваясь. Сопротивление было бесполезно.

— Пу… пустите! Пожалуйста, нет!

Она крикнула, но голос звучал слабо, а вокруг не было ни души. Единственное, что утешало — Хьюго увёл её недалеко. Комната, куда он направлялся, была рядом с его собственными покоями.

Когда они вошли в мрачную, сырую комнату, в нос ударил запах влаги. Лампа на стене, крошечный заброшенный камин и жалкий лучик света из окна размером с ладонь — это была простая умывальная для гостей флигеля.

Увидев посреди комнаты наполненную до краёв деревянную бочку, Роэллия побледнела. В её испуганных глазах вспыхнула искра. Как загнанная в угол крыса, готовая укусить, она оскалилась и напряглась.

— Если тронешь меня… я не с-стану просто терпеть!

Угроза из уст девушки с цепью на шее звучала почти жалко.

Мне полагается изображать испуг? Холодная усмешка скользнула по его лицу, прежде чем Хьюго резко дёрнул цепь и прошептал:

— Если душа твоя осквернена, хотя бы тело должно быть очищено. И этот отвратительный смрад… возможно, он тоже часть твоих уловок.

Она не успела осознать, что он имеет в виду, как в следующий момент тело рванулось назад — Хьюго неожиданно выпустил цепь из рук.

24

Тело, сопротивлявшееся до последнего, не выдержало и секунды и рухнуло в бочку. Из-за железного ошейника ей было трудно удержать равновесие.

Падая навзничь, она с грохотом врезалась в стенки бочки, вздрогнула от ледяной воды, подпрыгнула и резко вскочила. Её лицо побелело, а дыхание стало прерывистым.

Губы дрожали. Она в ужасе уставилась на Хьюго.

— Чт… что ты, что ты делаешь…

— Раз уж ты сама мыться не собиралась, вот я и помог. Неужели…

Бам! Хьюго резко ударил по краю бочки ладонью, подался вперёд и прошептал хриплым голосом:

— …Неужели мне придётся ещё и мыть тебя своими руками? Даже для меня это слишком жестоко.

Роэллия вздрогнула и резко отпрянула.

— Н-не смей… не прикасайся ко мне…

Её смертельно бледное лицо, — как будто девушка и правда верила, что он способен на что-то подобное, — показалось Хьюго абсурдным. Настолько, что только сильнее разозлило его.

Он посмотрел на неё с откровенным отвращением, скользя взглядом по промокшей насквозь фигуре.

Старое зимнее платье с ватной подкладкой тяжело облепило худые, дрожащие плечи. Дыхание сбилось, и в углублении между ключицами скапливались капли воды. Ни в одной её черте не было ничего, что могло бы возбудить похоть или вызвать развратные фантазии.

Поверхность воды, некогда прозрачная, была теперь покрыта мутной грязью — отвратительно и только. Выглядела она как промокшая мышь, но в глазах всё ещё теплился слабый огонёк. То была жалкая злость и ничтожная решимость.

Злишься на меня? И как ты, ничтожество, посмела?

— Думаешь, я ради тебя плюну на свои принципы и полезу лапать? Слишком много ты о себе возомнила. Перестань корчить из себя невесть что и двигайся сама. Если не хочешь, чтобы стало ещё хуже.

Роэллия судорожно сжала губы, стараясь не задохнуться. Что же теперь делать…

Вода постепенно темнела. Время шло, и жидкость становилась всё холоднее. Хьюго Брайтон, казалось, не собирался уходить, пока она не помоется. Прислонившись к стене, он не сводил с неё глаз.

Губы всё ещё подрагивали, но Роэллия злобно глянула на него и процедила:

— Красивый, да пустой…

Голова Хьюго чуть наклонилась в сторону. Он непонимающе приподнял бровь.

Ему ответил тонкий, почти прерывающийся голос:

— Даже если кто-то кажется красивым и благородным — это не значит, что он хороший.

— Демон для паладина — злейший враг.

Роэллия опешила и резко парировала:

— Сначала ведьма, теперь демон? С какой стати?! Я ведь ничего дурного не сделала!

— Разве демон становится демоном только после совершения злодеяния?

— …Что вы сейчас сказали?

— Если ещё ничего не совершил и невиновен, зачем тогда ловят крысят?

— То есть… в ваших глазах я — крыса из сточной канавы?

— Ты же сама называла себя скотиной. А быть крысой тебе не по нраву?

Голос его был ровен и холоден, и оттого ранил ещё сильнее.

Роэллия молча смотрела на него, глаза её налились красным. Она злобно прищурилась, вцепилась пальцами в край бочки и резко поднялась. По мокрому телу заструилась вода.

На лице Хьюго промелькнуло напряжение, но Роэллия ничего не заметила.

Она вышла из бочки и зашагала к нему. Если это можно было назвать шагом: девушка почти бросилась на него. С лицом, перекошенным от боли, она схватила мужчину за руку, прижала его ладонь к своей шее и закричала:

— Давай! Трогай! Разве моя кожа холодна? Разве я бесчувственная тварь без крови и слёз?! Вы заклеймили меня ведьмой и демоном, а теперь ещё и обвиняете в том, чего я не делала! Не вы ли тогда настоящие злодеи?!

В её крике слышалась не только ярость, но и отчаянная, горькая обида.

Мужчина, обладая достаточной силой, чтобы стряхнуть её одним движением, не двинулся с места. Только спокойно наблюдал за истерикой, цепко следя за каждой чертой её лица, искажённой гневом.

— Я человек! Как и ты! Ты же считаешь себя человеком, хоть и машешь цепями с помощью своей «священной силы»! Я… я тоже человек! Никому не делавшая зла, невинная…

Её крик внезапно оборвался. Взгляд дрогнул, и перед глазами невольно возник образ. Отец, упавший без сознания. Бабочка, кружившая над его телом. И они с Дитрихом, бросившие его.

Губы, только что твердившие о невиновности, онемели.

Хьюго внимательно следил за каждым движением, за малейшим изменением в выражении лица и вдруг слегка наклонил голову и тихо произнёс:

— Не существует безгрешных людей.

Шёпот, скользнувший в ухо, задел её чувство вины.

Он не отводил взгляда от застывшего лица и вновь заговорил почти ласково:

— Потому и нужно покаяние.

По-ка-я-ни-е.

Всего лишь одно слово из пяти слогов, но они больно вонзились в сознание. Бурный поток слов Роэллии иссяк.

— Нет…

Не зная, что именно отрицает, она замотала головой.

Покрасневшими глазами девушка уставилась на того, кто так безжалостно загнал её в угол. Хотя именно она вырвалась из воды и набросилась на него, но больно сейчас было только ей.

Роэллия попыталась отступить. Она хотела держаться от него подальше, что-то в нём пугало и отталкивало.

Но в тот самый миг он сильно стиснул шею, которую она сама ему подставила.

— Хн!

Хьюго, до этого лишь пассивно позволявший ей прижать руку к шее, внезапно сжал пальцы. Грубая текстура кожаной перчатки беспощадно впилась в хрупкую шею. Нежная кожа исказилась под давлением, повторяя форму пальцев.

Испуганная Роэллия задергалась, вцепившись в его руку.

— Д-дышать… не могу… ха-а…

Она забилась, царапая его запястье, пыталась оторвать руку, сдавливавшую горло. Он слегка ослабил хватку, будто это было всего лишь предупреждением. На тонкой шее, которую, казалось, можно сломать одним движением, яростно пульсировали вены, словно сама жизнь отчаянно боролась за существование.

— Истинное зло не приходит с чужим лицом — оно прячется за знакомым.

Он медленно провёл пальцем по бешено колотящемуся сосудику и посмотрел ей прямо в глаза. В глаза демона, что смотрит так наивно и по-детски чисто.

— Тёплая плоть — не доказательство невинности. Времена нынче такие: люди становятся демонами, а демоны надевают человеческие маски.

Он толкнул её назад, а сам плавно приблизился.

Его голос, тихий и размеренный, проникал в сознание подобно молитве, обращённой к грешнику. Сердце Роэллии сжалось, будто она и вправду была виновна.

— Вот почему человек обязан всегда быть начеку.

Она, кто секунду назад сама бросилась к нему, теперь спешно отступала. Пройдённый с яростью путь обратился дорогой страха.

— Именно поэтому нужно очищать тело и душу от скверны.

Не желая отступать дальше, она замерла, а он вплотную приблизился, подавляя её своим присутствием. Тело Хьюго было словно камень: огромное, плотное, тяжёлое. Против него Роэллия была просто ничем, и он мог раздавить её, даже не заметив.

Он слишком близко.

И хотя он больше не сжимал ей горло, дыхание всё равно перехватывало. Чем ближе он подходил, тем сильнее ей казалось, что она задыхается. В момент, когда она в ужасе попыталась отступить ещё дальше, пятка наткнулась на что-то.

Прежде чем Роэллия осознала, что это бочка, из которой она вышла, рука мужчины скользнула вниз по её шее. Пальцы прошли по ключице, трепещущей от прерывистого дыхания, и остановились на костлявом плече.

— И держаться подальше от таких грязных существ, как ты.

Он подтолкнул её. Роэллия отлетела, наткнувшись на край бочки. Неудачный наклон — и равновесие было потеряно.

В этом замедленном падении мир перевернулся вверх дном, и вода приняла её тело.

25

Падаю. Нет, не просто падаю — проваливаюсь.

В страхе перед падением Роэллия беспомощно замахала руками, но ухватиться было не за что.

Плюх! Она упала головой вниз, и дыхание полностью перехватило. Из-за перевёрнутой перспективы казалось, будто она не в бочке, а в бездне, засасывающей в глубину. Звуки остались на поверхности, а её тело тонуло в глухой, звенящей тишине. Бочка, рассчитанная всего на одного человека, пожирала её без остатка.

…Спасите меня!

В панике Роэллия замахала руками, пытаясь нащупать спасение. Сквозь брызги и рассыпавшиеся во все стороны капли она увидела холодные глаза, спокойно наблюдающие за ней. Даже ребёнок, который смотрит на муравья, застрявшего в капле воды и медленно умирающего, не был бы таким бесчувственным. Эти пустые глаза были холоднее отвращения и презрения.

В тот момент, когда она это осознала, что-то шевельнулось в сердце Роэллии, стиснутом страхом смерти. Бесцельно метавшиеся руки и ноги нащупали край бочки. Слабые пальцы не раз соскальзывали, но в конце концов она сжала их из последних сил и ухватилась. Мягкое тело билось о стенки, но, пробиваясь сквозь сопротивление воды, она изо всех сил вытащила голову наружу.

— Ха-а… ха-а!

Воздух и вода одновременно хлынули в дыхательные пути. По её лицу струилась влага, и она не могла понять — то ли это слёзы, то ли вода. Отдышаться не получалось, грудь быстро вздымалась и опускалась. Протерев глаза, она прошептала дрожащим голосом:

— Вы… вы и правда… ужасный человек.

— Если раб Адеморса остаётся «добрым человеком» перед Флоной или кем-то вроде неё, разве это не есть настоящее падение?

Равнодушный ответ Хьюго прозвучал без тени раскаяния. Эта непробиваемая враждебность, не оставляющая ни малейшего просвета, повергла Роэллию в отчаяние.

Столкнувшись с этой безоговорочной убеждённостью в том, что она — «зло», девушка почувствовала, что даже её собственная вера в себя пошатнулась. В душе вскипело возмущение.

Сквозь посиневшие от холода дрожащие губы прорвался голос, сдавленный от гнева:

— Если я зло… тогда зачем Бог вообще позволил мне родиться?

Хьюго, не ожидавший такого вопроса, удивлённо уставился на Роэллию. Но уже в следующую секунду паладин ответил холодно и невозмутимо:

— Даже Бог не может остановить чьё-то рождение.

— Раз Он не может остановить рождение, то почему вмешивается в смерть?

— Чтобы искоренить вред. Как отсекают гниющую конечность, чтобы спасти тело.

— И какой же вред, по-вашему, приношу я?

— Флона развращает людей. Разжигает распри, пробуждает алчность.

Опять то же самое. Флона развращает. Флона подстрекает к войнам. Флона рождает алчность и ведёт людей к погибели. Поэтому её нужно уничтожить.

Он подавлял само её существование, обвинял в разврате, которого даже не видел.

Роэллия, сжав онемевшие от холода синие губы, зло перебила:

— А вы сами это видели?

Её дерзкий вопрос на миг остановил его.

Роэллия не упустила момент и быстро продолжила:

— Видели ли вы, как я развращаю людей? Если вы про тот день, когда пришли за мной, то это плохой пример. Кто тогда дрался? Дитрих с вашими людьми? Нет. Это была не битва. Это была односторонняя резня.

Её голос дрожал, будто вот-вот прервётся, но она не замолкала. К счастью, он не мешал ей говорить. Не поднял руку, чтобы ударить за дерзость, не пнул ногой. Паладин лишь смотрел на неё с нечитаемым выражением лица. Холодные синие глаза и тяжелое молчание давили на неё, но Роэллия всё же нашла в себе смелость продолжить.

— А если… если вдруг мы не зло? Если мы невиновны? Тогда выходит, вы убили невинных, лишь потому что подозревали нас в грехах. Разве можно это простить? Или достаточно просто прикрыться именем Бога и уже можно устраивать резню?!

Она стиснула зубы. Холод воды сковал ноги, голова кружилась, но она не отводила взгляда, выдерживая его молчаливое давление.

Несмотря на полные ярости слова, он оставался безмолвен. Хьюго просто разглядывал её, будто собирался содрать кожу и мясо до костей. После долгой паузы он наконец заговорил:

— Сеять сомнение в Боге — вот дело зла. Точно так же, как ты сейчас пытаешься поколебать меня своими словами.

— Если ваша вера может пошатнуться от слов обычной еретички… можно ли вообще назвать это верой?

Грешница посмела поставить под сомнение «абсолютную веру».

В её налившихся кровью глазах пульсировала безысходность, и в этом было что-то жалкое. Но, странным образом, именно это задело в нём какую-то мазохистскую жилку. На лице Хьюго, до того бесстрастном, появилась холодная улыбка.

— Ты и правда ведьма.

Слова прозвучали как приговор. Всё равно кто она — теперь он решает: она ведьма.

Роэллия почувствовала, как силы покидают тело.

Неужели всё бесполезно? Сколько ни кричи, ни бейся в отчаянии — всё как писк загнанной в угол крысы? Просто раздражающий, отвратительный шум?

Запоздало накатило головокружение. Или, возможно, это была обида. Роэллия зажмурилась и судорожно вдохнула. В голове стоял хаос, мысли крутились одна за другой, но, стиснув зубы, она всё же нашла, что сказать:

— Кто-то однажды сказал: «Справедливость принадлежит победителям». А значит… сильные утверждают, что есть добро?

Мёртвые не могут говорить, а мнения побеждённых ничего не стоят перед лицом победителей. Сколько женщин, наречённых «Флонами», вот так умирало раньше? Возможно, не все из них были добры, но уж точно и не все порочны…

Об их жизнях не рассказывали славных историй, относились к ним как к сиюминутной забаве. Люди посмеялись, посудачили и забыли. Точно так же, как забудут сейчас и меня.

До того как Роэллия стала Флоной, в её картине мира они были просто «распутницами» из слухов. Таинственные, чарующие и чуть пугающие — такие, о ком говорили вполголоса, слышали случайно, передавали из уст в уста.

Истории в историях, предмет интереса среди потока равнодушия. Не более.

Никто не пытался услышать, что они хотели сказать. Их голосов нигде не было. Если всё, что о них говорили, превращалось в истину, то, может, именно поэтому они и становились ведьмами?

Если их сделали ведьмами потому, что они оказались побеждёнными...

Роэллия подняла горящий взгляд и встретилась с высокомерными синими глазами, что смотрели на неё свысока. В жарком полубреду язык вдруг вышел из-под контроля.

— Тогда если выиграю я… я стану добром?

Голос был тонким и дрожащим, но слова — дерзкими.

Гарго — страна, где религия определялась с рождения даже для королевской семьи. Здесь, где паломничество к святыням, мессы и молитвы были повседневностью, осмелиться рассуждать о добре, установленном Богом… Это уже не смелость. Это дерзость, безрассудство, достойное глупца.

Но это безрассудство задело что-то, скрытое глубоко внутри Хьюго. Её тон, взгляд, слова, гнев — всё раздражало притуплённые нервы. Как кремень, ударяющийся изо всех сил о твёрдый камень, между ними высеклась маленькая искра.

Хьюго скривил губы в странной усмешке и неторопливо пошёл мимо Роэллии.

— Мой Бог лишил меня чувств. Теперь я не ощущаю запахов, вкуса, холода.

Его голос тихо прозвучал в сырой комнате для омовений. Роэллия, застыв, с тревогой проводила его взглядом. Он подошёл к стене, снял с крюка масляную лампу.

Что он делает?..

Пока она недоумённо смотрела, паладин вытащил сухую траву, сложенную в камине, и перенёс на неё огонь. Бросив маленькую искру в кучу дров, он подложил смолу и раздул пламя кочергой.

В прохладной комнате начал распространяться жар.

Неужели он развёл огонь для меня?.. — удивлённо подумала она, уставившись на него. Но тут Хьюго, бросив растопку, вдруг голыми руками полез в костёр и стал переворачивать поленья.

Роэллия в ужасе прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать.

Сначала пошёл запах горелой мокрой ткани, затем — обугленной плоти. Но он, как ни в чём не бывало, вытащил руку из огня. Покрасневшая, обожжённая кисть была ужасна.

Роэллия, и так едва державшаяся на ногах, почувствовала, как они затряслись.

26

— Ч-что… что ты… делаешь…

— Не надо корчить такое лицо. Пламя не может причинить мне боль, — безразлично пробормотав это, он сосредоточил священную силу в руке.

В его ладони вспыхнуло голубоватое, чистое, как лунный свет, сияние — расплавленная плоть восстановилась, будто ничего и не было.

При виде этого невероятного зрелища в глазах Роэллии вспыхнул ужас.

Он называл меня ведьмой, но разве тот, кто способен на такое, может считаться человеком?

Она слышала, что жрецы, обладающие большой священной силой, могут приживить отрубленную руку или восстановить обожжённую кожу. Но слышать — не то же, что видеть собственными глазами.

Тем более, он сам нанёс себе рану и сам же её исцелил… Разве священная сила не бессильна против собственных ран? Неужели этот человек уже перешагнул даже этот предел?

Роэллия побледнела.

Увидев такое, никто не смог бы усомниться в существовании «Бога». Даже она, почти не верившая, ощутила: тот самый бог, которому они так слепо поклоняются, вдруг стал пугающе реален.

Убивать или нападать мог каждый. И женщина, и мужчина, и бандит, и рыцарь — неважно кто. Даже если этот человек размахивает оружием, в котором струится голубая сила, даже если управляет цепями — в этом ещё нет ничего невозможного.

Но исцелять раны, восстанавливать расплавленную плоть — это совсем другое.

Чудо…

Да, чудо.

По крайней мере, для Роэллии сила «исцеления» не могла быть ничем иным.

И тот, кто это чудо ей показал, — посланник самого Бога — вдруг повернулся к ней и заговорил:

— Возможно, он создал меня таким, чтобы я мог покарать подобных тебе: тех, кто дурманит людей своим ароматом.

Мой Бог велел мне убить тебя.

Сердце в груди глухо упало. Слово «покарать» прозвучало так, будто у неё над головой занесли топор.

— Может, ты и права: победитель становится правым. Идеология сильного может стать добром.

В камине горел огонь, в комнате стало теплее, но Роэллия дрожала сильнее, чем прежде.

Мужчина сжал и разжал ладонь, на которой не осталось ни следа повреждений, и взглянул на неё.

— Даже если это и правда… думаешь, ты сможешь победить меня?

…Нет. Не смогу. Как можно превзойти само чудо?..

Немыслимо. Но язык оцепенел от шока, и она не смогла выдавить из себя даже это.

— Если настанет день, когда ты превзойдёшь моего бога… тогда я первый преклоню перед тобой колени и поцелую твои ступни.

Как хищник, загнавший добычу в угол, он неторопливо подошёл к ней. Роэллия отшатнулась, но в тесной комнате некуда было отступать.

— Так что попробуй. Покажи, на что способна.

Голос мужчины с пронзительными, сияющими синим глазами спокойно разнёсся по влажному, тёмному помещению.

— Блудница, именуемая Флоной.

Роэллия вдруг снова почувствовала, как горло сдавливает невидимая петля.

В мире было две вещи, которые Хьюго Брайтон ненавидел больше всего.

Первая — шлюхи. Вторая — прелюбодеяние.

Потому что его первое убийство было связано именно с ними.

Банальная история. Отец, таскавшийся по борделям, в конце концов вернулся домой с венерической болезнью и заразил мать.

До тошноты мерзкая история.

— Любимый, прошу, хватит… Помоги мне…

— Грязная мразь! Кха! Тьфу! Не смей ко мне прикасаться!

Даже когда его жена умирала из-за его же грязи, мужчина обвинял её в неверности.

Отец, брызжа слюной и крича, что у него нет никакой болезни, ушёл из дома и в конце концов был найден мёртвым у реки: сутенёр забил его до смерти за то, что тот совал свой вонючий член шлюхам.

— …Не подходи, Хьюго.

Мать, назвав сына в честь святого и желая ему благословенной жизни, оттолкнула ребёнка, когда тот потянулся к ней.

На самом деле, смерть отца не тронула его. Он даже считал это благом.

Но потом состояние матери резко ухудшилось после «лечения» у шарлатана, обещавшего избавить её от болезни.

Что-то пошло не так, и с тех пор она больше не вставала с постели.

От пролежней на спине пахло гноем, а из нижней части тела, неспособной к движению, шёл резкий запах нечистот.

Со смирением на лице, уже ни на что не надеясь, она обратилась к сыну, свернувшемуся клубком в углу:

— В нижнем ящике комода… есть немного денег.

Голос был еле слышным. Мальчик лежал, уткнувшись лбом в колени. Он не шелохнулся, будто ничего не услышал.

— Этого мало, но всё равно лучше, чем оставаться здесь…

Но она знала, что сын слышит, и потому из последних сил прошептала эти слова.

— …Не хочу.

— Иди, Хьюго.

— Не хочу!

Женщина, почувствовав приближение собственной смерти, из последних сил гнала ребёнка прочь, уговаривала его уйти как можно скорее. Но мальчик заткнул уши, не давая словам проникнуть внутрь.

Не хочу. Не хочу. Не хочу.

Он не хотел бросать мать. Даже в этой грязной и вонючей подворотне её объятия были единственным уютом, единственным ароматом, который он знал.

В этом мире, полном злобы и жестокости, только мать была к нему добра.

Его родина была в её объятиях.

Она, поверженная блудом мужа и лежащая без сил, была для него всем сущим. Его раем.

Даже живя в этом аду, она оставалась набожной. Каждое утро тщательно мыла руки и ноги, очищала тело, неустанно молилась.

«Однажды всё станет лучше».

«Мир, в котором будет жить мой сын — ребёнок, носящий имя твоего любимого святого, — пусть он будет хотя бы немного добрее».

Жаль, что эти молитвы были не для неё. Что даже самое малое она просила не для себя, а всё посвящала сыну.

И, может быть, поэтому её тело разрушалось, а сын ни разу серьёзно не болел. Хотя голод был обычным делом, он рос крепким и удивительно красивым.

Мальчик ненавидел себя за это.

Божье благословение должен был получить не он, а его мать. Вся эта бедная, достойная жалости женщина — только она и должна была его получить.

Но мольба безбожника не может превзойти молитву истинной верующей.

И потому его мать — самая прекрасная из всех несчастных — с каждым днём всё больше разрушалась и угасала.

— Уходи, прошу тебя!! Прочь! Исчезни! Хьюго, исчезни с глаз моих!!

Опираясь на локти, она подняла своё измученное тело и, чтобы выгнать сына, швыряла в него всё, что попадалось под руку.

Мальчик молча принимал каждый удар, а когда бросать стало нечего, просто посмотрел на неё.

В синеве его глаз отражалось её лицо, искажённое отчаянием. В тот момент Хьюго почувствовал, что скоро его накроет огромное, невыносимое горе.

Он поднялся, подошёл к комоду и открыл нижний ящик, как говорила мать.

Там оказалось лишь несколько монет — хватило бы разве что на пару буханок хлеба.

Наверное, мать прятала их изо всех сил, чтобы отец не отобрал.

Хьюго сжал монеты в кулаке, посмотрел на мать в последний раз и вышел из дома.

Сухая, как скелет, женщина с впалыми щеками пристально смотрела ему вслед, пока он не закрыл за собой дверь.

Мальчик ошибался.

Этих денег не хватило бы даже на один хлеб.

Особенно на тот, который он искал: мягкий, ароматный, тающий во рту. За несколько жалких монет его не купить.

Но он не мог отказаться от мечты. Хьюго бродил по улицам, помогал другим, терпел побои и понемногу собирал ещё.

Когда нужная сумма, как ему казалось, была собрана, он отправился в самую известную пекарню на рынке. Но хозяин оказался холоден и непреклонен.

— Денег не хватает, малыш. За них ты этот хлеб не купишь. Зато могу дать тебе полбулки ржаного — бери, если хочешь.

— Я… я потом принесу остальное! Пожалуйста, только сегодня…

— Эй, ты! Нет у тебя денег — и думать о еде нечего!

Хозяин уже собирался выгнать его, как вдруг замер.

Он замахнулся широкой, грубой ладонью, но внезапно схватил мальчика за щёку и резко приподнял лицо.

В глазах мужчины вспыхнуло что-то отвратительное, жадное.

— Ты... лицо у тебя такое миленькое, прямо как у девчонки. И кожа белая...

Шершавые пальцы медленно скользнули по щеке.

Мальчик поморщился от омерзения, но не успел отпрянуть, как хозяин крепко сжал его запястье и тихо сказал:

— Дам тебе две булочки.

Когда Хьюго вздрогнул, распахнув глаза, хозяин уже склонился ближе и прошептал:

— Хочешь... зайдём внутрь?

27

Сейчас для мальчика самым насущным был хлеб. Мягкий, тёплый, ароматный хлеб.

И за эти две буханки владелец пекарни пытался его купить.

Сумасшедший сукин сын!

Грубая брань сама рвалась наружу. Он готов был обругать этого ублюдка, вылить на него поток грязных слов.

Если бы только в этот момент перед глазами не всплыло лицо умирающей матери.

Если бы только не вспомнились влажные, полные мольбы глаза несчастной женщины, с отчаянием провожающей взглядом сына, уходящего за дверь.

Мама.

Слово, слишком горькое, чтобы даже произнести его вслух, заполнило голову мальчика. Он так сильно сжал челюсти, что послышался хруст зубов. Из желудка, пустого уже несколько дней, поднялась желчь, глаза налились кровью.

— Да, да. Ты ведь тоже ничего, правда?

Зловоние изо рта взрослого мужика ударило прямо в нос. Отвратительный, тошнотворный смрад, хуже, чем запах испражнений больной матери.

Но даже тогда мальчик не смог сразу оттолкнуть эту руку. Руку мужчины, покрытую мерзкими, похожими на гусениц, чёрными волосами.

Хьюго был в шоке от самого себя. Ему стало так отвратительно, что подступила тошнота. Даже если он умирал с голоду и был загнан в угол, он не хотел продавать себя, чтобы выжить. Ни при каких обстоятельствах он не желал уподобляться тем, кто вверг их с матерью в эту бездну несчастья.

В дрожащих синих глазах заискрилась ярость.

— Убери руки, поганый ублюдок!

— Ч-что?! Я, видите ли, пожалел тебя, а ты!..

Грубая рука замахнулась, чтобы его ударить, но Хьюго с силой пнул мужчину по голени, и тот повалился.

Хотя он был мал и давно толком не ел, Хьюго с ранних лет отличался крепким телосложением. Не раз он дрался с хулиганами, которые считали его слабым из-за возраста.

— Угх! Ты, ты, ты... паршивец!..

Хьюго ударил по голове булочника, который пытался подняться, без колебаний поднял ногу и наступил ему на пах.

Под подошвой мальчика противно смялось что-то мягкое.

— А-а-ах! Кх…

Когда боль становится невыносимой, человек теряет сознание. Хозяин пекарни, который ещё минуту назад ласкал его руку, пытаясь затащить внутрь, не был исключением.

Хьюго, тяжело дыша, смотрел на потерявшего сознание мужчину и лишь потом до него дошло.

Чёрт… что я… что я наделал…

Не то чтобы его шокировало, что он раздавил пах уроду, который пытался купить ребёнка. Хьюго волновало другое: если сейчас поднимется шум, его схватят, и тогда о хлебе можно забыть.

Он побледнел и нерешительно отступил назад.

И в тот же миг чья-то холодная рука схватила его за запястье.

— Беги. Если попадёшься, тебя убьёт патруль.

Шёпот, доносившийся откуда-то сбоку, пах резким, терпким парфюмом. Не раздумывая, он рванул за незнакомкой.

Развевающееся платье, бледная кожа, густой шлейф духов — всё это мелькало перед ним, пока они бежали.

— Пусти!

С опозданием осознав, что женщина — «одна из них», Хьюго резко остановился и вырвал руку.

— Не прикасайся ко мне своими грязными руками. Шлюха.

С пылающим взглядом он уставился на женщину, губы которой были ярко накрашены красным. Она стояла в тени переулка и, тяжело дыша, смотрела на него сверху вниз.

Она не разозлилась. Не вспылила. Просто смотрела молча. Потом достала из кармана несколько монет и бросила их Хьюго.

— Бери. Надеюсь, ты не отказываешься от денег только потому, что они от шлюхи?

— …Мне не нужно.

— А придутся кстати.

— …

— В ту лавку тебе теперь дорога закрыта. Иди на Роуэлл-стрит. Там есть другая пекарня. Купишь тот хлеб, который хотел.

Она следила за мной? Женщина точно знала, чего он хотел.

Было мерзко. Получать сочувствие от неё… от женщины, похожей на ту, что соблазнила его отца и разрушила жизнь его матери.

— Это… на похороны.

Но следующие её слова заставили все его мысли остановиться.

— Хотела бы дать больше… да я сама почти без гроша.

Похороны? Что это значит?

Хьюго прежде никогда не видел эту женщину.

Для кого эти деньги? Для мамы? Но мама ещё не умерла. Хотя выглядела так, будто может перестать дышать в любую секунду.

Значит… всё-таки для того ублюдка, которого даже отцом называть не хотелось?

Над застывшим мальчиком прозвучал нерешительный голос:

— …Я тоже не мечтала о такой жизни. Просто… даже когда умирала, всё равно не хотела умирать. Вот и вцепилась в это жалкое существование. А потом поняла, что в жизни куда чаще всё идёт не как ты хочешь, а как попало.

Мальчик не понял, о чём она говорит.

«Даже когда умирала, всё равно не хотела умирать. Вот и вцепилась в это жалкое существование»? Детский разум отказывался это осознавать.

Он уже хотел крикнуть, что такие речи — не оправдание, но женщина к тому моменту уже уходила прочь почти бегом, оставив его одного.

На земле валялись брошенные ею монеты. Их было больше тех, что он держал в руке. Мальчик молча смотрел вниз, потом сжал кулаки.

Браслет, что качался на её запястье, вдруг показался ему знакомым, и внезапно Хьюго вспомнил.

Он видел этот браслет в маминой шкатулке с сокровищами, что лежала под кроватью. В той самой шкатулке, которая теперь была пуста…

Хьюго поднял голову и снова посмотрел в сторону, куда ушла женщина. Бежать за ней уже было поздно.

Тем более что упомянутая ею Роуэлл-стрит была в часе ходьбы отсюда. Пекарня могла скоро закрыться. Медлить было нельзя.

Похороны. Похороны. Похороны…

Повторяя это слово, Хьюго собрал все рассыпанные монеты. Она сама их бросила. Деньги не виноваты. А они ему были отчаянно нужны.

Если бедняк из гордости не подберёт брошенные деньги — значит, он ещё не достаточно беден.

Значит, он ещё не настолько голоден. По крайней мере, для Хьюго это было так.

Он побежал на Роуэлл-стрит и купил самый мягкий хлеб из оставшихся.

Когда аромат хлеба ударил в нос, живот болезненно сжался от голода. Желудок, усохший за несколько дней без еды, взвыл от боли.

Мальчик проглотил слюну, уткнулся носом в пакет с хлебом и глубоко вдохнул. Он не мог съесть его, но хотя бы запах хотел почувствовать. Закрыв глаза, Хьюго вдыхал его снова и снова.

— …Мне и этого хватит.

Мальчик, удовлетворённый аппетитным ароматом сливочного масла и муки, крепко прижимал хлеб к груди и бежал, не разбирая дороги.

Нужно успеть. Пока не стало слишком поздно. Пока не остыло тепло свежеиспечённого хлеба.

Перед смертью мама говорила, что хочет попробовать мягкий хлеб — такой, чтобы не больно было жевать. С насыщенным сливочным ароматом, от которого на душе становится тепло.

Хьюго тоже долго голодал, но не так, как его мать. Даже тяжело больная, она изо всех сил старалась отдавать ему всё…

Впереди оставалось ещё столько же пути, сколько он уже пробежал, но мальчик не останавливался. Потому что волновался за оставленную мать. Тот тоскливый, пронизывающий взгляд, которым она провожала его уходящую спину, леденил душу и не давал покоя.

И вот, сбив дыхание, он добежал до дома. Не желая терять ни секунды, распахнул дверь и увидел…

— Мама!

В нос ударил резкий запах крови. Мать, у которой не хватало сил держать нож, бессильно уронила изрезанное запястье, а вокруг были брызги засохшей крови.

И всё же она была ещё жива. Жива и плакала, мучительно умирая.

— П-почему… почему ты… почему ты вернулся…

Увидев Хьюго, в её глазах смешались надежда и отчаяние.

— Не... не надо было... у-ух... возвращаться...

— МАМА!!!

Хьюго снова бросился вперёд на подгибающихся ногах. Туда, где всё смешалось: запах мочи, гноя, пролежней и крови.

К матери, которая застряла между жизнью и смертью.

— Хю… Хьюго…

Женщина смотрела на сына заплаканными глазами. В потухшем взгляде читалась мука, сознание уже затуманилось.

Потрескавшиеся, пересохшие губы дрожали от холода. Слёзы, густые как сукровица, текли по щекам, когда она прошептала:

— Больно… Хьюго… маме так больно…

— Мама! Я спасу тебя, я спасу, правда!

— ...Очень... больно. Хочу... чтобы перестало...

— …Мама…

— Не хочу… больше болеть…

Худая, окровавленная рука со всей силы сжала ладонь Хьюго. И тогда мальчик…

28

Хьюго вынырнул из раздумий и посмотрел в сторону окна, за которым занималась заря.

Добро далеко, а зло — рядом.

Он был сыном Папы и потому почитаем, но сам родом из сточной канавы. И именно поэтому лучше других понимал грязь Роэллии. Но только понимал — не более.

Возможно, она и правда невиновна, как утверждает.

Но… и что с того?

Если крыса выбралась из помойки, она перестаёт быть крысой?

Если облить грязную крысу водой, разве она станет кроликом или коровой? Нет. В основе она всё та же крыса. Так же, как и он — в основе всё тот же, кем был.

Покойный Папа, взявший его под опеку, с болью смотрел на ту яростную ненависть, с которой Хьюго относился к себе.

Когда в детстве он говорил, что не понимает, зачем жить, будучи таким грязным, Люциул внимательно выслушал этот холодный цинизм и указал ему путь.

«Твоя ненависть — то, что заставит тебя жить. Всю жизнь ты должен следовать за добром и истреблять зло. Только так ты сможешь очиститься».

Человек рождается чистым и взрослеет, покрываясь грязью. Хьюго понял: как святой рыцарь, он должен очищать всё нечистое — это и есть его предназначение.

А чтобы собирать грязь, нужно самому испачкаться. И, быть может, именно потому, что он уже был запятнан, он лучше всех подходил на роль меча Божьего.

Чистота — это слабость. Как белоснежная бумага пачкается быстрее всего, так и невинность рушится от малейшего воздействия. Адеморс стремился защитить его именно это.

Флона, что совращает невинных и толкает их в пучину разврата, нарушила и исказила цель, что была священна и благородна. Похоже, королева нашла этой женщине некое «применение». Но это было недальновидно.

Таким, как она, не место в этом мире. Их следует как можно скорее стереть.

«Если я выиграю… Значит, я тоже смогу стать добром?»

Она, дрожащая даже от холодной воды, осмеливается сказать, что победит Бога?

Нахалка. Дерзкая, беспардонная.

Её безрассудство вызывало у него усмешку.

Ну что ж. Тогда я стану для неё первым и последним испытанием.

Демоны, Уроборос, блудницы и шлюхи, а ещё мужчины, жаждущие их оседлать…

Милосердие не нужно тем, кто оскверняет этот мир.

Паладин был готов к отъезду ещё до рассветного крика петуха.

Настоятель и братья монастыря, всё это время державшиеся тише воды, ниже травы, с первыми проблесками зари впопыхах выбежали проводить его, сияя облегчёнными лицами.

Всего за три дня у и без того пожилого настоятеля лицо заметно осунулось.

— Вам предстоит долгий путь, а мы не смогли подготовить всё как следует. Простите нашу неподготовленность. Надеюсь, ваше пребывание здесь было комфортным?

Филипп произнёс эту любезность с подобострастной улыбкой. Хьюго, осенив себя крестным знамением, ответил с той же формальной вежливостью:

— Что вы. Благодаря заботе монастыря и я, и мои паладины превосходно отдохнули. Даже… эта преступница.

В отличие от напряжённого Филиппа, улыбка Хьюго была почти умиротворённой.

И тут взгляд его, скользнув вдоль сопровождающих, зацепился за женщину — ту, что шаткой походкой выходила наружу в кольце рыцарей.

Услышав слово «преступница», Филипп украдкой бросил взгляд за спину Хьюго, делая вид, что просто осматривается.

Неужели… наконец увижу Флону? — мелькнуло у него с затаённой надеждой, но она тут же растаяла.

Тьфу. Как и думал, укутали с ног до головы.

Женщину вывели, завернув в большое чёрное покрывало, с трёх сторон её обступили рыцари.

Всё, что мог разглядеть Филипп — это маленькие, изящные ножки, спотыкающиеся под тканью, скрывающей её до икр. На хрупких, будто готовых переломиться лодыжках, виднелись синюшные кровоподтёки.

Филипп попытался уловить хотя бы её аромат, но вместо цветочного запаха в нос ударил резкий, лекарственный смрад. Он поморщился и резко отвернулся.

Похоже, братья были правы: вместо благоухания в этом крыле стояла невыносимая вонь.

И эта женщина — та самая Флона? — недоверчиво подумал он, глядя, как её сажают в повозку. Но поймав на себе пристальный взгляд Лампеса, жрец тут же отвёл глаза.

— Кхм… Что ж, пусть дорогу вам освещает благословение Адеморса.

Хьюго слегка склонил голову:

— Пусть и монастырю Фаруэй сопутствует мир.

Развернувшись, он вскочил на хорошо отдохнувшего коня. Тут же к нему подошёл Луан, осматривавший повозку, и доложил с притворным огорчением:

— Командир, замок, похоже, сломан. Придётся заменить, и тогда поедем.

Хьюго повернулся к повозке.

Забравшись внутрь тесной повозки, Роэллия стянула с себя чёрную ткань и швырнула её на пол. Она тяжело опустилась на скамью, прислонившись к стенке.

…Сил больше нет.

Пальцы бесцельно теребили влажную от пота тонкую рубашку.

Прошлой ночью её насильно заставили мыться, а потом выдали монастырскую одежду. О верхней одежде, конечно, не могло быть и речи, но и то, что дали, было слишком тонким.

Нижнее бельё или хотя бы нижнюю юбку ей не дали, поэтому она просто отжала мокрую ткань, что была на ней, и снова надела. В итоге — даже сухое стало сырым.

Холод пробирал до костей, зубы стучали. Дрожа всем телом от жара, она выдохнула горячий, прерывистый вздох.

Перед глазами плыло, сознание затуманивалось. Не было сил, во рту пересохло, и только едкий запах, исходивший от её тела, казалось, немного ослаб. Однако это не приносило облегчения, лишь усиливало бесконечную тревогу.

Что теперь?

После неудачного побега она оказалась в руках Хьюго Брайтона, была вынуждена мыться, была унижена… Теперь казалось, что надежды больше нет. Всё поглотила тьма.

У неё не было ни умений, ни силы, ни особых способностей, а на плечи вдруг легло испытание, непосильное даже для опытных. И если она снова потерпит неудачу, единственной наградой будет смерть.

Прикусив губу, чтобы не сорвался стон, Роэллия со стуком опустила голову на пол.

— …Пить хочу.

От долгого голодания чувство голода притупилось, а вот жажда становилась всё мучительнее. Возможно, из-за лихорадки.

— Хоть бы глоток воды…

Бормоча это, она вдруг осознала всю нелепость своего положения и горько рассмеялась.

Сбежала, оставив умирающего отца. Теперь даже не знает, жив ли брат, который пострадал, пытаясь её спасти. И вот она, упрямо продолжая цепляться за жизнь, жалуется на жажду.

Может, лучше просто умереть?

Если перекусить язык и истечь кровью, не придётся терпеть унижения во дворце или сгореть на костре инквизиции.

Роэллия не знала, зачем королева ищет её, но и представить не могла, что тот мужчина будет изо всех сил стараться сохранить ей жизнь, если она сама решит умереть.

В памяти вновь возникли те холодные синие глаза, наблюдавшие, как она барахтается в бочке с водой.

Взгляд, наполненный презрением и отвращением. Он назвал её блудницей, но в его глазах она была шлюхой.

…Почему? Что я такого сделала?

Это было несправедливо. Как ни крути, перебирая в голове снова и снова, она не находила вины за собой.

Она — преступница, хотя ничего не совершала. А те, кто хотел её убить, — невиновны?

Привели её, нацепили на шею ошейник преступницы и всё равно остались безгрешны? Этого она понять не могла.

Все мы люди… Почему тогда…

Глаза горели, но слёз не было — может, потому что не ела и не пила, а может, потому что за последние два дня уже всё выплакала.

Хочу пить… ненавижу всё это…

На самом деле, перед тем как выйти из комнаты, она уже просила воды. Хьюго Брайтон как раз вышел, и снаружи доносились суетливые звуки. Услышав чьи-то шаги, Роэллия набралась смелости и позвала:

— Простите… Можно воды? Я ничего не пила…

Неизвестно, кто это был, но он на секунду замер.

Прежде чем она успела повторить просьбу, мужчина снаружи резко пнул дверь и прошипел:

— Кого ты опять хочешь выманить своими фокусами?

В его голосе сквозила ярость.

Она вздрогнула и застыла, не осмелившись больше ни слова сказать. Кто бы ни стоял у двери, он вскоре ушёл. Спустя какое-то время в комнату ворвались Хьюго Брайтон и рыцари.

Её руки заковали в цепи, на голову накинули чёрную ткань, — и вот она здесь. Снова в повозке. В этом тесном пространстве.

Покрасневшие веки задрожали. Девушка подняла закованные в тяжёлые цепи запястья и надавила на глаза, но это не помогло. Слёзы, которые, казалось, уже не должны были прийти, затуманили взгляд.

Нельзя. Только не сейчас. Нельзя плакать.

Её иссохшее тело и так потеряло слишком много влаги, нельзя тратить её на слёзы. Роэллия сжала веки, уставилась вперёд, будто силой воли могла всё остановить.

Когда она уже почти успокоилась, снаружи вдруг раздался голос того самого мужчины.

29

— Эй ты… Что ты там делаешь?

— А? А, это… просто немного воды осталось, я подумал, можно и сюда налить…

Вода?

Уши сами по себе навострились. Лишь от мысли о воде горло сжалось от жажды.

— Кто приказал?

— Э-э… Никто не приказывал. Просто раздавал фляги рыцарям, и немного осталось… Даже если она преступница, вода ей всё равно нужна…

Верно. Очень верно сказано.

Роэллия, с жадным ожиданием глядевшая в ту сторону, откуда доносились голоса, непроизвольно кивнула.

Разве сам Хьюго Брайтон не говорил, что она должна оставаться живой, пока её не доставят на казнь?

Неизвестно, правда ли это, но Роэллия отчаянно надеялась, что воду всё же принесут.

— Такими вещами должны заниматься рыцари. Отдай и иди.

Злобный паладин отобрал у послушника воду.

Когда девушка, не скрывая разочарования, прикусила обветренные губы и злобно уставилась сквозь закрытую дверь, словно могла прожечь её взглядом, та внезапно распахнулась.

Она замерла, уставившись прямо в лицо Хьюго Брайтона.

Его прищуренные синие глаза медленно скользнули по ней.

Как птичка в клетке, она съёжилась под этим ледяным взглядом.

— Лучше не пытайся ничего выкинуть.

Интересно, что можно выкинуть, сидя взаперти? Если бы у меня был такой талант, я бы уже давно сбежала отсюда.

Хотя внутри всё кипело от возмущения, губы её оставались сжаты.

Он, по-прежнему недовольно глядя на неё, перевернул чашку, служившую крышкой фляги. Глаза сами собой устремились на тонкую струйку воды, стекавшую в чашу.

Кап-кап-кап…

Он поднёс к ней жалкую порцию воды.

Можно?..

Она с опаской посмотрела на него, и Хьюго, вскинув бровь, отвёл руку назад.

Испугавшись, что он сейчас отберёт и это, она судорожно потянулась вперёд, но тяжёлые цепи не позволили поднять руку. Покраснев от стыда, Роэллия попыталась снова, но слабая рука тут же упала.

В гнетущей тишине раздался вздох. Пока она кусала губы, опустив глаза, кружка коснулась её рта.

Она вздрогнула и подняла глаза — Хьюго с тем же бесстрастным лицом спокойно смотрел на неё.

Неужели… разрешает пить?

Не будучи уверенной, она продолжала вглядываться в него, пока он не вдавил чашку в её губы. Она вздрогнула, и рот непроизвольно открылся.

Как ручей, журчащий меж камней, холодная вода потекла в рот Роэллии. Такая ледяная, такая сладкая… Не удержавшись, она сама шире разжала губы и жадно впустила в себя этот живительный глоток.

Она пила аккуратно, стараясь не расплескать, но вода всё равно просочилась сквозь губы и стекала по подбородку.

Жадно вытянув шею, она провела языком по краю кружки, подбирая последние капли.

Когда влажный красный язык, высунувшийся сквозь приоткрытые зубы, коснулся кружки — взгляд мужчины приклеился к нему.

Она старалась пить экономно, но вода закончилась слишком быстро. Когда она с тоской подняла глаза, он снова наполнил чашку и протянул ей.

В отличие от первого раза, Роэллия без колебаний открыла рот. В этот раз она пила так, что вода стекала по губам.

Когда хоть немного влаги попало в пересохший, слипшийся живот, ей впервые показалось, что можно выжить.

Неосознанно Роэллия прикрыла глаза и с облегчением выдохнула. Она совсем забыла, кто только что поил её этой водой.

Спохватившись, она резко распахнула глаза и тут же встретилась взглядом с Хьюго Брайтоном, который всё так же молча смотрел на неё исподлобья.

Его колючий взгляд, полный недовольства, заставил её инстинктивно опустить глаза, но затем она передумала и встретилась с ним взглядом.

Так же, как он смотрел на неё, она тоже не прятала чувств: глядела в упор, без прикрас.

И дрогнул не её, а его взгляд.

Сначала между бровей пролегла складка, потом дёрнулась одна бровь.

Что это за взгляд?..

Ей вдруг захотелось разгадать его, но в тот же миг рука в перчатке резко закрыла ей лицо. Ладонь, обтянутая кожей, провела по лицу, заслонив обзор. Роэллия рефлекторно отпрянула и открыла глаза.

Когда она уставилась на него в недоумении, раздался ледяной голос:

— Я предупреждал: никаких уловок.

— …Я ничего не делала.

— Конечно.

На его насмешку у неё не хватило слов: Роэллия только злобно покосилась. Он даже не обернулся и повернулся спиной. Дверь повозки с грохотом захлопнулась.

— Что с ним?..

Слабый шёпот затерялся в воздухе. Она снова медленно закрыла глаза.

Всё происходящее было слишком утомительным.

Снег больше не падал, но ветер всё ещё завывал, как бешеный.

Роэллия, дрожа от холода, в конце концов натянула на себя чёрную ткань, которую до этого отбросила в сторону.

Холодно.

С каждым выдохом изо рта вырывался белый пар. Одежда, влажная от пота, не высохла и теперь покрылась ледяной коркой. Казалось, было бы теплее без неё.

Замёрзну насмерть… Если умру вот так, может, станет легче?..

С отсутствующим взглядом она смотрела на луч света, пробивавшийся сквозь щель в двери, и горько усмехнулась.

Если бы смерть была избавлением — она бы умерла ещё тогда, когда закапывала трупы на кладбище вместо отца.

Да уж. Когда моя жизнь не была болью?..

И всё же она цеплялась за каждый новый день в надежде, что однажды дверь откроется, и войдёт тот, кто принесёт свет.

— Ха-а…

Роэллия выдохнула горячий пар и слабо улыбнулась.

Надежда внутри неё всё ещё не сломалась.

Пусть другим её мечта и могла показаться ничтожной, она всё ещё верила в это «однажды» и продолжала ждать.

«Сестрёнка, а ты знала? Если жить у моря, то хотя бы от голода не умрёшь. А давай когда-нибудь уедем жить на море, а?»

Так что я ещё не умерла. И не могу умереть.

Как только горячие веки опустились вниз, по раскрасневшимся щекам покатились слёзы. Заложенный нос предательски хлюпнул. Но какая разница? Всё равно никто не услышит.

Цепи, обвивавшие её шею и запястья, были такими тяжёлыми, что Роэллия рухнула на пол. Зачем сидеть с прямой спиной, если никто не увидит? Только позвоночник зря напрягать.

Она беспокоилась: бабочка, которую она отправила к Дитриху, всё ещё не вернулась.

Может, крылья у неё слишком слабые? Или ветер слишком сильный? А может… это я слишком ослабла?

Сколько ни старалась, Роэллия не могла установить связь с бабочкой, не удавалось разделить с ней зрение, как прежде.

Где она сейчас? Сколько ещё ждать? Ответа не было, и от этого внутри всё горело тревогой. Лишь слабый след её присутствия давал понять, что та не исчезла в пустоте.

Дрожь вымотала её. Может, поэтому даже в этой трясущейся до абсурда повозке Роэллия снова безмятежно уснула.

— Тпру!

Хьюго, ехавший впереди, резко остановил лошадь перед ущельем, и рыцари, следовавшие за ним, тут же замерли следом.

Он поднял голову и взглянул в небо.

Белое дневное солнце уже сменилось закатным багрянцем и клонилось к горам Макгиллиаса. Зимой дни коротки — пора готовиться к ночёвке.

— Сегодня остановимся здесь. Мидас, Луан — осмотрите местность и проверьте, нет ли опасностей. Остальные со мной — найдём укрытие, разведём огонь и поставим палатки.

— Есть!

По команде Хьюго рыцари тут же разошлись по своим задачам. Все были настолько привычны к лагерной жизни, что не требовались ни подробные объяснения, ни повторения.

— Здесь! Тут хорошее место!

Беатрис нашёл подходящее укрытие: под массивной скалой пряталась неглубокая пещера, а рядом возвышалась каменная глыба примерно ростом с самого Хьюго. Идеально, чтобы укрыться от ветра и остаться незаметными.

Хьюго, Ферриэт и Беатрис быстро соорудили укрытие между скалой и пещерой, развели костёр и начали готовить незамысловатый ужин.

Когда они останавливались, небо ещё хранило остатки света, но стоило немного замешкаться, и над землёй уже опустилась ночь.

30

К счастью, луна была большой и яркой, так что тьма не полностью поглотила ночь.

Мидас и Луан, которые проверяли, нет ли поблизости дичи, вернулись, неся в обеих руках что-то увесистое.

— Здесь водятся кроличьи уши!

Луан с ухмылкой поднял за задние лапы двух огромных грызунов. Им уже перерезали горло и спустили кровь — туши безжизненно свисали.

— О, да это ж оллунгусы! О-ох, жареные они просто объедение!

Оллунгус, которого охотники называли «кроличьими ушами», выглядел как помесь кролика и крота. Это был хищник, питавшийся мышами и рыбой.

— Давайте быстрее снимем с них шкуру и зажарим! Мясо, приготовленное на углях, — это ж сказка!

Вдохновлённый Ферриэт достал из рюкзака нож для свежевания и облизнулся. Уже почти воткнув лезвие в тушку, он спросил у Мидаса:

— А ты его освятил?

Орден Адеморса не запрещал есть мясо, но всякий раз, убивая ради охоты, следовало вознести молитву за душу убитого.

Добыча становилась частью рыцарей, чтобы те несли волю Адеморса и истребляли зло. Мясо ели с благодарностью и благоговением, чтобы смерть не была напрасной.

— Ещё до того, как спустили кровь. Не волнуйся.

Ферриэт коротко перекрестился и принялся снимать шкуру. Привыкшие к ночным вылазкам, паладины быстро закончили все последующие работы.

Оставалось только нарезать зачищенное мясо, посолить и зажарить. Чтобы поскорее поесть, рыцари резали куски помельче. А чтобы в холод согреться, достали маленький котелок, что всегда носили с собой, и сварили рагу. Ингредиенты были самые простые, но когда оно закипело над костром, мясной аромат разнёсся во все стороны.

— Приятного аппетита!

Холодная погода только сильнее будоражила голод. Хьюго машинально жевал жёсткое, как волокно, мясо, но вдруг поднял голову и уставился на старую телегу, стоявшую в стороне.

И тут он подумал: когда в последний раз та женщина нормально ела?

Память услужливо подсунула картину, как он пнул ногой миску с её рагу.

Неужели с тех пор она совсем ничего не ела…

Глухо звякнув, телега резко качнулась от порыва ветра. Этот бессильный, дрожащий скрип был зловещ и жутковат, словно танец мертвеца.

Хьюго с досадой швырнул миску и уже собирался подняться, как вдруг…

…дзынь.

Раздался звон от ловушки, установленной неподалёку от убежища.

Запах жирной еды вытащил сознание из глубины сна.

Пахло мясом. Точно так же, как тогда, когда они с Дитрихом изредка жарили пойманного за кладбищенским лесом кролика.

Роэллия сухо сглотнула и с трудом разлепила веки, но перед глазами ничего не было.

Качка исчезла, и, судя по доносившимся голосам, наступила ночь и они разбили лагерь.

Стоило ей уловить запах мяса, как желудок заныл, будто по нему провели вилкой. Ей хотелось постучать в дверь и потребовать порцию, но не осталось сил даже пошевелить пальцем.

Безвольно лежавшее тело затряслось. Было слишком холодно. Словно кто-то распорол Роэллии живот и набил его льдом — дрожь не унималась.

Одежда… такая холодная.

О надежде можно было забыть: если так и дальше будет продолжаться, она точно умрёт. Нужно было выжить, даже если придётся умолять о спасении.

Роэллия хрипло дышала, когда, пытаясь поднять тяжёлое тело, вдруг услышала, как дверь с грохотом распахнулась.

Кто там…

В глазах мутнело от головокружения.

Снова он?.. Она напрягла затуманенный взгляд, вглядываясь в силуэт вошедшего мужчины.

Нет. Это был не он. Этот был мельче и худее, и теперь, стоя в дверях, прожигал её свирепым взглядом.

Фокус в глазах то пропадал, то возвращался. Голова кружилась так сильно, что казалось — стоит лишь чуть повернуть голову, и мир перевернётся.

— …Грязное дьявольское отродье.

От внезапно обрушившейся на неё злобы Роэллия вздрогнула, её плечи содрогнулись.

Мужчина, не стесняясь, выругался и смотрел на неё взглядом, в котором за отвращением и презрением скрывалась жажда убивать.

Кто он… где-то я его уже видела…

С усилием покопавшись в мутной памяти, она вспомнила: это был тот самый мужчина, что в день её попытки побега открыл дверь, ведомый бабочкой.

Он смотрел на неё с застарелой злобой и процедил:

— Ты… стоит тебе только… и я тебя… С твоей этой омерзительной вонью… хотя вряд ли даже Флона… согласится принять…

Голос мужчины долетал до неё обрывками. Может, и к лучшему — так его слова не воспринимались как ругань.

Она моргала затуманенным взглядом, когда тот, выдав целую тираду, швырнул что-то на пол. Затем плюнул и начал это топтать.

Что он творит…

Сквозь зыбкий, расплывшийся взор происходящее казалось нереальным. Она не понимала, чем он так занят, но всё же протянула руку.

Помоги мне.

Однако запястья, закованные в цепи, безвольно упали, а голос, застрявший в горле, утонул в горячем, прерывистом вздохе.

Какое-нибудь лекарство… если нет — воды… или хотя бы… переодеться…

Слова, так и не слетевшие с губ, вырвались наружу вместе с кашлем. В этот момент мужчина, яростно шевеливший ногами, наклонился, поднял то, что топтал, и швырнул ей под ноги.

Оно было так густо облеплено землёй, что невозможно было понять, что именно перед ней упало. Роэллия напрягла глаза, и тогда он сказал:

— Жалко тратить хорошую еду на таких, как ты. Хочешь жить — жри это. Или просто сдохни с голоду.

Еда… Это то мясо, которое они жарили?

Но кусок, облепленный грязью, невозможно было есть, как бы ни мучил её голод.

Ситуация, наверное, должна была казаться Роэллии оскорбительной и унизительной, но в голове, раскалённой от жара, всё было притуплено, и здраво мыслить она не могла.

Опустив голову, девушка прерывисто дышала, а мужчина опять что-то грубо пробормотал. Она только на миг закрыла глаза, а когда открыла — его уже не было.

Нужно было попросить о помощи. Неизвестно, помог бы он или нет, но сказать всё равно стоило.

— Эй… подожди…

В тот же миг Роэллия рухнула лицом вперёд.

— Это была стая волков, что обитает поблизости. Видимо, их привлёк запах мяса.

Беатрис, который поднялся на утёс проверить, почему сработал колокольчик, встретился с Хьюго, возвращавшимся с разведки по окрестностям, и коротко доложил ситуацию.

— Стая волков? Сколько их было?

— Около двадцати. Северо-западные волки. Стоило показать им святую силу — сразу ушли.

Волки не нападали на паладинов. Как, впрочем, и дикие медведи или лоси. Ведь не зря говорят: враг моего врага — мой друг.

У них была своя стратегия выживания: раз уж есть общий враг — «Чёрное пятно», — то лучше не атаковать тех, кто способен уничтожить её с помощью святой силы.

Так или иначе, ночная суматоха быстро улеглась. Хьюго и остальные рыцари, вернувшись в лагерь, как раз столкнулись с Мидасом, который выходил из повозки.

— Вы вернулись! Значит, ничего серьёзного не произошло. Какое облегчение.

В руках Мидаса, быстро подбежавшего к ним, была пустая тарелка.

Взгляд Хьюго упал на посуду.

31

Мидас, поняв смысл этого взгляда, тут же ответил:

— Не знаю, в купании ли причина, но запах стал определённо слабее, так что терпимо.

Его голос звучал бодро, а выражение лица было серьёзным. Казалось, паладин был крайне доволен тем, что сам вызвался принести той женщине еду.

Незадолго до этого, сразу после звона колокольчика.

Пока Ферриэт и Луан собирались подняться на скалу, Мидас быстро подошёл к Хьюго и Беатрису.

— Пока вы будете обходить окрестности, я здесь всё приберу. По плану я и так должен заниматься мелочами и подстраховкой.

Уроборосов и чудовищ манил свет. Если они где-то рядом, то могут прийти на костёр, поэтому его следовало погасить.

— Делай как знаешь.

Когда Беатрис уже взял свои вещи и собирался идти, Мидас, помедлив, быстро добавил:

— Вы ведь хотели отнести еду пленнице?

Беатрис остановился и обернулся к нему. Тогда Мидас поспешно заговорил:

— Я отнесу. Командир всё равно будет неподалёку, а мне стоит почаще сталкиваться с ней… полезно для тренировки…

Хьюго скользнул взглядом по Мидасу и повозке и молча кивнул. Сейчас важнее было не накормить женщину, а узнать, есть ли поблизости угроза или нет. Впрочем, он всё равно должен был начать доверять своему провинившемуся подчинённому.

Хьюго отвёл взгляд от довольного лица Мидаса и посмотрел на повозку.

Почему-то ему захотелось подойти и проверить самому, поела ли узница, но он понимал, что это будет лишним, и остался на месте.

Он лишь несколько секунд наблюдал за притихшей повозкой, а потом дал последние указания рыцарям.

День выдался тяжёлым. Перед дальней дорогой важно было как следует отдохнуть.

Паладины быстро уснули. Для тех, кто привык к ночёвкам в суровых краях, шум ветра был сродни колыбельной. Но, как быстро они провалились в сон, так же быстро могли проснуться от малейшего шороха.

Хьюго, окинув взглядом спящих подчинённых, выбрался из укрытия и направился к реке.

Раз поблизости было логово оллунгусов, значит, где-то должна быть вода. Его чуткий слух уловил плеск в ночной тишине.

Там.

Круглая луна указывала путь сквозь дрожащие от ветра ветви деревьев.

Когда он миновал ущелье и вошёл в лес, ветер стих, а шум воды стал громче. Следуя за ним, он вскоре вышел к реке.

Хьюго, словно разгоняя застоявшийся в груди воздух, глубоко вдохнул и, скинув с себя всю одежду, прыгнул в воду.

Всплеск разрезал ночную тьму.

Ледяная, как колотый лёд, вода коснулась плотной кожи, но он ощутил лишь лёгкую прохладу.

…Ещё. Ещё немного.

Чем выше становилась его святая сила, тем сильнее притуплялись ощущения, и это душило его.

На словах всё выглядело красиво: мол, он избавился от страданий и соблазнов, а его очи и уши открылись для высшей цели. Но утрата контроля над собственным телом была ему крайне неприятна.

И потому Хьюго нарочно бросался в объятия боли.

Он с готовностью принимал даже слабые её уколы и жадно искал новых встрясок. Хьюго Брайтон хотел, чтобы в его жизни всегда были новые удары и страдания.

Он отдавал себе отчёт, что это — мизерный бунт против дарованной Им привилегии.

А разве это вообще привилегия?

Исчезновение чувств вовсе не радовало. Это не наполняло его ощущением особенности, а наоборот — оставляло липкую тревогу, будто он теряет нечто важное.

Тревога? Слуге божьему не положено так выражаться.

Адеморс указал ему путь и дал смысл. Вложил святую силу в руки, которыми он отнял жизнь у собственной матери, и озарил дорогу вперёд.

Это и держало Хьюго всё это время.

Сомнения и вопросы о Боге были ему не нужны.

Цепь Адеморса, меч Божий — он был орудием Бога, а орудие не возражает хозяину.

Однако…

«А если ваша вера может пошатнуться от слов обычной еретички… можно ли вообще назвать это верой?»

Вдруг всплывший в памяти дерзкий окрик Флоны несколько мгновений звенел в голове.

Хьюго, бормоча строки из Священного Писания, попытался вычистить запачканные мысли. Но когда и это не помогло, он направился к самой глубокой и тёмной части реки.

Он задержал дыхание и поплыл всё глубже, пока не дошёл до предела, за которым уже невозможно было терпеть. Добравшись до дна, рыцарь резко оттолкнулся ногами и стелой устремился к поверхности.

Боль, что оставалась едва заметной даже когда ему отрубали конечности, теперь с силой давила из-за нехватки воздуха. В смешении головокружительной муки и восторга он вырвался на поверхность.

— Ха… ха…

Откинув с глаз мокрые волосы, мужчина жадно хватал ртом воздух. Сердце колотилось так, будто готово было вырваться наружу. Лунный свет дрожал на его груди, что тяжело поднималась и опадала.

Только несколько раз повторив это упражнение до изнеможения, Хьюго направился к берегу, где оставил одежду.

Вода в реке отражала яркий и чистый лунный свет. Вытерев мокрое тело и натянув вещи, он пошёл обратно.

Когда рыцарь вернулся в лагерь между скал, налетел пронизывающий ветер. До него донёсся скрип повозки. Хьюго машинально посмотрел в ту сторону и прищурился.

Невзирая на ветер, маленькая бабочка легко опустилась на крышу повозки и бесшумно скользнула внутрь.

Роэллия судорожно дрожала. От жара голова будто варилась в кипятке, но руки и ноги оставались ледяными. Не в силах совладать с пробиравшим до костей ознобом, она невольно поёжилась.

— Ха… ха-а…

Сбивчиво дыша, девушка крепко зажмурилась.

Ей казалось, что всё тело объято синим пламенем. Было до ужаса холодно, и при этом жгло изнутри.

Дрожащими пальцами она царапнула пол.

Хоть бы кто-нибудь… кто угодно… открыл дверь и помог… кто бы это ни был…

И в тот миг, словно чудом, плотно закрытая дверь отворилась.

Она вздрогнула и распахнула глаза.

Может, это тот самый мужчина, который недавно меня унижал? С усилием подняв взгляд, Роэллия посмотрела на силуэт в лунном свете.

К счастью, это был не он. Это был Хьюго Брайтон.

…К счастью?

Можно ли назвать это счастьем? Заторможенные мысли медленно ворочались.

В её жизни не было ни одного момента, который можно было бы описать так — почему же сейчас она мысленно использовала именно эту фразу?

Ведь этот мужчина, как и тот, что был до него, не раз унижал её и насмехался над ней. Он точно не станет жалеть дрожащую перед ним женщину. И всё же ей ничего не оставалось как ухватиться за него. Потому что она не могла умереть вот так. Не могла закончить свою жизнь здесь.

— Почему ты так выглядишь?

Роэллия не смогла ответить на его вопрос. Сознание, которое она с трудом удерживала, раз за разом то соскальзывало в темноту, то возвращалось.

Вырывающийся из носа и рта жар был невыносим. Цепи, звеня, волочились по древесному полу. Она с трудом вытянула руку и схватила его за край одежды.

— Спас…

В тот миг, когда пальцы уже соскальзывали на пол, мужская рука подхватила её ладонь.

Будучи на грани обморока, Роэллия почувствовала его прикосновение. На пылающий лоб легла холодная ладонь. Ей захотелось открыть глаза от неожиданности, но сил поднять веки не было.

И странно — тяжёлая, затуманенная голова прояснилась, едва он коснулся её.

Что… происходит?..

Сил всё так же не было, но жар и звенящий шум исчезли сразу же. Рваное дыхание стало медленно выравниваться. Роэллия чувствовала, как через лоб в тело входит чистая сила.

Прозрачная энергия, проникавшая в неё через соприкосновение их кожи, была сладкой. Как холодная вода, выпитая взахлёб после долгого зноя, она жадно впитывала её, но ей всё равно было мало.

Так вот что… такое святая сила…

Сравнивать происходящее с теми редкими мимолётными прикосновениями его руки было бессмысленно — сейчас это было несравнимо слаще. Стоило ей хоть на миг потерять контроль, как казалось, что с губ вырвется капризная просьба: «Ещё»…

Затрепетавшие ресницы приподнялись, и в мутном поле зрения проступило лицо Хьюго. Под мокрыми прядями волос — холодное, отстранённое выражение.

Он решил, что она уже пришла в себя, и хотел убрать руку со лба, но Роэллия судорожно перехватила её.

Прим. ред: после этой сцены становится чуть яснее, что там в прологе у них происходило. Сила Хьюго остужает жар, который плавит нашу гг постоянно, поэтому у них и правда судьбоносная привязанность: Роэллия просто сгорит без этих синих прекрасных глааааааз

32

— Одеж… кхе-кхе!

Слова застряли в горле и рассыпались, так и не оформившись в звук. Неужели сказать одно слово так тяжело…

— Ха-а… одежду… пожалуйста… хн…

Роэллии всё-таки удалось выдавить фразу, но тут же её сотряс приступ кашля, и дальше говорить она уже не смогла. Мужчина нахмурился, потому что не расслышал её хриплый голос.

— Что ты сказала?

Решив, что так проще будет понять, он наклонился ближе и подставил ухо.

Гортань, будто забитая песком, содрогнулась, когда она сухо сглотнула. Жадно хватая ртом воздух, девушка с усилием раскрыла губы ещё раз.

— Холодно… прошу… дайте пере-… ха-а…

Дайте переодеться…

Не договорив, она потеряла сознание.

— Попросила переодеть её?

Она рехнулась? Женщина выдала какую-то нелепицу и свалилась без чувств.

Хьюго уже было подумывал снова вдохнуть в неё божественную силу и привести в чувство, но передумал и осмотрел край её одежды, о которой она настойчиво твердила.

Под тонкой стёганой одеждой всё было холодным и твёрдым. От заледеневшей ткани непрерывно исходил холод, так что неудивительно, что она замёрзла.

Почему одежда обледенела?

Осматривая подол юбки, он обнаружил мокрую нижнюю сорочку.

Он ей её не давал — значит, эта женщина была в ней с самого начала. Из-за того, что она зачем-то надела мокрую нижнюю сорочку, промокла и вся остальная, сухая одежда.

Хьюго тяжело выдохнул и провёл пальцами по напряжённому лбу.

Что же делать…

Как она и сказала, ей срочно нужно было переодеться, но в отряде рыцарей не водилось женской одежды. Да и кто станет таскать с собой сменный гардероб для преступницы?

Но и оставить её в таком состоянии, когда она едва дышит, Хьюго не мог.

Пока он обдумывал, что предпринять, и поднимался с места, под ногой что-то мягко хлюпнуло. Мужчина замер, опустив взгляд — на полу валялся кусок мяса, покрытый песком и грязью.

Хьюго встал на одно колено, пристально разглядывая находку. То, что он не мог чувствовать запахи, не означало, что он был настолько глуп, чтобы не понять, что за мясо лежит перед ним.

Взгляд синих глаз задержался на отчётливых следах, оставленных на грязном полу. Он ещё мгновение смотрел на них, затем лёгким пинком отшвырнул валявшийся кусок мяса и вышел из повозки.

Её тело слегка вздрогнуло от толчка, и сознание Роэллии, блуждавшее в туманном сне, медленно начало пробуждаться.

По коже, покрытой мурашками, скользнуло чьё-то прикосновение. Горячие, твёрдые пальцы с шершавыми подушечками медленно прошлись по чувствительной коже.

Она попыталась сжаться, уклониться от назойливой руки — и вместе с этим с дрожащего тела сползли холодные края одежды.

Кто-то снимал с неё промокшие вещи.

Дитрих?

Она с трудом разлепила глаза и увидела в тесном нутре повозки мужчину с чёрными, как смоль, волосами.

У Дитриха были волосы тёплого, светло-каштанового цвета — мягкие, как сухая, прогретая солнцем земля. В темноте этот цвет не мог стать таким мрачным.

Перед ней был мужчина с самыми чёрными волосами из всех, кого она знала.

Чересчур высокий и широкоплечий: от него веяло угрозой, но при этом лицо было удивительно красивым для такого телосложения.

Увидев Хьюго Брайтона, Роэллия нахмурилась.

Ей показалось, что совсем недавно она уже видела его… или, может, это было во сне? Граница между сном и явью расплывалась.

Хьюго Брайтон снимает с меня одежду? Невозможно. Значит, это нелепый, дурной сон.

— П… перестань. Не трогай…

Он коротко посмотрел на неё, недовольно поморщился и продолжил стаскивать одежду.

И без того холодно, а он ещё и раздевает. И впрямь бессердечный, жестокий человек.

Ну почему даже во сне мне достаётся такая пытка… На уголках глаз выступили слёзы.

Отстань. Уйди от меня…

Роэллия попыталась оттолкнуть его дрожащей рукой, но сил не было. Мужчина из её кошмара, глядя на эту жалкую попытку как на нечто смешное, резко сорвал прилипшую к телу сорочку.

Обнажённое худое тело осталось беззащитным. И тогда руки, до этого действовавшие без колебаний, замерли.

Она же безвольно следила, как его глаза медленно проходят по её телу.

Тонкие плечи и руки. Небольшая, но упругая грудь с остро вставшими от холода сосками. Впалый живот. До того тощая, что рёбра проступали сквозь кожу. Именно на них задержался его взгляд.

Он болезненно скривился.

В глазах, в которых всегда горели лишь презрение и отвращение, мелькнула едва заметная тень сострадания.

Выдохнув что-то сквозь зубы, Хьюго поднял взгляд к потолку. На массивной шее дёрнулся кадык, и тихо прозвучала фраза на непонятном ей языке.

Поначалу показалось, что это ругательство, но, прислушавшись, она поняла — это молитва. Та самая, что последователи Адеморса читают утром и вечером.

Смешно… Думаешь, твой бог ответит, если пробормотать пару заученных слов? Тот самый бог, что велит сжечь меня заживо и пытать…

Роэллия слабо усмехнулась, подняла дрожащую руку и сжала его кадык. В этом сне она не чувствовала даже веса цепей.

Её ногти, неровные и сломанные, впились в нежную кожу, и мужчина вздрогнул. Она полоснула изо всех сил. На шее выступили алые линии.

Когда Роэллия увидела, как лицо мужчины искажается, на её щеке слабой тенью обозначилась ямочка от улыбки. С лицом, раскрасневшимся от жара, она коротко хохотнула и снова потеряла сознание.

— …Ха.

Хьюго с кривой усмешкой потёр саднящую шею. На ладони осталась тонкая полоска крови.

Вот так… Ухаживаешь за преступницей, которую хоть сейчас следовало бы казнить, а она царапает в ответ.

Чувство это нельзя было назвать приятным… но и неприятным оно тоже не было, что само по себе странно.

Похоже, всему виной была её сухая, измождённая фигура, которая напомнила Хьюго о прошлом.

«Со мной всё будет в порядке, Хьюго. Только держись подальше. Прошу».

Шарлатан, пообещавший вылечить венерическую болезнь, «продезинфицировал» мать раскалённым железным прутом, после чего она уже никогда не смогла ходить.

Игнорируя все просьбы держаться подальше, Хьюго каждый день обтирал её лихорадочное тело.

Он собственноручно стирал те немногие вещи, что у них были, и всякий раз, когда появлялся запах крови, помогал ей переодеться маленькими, но уверенными движениями своих крепких рук.

В его памяти до сих пор стояло раскрасневшееся от стыда лицо матери и хрупкое тело, худевшее с каждым днём.

Сколько бы он ни пытался вычеркнуть детские воспоминания, каждый раз они возвращались всё отчётливее — и не как тёплые воспоминания, а как горький осадок ярости и боли.

И когда он стянул с Флоны мокрую одежду, её сухое, измождённое тело напомнило Хьюго ту самую женщину, которую он в детстве бережно любил и жалел.

Даже несмотря на то, что перед ним была та, кого он должен был презирать и ненавидеть, он не мог подавить нахлынувшее чувство жалости.

…Жалость?

Хьюго коротко усмехнулся.

В мире полно голодных людей. Есть и худее. И всё же — стоило увидеть обнажённую, костлявую женщину, как в груди поднималась жалость.

Смешно.

Непозволительно испытывать подобное к женщине, которую ждёт казнь.

Он сжал кулак, стряхивая ненужные мысли. Мгновенная слабость в глазах исчезла, уступив место холодной сосредоточенности. Лицо вновь стало безразличным, движения — быстрыми и уверенными.

Он набросил на сухое тело запасную мужскую рубашку, а сверху — гамбезон, что обычно носил под доспехами. Ему он доходил до середины бёдер, а ей — почти до колен.

Хьюго сперва хотел оставить юбку, но, коснувшись, понял, что ткань насквозь мокрая. Не колеблясь, он стянул и её.

Обнажились худые, но ровные, длинные ноги. Женщина мелко вздрогнула и, почти по-детски, пробормотала:

— Холодно… Дитрих… печь… быстрее, печь…

Опять это имя. Как только засыпает, так сразу зовёт его.

От этого великого, пылкого чувства у Хьюго криво дёрнулся рот.

Если он так морил её голодом, значит, был никудышным добытчиком. И всё же эта женщина продолжает с нежностью тянуться к нему.

— Этот юнец мёртв.

Она нахмурилась, губы дрогнули, и слёзы медленно скатились по щекам.

33

— Забавно.

Он насмешливо скривил губы, а потом, едва повернулся, и женщина почти прижалась к нему.

Нахмурившись, Хьюго оттолкнул её, но та, будто ища тепла, торопливо вцепилась в края его одежды.

Вот уж чего-чего, а такого я ещё не видел…

Сколько он ни пытался убрать её руки или оттолкнуть тело, она цеплялась за него упорно и без стыда.

Сначала грозила, чтобы он не смел прикасаться, а теперь вдруг, прикрываясь бредом, лезла сама, будто в нём утопала.

— Тепло… хорошо…

Не поймёшь, то ей жарко, то холодно.

А может, эта женщина просто реагирует на святую силу, что исходила от него, ведь каждый раз, когда она прижималась к нему, её лицо разглаживалось и становилось спокойным.

И дрожь в теле, и жалкие слёзы, катившиеся по щекам, будто рукой сняло.

Как только мы прибудем во дворец, всё закончится.

Выживет она там или умрёт — ему не было дела.

Но Хьюго, поддавшись порыву, решил проявить последнюю милость. Он снова вынул руку из перчатки и коснулся её лба. В темноте повозки через его ладонь в неё проникла мягкая, голубоватая святая сила.

— А-а…

Она, застонав, ещё сильнее прижалась лбом к его ладони. И, будто этого было мало, обхватила её обеими руками и стала жадно тереться лицом. От мягкого, тёплого прикосновения кожа на ладони, казалось, вспыхнула, и рука у Хьюго невольно окаменела.

Что она ещё удумала? Он всмотрелся в неё, но понял, что в беспамятстве она действовала неосознанно.

Мужчина снова взглянул на её лицо: теперь оно было чистое, без корост.

Когда он заставил её помыться, волдыри и струпья, сплошь покрывавшие кожу, почти наполовину исчезли. Пусть до идеальной гладкости было далеко, но в сравнении с тем, как она выглядела в их первую встречу, с неё будто сорвали целую маску.

Сколько же ещё она скрывает, помимо этого лица? Хотя… настоящее ли оно вообще? Острый и тяжёлый взгляд настойчиво скользил по её чертам.

Насытившись его святой силой до предела, женщина наконец дышала ровно.

За его спиной глухо и зло тряслась плотно закрытая дверца повозки.

Самой красивой постройкой дворца считалась оранжерея из стекла — нынешний король возвёл её для королевы.

Круглый год здесь зрели душистые апельсины, а любимые ею цветы самых разных видов раскрывались в каждое время года.

Королева Ангсгарде любила купаться в огромной ванне, устроенной в одном из углов оранжереи.

Здесь было тепло, пахло цветами, и, будучи местом, предназначенным только для неё, оно подходило идеально, чтобы она могла раздеваться догола.

За матовыми стёклами оранжереи находился кабинет короля, и порой королева нарочно выставляла своё обнажённое тело ему на показ.

Пусть у короля были проблемы с эрекцией, но всё же он оставался мужчиной, способным находить разные способы доставлять ей удовольствие.

До сих пор её лишь раздражало отсутствие непосредственной близости, но вскоре и эта проблема будет решена.

Надежду принесла маленькая записка, привязанная к лапке голубя, который без отдыха пролетел сотни километров.

[Мы её пленили. До весны доставим во дворец.]

Слова были коротки, но в них содержалось всё, чего она желала.

Получив весть, королева настолько обрадовалась, что забыла о приличиях и тут же разразилась звонким смехом.

Ещё бы — разве это не повод для радости?

Наконец-то эта прославленная Флона сама катится к ней в руки — как тут не улыбнуться?

Ангсгарде плескала ногами по воде в белом мраморном бассейне, а из-под её губ вырывалась веселая мелодия.

— Похоже, настроение у вас сегодня чудесное, Ваше Величество, — ласково сказала графиня Аберто, поливая тёплой водой её изящные плечи.

— Да? Так заметно?

— Да. Вы и так прекрасны, но сегодня — словно цветок в полном расцвете.

— Забавно. Вот уж действительно: скоро к нам явится живое воплощение цветка. Как думаешь, перед ней я тоже буду выглядеть как цветок?

— Разумеется. Каким бы ни был цветок красивым, он не сравнится с вашей благородной красотой и изяществом. Всё-таки род имеет значение: цветок, выросший у дороги, и королева, взлелеянная при дворе, — это не одно и то же.

От её мягких слов улыбка на губах королевы стала ещё глубже.

Она, брызнув в сторону старшей фрейлины водой с плавающими лепестками, кокетливо посмотрела на неё.

— Вот умеешь ты говорить так, что я, каждый раз заслушавшись, даю тебе всё, чего ни попросишь. Большая это беда.

— Это лишь потому, что вы столь милосердны и не можете пройти мимо моих трудностей.

Графиня Розена Аберто была с Ангсгарде с самого её прибытия в эти земли. Род у неё был некрупный, но за десять с лишним лет при королеве она сумела значительно приумножить его влияние. Теперь её семья прочно входила в число центральных сил, и за этим стояла Ангсгарде.

Розена Аберто — умная и честолюбивая женщина.

Будучи второй дочерью небогатого виконта, она завоевала место графской супруги благодаря благородной внешности, но в душе мечтала о большем.

Выжидая момент, она оказалась при молодой и красивой иностранке-королеве, приехавшей сюда по брачному союзу, и дала ей всё, что той могло понадобиться: связи с дворянскими домами, сплетни, знание культуры Гарго, непонятной для чужестранки.

О Флоне королева тоже узнала от Розены.

Та умела ладить с людьми и была искусна в добыче сведений — качества, что делали её идеальной приближённой Ангсгарде.

Глядя на неё, королева вновь чуть заметно улыбнулась.

— Я многим тебе обязана. Ах да, ведь твой двоюродный брат недавно приехал в столицу? Говорят, он был способным управленцем на родине?

— Да, он как раз прибыл на прошлой неделе и сейчас осваивается. Кстати, его жена из Рухильта. Кажется, в прошлом году они навещали её семью.

— Вот как? Жена из Рухильта — приятно слышать. Пригласи их завтра во дворец, хочу наконец-то услышать истории о родных краях.

— Будет исполнено.

Прямых слов не прозвучало, но во взглядах двух женщин уже прошло немало разговоров.

Двоюродный брат Розены, скорее всего, в ближайшее время будет официально назначен придворным управляющим. Положение Розены в семье неизбежно вырастет, и в доме графа Аберто она займёт фактически более высокое место, чем сам граф.

Вознаграждение за верность королеве было поистине сладким.

Королева знала, чего хочет Розена, а Розена знала, чего хочет королева — и потому они помогали друг другу.

Две женщины с чётко очерченными желаниями были, на первый взгляд, удивительно похожи.

— Наконец-то у нас будет наследник. Кстати, как обстоят дела с клеткой?

— Несколько кузнецов работают над ней без отдыха, Ваше Величество. Сделаю так, чтобы вы получили её не позднее чем через десять дней.

— Прекрасно, прекрасно. Хотя… раз уж в ней будет цветок, «клеткой» это называть нельзя. Горшок… Да, горшок. Для моего драгоценного цветка нужно сделать самый красивый горшок.

— Да, Ваше Величество. Прикажу, чтобы сделали без малейших изъянов.

Услышав ответ Розены, Ангсгарде довольно улыбнулась и поднялась.

Молочные капли, насыщенные благовониями, стекали по чувственным линиям её тела.

— Такой радостной вестью я не могу наслаждаться в одиночку. Пойду к Его Величеству.

Розена тут же позвонила в колокольчик. Ждавшие поодаль служанки подошли, неся наряды и украшения. Платье, усыпанное сотнями мелких сапфиров, обвило стройную фигуру.

— Не утруждайтесь сушить волосы. Его Величеству нравится, когда они чуть влажные.

Криво усмехнувшись, Ангсгарде накинула на плечи белоснежную накидку из норки.

Перед самым выходом из оранжереи её взгляд зацепился за белую хризантему, распустившуюся не по сезону.

Помедлив, она протянула руку и сорвала упругий цветок, воткнув его в волосы.

А за её спиной, там, где она прошла, надломленный стебель обмяк, повиснув, как обезглавленное тело.

34

Беатрис Рубельт распахнул глаза ещё до рассвета. Стоило уставиться в тёмный потолок, как он понял. Вот оно. Сегодня он и вправду проснулся первым. На заросшем щетиной лице мелькнула улыбка.

Каждый раз Беатрису казалось, что он ленится больше командира, и это грызло его изнутри, но сегодня наконец-то можно восстановить уроненную честь.

Отлично. С чувством торжества Беатрис поднялся и потянулся. В приподнятом настроении паладин схватил сухое полотенце и, сделав шаг наружу, в тот же миг услышал за спиной холодный голос.

— Доброе утро, Беатрис.

— Уо-ох!

Даже если бы перед ним вдруг возник Уроборос, он не вздрогнул бы так сильно. Подпрыгнув и прижав ладонь к бешено колотящемуся сердцу, Беатрис обернулся к Хьюго.

— Чуть не… чуть не помер от страха! Ох ты ж!

— Чего так перепугался? Собрался закаляться холодной водой?

— А, д-да! Тут, кажется, рядом река… Командир, вы уже вернулись? — изумлённо выдохнул Беатрис, увидев мокрые волосы Хьюго.

Хотя прошлой ночью он заснул позже всех, сегодня умудрился проснуться раньше и уже успел искупаться в ледяной воде. В очередной раз стало ясно: место лучшего святого рыцаря достаётся не каждому.

— Как и ожидалось от командира… вы действительно потрясающий.

Хьюго, отряхивавший рукой мокрые волосы, на миг замер. Беатрис думал, что он просто встал пораньше и сходил к реке, но на самом деле всё было не так.

После того как он отдал свою священную силу, тело вдруг вспыхнуло жаром, будто заразилось от женщины лихорадкой. Жар, поднявшийся от самого пупка, мгновенно распространился по всему телу. Палящее ощущение, выжигавшее внутренности, вызывало отвращение, но одной лишь силой воли его нельзя было сбить.

Поначалу Хьюго решил потерпеть, но вскоре снова направился к реке. С каждым размашистым шагом пламя вздымалось внутри.

Причин он не знал. Да и знать не хотел.

Поэтому просто снова бросился в воду.

Он долго плыл, пока холод не пробрался сквозь кожу. Только когда температура тела немного спала, паладин выбрался на берег — и вот уже наступило раннее утро.

Поглотив всё это, Хьюго лишь указал рукой в сторону, откуда пришёл.

— Если идти прямо, увидишь реку. Течение сильное, будь осторожен.

— Вице-командир, вы тоже идёте купаться? Уа-а-а! Я с вами!

Постепенно рыцари начали просыпаться. Разминая затёкшие плечи, Луан схватил сухое полотенце и вышел наружу.

В дороге никогда не знаешь, когда выпадет шанс помыться. Поэтому, как бы ни лютовала зима, для священных рыцарей чистота оставалась добродетелью и частью тренировки: если рядом была вода, они непременно ею пользовались.

— Ладно, тогда разделимся на две группы. Одна остаётся готовить завтрак, а та, что вернётся первой, займётся уборкой.

Когда Беатрис подвёл итог, все рыцари, разминавшиеся и потягивавшиеся, согласно кивнули и разошлись. Среди них оказался и Мидас, который последним выбрался из спального мешка.

— У-у-у-ух! Вот это я вы-ы-ыспался!

Он потянулся, и лицо его сияло, как ни в один момент за всё путешествие.

— Эй, там же осталось мясо со вчера? Давай сюда.

Насвистывая себе под нос, Мидас достал мясо.

А Хьюго молча смотрел ему в спину.

Завтрак был готов на удивление быстро. Впрочем, утром ничего особенного и не требовалось, но, думая о предстоящем пути, нужно было поесть как следует. Следовало и перекус для дневного перехода заранее собрать.

Мидас зашевелился только тогда, когда вернулись Беатрис и Луан, а торопливый Ферриэт, прихватив сухое полотенце, уже успел уйти далеко вперёд.

— Эм… командир? Я отнесу, — он поднял миску, указав на телегу с пленницей.

Как и вчера, Мидас собирался сам отнести еду заключённой и был уверен, что возражений не последует. Но…

— Мидас, дай-ка сюда, — Хьюго окликнул его.

Внезапный приказ тревогой отразился на лице Мидаса. Чтобы не показать растерянность, он прикусил язык и быстро взглянул на командира.

Хотя встал сегодня раньше всех, лицо его, как всегда, оставалось ясным. Ровные черты, которые всякий раз вызывали невольное восхищение, при бесстрастном выражении напоминали отполированную статую. Лишь взгляд был остр, как наточенный клинок…

Зачем вдруг позвал? Неужели что-то понял?

Мидас с беспокойством скользнул глазами по миске с рагу.

Рагу из мяса и томатов было густым и тёмным, так что разглядеть содержимое толком не удавалось. Да, теперь оно выглядело гуще и темнее, чем вчера, но ведь это всего лишь остатки из котла.

Прикусывая губу изнутри, Мидас сделал вид, что остаётся спокойным, и подошёл к Хьюго.

— Вот. Но… в чём дело?

Хьюго посмотрел на деревянный сосуд. Там плескалось то самое рагу, сваренное чуть раньше, только ещё более загустевшее.

— Остатки соскрёб?

— А? А, да. Всё равно немного вышло…

Он ответил растерянно, но Хьюго вдруг слегка улыбнулся.

— Самое вкусное как раз на дне, а такое мы не можем отдать пленнице. Садись, Мидас. Ты почти не ел, пока готовил, так что доедай.

— Ч-что? Мне?

Мидас невольно переспросил, ошеломлённо округлив глаза. Но Хьюго лишь приподнял бровь и посмотрел на него испытующе.

Только смотрел — а от этого спину пробрала стужа, словно он был на допросе.

— Почему так удивился? Будто я велел тебе есть что-то запрещённое.

— Ха-ха! Что вы, конечно, нет. Просто я и так уже сыт…

— Дорога длинная, Мидас. Неизвестно, как будет с обедом, а идти придётся долго, да ещё на холоде. Нужно поесть. Иди, садись, — Хьюго позвал его мягким голосом и глазами указал место рядом. — Живо.

Мешкать дальше было ещё подозрительнее. Нехотя опустившись рядом, Мидас скривил лицо. На самом деле он подмешал в рагу несколько листков синежгучки.

Если растолочь свежие листья и приложить к ране под повязку, они останавливают кровь, но при приёме внутрь вызывают сильную головную боль и тошноту. Не смертельно, но в трясущейся телеге можно вдоволь намучиться.

Чёрт…

Ему всего лишь хотелось, чтобы пленница валялась без сил и пялилась на него не так дерзко.

Лучше бы она вообще не поднялась и, шатаясь, умерла сразу по прибытии в столицу.

Она — злобная ведьма. Мидас сам был живым свидетелем её козней. Те отвратительные и унизительные воспоминания, всё ещё вызывали мутное головокружение, словно он вдохнул споры ядовитых грибов. Пока он сам не столкнулся с Флоной, не считал её настолько опасным существом. Но теперь понял: это зло, которому не место в мире.

Будь он на месте Хьюго, убил бы её, притворившись, что всё произошло случайно. Но раз она осталась жива, её следовало довести до такого состояния, чтобы ей самой захотелось умереть. Не сейчас, пока они везут её по долгу службы, а когда она окажется в руках королевы.

Словно варёная в тёплой воде лягушка, эта ведьма медленно дойдёт до того, чтобы принять смерть как избавление…

— Что застыл? Почему не ешь?

Хьюго протянул ему ложку. В ситуации, когда командир так настойчиво предлагает, отказываться было странно.

— Пока Ферриэт не отобрал, ешь. Вон, уже бежит.

Сказанное вполголоса, так, чтобы услышал лишь Мидас, сопровождалось лёгкой улыбкой. Хьюго даже дружески ткнул его локтем в бок.

— Нет, правда, я достаточно…

— Ешь, Мидас.

Мидас, натянуто усмехнувшись, хотел снова мягко отказаться, но в этот миг выражение лица Хьюго изменилось. Словно и не было прежде улыбки, он взглянул холодно и резко сказал:

— Ты что, не понял, когда я сказал — ешь?

35

Взгляд глубоко посаженных холодных синих глаз впился в Мидаса, сжимая его в тиски.

Он что-то знает.

Мидас побелел. Тишина затянулась, и взгляд командира не отпускал. Застыв, словно камень, Мидас выдерживал взор Хьюго, пока не поднял ложку.

Деревянный черпак дрожал в его руке.

Да. В конце концов, это ведь не смертельный яд. В отличие от той, я здоров, может, и выдержу.

Стиснув зубы, он зачерпнул холодное рагу и сунул в рот. Травы не испортили вкус — оно почти ничем не отличалось от того, что он ел вчера.

С тревогой он зачерпнул ещё, и побольше, отправив в рот. Хьюго, глядя на него с видом человека, которому приятно видеть такую покорность, наклонил голову и тихо произнёс:

— Если во время перевозки с узницей что-то случится, на ком будет вина?

— …

— Не смей трогать мою пленницу. Личные счёты своди только тогда, когда она будет вне моей руки.

Рагу, набитое за щеки, рванулось в горло, обдирая его изнутри. Дыхание перехватило. Мидас низко склонил голову, скрывая бледное лицо. Широкие плечи крупного мужчины заметно затряслись.

Хьюго, продолжая с лёгкой улыбкой смотреть на съёженного паладина, поднял свою миску, что до этого отставил в сторону, и поднялся.

Роэллия растерянно смотрела на деревянную миску, стоявшую на полу. Глаза, едва открывшиеся после сна, были ещё мутны. Она не сама проснулась — её грубо вырвал из сна звук распахнувшейся двери.

Вошедшим без предупреждения оказался Хьюго Брайтон.

Она, в полудрёме решив, что это, возможно, сон, уставилась на него затуманенным взглядом. Хьюго молча посмотрел на неё и поставил на пол миску с едой. Затем, пинком выбросив за дверь грязный кусок мяса, валявшийся на полу, вышел и плотно захлопнул дверь.

Что это вообще значит?

Смущённый взгляд метался между миской и закрытой дверью, пока она вдруг не заметила, что на ней другая одежда. Вздрогнув, девушка резко села и посмотрела на то, что было на ней надето.

На мне… мужская одежда?

Рукава оказались такими длинными, что полностью закрывали кисти, а подол доходил до колен. Снизу — рубашка, сверху — стёганая куртка незнакомого фасона.

Что это за одежда? Кто вообще снял с меня платье?

И в тот миг в голове вспыхнули воспоминания прошлой ночи. Она, дрожа и царапая пол, металась в жару, когда вдруг, так же внезапно, как и сейчас, вошёл тот мужчина. Кажется, не выдержав холода, она жалко повисла на нём.

«Одежду… прошу… другую, одежду…»

Его нахмуренный взгляд был холоден, словно в нём и следа милости не могло быть. Грохот закрывшейся двери окончательно подтвердил это.

Дальше воспоминания уже были смутнее. Осколками вставали картины, и она не могла понять, были они явью или сном.

Вспомнилось, что во сне она видела Дитриха. Ей было лет двенадцать, и та зима выдалась особенно суровой.

Сестра и брат коротали ночи в каморке с одним крошечным камином. Огонь в нём обычно гас до рассвета, и тогда кто-то должен был проснуться и поддержать тепло.

Поскольку Роэллия слишком крепко спала под утро, это часто выпадало на долю Дитриха. Взамен она подметала и убирала бутылки, разбросанные отцом.

«Холодно, Дитрих… камин… скорее камин…»

Слова сорвались с её губ бессознательно, по старой привычке. Сонный Дитрих лишь усмехнулся. Он подшучивал, что порой и сам не знал, она ему старшая сестра или всё-таки младшая. И Роэллия, кажется, тоже невольно улыбнулась.

Если бы не тот голос, ворвавшийся внезапно.

— Этот щенок мёртв.

В ту же секунду уютный, хоть и холодный сон разлетелся в щепки.

Тело брата, распростёртое на земле. Врывающиеся паладины. И шипы, вырастающие из её собственного тела.

Она задыхалась, рвалась из темноты, и, в панике, бежала, бежала изо всех сил к далёкому свету. И только когда наконец вырвалась из тьмы, жар, сковывавший тело, спал.

Дальше — пустота.

Вероятно, она просто рухнула и заснула без памяти. Настолько крепко, что даже не почувствовала, как кто-то снял с неё одежду и переодел в другую.

Кто же это сделал? Неужели Хьюго Брайтон?

Омерзительная мысль.

Дошло до того, что девушке казалось: уж лучше самой раздеться догола и выскочить перед всеми, чем позволить его рукам раздевать её.

И всё же… отрицать было невозможно: эта отвратительная рука всё-таки помогла ей.

Сквозь обрывки памяти пробивалось ощущение святой силы, переданной его ладонью.

Он презирает меня, но при этом не хочет, чтобы я умерла?

Нет. Скорее всего, сейчас моя смерть ему просто невыгодна. Вот и присматривал за мной ровно настолько, чтобы не дать сдохнуть.

И думать больше не о чем.

Хотя и правда думать о другом не получалось. Перед глазами стояла миска с рагу, и оно выглядело слишком соблазнительно. Измученное болезнью тело жадно требовало еды. Роэллия подтянула к себе рагу.

Гордость гордостью, но тело ослабло так, что отказываться от пищи было уже невозможно. В таком состоянии даже если представится шанс бежать, она просто не сможет идти.

Значит, нужно есть. Есть и набраться сил.

Она взяла деревянную ложку и размешала густое, тёмно-красное рагу, полное тяжёлых кусков мяса.

Томаты? Мясо, похоже, осталось со вчерашнего ужина, но томаты? На склоне горы их откуда взяли?

Вяло перебирая в голове эти пустые вопросы, она осторожно зачерпнула ложку. Капли густого бульона падали обратно в миску. Голодный желудок дёрнулся, завидев еду. Роэллия, поколебавшись, всё-таки поднесла ложку к губам и сначала отпила только бульон.

Кисловатый, в меру приправленный вкус разлился во рту, но стоило пище попасть внутрь, желудок болезненно сжался.

Она медленно ела, чтобы не вырвало. Иногда осторожно отправляла в рот по маленькому кусочку мяса и долго-долго жевала.

Даже при всём старании Роэллия не осилила и половины. Сжатый голодом желудок просто не мог принять больше.

С досадой она покопалась в мясе, пытаясь впихнуть ещё хоть кусочек. Кто знает, когда эти сволочи снова принесут еду.

И всё же тело не принимало её. Тогда…

Спрятать.

Роэллия осторожно поставила миску к стенке повозки, подложила сложенную чёрную ткань, чтобы она не перевернулась, и прикрыла сверху.

Так сойдёт.

Но в тот же момент за дверью раздались шаги. Она напряглась и подняла глаза — дверь распахнулась, и снова вошёл он.

Уже не в полусонной прострации, как прежде, а собравшимся, жёстким взглядом она уставилась на мужчину. Он медленно скользнул по ней сверху вниз, и в его взгляде мелькнуло любопытство.

— Где миска?

Она вздрогнула, но изо всех сил старалась не выдать себя. И, вместо ответа на вопрос, спросила другое:

— Вы меня переодели?

Уголок его губ перекосило в усмешке.

— А кто ещё посмеет прикасаться к такой?

— С какой стати вы распоряжаетесь моим телом!

— Вижу, дерзишь, неблагодарная, значит, уже достаточно окрепла?

Она вспыхнула, и на лице проступил румянец. Впрочем, в этом даже было что-то обнадёживающее — по крайней мере, кровь вернулась к щекам.

Для той, что вечно валится от слабости, восстановление идёт на удивление быстро.

Хьюго медленно окинул её взглядом, задержавшись на глазах, полных упрямого протеста, и вдруг усмехнулся.

— Значит, ты умоляла о помощи, я вынужден был дать тебе одежду, — а теперь что? «С какой стати вы распоряжаетесь моим телом!» Привыкла всех вокруг обвинять?

Женщина распахнула глаза, не в силах поверить услышанному. Уж слишком открыто отражалось всё на её лице.

— Я… я умоляла вас?

— Я проявил снисхождение, а ты в ответ только жалкие обвинения бросаешь. Ах, впрочем… может, сама одежда тебе не по вкусу? Следовало поискать платье?

От его издёвки лицо её ещё сильнее запылало. Растрескавшиеся губы, ободранные и шершавые, она прикусила так, что тут же проступила кровь.

То ли совесть взыграла, то ли просто поняла, что дальнейшие слова лишь истощат её силы, но она молча кусала губы и смотрела на него исподлобья.

Думает, что если так уставится, то хоть немного напугает меня?

Хьюго едва удержался, чтобы не усмехнуться, и снова протянул руку.

— Миска.

36

Она дёрнулась, и по лицу было ясно, что женщина что-то прячет.

Зачем? Все приборы деревянные, так что вряд ли их можно использовать как оружие. Разве что сломать и вонзить себе в горло…

Неужели, вот оно.

Лицо Хьюго в одно мгновение окаменело.

Только что изо всех сил цеплялась за жизнь, а теперь, значит, захотела умереть?

Он уже собирался схватить её за горло.

— …Я ещё не доела.

Женщина резко обернулась и, запинаясь, выпалила какую-то нелепицу. Лицо у неё пылало так, что покраснели даже мочки ушей — то ли от стыда, то ли от унижения…

Хьюго на миг лишился дара речи.

То есть, она спрятала миску потому, что не доела?

Столь неожиданный ответ смутил его, хотя его редко удавалось сбить с толку. С ошарашенным видом он уставился на женщину и шагнул в повозку. Деревяшки жалобно заскрипели, и тесное пространство качнулось.

Женщина в панике обернулась, испуганно глядя на приближающегося паладина. Чем ближе он подходил, тем сильнее она вжималась в стену, судорожно зажмурившись.

Хьюго протянул руку ей за спину. Под чёрной тканью он нащупал посуду. Одним рывком мужчина вытащил её, и в руке оказалась миска со рагу.

Съела меньше половины, мясо почти не тронула. Судя по лицу, она не то чтобы отказывалась есть, скорее просто не успела.

— Не забирайте!

Женщина в отчаянии вцепилась в край его одежды.

— Я, я доем и тогда отдам.

Та самая, кто презрительно говорила, что даже скот не притронется к пище, которую подаёт палач, теперь умоляла не забирать еду.

И в её облике что-то вдруг совпало с образом мальчишки, подбиравшего с земли рассыпанные монеты.

Тогда у него не было даже гордости: он лихорадочно собирал деньги, которые бросила шлюха, носившая браслет его матери. Ради матери, голодавшей до смерти, он купил хлеб на эти грязные монеты, брошенные женщиной, отнявшей у него всё.

Глядя на худую руку, сжимающую его одежду, Хьюго едва заметно дёрнул бровью. Скрытая на краю души тень мальчишки подняла голову из-за этой женщины. Его лицо перекосилось, и он рывком высвободил плащ из её пальцев.

— Хотела есть, но желудок не принял, вот и не доела. Не цепляйся за жалкое, отпусти. Всё равно, как только повозка тронется, тут всё будет трястись, и ты миску не удержишь.

— Я… я прижму её к себе!

— …

— Так что просто, просто…

Он не мог больше это слушать. Сжимая в руке вырванную миску, Хьюго спрыгнул с повозки. В щёлке закрывающейся двери мелькнуло лицо женщины — отчаянное, словно у неё отобрали самое дорогое, но дверь с грохотом захлопнулась, и она исчезла из вида.

— Вот уж поистине связь, сотканная самими богами. Как это называется? Суд… судник? Ах нет, судьба! Верно ведь, Карлайл? Зимой! В такой холод! Бабочка привела нас к мужчине!

— Да-да, конечно. Вот уж подарок судьбы — встретить незнакомца, который валяется на дороге с рассечённым плечом.

— «Рассечённым плечом»? Почему ты так говоришь? У него было скво-зно-е ранение! И, между прочим, всё уже залечено!

— Ага-ага. Если туго забинтовать, значит, лечение можно считать завершённым. А я и не знал.

Гул шёпота становился всё громче.

Каждый раз, когда высокий женский голос взлетал на последней ноте, Дитрих вздрагивал.

Замолчи, Элла. С кем ты там болтаешь…

Сморщившись от нестерпимой головной боли, он блуждал в полубессознательном тумане.

Голос, чуть выше по тону, менее чёткая дикция, чем у сестры, но Дитрих в дремоте всё равно подумал, что это Роэллия. Юноша просто не мог вообразить, что он принадлежит другой женщине.

Но вскоре повозка резко тряхнулась, и его тело с грохотом ударилось об пол, отчего мутное сознание мгновенно прояснилось.

— Ай, Карлайл! — женский голос взвился возмущённо.

Дрогнувшие веки Дитриха приподнялись.

…Кто это?

Ни имя Карлайла, ни сам голос были ему не знакомы.

Медленно моргнув, он уставился в потолок, который видел впервые в жизни. Низкий потолок, стены со всех сторон и постоянная тряска под спиной.

Карета… Нет, грузовая повозка. Но почему я здесь?

В этот миг в сознании вспыхнуло последнее воспоминание.

«Роэллия!»

Глаза распахнулись. Дитрих рывком сел и схватился за голову.

Он не смог спасти сестру, когда её уводили, тело его обмякло, плечо горело болью… Так, в синей цепи, он и потерял Роэллию.

От сильнейшей кровопотери он отключился, а когда очнулся в ледяной стуже, всё уже было кончено.

Чёртовы паладины. Ублюдки из Ордена…

Дитрих обнаружил, что рана на плече аккуратно перебинтована. До полного заживления было далеко, но и калекой он не остался.

Будто паладины милость ему оказали: чуть подлатали и исчезли, забрав сестру.

В то утро, когда он очнулся в холоде возле хижины и понял, что всё пропало, он бросился бежать за ними в чём был, едва держась на ногах.

Из-за слухов и легенд для одних Флоны становились объектом вожделения, для других — существами из сказок. Но на деле они были всего лишь «коллекционными вещами».

Сестра, выросшая возле кладбища на окраине города, этого не знала. Стоило появиться женщине, наделённой хоть чем-то необычным, её тут же называли «Флоной» и продавали.

Не имело значения, настоящая она или нет. Красивую, благоухающую женщину нарекали «Флоной» и с лёгкостью выставляли на торги.

Хотя почти всегда она оказывалась подделкой, ставки зашкаливали. Украшенные, проданные по принципу «а вдруг» — у таких «лотов» конец всегда был ужасным.

Однажды, ища подработку, чтобы купить сестре подарок ко дню рождения, он согласился на поручение в трущобах, за которое щедро платили. Как же потом Дитрих жалел.

Тогда он узнал то, чего знать не хотел: что есть жизнь ещё ниже, чем та, в которой они сами влачили своё существование. И узнал он об этом впервые именно тогда.

Роэллия…

Лицо Дитриха омрачилось.

Его сестра выглядела хрупкой, но внутри была крепче камня. Она легко пугалась, легко смеялась, легко плакала, но никогда не ныла и не жаловалась на судьбу.

Даже когда отец, получив деньги, сваливал на плечи детей чужие трупы, сестра, дрожа и рыдая, всё же поднимала топор, решив во что бы то ни стало защитить брата.

«Я… я в порядке. Ты, ты ещё ма… маленький. Позволь старшей… разобраться».

Разница-то была всего два года. К тому же тогда Дитрих уже перерос Роэллию. Но, уверяя, что она взрослее, она прятала его за спиной и сама справлялась с телами.

Он никогда больше не видел, чтобы Роэллия искала «Бога» так отчаянно, как тогда.

«Господь, прими этого мёртвого в свои заботливые руки. Господь, прости мою руку, что оскверняет его плоть. Господь, даруй ему покой. Господь…»

Сколько бы она ни взывала, ответа не было. Девочке пришлось самостоятельно спасать себя. С того дня богом Дитриха стала Роэллия.

«Не смотри, Дитрих. Ты ещё… ещё…»

Слишком мал.

Когда сестра, вся в слезах, всхлипывая и захлёбываясь, пыталась одна справиться с этим грязным, отвратительным, жестоким делом, она показалась мальчику святее любой святой, величественнее любого священника.

«Давай вместе, Элла. Я тоже смогу».

Он знал свою сестру: она непременно выдержит.

Паладины не казнили Роэллию на месте. Это было и счастьем, и несчастьем. Ему они без колебаний проткнули плечо насквозь, а её — целую и невредимую — погрузили в повозку. Будто нельзя было допустить ни царапины, ни пятнышка.

И в этом считывался очевидный смысл.

Они нашли её не для того, чтобы казнить. Они нашли её, чтобы увезти.

37

Раз подняли на ноги Великий орден рыцарей, значит, за этим стоял как минимум сам Папа или королевская семья.

Откуда, чёрт возьми, они узнали о нас? Я ведь прятался как мог, тщательно скрывался, но всё же…

Нет. Если подумать, мы всё время рисковали. Сначала я не знал, как скрывать запах Эллы, и всякая мелкая шваль бесконечно тянулась к нам …

Менять повозки и измазывать себя навозом было далеко не безупречным способом спасения. Но они были слишком юны, да и денег почти не водилось, так что лучше способа брат и сестра придумать не могли. Сожалеть не имеет смысла — всё уже прошло. Гораздо важнее…

— О? Очнулся?

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге показалась кудрявая черноволосая женщина с широкой улыбкой.

— Ух ты, я же говорила, у меня глаз намётан! С открытыми глазами ты ещё красивее!

…понять, где я очутился и кто, дьявол тебя за ногу, эта женщина.

— Моё имя — Самира Хасан. Я пришла из-за пустыни, из Лухрурка. Старшая дочь торгового дома Хасанов. Сейчас я веду караван вместо отца и направляюсь в столицу Гарго. А это Карлайл. Мой проводник, переводчик и телотрахитель…

— …Те-ло-хра-ни-тель, Самира. Телохранитель.

Когда мужчина поправил её, женщина, назвавшаяся Самирой, обиженно выпятила губы и повторила за ним.

— Тело-хра-ти-тель.

Но от перемены мест слагаемых ничего не изменилось, и Карлайл только покачал головой.

Иностранка?

У Самиры была странная, непривычная речь и особая интонация. Синий платок, обмотанный вокруг головы, тоже бросался в глаза, да и черты лица слегка отличались от гаргонцев.

Смуглая кожа, словно поджаренный миндаль, густые чёрные волосы и редкой красоты бирюзовые глаза…

Она была лухрурчанкой, о которых ему прежде лишь доводилось слышать.

— А ты? Как тебя зовут?

— …«Как зовут вас».

— А я не люблю почтительные обороты! Он же мне не родитель, чего я должна возвышаться в словах? Неправильно! Глупо! Нет, не хочу!

— Но вы, госпожа, хозяйка каравана. При торговых сделках полагается соблюдать вежливость…

— Чёрт, да какая ещё вежливость при сделках? Один продаёт, другой покупает, довольны оба — вот и вся гармония!

— Чтобы оба остались довольны, сначала нужно соблюдать этикет. Сколько раз мне повторять?

— Я вежливая! Достаточно вежливая! — стукнув себя в грудь, Самира вдруг повернулась к Дитриху. — Мне с тобой нужно на «вы» говорить?

— …Нет. Мне всё равно. Я не в том положении, чтобы спорить с человеком, который спас мне жизнь. Меня зовут Дитрих Дюнор. Спасибо, что помогли.

— Ага, это я, Самира, вытащила тебя из сугроба. Почему ты там торчал?

— А… Сестру потерял. Пошёл искать и вот…

— Что? Почему? Её сожрали? Монстр?

— Нет. Похитили. Увели в столицу.

— О боже! Мерзавцы! Значит, и тут работорговля есть? Всюду эти торговцы рабами, сукины сыны! Ни совести, ни морали! Вот бы эти мрази все передохли!

— …Госпожа, ваш гаргосский звучит бегло, только когда вы ругаетесь.

— А ты сам говорил, что ругательства быстро учатся.

— Ну да, ученица превзошла учителя. Скоро вы меня перегоните.

— Ха-ха! Я быстрая ученица, — самоуверенно кивнув, Самира с сожалением посмотрела на Дитриха. — Так ты в столицу? Голым, вот так?

— …Не голым, а просто без поклажи.

— Голый — не голый, какая разница!

— Разница большая, госпожа.

— Закрой рот, Карлайл.

Самира сверкнула на него глазами, и Карлайл устало провёл ладонью по лицу, бормоча:

— Ха, ну точно, тупица. Только словарный запас ругательств растёт…

Самира не обратила внимания и продолжала глядеть на Дитриха. Для хозяйки и телохранителя они вели себя чересчур свободно.

Бирюзовые глаза, устремлённые на него, сверкнули живым любопытством.

— Дитрих, да? Тогда ты и правда в столицу идёшь?

Разговор снова вернулся к нему. Дитрих, внимательно слушавший их перебранку, кивнул.

— Да. Надо идти. Искать…

— Отлично! А я как раз туда еду. Давай с нами!

От столь щедрого предложения и Дитрих, и Карлайл замерли с ошарашенными лицами.

Вот дурында, ну правда же! Выругавшись себе под нос, Карлайл настороженно посмотрел на Дитриха:

— Первый встречный с колотой раной, ещё и валялся на дороге. Как можно ему доверять? Госпожа, вы в своём уме?

— Ага! Не станет же он врать про семью.

— …Ушам своим не верю.

Мужчина был категорически против, но для Дитриха это был шанс.

Он выбежал без ничего, слишком далеко ушёл, чтобы возвращаться. Ни денег, ни знакомых у него не было. И вдруг нашёлся человек, готовый помочь. Отпустить такую возможность он не мог.

— Я согласен на любую работу, хоть самую грязную. Немного умею готовить, хорошо охочусь. Мне нужно как можно скорее добраться до столицы. Прошу, возьмите меня с собой.

Дитрих опустился на колени. Его отчаянный жест заставил Карлайла замереть и уставиться на него. Самира же с явным состраданием взяла его за руку.

— Встань, Дитрих. Всё равно хозяйка здесь я. Я сказала, что ты едешь, значит, едешь. Не переживай так. Отдохни.

Схватив Карлайла за руку, чтобы потянуть за собой, Самира бросила на него многозначительный взгляд. Телохранитель вздохнул так тяжело, что почти застонал, и собрался уже выйти из повозки, как вдруг…

— А?

Между ними легко пролетела бабочка и, не торопясь, залетела прямо внутрь.

— Это же та бабочка, которую я тогда видел…

Слово «бабочка» заставило Дитриха резко поднять склонённую голову.

Маленькое белое создание закружилось вокруг него и легко опустилась прямо перед глазами. Зрачки Дитриха дрогнули.

Это бабочка сестры. Та самая, что с какого-то момента неотступно вилась вокруг неё.

Элла послала её? Или она всё это время была рядом?

От внезапной надежды дыхание сбилось.

Самира, наблюдавшая необычную реакцию Дитриха, с любопытством сказала:

— Твоя бабочка? Может, поэтому она привела нас к тебе?..

Она утверждала, что именно эта бабочка спасла его, когда он, зарывшись в снег, замерзал.

Дитрих, не в силах вымолвить ни слова, осторожно протянул руку. Бабочка, трепеща крылышками опустилась ему на палец.

— Ты прямо как Итиша.

— «Итиша»?

— Так называют дочерей, следующих за богиней Земли. Говорят, возле них всегда кружат бабочки. Но ведь ты мужчина…

Дитрих переменился в лице. Он не удержался, резко поднялся и, схватив Самиру за плечи, выпалил:

— Расскажите подробнее!

Тошнота подступала. Будто что-то встало колом в груди, к горлу поднималась рвота. Острая боль в животе заставила Роэллию тихо выдохнуть.

Всё из-за него.

Почти уткнувшись лицом в миску, она украдкой подняла глаза и посмотрела на мужчину, загораживающего собой вход.

Хьюго Брайтон, опершись плечом о распахнутую настежь дверь, скрестив руки на груди, неотрывно наблюдал за ней. Из-за тесноты повозки его присутствие казалось почти нависающим.

Зачем он так делает? Хочет, чтобы я подавилась?

Для Роэллии, и без того медленно и с трудом принимавшей пищу, само ощущение, что кто-то следит за каждым её движением, было сущим мучением.

Она помешала ложкой жидкое рагу из выдержанного козьего сыра, сушёного лука и грибов, и снова украдкой глянула на мужчину.

Ох… встретилась глазами.

Поспешно опустив взгляд, девушка плотнее натянула на лицо чёрное покрывало, которое носила как капюшон. Казалось, он и сегодня будет стоять так до тех пор, пока она не съест всё до последней ложки.

Шёл уже третий день. С того самого раза мужчина лично без лишних слов приносил ей еду. Удивительным было и то, что тот рыцарь, что цеплялся к ней, больше не показывался.

Но это не значило, что ей стало легче.

Теперь ей приходилось встречаться с этим мужчиной как минимум дважды в день и каждый раз выдерживать его пристальный взгляд.

К тому же, даже когда желудок ещё не переварил предыдущую трапезу, он всё равно приносил еду в часы приёма пищи, и сама необходимость есть превращалась в настоящую пытку.

Неужели мстит за то, что я сказала ему не отбирать у меня еду?

38

Хочет, чтобы я больше не просила еду и не проявляла к ней такой жадности?

Нет. Ради такой мелкой мести он вряд ли стал бы каждый раз терпеть все эти неудобства.

Каковы бы ни были его намерения, у Роэллии не хватало сил выдержать его тягостный взгляд и при этом спокойно доесть. Особенно сегодня — будто камень застрял в груди, так тяжело было на душе, что она вовсе не могла проглотить ни крошки.

В конце концов, едва осилив и половину, Роэллия опустила ложку, и в тот же миг следивший за ней Хьюго нахмурился.

— Почему не ешь?

Вопрос до абсурда нелепый. Неужели он и правда не знает причины?

Помедлив, Роэллия, не желая больше терпеть этот взгляд, ответила откровенно:

— Когда вы так пялитесь, я уже не понимаю, глотаю я пищу или она мимо рта стекает.

Хьюго фыркнул.

— Для преступницы ты чересчур многого хочешь.

С какого чёрта я преступница? Слова застряли в горле, но вступать в очередную перепалку ей совсем не хотелось, и она сдержалась.

Вместо этого девушка зло посмотрела на паладина ожившими глазами и протянула миску с недоеденной едой.

— Больше не буду.

— То просишь слёзно, то нос воротишь.

— Слишком большая порция.

Хьюго с недоумением посмотрел на миску, которую она отставила.

Порция была смехотворно мала — одним глотком осилить можно. Учитывая, что в первый день девушка оставила почти всё, он отмерил ей лишь чуточку, но и этого оказалось «слишком».

— У тебя что там вместо желудка? Даже крыса ест больше.

Лицо Роэллии мгновенно окаменело. Сравнивать человека с крысой — мерзко, и слышать это каждый раз было отвратительно.

Однако… внутренне она вынужденно согласилась.

Она выросла во тьме и в ней же находила покой. Она не воровала и не распространяла заразу, но жила за счёт чужих смертей, так что её положение не так уж сильно отличалось от жизни крыс. И всё же, если бы ей позволили и дальше жить во тьме, она не возненавидела бы свою «крысиную» участь, не стала бы проклинать её.

Роэллия ненавидела не то, что была «крысой». Она терпеть не могла, что её силком выволокли наружу, выставили на всеобщее обозрение и стали глумиться.

— Мне тяжело, не могу есть.

А больше всего она ненавидела мужчину, чья рука схватила её за волосы и вытащила наружу.

— Скажи уж лучше, что еда не по вкусу. Это куда правдоподобнее жалоб, что тебя раздуло от одной ложки.

— А если мне тяжело, что я ещё должна сказать? Вы-то дышите свежим воздухом, скачете верхом, поэтому и еда вам в радость. А я весь день в тесной трясущейся клетке, даже ноги вытянуть не могу. Как мне переварить пищу? Хорошо ещё, что не вырвало.

Не накормишь — валится с ног. Накормишь — не может есть.

Женщина, которая совершенно не знает меры. К тому же теперь и в ответ огрызается.

Пухлые от слёз веки придавали её глазам мягкость, но это оказалось лишь обманом. Стоило ей встретиться с Хьюго взглядом, как они мгновенно темнели и сверкали злостью.

Слишком уж нелепо и смешно она выглядела, чтобы он захотел по-настоящему сломать её сопротивление.

Стоит чуть припугнуть, быть с ней построже — и она упадёт без сил. А её упрямство — сущий пустяк. Не женщина, а одна головная боль.

Хьюго недовольно смотрел на неё, укрывшуюся чёрным покрывалом. Даже в его гамбезоне её знобило, и она всё время пряталась под чёрной тканью. Он не видел, было ли бледным её лицо, какую гримасу она сейчас корчила, и уж тем более не видел, сверкают ли её непокорные глаза.

Слабачка…

Впереди оставалось чуть больше десяти дней пути. Если она и дальше будет так есть и валиться без сил, дорога лишь сильнее затянется. Отдавать ей свою силу ради скорого восстановления Хьюго вовсе не хотел.

Он тихо вздохнул и потёр лоб.

До чего же надоела. Проще всего было бы убрать её с глаз, но он не мог так поступить.

Опустив длинные ресницы, он шумно выдохнул, откинул волосы назад, сделал шаг в сторону и произнёс:

— Выходи.

— О? Командир вывел преступницу? — сказал Ферриэт, собиравший остатки со стола.

Все головы разом повернулись.

— И правда. Куда он её ведёт?

— Может, отмыть? Слишком уж грязная. Командир ведь последние дни чуть не каждый час к ней заглядывал. Наверное, его уже тошнит.

— Да ну? Ведь сейчас почти не пахнет. Раньше такая вонища сквозь закрытые двери пробивалась, а теперь хоть перед повозкой стой — ничего.

На самом деле запаха не то что не было — иной раз даже тонкий аромат чувствовался, но Ферриэт нарочно упустил эту деталь.

В глубине души ему хотелось отправить к повозке Мидаса, который особенно остро реагировал на запахи, но что бы там ни произошло, тот теперь держался подальше не только от повозки, но и от самого командира.

Всё ясно. Опять какую-то глупость выкинул и схлопотал по первое число.

Все так и подумали, но вслух ради гордости Мидаса никто ничего не сказал.

Парень был из хорошего рода, да и силы хватало, но порой его в самые неожиданные стороны перекручивало. В такие периоды он вечно влипал то в пустяковые, то в серьёзные истории, но всё же такие, которые можно было уладить самому. Пусть иногда и балансировал на грани…

— Неужели потащил её на пытку?!

— Эй, охренел? Ты за кого командира принимаешь! Головы рубит — да. Но пытать? Наш командир не такой.

Ферриэту немедленно прилетел звонкий удар по затылку. Беатрис отреагировал так резко, что тот недовольно надул губы уточкой и пробурчал:

— Да шучу я, шучу! Я же не всерьёз говорил!

— Он так о ней заботится, какая уж тут пытка, — внезапно вставил слово Мидас, и Беатрис нахмурился.

— И ты туда же? Как можно такое молоть! Командир нежно относится к преступнице? Он сам присматривает за ней, чтоб нас, слабаков, её морок не прельстил.

— А с каких пор за пленницей так ухаживают, еду каждый раз вовремя приносят? И зачем самому сидеть и смотреть, как она ест? По-моему, командиру стоило бы держаться настороже.

— Командир не бездумно поступает. Всё с умыслом. А если она сломает деревянную ложку и вонзит себе в горло?

— Тогда пусть голодает.

— Ты вроде бы Богу служишь, Мидас, а в тебе ни капли милосердия.

— С каких пор мы ведьмам милосердие оказываем? Честно, разве это не странно? Мне кажется, что командир сам под её чары попал!

— Вот ведь… Совсем нюх потерял! Несколько дней бок о бок пожил — и уже вообразил, что Лампес тебе друг? Вы все последние мозги потеряли?!

Грянувший рёв Беатриса разогнал всех — не только Ферриэта и Мидаса, но и молчаливого Луана, который просто убирал за собой.

— Вот и зачем ты языком чешешь, бесишь вице-командира?

Ферриэт недовольно ткнул Мидаса локтем в бок, но на лице мужчины не мелькнуло ни тени раскаяния.

— Я не чесал, — раздражённо бросил Мидас и уставился в сторону леса, где скрылись Лампес и Флона.

Впервые за долгие дни она по-настоящему почувствовала землю под ногами. Сквозь ступни в тело вливался трепетный отклик земли, пробегал по икрам и разливался по всему телу.

Медленно, осторожно переставляя одну ногу за другой, Роэллия шагала всё быстрее. Дыхание перехватило. И дело было не столько в усталости, сколько в сердце, невольно сжимающемся от нахлынувшего волнения.

Она и подумать не могла, что этот ледяной воздух покажется ей таким сладким. Холод, заполняющий лёгкие, пах свободой. Пусть на руках всё ещё звенели цепи, а за спиной шёл надзиратель, но так было несравненно легче, чем сидеть взаперти.

Горный ветер, насквозь пропитанный морозом, скользил по обнажённым ногам, подхватывал подол платья. По тонким икрам и бёдрам пробежала дрожь, поднялся пушок.

Роэллия не обращала внимания на холод и продолжала идти. Белые облачка сбившегося дыхания таяли перед лицом.

И когда солнечный свет мелькнул за плотной стеной елей, что не шелохнулись под ветром, она невольно остановилась.

39

Этот пейзаж… я где-то его видела…

Хотя место было ей совершенно незнакомо, казалось, где-то когда-то она уже встречала нечто похожее. Но, вместо того чтобы пытаться припомнить, Роэллия поспешно шагнула к свету. Из-за резкого движения по ослабевшим ногам пробежала колкая дрожь. Чем сильнее они подгибались, тем упрямее она шагала.

Звук её прерывистого дыхания гулко отдавался в заглушённых ушах, а чёрное полотно над головой сужало обзор, отрезая боковое зрение. Роэллия шла, словно необъезженный жеребёнок, что несётся только вперёд, устремляясь прямо в сияние.

И наконец, когда она, прихрамывая, сделала шаг к солнечному просвету меж деревьев…

— А!

Крепкая рука резко схватила её за запястье и, дёрнув на себя, мужчина рявкнул:

— Жить надоело?!

Она вздрогнула и обернулась: святой рыцарь, который, оказывается, всё это время шёл за ней по пятам, теперь смотрел на неё с лицом, искажённым злостью.

Его глаза были до того прозрачны, что она увидела собственное испуганное отражение.

Пока девушка, окаменев от непонимания, не могла даже сообразить, зачем её схватили, у ног скатился вниз маленький камешек. Сердце сжалось, она посмотрела под ноги и резко отшатнулась назад.

С её движением поднялась бледная пыль, и комья земли медленно покатились в сторону склона, а потом сорвались вниз с обрыва, в двух шагах от того места, куда она собиралась ступить.

Только теперь Роэллия осознала: земля, казавшаяся ровной, была на самом деле под уклоном. Один неверный шаг — и она скатилась бы вниз, подобно песку и пыли.

Сердце замерло, а потом бешено заколотилось. Девушка, запутавшись в собственном страхе, попятилась, и рыцарь ещё сильнее дёрнул её назад.

Она неосознанно вцепилась в его запястье. Её побелевшие пальцы не могли обхватить всю толщину его предплечья, и оттого его хватка стала ещё крепче.

Лишь когда они отошли достаточно далеко, сознание стало постепенно проясняться. И вместе с тем пришло понимание, кого именно она так отчаянно держит. Роэллия поспешно разжала пальцы, но мужчина всё ещё не отпускал руку.

Почему… он не отпускает?

Обернувшись, она увидела: он хмуро смотрел на её запястье. Морщины на переносице легли так сурово, что выражение лица стало почти угрюмым.

Раз уж так сверлит взглядом, лучше бы отпустил… чего упрямо держит?

Стараясь не выдать смятения, Роэллия осторожно вывернула руку и освободилась из его хватки. Несмотря на силу, с которой он сжимал её, вырваться оказалось удивительно легко, и всё же запястье болело, будто его до сих пор стискивала мужская рука.

Она сжала и разжала пальцы, испытывая жгучую боль, и наконец губы дрогнули.

— Спасибо.

Слова давались тяжело: ей было мучительно неприятно благодарить этого человека. И всё же, кем бы он ни был, сколько бы ни называли её ведьмой, Роэллия знала — она не злой человек. Даже врагу, если тот спас твою жизнь, нужно сказать спасибо. Такова человечность, которую она не хотела терять.

Но он никак не отреагировал на её с трудом вырвавшееся «спасибо». И Роэллия больше ничего не сказала. Она повернулась и, прислонившись к дереву, взглянула на открывшуюся за обрывом ширь.

Под ослепительно чистым небом растянулся пейзаж такой красоты, что в груди теснилось от переполняющего чувства. Вдали вырастали острые, ослепительно белые вершины горного хребта Матиас, а ниже, переплетаясь, открывались ущелья, ручьи и леса — столь таинственные и призрачные, будто нарисованные рукой волшебника.

Роэллия невольно ощутила себя подавленной, стоя перед столь величественной красотой.

На верхушках остроконечных деревьев таявший снег искрился в солнечных лучах, словно кристаллы, а огромная река, что текла меж горных вершин, отражала прекрасный и мощный хребет.

Зимний ветер, пронёсшийся сквозь ущелья, налетел с такой силой, что, казалось, вот-вот сорвёт с неё чёрное покрывало, но Роэллия, упершись ногами, осталась стоять неподвижно, впитывая в себя увиденное.

Возможно, это — первое и последнее великолепие, которое мне довелось узреть при жизни.

Она не могла оторвать глаз от пейзажа.

— Призовёшь бабочку?

Когда девушка глубоко вдохнула прозрачный воздух, мужской голос вдруг прорезал тишину и остриём вошёл в грудь.

Роэллия уже хотела, как обычно, притвориться, что ничего не знает, но передумала и обернулась.

Хьюго Брайтон, прислонившись к дереву напротив, смотрел на неё. Ни на миг не отводя глаз, он пронзал её своим прямым и холодным взором.

Её сила уже была раскрыта. Сколько бы Роэллия ни делала вид, будто не понимает, это ничего не меняло.

Тогда, может, лучше спросить, почему быть Флоной — преступление, чем упираться и отрицать?

Если вдруг, хоть на миг, он сумеет её переубедить… тогда, возможно, и она смиренно примет свою судьбу.

Они встретились взглядами, и лишь спустя время Роэллия медленно скользнула глазами в сторону. В тот же миг, когда её взгляд зацепился за его ухо с изящной линией, за плечом вспорхнула бабочка. Удивлёнными глазами он проследил за её полётом: та кружила вокруг его головы.

Белокрылая бабочка, чьи крылья напоминали тонкий шёлк, трепетала у него возле лица и вдруг мягко опустилась прямо на переносицу. Он уставился на неё, как на нелепую дерзость, и в ту же секунду бабочка сорвалась, задев кончиком крыла его чёлку, и улетела в сторону.

Невольно с губ Хьюго сорвался смешок, полный бессилия и досады.

Он даже подумал, не схватить ли её и не раздавить в ладони, но бабочка уже кружила далеко, возвращаясь к своей хозяйке.

Женщина подняла в воздух сухую руку. На тонкие, бледные пальцы, похожие на прутики берёзы, опустилась белая бабочка. Играючи постукивая по крыльям кончиками пальцев, она спросила:

— А, по-вашему, эта бабочка похожа на существо, которое может пожирать людей?

Что она хочет этим сказать? Опять будет твердить, что не ведьма?

Эта банальная речь не вызывала у него ни согласия, ни интереса, и всё же Хьюго пристально следил за её губами.

— Или, может… она пробуждает в вас желания?

От её сухих, нелепых слов Хьюго резко скривился.

Хотелось зло выпалить, что она несёт бред, но он прекрасно понимал: именно такого ответа она ждёт. И потому, стиснув зубы, он проглотил сарказм.

— Так что ты хочешь сказать? Что твоя бабочка невинна? А значит, и ты, кто ею владеет, тоже?

Женщина решительно покачала головой.

— Нет. Я хочу услышать ваши рассуждения. Правда ли я настолько опасна, как вы утверждаете? Мне самой любопытно, — её голос был тихим и усталым. — Говорите. Вы ведь великий паладин Лампес. Люди вас превозносят, Орден называет своим клинком. И по-вашему… эта бабочка, или нет, я… правда могу разрушить Гарго и обмануть самого Бога?

Тишина леса сомкнулась вокруг них.

Он хотел бы ответить на вопрос женщины, но в голове звучали лишь сухие догматы.

Флона — ведьма. Так постановил Крестовый поход, и потому многие Флоны были казнены именем Ордена. Ведьма должна умереть. Следовательно, и Флона обязана умереть.

— Если моё существование и впрямь таково… то почему мне так мучительно?

Но правда ли, что все Флоны — преступницы? Ведь и не каждый человек грешит, значит, возможно, и не каждая Флона виновна.

С чего же началась вся эта история? Кто первым назвал Флону «ведьмой»?

А я сам…

С какой стати меня вообще стали терзать такие мысли?

Хьюго так и не смог произнести ни слова и молча смотрел на вопрошающую женщину.

Холодный зимний ветер обрушивался на лес, закручивая вихрь вокруг двух фигур, что безмолвно смотрели друг другу в глаза.

40

Ночь становилась всё темнее.

Дитрих лежал в тёмной повозке без единого огонька и, опершись спиной о жёсткую стенку, смотрел на бабочку, покоящуюся у него на ладони.

«Итиша — прозвище, которое дают жрицам богини земли Темере. Полное название — дочери Темеры, или же де Итиша Темера».

Итиша.

Отличается от Флоны, и всё же слишком много общего.

«Лухрурк — страна многобожников. Там богов — без счёта! Темера — одна из них. Ах! И ещё — она связывает Лухрурк и Гарго. Говорят, её любимая дочь ушла в Гарго. Помнишь вашу легенду об основании? Речь именно о той женщине».

То, о чём говорила Самира, было легендой о создании Гарго — сказанием, которое каждый житель этой страны слышал с самого детства.

О «дочери богини, пришедшей из чужой земли».

О женщине, что принесла в эту страну цветы, плоды и злаки, а потом исчезла в раскатах грома, из-за рассорившихся братьев.

Люди говорили, что она — предшественница Флон, что её дочери стали Флонами и по сей день блуждают по этой земле в поисках того, что утеряно.

«Говорят, Темера так любила эту дочь и, оплакивая её, и велела, чтобы старшие жрицы хранили её аромат. Поэтому верховные жрицы известны тем, что от их тел исходит благоухание. Их и зовут Итишами. Но десятки лет назад в храме случился пожар, большинство жриц погибли, и с тех пор их сила угасла, почти никого не осталось…»

Дитрих был потрясён рассказом Самиры.

Если его подозрения верны, то Итиша и Флона — это одно и то же существо.

Там, в Лухрурке, их чтут как дочерей богини, а здесь, в Гарго, называют ведьмами и блудницами, изгоняют и проклинают. Хотя сама их родословная восходит к женщине, принесшей в эту землю чудо…

Что-то в этом не то. Даже в голове простоватого Дитриха рождалось это чувство.

Где и когда всё исказилось? Чья воля стояла за этой неправдой?

А может, воли-то и не было ни у кого, и всё же никто не захотел исправить эту несправедливость, потому всё и дошло до такого.

И теперь это клеймо грозит поглотить его сестру.

Нет. Никогда. Я вырву её. Обязательно.

Дитрих крепко зажмурился, потом раскрыл глаза, осторожно прикрыл ладонью бабочку, сидевшую у него на руке, и поднёс её к самому лбу.

— Передай Роэллии, что я жив. И скажи ей подождать немного… я приду за ней. Пусть только держится. Пусть живёт…

Когда он разжал руки, бабочка, трепеща крыльями, неспешно поднялась в воздух.

Кому-то эти трепещущие крылья могли показаться бесконечно хрупкими, чтобы выдержать вьюгу, но Дитрих верил: крошечная бабочка долетит до сестры. Ведь несмотря на побои и голод брат и сестра всегда оставались только вдвоём.

В те дни, когда зубы стучали от холода, Роэллия снимала с себя носки и надевала их на маленького брата. Такая она добрая, такая ласковая.

Тогда тепло её маленьких рук спасло его. А теперь он обязательно спасёт свою сестру.

Обязательно.

— Наконец-то этот проклятое Лугесское плато подходит к концу!

— Теперь осталось пересечь то ущелье и последний хребет — и столица, правильно? Постойте, разве на склоне нет деревни?

— Ага, есть-есть. То есть завтра, когда доберёмся до деревни, наконец-то хоть ночь проведём в нормальной постели.

— А от деревни до столицы путь займёт около недели. Значит, всего неделя — и можно спать в кровати сколько душе угодно?

— Во-во!

Одна лишь мысль о мягких одеялах поднимала им настроение, и голоса рыцарей звучали куда оживлённее обычного.

И без того громогласные мужики ещё и развеселились, так что их голоса отчётливо долетали даже до Роэллии, сжавшейся в тесной повозке.

Неделя…

Она сглотнула.

Услышанный срок, в отличие от смутных предположений, делало близкий конец почти осязаемым.

Страшно.

Она должна бежать. Прежде чем они достигнут столицы, прежде чем пересекут этот последний хребет.

Но как?..

Её руки всё ещё были закованы в цепи, а рыцари окружали повозку и сопровождали её повсюду. Даже если попытаться сбить их с толку бабочками, там был тот мужчина.

Их предводитель. Человек, на которого её сила не действовала вовсе.

Все эти дни в дороге она твердила себе: шанс обязательно будет. Хоть раз, но представится. Обязательно… обязательно… хотя бы один раз.

Так, выжидая момент, она и дотянула до этого места.

Но закалённые воины были куда опытнее, чем она, наивная деревенская девчонка, и проявляли неожиданную предусмотрительность. Они приносили ей еду трижды в день и не сводили глаз.

И пусть она не знала, тот ли это мужчина, но на рассвете каждый раз слышала, как кто-то из паладинов обходит повозку.

Однако она больше не могла просто сидеть и ждать. Оставалось всего ничего — всего неделя…

Роэллия крепко зажмурилась. Перед глазами всплыл взгляд бабочки, которая следовала за повозкой на расстоянии. Тайно выпущенное создание заменяло Роэллии глаза: обозначала дорогу, открывала ей то, что было далеко впереди.

В поле зрения бабочки, взлетевшей высоко в небо, показался тот самый горный хребет, о котором говорили рыцари. И посреди него виднелась небольшая деревня.

Роэллия усилием воли сосредоточила взгляд, всматриваясь в деревню на склоне.

Вот оно, то поселение.

Если и выпадет шанс, то только там. Через бабочку она внимательно изучала окрестности деревни. Роэллия настолько увлеклась, что даже не заметила, как повозка остановилась.

Ещё немного… ещё чуть-чуть…

И как раз в тот миг, когда бабочка достигла окраины деревни, за закрытой дверью послышались шаги.

Она вздрогнула, и дверь распахнулась настежь.

Чтобы не выдать себя, Роэллия ещё крепче вжалась в чёрное покрывало, натянув его до самых щёк, и с каменным лицом взглянула на вошедшего.

Он, держа кувшин с водой, медленно окинул её взглядом и недоуменно произнёс:

— Зачем ты всё время прячешься под этим тряпьём? Неужели холодно даже в такой куче одежды?

Роэллия залилась краской. В самом деле, как и сказал Хьюго, на ней сейчас было слишком много всего.

Всякий раз, как они проезжали мимо селения или людного места, Хьюго Брайтон приносил ей какую-нибудь вещь. Тёплую нижнюю юбку, чулки до бёдер, шерстяные носки, даже женское бельё.

В итоге из-за этого мужчины, постоянно приносившего бог весть что, Роэллия оказалась буквально закутана в слои одежды. Так что стоило ей лишь немного пошевелиться, и становилось жарко.

Тело, неспособное вынести даже такую слабую стужу. Что за жалкая немощь.

Роэллии казалось, что Хьюго был крайне недоволен её хилым здоровьем. Каждый раз, когда она падала в бессилии, его страшно раздражало, что за её жизнью приходится следить.

По нахмуренному лицу легко было подумать, что её слабость была ему в тягость, и всё же Роэллия не могла избавиться от ощущения, что паладин всё же о ней заботился.

…Нет, не может быть. С чего бы ему? Просто если я вдруг слягу и умру, это создаст ему лишние проблемы. Вот и приходится следить за мной.

Иного объяснения не было и быть не могло.

Она прогнала тяжёлые мысли, упрямо натянула покрывало глубже и прижалась к стенке повозки. Он фыркнул себе под нос от абсурдности её жеста.

Пока Роэллия, застыв, упрямо смотрела в пол, перед глазами возник стакан с водой. Горло и правда пересохло, и она уже потянулась, чтобы взять его, но стакан вдруг плавно отодвинулся.

Не успев ничего сообразить, Роэллия потянулась дальше. Но цепи на запястьях были слишком тяжёлыми: руку трудно было держать долго и высоко, хотелось поскорее схватить стакан.

И тогда он вновь двинулся — на этот раз вверх.

Не сумев дотянуться, рука задрожала и бессильно упала на пол. Роэллия, стиснув губы от унижения, шумно и нарочито тяжело выдохнула.

41

— И долго вы собираетесь держать меня в кандалах?

— Хм. Пока не доберёмся до места назначения.

Роэллия побледнела. Она провела пальцами по железу, врезавшемуся в запястья, и, украдкой взглянув на мужчину, осторожно произнесла:

— …Я всё равно не смогу разбить повозку и убежать. Может, снимете их? Слишком неудобно… и больно.

Она прекрасно понимала, что требование звучит дерзко, и всё же. В прошлый раз, когда её скрутило после еды и она в отчаянии пожаловалась на тошноту, он неожиданно пошёл навстречу и выпустил её на прогулку.

Почему бы не попробовать ещё раз?

Он молчал. Роэллия подняла на него глаза, в них смешались тревога и робкая надежда. Хьюго только фыркнул и шагнул ближе, и вдруг она ощутила резкий щелчок по лбу.

…Что это сейчас было?

Теперь уже Роэллия застыла ошеломлённо, прижав ладонь ко лбу. Мужчина спросил:

— До конца пути недалеко. Как там твоя подготовка к битве, которую ты так хотела выиграть?

Удар по лбу сам по себе показался ей унизительным, но из-за столь откровенно насмешливого тона она вспыхнула злостью. Девушка вскинула голову, чтобы посмотреть на него самым свирепым взглядом, на какой только была способна, и замерла от увиденного.

…Он улыбается?

Уголки его губ мягко изогнулись. Не насмешка, не ирония, не издёвка, а лёгкая и тёплая улыбка, которую он сам, казалось, выдал неосознанно.

Роэллия моргнула, потрясённо уставившись на него, не в силах поверить. Но уже в следующее мгновение улыбка растаяла, будто мираж.

— …Осталось меньше десяти дней. Попробуй. Хотя вряд ли у тебя получится.

Хьюго вернул лицу ещё более холодное выражение, словно не улыбался секунду назад, и с грохотом захлопнул дверь.

— Думаешь, если я захочу попробовать, у меня не получится?

Роэллия прикусила губу, вспомнив его слова.

Как он и сказал, это почти невозможно, но не значит же, что совсем невозможно? Должен быть какой-то способ…

Она затаила дыхание и ждала наступления глубокой ночи.

Пока рыцари, стерегущие повозку, не уснули, пока вокруг не воцарилась тишина, она беззвучно сидела внутри, не шелохнувшись.

Луна поднялась высоко, костёр в лагере догорал, слабо тлея. Спрятавшаяся во мраке бабочка вдруг взмыла в темноту.

Сначала нужно найти деревню.

Ночь была кромешной, но бабочке всё было видно так же ясно, как днём, ведь смотрела она не настоящими глазами. Долго кружившее в темноте создание наконец заметило маленькую деревушку на склоне горы.

Раз, два, три…

Едва ли насчитывалось и сотня строений. Виднелись кое-где хлева с козами и коровами, небольшой яблоневый сад.

Деревня казалась маленькой и мирной, ничем не отличающейся от прочих.

Какой же переполох здесь можно устроить? Так, чтобы как следует сбить рыцарей с толку и при этом не причинить большого вреда жителям.

Она тяжело вздохнула, но сдаваться не могла. В крайнем случае оставалось спугнуть коз, чтобы они разбежались по всей деревне.

На всякий случай она запоминала всё, что могло пригодиться для побега: узкие улочки, поля вокруг и реку, неторопливо текущую рядом с селением…

Постой, пещера?

Её скрывал выступ скалы, но если смотреть сбоку, из заросшего лесом места, в скале у обрыва можно было заметить маленький грот.

Вот оно. Там можно укрыться, пока рыцари не оставят поиски. Осталось понять, как туда добраться…

Не то чтобы пещера была слишком далеко, но вплавь путь точно не преодолеть, да и плавать Роэллия не умела. К тому же вода холодная, и долго держаться в ней у неё бы не вышло.

К счастью, у берега было привязано несколько рыбацких лодок. Впервые на лице Роэллии мелькнула надежда. Она прикинула расстояние до грота: если грести изо всех сил, можно доплыть меньше чем за десять минут.

Она уже хотела разузнать, что там внутри, но бабочка вдруг замерла на месте.

…Почему не летишь?

Она подгоняла её, но та всё кружила перед входом и не решалась влететь внутрь.

Может, темноты боится? Роэллия усилила едва тлеющее свечение бабочки. Всё равно она не двигалась.

Может, света мало? Она сделала сияние сильнее, ярче светлячка, чтобы было видно всё вокруг.

И когда она, уговаривая всё ещё колеблющуюся бабочку, направила её внутрь пещеры, в тот самый миг нечто резко повернуло голову и посмотрело прямо на неё.

Не успела Роэллия испугаться, как стремительно вытянувшаяся рука схватила бабочку.

— Ай!

Глаза обожгло изнутри, и она потеряла связь с бабочкой. Роэллия надавила ладонью на горячие глазницы и растерянно уставилась в пустоту.

— Что это было?

Всё произошло слишком быстро, но она успела заметить: там был силуэт человека, вытянутый, с длинными руками и ногами. Только вот в темноте сверкали глаза, и они были не человеческими.

Ледяная дрожь пробежала по спине.

Неужели… Уроборос?

Она никогда их не видела. Но в королевстве не существовало никого, кто бы не слышал о них.

Всё начиналось с Чёрного пятна. Оно возникает без всяких закономерностей и предупреждений — прямо во влажной земле возле городских окраин.

Словно почва начинает гнить: тьма сгущается, расползается и в конце концов превращается в «Чёрную землю». Звери и люди, случайно ступившие туда, в течение полудня обращаются в чудовищ.

Чудовища пожирают всё живое, но лучшей добычей были люди. Они жили кучами, были слабее чудовищ и не так уж быстры.

Насытясь человеческой плотью, чудовища устраивали «обкусывание»: обгладывали жертву так, чтобы она не умерла, и выплёвывали обратно, превращая её в нового Уробороса, который затем охотился на людей.

Если простой человек сталкивался с чудовищем или Уроборосом, его обязанностью было сжечь его дотла. А если это невозможно — оставалось лишь бежать, пока не прибудут рыцари из храма или стражи.

Но я слышала, что Уроборосы боятся воды?.. Выходит, нестыковка: как мог Уроборос прятаться в пещере у речного обрыва?

Конечно, он мог спуститься по скале, но какой смысл рисковать сорваться в реку ради того, чтобы укрыться в этой дыре?

…Значит, это просто зверь?

Да, глаза, блеснувшие в темноте, были жуткими, но у зверей, обитающих в пещерах, они всегда такие.

Может, это медведь. Как раз сейчас время, когда красные медведи просыпаются от зимней спячки. В темноте силуэт медведя легко можно спутать с человеческим.

В любом случае ясно одно: пещера отпадает. И это после того, как я, наконец, нашла путь к бегству…

Роэллия тяжело выдохнула.

По правде говоря, она лишь обнаружила место, где можно спрятаться, но как выбраться отсюда, всё ещё оставалось неясным.

Бегство… неужели с самого начала оно было лишь пустой надеждой?

Ну вот я заметила лодки, нашла укрытие — и что дальше?..

Смогу ли я, волоча за собой эти цепи, в которых заключена сила того мужчины, и вправду ускользнуть от глаз рыцарей?

Когда Роэллия увидела лодки, на миг ей показалось, что появилась надежда, но теперь уверенность тут же улетучилась.

…Но просто сидеть сложа руки я всё равно не могу.

Она не собиралась умирать вот так.

То, что её везут не в храм, а во дворец, само по себе внушало слабую надежду, но нет гарантии, что её не казнят.

Вполне возможно, их заинтересует Флона, и они сперва понаблюдают, а потом отправят её в храм. Или решат, что пытать Флону должны во дворце лично в присутствии короля и королевы.

Воображение упрямо рисовало худшие варианты. Роэллия ещё сильнее тревожилась после того как узнала, что до столицы семь дней пути.

А что с бабочкой? Почему от Дитриха всё ещё нет вестей?

В тот миг она ощутила знакомое присутствие — возвращалась бабочка, которую она послала к Дитриху.

Забыв даже о цепях, Роэллия вскочила и напрягла внимание, уловив, как бабочка приближается.

Ещё немного, ещё чуть-чуть ближе…

Её лицо постепенно озарялось радостью.

…Есть!

Наконец в поле зрения проступила картинка: бабочка высоко поднялась в небо, и на тёмном восточном краю показался бледный голубоватый свет.

Успей до восхода, скорее, скорее…

Маленькая бабочка, изо всех сил хлопая крыльями, долетела до того места, где находилась Роэллия. Она протянула ладонь, и бабочка опустилась прямо ей на руку.

Девушка, сдерживая слёзы, прижала её к сердцу. Маленькая бабочка рассыпалась в её ладонях на крошечные осколки: на самом деле она не исчезла, а вернулась к ней.

С дрожью в груди Роэллия углубилась в воспоминания бабочки.

И в её полёте, уходящем всё дальше, наконец появилось лицо Дитриха.

42

Впереди всех по извилистой горной тропе шёл Луан. Заметив знак у реки, паладин громко выкрикнул:

— Ещё пятьсот метров — и будет деревня Харперс! Почти пришли!

Хьюго достал из внутреннего кармана часы и сверился со временем.

Только-только перевалило за полдень.

Останавливаться ещё рано, но раз уж впереди последняя деревня, проходить мимо не имеет смысла. Похоже, сегодня придётся устроить привал пораньше.

Паладины, предвкушая нормальную еду и ночлег, заметно ускорили шаг.

Чтобы добраться быстрее, они свернули с привычного пути и пошли по суровой дороге в глубине Лугесского плоскогорья. А так как деревни здесь встречались редко, большую часть пути им приходилось ночевать под открытым небом и добывать пищу охотой. Потому на лицах рыцарей уже сквозила усталость.

— Пошли, пошли.

— Я правда как дойду — сразу и рухну. А-а-а! Кроватка! Там ведь есть кровати, да?

И вот, когда они достигли околицы, жители деревни, которые издали пристально всматривались в путников, гурьбой бросились к ним навстречу.

— Наконец-то вы прибыли!

Словно ждали их именно в этот день, десяток человек выбежали навстречу паладинам. Даже те, кто был занят где-то в стороне, завидев шум, постепенно подтягивались к толпе.

Случалось, что маленькие деревушки радовались визиту святых рыцарей, но чтобы жители заранее знали об их приходе и так радостно встречали, бывало редко. Паладины разом опешили.

— Ч-что такое?

— Вы… знали, что мы придём?

Спросили сбитые с толку Ферриэт и Беатрис, пытаясь удержать напиравших селян.

А жители, на лицах которых чуть ли не проступали слёзы, вместо ответа обрушились на них с упрёком:

— Да уж сколько можно тянуть! Мы ж давным-давно людей в церковь отправили, а вы только сейчас явились?!

— Неделя целая прошла. Вы не считаете, что запоздали?!

— Эй, перестаньте! Господа знатные, у них могли быть дела, вот и задержались! Но, но… добро пожаловать! Мы, конечно, всё в извещении уже написали, но лучше бы объяснить…

Слушая слова селян, Беатрис вдруг почуял неладное. Он прервал мужчину средних лет, который явно собирался увести рыцарей за собой, и поспешно уточнил:

— Постойте. Вы говорите, что послали людей и ждали… Так это не нас. Мы — лишь путники, что идут через эти горы в столицу и по дороге зашли в вашу деревню. Церковь нас сюда не направляла.

— Ч-что? Но… у вас же герб… — растерянный селянин указал на их плащи с вышитым символом.

— Верно, это Святой знак, но ещё раз повторю: мы прибыли не по вашей просьбе.

Селяне переглянулись. После короткого совещания вполголоса, они, собравшись с духом, крепко ухватили паладинов и почти в один голос сказали:

— Неважно, вы пришли по зову или нет. Раз уж вы — рыцари Храма, пожалуйста, помогите нам.

— Помогите, умоляем!

— Разве не служители церкви всегда разбирались с чудищами? Чудище объявилось. Настоящее чудище!

Рыцари разом обернулись к Хьюго.

Соскочив с коня, он подошёл к старику, что, похоже, вёл за собой жителей, и сказал:

— Мы — паладины. Объясните всё подробно.

Селяне засияли при слове «паладины».

Седовласый мужчина, который представился старейшиной, повёл их в часовню у деревенской площади.

Постоянного священника или церковных рыцарей здесь не было, лишь один юноша, недавно получивший сан, исполнял обязанности настоятеля.

— Д-да пребудет с вами свет Адеморса, что рассеивает тьму. Я — Хендерсон Ховер. Добро пожаловать!

Войдя внутрь скромной часовни, паладины увидели молодого мужчину в сутане; он с испугом и восторгом бросился их встречать.

Священнослужитель не мог не узнать паладинов по одежде: у них отличались и плащи, и наплечные знаки. Уставившись во все глаза, он дрожащим голосом спросил:

— Неужели… вы паладины?

— Паладин Лампес, Хьюго Брайтон.

И если слово «паладин» само по себе поразило молодого священника до выпученных глаз, то упоминание звания «Лампес» заставило его едва не рухнуть от изумления.

Хьюго заметил на его поясе золотой шнур.

Один виток. Значит, с момента посвящения прошло меньше трёх лет. И вправду новичок, которому редко доводилось видеть паладинов и высших жрецов кафедрального собора.

— Чтобы на священника с выслугой меньше трёх лет возложили целую часовню — случай редкий.

— Ах, я — «священник тишайших земель». Меня направили сюда в рамках миссии по освоению окраин.

«Священники тишайших земель» — это те, кого церковь посылала в глухие деревни и горные посёлки. Обычно туда направляли священников с двумя золотыми шнурами, имеющих уже три-четыре года службы за плечами, и потому назначение почти неопытного юнца выглядело странно.

— Вам поручили нелёгкую миссию. Значит, Орден даже о таких отдалённых местах заботится. Где вы получили посвящение?

— Да, я… я из Лугесского храма…

Он неуверенно замялся, но тут из-за открытой двери послышалось ржание и топот коней, и священник с испуганным видом поспешил наружу.

— У вас, должно быть, много поклажи! Позвольте сначала проводить вас в пристройку. Я сам живу внутри часовни, а флигель оставляю для гостей.

Суетливость его несколько задела Хьюго, но, в целом, для неопытного священника подобная растерянность была естественной.

Услышав про флигель, рыцари обрадованно направились за ним, но Хьюго остановил их.

— Подождите. Сначала — рассказ, а не баулы.

Священник, спохватившись, оглянулся на селян, ждавших их с напряжёнными лицами внутри часовни. Он смущённо почесал голову и поспешил пригласить паладинов:

— Сюда, прошу. Хоть холодной воды вам поднесу.

— Значит, десять дней назад на деревню напал заражённый оллунгус?

— Да. Того оллунгуса мы сами кое-как убили и сожгли. Но раз уж зверь обернулся чудищем, значит, надо искать Чёрное пятно. Мы разделились: одни отправились на поиски, другие — в храм за помощью.

— Но люди, что ушли в храм, не вернулись. А тут ещё как назло — один из пятерых, кто пошёл в горы на поиски, пропал.

— Кто именно?

— Джейсон. Он пас овец. Крепкий и надёжный парень.

Рыцари на всякий случай попросили подробно описать его. Его друг, знавший Джейсона с детства, с отчаянным видом рассказал обо всём до мелочей, так что представить мужчину было нетрудно.

— Чёрное пятно нашли?

— Да. Мы собрали людей, обыскали округу. Отец Хендерсон добыл святую воду, и мы окропили место, чтобы звери туда не сунулись.

Староста вывел их наружу и указал на середину горного хребта за колокольней.

— Там, у большой скалы. То ли расширялось, то ли сжалось потом — но земля вокруг обуглилась.

Хьюго окинул взглядом указанное место. До него, по словам старосты, было около часа пути.

Недалеко.

— Что скажете, командир? — спросил Ферриэт.

Но Хьюго и не колебался. Раз появились Чёрное пятно и чудовище, очищение — священный долг паладинов. Только одно его смущало…

Разве Чёрные земли не должны возникать только в местах большого скопления людей?

Теперь же, напротив, они появлялись без всякого порядка.

Церковь утверждала, что не знает, откуда берутся Чёрные земли, но Хьюго не верил. Он был уверен, что-то они скрывали правду. Кардинал Персоцио и прочие сторонники Папы держали сведения о Чёрных землях и Уроборосах под строжайшим замком.

Паладинов выставляли гордостью Ордена, но относились к ним лишь как к клинку, наточенному для боя. Они рисковали жизнями, добывая информацию в поле, но с ними никогда не делились результатами исследований.

Хьюго это раздражало и казалось подозрительным; он даже подослал своего человека в исследовательскую группу, но из-за её закрытости сведений почти не добыл.

В следующий раз, оказавшись в кафедральном соборе, я ещё раз всё проверю.

Стерев с лица сомнения, Хьюго коротко приказал рыцарям, ждавшим его решения:

— Распакуйте вещи, возьмите оружие — и в горы. Тянуть нельзя, выманим чудовище и закончим до наступления ночи.

Рыцари разом отправились за своими вещами.

Хьюго же, выйдя следом и оглядев селян, подозвал поближе отца Хендерсона. Скосив взгляд на повозку, стоявшую в стороне, он понизил голос:

— Есть просьба.

— Да, конечно, говорите.

— Сможете сразу накрыть нам ужин? И если найдётся — принесите вина покрепче.

43

Сквозь щель между перекосившимися досками глухо пробивались людские голоса. Роэллия, прильнув к стене, прислушивалась к разговорам снаружи и заметно побледнела.

Говорят, чудовище?.. Значит, то, что я вчера видела в той пещере, и впрямь было чудовищем?

Она-то думала — Уроборос или крупный медведь, а выходит, могло оказаться и чудищем.

Нужно рассказать об этом Хьюго? Но тогда он станет допытываться, как именно я его увидела…

А это означало — признаться, что она выпускала бабочек и искала пути отхода. То есть, собственными устами выдать, что думала о побеге.

И тогда оставшуюся неделю её наверняка будут стеречь так, что и дышать позволят под надзором.

Что же делать… Сказать — плохо. Промолчать — тоже плохо.

Дитрих просил её только об одном: выжить. Только дотянуть, пока он не придёт за ней. Конечно, лучше всего — бежать. Но возможно ли выбраться живой, не имея ни единого союзника?

Даже если вырвусь, как пройти эти горы без еды? Что если наткнусь на чудовище? А если повстречаю красного медведя или волков?

Когда её только схватили, разум помутился, и в голове был один лишь побег. Но теперь всё стало иначе: если цель — выжить, то бегство не всегда выход.

Неизвестно, зачем её везут во дворец. Но по крайней мере до тех пор она останется живой…

Что же мне делать?

Сколько Роэллия ни ломала голову — впереди зияла темнота. Они видели в ней какую-то великую злодейку, а сама она чувствовала только собственное бессилие.

Вот бы действительно оказаться такой, как они думают… Хотя бы суметь вырваться, сопротивляться, бороться до конца…

Она безвольно уставилась в пол, когда голоса за стеной стихли. Люди, похоже, вышли.

Плечи, было опустившиеся, вновь напряглись. Она вгляделась в просвет между дверью и косяком, откуда пробивался свет, и тут к ней приблизились шаги.

Глухой тяжёлый топот по земле. Слишком знакомый. Хьюго.

Роэллия поспешно накинула на голову спущенную чёрную ткань. В тот же миг щёлкнул замок, дверь с грохотом распахнулась.

Увидев фигуру, с головы до ног укутанную в чёрное, Хьюго нахмурился.

— Ты ещё долго собираешься сидеть под этой тряпкой?

— …Я просто очень мёрзну.

Он недоумённо усмехнулся. На ней три слоя одежды, жаловаться на холод — это уж слишком.

Женщина уткнулась подбородком в грудь, и не думая показывать лицо.

Что у неё за внешность такая, что прячется так отчаянно? Но, вспомнив светло-зелёные глаза, сиявшие под капюшоном, Хьюго понял — прятать их, пожалуй, действительно стоило.

Только взглянет прямо, и даже без всяких ароматов внимание неизбежно будет приковано к ней.

Тишина затянулась. Роэллия, дрожа, чуть приподняла голову и поймала его взгляд. Он смотрел на неё сурово, словно снова был недоволен.

Неужели… прикажет снять?

Пальцы крепче сжали ткань под подбородком. Без зеркала она не могла представить, как сейчас выглядит. Чёрные разводы, что покрывали лицо, исчезли, но осталась ли прежняя краснота?

Но главная беда — волосы.

Пепельные, словно посыпанные золой, теперь они очистились и сверкали мягким золотым светом. У неё не было ни расчёски, ни масла — а они всё равно струились лёгкими волнами, подобно водопаду. Ещё не до конца вернули цвет, но уже были слишком заметны. Сам по себе блонд редкостью не считался, но её роскошный, будто с примесью серебра, оттенок встречался редко.

Она кое-как связала длинные пряди в пучок, но стоило чуть пошевелиться — и он рассыпется. Роэллия судорожно сжала чёрное покрывало над головой.

— …Выходи. Пора идти.

Он долго смотрел на её сжавшуюся фигуру, потом тяжело вздохнул, отступил в сторону и выпустил её наружу.

Зачем выводить её из повозки, в которой держал запертой? Но, как бы там ни было, Роэллию радовала сама возможность выйти наружу. Она послушно выбралась. Яркое солнце заставило зажмуриться, но вскоре зрение прояснилось.

Мужчина придержал её, когда она пошатнулась, и, не отпуская, повёл дальше. Роэллия едва не оступилась, но ноги уже не ныли, как в первый раз. С тех пор он время от времени заставлял её выходить и ходить, и, похоже, это помогло.

Для человека, который называл её ведьмой, достойной смерти, и унижал как последнюю скотину, обращение было странно щедрым.

Хьюго привёл её к бедному и покосившемуся двухэтажному дому за часовней. Дверь была уже открыта, и он, отпустив её руку, первым поднялся по лестнице.

Роэллия, прячась под покрывалом, украдкой взглянула на его спину. Слишком широкую, словно гора.

Боялся ли он когда-нибудь за свою жизнь? Знал ли ту же беспомощность, отчаяние, страх, что сейчас разъедали её?

Почувствовав её взгляд, он остановился и обернулся. Их глаза встретились. Она поспешно склонила голову под стальным холодом синих глаз. Он замер, и Роэллия чувствовала на макушке его пристальный взгляд.

Когда тишина стала невыносимой, скрипнули ступени, и мужчина продолжил подниматься. Роэллия, с трудом сглотнув, последовала за ним в дальнюю комнату на втором этаже.

— Сегодня будешь ночевать тут.

Комната была крошечной, но с кроватью и окном.

Да, за окном — решётки, но по сравнению с душной повозкой она казалась дворцом.

Паладины, спеша пересечь горы, почти всё время разбивали лагерь. Иногда им на пути попадались дома, но они редко могли найти свободные комнаты сразу для пятерых рыцарей.

Ей же позволяли оставаться только в повозке.

А теперь — комната? Конечно, это было неожиданно.

Снаружи слышались голоса паладинов. Она скользнула взглядом к окну с решёткой и вздрогнула, когда за спиной хлопнула дверь. Роэллия оглянулась: того мужчины уже и след простыл.

…Ушёл? Просто так?

Они и не привыкли прощаться, но всё равно Роэллия растерялась. С его уходом давящая тяжесть в комнате сразу рассеялась, дышать стало легче.

Девушка глубоко вздохнула и осторожно подошла к кровати. Сердце радостно забилось.

Жалкий человек, что радуется простому ложу.

Она протянула руку к постели, и в тот же миг дверь снова открылась. Вошёл он, держа поднос с едой.

Роэллия застыла в неловкой позе, касаясь покрывала. Он усмехнулся, поставил поднос на кровать.

Снова еда? Она устало посмотрела на поднос.

— Я… не голодна.

— Всё равно ешь. Времени мало.

Она покосилась на него недовольным взглядом, но спорить себе дороже. Нехотя Роэллия зачерпнула ложкой суп. Он был пресным, луковым, но тёплым, и потому терпимым.

Мужчина, как обычно, и не собирался уходить, пока она не съест. Тогда она поспешно осушила миску до конца. Девушка потянулась к соку, но вкус показался странным.

Проведя языком по нёбу, Роэллия удивлённо выдохнула:

— Неужели… это вино?

44

— Не просто вино, а высшего качества. За всю жизнь ты бы и глотка не попробовала, так что пей, пока дают.

Она так и не поняла, почему вместо воды он подал ей вино. Иногда отец приносил домой дешёвый алкоголь, но она ни разу не осмелилась его попробовать.

В Гарго было много рек и озёр и вода считалась чистой, поэтому здесь, в отличие от других стран, не пили вино также часто.

Роэллия колебалась, но мучимая жаждой, подняла кубок. Девушка попробовала языком и не ощутила ничего странного: послевкусие было слегка жгучим, но в целом сладким.

Она осторожно поднесла кубок к губам и пригубила вино. Держала во рту, пила медленно и вдруг уловила приятный аромат, который показался ей довольно приятным.

Не успела она оглянуться, как осушила кубок и поставила его обратно. Роэллия заметила, что во взгляде мужчины мелькнуло удовлетворение при виде опустевшего подноса.

Померещилось?

Но… от вина всегда так быстро клонит в сон? Впрочем, отец, бывало, тоже приходил пьяный и тут же засыпал…

В глазах темнело.

Хьюго Брайтон ещё даже не вышел из комнаты, а она уже не могла сосредоточиться.

Что со мной…

Девушка моргнула, пытаясь прийти в себя, но перед глазами уже сгущалась темнота.

Ах, да. В той пещере… что-то странное… сказать… надо бы сказать ему…

Мысль пришла слишком поздно: её тело уже безвольно повалилось на кровать.

Когда Хьюго спустился на первый этаж, рыцари были полностью готовы. Стоило ему появиться, как дожидавшийся у дверей священник поспешно запер вход на засов.

Хьюго, убедившись, что дверь крепко заперта, подошёл к рыцарям и старосте. Беатрис подал ему длинные кожаные перчатки, на тыльной стороне которых в несколько рядов шли тонкие металлические полосы, и тревожно спросил:

— Правда можно оставить её одну?

Натягивая перчатки, Хьюго скользнул взглядом к дальней комнате на втором этаже, где была заперта женщина.

Казалось, она спала, опьянённая вином, но на деле в том вине было довольно сильное снотворное. Хьюго, извлёкший урок из прошлой ошибки, заранее подмешал его, чтобы женщина не могла прийти в себя.

Без сознания она не наделает глупостей.

После этого снадобья даже здоровенный рыцарь спал не меньше восьми часов; значит, такая слабая женщина проспит добрых полдня.

Ему было смешно, что даже падая без сил на постель, не справившись с действием снотворного, она всё равно крепко сжимала в руке тот чёрный платок.

Хьюго пытался отнять — пальцы не сдвигались, словно закостеневшие, как у человека в посмертном оцепенении. Он уже было решил стянуть платок силой, но, побоявшись разбудить её, ограничился тем, что снял цепь с запястья, а ткань оставил.

Странная всё-таки женщина.

— Отец Хендерсон, вы запомнили, как пускать сигнальную ракету?

Полностью вооружившись, он обратился к священнику, что стоял чуть поодаль с напряжённым лицом и внимательно следил за ним.

— Ч-что? А, да, конечно! Не беспокойтесь. Всё помню. Если что случится — сразу запущу!

Священник, явно взвинченный, ответил без заминки. Хьюго кивнул и поднял голову, глядя на небо, окрашивавшееся в оранжевый — солнце клонилось к закату.

Скоро стемнеет.

Ночью чудища не видят дорогу, и потому прячутся. Людям это тоже мешает, но как раз заманивать их легче именно в тёмное время: светом можно выманить наружу.

«Есть один, Джейсон, пастух. Крепкий и надёжный парень».

Тот единственный, кто ещё не вернулся…

Если бы его попросту сожрали чудовища или он сорвался где-то и погиб, так было бы даже лучше; но если он наступил на Чёрное пятно или был укушен и в нём начался процесс превращения в уробороса, то ситуация становилась опасной.

Хорошо хоть эти твари не быстрые и без света слепы.

Странные они — любят свет, но не переносят воду.

Не зря говорили, что если что, прыгай в озеро или реку. Монстры никогда не заходят в воду: стоит им провести в ней долго, как кожа начинает гнить и разлагаться.

По той же причине зимой, во время снегопадов, уроборосы и прочие чудища почти не показывались. Зато летом, когда дни были длинными, а солнце поднималось высоко, они появлялись часто.

То, что они прибыли именно сейчас, — настоящая удача: один уроборос может поглотить всю деревню.

Закатное сияние окончательно скрылось за горизонтом. Хьюго, следивший за тем, как над землёй поднимается лиловая тьма, повёл рыцарей.

— Вперёд.

Звяк. Когда он достал цепь святой силы, вокруг неё вспыхнул яркий свет, сиявший как никогда прежде.

Рыцари наполнили свои оружия той же силой и двинулись к скале, о которой говорил староста.

Когда я в последний раз так сладко спала…

В истомлённое тело наконец пришёл долгожданный покой. Огромная кровать, на которой можно вытянуться во весь рост, мягкое одеяло, нежно обнимавшее её — всё это окутывало Роэллию непривычным блаженством.

Хорошо. Как же хорошо…

Ей хотелось, чтобы сон не кончался. Она не желала просыпаться в той холодной, трясущейся повозке.

Какое же это счастье — просто спать с вытянутыми ногами. Счастье, которое она бы и не узнала, если бы не оказалась в такой беде. И потому оно было до одури сладким, почти затягивающим. Настолько, что ей хотелось навечно остаться в этом сне.

Погоди-ка…Кровать?

В полудрёме она вдруг ощутила укол тревоги и свернулась клубком.

Да, перед тем как заснуть, она ведь точно видела кровать. Значит, это не сон. А если не сон — зачем тогда просыпаться?

На миг дремота уже готова была рассеяться, но Роэллия изо всех сил сопротивлялась. Ей совершенно не хотелось вставать. Ведь стоит открыть глаза окончательно — и придётся покинуть настоящую кровать, а она хотела оттянуть этот момент как можно дольше.

Но что-то назойливо щекотало лицо: касалось век, кончика носа, уха.

— …Эй. Уйди.

Она замахала рукой, словно отгоняя назойливых мух. Но от неё не отставали и продолжали цепляться то к волосам, то к ресницам.

Ах, нет. Нет. Нет… Прекрати, пожалуйста!

Она поморщилась и резко распахнула глаза — и тут же перед ней взмыло облачко бабочек.

Роэллия ахнула, позабыв даже о досаде. Взгляд метнулся к потолку. С десяток бабочек метались по узкой комнате, хаотично порхая в разные стороны.

Они и трогали её волосы и ресницы.

Я во сне их вызвала?

Лениво потерев глаза костяшками пальцев, Роэллия приподнялась и вдруг ощутила странную пустоту на запястье.

— …Цепей нет?

Тех самых оков, что не снимали с неё даже в повозке, не было. На месте, где они впивались, остались лишь синеватые следы.

Роэллия недоумевающе огляделась. Мягкая кровать, крепкое вино, исчезнувшие цепи… Казалось, всё вокруг было устроено так, чтобы она могла спать спокойно.

Неужели…

Она обернулась к окну с решёткой.

— А-а-а-а-а! Чудовище! Чудовище пришло!

С улицы донёсся пронзительный визг.

Роэллия вздрогнула и бросилась к окну. На улице суетились люди, они бежали куда глаза глядят.

Чудовище? Неужели то самое, что я видела прошлой ночью?

Хотелось разглядеть получше, но окно было слишком маленьким. И тут бабочки, кружащие у её лица, вдруг взмыли вверх. В тот же миг её зрение слилось с их полётом.

Вот оно.

Вопли становились ближе — и действительно, чудовище было рядом.

Огромное тело с оленьими рогами, хребет прорезали костяные отростки, а из дёсен наружу торчали уродливые клыки. А ещё — труп, волочащийся за ним, зажатый в лапе…

Ма… ма! Чудовище!

Роэллия закрыла рот ладонями, чтобы не вскрикнуть. Такое страшилище явилось — а паладинов нигде нет. Где они? Почему не появились?!

Её била дрожь. И вдруг со стороны храма грянул взрыв, и в небо взметнулся огненный снаряд.

45

— Командир! Сигнальная ракета!

Взгляд Хьюго, следивший за тварью, устремился в небо. Над деревней ярко вспыхнул световой сигнал.

— Чёрт! Флона снова сбежала! — закричал Ферриэт.

Хьюго внимательно посмотрел вниз, на деревню, откуда взмыла ракета.

…Нет. Бегство Флоны не могло вызвать такой переполох в деревне.

Между тёмными домами пылали языки пламени, раздавались крики в ужасе бегущих людей. Обострённый слух и зрение Хьюго говорили ему: это не просто сигнал о побеге Флоны.

— Беатрис! Остаёшься с Мидасом, добьёте ту тварь! Остальные — со мной, возвращаемся!

— Есть!

По приказу Хьюго рыцари тут же разделились на два отряда.

Признаки заражённой земли были хуже, чем он ожидал. Жители говорили, что пятно просто «под скалой», но беда была в том, что скала стояла у ручья.

Звери неизбежно тянутся к воде. К тому же именно под этой скалой узкая струйка становилась шире, и следы показывали: там бродило немало животных. Единственное утешение — их размеры. Судя по следам, здесь бывали лишь олени да оллунгусы.

Звери, обращённые в чудовищ, сначала пожирают подобных себе по размеру. Но чем больше едят, тем стремительнее разрастаются. А путь верховных хищников всегда один: к человеческим деревням, где добычи вдоволь. То, что с поселением до сих пор ничего не случилось, было сродни чуду.

Хьюго ускорился. Раз ракета взлетела, твари, завидев свет, повалят в деревню. Приманить их и собрать в одном месте было не худшим решением, но беда в том, что в деревне сейчас не было никого, кто смог бы дать им отпор.

Нужно спешить.

— Я иду первым.

Хьюго оторвался от Ферриэта и Луана, которые с трудом поспевали за ним, резко влив силу в ноги. В одно мгновение он вырвался вперёд.

Ферриэт, поражённый его рывком, тоже попытался добавить ходу, но Хьюго уже исчез.

Грох! Ба-бах!

Роэллия со всей силы навалилась на дверь, но та, наглухо запертая, даже не шелохнулась. Дрожащими руками она дёргала за ручку, но без толку — замок не поддавался.

Лучше бы на мне висели цепи. Тогда я смогла бы придумать, как с их помощью выломать дверь…  Впервые за всё время ей до боли не хватало тех проклятых оков.

— Откройся… откройся же!

Говорили, твари идут на свет? Может, поэтому от пожара, вспыхнувшего у часовни, все с рёвом неслись сюда. От безобразно искривившихся крыс до уродливо воющих оллунгусов и огромных лосей… Чудовища ломали запертые двери и превращали деревню в ад.

Роэллия слышала про Уробороса, повелевающего чудовищами, но видела подобное впервые.

Да, кладбище, где они жили, находилось на окраине, но всё равно оставалось за крепостной стеной столицы, а в больших городах патрули и храмовые рыцари куда строже охраняли покой жителей. Катастрофы предотвращали, Чёрные пятна уничтожали сразу же, как только они появлялись.

По этой причине Роэллия с Дитрихом, выросшие в неведении, без страха согласились жить в лесу. Они не понимали, почему все сторонятся этой работы, как именно погиб прежний лесничий. Наивные.

«На этой службе всегда случаются несчастья. Ты, деточка, будь осторожна. И мужу говори, чтобы под ноги всегда смотрел…»

Звероподобные твари рвали людей в клочья, мелкие — но не менее опасные — обнажали острые зубы и обгладывали тела. Впервые в жизни перед её глазами развернулась столь жуткая и кровавая картина, и ноги у Роэллии задрожали.

Почему рождаются такие чудовища? Почему боги, которым все молятся, попросту позволяют этому случаться? Или никаких богов на самом деле и нет?

Нет. Так говорить нельзя. Сила того мужчины, разящая врагов светом, была слишком реальна. Значит, они и правда апостолы богов, исполняющие волю небес, карающие всё, что противно миру.

И если в их глазах Роэллия — такое же чудовище, пожирающее людей, как и эти твари…

— Нет… Я не такая. Я…

Её охватил страх. Она боялась, что придётся отрицать саму свою сущность. Боялась умереть здесь, беспомощная и никому не нужная.

Нет. Не смей. Дитрих сказал: живи. Что бы ни случилось, держись, он придёт за тобой. Живи, пока снова не встретишь брата. Сомневаться в себе будешь потом, когда выживешь.

Она снова навалилась на дверь всем телом, и та наконец поддалась. Роэллия сломя голову бросилась вниз по лестнице. Про чёрное покрывало, что скрывало её тело, она и не вспомнила. Главное — выжить.

Но когда дверь, ведущая наружу, не открылась, перед глазами всё потемнело. Изнутри открыть было невозможно: замок отпирался только снаружи.

Всё… вот так и умру, взаперти…

И вдруг — щёлкнул замок. Роэллия, вся в слезах, резко подняла голову.

— П… помогите! Помогите мне!

Она забила кулаками по двери, и та распахнулась. На пороге стоял мужчина в старой рясе и уставился прямо на неё глазами, вытаращенными от шока.

— Э…

Вопреки спешке, с которой он отпер замок, выражение лица у него было растерянным, будто он напрочь забыл, где находится и что происходит.

— Я… то есть…

Но позади раздались крики, и он, спохватившись, торопливо вылил ей на голову целый кувшин святой воды.

— Е-если так облиться, можно избежать нападения тварей. Но… только пока святая вода не высохнет. Следуйте за мной!

Он рванул к часовне, и Роэллия кинулась за ним. Добравшись до молитвенной комнаты, священник отодвинул плиту и открыл люк. Под ним обнаружилось просторное подземелье.

— Отсюда можно выйти к окраине деревни. П-пойдёмте скорее!

Сначала Роэллия облегчённо вздохнула, думая лишь о том, что осталась жива, и поспешила вслед за мужчиной по узкому тоннелю.

Но чем дальше бежала, тем сильнее её терзали сомнения.

У него за плечом висел полный бурдюк той самой «святой воды». Под часовней тянулся длинный ход, где могли бы укрыться не меньше сотни человек. Чудовища нахлынули с западных гор, а часовня стояла на северо-востоке, так что спрятать жителей и выиграть время вполне возможно.

Но этот человек никого из жителей не взял — привёл сюда только её.

Когда Роэллия уже начинала ощущать дурное предчувствие, он вдруг оглянулся и спросил:

— В-вы ведь Флона?

— …

— Какой… чудесный аромат.

Сердце у неё ухнуло вниз. Случилось то, чего она боялась: запах трав, въевшийся в тело, исчез, и теперь от неё исходил аромат Флоны.

Пальцы похолодели. Ей хотелось снова накрыться чёрной тканью, но она обронила её, и теперь было поздно.

Священник, не решаясь встретиться с ней взглядом, украдкой косился на неё и добавил странные слова:

— Не тревожьтесь. С-сверху приказали, что бы ни случилось, вас нужно беречь.

«Сверху»?

Не назвал ни паладинов, ни Лампеса — значит, приказ поступил напрямую из Церкви. И сказано было: прежде всего спасти Флону. Это звучало подозрительно.

Что за чушь?

Она должна была радоваться спасению, а вместо этого в груди вырос липкий ком настороженности.

Роэллия вгляделась в спину бегущего впереди священника: потрёпанная одежда, бисер пота на лбу, но шаги — решительные, будто он точно знал дорогу.

Всё казалось ей неправильным. Но почему — она понять не могла. Да и времени об этом думать не было.

— Мы почти пришли. Вон там выход…

Вскоре они достигли конца тёмного прохода. Деревня была небольшой, и подземелье тянулось недалеко.

— Погодите. А если просто остаться здесь? Зачем обязательно выходить наружу…

— Чудовища-оллунгусы и крысы роют землю, поэтому могут пробиться сюда. Этот ход — лишь временное укрытие, да и строили его наспех. Пока всё внимание тварей направлено на сигнальную ракету, безопаснее уйти к окраине.

Он взбежал по каменным ступеням и толкнул наглухо запертую дверь. С сухим треском посыпались камешки и песок.

46

— Кхе-кхе, кхе-кхе-кхе!

Закашлявшись, Роэллия с трудом выбралась наружу. Она замахала рукой, рассеивая пелену пыли перед глазами, жадно втянула воздух и вытерла пот со лба.

Как и сказал мужчина, они выбрались к окраине деревни: крики ужаса и рёв чудовищ звучали теперь глуше.

Жива. Роэллия с облегчением перевела дух и вдруг уловила сырой запах. Она вздрогнула от леденящего, дурного предчувствия и в страхе оглянулась вокруг.

Почему оно никогда не обманывает? Перед ней был тот самый берег реки, который она видела глазами бабочки. Сердце ухнуло вниз.

— Идём к реке. Переправимся на лодке на другой берег и переждём там, пока паладины не разделаются с тварями…

Река. Роэллия побледнела, будто увидела мертвеца.

— Н-нет!

— Что?

— Туда нельзя. Там…

— Я понимаю, вы напуганы, но у нас нет времени. Бежим!

Она отчаянно замотала головой, упираясь изо всех сил, но мужчина схватил её за запястье и потащил.

— Нет, стойте! Туда нельзя, там оно!

— Оно? Что — «оно»?

— У-уроборос!

Священник скривился, будто услышал полную нелепицу. Но тут он увидел: люди тоже кинулись к реке.

— Так у нас лодку отнимут! Ладно, оставайтесь здесь! Я окропил это место святой водой!

Он побежал, боясь остаться без лодки. Бросив Роэллию, рванул к переправе так стремительно, что даже отпихнул маленьких мальчика и девочку, которые оказались впереди.

— Ай!

Мальчик упал, а вместе с ним полетела вниз и худенькая девчонка, которую он держал за руку.

— Сестра!

— Ах, Авель!

Священник, грубо растолкав детей, первым вскочил в лодку. Девочка подняла изодранное о землю лицо и отчаянно закричала:

— Это наша лодка! Мистер Хендерсон, это же наша…

Но её голос оборвался. Она замерла, язык онемел от ужаса, и только сиплое «о-о…» сорвалось с губ.

— О-он… вон…

Дрожащая рука девочки указала за лодку, к середине реки. Роэллия обернулась и широко распахнула глаза. С губ сорвался крик:

— В лодку нельзя!

Из глубины, против течения, с ужасающей скоростью поднималось что-то огромное и уродливое.

Поздно спохватившийся Хендерсон тоже увидел это и завопил:

— У-уроборос!

Он попытался выпрыгнуть на берег, но оступился и рухнул в реку. Выбрался кое-как, и в тот же миг чудовище ударом перевернуло лодку.

— А-а-а!

Раздался треск костей: страшная пасть сомкнулась на голове Хендерсона.

Чудовище, чьё тело таяло и расползалось, будто гнило живьём, сжало человеческий череп и раскусило его. И, несмотря на собственную муку, оно с алчностью вгрызлось в Хендерсона, начиная с головы.

Роэллия, охнув, попятилась. Первой опомнилась маленькая девочка. Она рванула к брату.

— Бежим! Живо!

Дети и Роэллия ринулись назад по склону. Но их ноги не слушались после недавнего падения: мальчик снова упал, подвернув лодыжку, а девочка кубарем покатилась вниз.

— Сестра!

Мальчик завопил, лицо исказилось болью — нога явно была сломана. Девочка же, ударившись головой, лежала без сознания.

Роэллия, бежавшая впереди, остановилась и обернулась.

Уроборос шёл к ним. Даже насытившись взрослым мужчиной, он не остановился.

— Сестра! Очнись! Сестра-а! — Авель полз к ней.

«Сестра!»

И в её голове крик мальчика слился с голосом Дитриха. Вспыхнуло воспоминание: брат, умирающий от раны, пронзившей плечо, — и его глаза.

Она должна бежать. Так было правильно. Уроборосу хватит добычи, он не погонится за ней.

Там двое детей. Пока он будет их жрать, я успею снова укрыться в подземелье.

Мужчина говорил, что крысы и оллунгусы могут прорваться, но… может, и нет. Логика подсказывает: бежать.

— Сестра-а-а!

…Но иногда тело опережает разум.

Глупо. Так нельзя. Никто меня не спасёт, надеяться можно только на себя. И даже если брошусь туда — шансов вытащить их почти нет. Верная смерть.

Но ноги уже не слушались. Крик ребёнка, зовущий сестру, гнал её вперёд.

— Нет!

Она схватила мальчика в охапку.

Чудовище было уже в десяти шагах. Вонь гнили, крови и тухлой воды обжигала ноздри. Роэллия зажмурилась, прижала дрожащего ребёнка к себе и закричала:

— Не подходи! Уходи! Уходи прочь, прочь, прочь!!!

И в её вопле родился свет: сотни белых бабочек взметнулись вокруг.

Страх обернулся отчаянием, что переплавилось в жар. Огонь разлился по венам. Перед глазами всё залилось белым.

Сердце горело, будто она прыгнула в расплавленный металл. Жар разливался по венам, превращая мозг в пылающее месиво.

Ветер завихрился, или это трепет крыльев бабочек?..

Земля вокруг неё начала зеленеть. Из ниоткуда распространился пьянящий аромат цветов. Ребёнок понял: запах идёт от самой женщины, что обнимала его. Он перестал плакать и с изумлением поднял голову.

В сиянии сотен бабочек сидела женщина такой красоты, какой он никогда не видел. Волосы — словно сотканные из лунного света, кожа — чистая, как свежее молоко, дрожащие алые губы и святой аромат, струившийся от всего её тела.

В детских глазах она была как…

— …Ангел.

Он сам не заметил, как выдохнул эти слова, и, уткнувшись лицом в её грудь, зарыдал. Её объятия были тёплыми, а аромат сводил с ума — и всё же сильнее всего Авеля потрясло то, что этот запах был похож на запах его умершей матери.

Мальчик знал: мать не любила цветы, от неё никогда ими не пахло, и всё же аромат женщины обжёг тоской по утраченному.

В её объятиях я точно в безопасности.

Слёзы снова хлынули из глаз. Мальчик вцепился в неё, решив, что готов умереть у этой ангельской женщины на руках.

Роэллия крепко прижала ребёнка и подняла взгляд на Уробороса.

Тот, что только что раздавил череп Хендерсона, теперь замер перед ней, глядя в упор чёрными, прогнившими глазами.

Ах… таков, должно быть, лик дьявола.

От одного его вида нутро выворачивало, мороз шёл по спине. Но бабочки вокруг рассеяли зловоние гнили и крови.

Роэллия встретила его взгляд — чёрные глаза, гниющие во впавших глазницах.

И чудовище, долго её разглядывавшее, наконец протянуло к ней руку.

47

Роэллия боялась, но не хотела лишним движением спровоцировать монстра.

Больше всего её удерживала на месте уверенность в том, что он не станет нападать на неё.

Почему — объяснить она не могла. Просто знала: оно лишь стремилось познать её, и вместе с тем до ужаса страшилось чего-то.

Длинный коготь, с засохшей кровью и ошмётками плоти, медленно потянулся к её лбу. Роэллия, захлёбываясь страхом, наблюдала, как он вот-вот коснётся её раскалённого лба.

И в тот миг.

Воздух пронзил стремительный свист.

Пронесшаяся над её головой синяя цепь насквозь пронзила шею Уробороса. Во все стороны хлынула вязкая кровь.

Роэллия, поражённая, сжалась, чтобы прикрыть ребёнка, но в глубине души знала: слишком поздно.

Оно меня коснётся.

Говорили, что в останках Уробороса всегда есть «яйца». Были ли то настоящие яйца или же просто зараза, распространяющаяся, словно болезнь, — она не знала, но ясно было одно: от соприкосновения с этой кровью добра не жди.

Однако мерзкая жидкость так и не пролилась на неё. Приподняв голову, она увидела, что с головы до пят укрыта сияющим синим плащом.

Синий…

Синий был его светом. Холодный, чистый, обжигающе-ледяной, способный заморозить саму душу.

Свет, к которому невозможно притронуться. Свет, который запрещено касаться.

Сердце бешено застучало.

Дрожащий взгляд скользнул по плащу к его владельцу. Когда он успел оказаться здесь? Мужчина, заслонив её своим широким телом, поднял голову.

— …Ты не ранена? — спросил он низким голосом.

Хьюго Брайтон обнял Роэллию левой рукой, прижимая вместе с ребёнком к груди, и в то же время правой поднял плащ над её головой, защищая от брызг.

Она ошеломлённо посмотрела на него и покачала головой. Мужчина несколько секунд пристально вглядывался в её лицо, затем отвёл взгляд.

Когда его рука опустилась, Роэллия увидела: Уроборос, пронзённый цепью, отлетел далеко в сторону. Он корчился на земле, сдавленно хрипя, судорожно дёргал цепь, пытаясь вырвать её.

— Крэ-э-э-эк!

Из места, где вонзилась цепь, шёл запах горящей плоти.

Уроборос исступлённо метался, но, поняв, что не может избавиться от оружия, вдруг замер. А затем его тело начало стремительно раздуваться.

— Как ты смеешь, — скривив губы в усмешке, Хьюго влил густую синюю святость в цепь.

Сила, сверкнувшая, словно удар грома, прошла по металлу и ударила в тело монстра. Пылающее сапфировое пламя в одно мгновение поглотило раздувшееся тело Уробороса.

— Кк… ккгха-а-ак!

Огонь пылал не как всё сжигающий, а будто превращал всё в лёд.

Таким, наверное, был удар молнии, выкованной из лунного света?

Тело Уробороса обуглилось и рассыпалось в прах. Даже увидев это собственными глазами, Роэллии было трудно поверить в столь разрушительную силу.

А ведь это чудовище было настолько сильно, что в два счёта размозжило череп взрослого мужчины, окроплённого святой водой. Оно жевало голову, впихнув её в уродливую пасть. Оно в одно мгновение пересекло глубокую реку, несмотря на боль от плавящей кожу воды, и обрушилось на дрожащих от ужаса Роэллию, священника и детей.

И всё же этот мужчина расправился с ним одним ударом.

«Вы получили силу от Бога, но это не делает вас богом… Я тоже просто человек».

Она ошибалась. Не зря его называли посланником Бога, — он обладал силой, о которой человек не мог и помыслить.

Переступить через такого?

«Если я выиграю… значит, я тоже смогу стать добром?»

Какая нелепость, это невозможно. Бог не собирался делать меня «победительницей». С того момента, как я стала Флоной, я лишь грешница.

Как будто быть рождённой крысой — уже преступление.

Она горько усмехнулась и закрыла глаза. Её накрыло колоссальное изнеможение. Обессиленное тело рухнуло, словно опавший лист.

Хьюго подхватил её, когда она обмякла. Тело, лёгкое, как бумажный лист, почти не ощущалось в руках, будто он и не держал её вовсе.

— В-всё?

Мальчик, прижавшийся к женщине, робко высунул голову. Хьюго снял с себя плащ, укрыл им женщину и, поправив её в объятиях, коротко кивнул ребёнку.

— Авель!

Сестра, отброшенная в сторону, только сейчас очнулась и кинулась к брату. Девочка раз за разом спотыкалась и падала на колени, но, убедившись, что брат цел, разрыдалась.

— Дурак! Я думала, ты умер! Нога? Нога в порядке? Не сломана?

Мальчик зашипел, когда сестра дотронулась до вывихнутой лодыжки. И тут его ноги коснулся прохладный поток. Он вздрогнул и посмотрел вверх: рыцарь с синими глазами наполнил ладонь священной силой.

— С-спасибо.

— Пока паладины не расчистят деревню, сидите дома и не шатайтесь. Иначе только мешать будете.

— Д-да! — ответила зарёванная девочка, а мальчик промолчал.

Сестра посмотрела на него и заметила, что он смотрит в другую сторону: туда, где ещё недавно лежало тело Уробороса, превратившееся в пепел.

— Дяденька.

Услышав, как его окликнули, Хьюго проследил за взглядом Авеля.

На том месте, где лежала чёрная куча пепла, теперь клубилась туча белых бабочек. Женщина потеряла сознание, а бабочки не исчезли — это было странно.

…Что они делают?

Бабочки, до этого беспорядочно трепещущие крыльями, вдруг разом поднялись в воздух. Их полёт напоминал белые лепестки, унесённые стремительным вихрем.

Но поражало вовсе не их призрачное великолепие.

На том месте, где бабочки поднялись, не осталось ни следа чёрного пепла. И вместо него распустился…

— Если вы рыцарь, дяденька, тогда она — святая, да?

…белоснежный цветок энотеры на длинном зелёном стебле, тянущийся к звёздному небу.

— Правда ведь, дяденька?

Хьюго не смог ответить.

Он лишь сильнее прижал к груди «грешницу».

прим. пер: Энотера, «цветок, встречающий луну» — весьма символично, если вспомнить легенду о Женщине и Луне, что полюбили друг друга)

Благодаря тому, что Хьюго и паладины вовремя вернулись в деревню, чудовищ удалось быстро перебить.

Но без жертв не обошлось. Погибло семеро, двенадцать были ранены. Пострадавшие получили травмы, убегая от чудищ: кто-то сломал рёбра, кто-то скатился кубарем и отделался лишь синяками. И всё же на всякий случай каждого раненого окропили святой водой и провели обряд очищения.

— Соберите трупы чудищ и сожгите. Места, где остались кровавые пятна, вымойте и освятите. Справитесь сами?

Хьюго, не выпуская женщину, укутанную синим плащом, быстро отдавал распоряжения и скользнул взглядом вниз.

Та, что рухнула без сил, теперь в его руках непрестанно стонала в бреду, охваченная жаром. Похоже, она надорвалась, пытаясь использовать силу.

Поняв, что дело принимает серьёзный оборот, он ещё раньше начал понемногу передавать ей собственную святость — и женщина, вцепившись в него, жадно поглощала всё. Но и этого явно не хватало: её лихорадочные стоны не стихали.

— Ы… ы-ых…

Беатрис, поняв, что Хьюго держит в руках, побледнел и спросил:

— Неужели… она вышла из-под контроля?

— Похоже на то.

— Проклятье! А я-то всё думал, почему этот приторный запах не уходит… вот оно что!

Он торопливо отступил на несколько шагов и прикрыл нос рукавом, словно опасаясь, что потеряет над собой контроль.

— И что вы собираетесь делать?

48

— Надо остановить её. Если она вырвется прямо здесь, неизвестно, чем всё обернётся.

— Тогда идите скорее. Мы останемся здесь и сделаем всё, что в наших силах.

Если к монстрам добавится ещё и Флона, последствия будут ужасны. Беатрис резко развернулся и громко крикнул деревенским жителям и рыцарям:

— Раненные и больные, немедленно в часовню! Лечение эффективно только сразу, если тянуть — пользы будет меньше! Мидас, займись теми, кто уже в храме!

— Есть!

Хьюго, понимая, что больше нет смысла задерживаться, тут же двинулся вперёд, держа женщину на руках.

На пути через центральную площадь ему попадались жители с усталыми, потерянными лицами. Одни сидели прямо на земле, другие рыдали над мёртвыми, а кто-то, обняв близких, плакал от облегчения.

Деревни, в которые проникали чудовища, всегда выглядели одинаково. Как бы ни спешили рыцари, жертв избежать не удавалось. Не от войны и не от стихийных бедствий, а просто так, ежегодно погибали тысячи.

Почему же храм не раскрывает сведений о Чёрных пятнах? Они наверняка знают больше меня. Почему же…

Погружённого в мысли Хьюго вдруг остановил старик, выскочивший навстречу.

— Э-эй, рыцарь… Что это у вас на руках?

Старик, у которого почти не осталось зубов, чавкая губами, заговорил с отчаянной мольбой:

— Такой сладкий запах стоит, я не выдержал и пошёл за вами. Если не в тягость, дайте хоть немного. Откуда вы принесли мешок таких душистых фруктов? Умоляю, поделитесь. Зубы плохие, есть не могу, сил нет совсем…

Хьюго застыл. Он обвёл взглядом округу и заметил ещё нескольких селян, что уже подняли головы, уловив запах.

Настолько сильный аромат?..

Он сам не мог ощутить его силу, потому и не представлял, насколько тот разрушителен. Но глаза старика всё блестели всё лихорадочнее, и становилось ясно: это не просто приятное благоухание.

— …Фрукты ищите на площади. Я тоже там взял. Поторопитесь, иначе разберут.

— Н-на площади, значит? Спасибо! — старик, радостно кивнув, поспешил прочь.

Хьюго, ещё крепче прижимая женщину, устремился к реке, которую недавно заприметил.

Стоило напрячь мышцы ног, и в один миг он оказался у окраины. Он не сбавляя шага рванул вверх по течению, туда, где вода била особенно бурно.

— Хн… жарко… — женщина застонала и ещё теснее прижалась к его груди.

Она тёрлась о него, словно искала материнского тепла. Хьюго вздрогнул и, стиснув зубы, опустил её на землю.

— Хн… прошу…

Он быстро стянул с неё плащ и осмотрел состояние. К счастью, заражения кровью Уробороса не было, но она выглядела тревожно.

— Н-не хочу… горячо… спаси…

Её всхлипы усилились, и вокруг снова закружились белые бабочки.

Флона… что же это за существо?

В памяти всплыл образ белых бабочек, осевших на пепелище, где пал Уроборос. То место должно было превратиться в чёрное выжженное поле. Земля, отравленная кровью Уробороса, даже после очищения не сразу возвращала себе жизнь.

Но бабочки этой женщины превратили мёртвую почву в живую в одно мгновение. Чёрная земля покрылась зеленью, а на тонком стебле распустился белый цветок.

Какая «тьма» в силах породить жизнь?

Этой силой обладала лишь святость. И она была у этой женщины.

Хьюго уже собрался возложить ладонь ей на лоб и влить свою силу, но передумал. Он хотел понять, что такое Флона и что произойдёт, если её сила вырвется из-под контроля.

Женщина, скорчившись на земле, извивалась и всхлипывала, и возле неё начали пробиваться зелёные ростки. Хотя вокруг были только камни и галька, вдруг расползлась мягкая трава, вспыхнули полевые цветы.

Голая земля за считанные мгновения превратилась в ковёр зелени, словно кто-то пролил яркую краску. Изумрудный ковёр травы и беспорядочно распустившиеся цветы — зрелище казалось столь волшебным, словно к нему прикоснулась рука божества.

Хьюго замер поражённый и глядел на женщину, вершившую это чудо. Трава уже доставала ему до икр и колыхалась, окружая её.

Она то скрывалась, то вновь показывалась среди качающейся зелени. Сотни неведомых ему растений и цветов рождались и увядали в ритме её мучительных стонов. И в этом зрелище было такое необъяснимое, головокружительное таинство, что он не находил слов, как объяснить происходящее даже самому себе.

С холодным лицом Хьюго впитывал взглядом каждую деталь стремительно меняющегося вокруг пространства. И вот, в тот миг, когда он, задержав дыхание, не сводил глаз с женщины, чтобы запомнить всё собственными глазами…

Со всех сторон начали стекаться существа. Чуткий слух уловил: со склонов и полей кто-то стремительно приближался к ним.

Хьюго выхватил цепь, прижал женщину к себе и насторожённо огляделся.

Вскоре стало ясно, что происходит: к реке спешили они. Сначала с деревьев взметнулись стаи птиц, затем со всех сторон потянулись звери, насекомые, твари — все к женщине.

На её аромат стекались все подряд.

Он сам не чувствовал запаха, но понимал: они явились на зов Флоны.

Похоже, больше нельзя просто наблюдать.

Хьюго сорвал зубами перчатку и поспешно возложил ладонь ей на голову. Синий свет его силы медленно проник в неё.

Сила, влившаяся через лоб, пролилась на Роэллию благодатным дождём.

Но как иссохшей земле требуется ливень, так и святость, падавшая на неё редкими каплями, не утоляла, а лишь сильнее разжигала жажду.

…Мало.

От медленно просачивающейся голубой энергии её мучения становились ещё невыносимей. Как если бы она просила целый кубок воды, а ей дали лишь слизать редкие капли с края.

Этого катастрофически не хватало.

Она в отчаянии потянулась руками. И нащупала ту самую ладонь, что по капле дарила ей силу.

С жадностью Роэллия прижалась к этой большой руке, уткнулась лицом, тёрлась лбом, но сколько ни прижималась, ни искала близости, жажда не отступала.

Её душа горела, и чтобы утолить этот пожар, нужно было больше. Гораздо больше святости.

— Хн… хык…

Она раздражённо оттолкнула руку и, с трудом поднявшись, пошатнулась. Рядом пахло водой. Погрузиться в реку казалось ей единственным спасением. Она поползла к воде, но крепкая рука схватила её.

Роэллия с досадой сбросила её, отталкивала, билась, показывая всем телом отвращение. И тогда, словно помогая ей вырваться, налетел порыв ветра и отшвырнул мужчину. Она вскочила и бросилась в реку.

Шлёп-шлёп.

За несколько шагов вода поднялась ей до бёдер.

Как растение жадно пьёт корнями, так и её тело впитывало силу реки, и жгучая жажда на миг ослабла.

Ещё, ещё больше… Пока не уйду с головой. Пока дыхание не перехватит. Больше!

Охваченная безумием, она шагнула в глубину, но крепкая рука схватила её за плечо и дёрнула назад.

— С ума сошла?! Куда лезешь?!

49

Резкий, гневный окрик пронзил её, подобно холодному лезвию.

Роэллия подняла затуманенный взгляд и уставилась на мужчину, что кричал на неё. Даже среди кромешной ночи глаза, светящиеся холодной синевой, выделялись предельно отчётливо. Точно так же, как святая сила, которой он её одаривал…

Она сухо сглотнула и, будто загипнотизированная, потянулась к его лицу. Обжигающе горячая рука нерешительно скользнула по застывшей, бледной щеке.

— Дайте ещё. Вы ведь можете дать больше.

Затуманенный взгляд был прикован к мужчине. Как дикий зверь, загоревшийся перед сочной добычей, она не могла скрыть алчности, и её взгляд сверкнул жадным блеском.

Сила, с которой она тянула его, была ничтожной, и всё же он безвольно подался вниз. Не успел Хьюго опомниться, как дыхание женщины коснулось его губ.

— Взамен я тоже дам вам желаемое.

Он не успел осмыслить эти слова, как что-то мягкое и влажное приоткрыло его губы.

Хотя сила была на его стороне, он вдруг оказался задавлен этой нежностью, этой слабостью. Дыхание перехватило.

Сладко. До невозможности сладко. Трудно поверить, что в мире может существовать нечто столь сладкое и благоухающее.

В спешке вдохнув, он ощутил, как в давно умершие чувства ворвался яростный, головокружительный аромат.

Нет, разве можно назвать подобное всего лишь сладким запахом?

Аромат всех цветов, дыхание влажных лугов, морозная свежесть зимней реки… и женщина, источающая дурманящий, сладостный запах…

Все утраченные ощущения хлынули на него волной с такой силой, что едва не уничтожили рассудок.

Он не мог прийти в себя.

Сквозь это опьянение где-то вдалеке, словно колокольный звон, доносились предвестия его падения, но он не мог превозмочь наваждение, стиснувшее нёбо и язык.

В безвольно приоткрытый рот втиснулось нечто маленькое и мягкое. Тёплая, словно мёд в сотах, слюна женщины обвилась вокруг его языка сладостным касанием.

Разум, логика, сомнения — всё, что его удерживало, испарилось и растаяло на кончике её языка.

Нельзя. Так нельзя.

Даже если в её устах сокрыт благоухающий и сладкий плод, стоит принять его — и душа моя навсегда будет низвергнута в необратимое падение.

Стиснув зубы, Хьюго резко схватил за плечи женщину, что пыталась прижаться ближе, и отвернулся.

Но её слюна липкой сладостью томилась на языке, точно сок, оставшийся после надкушенного плода. Воспоминание о только что испытанном блаженстве вновь качнуло сознание.

Он зажмурился, пытаясь нащупать в памяти строки Священного Писания, но ничего не всплыло.

Проклятье. Чёрт возьми!

Судорожно сжав крохотные плечи, он услышал слабый стон. Хьюго невольно ослабил хватку, и в тот же миг женщина, словно только этого и ждала, снова схватила его за щёку и заставила посмотреть на неё.

— Стоя под лунным светом, вы всё ещё страшитесь солнца?

Глаза, в которых стояли слёзы, сверкнули вызовом.

— Спасите меня. Не оставляйте умирать вот так…

В хрипловатый голос вплелось сладкое дыхание. Холодные пальцы скользнули по его лицу. Как лунный свет, притягивающий волны, её слабая сила превращала его тело в беспомощный камень.

Боже.

Господи.

Почему же Ты отнял у меня это?

Дурманящий аромат вновь проник меж их соприкасающихся губ.

Их взгляды встретились и сцепились в пустоте. Зелёные глаза были затуманены бредом, и всё же в них ясно отражался его облик.

Ах.

Даже если это падение — так тому и быть, я должен вкусить его. Ведь вот он — отнятый у меня рай.

Хьюго сжимал кулаки так сильно, что кости едва не трещали. Но в следующий миг он крепко взял её за талию.

— Ах…

И когда эта хрупкая, прекрасная женщина обвила его шею руками, он понял: Адеморс похитил у него не только чувства.

Радость. Потрясение. Восторг. Блаженство. Экстаз.

Всё лучшее, чем человек имеет право наслаждаться, было заключено в этом крошечном, сладком рте.

Господи… Здесь, в этих губах — врата Эдема, что Ты навеки закрыл для меня. Как же я могу не войти?

Я не грешу. Я лишь возвращаю то, что было украдено.

— Ха… мм, хн…

Поцелуй мужчины становился всё более поспешным и грубым, язык — жёстким. Он рыскал им, как змея, жадно исследуя каждый мягкий уголок её рта.

— Ха… мм…

Она охотно отдавалась, впуская глубоко проникший язык и жадно его всасывая.

Чем плотнее соприкасались влажные губы, тем сильнее их накрывала эйфория. Опьянение росло, и никто из них не мог очнуться.

— Ещё. Ещё. Дайте ещё.

Поддавшись её шёпоту, Хьюго выпустил наружу самую густую, самую насыщенную свою святость. Она, задыхаясь, сосала его язык, а он с силой обнимал её хрупкое тело и раскрывал рот до предела.

— Хорошо… да… ещё… хорошо.

Они целовались без памяти. Лизали и пожирали друг друга с такой жадностью, что казались безумными.

Словно вовсе не существует холодной речной воды, и даже если их тела разобьются вдребезги — будет не страшно, лишь бы продолжать жаждать друг друга.

Так быть не должно.

Мы обязаны остановиться хотя бы сейчас.

Разум знал это. Но Хьюго даже слушать его не хотел.

Если прежде он давал ей ровно столько, сколько она просила, то теперь сам овладевал её губами настолько, насколько жаждал.

Он всасывал её язык, кусал губы, снова и снова проталкивал тяжёлый язык глубоко, до сужающегося горла, и вырывал его обратно.

— Хм… ммф… хх… дыш… зады…хаюсь…

Наслаждение, жадность, ненасытность — она была их воплощением. Теперь он понял, почему её называли источником вожделения.

Как можно устоять перед таким ароматом? Ни одно живое существо не сумеет противиться ему.

Как звери, что мчались по склону, заворожённые сладким запахом.

Хьюго скрипнул зубами.

Мысль о том, что весь мир впитал этот аромат, едва не выворачивала его наизнанку.

Все. Все чувствовали его, кроме меня.

Слепая ярость залила глаза алым светом. Это было ненормальное чувство. Он опьянел, рассудок был парализован.

Если уж не удаётся очнуться, лучше окончательно сойти с ума.

Он снова прижал её лицо ладонями и впился в приоткрытые губы, не отрывая взора от горящих зелёных глаз, смотрящих на него.

Избавившись от зловония и вернувшись к истинному облику, женщина оказалась настолько прекрасна, что у него перехватило дыхание.

Золотистые волосы, словно налитые влагой колосья, вились по её лицу. Ресницы дрогнули и поднялись, открывая светло-зелёные глаза, сверкающие звёздным светом. Влажные от его слюны алые губы были так чувственны, что он не мог оторвать взгляда.

Вот почему она скрывала себя чёрным покрывалом?

Если в его глазах, равнодушных к красоте, она была ослепительно прекрасна, значит, всё, что обладает вкусом к прекрасному, не могло не пасть перед ней ниц.

Ни за что. Она моя.

Зловещая жажда обладания, свернувшаяся кольцами в сердце, шептала ему это у самого уха, а он делал вид, будто не слышит, и продолжал жадно терзать её дрожащий язык.

Слишком слабая для его натиска, она отшатнулась назад.

Хьюго обхватил её талию и прижал к себе, унося из реки.

— Скажи, что тебе всё ещё мало. Скажи, что тебе нужно больше, что ты должна сожрать меня целиком.

Прижав женщину к мягкой траве, выросшей из её же жажды, он выдавил эти слова низким, хриплым голосом.

Женщина, глядя на него затуманенным взглядом, обвила его шею и прошептала:

— Всё. До последней капли…

Из её губ, шевелившихся в мольбе, вырывался дурманящий сладкий аромат.

Не в силах выдержать, Хьюго оставил след от зубов на тонкой шее, что столько раз дразнила его. Сжав в ладони гладкие золотые пряди, он сосал и кусал нежную кожу. Как бешеный пёс, ведомый лишь инстинктами, он уткнулся лицом ей в шею и жадно впитывал запах.

Он втягивал её аромат, словно хотел присвоить его себе одному.

Хорошо. Слишком хорошо. Так хорошо, что даже если прямо сейчас явятся твари — я не смогу её отпустить.

Вот оно — безумие.

Он должен был опомниться, хотя бы чуть-чуть сдержаться, но тело откликалось с неистовой, неуправляемой страстью.

— А…

Маленькая рука бесстрашно скользнула под рубашку. Дрожащая ладонь ощупывала его обнажённую кожу, будто желание большего жгло не только Хьюго.

Вспыхнув, он зажмурился. Тяжёлое дыхание вырвалось наружу. Грудь торопливо вздымалась, пресс стал каменным, и он ощутил налитый до предела член.

Никогда прежде он не чувствовал столь яростного отклика.

По правде говоря, с того самого момента, как Хьюго вкусил её губы, он уже наливался, едва сдерживая изливающуюся влагу. То, как он толкал язык в её узкий рот, и было доказательством этого порочного вожделения.

Он хотел было воззвать к Богу, но стиснул зубы и проглотил слова молитвы. Такую низкую, развратную жадность нельзя обращать к Богу. Это были распутство и порок, не заслуживавшие прощения.

И всё же у него не возникло даже тени колебания…

— Рыцарь…

Потому что на языке этой блудницы, что смотрела на него умоляюще и тянулась к нему, было именно то, что он искал. Даже ценой того, чтобы скрыться от взора Господа.

«Если настанет день, когда ты превзойдёшь моего Бога… я буду первым, кто охотно склонит колени и коснётся губами твоих ступней».

Неужели это и есть то, что превзошло моего Бога?

Прим. пер: просто напомню, что Хьюго все еще не знает имя той, кого целует так дико, хо-хо-хо

50

Одной лишь догадки хватило, чтобы у него закружилась голова, дыхание стало прерывистым. Неизвестное возбуждение обожгло и взметнулось где-то в глубине его существа, раздирая изнутри.

Чушь собачья.

А может быть, он сам ждал, чтобы это превзошло даже его бога.

На лице женщины, потерявшей терпение из-за заминки Хьюго, проступила жажда. Облизав пересохшие губы, Роэллия толкнула застывшего мужчину и сама вскарабкалась сверху.

Почему он медлит? Ведь я просила — всё, без остатка, до последней капли, так почему же…

Роэллия с затуманенным взглядом высокомерно посмотрела на мужчину, оказавшегося под ней. Жгучая, вот-вот готовая вспыхнуть, жара спала, но жажда не утолилась.

Она хотела вырвать из него ещё больше. Всё до конца, подчистую, так, чтобы иссушить его, словно сено под обожествляемым им солнцем.

Девушка впилась в губы мужчины, который когда-то шептал, что она — ничто, всего лишь жалкая крыса из сточной канавы.

Расплавившийся, ставший кашей мозг не позволял мыслить здраво, и всё её существо оплели озлобленные инстинкты.

Вновь пойманные губы мужчины были холодными и чистыми на вкус. Чем ближе она прижималась к его коже, тем сильнее ощущала исходящую от него святую силу, и это опьяняло.

Но высохшей на ощупь коже этого оказалось мало. Ей хотелось быть в нём глубже, вязко, до нутра. Разве не в природе всякого растения тянуться к влаге? Словно вьюнок, тонкие пальцы нырнули под его одежду. Блуждая возле напряжённого пресса, она инстинктивно скользнула ниже, к линии брюк.

В тот миг мужчина резко сел, перехватил её руку и с трудом выдохнул. Зажмурившись, стиснув зубы и явно что-то подавляя в себе, он выглядел даже смешно.

Она всмотрелась в его нахмуренное лицо и стиснутый рот, из которого вырвался приглушённый стон, и лениво спросила:

— Вы боитесь?

На искажённом лице медленно поднялись веки. Под лунным светом глаза паладина сверкнули хищным блеском, но смятения в них не было. Его губы изогнулись в насмешке.

— Опьянив меня до такой степени, думаешь, что теперь мне вдруг стало страшно?

Задыхаясь от прерывистого, возбужденного дыхания, он неловко обхватил её и сдавленным шёпотом произнёс:

— Бояться должна ты.

Даже не ведая, что ты тронула во мне…

В одно мгновение он сжал её шею и снова вгрызся в губы. Поцелуй был куда более плотным и откровенным, чем мигом ранее. Толстый язык вторгся в приоткрытый до предела рот, подхватил её язычок и спутался с ним в беспорядочном, грязном вихре.

Чем громче становился влажный, липкий звук, рождённый трением ртов, тем сильнее в тело Роэллии вливалась святая сила паладина. Она судорожно напрягла бёдра, зажав его между ними, и из его горла вырвался сдавленный стон.

Когда Роэллия потянула руки к его обнажённой коже, он перехватил их, завёл за спину и прижал блудницу к себе, одновременно резко подавая бёдра вверх.

— Хн!..

Возбужденный член, давно распиравший одежду, снова и снова упирался в пропитанное женским соком бельё, больно вдавливаясь в лоно.

Толстые слои одежды между ними только мешали. Роэллия знала — то, что он прятал в глубине, подарит ей куда более сильное удовольствие, чем язык. Но пока что вкусить его до конца не удавалось, и это сводило девушку с ума.

А то, что он держал её будто в оковах, лишь подстёгивало жажду Роэллии. Разгорячённая влага стекала из неё и доводила до щекочущего безумия. Она нетерпеливо дёрнула бёдрами, и тогда мужчина обхватил её так крепко, что ей стало трудно дышать, и всё так же яростно терзал её членом сквозь одежду. Чтобы не дать ей вымолвить ни слова, он вновь запечатал губы поцелуем и высасывал язык до боли.

Роэллия жадно глотала через поцелуй сладкие потоки святой силы и в то же время извивалась бёдрами. Каждый раз, когда он с силой подавался вперёд, зуд внутри немного утихал.

Словно решив утопить её до конца, он вливал в неё свою силу в таком объёме, что душа Роэллии содрогалась. Могучая энергия хлестала так, что она не могла больше оставаться в ясном сознании. Роэллия судорожно обвила его талию ногами, застонала, впившись зубами в свою нижнюю губу.

Она знала — это язык жнеца, тащившего её в пасть смерти.

Но остановиться не могла, слишком сладок был запретный плод, опутавший её язык.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Женщина рухнула без чувств и уснула в объятиях Хьюго.

Она сама безрассудно кинулась на него, а теперь, будто опьянев от святой силы, прильнула к нему, несколько раз всхлипнула и, обессилев, провалилась в сон.

Хьюго, обняв это крохотное, рухнувшее в его руках тело, так и просидел, не шевелясь, до самого рассвета.

Всё то яростное, разом опьянявшее благоухание исчезло. Волны мощных ощущений, что обвивали его целиком, развеялись бесследно.

Наступил привычный момент без запаха, без чувств, но та однажды обрушившаяся буря уже сотрясла его нутро.

Смешавшиеся краски не могут вернуться к прежнему цвету.

Не испытай он этого — не узнал бы, но раз уж узнал, обратной дороги нет. Для покаяния и раскаяния слишком уж глубоко в нём укоренилось сомнение, свернувшееся клубком.

Хьюго раскрыл ладонь, призывая святую силу. На руке вспыхнуло яркое синее пламя. Когда в глазах проступила Печать Святости, пламя мигом обернулось цепями и закружилось вокруг него. Раздался звон, и доказательства в одно мгновение исчезли у него на глазах. Он совершил, несомненно, грех против храма Адеморса, но сила его не исчезла.

Сила отступника подлежит уничтожению. Говорили, что её отбирает сам Бог, но исподволь шептались, что сам храм насильно её изымает. Однако подобное случалось в истории столь редко, что можно пересчитать по пальцам. Жрецы или паладины, владеющие священной силой, куда чаще погибали в сражениях с еретиками или в вихрях войны, нежели предавали Бога.

И что же будет со мной?

Он не отверг Бога, и всё же в его верном сердце поселилось падение.

Да, проникновения не было, но он обнял эту женщину. Он целовал её всю ночь, он делился с нею силой, он был до неоспоримости пленён ею. Разве это не предательство?

И более всего — он не мог видеть в ней «ведьму».

Как она и сказала: пользоваться силой бога не значит быть богом; так, может, и сам факт владения иной силой ещё не делает кого-то «ведьмой»?

Ведь существуют в мире маги, черпающие мощь не из святости. Пусть их и немного, и лишь признанные во всём континенте обретают право называться «мастером магии»…

— У-у…

Женщина вздрогнула от холода рассветного ветра и пошевелилась во сне. Хьюго бережно поправил сползший с плеч плащ и устремил взгляд на горные вершины, где вставало солнце.

Солнце Адеморса, скорчившееся во тьме, медленно расправило плечи над землёй.

Его грех, скрытый завесой ночи, явственно проступил под светом солнца. Он медленно выдохнул, встречая взглядом надвигающееся светило.

Он ждал, что палящие лучи низвергнут на него кару, но солнце, зависшее над его головой, было, как всегда, лишь горячим и бесчувственным.

Неужели Господь не отверг меня?

Или же с самого начала Он никогда меня и не принимал? Если нет — то почему только со мной Он так жесток?

Нечестивые сомнения подняли голову.

Чем больше копилась в нём святая сила, тем бледнее и бесцветнее становился его мир. Он не ощущал боли, не чувствовал даже щекотки, и уж тем более никогда не испытывал ни трепета, ни восторга. Когда он был мальчиком, это казалось ему странным.

Даже видя красавиц, о которых шептались другие мальчишки, даже взирая на воина, что возвращал десятки тысяч еретиков в лоно Господа, даже наблюдая за тёплым сиянием жреца, исцеляющего больных — он не чувствовал ничего.

Папа Люциул утверждал: и это тоже испытание, устроенное Богом, чтобы закалить его и сделать своим воплощением; нужно лишь терпеть и выстоять. Хьюго ещё сильнее гнал себя на тренировках. Он верил: если у него есть тело, избранное Богом, и дарованная святая сила, значит, такова его судьба — быть употреблённым по назначению.

Но чем дальше, тем яснее юноша ощущал: сам он становится чужд человеческому.

Живое орудие, не больше и не меньше.

Чем больше он подчинялся Богу, тем дальше уходило ощущение, что он живой. Хьюго дышал, но не чувствовал, что живёт.

Однако прошедшая ночь была иной.

51

Он был жив.

Он ощущал это всем телом и принимал в самую глубину.

Через эту маленькую женщину на него ливнем обрушились вкус и аромат, тепло и боль — и он вздрагивал от этого.

Как и говорил Папа Люциул, он служил Богу, искоренял зло, вновь и вновь проходил через раскаяние и покаяние, но прощения так и не заслужил. Напротив, его душа всё больше отдалялась от мира.

Невозможно испытывать привязанность к миру, который становится от тебя всё дальше. Жизнь Хьюго превратилась лишь в выстаивание и терпение, и всё сильнее в нём крепло отвращение к самому факту своего существования.

Что же такое, в конце концов, эта Флона, если она смогла в одно мгновение развеять то жгучее отвращение?

Её аромат, несомненно, будил желание, но он сомневался, что это — злая тварь, подлежащая уничтожению, как говорилось в Священном Писании.

Это испытание? Как сказал Папа, не вступил ли я снова на путь закалки, чтобы стать безупречным орудием Бога?

И всё же, даже если эта женщина была Его испытанием, он хотел обладать ей.

Если Бог выталкивал его из этого мира, то эта женщина своими маленькими руками снова притягивала его назад.

Хьюго всем существом вздрогнул от пережитого из-за женщины ощущения: он жив. Она открыла тому, кто не находил причины жить, цену самого факта жизни.

Если всё происходящее обернётся Судом Божьим, то он только рад быть разорванным из-за этой женщины и умереть ради неё.

Значит, стоит разок позволить себе ввязаться в это грехопадение.

Способ притупить боль — лишь снова получить новую. Пока не нарастут мозоли. Пока не привыкнешь и это не станет ничем.

Даже к этому колоссальному удару, которое обрушила на него Флона, можно привыкнуть, если биться о него вновь и вновь,

Я не стану уклоняться.

С готовностью позволю ей втянуть себя в этот вихрь.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Всю ночь шла лихорадочная уборка: площадь, ещё недавно представлявшая собой сущий хаос, теперь была приведена в порядок.

Тем, чьи дома разрушились, велено было пока разместиться на участке под общественным складом, которым управляла вся деревня.

По-хорошему следовало бы разместить людей в часовне, но чудовища, что сбежались на сигнальную ракету, её разнесли — выхода не было.

Флигель тоже пострадал, однако не так сильно, как часовня. Там уже расположились рыцари со своими вещами, так что местные туда не пошли.

Хьюго, держа женщину на руках, поднялся на второй этаж.

Рыцари занимали комнаты первого этажа, а второй оставили под комнаты Хьюго и преступницы. Даже без его напоминания это правило соблюдали: на всём втором этаже стояла тишина.

Собираясь отнести женщину в её комнату, он остановился у двери и усмехнулся. Дверь в комнату, где она жила, была выломана. По этому изувеченному полотну явственно читалось, с какой отчаянной яростью она крушила её, пытаясь вырваться наружу.

На вид хрупкая, но характер и впрямь несгибаемый. Он понял это ещё тогда, когда она, дрожа от страха, упрямо огрызалась ему в ответ…

В итоге Хьюго принёс женщину в свою комнату.

Второй этаж и сам по себе был невелик, так что его комната почти ничем не отличалась от той, где жила Роэллия. Разве что кровать чуть больше да окно пошире.

Уложив женщину на постель, Хьюго уже протянул руку, чтобы снять с неё мокрую одежду, и замер.

Священной силой он немного подсушил ткани, но не до конца.

…Разумнее раздеть её.

Одежда, в которой она валялась на земле, была грязной, и если тщательно высушенные вещи снова отсыреют от мокрого белья, это тоже не к добру. Слабая телом женщина могла снова слечь в лихорадке.

Хьюго с каменным лицом посмотрел вниз на женщину, безмятежно спавшую на его кровати, словно на своей.

Глядя на беззащитное лицо, он криво усмехнулся сам над собой. Почему я мешкаю из-за такой ерунды?

Он тяжело опустился рядом и принялся снимать с неё одежду. Грубые пальцы распускали тесный ряд пуговиц, начинавшийся от горла.

Какого дьявола. Да почему этих пуговиц так до много и почему они такие крошечные?

Подавляя подступающее раздражение, он добрался до пятой пуговицы и вдруг остановился. Паладин запрокинул голову назад, сквозь чуть приоткрытые губы вырвался подавленный вздох.

Хмыкнув в полнейшем недоумении, мужчина прикрыл ладонью лицо. У него не осталось ни сил, ни даже желания ругать себя.

Проведя ладонью по осунувшемуся за день лицу, он подтянул одеяло и аккуратно укрыл женщину до самого подбородка.

Резко поднявшись, паладин вышел и прикрыл дверь; в тихой комнате, остались лишь ровное сопение крепко спящей женщины.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Изначально рыцари должны были выступить на рассвете, но из-за ночных событий пришлось неизбежно задержаться ещё на сутки.

— По правде сказать, Чёрные пятна стали появляться уже три года как. Говорят, видели его не только у нас, но и в других деревнях в этой гряде. Маленькие селения, что веками сторожили эти горы, исчезали одно за другим.

Вспоминая рассказ старосты, Хьюго шагнул внутрь разбитой часовни. Когда-то старенькая, но чистенькая и оттого довольно пристойно выглядевшая, теперь она стояла в руинах.

— Выдался случай переговорить со старостой другой деревни. Нашлось одно сходство. Не знаю, уместно ли такое говорить паладину, но…

Он сказал, что эту обветшалую часовню надстроили, расширив старый дом собраний.

Три года назад явился молодой, только что посвящённый в сан священник: он вызвался служить в заброшенных местах, обделённых вниманием Ордена.

Слишком маленькие или труднодоступные деревни частенько оставались без священников и клириков, и иногда Орден сам направлял людей в эти глухие места.

Хэндерсон Ховер был как раз таким чужаком, оказавшимся в этой деревне.

— И в ту деревню тоже пришёл новый священник. Время немного не совпадает, но всё же… у них Чёрное пятно тоже появилось после того, как туда вошёл чужак.

Мысль была кощунственная. Как он смеет подозревать священника, явившегося проповедовать закон Божий и ниспослать селу благословение.

Старый староста, разумеется, это понимал, и всё равно поделился с Хьюго своими сомнениями.

— Он уже мёртв, и… нехорошо зря подозревать людей, но предчувствие у меня, старика, совсем нехорошее…

Говоря так, он явно опасался, что человек из Ордена — Хьюго Брайтон — проявит хоть тень неудовольствия.

Хьюго лишь милостиво улыбнулся старосте и ответил, что в таком бедствии мысли могут прийти самые разные, — и больше ничего не сказал о подозрениях старика.

— Если вам неспокойно, я осмотрю ещё раз часовню, где жил Хэндерсон Ховер. Кто знает. Вдруг он был самозванцем.

Он ступал по битому витражу и прошёл вглубь.

Маленькая, старая, обычная часовня — и только. Опрокинутый на пол деревянный образ Адеморса, молитвенный колоколец, распространяемый Орденом, сокращённое издание Священного Писания на малом алтаре — ничего необычного.

Наоборот, всё было слишком заурядно, даже странно. Словно он вошёл в комнату, нарочно кем-то обставленную.

Где его личные вещи?

Староста сказал, что священник жил прямо в этой часовне. Значит, его личные вещи должны были быть здесь, но их нет.

Хьюго прошёл по арочному проходу за алтарь. Узкая лестница вывела к двери. Вход был тесен и скрыт, чудовища его просто не заметили.

Он повернул ручку — дверь не поддалась. Недолго думая, паладин выбил её ногой. Пригнувшись, он вошёл в комнату с низким потолком.

Небольшая каморка под треугольной крышей, вроде чердака. Шкаф, кровать, маленькая этажерка с богословскими книгами и кресло-качалка. Вещей до смешного мало. Даже рыться скучно.

Медленно оглядевшись, он остановился у стены возле входа.

Чужак, что пришёл в деревню три года назад. Часовня — надстройка над старым домом собраний. И для пристройки — чердачок подозрительно мал.

Хмыкнув, он постучал костяшками по стене, у которой стоял маленький шкаф.

Как и ожидалось: для стены звук был слишком пустым.

Слишком очевидная уловка. Настолько нелепая, что даже радости никакой не вызывает.

Отодвинув шкаф, он нащупал пальцами участок с едва заметной разницей по весу и надавил. Дверь без ручки легко приоткрылась, обнажив тёмное внутреннее пространство.

Староста был прав: тут в самом деле нашлось нечто подозрительное.

Он зажёг лампу и неторопливо осмотрел помещение — в отличие от убогой спальни, тут было на что взглянуть.

Первое, что бросилось в глаза — огромная карта на стене.

Такая карта была непозволительной роскошью для обычного новоиспечённого священника. Особенно такого размера: дело было не только в цене — самих мест, где подобное продавали, почти не существовало.

Сама по себе бумага тоже была очень дорогим товаром, и даже те, чья работа требовала постоянных передвижений, редко могли позволить себе карту — вместо этого они годами заносили сведения в особые записные книги.

Карты подобного типа обычно поступали лишь в армию, королевский двор или к высшему духовенству.

Хьюго нахмурился и подошёл поближе, чтобы внимательнее разглядеть карту.

Вокруг горного хребта Матиас, где они находились, густо рассыпались Чёрные пятна, а рядом были вписаны непонятные цифры.

Цифры вызывали вопросы, но больше всего настораживало именно расположение пятен. На первый взгляд — хаотичное, но в нём проступала некая структура.

Словно кольцом вокруг Лугесского плато…

Лугесское плато находилось примерно в трёх днях пути от столицы, в третьем по величине городе Гарго — Лугесе. Местность высокогорная, однако пейзажи были столь прекрасны, а высокогорные культуры столь обильны, что население там было отнюдь не малочисленным.

Там же располагался Второй храм Адеморса. Это был любимый город нынешнего папы, который наведывался туда при всяком удобном случае.

Если точки на карте и впрямь указывали на участки заражённой земли, орден не мог об этом не знать.

Чтобы очистить мёртвую землю, обязательно направляли паладина или жреца. Если заражённых мест было так много, Хьюго никак не мог бы об этом не знать.

Но если это утаили намеренно?

Что, если Папа наведывается в Лугес не из-за любви к этому месту?

С этим подозрением, осевшим в груди клубком, Хьюго вновь окинул взглядом комнату. Подозрительным была не только карта.

На противоположной стене тянулись секции длинной настенной полки, напоминающей книжный шкаф, и на каждой из них стояли гладкие, аккуратно отполированные камешки — примерно сотня штук.

Формой они напоминали камни молчаливой молитвы. Такие использовали для поминовения безымянных верующих — на камень читали молитву и освящали его.

Но войны ведь не было. С чего вдруг здесь почти сто таких камней?

Осмотрев их цепким взглядом, Хьюго наконец подошёл к стоящему в углу письменному столу.

В выдвижном ящике, аккуратно организованном, лежал толстый дневник в кожаном переплёте. Он раскрыл его — страницы были исписаны расплывчатыми, порой туманными фразами.

[Он избрал меня. Я — избранный.]

[Созидать новый храм собственными руками…]

[Миссия паломника.]

[Великое дело требует жертв…]

[Мне тяжело. Хочу увидеть дочь.]

[Осталось три года. Обратного пути нет. Остаётся только держаться.]

[Эта командировка тоже подходит к концу. Скоро увижу дочь.]

[Куда направят в следующий раз?]

Сами по себе эти туманные записи несли мало смысла, но несколько слов всё же зацепили взгляд.

«Дочь»? Значит, он женат? Как так?

Мирянину вступать в брак дозволено, но рукоположённому священнику — нет. Предположить, что он обманул церковь, чтобы пройти посвящение, было трудно — выражения вроде «новый храм», «паломник», «великое дело» совсем не вязались с таким планом.

Похоже, у этого человека было куда больше тайн.

Хьюго как раз снимал карту со стены и закрывал дневник, когда снаружи раздалось ржание лошадей.

В клубах пыли показались всадники — рыцари из Второго храма, расположенного на Лугесском плато.

Услышав топот копыт, Беатрис вышел из флигеля, и, заметив знакомого рыцаря в седле, нахмурился с явным раздражением.

— Что ты здесь забыл, Сильмир Раффель?

— Это я должен спросить. Что здесь вообще делает заместитель командира Второго рыцарского ордена?

Сильмир Раффель спрыгнул с лошади. Его взгляд скользнул от Беатриса к вышедшему следом Ферриэту, после чего он нахмурил брови.

В его высокомерных глазах откровенно сквозило презрение; он цокнул языком, даже не пытаясь это скрыть, и Беатрис шагнул вперёд, преграждая ему дорогу.

— Я спросил, зачем ты здесь.

— Пришёл по донесению: говорят, тут объявился Уроборос. Но, как вижу, ни следа зверя. Зато полно святых рыцарей, позорящих имя паладинов.

— Позор — это твой прогнивший культ превосходства рода и твой бесстыжий язык. Приполз к утру только и ещё рот открываешь.

— Всё так же защищаешь низших, Беатрис.

Оба они были заместителями командиров — один Второго, другой — Седьмого ордена. Сила их была сопоставима, и влиятельность семей также не уступала друг другу. Со времён академии они были заклятыми врагами.

Между ними не случалось особых инцидентов, просто бывает же, что с первого слова человек вызывает отторжение. Так было и с ними. Единственное, в чём Беатрис и Сильмир сходились — это в искренней, лютой ненависти друг к другу.

Враги, как известно, встречаются на узком мосту — и вот, не где-нибудь, а в таком забытом богом селе, столкнуться вот так лоб в лоб… Обоим это показалось одинаково отвратительным.

— Что Седьмой орден делает здесь?

Голос раздался внезапно и без всякого предупреждения. Мужчины, напряжённо глядевшие друг на друга, тут же разорвали зрительный контакт и одновременно обернулись.

Сильмир Раффель, заметив появившегося человека, поспешно опустился на одно колено, с явным замешательством на лице.

— Седьмой орден паладинов. Вице-командир Сильмир Раффель приветствует Первого Лампеса.

Хьюго мельком скользнул взглядом по мужчине, стоявшему на колене, затем взглядом подозвал Ферриэта и передал ему свёрнутую карту.

На лице Ферриэта читалось, что он хотел спросить, что это но, заметив взгляд Хьюго, рыцарь благоразумно отступил назад, не сказав ни слова.

— Земля холодная. Встань.

— Благодарю.

В настоящий момент в Ордене паладинов было три Лампеса. Первый Лампес обладал высшей властью. Его избирали внутренним голосованием пропорционально заслугам и силе, а паладин, имевший возражения, мог в регламентированном, рыцарском порядке вступить в поединок и занять первое место.

Но что по части достижений, что по силе — в церковных кругах не нашлось никого, кто мог бы сравниться с Хьюго Брайтоном.

Нынешний Папа явным и негласным образом сваливал на Хьюго все хлопотные дела, но ирония заключалась в том, что это лишь укрепляло его репутацию среди простого народа.

Седьмой рыцарский орден подчинялся напрямую Второму Лампесу — Кролу Хэтсу.

Крол Хэтс, Второй Лампес, хоть и уступал в боевых навыках, был искусным политиком при дворе и среди аристократии, действовал в безопасных и почётных сферах, а прежде всего был человеком, безоговорочно преданным Папе Тухрескану.

И тот факт, что заместитель командира Седьмого ордена, верного Хэтсу, оказался здесь — вызывал недоумение.

— Его Святейшество находится сейчас на Лугесском плато?

— Нет. В последнее время рядом с плато участились инциденты, связанные с заражённой землёй, потому сэр Хэтс и приказал нам осмотреть местность.

— Когда именно и кто об этом сообщил?

—…Прошу прощения. Об этом мне ничего не известно. Я прибыл лишь по приказу сэра Хэтса.

— Как удачно совпало. А сообщение о появлении Уробороса вы откуда получили?

— Пару дней назад в храм Логена пришёл зов о помощи. Случайно узнали об этом и направились сюда.

— Любопытно. Потому что староста этой деревни просил нас о помощи совсем по другому поводу — говорил, будто в окрестностях появился чудовищный зверь, а не Уроборос. Между тем как вы утверждаете, что те, кто отправился за помощью несколько дней назад, сообщили именно об Уроборосе…

Сильмир Раффель заметно напрягся, услышав слова Хьюго Брайтона.

Прим. пер. Корейская пословица: 원수는 외나무다리에서 만난다 — буквально «враги встречаются на мосту из одного бревна». Смысл такой: рано или поздно неизбежно столкнёшься с тем, кого меньше всего хочешь видеть, да ещё в месте, где невозможно разойтись.

53

Хьюго, не сводя глаз с лица, на котором слишком уж явно проступали все мысли, криво усмехнулся.

— Раз уж Седьмой орден прибыл, остальное оставлю вам. Мне нужно как можно скорее предстать перед Его Святейшеством. Подробности вчерашней ночи узнаешь у Беатриса.

Хьюго прошёл мимо Сильмира и направился к флигелю. Сильмир, нервно прикусив губу и уставившись в землю, поспешно преградил ему путь.

— Если… если вы заметили в деревне что-то странное или подозрительное, прошу сообщить нам заранее! Мы передадим всё командованию в полном объёме…

Хьюго остановился как вкопанный и обернулся. Его взгляд был холодным и тяжёлым. Он молча уставился на Сильмира Раффеля. Наблюдавший за этим в нескольких шагах Беатрис приложил ладонь ко лбу, словно в безмолвной дани уважения врагу, допустившему невероятно идиотскую ошибку.

— Ты.

— Д-да, говорите.

— К какой структуре ты принадлежишь?

— Что? Эм… к Седьмому рыцарскому ордену…

— А Седьмой орден — часть какой структуры?

Только сейчас до Сильмира дошло, что он ляпнул. Он стиснул зубы и перекосился в лице.

— Ордена Святого воинства паладинов.

Хьюго медленно пошёл прямо к сэру Раффелю. Всего два шага, но давление было таким, будто горло стянула невидимая петля. Сильмиру стало трудно дышать. Он побледнел, сжал кулаки, чтобы не отступить, и в этот момент ледяной голос Хьюго обрушился на него, как клинок.

— Если я что-то упустил и теперь у Ордена новое высшее командование — скажи. Тогда я лично отправлю туда рапорт.

Чёрт побери… Поторопился. Совершил худшую ошибку. Сильмир Раффель сжал кулаки, опустил голову и с мрачной гримасой стоял, проклиная себя.

«Хьюго Брайтон — дикий, потому что знает, что такое дно. Если он стал твоим врагом — может разорвать живьём. Будь с ним осторожен».

Слова лорда Хэтса оказались правдой. Стоило Первому Лампесу заподозрить неладное, и атмосфера тут же поменялась.

Сильмир понял: это и есть жажда крови. Отвечу не так, и меня могут убить.

— Всё, что ты здесь увидишь, ощутишь и соберёшь, составишь в полный отчёт и предоставишь мне. Если твои сведения будут расходиться с тем, что известно мне, я спрошу с тебя по всей строгости, Сильмир Раффель из Седьмого рыцарского ордена.

—Понял. Будет исполнено.

Только после этого Хьюго Брайтон отвернулся и ушёл.

Сильмир Раффель исказился в лице и крепко зажмурился.

Давно она не чувствовала себя так легко.

Уткнувшись лицом в мягкую подушку, Роэллия невольно вздохнула с восхищением.

Сколько же времени прошло с тех пор, как я вот так по-человечески высыпалась?..

С приятным стоном открыв глаза, она бездумно уставилась в потолок и тут же нахмурилась. Потолок был незнакомый. Хотя… где-то я уже видела нечто похожее?

Моргнув ещё сонными глазами, она вдруг резко села, пробуждённая леденящим чувством дежавю. И правда — это была не та комната, в которой Роэллия проснулась прошлой ночью. Она была немного больше, просторнее и светлее.

Это… сон? Или наоборот, вчерашнее было сном?..

Ошеломлённо озираясь по сторонам, она вдруг увидела на стене синий плащ. И в тот же миг все воспоминания прошлой ночи обрушились на неё, прорвавшись сквозь остатки сна.

Стая чудовищ, подозрительный подземный проход, священник, которого сожрали прямо у неё на глазах, дети, и… владелец того самого плаща.

— Я с ума сошла…

Прижав ладони ко рту, она почувствовала, как вспыхнули щёки.

То, что случилось дальше, не поддавалось объяснению. Этому не могло быть места в реальности. Даже если я была не в себе — как можно было поцеловать его?!

Зажмурившись, Роэллия уткнулась лицом в край одеяла. Воспоминания, которые хотелось бы забыть, всплывали с обидной ясностью.

«Ещё… Вы ведь можете дать больше…»

Она сама вцепилась в него и умоляла поцеловать. Чем была вызвана такая безумная жажда, она не понимала.

Когда она увидела его жёсткие, прямые губы, гладко поблёскивавшие в лунном свете, у неё пересохло во рту. Она не сомневалась, что эти губы способны утолить боль и жгучий жар, разрывающий тело изнутри.

Остатки здравого смысла испарились, стоило ей увидеть, как его лицо исказилось растерянностью после её слов.

Он, кто вечно глядел на неё свысока, будто на насекомое, вдруг дал трещину. И она не могла оторвать глаз от этой трещины — такой сладкой и манящей.

Она обвила его шею руками, наклонилась и с наслаждением впилась в язык, скрытый за плотно сжатыми губами.

— Да я и правда сошла с ума…

Роэллия обхватила голову руками и начала мотать ею из стороны в сторону, чтобы стряхнуть с себя невыносимую реальность. Она пыталась заставить себя не вспоминать, но это было бесполезно.

Языки, сцепившиеся друг с другом, всё шире раскрывающийся рот, боль от бесстыдных, до изнеможения долгих поцелуев. И та безумно сладкая сила, что вливалась вместе с его поцелуями. Она висла у него на плече, выпрашивала ещё и ещё, чтобы глотнуть хоть каплю больше.

Каждый раз, когда Роэллия ощущала святую силу Хьюго Брайтона, душа, которая, казалось, вот-вот треснет от перенапряжения, медленно возвращалась в равновесие, словно делала глубокий вдох.

То ощущение было слишком опасным и упоительным — и она, одурев, снова и снова жадно целовала его, выпрашивая святую силу. Тогда у неё не хватало рассудка осознать, насколько это безумно.

Странным было другое: она-то могла всё списать на потерю разума, но почему он поддался?

Сначала твердил, что я отвратительна, что я даже не человек… а потом вот так с такой «грязной женщиной»…

И вдруг взгляд зацепился за локон, обвившийся вокруг пальцев. Только сейчас она заметила, что цвет волос вернулся. Да что там, сиял ярче прежнего, ослепительным золотом.

Кончики, что раньше были ломкими, блестели, словно их пропитали ароматным маслом. Кожа на пальцах, раньше грубая и потрескавшаяся, была нежной, розовой — словно у знатной дамы, не знавшей тяжёлой работы. Даже тот тягучий гнилостный смрад бесследно исчез. Роэллия сама не ощущала разницы, но, наверное, теперь вместо вони появилось то, что они называли «ароматом».

Глаза, нос, губы — ничего кардинально не изменилось. И всё же девушка чувствовала: она стала другой. Не только потому, что сила Флоны вышла из-под контроля, но и потому, что тело отозвалось на святую силу того мужчины.

Почему моё тело так остро реагирует на его силу? И вообще, сила Флоны всегда была такой нестабильной?..

— Что со мной происходит…

Чтобы остановить того ужасного монстра, появились бабочки. То было проявление силы Флоны — и она точно помнила, что это произошло по её воле.

Роэллия не понимала, каким образом, но Уроборос прекратил нападать и стал наблюдать за ней.

Говорят, Уроборос — человек, обращённый в чудовище. Неужели тогда в нём отозвалось что-то человеческое?

Когда он протянул к ней руку, Роэллия не ощутила ни малейшей угрозы. Было чувство, что и он сам напуган и просто тянулся к ней в растерянности.

Почему? Что он пытался проверить?..

Она жутко хотела знать ответ, но вновь встретиться с этим созданием не хватило бы духу. Даже воспоминание о том, как размозжило голову священнику Хендерсону, вызывало рвотный спазм.

Ладно. Наверное, мне просто улыбнулась удача. Если столкнусь с ним снова — в следующий раз может не повезти, и тогда размажет уже мою голову. Хруст черепа и запах крови до сих пор забыть не могу.

И даже если вдруг повезёт ещё раз — что дальше? Роэллия не хотела снова терять контроль над телом.

Словно опьянённая крепким алкоголем, она желала того мужчину. Но то была не похоть, а скорее голод или жажда, животная потребность.

Чтобы выжить, нужно было впитать его святую силу. Как будто в тот момент не имело значения, что произойдёт, даже если они вместе будут кататься по траве и натворят что угодно.

В голове вспыхнуло последнее воспоминание перед тем, как она уснула: их тела, слипшиеся без единого зазора, трение…

И в этот момент дверь отворилась, и в комнату вошёл мужчина из её воспоминаний.

— Проснулась, значит.

Роэллия тут же вспыхнула и поспешно укрылась одеялом с головой.

54

Как только он вошёл, женщина тут же накрылась одеялом и долго не показывалась наружу.

Вид её был и смешон, и нелеп, и потому Хьюго подтянул к кровати стул, сел и молча наблюдал, сколько она выдержит.

Через большое окно солнечный свет проходил сквозь листья деревьев и мягко ложился на округлый край одеяла.

Хьюго вынул из внутреннего кармана часы и посмотрел на время. С момента, как он вошёл в комнату, прошло десять минут. Полдень только что миновал.

Пора было выдвигаться, но её комичная, свернувшаяся поза гусеницы настолько его забавляла, что он решил проявить терпение и подождать.

В конце концов она то ли не выдержала духоты, то ли поняла, что всё равно придётся столкнуться лицом к лицу — и осторожно вынырнула из-под одеяла.

Сделав вид, будто ничего не произошло, женщина свесила ноги с кровати и, откидывая со лба спутанные, как солома, волосы, тихо попросила воды.

Хьюго усмехнулся в неверии и поднёс воду этой соломенной кукле, что не решалась поднять на него взгляд.

То, как она принимала стакан, стараясь ни в коем случае не коснуться его руки, почему-то неприятно задело, но, видя её напряжённый вид, он сдержался.

Она не осилила и половины и начала суетливо оглядываться, не зная, куда поставить стакан. Хотя прямо рядом со стулом, где он сидел, стояла тумбочка, женщина изо всех сил делала вид, что её не замечает. Тогда Хьюго протянул руку.

— Спасибо, — она осторожно передала стакан, пролепетав благодарность.

При ярком дневном свете было ясно видно, насколько эта женщина изменилась. Волосы, отливавшие мягким золотом, блестели, словно колосья пшеницы перед жатвой. Щёки и тыльная сторона ладоней сияли молочной белизной, как у человека, никогда не державшего в руках ничего тяжелее пера.

Гной и сыпь, что вздулись на теле, давно исчезли, но кто бы мог подумать, что даже пепельные волосы были поддельными.

— Всё это время ты маскировалась?

Роэллия вздрогнула от неожиданного вопроса и резко отвела взгляд, опустив голову. Теперь, когда всё уже случилось, она прекрасно понимала: прятать лицо бессмысленно. Но от стыда взглянуть на этого мужчину никак не могла. Его спокойствие и полное отсутствие смущения только сбивали с толку.

Он же святой рыцарь… Как можно быть таким наглым? Неужели даже лицо у него из брони выковано…

Не зная, куда деть глаза, она уставилась на колени, и тут, чуть приглушённый голос прорезал тишину:

— Сначала набросилась на меня, а теперь прикидываешься скромной.

— Я не прикидываюсь. Просто не могу быть такой же бесстыдной, как вы. И вообще, честно говоря…

Роэллия резко подняла голову, собираясь возразить, но, встретившись глазами с мужчиной, который оказался куда ближе, чем она ожидала, тут же осеклась.

Она не хотела отводить взгляд, но он был прав — именно она первой потеряла контроль и бросилась на него. И потому ей было нестерпимо неловко и тревожно, мысли путались.

— …Не только я набросилась, если на то пошло.

Она упрямо закончила начатое, будто в этих словах заключалась её последняя капля достоинства.

Раздался тихий смешок.

Уши Роэллии запылали, и она ещё ниже опустила голову.

То, что произошло прошлой ночью, не было результатом трезвого расчёта. И уж точно не было её волей. Она бежала от чудовища, видела, как умирал человек, а неукрощённая сила Флоны подчинила её себе без остатка.

Так что… то, что я натворила прошлой ночью, по крайней мере частично, должно считаться непреднамеренной ошибкой. Я была не в своём уме.

Но этот мужчина ведь совсем другой. Он не боялся чудовища. Он не был пьян. Его не охватила лихорадка, способная разрушить разум. Тем не менее он поцеловал меня.

В здравом уме. В полной ясности.

А теперь смотрит так, будто вся вина лежит на мне одной. И от этого начинало подступать лёгкое чувство несправедливости. Хотя оправдываться она всё равно не собиралась.

— Хочешь сказать, что за то, что случилось прошлой ночью, ты не в ответе?

— Я думаю, это была… ошибка.

Ошибка.

Слово было не совсем неверным, и всё же неприятно задело его.

Хьюго, раздражённый её упрямым нежеланием смотреть ему в глаза, схватил женщину за подбородок. Он намеревался вести разговор по-рыцарски, её настойчивое избегание действовало ему на нервы.

— Тебе разве не объясняли, что во время разговора надо смотреть в глаза?

Она растерянно моргнула, её светло-зелёные глаза на миг встретились с его — в них читалось искреннее недоумение.

— Это вы называете разговором?

— Сейчас начнём беседовать. Для начала расскажи, что ты со мной сделала.

— Я… я ничего не делала!

— Когда ты набросилась на меня, я почувствовал аромат. Хочешь сказать, это не твоих рук дело?

Слова Хьюго смутили Роэллию.

Он почувствовал… аромат?

— Я… не знаю. Э-это была не я. Правда.

Роэллия вспомнила, как тогда в монастыре он уткнулся носом ей в шею. От неё воняло так сильно, что даже самой было тяжело, а он будто ничего не замечал — вдыхал запах у самого затылка.

В купальне он сказал, что Бог лишил его чувств. Что он не ощущает запахов, не чувствует вкуса, и даже не ощущает, как обжигает огонь. А теперь вдруг говорит, что почувствовал аромат? Действительно странно…

«Ты сможешь победить моего Бога?»

…Если, конечно, не произошло нечто невозможное.

Бред. Сила Флоны умеет только вызывать бабочек и цветочный аромат.

Роэллия отчаянно пыталась это отрицать, но сердце билось неровно.

— Может быть, сила просто вышла из-под контроля?

С трудом она нашла более-менее правдоподобную причину.

Хьюго, всё так же спокойно глядя на неё, повторил её слова:

— «Вышла из-под контроля»?

— А разве может быть другая причина? — проговорила она устало и снова отвела взгляд.

В ту же секунду пальцы, всё ещё державшие её за подбородок, сильнее надавили на неё. Губы женщины, сжатые в линию, распахнулись от боли, и жёсткие кончики его пальцев скользнули в образовавшуюся щель.

Роэллия вздрогнула и в ужасе посмотрела на него.

— Знаешь, а я думаю иначе.

— Что вы…

Она хотела переспросить, что он имеет в виду, но в этот момент снаружи послышались шаги — кто-то поднимался по лестнице.

Неосознанно задержав дыхание, Роэллия перевела взгляд на закрытую дверь. Сердце колотилось, как у вора, застигнутого на месте преступления.

Нельзя, чтобы кто-то увидел нас вот так. Пусть я и так уже считаюсь преступницей, но этот мужчина — их командир. Если кто и должен нервничать, то он.

Но мужчина выглядел совершенно невозмутимым.

Тук-тук. Кто-то постучал в дверь.

И пока она в панике попыталась отпрянуть назад, её запястье сжала крепкая рука.

— Командир, всё готово, — знакомый голос одного из святых рыцарей донёсся сквозь дверь.

Она боялась, что даже писк вырвется наружу, и потому лишь беззвучно шевелила губами — и в этот момент он заговорил.

— Значит, нужно сперва проверить, было это из-за всплеска силы или нет.

И в беззащитную щель её рта ворвались его холодные губы.

С безмятежным лицом, не отводя взгляда и даже не моргнув, он поцеловал её в растерянно раскрытые уста. Он не ввёл язык, не кусал губы, а лишь приоткрыл глаза и медленно втянул её дыхание.

На миг он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, а когда открыл — в уголках пролегли тонкие, хмурые морщинки. Он смотрел на неё с видимым раздражением и неторопливо ввёл язык.

Окаменевшая Роэллия отпрянула назад, но далеко уйти она не могла. Мужчина всё так же крепко сжимал запястье и потянул её обратно, ещё ближе.

И в тот момент снова раздался стук в дверь.

Сердце с грохотом рухнуло вниз, губы у неё задрожали.

— Командир?

Казалось, рыцарь за дверью войдёт сию же секунду. В панике она резко отвернулась и попыталась оттолкнуть паладина, но в этот момент прозвучал его низкий голос:

— Я же говорил: если ты победишь моего Бога, я с готовностью поцелую твои ступни.

Судорожно сглотнув, она медленно повернулась к нему, белая как полотно.

Его глаза горели, подобно синим языками пламени — такие же, как его святая сила.

— Открой рот. Сотрудничай.

Его тень легла на неё, становясь всё плотнее. Роэллия не могла пошевелиться.

Но его следующие слова окончательно заставили её замереть.

— Я тоже помогу тебе.

И снова холодные губы сомкнулись с её губами.

55

Хьюго и его рыцари, оставив деревню на попечение Седьмого ордена, собрались в дорогу. Однако один из них должен был остаться, чтобы следить за действиями Седьмого ордена, и по итогам совещания выбор пал на Мидаса.

— Почему я? — Мидас, которого единогласно назначили на эту роль, посмотрел на них с недоумением.

— Потому что ты больше всех на них похож. Так будет проще понять их повадки.

— Что за объяснение такое?

— Это правда. Наблюдай за ними. Если что-то покажется подозрительным, делай вид, что ничего не заметил, но запомни всё и сообщи.

Мидас, крайне недовольный приказом командира, молча развернулся и направился обратно в деревню.

Следующими были Ферриэт и Луан. Хьюго отправил их во Второй храм на Лугесском плато. Именно там эти двое проходили обучение в качестве рыцарей-послушников, так что лучше них местность не знал никто.

— Времени мало, вернитесь не позднее чем через две недели.

— Сделаем всё быстро, командир.

— Выдвигаемся в путь!

Всё происходило организованно и чётко.

На самом деле ещё до выхода из деревни они заранее обсудили все действия. Перед тем как зайти в комнату, где спала Роэллия, Хьюго собрал рыцарей и показал им карту, которую нашёл в потайной комнате Хендерсона Ховера.

«Ходят слухи, что в этом регионе участились несчастные случаи, люди покидают дома. Но все происшествия странно совпадают по времени… и ещё Чёрная земля… Выглядит слишком подозрительно».

Хотя все они служили Хьюго верой и правдой, делиться непроверенной информацией он не стал, поэтому дневник оставил при себе, показал только карту и велел каждому разъехаться и собирать сведения. Желательно — до прибытия в столицу.

«Нам нужно выяснить всё до встречи с Его Святейшеством…»

Наконец, он передал саму карту Беатрису, после чего оседлал коня.

— Беатрис, поезжай вперёд и передай карту Патрику. Сделай так, чтобы никто тебя не заметил.

Патрик был его самым давним помощником и человеком, которому Хьюго доверил присматривать за Орденом и Первым храмом Адеморса в своё отсутствие. Они прошли вместе долгий путь, и, может, другим он бы не доверился, но Патрику — да.

— Тебе придётся ехать без сна.

Беатрис взял поводья самого быстрого и выносливого коня, которого отдал ему Хьюго. Он на мгновение с тревогой взглянул на повозку, но так и не осмелился высказать свои опасения.

— Я всё понял. Берегите себя, командир.

Последний из отряда Первого Лампеса, выехал в путь.

Хьюго ещё некоторое время смотрел, как он уносится прочь, поднимая клубы пыли, а затем направился к стоящей посреди пустого двора повозке.

Причин, по которым он так спешил отправить рыцарей, было несколько. В частности, он заметил в дневнике такие слова, как «расформирование Ордена» и «второй паладин». Пусть на первый взгляд записи Хендерсона Ховера и не казались достоверными, отмахнуться от них он не мог.

Неужели Папа хочет распустить нынешний Орден Паладинов? Или… готов уничтожить весь Орден, лишь бы убрать меня одного?

Хьюго и раньше знал, что Папа Тухрескан не питает к нему симпатий, но не думал, что это может перерасти во враждебность ко всему Ордену. А ведь Орден Паладинов возник под именем Адеморса. Он был щитом веры, охранявшим как церковь, так и весь Гарго со времён основания государства. И был главной причиной, по которой народ Гарго доверял Папскому престолу.

Раз не может избавиться от меня одного — решает уничтожить всех?..

Кроме недавно созданных Седьмого и Восьмого орденов, которые подчинялись Третьему Паладину Севера, все остальные Ордена находились под Хьюго. Особенно учитывая, что все три ключевых Ордена — Первый, Второй и Третий — состояли из преданных Хьюго людей. Даже если он покинет свой пост, многие последуют за ним. Если же Первого Лампеса решат насильно устранить, святые рыцари могут поднять восстание. Переманить его не получится. Возможно, именно поэтому кто-то решил, что проще уничтожить Хьюго Брайтона, несмотря на большие потери.

Впрочем, это его не слишком волновало. С внутренними конфликтами он справится. Проблема заключалась во внешнем факторе.

Что Папа Тухрескан предложил королю Перфесдо в обмен?

Именно поэтому он поспешил отправить Беатриса во дворец.

Что Папа продал, чего добивался, насколько далеко зашёл? Есть ли у короля слабые места, о которых Папа умолчал? Если найти их — сделку между короной и Папским престолом можно будет разрушить.

Это означало, что он сможет контролировать судьбу Флоны. Подсунуть труп женщины, признанной «ведьмой», и выдать её за казнённую преступницу — не такая уж трудная задача. Только вот времени оставалось слишком мало. Хьюго приходилось учитывать и то, что за неделю он может не успеть найти ответ. Именно поэтому он предложил ей «сделку». Чтобы даже если она попадёт во дворец, у неё был шанс выстоять.

Хотя… если в процессе я сумею получить желаемое, всё может обернуться иначе. Например, если я пойму, как вернуть себе чувства. Тогда даже желания короля и королевы перестанут иметь значение…

Хьюго, который уже ушёл в своих размышлениях в далёкие дали, невольно нахмурился. Одна только мысль об этом вызывала отвращение.

Королевские особы благородны, но жестоки. Это люди, стоящие над другими, — те, кто ради простого любопытства или прихоти способен без колебаний творить такое, чего ни один человек не должен делать другому. Нетрудно представить, какой соблазнительной добычей будет выглядеть эта женщина в их глазах.

Как долго женщина, которая падает в обморок от малейшего дуновения холодного ветра, может продержаться в тисках таких людей? Поэтому ей нужно было стать хоть немного сильнее. Достаточно, чтобы продержаться, пока он не получит над ней полные права.

Единолично обладать ею…

Он остановился перед повозкой и медленно провёл большим пальцем по пересохшим губам. Хьюго казалось, что на коже всё ещё сохранилось ощущение той нежной плоти, что таяла и расплывалась под его прикосновением.

После того поцелуя он окончательно убедился. Его догадка была верной. Это произошло не из-за того, что Флона потеряла контроль над силой.

Как только их губы соприкоснулись, он почувствовал лёгкий, едва уловимый аромат, словно с далёкого склона подул ветер. Тонкий запах, который едва коснулся его ноздрей, тут же стал почти осязаемым, в пределах досягаемости… и в тот же миг отдалился, как испарившееся зелье. Аромат, что дразнил, тревожил, исчезал на кончиках пальцев, не даваясь в руки.

При том, что вкус её губ, бархатное прикосновение тающей плоти — всё оставалось прежним… почему же этот тягучий, пряный запах так и не приближался?

Вглядываясь в распахнутые от удивления глаза цвета молодой листвы, он открыл её уста, чтобы снова найти ответ. И как исследователь, что бродит в поисках истины, поймал её дрожащий язык — и в тот миг понял. В голове зазвенело, когда густой, пьянящий аромат вновь обрушился на него, затмевая всё.

В этот момент, когда в дверь постучал кто-то из паладинов — Беатрис ли, Ферриэт — он ощутил, как женщина, до этого замершая, вздрогнула всем телом. Хьюго сдержал порыв заорать на рыцаря за дверью, чтобы тот немедленно проваливал, и только сильнее сжал её руку. Когда их губы разъединились, он понял: вот оно. То, что он всё это время бессознательно искал.

Существо, что возвращало его к жизни. То, что Бог отнял у него, теперь возвращалось через неё. Поэтому он не мог её отпустить. Если это было его испытание, то он хотел обладать самим испытанием.

Потому что только она заставляла его чувствовать себя живым.

Пусть она ведьма. Пусть блудница. Или даже нечто более тёмное и ужасное — неважно.

Если держать её в пределах своей ограды — разве она сможет натворить что-то по-настоящему злое?

Если её существование угрожает миру — значит, надо запереть её так, чтобы угроза стала невозможной.

56

К тому же, насколько он мог судить, Флона совсем не казалась тем злом, которое, по словам церкви, следует истребить. Наоборот, эта сила защитила ребёнка и заставила расцвести жизнь на мёртвой земле. И церковь, упорно настаивавшая на уничтожении Флоны, вызывала у Хьюго всё больше подозрений.

Неужели они и правда ничего об этом не знали? Никто ни разу не усомнился? Нет. Это невозможно. Церковь всегда изучала и исследовала всё — и Чёрную землю, и тех, кто, ступив на неё, превращался в чудовищ, будь то звери или люди. Они не могут не знать.

Если не знаешь врага, ты не сможешь победить. Если не знаешь, какое у яда действие, не создашь противоядие. Церковь, без сомнения, знает о поразительной и таинственной силе Флоны. Тогда что скрывается за её запретом? Воля Адеморса? Или произвол самой церкви?

С того момента, как в его жизни появилась эта женщина, он начал постоянно сомневаться. Искать ответы, задаваться вопросами — раньше это было ему не свойственно. «Вещи» не думают. Он всегда просто жил так, как велели. Но эта женщина заставила его снова начать думать.

Всего лишь одна маленькая женщина.

Хьюго посмотрел на повозку перед собой. Чем дальше разрастались его мысли и сомнения, тем яснее он понимал — в их центре стояла она. Хотел он того или нет, но чтобы распутать клубок этих сомнений, она была ему необходима.

Куда бы они его ни завели, отступать он не собирался.

Собравшись с мыслями, Хьюго положил руку на дверь повозки. Когда он открыл её, женщина, свернувшаяся клубком внутри, медленно подняла голову и посмотрела на него. Во тьме её глаза поблёскивали влагой, как молодые побеги после дождя. И в ту секунду, когда её взгляд коснулся его, сердце Хьюго болезненно сжалось. Он уже тянул к ней руку, когда с губ сорвался вопрос, который он всё это время намеренно глушил.

То, что он хотел знать, но не смел спрашивать.

То, что может принадлежать лишь человеку и делает его личностью.

То, что превращает расплывчатую тень в чёткое, обособленное «я».

— Как тебя зовут?

То ли от неожиданного вопроса, то ли от протянутой руки, зрачки женщины расширились. Светло-зелёные, будто разбавленные водой, глаза пристально смотрели на него, стараясь понять, чего он хочет. Уста цвета распустившегося бутона не сразу разомкнулись, но потом дрогнули, и из них вырвался осторожный ответ:

— Роэллия. Роэллия Дюнор.

Имя было такое же нежное, как и оттенок её глаз.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Выйдя из повозки, Роэллия недоверчиво обвела взглядом пустое пространство вокруг.

Никого. Правда никого. Все святые рыцари, что везли её в этой повозке, бесследно исчезли.

— Значит… теперь мы едем только вдвоём? — смущённая Роэллия обернулась к мужчине.

— Теперь ничего не мешает, будет проще.

Ничего подобного. Ничего не проще. Находиться с вами наедине — самая неудобная ситуация на свете.

Ей хотелось так ответить, но он вдруг резко дёрнул её к себе и вытащил цепь — и все слова застряли у неё в горле.

Это всегда выглядело невероятно.

Говорят, творить из ничего способен лишь бог, но когда он вынимал оружие из пустоты, это и правда напоминало чудо сотворения — из небытия в бытие.

И всё же... оставшись с ним наедине и увидев, как он внезапно достаёт оружие, Роэллия почувствовала тревогу.

Зачем он... вдруг... — мелькнуло у неё в голове, и в тот же миг он, наполнив цепь святой силой, разрезал повозку надвое. Та вспыхнула синим пламенем и мгновенно сгорела до чёрного праха.

Девушка испуганно отступила на шаг назад и, настороженно глядя на него, спросила:

— Зачем вы… вдруг разрушили повозку?

— Нас всего двое, тащить её за собой — только морока. А если бросить здесь, она может стать уликой.

Роэллия хотела спросить, уликой чего именно, но понимала, что это бессмысленно — он всё равно бы не ответил.

Паладин носком сапога прошёлся по пеплу, стирая последние следы, а потом, взглянув на застывшую девушку, вдруг усмехнулся.

— Почему у тебя такое лицо? Боишься, что я убью тебя прямо здесь, где никто не увидит?

— Когда вы вот так неожиданно достаёте оружие — кто угодно испугается.

— Неужели? — он приподнял бровь, будто и правда не понимал, в чём дело.

Взглянув на её растерянное лицо с лёгкой насмешкой, Хьюго без усилий вскочил на лошадь, которую привязал заранее, и кивнул ей:

— Чего застыла, иди сюда.

Неужели мы и правда теперь будем ехать только вдвоём?

Она никак не могла в это поверить. Хотя если честно, всё, что происходило с прошлой ночи, казалось сном, галлюцинацией.

Его слова о том, что он поможет ей. То, что залогом за помощь стал… поцелуй. Всё это казалось совершенно нелепым.

— Я сам пока не знаю, чего от тебя хочет королева. Но когда ты попадёшь во дворец, тебе придётся научиться контролировать свою силу. Я помогу тебе научиться держать её в узде.

— …А это вообще возможно?

— Узнаем, если попробуешь. Но у тебя ведь всё равно нет других вариантов, верно?

Её самолюбие страдало, но этот мужчина был прав. Он был её единственной картой. Единственным шансом.

— …А как насчёт того, чтобы просто отпустить меня? Вы сказали, что даже ступни мои поцелуете, если я одолею вашего бога. Так отпустите меня на волю…

— Ты, похоже, что-то не так поняла. Ты ещё не победила моего бога. Если хочешь от меня жертвы гораздо большего масштаба — сотрудничай. Не думай, что, подарив мне короткий миг рая своим жалким языком, ты вдруг стала моей госпожой.

Роэллия невольно прикусила горящие губы и осторожно подошла к мужчине. Он терпеливо ждал, пока она приблизится, и, когда расстояние между ними сократилось до нужного, протянул руку. Но в последний момент, прежде чем коснуться его ладони, она метнула на него хмурый, почти свирепый взгляд и спросила:

— Разве дозволено величайшему святому рыцарю нашей страны поступать так? Заключили сделку с женщиной, которую сами же называли ведьмой… а это не то самое падение, что вы так презирали?

Её глаза вспыхнули колким блеском — она хотела задеть его хоть как-нибудь. Но на мужчину эти слова не произвели ни малейшего впечатления.

Он резко схватил её нерешительную руку и сказал:

— Падение моё началось в тот момент, когда мы с тобой слились в поцелуе.

Не успела Роэллия опомниться, как оказалась верхом на высокой лошади. В ужасе она инстинктивно сжалась. Бежать в карете — да, этого было сколько угодно. Но в седле она никогда не сидела. Высота пугала и казалась почти смертельной.

Тут у самого уха раздался низкий голос:

— Раз уж мы оба уже вляпались в эту грязь, остаётся только месить её до тех пор, пока не найдём желаемое.

От близкого, глубокого тембра Роэллия невольно вздрогнула и съёжилась, а с обеих сторон протянулись длинные крепкие руки, словно обнимая её.

Слишком ощутимое, давящее тепло мужского тела заставило её невольно вдохнуть поглубже. Хьюго скользнул взглядом по её напряжённому лицу и лёгким ударом пятки пришпорил коня.

Конь, резко фыркнув, рванул с места и сорвался в стремительный бег.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Первым зданием грандиозного собора Лакримы, возведённого на месте, куда ударила первородная молния, был Апостольский дворец — он служил и резиденцией, и рабочим кабинетом Папы.

Место, куда могли войти все, но не каждый осмеливался это сделать.

Роскошный белоснежный дворец, отделанный исключительно золотом и мрамором, был столь благоговейно-свят, что ступить туда без страха казалось невозможным.

В этот момент к его подножию неспешно подъехала прекрасная карета, обитая пурпурным бархатом.

По обычаю, всякий истинный верующий должен был идти к собору пешком, словно по пути покаяния. Однако та, что сейчас прибыла, не подчинялась этим правилам.

Королева Гарго Ангсгарде сняла с плеч белоснежный мех и передала его главной фрейлине Розене, тихо напутствуя:

— Подожди здесь. Я ненадолго.

— Да, Ваше Величество. Так и поступлю.

Внутрь собора нельзя было вносить шкуры или мех, даже если они предназначались для тепла. И неважно, насколько холодной была зима.

К счастью, потолок Апостольского дворца целиком состоял из витражей, и через него щедро лился тёплый солнечный свет.

Королева медленно пересекла зал, ощущая, как лучи солнца мягко касаются макушки. Сегодня она пришла лично, потому что должна была получить ответ. Обязательно.

С тех пор как скончался предыдущий Папа, она ни разу не переступала порога этого места, но сейчас, охваченная нетерпением, и думать об этом забыла.

Холодным, оценивающим взглядом она окинула Апостольский дворец, который теперь казался ей чужим. В доме, где сменился хозяин, всё неизбежно меняется — но всё равно было неприятно. Цокнув, она отогнала воспоминания и, шаг за шагом, двинулась по лестнице.

Когда королева добралась по холодным ступеням до третьего этажа, стража дворца лишь мельком на неё взглянула, не преградив путь. Напротив, рыцари тотчас склонили головы и проводили гостью внутрь, что означало — о её прибытии знали уже у входа.

Гостиная, находившаяся ближе всего к папскому кабинету, была местом, куда допускались лишь те, кто находился с ним в близких отношениях или принадлежал к высшему кругу. Оказавшись в ней, Ангсгарде замерла на пороге.

Вот я снова здесь.

Старый зал навевал воспоминания, и она медленно оглядела его взглядом, в котором отразилось прошлое.

Пять лет назад?.. Нет, кажется, шесть?

Когда-то она бывала здесь чаще, чем в любом салоне, но теперь всё казалось новым, чужим, почти нереальным. Пока Ангсгарде медленно проходила по комнате, изучая все перемены, распахнулась дверь, и вошёл тот, кого она ждала.

— Какая честь. Добро пожаловать, Ваше Величество, — прозвучал голос.

Папа Тухрескан. Нынешний владыка Великого Храма Лакримы.

И королева встретила его яркой, приветливой улыбкой — словно и не хмурилась секунду назад.

57

— Приветствую вас, Ваше Святейшество. Да пребудет с вами благословение Адеморса.

— Пусть благословение Адеморса всегда сопутствует вам.

Папа, чьи белоснежные волосы были собраны на затылке в низкий узел, встретил королеву такой же доброй и мягкой улыбкой, какой улыбалась она сама, и пригласил её к столу.

— Присаживайтесь. Выпейте чаю.

На низком столике стояло несколько видов чая, которые предпочитал понтифик. Ангсгарде скользнула по ним взглядом, и в её лице что-то едва заметно исказилось.

— Когда ко мне приходит гость, я всегда сам завариваю чай. Угостить хорошим чаем — для меня настоящее удовольствие.

Когда Тухрескан сам подал королеве чашку, слуга поставил рядом горячий заварочный чайник и удалился.

— Так-с, что же за листья мне в этот раз привезли…

— У вас, случаем, нет того сорта, Ваше Святейшество?

— Что именно вы имеете в виду? У вас есть любимый чай?..

— Йенака.

Улыбка на лице Папы, до этого казавшегося добродушным и мягким, исчезла.

Ангсгарде чуть сильнее наклонилась к нему, с более яркой улыбкой, почти шёпотом проговорив:

— Всё в порядке. Вы же знаете: заваривать слегка и пить время от времени — совсем не вредно, Ваше Святейшество.

— Я слышал, что вы, Ваше Величество, очень близки с королём. Похоже, у вас нет секретов друг от друга.

Папа Тухрескан вновь обрёл спокойствие, выбрал подходящий сорт, заварил чай и разлил его по чашкам. Ангсгарде поднесла к лицу чай и вдохнула аромат.

— Всё как раз наоборот, Ваше Святейшество. — Смочив губы горячим настоем, Ангсгарде негромко добавила: — Это я рассказала супругу.

Их взгляды встретились. Королева лукаво улыбнулась, чуть сморщив нос.

Мудрецы Рухильта учили: чем сильнее презираешь человека — тем шире ему улыбайся. Ангсгарде с детства усвоила этот урок лучше всех. Она могла улыбаться, даже если в душе всё кипело от отвращения. Чтобы выражение лица никогда не стало её слабым местом.

— Что вы хотите этим сказать?..

— Йенака… Любимый сорт моей матери. Листья сложно сушить, поэтому он дорогой. Но аромат у него такой запоминающийся, что стоит попробовать один раз — и уже не сможешь отказаться.

Но если заварить их крепко, пить часто или смешать с определёнными ингредиентами, они становятся ядовиты. С пары чашек ничего не будет. Беда в том, что листья йенаки вызывают зависимость. Если рядом никого не окажется, чтобы предупредить об опасности, человек будет пить и пить, пока не отравится.

Покойный Папа особенно любил всё сладкое. Стараясь как мог держаться от мирских удовольствий подальше, он всё же принимал десерты, которые Ангсгарде дарила ему. А вместо сладостей чаще всего просил мёд. Люциул Рохистер любил крепко заваренный чай, обильно подслащённый мёдом. Но проблема была в том, что йенака в сочетании с мёдом становилась смертельным ядом.

Кто-то знал об этом. Кто-то — нет. Те, кто не знал, умирали. Те, кто знал — давали другим умереть.

Если бы Ангсгарде догадалась об этом раньше, она непременно велела бы Люциулу выбросить листья и заставила бы выяснить, кто их передал Папе, — и изгнать этого человека. Но когда она поняла, было уже поздно.

Однажды она вместе с Его Величеством отправилась на летний отдых на восточные острова. А вернувшись, пришла к Папе с дарами — местным мёдом, в знак благодарности за тёплый приём королевской четы.

И тогда она почувствовала запах йенаки. Но на тот момент понтифик уже был без сознания. Яд парализовал язык. Он посинел. Врачи сказали, надежды нет.

Вернувшись во дворец, Ангсгарде долго думала, а потом приказала выяснить, кто занимался распространением йенаки, и составила список всех, кто её закупал.

Теперь, увлажнив губы остывшим чаем, она посмотрела на Тухрескана и широко улыбнулась.

— Флона опаздывает, Ваше Святейшество. Я не отличаюсь терпением.

— Ожидание делает встречу желанней. Проявите немного спокойствия. Паладины не терпят неудач.

— Но ведь вы послали Первого Лампеса с мыслью, что и провал не будет проблемой, не так ли, Ваше Святейшество?

На резкий вопрос королевы папа ответил с ленивой учтивостью, желая разрядить обстановку:

— Что вы такое говорите? Хьюго Брайтон — лучший среди паладинов. Вы и сами это знаете.

Хитрый старый лис. Фальшивая улыбка королевы стала только ярче.

— Его людей вы оставили здесь, а поддержки вовсе не дали. Если он справится — прекрасно. Если провалится — вы ведь и глазом не моргнёте.

— Вы преувеличиваете, Ваше Величество. Первый Лампес ушёл налегке только потому, что делу требовалась скрытность.

— Не притворяйтесь. Мне известно, что Хьюго Брайтон вам поперёк горла. Но он не тот, кто будет спокойно сидеть и пить чай. Старые методы на него не подействуют.

С лица папы окончательно сползла вежливая улыбка. Он поставил чашку и холодно взглянул на королеву.

— Вы заходите слишком далеко, Ваше Величество. Или вы думаете, что у нас совсем нет козырей?

Конечно, и у королевы были слабые места. Но теперь они значили для неё слишком мало.

…Наследник. Ей нужен наследник.

Если Его Величество умрёт, не оставив ребёнка, она не сможет оставаться в Гарго как королева. Корона перейдёт к герцогу Кройсо с северо-запада, сводному брату короля, а сама она либо вернётся в родной Рухильт, либо будет влачить жалкое существование где-нибудь в глуши, в звании «бывшей королевы».

Её супруг уверял, что до этого не дойдёт, но кто знает, как всё повернётся. Даже её двоюродная сестра — когда-то тоже королева — после смерти мужа была изгнана и скиталась по городам. Лишь когда её сын стал наследным принцем, её вернули, но в письмах та писала, что пережитое унижение было неописуемым.

— Мне нужно всего одно, Ваше Святейшество. Чтобы Флону привели ко мне. Чем скорее — тем лучше. Запомните: если мы станем союзниками, вы получите куда больше и гораздо быстрее, чем рассчитываете.

Ангсгарде поднялась из-за стола, не потеряв ни капли своей улыбки. Её не волновало, каким острым взглядом Папа Тухрескан смотрел ей вслед, насколько он был потрясён.

Нечего было доводить меня до того, чтобы я пришла сюда сама.

Когда она спускалась по ступеням, с её лица исчезло всякое притворство. Сколько раз она уже спрашивала — через других, лично, в обход: когда ей, наконец, позволят увидеть Флону?

В столице уже начиналась весна. Снега на вершинах за хребтом ещё не растаяли, но в её саду уже распустились первые цветы. Во дворце наступила весна.

Папа должен привести Флону к ней до того, как иссякнет её дыхание.

Обязан.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Ездить верхом оказалось куда более утомительным занятием, чем она думала.

Даже несмотря на то, что сзади её поддерживали, стоило хоть немного ослабить внимание — и Роэллии казалось, что она потеряет равновесие и рухнет с лошади.

Девушка напряжённо вцепилась в ручку седла, но её всё равно кренило вперёд, и положение оставалось неустойчивым.

Но я же не могу уцепиться за гриву…

Неловко ёрзая и не зная, что делать, она вдруг услышала за спиной приглушённый вздох.

— Может, попробуешь просто сидеть спокойно? Если не за что держаться — хватайся за мою руку.

58

Роэллия с тревогой посмотрела на мужские руки, обхватывающие её с обеих сторон.

Длинные и мощные предплечья выглядели куда надёжнее, чем грива или ручка седла, но мысль о том, чтобы опереться на этого человека, вызывала у неё внутреннее отторжение.

Даже если бы не эти руки, хватало и другого: тепло, исходящее от его тела, и запах, доносившийся от него, только сильнее напрягали.

Помедлив, Роэллия решилась ещё крепче вцепиться в ручку седла и постаралась сидеть как можно неподвижнее. С силой сжав бёдрами туловище лошади и втянув плечи, она вдруг услышала за спиной сдавленное насмешливое хмыканье.

Внезапно мужчина ударил лошадь в бок и потянул поводья. Та, до этого двигавшаяся размеренным шагом, резко перешла на галоп.

Свист ветра у самого уха был ледяным. Роэллия была так напугана, что даже не смогла закричать. Дрожащими руками она вцепилась в седло, но с каждым скачком её мотало всё сильнее.

Она зажмурилась и инстинктивно ещё больше сжалась, но тут услышала за спиной холодноватый, насмешливый голос:

— Так съёжилась: свалишься же.

— Остановите… пожалуйста… мне правда страшно…

— Выпрямись, Роэллия. Ты не упадёшь.

…Роэллия.

От того, как он произнёс её имя, по коже побежали мурашки. Словно лёгкое касание перышка щекотало мочку уха, и в то же время это звучало так, будто она услышала нечто запретное, отчего похолодело внутри.

Но насладиться этим ощущением не удалось: лошадь мчалась всё быстрее, не думая замедляться. В горле застрял крик, но онемевший язык не слушался. Лошадь неслась вдоль берега, сломя голову. Ветер больно хлестал по щекам.

Мужчина подался вперёд, и площадь соприкосновения увеличилась: его лицо оказалось у её затылка, твёрдая грудь — за её спиной, а сильные руки сомкнулись крепче, словно заключая в кольцо.

С ума сойти.

Сердце Роэллии вот-вот готово было разорваться — то ли от стремительно нарастающей скорости, то ли оттого, что она оказалась зажатой в его объятиях.

Её мотало из стороны в сторону, и, не в силах удержаться, она всё же прижалась к предплечью, твёрдому, как камень. Одной рукой она продолжала держаться за седло, второй — вцепилась в его руку, словно в спасательный канат.

Каждый раз, когда лошадь отталкивалась от земли, Роэллия всё глубже вжималась в грудь мужчины.

— Ветер такой свежий. Почему бы не открыть глаза и не посмотреть вперёд?

Какой, к чёрту, ветер… я и глаз-то открыть не могу, а он говорит — посмотри вперёд…

Роэллия уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, что вот-вот расплачется, и отчаянно замотала головой.

Сквозь свист ветра донёсся его смех.

Он нарочно гнал так быстро — в этом не было сомнений. Ей хотелось обозвать его подонком, но всё, на что она была способна — это стискивать дрожащие губы. Всё, что она могла себе позволить — вцепиться в его руку так, чтобы там остался синяк. Но, похоже, рыцарь даже этого не замечал.

Когда он вдоволь нагонялся, а Роэллия, измотанная до предела, почти свесилась, еле держась в седле, лошадь наконец замедлилась. Теперь ей уже не хватало сил даже на то, чтобы думать о его присутствии или жаловаться на неудобство: обмякнув, она безвольно прислонилась к нему.

— Когда слова бесполезны, тело лучше обучить делом. Вот именно так и надо держаться в седле. В следующий раз давай без глупых препирательств.

В голосе мужчины, довольного собой, прозвучала усмешка, и в Роэллии вскипела злость.

Из-за какой-то не той посадки он напугал меня до полусмерти — да это просто подлость!

— Ублюдок. Сукин сын. Подонок.

Все проклятия, что она шептала про себя, в конце концов сорвались с губ.

Он скосил взгляд вниз и хотел переспросить, что она только что сказала, но Роэллия тут же отвернулась, уткнувшись ему в плечо. Слова «Я ведь держусь как ты и хотел, так что сам смотри вперёд» вертелись на языке, но она побоялась, что за это получит вдвое больше, и прикусила губу.

Спиной она ощутила лёгкую вибрацию. Неужели смеётся? Но повернуться и проверить у неё не хватило духу.

Лошадь, теперь уже спокойно ступая, сделала несколько шагов и остановилась.

— Подними голову. Здесь немного передохнём.

Роэллия широко распахнула глаза.

На вершине пологого холма, у самого края узкой речки, трепетал белый лес из берёз. Над холмом раскинулось поле, залитое солнцем, в яркой зелени которого чувствовалось дыхание приближающейся весны.

Дело в разнице в местности? Или всего лишь месяц успел всё переменить?

Снежные вихри, сквозь которые они недавно пробирались, казались теперь сном. Перед глазами лежала неправдоподобно ясная картина.

Девушка невольно залюбовалась, а Хьюго уже спрыгнул с седла и протянул к ней руку. Помедлив, она положила ладонь поверх его ладони и собралась соскользнуть вниз, но ослабевшее тело качнулось.

— А-а! — только и успела вскрикнуть Роэллия, прежде чем безвольно повалилась вниз, но Хьюго тут же подхватил её одной рукой.

— Н-ноги… подкашиваются…

Она изо всех сил напрягала мышцы, и теперь в них не осталось ни капли силы.

Хьюго недоверчиво взглянул на неё сверху вниз, потом с досадой вздохнул и без труда поднял её на руки.

— Удивительно. Как ты вообще до сих пор жива с таким телом?

— Не такая уж я и слабая.

— Вечно падаешь в обморок, горишь в жару. Я тебя чаще видел больной, чем здоровой.

Роэллия едва не задохнулась от возмущения. Да это он и устроил ей такие условия, в которых невозможно не слечь, а теперь говорит, будто всё из-за её хилости.

— Да вы же таскали меня по адским дорогам!

— Жаль, что ты этого не оценила. Мы, между прочим, очень по-джентльменски с тобой обращались.

Кошмар! Как же он ведёт себя, когда не считает нужным сдерживаться?

Пока Роэллия, ошарашенная, стояла, не зная, как реагировать, Хьюго аккуратно усадил её на камень и развернулся.

— Сиди здесь. Я напою лошадь и вернусь.

С этими небрежно брошенными словами он удалился. Роэллия, оставшись одна посреди открытого поля, немного растерялась.

Он ушёл, как будто совершенно не волновался, что она сбежит. Ни кандалов, ни надзирателей. Даже после того, как разбил повозку, он больше не стал надевать на неё цепей.

Впрочем… и без них она не смогла бы убежать. Как бы быстро ни бежала, всё равно он настиг бы её.

Если нельзя убежать, остаётся научиться выживать. Вдруг и во мне есть хоть немного силы, способной вселять страх?

Чтобы выстоять, надо стать сильнее. Хотя бы до тех пор, пока не встречусь с Дитрихом…

Роэллия перевела взгляд на поле. Молодые стебли травы, только что проклюнувшиеся из земли, покачивались на ветру.

Она глубоко вдохнула, и свежий воздух принёс с собой влажный аромат берёзы, земли и трав — всё смешалось в один яркий, живой запах. В этой прохладе, в чистом запахе полей ощущалось дыхание весны.

Медленно распахнув глаза, Роэллия взглянула на Хьюго, который уже шёл обратно, оставив позади привязанную лошадь.

Неужели он не чувствует всех этих запахов?

Когда же он потерял свои чувства? В детстве, наверное, они ещё были… Значит, потом утратил? Или они уходили постепенно?

Он ведь говорил, что не чувствует не только запахов, но и вкуса, и боли. Значит, у него не было и радости от преодолённой боли? Что это за жизнь — ничего не чувствовать? Одно ясно: вряд ли она весёлая.

Вот почему он такой бесчеловечный?

Роэллия начала понимать ту пустоту, что, должно быть, чувствует тот, в чьей жизни нет ни особой радости, ни горя, ни даже боли, что заставила бы его страдать. Впрочем, это не значит, что она настолько сочувствовала ему, чтобы жалеть.

Пока она думала об этом и следила за ним взглядом, Хьюго внезапно поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза.

59

Их взгляды пересеклись в пустоте, над которой скользил ветер.

Всего лишь взгляды, но сердце вдруг болезненно сжалось, а губы пересохли. Хотелось отвернуться, но, будто пленённая, она не могла отвести глаз.

Они смотрели друг на друга, пока расстояние между ними не сократилось. Вокруг раскинулось открытое поле, не было ни единой преграды, и казалось, что в этом мире остались только они вдвоём.

Может, это всё ещё остатки напряжения от скачки?

Сердце билось неровно. Когда внутри борется желание сбежать куда угодно и упрямое нежелание уступить этим глазам, трудно не растеряться. И как раз в этот момент над полем пролетела оранжевая бабочка с чёрным узором на влажных крылышках. Два взгляда, до того прикованных друг к другу, естественно скользнули за её движением.

Это была бабочка ранней весны — та, что первой сообщает о её приходе и изредка появляется на склонах. Её узор напоминал черепаший панцирь, но окраска была завораживающе-оранжевая, как лисий хвост.

Она легко кружила в воздухе, потом мягко опустилась на полевой цветок, распустившийся между камней.

— Ты её позвала?

Смутившись, Роэллия покачала головой.

— Эта бабочка спит всю зиму и просыпается ранней весной. Не думала, что она уже появится.

Наверное, проснулась раньше времени из-за неожиданно тёплого солнца.

Бабочка была слабой и крошечной. Немного задержавшись на цветке, она вспорхнула дальше — искать другой.

Хьюго молча провожал её взглядом. Потом задумчиво провёл пальцем по линии подбородка и сказал:

— Позови её.

Роэллия округлила глаза и поспешно возразила:

— Но не я её призвала. Она не станет меня слушаться.

— Бабочка ищет цветы. А самый прекрасный и большой цветок здесь — ты. Не верю, что ты не сможешь её позвать.

Голос Хьюго был спокойным, без тени подтекста, лицо — непроницаемым. Именно это и смутило Роэллию ещё сильнее.

Под тяжестью его уверенного взгляда, она робко посмотрела в сторону бабочки, уже превратившейся в крошечную точку на горизонте. Девушка стиснула пересохшие губы и уставилась на неё.

Иди сюда.

Она взывала к ней мысленно, отчаянно, но бабочка, словно насмехаясь, и вовсе скрылась за пределами поля.

Иди ко мне. Ну же, сюда. Пожалуйста…

Плотно зажмурив глаза, почти как в молитве, Роэллия снова и снова шептала зов, пока наконец не опустила руки и не взглянула на Хьюго.

— Видите? Я же говорила, не получится.

Девушка вспыхнула от стыда и опустила голову. И в этот момент Хьюго подошёл ближе. Тень от его фигуры коснулась её ног, и протянутая рука легла ей на глаза.

— Что вы делаете…

— Я дам тебе свою силу. Попробуй почувствовать, куда она течёт, и следуй за ней.

Рука, покрытая плотными мозолями, была настолько большой, что полностью закрыла её лицо.

Наверное, он мыл руки после того, как кормил лошадь… От прохладной влажной ладони пахло водой.

И под этой прохладой в неё проникла синеватая священная сила. Чистое, звонкое течение — и тело незамедлительно отозвалось на него. Мурашки, вспыхнув на спине, пробежали вдоль позвоночника и кольнули внизу живота. Роэллия коротко вздохнула и, как он сказал, попыталась уловить поток его силы и следовать за ним.

Хьюго лил в неё свою энергию, но она впитывала её мгновенно, едва ли не заглатывала, из-за чего вести её по потоку было не так-то просто. Но он не отступал и продолжал искать тот сгусток силы, что скрывался где-то в её теле.

Он был уверен: раз она впитывает его силу, значит, с ней действует аналогичная логика.

Точно так же, как новообращённые святые рыцари, которые только пробудили силу и не умеют её контролировать, Роэллия тоже не могла как следует собрать в точку то, что было рассеяно внутри неё тонкими капиллярами.

Он продолжал щедро изливать в неё свою силу и направлял рассеянную энергию, чтобы помочь собрать её в одном месте. Роэллия немного растерялась и блуждала, но вскоре подчинилась его воле и двинулась в нужном направлении.

— Я… что-то чувствую, — изумлённо прошептала она, и тёплое дыхание защекотало его ладонь.

Из-за этого он потерял концентрацию — рука непроизвольно вздрогнула. Хьюго усмехнулся про себя и вновь сосредоточился, увлекая её силу.

— Пока ты думаешь, что не получится — не сможешь никогда. Поэтому не сомневайся и просто отдай себе приказ. Так же, как двигаешь руками и ногами. Так же, как говоришь и используешь язык. Естественно. Так же позови бабочку.

Она сглотнула, а потом, как он и сказал, представила ту самую бабочку, что миг назад исчезла у неё на глазах.

— Иди сюда.

Неважно, насколько далеко она улетела — Роэллия ясно представила себе, как та мелькнула перед глазами, и скомандовала без колебаний.

Сюда. Ко мне.

В тот самый миг она — к собственному изумлению — ощутила присутствие бабочки. Но это была не белая, прозрачная, сотканная её силой, а живая и настоящая. Бабочка откликнулась на её зов и летела к ней.

Роэллия не видела её собственными глазами — они были закрыты. Но сердце колотилось в груди так яростно, словно уже знало ответ. Она резко выдохнула и сжала руку Хьюго, что закрывала ей лицо. Побледневшие, дрожащие пальцы осторожно потянули его ладонь вниз.

Из-за такой мелочи у меня дрожит сердце… — думала она, медленно приподнимая тяжёлые от напряжения веки.

И перед глазами, словно только этого и дожидавшаяся, замахала крыльями огненно-оранжевая бабочка.

— Получилось! Правда получилось? Да?

Она не сокрушала скалы, не взывала к ветрам и не разрубала чудовищ, а сердце всё равно распирало от радости. Ощущение триумфа от ничтожного, крошечного чуда переполнило её — и на лице Роэллии расцвела сияющая улыбка.

За все прошедшие месяцы, что не принесли ни крупицы радости, это был самый радостный миг.

Слишком счастливая, она даже не замечала, чью руку держит и в чьё лицо так восторженно смотрит.

Бабочка, кружившая вокруг неё, взмыла вверх, пролетая над головой Хьюго. Роэллия, проследив за ней, машинально подняла голову и вдруг замерла, затаив дыхание.

Хьюго вовсе не смотрел на бабочку. Его взгляд не отрывался от неё, словно он и не думал смотреть куда-то ещё.

Улыбка, что секунду назад сияла на её лице, рассыпалась, как туман, унесённый ветром. Под взглядом синих глаз на её щеках проступил горячий румянец. Лёгкое, сбивчивое дыхание вырывалось сквозь приоткрытые губы.

Когда она нетерпеливо прикусила пересохшую нижнюю губу, его взгляд застыл на её рте.

— Вы помогли мне. Значит, теперь моя очередь помочь вам?

Хьюго, пристально глядевший на неё, вдруг ухмыльнулся. Он медленно склонился к ней и крепко сжал хрупкую талию одной рукой.

— Не такая уж ты дурочка. И это хорошо.

Роэллия вздрогнула, уязвлённая его тоном, — и в тот же миг тень скользнула на её лицо. Мир заполнили синие глаза Хьюго, а за его плечом снова мелькнула оранжевая бабочка.

Не в силах выдержать близости этого взгляда, она снова зажмурилась, и в тот же миг язык раздвинул её губы и проник внутрь.

Никогда прежде он не целовал её столь медленно и тягуче, будто смакуя. Она чувствовала каждое движение так отчётливо, так обнажённо, что щекотало пальцы на ногах, а где-то внизу живота начинал вскипать жар.

Но это всего лишь сделка, обязанность… И я не люблю его. Так почему же…

Странная сладость разливалась по телу, вызывая в ней чувство вины.

Просто… губами коснулись. Это ничего не значит. Это не по-настоящему.

Она повторила это мысленно несколько раз, но дыхание всё равно становилось всё более сбивчивым.

Мужчина, который исследовал её рот, пока ему не надоело, ненадолго оторвался от её губ и глубоко вдохнул.

— Может, именно этот аромат и привлёк бабочку.

Роэллия не знала, что за аромат рыцарь имеет в виду, а он тем временем снова принялся жадно целовать её, а затем, уткнувшись в шею, сделал глубокий вдох.

Острый нос скользнул по разгорячённой коже. На пылающем теле встали мелкие волоски. Грудь тяжело поднималась и опадала — ей не хватало воздуха.

Чувство… какое-то странное…

Он всего лишь искал источник аромата, а тело всё сильнее откликалось, вспыхивая жаром.

Всякий раз, когда она сжималась от стыда и смущения, мышцы его рук, обхвативших её тонкую талию, напрягались всё сильнее.

Их тела были прижаты так плотно, что между ними не проскользнула бы и иголка, и они не могли не чувствовать каждое движение друг друга. Сквозь тонкую ткань его рубашки она ощущала, как напрягаются его мощные мускулы.

Когда Роэллия начала извиваться от странного, горячего и твёрдого давления, дразнящего низ живота, из уст мужчины, обладавшего её шеей, вырвался тяжёлый вздох.

Роэллии показалось, что между резким, прерывистым дыханием промелькнул шёпот брани, но разобрать было невозможно.

Она пыталась отстраниться, и Хьюго, раздражённый этой попыткой, подхватил её одной рукой. Не имея возможности отступить или убежать, Роэллия оказалась в ловушке его объятий, и в тот же миг святой рыцарь вновь сомкнул губы на её устах.

От нехватки воздуха у неё закружилась голова. Язык проникал всё глубже, будто хотел выудить из неё всю слюну, и коснулся глотки.

По телу расходились мурашки возбуждения — как будто каждый сантиметр кожи щекотали лёгкой кисточкой. Роэллия не выдержала: она упёрлась в его грудь, пытаясь оттолкнуть Хьюго, и в этот момент поцелуй стал грубее.

Мужчина, жадно посасывающий её язык, на миг прижался к губам и прошептал:

— Сможешь ли ты… сделать со мной то же, что только что сделала с бабочкой?

Сознание, помутившееся от поцелуя, всё ещё плыло в дымке, но где-то в этой мутной глубине Роэллия всё же попыталась подчиниться его словам.

60

Как тогда… как в тот момент, когда я звала бабочку…

Роэллия старалась уловить в себе ту самую «силу», рассыпанную по телу тонкими нитями. Но сколько бы ни пыталась собрать её вместе — всё снова распадалось, как сухой песок, который тщетно пытаешься сжать в ладонях.

Каждый раз, когда с губ срывался тяжёлый вздох отчаяния, вместе с языком мужчины в её рот проникал чистый, звенящий поток энергии. И тогда рассыпающаяся сила вдруг начинала собираться — точно вода пролилась на пересохший песок, и он стал слипаться.

Будто на раскалённую голову обрушился снежный ураган, и от этой ледяной прохлады по её спине пробежали мурашки. Мужчина решительно вторгся в маленький рот, прижимаясь и скользя по языку Роэллии. Стоило ей хоть чуть-чуть отвлечься, увлечься этим покалывающим, сладким ощущением, как с трудом собранная сила вновь рассыпалась.

В тот миг он прикусил её нижнюю губу и шепнул:

— Ещё раз.

На губе остался покалывающий след от зубов. Она невольно сглотнула и, с затуманенным лицом, попыталась сосредоточиться.

Как будто они вели битву за территорию: их языки переплетались, а тонкая нить слюны вновь и вновь натягивалась и обрывалась.

«Ещё раз. Заново. Ещё»… Каждый раз, когда он прикусывал её губу и подгонял, в сердце Роэллии вспыхивала слабая искра.

Сила, вот-вот готовая обрести форму, дразнила и ускользала. Казалось, стоит лишь немного дотянуться — и всё получится, но она никак не давалась в руки. Она пыталась сосредоточиться, но стоило их губам соприкоснуться, как мысли таяли в сонной неге.

Сила, что струилась сквозь соприкосновение губ, была пьяняще сладка, и всё же она чувствовала — в таком виде им никогда не достичь желаемого. Задыхаясь, Роэллия схватила его за лицо и остановила, прижавшись лбом к его лбу.

— Подождите… пожалуйста. Подождите немного.

Её дыхание сбивалось, но она поймала тот поток, что поднимался изнутри.

Если сила Хьюго напоминала холодную воду, то её собственная — ветер. И чем сильнее она пыталась его схватить, тем больше он ускользал.

Надо изменить подход.

Вместо того чтобы сжимать силу, она направила её — так же, как направляла бабочку.

Туда. Туда, куда я хочу.

Хрупкая, почти неощутимая сила послушно пошла за её волей. Роэллия не видела её, не могла точно сказать, где она — но знала: у неё получилось.

Сработало!..

Возможно, по причине неопытности, стоило ей возбудиться от успеха, и сила тут же рассеялась. Однако в тот миг Хьюго ощутил её прикосновение.

Резко распахнув глаза, сияющие от восторга, она встретилась с ним взглядом. Синие глаза смотрели прямо на неё. Сколько времени он так смотрел? Закрывал ли он их вообще?

Глядя в эти синие глаза, Роэллия едва слышно прошептала:

— Вы… почувствовали? — голос её дрожал от волнения и ожидания.

…Я почувствовал?

Как ни странно, только услышав вопрос Роэллии, Хьюго осознал, что действительно почувствовал её силу. Словно лёгкий ветерок подул издалека: до него донёсся еле уловимый аромат полевых цветов.

Без поцелуя. Без смешанной слюны. Роэллия всё равно дала ему возможность уловить этот аромат. Слабый, почти незаметный, он промелькнул всего на миг — моргни, и не заметишь. Но он был.

И всё же, даже почувствовав столь желанный аромат, он был настолько поглощён другим, что не успел этого осознать.

Взгляд задержался на её влажных от поцелуев губах, блестящих от слюны. Женщина, дыхание которой уже выровнялось, взглянула на него глазами, полными свежей, зеленеющей надежды. В уголках сияющих глаз затаилась лёгкая улыбка.

Глядя на неё, Хьюго почувствовал, как пересохло в горле. Его синие глаза, ещё мгновение назад чистые и светлые, словно небо, потемнели, будто на них опустилась ночь. Он склонил голову, прижался к её губам и прошептал:

— Ещё раз.

В широко распахнутых от удивления глазах отразилось жадное лицо мужчины. Но уже в следующую секунду всё исчезло и растаяло, смешавшись с вновь переплетёнными языками.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Они спускались вдоль реки и, заметив подходящее место для лагеря, остановились. Хьюго привязал лошадей к ближайшему дереву, затем увёл Роэллию вглубь леса. Она, крадучись следом, спряталась за камень и украдкой взглянула на него. В руке у Хьюго был лук — он взял его, чтобы добыть мясо на ужин.

Мужчина пригнулся и внимательно вгляделся в лес, где, как ей казалось, были только земля и камни. Его взгляд был напряжённым, будто он выслеживал что-то невидимое.

Роэллия смотрела на него с растерянным выражением.

Я ведь точно почувствовала, что получилось.

А он сказал «ещё раз».

И поцеловал глубже, жёстче, чем прежде…

Будто был на что-то зол, он ворвался языком так грубо, что по сравнению с этим их прежние поцелуи казались просто прикосновениями. Тогда он лишь лизал и покусывал губы, но в этот раз словно хотел поглотить её целиком. Рот у неё до сих пор горел, будто они с ним всё ещё целовались.

Роэллия неосознанно провела языком по внутренней стороне губ и вздрогнула, тут же сжав кулак и крепко прижав его к губам.

С ума сошла. Что я вообще творю.

Ведь это был не поцелуй.

То было лишь… лишь прикосновение губ, попытка использовать друг друга, безо всякого иного умысла или чувства. Как рукопожатие или объятие — наши губы просто соприкоснулись.

А всё остальное — скольжение языком, поцелуи с нажимом — это была лишь уловка, способ увлечь на долю секунды, усилить эффект. Там не могло быть никаких других чувств.

Не могло быть. Правда?

Роэллия задумчиво и потерянно смотрела на спину Хьюго, на его резкий профиль, когда он, склонившись, всматривался куда-то.

«Думаешь, ты лучше скотины?»

(прим. пер: слова Хьюго из 16 главы)

То было лицо, на котором невозможно было уловить ни жажды, ни желания, — лишь холод и безжалостная рассудочность.

«Именно поэтому нужно очищать тело и душу от скверны».

(прим. пер: слова Хьюго из 25 главы)

Она вспомнила, как он без тени эмоций толкнул её в бочку с водой.

Да. Что бы ни произошло между нами, он не мог вложить в «поцелуй» никакой иной смысл.

Это… думать иначе просто нелепо.

Если этот мужчина и поцеловал ведьму, которую должен уничтожить — то лишь потому, что хотел чего-то достичь. Вернуть утерянные чувства. Не более.

Её беспорядочный, сбивчивый поток мыслей вмиг оборвался от одного его приказа:

— Не двигайся.

Увидев то, чего ждал, Хьюго вытащил стрелу.

Роэллия невольно вздрогнула и осторожно взглянула туда, куда он целился. Девушка тут же распахнула глаза. Не раздумывая, она схватила его за запястье и прошептала:

— Это же крольчиха и её детёныш.

Хьюго посмотрел на неё так, будто не понимал, в чём дело. На лбу пролегла лёгкая морщина между бровей, и Роэллии показалось, что мужчина раздражён.

Она ошеломлённо зашептала:

— Существует неписаное правило: мать с детёнышами нельзя убивать.

— Кто сказал?

— Конечно же…

Она хотела сказать «Дитрих», но, встретившись с его внезапно ставшим холодным взглядом, осеклась.

— В любом случае не стреляйте. Если мать погибнет, крольчонок тоже скоро умрёт.

Хьюго скользнул взглядом по её пальцам, сжимающим наконечник стрелы, затем устало вздохнул.

— Когда охотишься, не разбираешь, кто перед тобой. Слабые становятся добычей — это естественный порядок вещей.

— Н-но… мы же не звери!

— Когда приходит время есть, и люди, и звери одинаковы.

Она понимала, что он прав, но ей не давал покоя тот крошечный кролик, прыгающий за матерью. Она прекрасно знала, каково это — остаться одной.

— Я не так голодна. Спокойно могу не есть два дня! Правда, мне не нужно. Я откажусь от своей порции, просто… давайте не будем сегодня охотиться. У нас ведь есть припасы. Я потерплю!

Хьюго выглядел раздражённым, но выслушал её до конца, не перебивая, пока она сыпала словами, сбиваясь и торопясь. И всё же он продолжал следить за кроликами, не упуская их из виду. Затем мужчина обернулся к ней, и в его голосе зазвучала странная, обнадёживающая нотка:

— Ты и правда хочешь их спасти?

Роэллия кивнула, даже не задумываясь. Лицо её порозовело от надежды: если он с ней разговаривает, значит, у кроликов есть шанс.

Губы Хьюго изогнулись в насмешливой полуулыбке.

— Тогда умоляй. Скажи: «Пожалуйста, пощади их».

— Что?..

— А что? Ради зверей и этого не можешь?

Он будто испытывал её. На лице Роэллии появилась растерянность.

Да, она очень хотела спасти кроликов. Но почему-то не могла вымолвить эти слова. Хотя когда-то уже умоляла этого мужчину пощадить собственную жизнь.

— Ну, не хочешь — значит, ничего не поделать.

Мужчина даже не попытался скрыть нетерпения и натянул тетиву. В панике она запоздало вскрикнула «Пожалуйста!», но стрела уже сорвалась.

Нет!

Роэллия зажмурилась, ожидая ужасной сцены, но вместо этого услышала короткий звонкий тявкающий звук. Совсем не тот, что мог бы издать кролик.

Резко обернувшись, она увидела, что стрела пронзила горло рыси. Вдалеке мать-крольчиха с детёнышем уже уносились прочь, что было сил.

Что… это…

Она в замешательстве подняла на Хьюго взгляд, и он, глядя на Роэллию, усмехнулся. И тут до неё дошло: с самого начала он целился не в кроликов, а в эту рысь.

— Вы… вы просто дразнили меня! — Она вскочила и крикнула, а он, спрыгивая с камня, тихо засмеялся.

61

Собор Лакримы даже ночью не погружался во тьму. Его освещали святыни, вобравшие в себя дневное солнце. Благодаря им даже в самую глухую ночь он оставался залитым светом.

Эти реликвии были вмурованы в стены на этапе возведения собора, и потому ночной облик Лакримы представлял собой редкое и завораживающее зрелище, какого больше нигде не встретишь.

Именно из-за этого тайком проникнуть в собор под покровом ночи было почти невозможно — куда проще было пройти среди бела дня, когда никому и в голову не приходило присматриваться.

Однако Патрик, правая рука Хьюго и вице-командир Первого рыцарского ордена, должен был охранять Лакриму именно ночью.

Папа исправно выполнял дневные обязанности, но слишком часто исчезал по вечерам, и нужно было выяснить — куда он уходит и ради чего.

К счастью, несколько дней назад безрассудные воры попытались пробраться в Лакриму, и это дало Патрику вполне убедительный предлог для ночного дежурства. К тому же Седьмой рыцарский орден как раз отсутствовал.

Притворяясь, что обходит посты, вице-командир бродил по собору и дождался, пока в папском кабинете погас свет, после чего затаился в тени.

Вскоре Папа вышел наружу — один, без слуг и сопровождающих.

Из-за того, что погода в последние дни стояла ненастная, свет реликвий был слабее, и в этот вечер коридоры казались особенно тусклыми.

Патрик воспользовался этим и, держась в тени, следовал за понтификом.

Папа долго спускался по лестнице, пока, наконец, не остановился у самой дальней стены святилища. Протянув руку, он коснулся её, и золотое сияние святой силы проникло в камень. На глазах у Патрика стена растворилась, открывая скрытую лестницу, ведущую в глубины подземелья.

Вот оно где.

Патрик не стал действовать опрометчиво и остался ждать на месте, пока Папа не вернётся. Прошёл примерно час. Тот, кто исчез за стеной, наконец, вновь показался в коридоре.

Патрик дождался, пока Папа окончательно покинет это место.

Ещё чуть-чуть...

Ожидая самого тёмного часа перед рассветом, он наконец приблизился к стене, за которой исчез понтифик.

Положив ладонь на камень и вложив в него свою святую силу, как это сделал папа, Патрик с изумлением увидел, как вновь открылась секретная лестница.

Что же скрывается внизу…

Сглотнув пересохшим горлом, он начал спускаться. Медленно, ступенька за ступенькой. Примерно через три-четыре пролёта в кромешной тьме перед ним открылся проход. Патрик пошёл дальше по этому коридору, шаг за шагом, пока дыхание не стало сбиваться, а ноги — наливаться свинцовой тяжестью.

И вот, когда паладин достиг конца пути и вошёл в огромную пещеру, его лицо окаменело.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

— Свет солнца пронзает плоть, кость и кровь, Адеморс, прими же зверя, сражённого этим клинком, в свои объятия.

Коротко завершив освящение, Хьюго без колебаний подвесил тушу рыси за лапы к дереву и рассёк ей грудь. Кровь капала в вырытую яму, где собиралась густыми каплями.

Он ополоснул руки в речной воде и потянулся к водонепроницаемому брезенту, закреплённому на седле. Хьюго натянул его между стволами. Для человека, занимающего столь высокое положение, он на удивление ловко и быстро справлялся с самыми мелкими делами.

Собрав сухие ветки и листву, он мигом развёл костёр. Роэллия, наблюдавшая за ним, неожиданно вспомнила, что не так давно его губы касались её губ — и теперь те же губы взывали к богу.

И что же это значит?

Он целовал женщину, которую сам называл блудницей, но не утратил святости. Разве так бывает? Или он — любимый сын божий, которому дозволено всё?

А может… я вовсе не та, кто развращает?

Раз паладин до сих пор способен пользоваться святой силой, значит, бог не отвернулся от него. А значит, она его не осквернила.

Роэллия рассеянно смотрела на его спину, и в её взгляде зародилась робкая надежда.

Не в силах усидеть на месте, она подошла к дереву, где висела туша. Пока они ждали, крови вытекло достаточно, чтобы можно было снимать шкуру.

Она бросила осторожный взгляд на занятого Хьюго и несмело заговорила:

— Кхм…

Он сразу услышал её тихий голос и обернулся. Роэллия, колеблясь, всё же сказала:

— Может… мне снять шкуру?

Хьюго нахмурился, будто она сказала что-то странное. Она поспешила продолжить, желая доказать свою полезность:

— У меня хорошо получается. И разделывать тоже умею.

— Хорошо умеешь?

— Да. Хотите, покажу?

И, не дожидаясь разрешения, схватила один из ножей, приготовленных для разделки. Взяла точно тот, что нужен для снятия шкуры, — скиннер. И без промедления принялась за дело.

Для такой маленькой, хрупкой девушки у неё оказалась уверенная, крепкая хватка. Ловко и быстро она отделяла кожу от плоти.

Лицо нежное, а двигается без тени страха — и даже глазом не моргнёт. Явно не в первый раз.

С чего такая сноровка? — подумал Хьюго. И тут же в памяти мелькнул «тот парень».

Дитрих. Молодой лесник, что срывал голос, зовя Роэллию.

И если вспомнить, что её взяли именно в доме лесника, то всё становилось понятнее.

Вроде бы ему следовало радоваться: обременительную работу можно переложить на неё. Но почему-то Хьюго ощутил раздражение.

Сопляк, что звал её с такой мольбой, судя по всему, заставлял её заниматься всякой чёрной работой.

Щенок недоразвитый.

Сдержав брань, он быстро разобрался с костром, подошёл к Роэллии и решительно выхватил у неё нож:

— Не надо такими вещами заниматься. Сиди спокойно.

— Но ещё чуть-чуть осталось…

— Я сказал: ты не будешь этим заниматься. Сядь.

— Тогда дайте мне другое поручение. Поставлю котелок на костёр или…

Она и слушать его не хотела.

Если бы знал, что так выйдет, лучше бы не ломал телегу, а дотащил как есть.

С трудом подавив запоздалое сожаление, он раздражённо выдохнул:

— Тот парень, похоже, держал тебя за кухарку. Раз уж даже сидеть спокойно не можешь.

Роэллия растерялась и взглянула на него. Ей и правда было невыносимо просто сидеть сложа руки, потому она и искала хоть какое-то дело. Но мужчина почему-то выглядел сердитым.

— Дитрих ничего мне не приказывал. Я сама. Чем больше умеешь, тем лучше. — Она чуть отступила, пробормотав неуклюжую защиту в адрес лесника.

Тотчас на губах Хьюго появилась насмешливая улыбка.

— Смотри-ка… теперь уже не плачешь, когда его имя называешь. Значит, отпустила?

Роэллия непонимающе моргнула. И только потом поняла: он, похоже, принимает её и Дитриха за любовников.

Она растерянно приоткрыла рот, но слов не нашлось. Сейчас сказать, что он был её братом, звучало бы нелепо. Но и соглашаться с тем, будто она «отпустила» его, тоже не хотелось.

Кстати, почему он тогда сказал, что Дитрих мёртв? Чтобы отнять надежду? Или просто потому что у него отвратительный нрав?

Судя по всему, второе.

А раз так, ей и самой не хотелось любезничать с ним.

— Нет. Никогда. Что бы ни случилось, я не забуду Дитриха.

Хьюго, державший нож над мясом, застыл. Его взгляд пронзил её, и в воздухе повисло напряжение.

— Правда? Целовалась с другим, а теперь вот так спокойно заявляешь, что не забыла его? Великая любовь, нечего сказать.

Как он вообще мог это вслух произнести... да ещё и сейчас?!

Роэллия вспыхнула от смущения.

— Это… не я начала. Вы сами!

— А кто в реку бросился, умоляя о поцелуе?

Глаза её расширились.

Что?.. Я правда так сказала?

На самом деле, Роэллия не помнила тот момент ясно. Она помнила вкус его губ и жар его тела, но как очутилась в воде и что произошло после — всё терялось.

И как теперь спорить, если у неё провалы в памяти?

Она тихо и неуверенно проговорила:

— Тогда я была не в себе. Не по своей воле… так стоит ли придавать этому значение? Мне вот всё равно.

И всё же, чем больше она пыталась оправдаться, тем мрачнее становились синие глаза.

62

Неизвестно, что именно ему не понравилось, но мужчина смотрел на неё исподлобья.

На фоне чёрной ночи его силуэт с окровавленным ножом, к которому прилипли оборванные куски плоти и жил, выглядел жутко.

Что я опять сказала не так?

Внезапное напряжение, повисшее в воздухе, заставило Роэллию задумчиво опустить голову. Она мысленно перебирала только что сказанную фразу.

То, что была не в себе, — правда. То, что не по своей воле, — тоже правда. То, что не стоит придавать этому значение… оно? Нет, не то.

В её словах не было ничего обидного или странного.

Или он зацепился за то, что я сказала «мне всё равно»?

Она перебирала варианты, но чем больше думала, тем меньше понимала. Роэллия снова посмотрела на мужчину. Он, до этого молча наблюдавший за ней, отвернулся и выдохнул смешок, похожий на усталый вздох.

В тишине, нарушаемой лишь плеском реки, завыл пронизывающий ветер. И в этом порыве смешался звук его острого смешка.

Он небрежно бросил нож на камень и сказал:

— Впечатляет. После всего, что натворила, заявлять, что тебе всё равно.

Хьюго вытер испачканные руки о тряпку, брошенную неподалёку, и направился к ней. И Роэллия ощутила себя так, словно её медленно затапливает — волна за волной, начиная с щиколоток. Двигаться было невозможно.

— Совратила бедного святого рыцаря, — и ни капли раскаяния.

Бедного… святого рыцаря?

Она распахнула глаза, не в силах поверить собственным ушам, и уставилась на него.

Когда его тень накрыла её, сердце сжалось от ощущения давления. Она подняла на него глаза — как человек, что смотрит вверх на неприступную гору, — и их взгляды встретились на пугающе близком расстоянии.

— А мне вот не всё равно. И как же быть?

Она ощутила, как его скользящий вниз взгляд остановился прямо на её приоткрытых губах. Он словно проник внутрь и застыл на алом кончике её языка.

— Мне это чертовски не даёт покоя.

Голос стал ниже и пробирал её до дрожи.

Хоть он и не прикасался к ней, Роэллия ощущала его присутствие так, словно ладонь скользнула по всему её телу, вызывая странное, смутно сладострастное чувство.

Где-то с глухим звуком упал деревянный ящик. Но, прислушавшись, она поняла: это не ящик. Это её сердце сорвалось и рухнуло вниз.

Резко дёрнув головой, Роэллия попыталась отстраниться от безумных слов.

— Если вы падший, зачем тогда продолжаете звать бога?

— Потому что я изо всех сил стараюсь не рухнуть ещё ниже, Роэллия.

Голос, произносивший её имя, был ленивым. Но в этой лености явственно ощущалось подавленное усилие, словно он и впрямь из последних сил держал себя в руках.

— Даже сейчас, стоит мне только увидеть твои губы, и хочется просунуть между ними язык, сосать, лизать… вдыхать твой запах, и от этих мыслей раскалывается голова. Скажи, как я могу не обращать на это внимания?

От его слов Роэллия ощутила укол — будто он и впрямь уже впился в её рот.

«Ещё раз». В памяти внезапно всплыл шёпот, когда он обхватил её застывший язык.

Ещё миг назад её радовала мысль, что, может быть, она вовсе не та, кто толкнул его к падению. Но это чувство мгновенно рассеялось без следа, и сердце тревожно забилось.

Роэллия подняла на него дрожащий взгляд. Мужчина, несмотря на ошеломляющие слова, смотрел на неё бесстрастно.

— Не провоцируй меня. Не тяни глубже в трясину. Потому что что будет потом — я и сам не уверен.

Он грозно смотрел в упор, и в его взгляде читалось предупреждение. В конце концов, паладин вернул себе спокойствие и отступил на шаг. Но внезапно он снова недовольно сморщил лоб и ещё более низким голосом предостерёг её:

— И ещё одно. Советую впредь, чтобы имени этого твоего Дитриха, или как там его, я больше не слышал. Меня раздражает и то, как ты цепляешься за мёртвого, теша себя жалкими сожалениями.

Хьюго уже собирался отвернуться, когда услышал то, чего никак не ждал.

— Он ведь не умер.

Даже для самой Роэллии эти слова прозвучали неожиданно.

Однажды на кладбище пришла пожилая женщина. Она долго стояла у одной могилы и горько плакала.

Роэллия наблюдала за ней издалека, а потом, испугавшись, что та упадёт в обморок, поспешно принесла ей стакан воды.

— Спасибо тебе, девочка. Я долго искала своего ребёнка… а он всё это время был здесь. Я не от горя плачу. Не делай такое встревоженное лицо. Я просто… просила у Бога — хотя бы тело найти, пока жива. И он услышал.

Она говорила, что счастлива. Что плачет от радости. Что её слёзы — оттого, что молитва была услышана.

— Моя бабушка всегда говорила: в словах есть сила. Если повторять что-то с настоящей жаждой — многое исполнится. Так что и ты, девочка, береги свои слова. Вдруг когда-нибудь они и вправду сбудутся.

В словах есть сила. Роэллия с тех пор слепо верила в это.

Она не верила в Бога, но для неё, вечно жаждавшей надежды, это наставление заменило веру. И потому было невыносимо слышать, как он раз за разом называет её брата мёртвым.

— Он жив. Так что хватит считать Дитриха покойником.

Хьюго, уже наполовину отвернувшийся, снова посмотрел на неё. Эмоции, что он подавил с таким трудом, вспыхнули в синих глазах.

— Ну и что, если жив? Собралась вернуться к нему?

Она ничего не ответила, но плотно сжатые губы и взгляд, в котором горело упрямство, сказали всё за неё: вернусь.

Насколько же чист и в то же время глуп взгляд той, что способна верить в подобное. Хьюго, неотрывно глядя на женщину, снова холодно усмехнулся.

Он резко подошёл к ней и схватил Роэллию за край одежды.

— Даже если этот щенок жив, Роэллия… ты никогда его больше не увидишь.

Хьюго склонился так близко, что губы скользнули по её уху. Он притянул вздрогнувшую от прикосновения девушку к себе и медленно, чётко, так, чтобы она поняла каждое слово, прошептал:

— Потому что либо ты умрёшь. Либо сдохнет он.

Роэллия побелела в одно мгновение. Хьюго смотрел, как на её лице отражаются отчаяние и ярость, а затем отпустил сжатый край одежды и отступил назад.

Она смотрела на него влажными глазами, полными горечи. На ресницах опасно дрожала круглая слеза, готовая вот-вот упасть.

Видя, как в её ясных, огромных глазах отражается лишь его облик, он ощутил в сердце щекочущее волнение.

Пусть это был взгляд, полный ненависти или упрёка — всё равно. Само осознание, что он один владеет этими весенне-чистыми глазами, доставляло ему странное, глубокое удовлетворение.

Почему ты так чертовски цепляешь и бесишь меня?

Потому что не знаешь, в каком ты положении — и всё равно смеёшься, плачешь, надеешься, как глупая?

Потому что в этом крохотном, сладком рте спрятан рай?

Ты без страха обхватила мой язык, силой заставив меня познать этот вкус, — и теперь в твоей голове только мысли о бегстве? Как нелепо.

Да какая разница, в чём причина.

Пусть уж лучше из-за меня у неё градом льются слёзы, чем видеть, как она краснеет от несбыточной надежды.

— Так что хватит из себя страдалицу строить. Помни: твой единственный путь к спасению — держаться за меня.

Губы у неё задрожали, как у ребёнка. Она кусала их, стараясь удержать дрожь, но от этого вид её становился только беззащитнее.

Хьюго был уверен, она сейчас разрыдается. Девушка ведь и правда была плаксивой. Только вот утешать ту, которую сам довёл до слёз, он не собирался.

Она опустила взгляд, тяжело дыша. С холодным, почти извращённым вниманием Хьюго наблюдал, как её грудь ритмично вздымалась от подавленного гнева.

Роэллия резко распахнула глаза и свирепо уставилась на Хьюго. И в то же мгновение по щеке скатилась одинокая слеза, и женщина кинулась к нему, словно на крыльях ярости. Он мог бы остановить её, если бы захотел. Но Хьюго ни на секунду не подумал оттолкнуть руку, тянущуюся к нему.

Роэллия с хищным взглядом, словно у рыси на охоте, впилась в его губы. Жгучее ощущение от укуса сопровождал терпкий привкус крови. Она кусала так свирепо, что казалось — губа вот-вот оторвётся.

А она умна. В одно мгновение девушка нашла единственный способ ранить того, кто был почти невосприимчив к боли, и нанесла удар.

Он лишь усмехнулся в изумлении, и из разорванной губы потекла кровь.

Роэллия отпрянула. Она злобно сплюнула его кровь на землю и процедила сквозь зубы:

— Говорит тот, у кого на меня стоит.

В этот миг мужчина, проводивший рукой по окровавленной губе, замер.

63

Хьюго медленно перевёл на неё взгляд, и в его глазах отразилось бледное, но наполненное гневом лицо девушки. Глаза, залитые слезами, сверкали такой яростью, какой он ещё не видел.

— Сам ведь без меня ничего не чувствуешь.

Уста, подобные лепесткам только распустившейся розы, выплюнули слова, острые как шипы.

В её взгляде ясно читалось: что бы ни случилось, я тебя оцарапаю.

Забавная женщина. С виду наивная, но способная выждать момент. Боится, но всё же бросается вперёд. Вот только одного ей не хватает…

Умения оценивать ситуацию.

И когда бросилась к ребёнку, даже не замечая, что Уроборос совсем рядом. И когда, забыв, что вообще-то пленница, сияла от крохотного успеха.

Не понимает, что на неё охотятся. Не понимает, какой беззащитной добычей выглядит в чужих глазах.

Женщина, которая всем телом выдаёт и чувства, и слабости.

Хьюго провёл языком по внутренней стороне щеки, где ещё оставалась кровь, но на вкус она почти не ощущалась. Впрочем, даже мимолётная металлическая горечь показалась ему весьма недурной.

— Что бы ты ни говорил… я выживу. Я останусь жива. И тогда… тогда я встречу Дитриха.

Дитрих, Дитрих…

Что же такого было между ней и этим зелёным мальчишкой, что она всё ещё не может его забыть? Жалко и грязно — тянуться к прошлому, не умея отпускать.

Столько всего пережила, но всё равно не признаёт, что всё кончено, продолжает цепляться за него.

Хьюго снова прокрутил в голове свои же слова.

«Целовалась с другим».

И после этого она ещё смеет думать о «встрече» с ним?

Он опустил глаза на её сжатый кулачок, дрожащий от ярости. Мысли заволокло чёрным.

Надо было просто прикончить его на её глазах. Так, чтобы не осталось в ней ни сожаления, ни надежды.

Он жевал подступившую злобу и жажду крови, и вдруг остановился.

Да, всё верно. Но рыцарь не имел права поднимать руку на простых людей. Пусть даже кто-то совершил страшное злодеяние на глазах у святого рыцаря — задержать его можно, но казнить было строжайшим табу.

Хотя, конечно, у Лампеса хватало власти, чтобы при случае оправдаться и избежать наказания. Но вопрос был не в том, накажут или нет.

Святой рыцарь должен творить благо и защищать земли. А в нём — беспричинная жажда крови.

Запятнался ты, Хьюго.

Он холодно усмехнулся над собой. И тут же из порванной губы выступила кровь. Хьюго увидел, как взгляд женщины, только что сверкавший злобой, дрогнул при виде этих нескольких капель.

Вот уж смешно.

Женщина, которую мир презирал и унижал, выглядела наивнее и беспомощнее его — того, кого мир превозносил как святого.

Он нарочно провёл языком по разорванной ране, грубо раздирая плоть. Кровь заструилась вниз, и взгляд Роэллии, до того полный упрямства, теперь послушно следовал за красной каплей.

Хьюго стёр кровь большим пальцем и поднёс к её губам.

— Флона.

Роэллия вздрогнула и опустила глаза на палец, который лёг поверх её губ, обрисовывая контур.

На пересохших губах растеклась влага — его кровь.

— Роэллия.

Металлический запах, медленное, скользящее касание, взгляд, прикованный к её глазам. Хотя разорвана была его губа, Роэллия ощущала, будто это её губы укусили и разодрали. Вместе с тягучим вкусом крови в рот проникла святая сила. Железный привкус вдруг смешался со сладостью, и по коже побежали мурашки.

Вкус крови должен вызывать отвращение, но из-за святой силы она ощущала лишь сладость. Подобно дикой зверушке, Роэллия и не заметила, как во рту скопилась слюна, и сердце тревожно сжалось.

— Запомни.

Он убрал палец, но всё ещё смотрел на её губы, окрашенные его кровью.

Хотя поцелуя не было, но кровь связала их так, будто они слились устами и только что разомкнулись. Вид этого его вполне удовлетворил.

— Я терплю только до сегодняшнего дня.

Этого было достаточно, чтобы хоть немного усмирить всё то бешенство, что бурлило в нём несколько мгновений назад.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Второй храм — Калпарский купол — был возведён на Лугесском плато.

По роскоши он не мог сравниться с Первым храмом — Лакримой, но благодаря уникальному расположению, называемому «крышей Гарго», он выделялся своим величием.

Лугесское плато представляло собой почти священный город, выросший вокруг Калпарского купола. Население здесь составляло едва ли половину от столичного, однако благодаря горным культурам и полезным ископаемым город считался весьма зажиточным.

Поскольку большая часть жителей обитали в Лугесе поколениями, миграция была невысокой, но в последнее время всё изменилось. С позапрошлого года стали время от времени появляться «Чёрные земли», а вместе с ними всё чаще давали о себе знать чудища. Не раз гибли посевы, рушились шахты — источники богатства. Это и стало причиной оттока населения.

Из Калпарского купола регулярно направляли рыцарей, и те быстро очищали заражённые участки и уничтожали чудовищ, но нарастающую тревогу среди жителей это не снимало. К тому же храм, признав свою вину в том, что не смог защитить людей, выплачивал переселенческие пособия или вовсе скупал землю. В итоге многие решили, что пора воспользоваться моментом и покинуть родной край.

Хантер Лэнгстон, чья семья выращивала здесь рожь на протяжении трёх поколений, тоже всё чаще задумывался об отъезде. Ещё месяц назад ему бы это и в голову не пришло, но недавно на пустыре, где играл его пятилетний сын, обнаружили «чёрное пятно», и с тех пор всё изменилось.

Жить здесь с ребёнком стало небезопасно. Оставался только один путь — отдать мальчика в академию, чтобы воспитать из него будущего жреца или святого рыцаря. Но простолюдину это было практически недоступно.

Будь тут Ферриэт, я бы хоть спросил совета…

Ферриэт Даллас был завсегдатаем трактира, которым управлял старший брат Хантера.

До того как стать полноправным паладином, он служил при Калпарском куполе рыцарем-послушником. Иногда, ускользнув от глаз старших клириков, забегал в трактир, где и подружился с Хантером.

Причина их сближения была довольно забавной: они так похожи, что их даже родные путали. Густые рыжие кудри, рост под метр девяносто, выразительные глаза и шрам под скулой — всё это делало их практически близнецами. Так они и сдружились, деля между собой редкие минуты отдыха.

«Вот это да, твой эль — лучший в округе! Да ещё и пить тайком — сплошное наслаждение! Кра-со-та!»

Святым рыцарям пить было не запрещено, но, разумеется, делать это без меры считалось дурным тоном.

Ферриэт, впрочем, пил всегда. И меры не знал. Тем не менее он обладал настолько выдающимися способностями, что прошёл путь от обычного рыцаря до рыцаря-послушника, а затем и до паладина.

Когда стало известно, что он уезжает в столицу, Хантер одновременно радовался и горевал — мысль о том, что он больше никогда не увидит друга, тяготила его.

Уголки его губ невольно опустились.

Может, ещё свидимся... Если я сам поеду в столицу…

Но стоило представить, чем может заняться в столице человек, всю жизнь выращивавший рожь и ячмень, как на сердце наваливалась тяжесть.

Хантер долго смотрел на лица спящих жены и ребёнка, после чего взял бутылку эля, что привёз от брата, и вышел на улицу. Он плюхнулся в старое кресло-качалку под раскидистым деревом у дома и как раз поднёс горлышко ко рту…

— Отдай бутылку, и я пощажу твою жизнь.

Кто-то подкрался сзади без малейшего звука и сжал его шею, прошептав это прямо в ухо.

…Разбойник?

Рука, обвившая его горло, была толстой, как бревно, и силы в ней хватало. Но отступать Хантер не мог: в доме оставалась семья, которую нужно было защитить.

Он сглотнул и медленно поднял бутылку над головой.

В тот момент, когда незнакомец потянулся к ней, он — как когда-то учил Ферриэт — резко ударил его локтем в живот и откинул голову, пытаясь нанести удар затылком. Ферриэт говорил: у Хантера много силы, и если ударить точно, можно уложить кого угодно с одного раза.

Но нападавший, будто знал заранее об этом приёме, ловко отпрыгнул и расхохотался. Смех показался Хантеру до странного знакомым. Он резко обернулся и распахнул глаза от удивления.

— Ферриэт!

Его давний друг, тот самый, что ушёл в столицу как паладин, стоял под лунным светом и широко ухмылялся ему.

64

— Значит, храм выкупил все земли на востоке? — спросил Ферриэт.

— Не только. Из ржаных полей, кроме моих, остались только земли Херона, Калликса и Джиндера. Но и они откажутся, там ведь «чёрные пятна» появились. Всё равно какое-то время там ничего не вырастет, вот и бросают, — объяснил Хантер и с тревожным видом провёл рукой по подбородку.

Даже после очищения проклятая земля плохо восстанавливала свои свойства. Чтобы земля вновь стала способной рождать жизнь, требовался как минимум год. А это значило, что фермеры, чьи поля оказались заражены, теряли средства к существованию в лучшем случае на целый год.

Если заражённый участок был небольшим, беда заключалась в том, что исходящие от него ядовитые миазмы распространялись дальше. Даже Первый Лампес Хьюго Брайтон или сам Папа могли лишь сократить время на восстановление земли с года до шести месяцев. Полностью избавить её от скверны было невозможно.

Да и «год» звучало слишком обнадёживающе: если прибавить к этому время, чтобы вновь засеять поле и проверить, приживутся ли семена, выходило не меньше двух лет. А два года — слишком большой срок для земледельца. Сам Хантер кое-как бы продержался, но ведь у него были ещё жена и дети, которых не накормишь одним упрямством.

Потерять источника дохода — всё равно что стоять на краю бездонной пропасти. И руку помощи тем, кто оказался у этого края, протягивал Орден.

«Велика вина Ордена в том, что, имея Святую Обитель совсем рядом, мы не смогли предотвратить заражение. Храм выкупит земли, в которых поселилась скверна. Мы предложим вам щедрую цену, не тревожьтесь».

Коренным жителям было тяжело оставить родной дом. Но с каждым днём «чёрные пятна» появлялись всё ближе, а земля вокруг разрушалась, и это подталкивало их к отъезду.

Хантеру до сих пор везло — его земли не были заражены, но он опасался, что в любой момент может оказаться на месте тех, кто уже уехал.

— Если подумать, это довольно странно, — сказал Луан. — Чтобы выкупить столько земли, нужны огромные средства. А значит, Его Святейшество наверняка в курсе происходящего. Почему же тогда не приказал разместить здесь паладинов?

Даже если не считать Седьмой орден, что охранял Папу, у паладинов оставалось ещё семь отрядов. Если «чёрные пятна» появляются повсюду и угрожают жизни мирных жителей — и всё это рядом со Вторым храмом — разве не естественно было бы направить туда паладинов?

Слова Луана заставили Хантера нахмуриться.

Стоило «чёрному пятну» проявиться, как осквернённые люди или звери превращались в уроборосов, и тут же появлялись святые рыцари, словно всё это время в засаде дожидались.

Особенно ему врезался в память случай, произошедший год назад, когда возле замка графа Вейланта, в области Руманьи, куда входило Лугесское плато, возникло пятно такого размера, что мгновенно превратило всё вокруг в «чёрную землю». Храм немедленно отправил туда более сотни святых рыцарей, и они быстро навели порядок. Но чтобы очистить заражённую землю полностью, требовалась мощная святая сила, так что им пришлось ждать, пока не прибудет командир Седьмого ордена — Второй Лампес.

— Постой, Хантер. Хочешь сказать, туда отправили сразу сотню рыцарей, владеющих святой силой? — Ферриэт и Луан переглянулись, слушая рассказ Хантера.

Хотя на плато действительно стояли святые рыцари, их там никогда не было больше сотни. Даже в Первом храме, где постоянно дислоцируются паладины и охраняют Папу и церковь, их было всего около ста пятидесяти. Так откуда же во Втором храме могло оказаться сразу больше сотни рыцарей? Это звучало неправдоподобно.

Тем более если даже верховный командующий паладинов, Хьюго Брайтон, ничего об этом не знал…

— Что-то тут не так.

— Хантер, а больше ты ничего странного за последнее время не замечал? Особенно в связи с храмом?

— Даже не знаю… разве что, началась активная застройка на выкупленных землях… А, ещё храм стал заказывать больше ржи и ячменя. Я сам уже не справляюсь, так что, насколько знаю, закупают ещё и из других регионов.

Рост поставок ржи и ячменя означал, что в храме увеличилось потребление пищи. А это, в свою очередь, говорило об увеличении количества едоков.

Город пустел, а вот число обитателей внутри самого храма росло, и это выглядело подозрительно.

— В любом случае надо доложить Лампесу, — сказал Ферриэт. Луан тут же протяжно свистнул в небо. Свист напоминал порыв ветра, но в звуке был заключён священный импульс. Едва уловимые волны распространились по воздуху, и откуда-то с высоты спикировал черноклювый ястреб.

Луан протянул руку, ловко перехватил птицу и снял с лапы плотно свёрнутый свиток. Он использовал специальную бумагу, которую трудно было поджечь или промочить, и, пустив по ней тонкий поток святой силы, выжег на поверхности несколько строк. Такая техника, позволяющая наносить символы святым огнём, требовала филигранного контроля священной силы. У Луана не было огромного запаса силы, зато он прекрасно справлялся c подобной работой.

Закончив, он прикрепил свиток к лапе ястреба. Тот взмыл в небо, чтобы передать послание адресату.

Освещая путь птице, над ней светил огромный диск луны.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Треск костра, который ещё недавно ярко полыхал, начал стихать. Почувствовав это, Хьюго приоткрыл веки. Даже не заглядывая в карманные часы, он понимал, что время уже сильно перевалило за полночь.

Он всё это время дремал, прислонившись к стволу дерева, к которому был прикреплён тент. Хьюго поднялся и длинной веткой, служившей ему кочергой, пошевелил тлеющие угли — и затухающие языки пламени снова вспыхнули. Чёрные, почти мёртвые угли, разгорались вновь, стоило лишь тронуть их. В этом они напоминали ему кое-кого.

Следя за разгорающимся пламенем, Хьюго перевёл взгляд на девушку, свернувшуюся калачиком в стороне. Она легко плакала, так же смеялась и злилась — и, похоже, столь же легко засыпала. Сначала ёрзала, будто рядом с ним ей было неуютно, затем уставилась пустым взглядом на костёр и незаметно уснула.

Удивительно беззаботная натура. Может, именно этот жизнерадостный нрав и позволил ей выжить.

Хьюго понял, что это его раздражает, и в то же время кажется немного милым.

С ума сошёл.

Признав нелепость собственных чувств, он вновь собрал лицо в жёсткую маску и поднялся на ноги. Хотя от ветра они кое-как отгородились тентом, земля оставалась холодной, а утренняя стужа пронизывала до костей.

Она явно мёрзла, раз так сжалась, но не призналась и просто уснула. Упрямая дура. А потом, не ровен час, опять поднимется температура, упадёт в обморок — и возиться придётся мне.

Хьюго набросил ей на плечи свой плащ, который до этого снял за ненадобностью, и направился к реке. Добравшись до берега, он без колебаний стянул с себя одежду и шагнул в ледяную воду.

Омовение тела — его любимый ритуал. Если рядом была река, он не мог удержаться — даже если вода была студёной. Особенно сейчас, когда жар Адеморса сдавливал ему горло.

Дойдя до середины озарённого луной потока, он поднял заледеневшую руку и сжал затылок в том месте, где уже несколько дней раздражающе зудело. В тот же миг выгравированная печать солнца вспыхнула алым и обожгла плоть. Это был священный знак, наложенный церковью.

Если Печати Святости в зрачках давались напрямую от бога, то священные знаки наносились самим Орденом. Они символизировали звание рыцаря Солнца, но главное их назначение было в том, что через этот знак можно было собирать божественную силу Адеморса.

В отличие от жрецов, паладины не могли накапливать силу одной лишь молитвой. Их вера выражалась через жертвы телом, поэтому «боль» была их «тренировкой». Они копили силу либо на поле боя, либо истребляя еретиков, но самый распространённый способ — закалённая молитва в Зале Солнца или особое «поглощающее» очищение. Накопленная таким образом божественная сила стекалась сюда, в священный знак.

Обычно Хьюго почти не ощущал его, но в последнее время знак настойчиво терзал его. Если точнее — с того момента, как он коснулся губ Роэллии.

Он делал вид, что всё в порядке, но на самом деле знак на затылке жёг его, словно раскалённое клеймо. Смешно, но именно там вновь ожили чувства, давно умершие.

Как будто знак знал о его грехе.

65

Сейчас ощущалась лишь глухая пульсация, но стоило ему коснуться Роэллии, как в шею будто вжимали раскалённое железо. То была суровая боль, словно Бог разил кнутом распущенного сына.

Проблема была в том, что… Хьюго знал — это предупреждение свыше, и всё же его развратное тело не могло остановиться.

Он медленно провёл мокрой рукой по горячей коже на затылке. Капли, вобравшие в себя лунный свет, скатились по крепкому плечу и упали на широкую грудь. Как взмах крыльев бабочки, что поднимает бурю, — круги, расходившиеся от его тела, расползались по всей реке.

Он смотрел, как лунное отражение, дрожащее на воде, постепенно исчезает, а потом поднял голову и взглянул на луну, про которую говорили, что она проиграла солнцу и была изгнана в чёрную ночь.

Толкования разнились в зависимости от учёных, но доминировала версия, что луна предала своего брата и возжелала его женщину. Иногда высказывались иные мнения: будто луна и богиня уже любили друг друга, а солнце, не ведая об этом, позже почувствовало предательство. Но это была маргинальная гипотеза, в кругу знатоков почти гонимая.

Солнце рассвирепело, потому что у него отняли то, что принадлежало ему. Люди испугались алого пламени, способного испепелить всё за одно мгновение, и потому, остерегаясь гнева божьего, выстроили жёсткую систему запретов и наказаний за предательство и измену. И беспощадная расправа с еретиками родилась именно из такой догматики. И даже строгость нравов Гарго, не терпящая ни супружеских прелюбодеяний, ни внебрачных детей, брала начало отсюда.

Забавно, что покупка женщины за деньги изменой не считалась, поэтому в королевстве благополучно процветали публичные дома. Как удобно — трактовать догму по ситуации.

«Кто-то однажды сказал: „Справедливость принадлежит победителям“. А значит… сильные утверждают, что есть добро? Тогда если выиграю я… я стану добром?»

Слова Роэллии звучали убедительно. Даже в то время, когда его ненависть к Флоне была на пике, он мысленно возвращался к этим фразам.

Всё достаётся победителю.

Яркое солнце, свет славы, сияние триумфа… Всё, что символизирует солнце, сопровождается благозвучными словами. А луна — напротив: ночь предателей, холодная луна и тьма, в которой прячутся демоны.

Даже язык складывался вокруг солнца, и история ничуть не отличалась.

Возможно… само существование «Флоны» было заклеймено таким же образом.

— Ха.

Хьюго сжал лоб, чувствуя, как в нём поднимается жар. Мозолистая ладонь вцепилась в голову с такой силой, будто он хотел её раздавить.

Роэллия. Роэллия Дюнор.

Ты заставляешь меня сомневаться.

Ты потрясаешь саму основу моей веры. Одним лишь фактом своего существования ты расшатываешь всё, на чём я стою.

Голова горела. Не от настоящего жара — скорее от ощущения, будто мозг превратился в варёную кашу. Чтобы охладиться, он двинулся глубже в реку. Но чем темнее и глубже становилась вода, тем отчётливее и громче звучал в его голове голос женщины.

«Без меня ты вообще ничего не чувствуешь!»

Он думал, она сломается и расплачется, когда глаза у неё наполнились слезами, но вместо этого она высоко подняла подбородок и выкрикнула эти слова, охваченная яростью.

Даже товарищи-рыцари, тренировавшиеся с ним бок о бок, редко осмеливались смотреть ему в глаза. А эта хрупкая женщина каждый раз бросалась на него, не ведая страха.

Пугливая. И в то же время бесстрашная. Нет слов точнее, чтобы описать её.

Эта противоречивость не давала ему покоя и раздражала.

«Говорит тот, у кого на меня стоит».

Абсурдно. Но он не мог отрицать и потому молчал. Даже будучи лицемером, Хьюго не умел врать.

Развратное тело вставало от одной только её близости, в любое время, без спроса. Хуже всего — он перестал чувствовать боль, а значит, не сразу осознавал, насколько всё распухло. А размер и толщина у него были — сраный позор — такие, что всё отчётливо выпирало даже сквозь одежду, скрыть такое невозможно.

Потеря контроля выводила его из себя.

— Ха-а.

Хьюго нырнул на самое дно, будто хотел задохнуться, а потом мощно оттолкнулся ногами от грунта и вынырнул на поверхность. Он подставил лицо под лунный свет и судорожно вдохнул. Грудная клетка вздымалась от частого дыхания, но ни леденящая вода, ни удушье не могли справиться с тем, что творилось внутри него.

Он сжал ладонью набухший член, плотно прижатый к животу. Ощущал жар, чувствовал прикосновение к коже, но не испытывал ровным счётом никакого удовольствия.

Ему доводилось видеть одержимых женщинами ублюдков и сук, помешанных на членах, но с тех пор как он вступил в Орден, это казалось чем-то из другого мира.

Он не знал, что такое удовольствие. Ни разу за всю жизнь. Даже держать эту вещь в руке было просто грязной, утомительной вознёй. Он никогда не жил, осознавая своё тело как мужское, никогда не жаждал плотских наслаждений, не испытывал похоти, что застилает глаза алым. Но…

«Говорит тот, у кого на меня стоит».

Он подумал, что хотел бы вложить в те дрожащие от рыданий губы нечто иное. Представлял, как облизывает её влажный красный язык, сосёт, пока не надоест, а потом… вонзает между распухших губ свой член.

…О Господи.

Хьюго провёл рукой по искажённому лицу и жадно втянул воздух. Он не мог поверить, что, глядя на плачущую, наивную женщину, думал о подобном.

Развратные образы сжимали его изнутри, душили чувством вины. Стоило вспомнить маленькие мягкие губы, запятнанные его кровью — и сердце начинало бешено колотиться. По пальцам пробегал озноб, шея покрывалась мурашками.

А-а…

Как бумага — душа, однажды запятнанная, начала сгорать, и он уже не мог остановить процесс.

Было ли когда-нибудь в моей жизни что-то столь возбуждающее? Столь… затягивающее?

Из-за неё голова пылала, казалось — тело вот-вот разорвёт изнутри. Плоть, что всегда ощущалась как бездушный сосуд, призванный служить во имя Бога, вдруг воспламенилась.

Хотя солнце ещё не взошло, печать на затылке горела. И всё же… для тела, измученного отсутствием ощущений, даже эта боль обернулась наслаждением.

О Господи, накажи меня суровее, чтобы я смог остановиться.

Если не можешь остановить — низвергни меня.

Если не можешь низвергнуть — уничтожь.

И если не получится и это…

Разреши мне обладать этой женщиной.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Роэллия открыла глаза, разбуженная щебетом птиц. Солнце только-только вставало: за костром, над поверхностью реки, дрожало бледное свечение голубоватого рассвета.

Перед глазами всё ещё стоял лёгкий туман, а костёр, не погасший за ночь, пылал красным светом. Лицо жгло от жара, потому что она уснула совсем рядом с огнём.

Потирая заспанные глаза, девушка сонно поднялась, но тут почувствовала, как что-то соскользнуло с её тела. Она опустила взгляд.

— Это что?

Смущённая Роэллия приподняла тёмно-синий плащ, укрывавший её.

Теперь стало ясно, почему ей было не так уж холодно, несмотря на ночёвку под открытым небом. Всё дело в этом плаще. Невозможно было поверить, но кроме того мужчины некому было заботиться о ней. Роэллия растерялась. Она кончиками пальцев провела по дорогому плащу. Сквозь ладонь ощущалась фактура ткани: устойчивая к грязи, лёгкая и вместе с тем тёплая.

«Даже если этот щенок жив, Роэллия… ты никогда его больше не увидишь.

Потому что либо ты умрёшь. Либо сдохнет он».

Тот самый человек, который не раз доводил её до отчаяния жестокими словами, заботился о ней самым внимательным, почти трогательным способом. Он унижал её без пощады и в то же время больше всех следил за тем, чтобы она не рухнула.

Воистину противоречивый мужчина.

Она боялась и ненавидела его, того, кто тащил её в бездну. Но внезапные проявления заботы сбивали с толку.

«Даже сейчас, стоит мне только увидеть твои губы, и хочется просунуть между ними язык, сосать, лизать… вдыхать твой запах, и от этих мыслей раскалывается голова. Скажи, как я могу не обращать на это внимания?»

Он сказал, что не может выбросить её из головы.

Но глаза мужчины, произносившего те шокирующие слова, оставались предельно холодными, никак не вяжущимися с распутной речью.

Роэллия дотронулась до губ, которых касались его пальцы. Вспомнив сладковатый вкус крови, она почувствовала, как во рту собирается слюна. Девушка вдруг ощутила себя хищником, от чего вздрогнула и поспешно убрала руку.

Говорила, что он её не волнует, а в действительности всё было наоборот. Его присутствие ощущалось настолько сильно, что кожа до боли налилась напряжением.

С ума сошла. Этот мужчина везёт меня в плен. Через пару дней я больше его не увижу.

Ей срочно требовалась холодная вода, чтобы хоть немного прийти в себя. Она поднялась и направилась к реке, когда за спиной вдруг послышался шорох.

66

Роэллия резко обернулась на звук — к ней прыгнуло что-то маленькое и белое.

— А?

Кролик с белоснежной шерстью, перепачканной пылью, без страха подскочил к ней. Он напоминал комок ваты, что катали по земле.

Узнав зверька, она округлила глаза и наклонилась ближе. Кролик, подбежав почти вплотную к Роэллии, жевал что-то, глядя на неё в упор.

— Ты ведь вчерашний малыш, да?

Тот самый кролик, за которого она заступилась, решив, что Хьюго собирается его пристрелить, а потом выслушивала насмешки.

Она огляделась, надеясь увидеть рядом мать, и действительно заметила её неподалёку: взрослая крольчиха с аппетитом что-то жевала, не замечая, что детёныш подбежал к человеку.

— Беги скорее к маме. Если останешься тут, попадёшься в лапы злого дядьки — и быть беде.

Она махнула рукой, но кролик даже не шелохнулся.

Что же с тобой делать… Роэллия осторожно протянула руку. Ещё когда он подскочил совсем близко, она почувствовала: этот зверёк не из пугливых. Малыш даже не дёрнулся, только распахнул глаза и спокойно позволил ей взять себя на руки.

Шерсть под пальцами оказалась такой мягкой, шелковистой, что щекотала ладонь. Казалось: сожми руку — и даже её слабых сил хватит, чтобы причинить зверьку боль. Она как можно бережнее перенесла его ближе к матери и отошла, но кролик, провожавший её взглядом, вдруг подпрыгнул и снова подскочил к ней.

— Эй, я же сказала: не надо.

Теперь он подошёл ещё ближе и ткнулся лбом ей в ногу. Роэллия, растерявшись, огляделась по сторонам, потом присела на корточки и сказала:

— Ты хочешь поиграть со мной?

Она аккуратно почесала его между ушей, и кролик, глядевший на неё своими сияющими глазками, с удовольствием закрыл их, чувствуя её ласковое прикосновение.

Боже. Что это с ним?

Маленький, доверчиво прижимающийся к ней зверёк оказался до того милым, что сердце защемило.

— Какой хорошенький.

Кролик будто и правда почувствовал симпатию: стал рыть лапкой землю, тыкаться носом, прятать мордочку, лезть с игривым видом. Она, точно околдованная, играла с ним и совсем потеряла счёт времени.

То, что рассветная полутьма уже сменилась дневным светом, Роэллия поняла только тогда, когда перед ней и кроликом легла длинная тень.

Она вздрогнула, подняла голову и увидела мужчину, стоявшего в этот холодный день с обнажённым торсом. Его тело было мокрым, и Роэллия в панике опустила глаза, но было уже поздно: увиденное стереть невозможно.

Он что, с ума сошёл? Почему без одежды…

Живя с Дитрихом, она часто видела раздетого по пояс брата, но тело другого мужчины лицезрела впервые. Он накинул на плечо сухое полотенце, и Роэллия сразу отвела взгляд, но даже этих секунд хватило, чтобы заметить: тело его было натренированным.

Да, у Дитриха тоже не было ни капли лишнего жира, но этот мужчина — совсем другое дело.

— Вы… вернулись после… умывания?

— Что это у тебя в руках?

Роэллия неосознанно прижала кролика к груди. Лишь теперь она медленно разжала ладони и отпустила зверька.

— Кролик?

Кролик тряхнул головой, будто раздражённый, потом обернулся на тень, нависшую над ними, и… без страха направился прямо к Хьюго.

Нет! Только не это!

Когда кролик, подскочив, начал обнюхивать его сапог, мужчина медленно потянулся к нему. И тут, бросив на паладина короткий взгляд, кролик испугался, резко оттолкнулся от земли и подпрыгнул. Роэллия не подозревала, что такой малыш может прыгать так высоко.

Отскочив назад, он поднялся на задние лапы и стал быстро махать передними в сторону Хьюго. Потом, словно ему этого было мало, с силой оттолкнулся и заехал Хьюго по ноге задними лапами. Роэллия, не сдержавшись, прикрыла рот рукой.

— Что за…

Хьюго тихо усмехнулся, не веря в происходящее, и снова потянулся к кролику. Но стоило его ладони приблизиться, как сжавшийся кролик ударил его лапкой и тут же стремглав умчался прочь.

Наступила тишина.

Роэллия почувствовала, как у неё предательски подёргиваются уголки губ, и, чтобы не рассмеяться, прикусила губу и отвернулась. Бросив взгляд на застывшего с протянутой рукой Хьюго, она поднялась на ноги и выпалила:

— Я… я тоже пойду умываться!

И, не дожидаясь ответа, умчалась бегом. Хьюго, провожая её взглядом, перевёл глаза на кролика, который теперь издалека сверлил его глазами.

Топ-топ! Кролик стукнул лапами по земле, будто спрашивая «Чего уставился?» — и точно так же стремительно сбежал, как и девушка минутой ранее.

— Ха…

Хьюго перевёл взгляд с одной убегающей спины на другую и усмехнулся: он не знал смеяться ему или ругаться.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Когда Роэллия вернулась, Хьюго закончил разбирать лагерь. На месте, где всю ночь над костром томилось густое рагу, одиноко стояла аккуратно сервированная миска. Она села на камень, неловко ёжась, и к тому моменту, как доела всё до последней капли, мужчина, укладывавший поклажу на коня, вернулся.

— Всё съела?

— Да. Спасибо, было вкусно.

Он с удовлетворением посмотрел на необычайно чисто выскобленную миску и, прихватив её, тут же сполоснул в реке. Со стороны казалось, будто он не пленницу ведёт, а прислуживает ей.

Хотя ничего толком не разрешает…

Смущённо дождавшись, пока он вернётся, она вскоре снова оказалась в седле рядом с ним.

Они долго ехали вдоль берега, пока в какой-то момент Хьюго не остановился и развернул карту. Украдкой взглянув на карту, Роэллия почувствовала, как сердце упало камнем. До столицы оставалось совсем немного — именно туда указывал его палец.

Что со мной будет? Я ведь толком ничему не научилась…

И всё же нельзя сказать, что он ничем ей не помогал. Хьюго время от времени рассказывал, как устроен дворец, какими были король и королева — их характер, внешность. Он знал многое, несмотря на то что был всего лишь святым рыцарем: описывал маршруты, по которым ходят слуги, где находятся оранжерея, сад, столовая — и как всё это связано между собой.

Она запоминала каждую деталь. Мало ли что может случиться…

Но куда важнее, чем дворец и королевская семья, было научиться хоть немного управлять силой, которая могла выйти из-под контроля в любой момент.

Нервы не выдержали, и она дернула Хьюго за край плаща.

— Послушайте… а мы не будем… тренироваться?

Он оторвался от карты, мельком взглянул на неё и спокойно ответил:

— Как раз искал место, где можно остановиться. Кажется, впереди есть подходящее. Попробуем там.

И действительно, немного проехав вперёд, они вышли на просторное открытое поле. Хьюго дал лошади отдохнуть и повёл Роэллию в тень большого старого дерева.

— Сколько бабочек тебе удавалось вызвать за раз?

— Я никогда не считала.

— Тогда сейчас попробуй призвать всех, кого сможешь. «Всплеск силы» проявляется как раз в том, что она выходит из-под власти. Нужно проверить, может ли это случиться и при призыве бабочек.

Действительно… по собственной воле она вызывала бабочек всего несколько раз. Обычно — одну-две, максимум с десяток. Но в опасные моменты появлялись целые рои — и вовсе не по её воле.

Было ли это связано с «всплеском силы»? Может быть. А может, и нет. Пока не проверишь — не узнаешь.

Чтобы проверить это, она глубоко вдохнула и медленно представила себе бабочек.

Одна. Две. Три…

Бабочки, трепещущие крыльями, словно лепестки цветов, начали появляться вокруг неё, обрамляя фигуру лёгким, дрожащим кольцом.

Хьюго, стоявший в шаге от неё, не сводил глаз с Роэллии, не упуская ни одного движения. С каждым её вдохом число бабочек увеличивалось. И вот уже вокруг неё закружился целый водоворот, сотни бабочек взлетели вверх, точно метель из белых лепестков.

Ослепительная белизна заполнила всё его поле зрения. Хотя он не мог ощущать аромата без контакта с её слюной, Хьюго был уверен, что чувствует его. Словно сам воздух был наполнен Роэллией.

Мягкость. Ласка. Тепло. Красота. Очарование…

Все эти слова обрели зримую форму в одной женщине и сотнях бабочек, что окружили её и воспарили в небо.

67

Сотни вскоре обернулись тысячами, и Роэллия, оказавшись в самом сердце этого ослепительно белого роя, бездумно подняла взгляд к небу.

Зрение, принесённое бабочками, обрушилось на неё, заливая всё перед глазами. Многотысячные осколки расколотой и вновь соединённой панорамы величественной горной гряды Макгиллиас предстали перед её взором.

От разрозненных, вспыхивающих фрагментами картин у Роэллии закружилась голова, она на миг сомкнула веки и прерывисто задышала.

Тысячи бабочек принесли ей всё, что могло оказаться полезным. Деревья разных пород, разнообразные травы и цветы, звери, мечущиеся в поисках пищи, небо, движение облаков, силуэт древнего храма вдалеке, караван с повозками, идущий по вымощенной дороге…

Несортированные потоки сведений переполняли сознание. Голова разрывалась от боли, и она поспешно прижала ладонь ко лбу, забормотав:

— Не хочу видеть. Не нужно. Хватит…

И, словно по волшебству, весь хаос перед закрытыми глазами оборвался и исчез. Но сердце, уже сорвавшееся с места, продолжало биться так яростно, будто собиралось вырваться из груди.

Дыхание сбилось. Голова закружилась, в животе разлилось пламя. Зажмурившись, она едва шевельнула дрожащими губами. И тогда большая ладонь легла ей на голову.

Их лбы соприкоснулись. Он оказался так близко, что их носы почти касались друг друга, и прошептал:

— Тяжело? Тогда повторяй за мной и дыши.

С каждым его словом её губы щекотало тёплое дыхание. Он несколько раз мягко направил её дыхание, едва заметно наклоняясь ближе. Воздух, который они одновременно выдыхали, смешивался у самых губ. Это было странно интимно.

Хотя их уста так и не соприкоснулись, и языки не переплелись, ей казалось, что между ними возникла связь.

— Ха-а.

Его дыхание выравнивало её собственное. Жар, сжавшийся в груди, начал понемногу рассеиваться. Только тогда Роэллия поняла, что вся дрожит. Она так напряглась, что уже не могла стоять. Когда девушка пошатнулась, твёрдая рука обвила её талию. Обессилев, она машинально оперлась ладонями о его грудь и прислонилась к мощному телу, обретая опору.

— У тебя получится. Спокойно… Сосредоточься на одном.

Низкий, уравновешенный голос вернул ей покой.

Только на одном…

Повторяя его слова, она медленно позвала бабочек.

Столько, сколько смогу. Всё, на что способна. Мне не нужны остальные сведения. Я просто хочу узнать, сколько вас я могу позвать.

В отличие от того резкого выплеска силы, теперь Роэллия сосредоточилась и призвала их осознанно. Тысячи бабочек, что разлетелись в стороны, снова собрались вокруг неё. Среди них мелькали даже рыжеватые — из тех, что летали в глубине леса.

Сотни стали тысячами, а тысячи — огромной волной, что закрыла всё небо, заполнив собой лес.

— Открой глаза, Роэллия. Посмотри, что ты создала, — прошептал Хьюго, держа в ладонях её лицо.

Ресницы, освещённые солнечным светом, дрогнули и медленно поднялись. Глаза цвета светлой зелени, вобравшие сияние, увидели ураган бабочек, белой стеной заслонивший небо.

Наслоившиеся друг на друга бабочки скрыли небеса. Ни солнца, ни даже небосвода больше не было видно — только бесконечный рой, раскинувшийся над головами.

Роэллия широко распахнутыми глазами глядела ввысь, грудь её вздымалась. По рукам и по затылку пробежали мурашки, а глаза сверкали, как звёзды.

— Красиво.

Слова вырвались у неё на вздохе, голос дрожал от переполнявших чувств, и на лице медленно распустилась улыбка. Дыхание стало снова горячим и прерывистым, но она не обращала внимания и жадно смотрела по сторонам.

Ветер, поднятый крыльями, кружил вокруг них. Хьюго, раз за разом откидывая пряди с её лица, не мог оторвать взгляда от женщины, устремившей взор к небу.

Глаза, сияющие, как звёзды в самую тёмную ночь, румянец цвета нежного персика на щеках, влажные губы, — всё это врезалось в его взгляд, запечатлевалось навеки.

— Похоже, у меня тоже есть сила. Хоть какая-то.

Её голос дрожал, когда она прошептала это, не отрывая взгляда от неба, а потом вдруг посмотрела на него теми самыми глазами, полными света.

— Голова немного болит, — едва слышно пробормотала она и медленно закрыла глаза.

Хьюго, повинуясь непреодолимому притяжению, наклонился и прижался к её устам.

Затылок обжигало огнём, но он уже не мог остановиться.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

— Принцип магии прост, — сказал Карлайл. — Надо понимать стихии и овладеть ими. Что такое стихии, я тебе в прошлый раз уже объяснял. Помнишь?

— Ветер, вода, земля и огонь, — кивнул Дитрих.

— Верно. Магия — это когда ты заимствуешь силу стихий у природы и используешь её.

Карлайл говорил, что весь мир состоит из четырёх стихий, и всё в нём меняется, передвигается и переходит из одного в другое через них.

Ветер — передаёт, вода — хранит, земля — питает, огонь — уничтожает.

Дитрих слушал внимательно, стараясь осмыслить эту простую, но ёмкую формулу.

— На самом деле я не зарегистрирован в Магической башне, так что не знаю, как там учат официально. Я выучил магию, потому что иначе не выжил бы… Так что не уверен, получится ли у меня научить тебя как следует.

Хотя он говорил это с сомнением, в его взгляде читалась сдержанная надежда. Всё из-за способностей, которые Дитрих неожиданно продемонстрировал несколько дней назад.

Карлайл представился как телохранитель и переводчик Самиры, но при этом у него не было при себе никакого оружия. Когда Дитрих удивился, Самира только пожала плечами и сказала, что он — маг.

«Он не из официальной Башни, он — незарегистрированный маг! Вообще-то таким нельзя использовать магию просто так, это тайна… но тебе, Дит, я говорю по секрету».

«Секрет», выданный с такой невозмутимостью, поверг Дитриха в замешательство.

В Гарго, где власть принадлежала святым рыцарям и жрецам, магов можно было пересчитать по пальцам — их видели разве что при королевском дворе.

И пока он с любопытством посматривал на Карлайла, подвернулся случай увидеть его магию в деле: на караван напали воры, охотившиеся за товарами.

«Хо, да это же знак каравана Хасан. Они торгуют дорогими вещами, да? Отлично. Оставите груз — мы пощадим ваши жизни».

Бандитов было не меньше тридцати, но Самира даже не дрогнула.

Карлайл, лениво потягиваясь, вышел вперёд. Дитрих подумал: И что он один сделает? — но тут в его ладонях вспыхнул белый свет, и оттуда вырвалось ледяное копьё и пронзило грабителей.

Всё закончилось мгновенно. Если бы не стрелы из засады…

Карлайл, уже собравшийся было развернуться со словами, что всё в порядке, вдруг резко поморщился — и в следующий миг закружила снежная буря, вырвавшаяся у него из рук.

Проблема была в том, что один из мелких осколков льда, вырвавшийся в хаосе, полетел прямо в Самиру. Дитрих, стоявший рядом, машинально заслонил её собой и отразил смертоносный осколок рукой, даже не успев понять, что делает.

Позже он узнал: отразить магическую атаку рукой невозможно, если в тебе нет силы, превышающей силу заклинателя.

«Ты… не хочешь попробовать изучать магию? Ну, не по всем правилам, конечно. Но если не против…»

После этого Карлайл начал проводить с ним нечто вроде вводных занятий по магии.

— Это книга, которую я сам читал. Можешь листать в дороге, когда станет скучно. Читать умеешь?

— Только простое. Трудные слова не знаю.

— Внизу я приписал объяснения — сверяйся по ним. Для начала надо понять, к какой стихии у тебя склонность…

Когда Самира только привела Дитриха, Карлайл смотрел на него с явным неодобрением, а теперь, казалось, сгорал от нетерпения научить его хоть чему-то.

Самира была недовольна тем, что у неё отняли спутника, но препятствовать не стала. Скучающе поглядывая то на вожжи, то на двух болтающих мужчин, что сидели внутри повозки, Самира в какой-то момент подняла голову к небу и вдруг взволнованно закричала:

— Смотрите на небо! Видите бабочек? Их же тьма-тьмущая!

Все торговцы тут же подняли головы и уставились в ту сторону, куда показывала хозяйка каравана.

68

Сотни, тысячи сверкающих белоснежных бабочек взмывали в небо, закручиваясь в ослепительном вихре, — зрелище было столь захватывающим, что весь караван невольно разинул рты.

— Невероятно... Здесь поблизости что-то есть? Откуда такое количество бабочек...

Бабочки, только что заполонившие небо, внезапно разлетелись в разные стороны. Несколько из них подлетели к Самире, и она, округлив глаза от удивления, поспешно крикнула Дитриху, который как раз занимался с Карлайлом внутри повозки:

— Дит! Дит! Это не те бабочки, что раньше к тебе цеплялись?

Дитрих услышал её голос и выбрался наружу. Он посмотрел туда, куда указывала Самира. Увидев сверкающих белизной бабочек, он широко распахнул глаза. Не узнать их было невозможно — это были бабочки Роэллии. Он протянул руку, пытаясь схватить подлетевшую почти вплотную бабочку, но она взмыла вверх, лишь скользнув мимо него.

Дитрих задрал голову вслед за ней и замер в растерянности. Сотни, тысячи бабочек, подобных этой, проносились над самой его головой — он никогда не видел ничего подобного.

Неужели... Роэллия где-то рядом?

Одна только мысль об этом вызвала у него озноб. Дитрих вскочил с телеги и, крича имя сестры, бросился бежать.

— Элла! Где ты? Элла!

— Дитрих! Куда ты?!

Не обращая внимания на оклик Самиры, он понёсся по тропинке, как безумный, не разбирая дороги.

— Роэллия!

Его голос, звавший сестру, гулко разносился сквозь плотно стоящий еловый лес, но ответа не было. Дитрих побежал изо всех сил туда, откуда прилетели бабочки.

От одной только мысли, что сестра может быть где-то рядом, сердце готово было выскочить из груди.

Почему бабочек так много? Не случилось ли с Роэллией чего-то страшного? Что с паладинами? Умерли? Надеюсь, их прибрали к рукам черти. Но если они действительно погибли, значит, произошло нечто ужасное...

Чёрт возьми. Роэллия, ты должна быть жива!

Он бежал без оглядки, пока его шаги не замерли в отчаянии: путь преграждала отвесная скала. Бежать дальше он не мог. Внизу, вдалеке, виднелась часть, где было особенно много бабочек.

Может быть, она там. Там!

— Роэллия!

Он упал на колени и с силой ударил кулаком по земле. Его крик гулко прокатился вниз, к подножию скалы, но не достиг той, кого он так отчаянно звал.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Хьюго шёл по затянутой туманом тропе, где не видно было ни зги, и внезапно резко остановился. Он нахмурился, уставившись на ель с изогнутыми в странных направлениях ветвями, что росла на низком холмике.

Опять она. Снова это дерево.

Уже в третий раз он оказывался перед той же самой ёлкой. Пришлось признать очевидное: он заблудился.

Хьюго беззвучно вздохнул и развернул карту. Дождь медленно моросил, оставляя чёрные разводы на бумаге. Он раздражённо откинул мокрые волосы со лба и опустил взгляд на карту.

Я ведь шёл правильно.

То ли дело в годах, проведённых в городских трущобах, то ли в безошибочной интуиции, но за всю свою жизнь он ни разу не терял дороги.

Пускай он и не чувствовал запахов, зато зрение и слух у него были отличные — и этого всегда было достаточно, чтобы не сбиться с пути. А теперь вдруг заблудился? Нелепо.

Причиной всему был этот туман.

Туман...

Он вновь взглянул на карту и внимательно уставился на отмеченное крестом место. До него было довольно далеко от берега, по которому они шли. Даже если бы он ошибся, расстояние было слишком большим, чтобы случайно оказаться здесь. Почему же тогда всё указывает на то, что они именно здесь?

— …Мы заблудились? — с тревогой спросила Роэллия.

Он бросил на неё короткий взгляд и, указав на крестик на карте, ответил:

— Похоже, мы свернули сюда.

— А почему тут стоит крест?

— Это ущелье Туманов. Люди здесь часто пропадают.

Роэллия испуганно посмотрела на него.

— Значит, дело не просто в том, что мы сбились с пути? Что же нам теперь делать?

Он задержал взгляд на карте, затем поднял его на неё. Маленькое лицо, затуманенное страхом, смотрело на него в тревоге.

Мы...

Слово, неожиданно связывающее их воедино, прозвучало так странно интимно, что стало щекотно. Он медленно провёл языком по внутренней стороне щеки и понизил голос:

— Даже если ничего не видно, если двигаться прямо, рано или поздно выйдем.

Хьюго достал цепь и прорубал дорогу прямо через лес, где за деревьями не угадывалось ни намёка на тропу. Позади одно за другим падали деревья, оставляя после себя чёткий след. Пусть медленно и грубо, но так он двигался вперёд, не сбиваясь с пути.

Однако его уверенность рухнула, когда он в четвёртый раз столкнулся с тем же самым деревом. С недоумением уставившись на изогнутые ветви ели, он резко обернулся. Поваленные деревья тянулись за ним мёртвыми телами, выстроившись цепочкой.

Я ведь шёл строго по прямой, расчищая дорогу, — и снова оказался перед этой елью?

Это что, проверка, что ли...

Хьюго хмыкнул и соскочил с коня. Оглядевшись по сторонам, он тихо погладил животное по шее, чтобы успокоить, и усилил святую силу, вложенную в цепь.

— Что вы собираетесь делать?

— Всё возможное.

С этими словами он в одну секунду высвободил святую энергию и обрушил цепь на окрестности. Вихрь поднялся вокруг цепи, устремившейся вперёд, и всё, чего она коснулась, было разрублено пополам. Земля на десятки метров вокруг очистилась дочиста.

От этого напора туман словно попятился, и наконец-то впереди открылся путь. Но он начал слишком быстро сгущаться. На миг отступивший, туман, будто живое существо, зашевелился и затянул зияющие прорехи.

Замок?..

Сквозь туман Хьюго различил очертания массивного сооружения. Мощные, мрачные стены, высокий шпиль. Поблекшие, пепельные руины напоминали то ли старинный замок, то ли древний храм.

Туман вновь стремительно сомкнулся перед глазами, но Хьюго не придал этому значения и снова сосредоточил святую силу в цепи.

Прежде чем синее пламя, колыхнувшееся сильнее и ярче прежнего, смогло разметать туман, маленькая ладонь внезапно вцепилась в край его одежды.

— Подождите.

Он замер и оглянулся на девушку, схватившую его. Та в тревоге озиралась по сторонам, потом тихо прошептала:

— Я попробую направить бабочек. Они не только глазами видят. Может, у них получится лучше, чем у нас.

Роэллии прямо встретила взгляд синих глаз, в котором читалась некоторая растерянность. Уверенности у неё не было, но попробовать стоило.

Когда она вызвала бабочек на поляне, ей удалось хоть немного почувствовать, как управлять своей силой. Пусть после этого она снова обратилась за поддержкой к этому мужчине, но управлять с десяток бабочек не казалось ей чем-то сверхъестественным или опасным для тела.

Хьюго некоторое время молча смотрел на неё, а потом убрал цепь, в которую только что вливал бешеную святую энергию, и отступил назад.

Она поняла его жест: «Попробуй, если хочешь». Глубоко вдохнув, Роэллия подняла ладони. Тонкий свет заструился над её рукой, и вскоре десяток бабочек закружили вокруг. Поразительно, но их форма будто слилась с окружающей средой. Они казались сотканными из тумана, источая белёсый дымок, и, облетев Роэллию и Хьюго кругом, устремились вперёд.

И тут произошло нечто странное.

— А?

Туман, словно распознав бабочек, начал медленно расступаться, открывая им путь.

Роэллия в изумлении подняла глаза на Хьюго. Он спокойно следил за направлением, куда летели бабочки, и вдруг одной рукой перехватил поводья, а другой крепко сжал её ладонь и двинулся следом.

В тот миг дыхание Роэллии на мгновение сбилось. Вздрогнув, она опустила взгляд на их сцепленные руки, а затем перевела его на профиль мужчины, сжимающего её пальцы. Хьюго, не отрывая взгляда от туманной тропы, пробормотал:

— Неизвестно, что может выскочить из этого тумана. Держись крепче. Помни, что сейчас защитить тебя могу только я.

Слово «защитить» из уст человека, тащившего её в самое пекло ада, прозвучало почти смешно, но Роэллия чувствовала: он не лжёт.

По крайней мере, до тех пор, пока они не доберутся до самого дворца, этот мужчина будет защищать её любой ценой.

Роэллия молча посмотрела на него снизу вверх и слегка пошевелила пальцами. Мужчина, решив, что она хочет вырваться, только сильнее стиснул её ладонь.

— Больно. Полегче. Я же не пытаюсь уйти.

Недоверчивый Хьюго искоса посмотрел на девушку, но отпустил ладонь. Когда болезненное сжатие исчезло, Роэллия распрямила пальцы, а затем сама сплела их руки в крепкий замок.

— Так будет надёжнее.

Она не раз уже касалась его губ своим языком, но от простого переплетения пальцев сердце забилось так громко, что казалось, весь мир слышит.

Хьюго ничего не сказал, но она отчётливо почувствовала, как его пальцы крепче сжали её руку.

Между ними не могло быть ни трепета, ни симпатии — и всё же тяжёлая, уверенная ладонь в её руке внушала странное спокойствие. Будто у неё осталась только эта единственная опора.

Сколько времени они шли так — трудно сказать.

И вот впереди из зловещей тени внезапно выступили развалины величественного храма, заросшего мхом и лианами.

69

Серый храм, укрытый туманом, светился особым блеском — будто кто-то протёр стекло в одном лишь этом месте, и через него проникал иной свет.

Сквозь водяную пелену пробивались размытые лучи солнца, капли дождя скатывались с листвы, заставляя зелень едва заметно мерцать, а в воздухе стелился влажный, густой запах травы и деревьев.

Часть строения обветшала и осыпалась, обвитые лозами колонны и фонтан выглядели жалко, но эта заброшенная святыня странным образом притягивала взгляд — Роэллия не могла от неё оторваться.

Тук-тук, тук-тук. Она испуганно прижала кулак к груди, когда сердце вдруг забилось так сильно, будто собиралось проломить грудную клетку.

Почему оно так колотится?..

С тех пор как она переступила порог заброшенного храма, её не покидало странное ощущение. Словно прорвалась глухая преграда: стало легче дышать, сознание прояснилось, глаза наполнились жаром, а сердце билось так сильно, что дух захватывало.

— Где мы… Похоже на храм, но…

— Кто знает. Мне тоже впервые попадается святилище такого типа, — пробормотал Хьюго и медленно огляделся.

Сложенные из серого камня древние стены, статуи неведомой, загадочной богини, расставленные по периметру… В отличие от храма Адеморса, который всегда возводили на высоких и светлых местах, это заброшенное святилище пряталось в тени леса, будто само стало его частью.

Я и не знал, что здесь существует нечто подобное.

Из-за тумана его невозможно было разглядеть даже с близкого расстояния, а всякий, кто забредал в эту чащу, неминуемо сбивался с пути, и потому никто до сих пор не наткнулся на храм.

Но больше всего паладина удивляло другое: с самого основания государства Гарго почитали единого бога, и вдруг здесь стоит храм, возведённый явно в честь иной силы.

Хотя нет. Был же период, когда другие боги тоже сосуществовали.

Если это сооружение относится к первым годам основания Гарго, то всё возможно.

В таком случае…

Пока он, прищурившись, вглядывался вперёд, сзади к нему прижалось крошечное тёплое тело. Девушка прижалась ближе — то ли от страха, то ли от напряжения, и сосредоточенность его распалась.

— Может… зайдём внутрь? Дождь такой сильный… — несмело предложила она. Сквозь осторожность в голосе проглядывало неукротимое любопытство. Влажные глаза сверкали так ярко, что казалось, стоит коснуться — и по щекам скатятся капли.

Она боится? Или ей просто интересно? Нет, скорее всего, боится, но не может справиться с любопытством.

Хьюго безмолвно усмехнулся и посмотрел на эту отважную, хоть и дрожащую девчонку.

— Что бы ни случилось, держись прямо за мной. Поняла?

Она послушно кивнула и шагнула за ним следом. Они перешли по каменным плитам через влажный, заросший дворик, поднялись по ступеням… и тут он вдруг остановился перед последней, окинул взглядом всё пространство и в один миг выхватил меч. Святая сила собралась в нём, и синие цепи вихрем окружили обоих, словно защитный круг.

— Что-то приближается.

В его низком, настороженном голосе прозвенела тревога. Роэллия тотчас напряглась и уставилась в темноту, куда смотрел он.

И тут, вдалеке, из самого мрака, стало пробиваться крошечное свечение.

Что это?..

Мерцающий оранжевый свет, с трудом пробивающийся сквозь тьму, неумолимо надвигался, и чем ближе он становился, тем тяжелее билось сердце Роэллии.

Она машинально вцепилась в край плаща Хьюго, и тот, откликаясь на её тревогу, вытянул меч вперёд, ясно показывая: он не позволит никому переступить эту границу.

Шаг… шаг… шаг…

Сначала ей показалось, что в темноте плывёт отблеск звериных глаз или какой-то блуждающий огонь. Но с каждым мгновением её догадки рушились.

Из мрака медленно выступил мужчина, держащий старинный канделябр — таким не пользовались уже сотни лет. Он медленно раздвигал мрак, и лицо его постепенно проступало в отблесках пламени.

Чёрное облачение священнослужителя резко контрастировало с длинными, тяжело падающими на плечи серебряными волосами. Мужчина одарил их чарующей улыбкой и мягко произнёс:

— Давно у нас не было гостей. Добро пожаловать.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Он представился «Тенью». Ни имени, ни титула — просто Тень.

С его благородной улыбкой и невыразимой элегантностью он вполне мог сойти за хозяина этого древнего святилища, давно превратившегося в руины. Но сам Тень объяснил иначе: он всего лишь страж.

— Местность слишком труднодоступна, и потому сюда редко кто забредает. Всё здесь старое и обветшалое, прошу отнестись с пониманием, — сказал он, бросив взгляд на дождь, что всё сильнее хлестал за стенами, и пригласил их внутрь.

Снаружи храм выглядел как серое здание на грани обрушения, но внутри всё оказалось удивительно чистым и аккуратным. К лёгкому запаху свежей травы примешивалось мягкое тепло, совсем не похожее на промозглую сырость снаружи, — и оттого помещение казалось даже уютным.

Они прошли внутрь по коридору, соединённому колоннами, и перед ними открылся просторный внутренний сад: посреди серого, бесцветного храма вдруг вспыхнули всеми красками десятки ярких цветов.

Роэллия, заворожённая благоуханием, невольно замедлила шаг и остановилась.

— Красиво, не правда ли? Пришлось немало потрудиться, чтобы вырастить экзотические цветы с других климатических зон.

— Но ведь здесь нет теплицы… Как же так? Таких цветов я ещё никогда не видела, — удивилась она.

Между ярко-синими лепестками возвышались золотистые тычинки, рядом пылал оранжевый цветок с узором тигровой шкуры, а чуть поодаль цвело растение густо-розового цвета с бархатистыми, похожими на вату лепестками.

Заворожённо разглядывая сад, Роэллия вдруг заметила в самом центре цветочного великолепия каменную статую.

— Чем больше любви вкладываешь в цветы, тем прекраснее они расцветают, — с ноткой гордости говорил Тень. — Но они столь же капризны: стоит лишь на миг отвлечься — и они тут же вянут. Ухаживать за ними непросто.

Пока она слушала рассказ о саде, её взгляд остановился на странной статуе в центре, и она указала на неё:

— А кто изображён на этом изваянии? Он… будто спит.

Тень перевёл взгляд на статую, и в его глазах на миг мелькнула тоска. Он опустил ресницы, собрался и лишь затем снова посмотрел на Роэллию.

— Это Забытый. О нём никто не говорит. Но однажды наступит день, когда его вновь вспомнят.

Он не объяснил подробно, и Роэллия не стала настаивать.

Хьюго наконец вмешался:

— Как вы оказались здесь?

Когда пламя на канделябре дрогнуло, Тень прикрыл его ладонью от сквозняка, бросив на Хьюго короткий взгляд:

— Я родился здесь и с тех пор никуда отсюда не уходил. Это и мой дом, и моя родина.

— Вы хотите сказать, что никогда не покидали это место? — спросила Роэллия, всё так же держась чуть позади Хьюго.

— То, что я вырос здесь, вовсе не означает, что я ни разу не выходил наружу. Когда нужно — я ухожу, — ответил подозрительно красивый мужчина, глядя на неё с мягкой улыбкой.

Под этим пристальным и откровенным взглядом Роэллия машинально юркнула за спину Хьюго. Тень лишь лукаво прищурился, и в темноте его золотые глаза засияли почти колдовским светом.

— Вы очаровательны, как полевой цветок.

Щёки Роэллии слегка порозовели. Её бывало ощупывали глазами без стеснения, и отпускали вульгарные шутки — но так, с восхищением, к ней ещё никто не обращался.

Хьюго, наблюдавший за их разговором, внезапно перехватил её за руку и решительно укрыл за собой:

— Что это за место? Оно похоже на храм.

— Да, это храм. Очень древний… храм божества, имя которого уже давно кануло в забвение.

— Тогда повторю вопрос. Как именно вы оказались здесь?

— Хм… Пожалуй, спросить стоило бы у моей матери, а не у меня. Она жила здесь ещё до моего рождения. Так что на вопрос «как мы сюда попали» у меня нет ответа.

Трудно было поверить, что здесь действительно можно было родить и вырастить ребёнка. Чем она кормила его? Как учила? Или же здесь были и другие люди? Но никаких следов постороннего присутствия Хьюго не ощутил.

Он определённо вызывал подозрения. Ослабить бдительность никак нельзя было.

Хьюго смотрел на него с откровенным недоверием, но мужчина с загадочными глазами лишь тихо улыбался.

— Вы сказали, что это храм божества, имя которого забыто. Значит, даже вам неизвестно оно? — резко спросил Хьюго.

Тень на миг замер и медленно повернулся к нему. Он некоторое время молча вглядывался в паладина, а потом уголки губ едва заметно приподнялись.

— Хотя я и не произнёс его вслух… уверен, вы уже знаете ответ. Порой, несказанное — и есть истина.

Наконец он повёл их к самому концу длинной галереи. Упёршись ладонью в запертую дверь в конце пути, он посмотрел Роэллию и Хьюго и, словно доверяя им тайну, тихо произнёс:

— Люди часто забывают об этом, но мы и вправду живём внутри мифа.

70

Каменная дверь казалась довольно тяжёлой, но Тень открыл её без малейшего усилия. За ней, там, где, казалось, заканчивался коридор, вдруг открылось просторное, светлое помещение.

Когда Роэллия, послушно следуя за Тенью, переступила порог, она невольно прикусила губу и распахнула глаза.

Как вообще строили этот заброшенный храм?

Стоило только войти, как перед глазами возник внушительный фонтан, а над ним — потолок, настолько высокий, что, сколько ни задирай голову, конца ему не видно. Зрелище было ошеломляющим. На колоннах висели лианы, усыпанные всевозможными плодами, и откуда-то доносился звук арфы — настолько мягкий и убаюкивающий, что казался нереальным.

Снаружи это место выглядело как развалины, но чем дальше они проходили внутрь, тем отчётливее становилось: перед ними раскрывается совсем иной, сокрытый мир.

«Люди часто забывают об этом, но мы и вправду живём внутри мифа».

Вспоминая сказанное Тенью, Роэллия чувствовала, будто они и правда оказались в самом центре древнего мифа. Словно в оторванном от их мира пространстве, от чего ей становилось слегка не по себе.

— Ах, кстати, вы, случаем, не голодны? — обернулся к ним Тень.

Хьюго посмотрел на Роэллию. В его взгляде ясно читался вопрос, и девушка поспешно покачала головой.

Съесть бы что-то она, может, и хотела, но кусок в горло всё равно не полез бы.

Тем более… есть в таком подозрительном месте… как-то не по себе.

Если бы они целыми днями голодали — тогда, может быть. Но Хьюго за всё время пути не позволил ей пропустить ни одного приёма пищи, так что один ужин можно было смело пропустить.

Сейчас ей куда больше хотелось погрузиться в горячую воду или свернуться клубочком под мягким одеялом. Одежда неприятно липла к телу, и от сырости становилось зябко.

— Понятно. Жаль. А то тут как раз есть несколько замечательных и спелых фруктов, очень хотелось угостить…

Бросив короткий взгляд на Роэллию, Тень, будто и правда расстроившись, чуть улыбнулся, глядя, как девушка прячется за спину Хьюго.

— Прошу сюда. Комнаты на втором этаже.

Они миновали фонтан и поднялись по лестнице. Вдоль стены, по обе стороны, вытянулось рядком восемь дверей. Тень провёл их к самой крайней справа.

— Хоть центральный фонтан и выглядит роскошно, здание у нас на самом деле старое и обветшалое. Прошу простить, если комната окажется тесноватой.

Он распахнул дверь. И действительно — по сравнению с размерами храма комната выглядела маленькой и самой обычной. Но зато она не была ни грязной, ни захламлённой. Для путников, которым нужно лишь переночевать, это место было спасением.

— Если что-нибудь понадобится или просто захочется поговорить, потяните за шнурок над кроватью. А вон за той дверью — купальня. Захотите умыться или принять ванну, можете пройти туда.

Роэллия успела только мельком взглянуть в сторону указанной двери, как Тень шагнул назад. Она испугалась и поспешно остановила его.

— Вы хотите сказать, что… мы оба будем ночевать в этой комнате?

Он посмотрел на неё так, словно не понимал, почему она вообще задаёт такой очевидный вопрос.

Конечно, они просились на ночлег, и жаловаться было неуместно… но комната была настолько крошечной, что промолчать не получалось.

Если бы дело ограничивалось лишь размерами комнаты. Но кровать и вовсе была одна. Да ещё и настолько узкая, что и одного человека с трудом можно было уложить. Двоим там никак не поместиться.

Ни дивана, ни свободного места. Даже если отодвинуть стол в центре, расстелить ложе на полу всё равно было бы негде.

Заметив замешательство на лице Роэллии, Тень виновато произнёс:

— Комната и правда тесновата, да? Просто на данный момент свободных больше нет… Если хотите, можете пока отдохнуть здесь, а я попробую подготовить другую. Правда, потребуется время.

Эти слова прозвучали как спасение.

Роэллия радостно закивала, даже не взглянув на Хьюго. Ей казалось очевидным, что он будет только «за».

— Было бы просто замечательно. Спасибо! Или… если вы хотя бы скажете, где находится другая комната, я могу сама там прибраться. Нет, даже так — если вы просто разрешите расчистить место, где можно лечь, я сама…

— Роэллия. — Хьюго, всё это время молчавший, вмешался.

Когда он, положив ладонь ей на плечо, мягко остановил её словесный поток, она вздрогнула и обернулась. Хьюго, вздохнув, покачал головой.

— Всё равно нам придётся спать в одной комнате. Ты ведь не думаешь, что я оставлю тебя одну?

Неужели он всё ещё боится, что я сбегу?

Даже если и нет — эта комната была слишком мала, чтобы в ней могли разместиться двое. Один из них должен был бы спать сидя на полу, или им пришлось бы лечь на узкую кровать, прижавшись друг к другу.

— Но… она же совсем крошечная.

— Я не собираюсь заставлять тебя спать на полу. Просто останься здесь.

— Значит, вы сами хотите лечь на пол? Но там даже и лечь негде…

— Я сам разберусь.

— Но всё-таки…

Пока они пререкались, пламя свечи на канделябре колыхнулось, отбрасывая странные отблески на лицо Тени. Он на мгновение задумался, почесал подбородок и предложил следующее:

— Сделаем так. В соседней комнате кровать побольше, да и сама она раза в два просторнее. Правда, там придётся немного прибраться… Может быть, вы, молодой человек, поможете мне с уборкой?

Для ночлега на одну лишь ночь — хлопоты казались излишними. Зачем попусту растрачивать силы? Да и крошечная комнатушка не так уж его тяготила.

Хьюго нарочно нахмурился и бросил на Роэллию взгляд, чтобы она и думать не смела об этом варианте. Но как раз в тот миг их взгляды встретились: её лицо, полное мольбы, и его жёсткая маска. И вдруг губы сами собой дрогнули, предательски выдавая:

— …Если уж делать, то давайте побыстрее.

Похоже, мои уста сошли с ума.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Соседняя комната оказалась именно такой, как описывал Тень.

Она и правда была в два раза больше, и кровать — вдвое шире. Правда, внутри стояла тяжёлая тишина заброшенности: всё укрыто белыми чехлами, пыль клубами летала в воздухе, ни лампы, ни постельного белья.

— Подождите немного. Я принесу простыни и щётку, чтобы стряхнуть пыль.

Тень, едва переступив порог, закашлялся и вскоре исчез за дверью. Хьюго проводил его взглядом и подошёл к окну. Ручка поддалась, и створка отворилась, впуская внутрь прохладный воздух и капли дождя, скатывавшиеся по раме.

За окном простирался тот самый туманный лес, через который они прошли. Верхушки деревьев торчали из белёсого моря, а под ними не различить было и клочка земли — всё скрывал плотный туман.

— Видимо, перед дождём туман стал плотнее. Завтра к утру он, скорее всего, немного рассеется, так что выбраться отсюда вам будет не так уж трудно.

Хьюго даже не заметил, как Тень вернулся в комнату. Его голос прозвучал спокойно, и он жестом указал на окно, будто просто делился наблюдением. Однако прищуренный взгляд оставался прикован к Хьюго.

Тот обернулся и встретил его прямым, настороженным взглядом.

Да, в руках у Тени были простыни и щётка. Но сам он казался странно нереальным, словно не принадлежал здешнему миру.

Хьюго пристально посмотрел на него и вдруг спросил:

— Гарго — монотеистическое государство. Другие религии у нас не признаются. Вы, часом, не еретик?

Живёт в разрушенном храме. На нём одежда, похожая на священническое облачение. Пусть оно и отличается от одеяний адеморского ордена, но уж очень походит на форму жреца. Если он и правда еретик… Хьюго не мог этого проигнорировать.

Тень расхохотался и поставил принесённые вещи на стол.

— А вы правда думаете, что кто-то в ответ на такой вопрос честно скажет: «Да, я еретик»?

— Разумеется, нет. Это формальность. Ответ не имеет значения — решение всё равно принимает инквизитор.

— Значит, вы — инквизитор?

— Временами приходится быть и им.

— Вот как? Забавно… — Тень быстро расправил простыни на кровати, отряхнул руки от пыли и обернулся. — Вы ведь не солнце по своей сути. И всё же с какой стати, не будучи солнцем, вы судите еретиков от имени света?

— Что вы имеете в виду?

71

Золотые глаза Тени, устремлённые на Хьюго, блеснули странным, колдовским светом. Он замечал это и раньше — в полумраке комнаты они будто впитывали свет, влажно поблёскивая, что придавало его взгляду странную глубину. Свет этот был похож на тот, что мерцал в его руке, когда он вышел к ним из тьмы, — свет, в котором невозможно было понять, жив ли он или мёртв.

Подозрительный человек. Подозрительное место.

И всё же Хьюго решил остаться.

«Да, это храм. Очень древний… храм божества, имя которого уже давно кануло в забвение».

Храм Бога, имя которого даже не сохранилось.

«Хотя я и не произнёс его вслух… уверен, вы уже знаете ответ. Порой, несказанное — и есть истина».

Потому что он чувствовал, что понимает, о чём речь.

Разумеется, свою роль сыграло и состояние женщины, которая могла просто свалиться с ног, если бы мы ещё долго бродили под дождём в тумане…

Хьюго обернулся к Тени и повторил вопрос:

— Я спросил, что вы имеете в виду.

Тень, как будто выжидая, некоторое время безмолвно смотрел на него, а потом ответил тихим голосом:

— Форма твоей священной силы отличается. Да, сила, что струится у тебя из метки на шее, принадлежит Солнцу, в этом нет сомнений. Но твоя собственная, врождённая святость…

Он улыбнулся, как человек, знающий все тайны мироздания, и кончиками пальцев легко коснулся своей шеи — точно в том месте, где у Хьюго находился священный знак.

— Та сила, что дана тебе от рождения, отличается от солнечной. Ты ведь и сам, пусть смутно, но уже чувствовал это, не так ли?

Хьюго молча сверлил его гневным взглядом. Эти слова больно задели его — ведь они точно указывали на то странное чувство, которое время от времени посещало его на пути к нынешнему положению.

Папа и паладины — почти все они обладали золотистой божественной силой. Форма у неё могла быть разной: клинок, плеть, взрыв сияния. Но цвет — всегда яркое золото или, в крайнем случае, светло-оранжевый. Кроме Хьюго, не было ни одного человека, использующего синий божественный свет.

Предыдущий Папа, святой Люциул Рохистер, приведший его к Адеморсу, говорил, что его святость — это «пламя жарче любого огня». Жар, превосходящий даже пылающий алый цвет.

«Значит, ты непременно — самый любимый сын Адеморса», — так он сказал тогда.

Но странности касались не только цвета. Если его сила действительно исходит от Адеморса, почему же энергия, что скапливается в знаке на шее, не усиливает его? У других рыцарей всё было иначе: поверх их врождённой силы накапливалась сила через знак. И пусть поначалу они не смешивались, со временем всё сливалось воедино.

Но у Хьюго всё шло не так.

С юности он обучался контролю именно потому, что его собственная сила была слишком велика. Он стал Лампесом не благодаря «возвышению» через новые пласты силы, а потому что умение держать в узде врождённую мощь с годами отточилось до предела и вывело его на эту высшую ступень.

Сила, что накапливалась через знак, по сути была отдельной субстанцией. Она никогда не сливалась с той, что принадлежала ему от рождения, и действовала обособленно.

Он никому об этом не говорил. Ни разу. И всё же — сила знака, золотая энергия, постоянно засасывалась его синим светом. Словно синий использовал золотой как топливо, пожирая его и раздуваясь всё сильнее.

Сначала Хьюго думал, что это и есть процесс «слияния». Но нет. Это было именно поглощением. Так, словно сжигались дотла ненужные примеси. Именно поэтому Хьюго в какой-то момент перестал использовать силу, накопленную в своём знаке.

Он никогда, никому, ни разу не говорил об этом странном несоответствии своей священной силы. И всё же — откуда этот человек знает?

— Кто ты, чёрт возьми, такой?

Тень лишь безмятежно улыбнулся. Он отвёл взгляд в сторону, туда, за плечо Хьюго, где за лёгким дождём постепенно сгущались сумерки. Подходя ближе, он заговорил:

— Я — «тот, кто ждёт». И «тот, кто остался». Сейчас тебе трудно понять…

Хьюго смотрел на него с настороженностью, но Тень просто прошёл мимо и встал у распахнутого окна.

Над горизонтом поднимался круглый, величавый диск луны — гордый страж ночи, взирающий с высоты на землю.

— Если днём правит солнце, то что властвует ночью?

Он обернулся к Хьюго, будто собираясь дать ответ, но тут же вновь повернулся к луне.

— Всё шумное, что происходит в этом мире, случается днём. Но перемены, что переворачивают историю, обычно случаются ночью.

Серебряные волосы Тени мягко засветились в отблесках лунного сияния. Красота его лица была столь двусмысленной, что трудно было решить, мужчина он или женщина. Когда он протянул ладонь навстречу свету, на ней стали собираться дождевые капли.

— Любовь и месть, готовая низвергнуть врага, истины, от которых отворачивались… всё это рождается в ночи.

Звук дождя становился всё громче, сливаясь с голосом мужчины. И когда он, позволив воде безжалостно стекать по руке, наконец опустил ладонь, то обернулся к Хьюго и улыбнулся — легко, будто делился с ним тайной.

— Ночь темна, потому она и подходит, чтобы вытянуть наружу то, что было скрыто. Возможно… — За приоткрытой дверью раздался лёгкий шорох. — …в том числе и то, что ты пытаешься подавить в себе.

Девушка, выжимая мокрые волосы полотенцем, осторожно выглянула в щёлку, но, встретившись глазами с двумя мужчинами, она вздрогнула и поспешно отступила за дверной проём.

— Не бойся. — Смотря ей вслед с улыбкой, Тень чуть наклонился к Хьюго и прошептал: — Прими своё настоящее «я» — и ты получишь свободу и истину, что лежат на более высокой ступени.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Пока двое мужчин убирались, Роэллия мылась в купальне, примыкавшей к соседней маленькой комнате. Вода была холодной, но всё же не ледяной, не как в реке за пределами храма.

Она подогрела часть воды в небольшой каминной печке и, смешав, наконец позволила себе хорошенько отмокнуть и смыть с себя всё.

Всё это было несравнимо с тем, как её когда-то заставляли мыться через силу, или с тем скудным обмыванием рук и ног в реке да чисткой зубов на скорую руку гвоздичным порошком — сейчас она тёрла тело с такой тщательностью, будто заново родилась. И внезапно Роэллия осознала абсурдность происходящего.

Неизвестно, убьют меня завтра или нет… а я тут стою и спокойно моюсь.

Сначала пустота и бессмысленность опустошили её, но спустя мгновение она снова взяла себя в руки. В конце концов, ей не светило умереть завтра, к тому же, в жизни всё не раз поворачивалось неожиданно.

Так что лучше уж поесть, пока есть возможность. И помыться, пока дают.

Когда она вернулась в комнату с чистым лицом, мужчины ещё не закончили уборку. Выжимая воду из волос, Роэллия бросала взгляды на Хьюго, которому пришлось возиться с этим из-за её просьбы.

Какой он на самом деле — злой подлец или нет, совсем не понять.

Он низводил её в грязь резкостью и жестокостью, но вместе с тем был тем, кто кормил её и, в конце концов, освободил от цепей. Поддерживал, когда она взбиралась наверх, и брал на руки, когда нужно было спуститься вниз. А при любом подозрительном шуме тут же заслонял её собой. Она замечала и то, что тот, кто прежде клеймил её ведьмой, теперь смотрел на неё без отвращения.

Этот человек помогал ей справиться с неустойчивой силой внутри и… не раз целовал её.

Роэллия несмело коснулась пальцами своих губ. Они до сих пор были немного припухшими от долгих поцелуев и лёгких укусов.

«Потому что я изо всех сил стараюсь не рухнуть ещё ниже, Роэллия».

Каждый раз, когда он произносил её имя, его голос казался таким чужим… и щекочущим.

Он испытывает ко мне вожделение? Неужели даже он попал под действие моего аромата? Но тогда почему он обычно его не чувствует?..

«Ещё ниже». Выходит… я та, кто может утянуть его на дно?

И в этот момент её сердце дрогнуло. Роэллия, ужаснувшись самой себе, широко раскрыла глаза.

Наверное, я сошла с ума. Я ненормальная.

72

Роэллия с силой шлёпнула себя ладонями по лбу и по щекам, затем встала на ноги.

Стоило телу немного отдохнуть — и сразу полезли глупые мысли. Лучше уж помогу убрать соседнюю комнату.

Набросив полотенце на мокрые волосы, она осторожно направилась к двери. При каждом шаге пряди, слабо стянутые тканью, выскальзывали.

Эти волосы только мешаются.

Они уже отросли до талии, и теперь и мыть их, и сушить — настоящее испытание.

При случае нужно будет их отрезать.

Туго обмотав полотенцем влажные пряди, она как раз ступила к дверному проёму соседней комнаты и вдруг почувствовала чей-то взгляд. Двое мужчин, стоявшие у окна, словно заранее знали, что она появится, и теперь смотрели прямо на неё.

Роэллия смутилась и отшатнулась назад. Она не собиралась прятаться, просто неожиданно ощутила на себе их взгляды и среагировала рефлекторно. Уже оказавшись за дверью, девушка осознала, как глупо это выглядит, и щеки тут же вспыхнули алым.

Зачем я вообще спряталась?..

Из-за двери донёсся лёгкий смех. Сгорая от неловкости, она провела ладонью по лбу и медленно двинулась вперёд, делая вид, будто ничего не произошло.

— Похоже, вы ещё не закончили. Может, я могу чем-нибудь помочь?

Она осторожно переступила порог. Тень, на лице которого всё ещё играла улыбка, поднял сложенное белое полотно.

— Не стоит. Почти всё готово. Тут просто столько пыли, что мы ненадолго открыли окна.

Услышав, что уборка почти закончена, Роэллия внимательно огляделась.

Раньше ткань скрывала обстановку, но теперь она могла точно сказать — да, комната и правда просторнее, чем прежняя. Правда, кровать и здесь была маловата, но вдвоём на ней всё равно никто спать не собирался.

Хорошо хоть так.

Прижимая к себе белую ткань, она быстро поклонилась Тени:

— Спасибо. Благодаря вам я смогла спокойно помыться.

— Не за что. Правда, думаю, у вас не получилось согреться как следует — ничего, всё в порядке?

— Вполне. Даже наоборот, я освежилась.

— Рад слышать.

Тень подошёл ближе, улыбаясь, но вдруг замолк и на мгновение внимательно посмотрел на неё. Затем медленно вдохнул. И только тогда Роэллия вспомнила о том, на что не обратила внимания, когда вошла в храм.

Запах!

Пока она путешествовала с Хьюго, привыкла к тому, что никто на него не реагирует, и совершенно перестала следить за собой. К тому же, в храме пахло каким-то сладким благовонием, которое перебивало её собственный аромат.

Роэллия напряглась, следя за тем, как мужчина медленно поднимает взгляд. Его золотые глаза, наполовину скрытые тенью, смотрели прямо на неё. К счастью, в них не было ни дурмана, ни тумана.

Но вот что странно… Почему в его взгляде такая тоска?..

Влажные, чуть дрожащие глаза сияли нежностью. Такое чувство не могло родиться к человеку, которого видишь впервые.

— Я чувствую аромат, о котором уже забыл. Столько времени прошло… Отдохните хорошенько. И тело, и душа крепнут, когда им дают отдых. Понимаете?

Тень спокойно смотрел на неё, а потом с лёгкой улыбкой прошёл мимо. Уже почти переступив порог, он, обернувшись, бросил:

— Не знаю, почувствовали вы или нет, но здесь уловки Солнца не действует. Ну, и ночь уже наступила, конечно. В любом случае даже если что-то случится… — Его взгляд оторвался от Роэллии и остановился на Хьюго. — Ваш бог ничего об этом не узнает.

Устремив взгляд на его синие глаза, он странно улыбнулся, а затем отвернулся. Пока Роэллия наблюдала за застывшим лицом Хьюго, шаги Тени уже начали стихать за дверью.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Тень вскоре вернулся с подносом. На нём лежали всевозможные фрукты — и каждый из них был настолько ярким и спелым, что глаза Роэллии в изумлении распахнулись.

— В нашей оранжерее всё прекрасно плодоносит. Всё равно они просто сгниют, если никто их не съест. Так что не стесняйтесь — угощайтесь. Нам, честно говоря, некуда их девать.

После таких слов отказаться было невозможно.

Роэллия сглотнула и с интересом уставилась на фрукты. Инжир, гранаты, виноград, персики, и даже какой-то круглый, ярко-оранжевый плод, которого она раньше никогда не видела… Все эти дары природы кружили ей голову, а сладкий аромат щекотал ноздри.

Хочу попробовать…

Но сомнения — можно ли это есть — не давали ей потянуться к подносу.

— А это что?

— Апельсин. Его везут издалека, у нас он редкость. Я слышал, что в королевской семье выращивают несколько апельсиновых деревьев… но не уверен, что они плодоносят, — ответил Хьюго и посмотрел на фрукты с лёгким недоумением.

Не только апельсин. Виноград, персики, инжир — всё это по-настоящему редкие, дорогостоящие плоды. Они идеальной спелости, крупные, с ярким цветом — то есть наивысшего качества.

Разумеется, для Хьюго, не чувствующего ни вкуса, ни запаха, всё было одинаковым: хоть яблоко, хоть редька.

И всё же… отчего мне кажется, будто я чувствую запах фруктов?

И дело было не только в них. Весь воздух в комнате понемногу начинал наполняться ароматом Роэллии. Хотя это было не так, как во время их поцелуев, когда обострялось всё — теперь он ощущал запах будто сквозь вуаль, — притуплённые чувства постепенно возвращались к жизни.

Неужели?..

«Не знаю, почувствовали вы или нет, но здесь уловки Солнца не действует».

Власть Солнца…

Если та самая сила, что отняла у меня чувства, и правда здесь не действует — тогда обоняние действительно могло начать восстанавливаться.

Хьюго поднял наливное красное яблоко и без колебаний разломил его пополам. Сочный треск — и перед глазами раскрылась золотистая мякоть, источавшая ещё более густой сладкий аромат.

Не медля ни секунды, он сунул половинку в рот. Роэллия в испуге схватила его за руку:

— Вам… точно можно это есть?

Она смотрела на него с тревогой. Хьюго театрально вгрызся в яблоко.

Хруст мякоти, сладкий сок — всё это взорвалось у него во рту. На миг его сознание затопила лёгкая эйфория: казалось, что по венам пробежал холодок, и он вкусил редчайшее изысканное яство.

И правда. Он отчётливо чувствовал, как та самая «уловка Солнца», что сковывала его чувства, отступает.

Хьюго тихо хохотнул, не веря в происходящее, и, протянув Роэллии половинку яблока, сказал:

— Похоже, всё в порядке. Ешь. Если тут яд, то умрём оба.

Он хотел её успокоить, а вышло наоборот: выражение лица Роэллии стало каким-то странным, непроницаемым.

Она немного помедлила, потом всё же осторожно откусила кусочек. Девушка сама по себе была крошечная, и рот у неё был такой же — след от укуса выглядел почти комично.

Как только вкус достиг языка, Роэллия распахнула глаза и начала быстро жевать.

— Невероятно сладко. Никогда не ела таких вкусных фруктов!

Лицо её засветилось мягким сиянием, словно вместе со сладостью в кровь проникла радость.

Слизав с губ каплю сока, она сорвала с грозди наливную виноградину и отправила её в рот. И когда, расплывшись в улыбке, девушка раскрыла глаза ещё шире, аромат её тела снова коснулся обоняния Хьюго.

Он нахмурился. Лицо его напряглось, губы сжались.

Это из-за сладких фруктов? Или просто от хорошего настроения? Но запах, который я теперь ощущаю, куда насыщеннее, чем прежде.

Он напоминает персик… или сладкое яблоко. Или же это какой-то новый, незнакомый мне плод…

Хьюго поймал себя на том, что неотрывно смотрит, как она ест. Его взгляд потемнел. На мгновение он закрыл глаза, потом резко проглотил оставшуюся дольку яблока, вскочил и выдавил:

— Ешь пока. Я умоюсь.

Он не стал ждать её ответа и поспешно покинул комнату. Штаны мешали шагу, предательски выдавая возбуждение, но он упрямо игнорировал своё тело и заперся в купальне.

Однако именно там, в тесном и душном пространстве, ему стало ещё тяжелее.

73

Хьюго стиснул зубы и, тяжело дыша, попытался взять себя в руки. В тесном помещении стоял густой сладкий запах женщины.

У него закружилась голова. Огромное тело пошатнулось…

Он проглотил рвущийся наружу вздох и, стараясь усмирить взбесившиеся чувства, медленно втянул воздух. Но это оказалось ошибкой: вместе с каждым вдохом в лёгкие врывался аромат Роэллии, лишая его рассудка.

Вода, омывавшая её гладкое, манящее тело, словно святая эссенция, осела на стенах и полу, цепляясь за пространство, как неотступный призрак. Спрятаться было негде, даже задержка дыхания не спасала.

И он, будто жалкий человек под накатившей громоздкой волной, оказался подавлен этим безжалостным, всепроникающим благоуханием.

И в этот момент, прямо здесь, в купальне, обоняние, которое только начинало просыпаться, вернулось окончательно и полностью заполнилось запахом её влажной кожи.

Он вдыхал и выдыхал только её.

Хьюго коснулся лба дрожащей рукой. Тягучее, удушливое благоухание топило его, погружало в сладостную эйфорию, где смерть и упоение сливались воедино.

— Чёрт…

Мужчина, пошатываясь, прижался спиной к стене. Всё перед глазами было багровым и мутным. Пальцы, скользившие по влажной стене, задрожали. Закрыв глаза, он тут же увидел перед собой её взгляд — мягкий, в упор смотрящий на него.

«Господин рыцарь…»

Послышался её голос, ветерком касавшийся уха, всегда чуть неуверенный.

«Говорит тот, у кого на меня стоит».

Её дерзость — тот наглый, насмешливый тон, с которым она бросалась на него.

«Так будет надёжнее».

Хьюго вспомнил, как Роэллия вырывалась из его хватки, а потом, не моргнув, просунула пальцы меж его сильных, упорных рук, будто не боялась, что он сожмёт их ещё сильнее. Память о том, как их пальцы переплелись, отзывалась в теле странным жаром.

Глаза, полные упрёка после его жестоких слов, в следующий миг пугливо искали у него защиты. Он пытался оставаться равнодушным, но каждый её взгляд цеплял.

Даже без запаха — когда она играла с мелким зверьком, когда привычно, с доверием, облокачивалась на него в седле… он всегда ощущал её.

Он впитывал всё, что исходило от неё — каждый взгляд, каждое движение. Охранял её, как своё, и жаждал до одержимости.

Ты желаешь эту женщину.

Он не отрицал.

Он просто не знал глубину этого чувства. Насколько далеко может зайти это грязное, отчаянное желание? Учение Бога, некогда указавшего путь мальчишке с улицы — мусору среди людей — не могло больше сдерживать его.

С того самого момента, как я коснулся её, я выбрал — умолять Бога и в то же время бунтовать против Него. А если всё это зайдёт ещё дальше… что тогда?

Ха…

Перед глазами пылало. Он думал, дрожат только пальцы, но понял — всё тело обливал пот.

Хьюго больше не мог терпеть. Не мог притворяться.

Затуманенным взглядом он посмотрел вниз — на вздыбленный, торчащий, словно дубина, багровый член. Стоило вспомнить о Роэллии, и сперма уже стекала по всей длине, покрывая плоть вязкой влагой. Даже без прикосновения она вздрагивала, словно уже пережила слабый оргазм. Чуждый, вязкий жар расползался по члену и впивался в каждую жилу, вгоняя тело в удушливую муку.

Хьюго сжал его дрожащей рукой. Грубая ладонь крепко обхватила основание, и семя с резким толчком брызнуло наружу.

Неужели давление может приносить такую оглушительную сладость?

Он не смог больше терпеть и повёл рукой. Стиснув скользкий ствол, стал медленно двигать вверх-вниз по набухшим, вздувшимся венам, и это отзывалось по телу разрядами дрожи.

От ощущения, хлынувшего, как удар молнии, Хьюго запрокинул голову. На его напряжённой шее проступили жилы — точно такие же, как пульсировавшие на распухшем члене вены.

Запах Роэллии, оставшийся в купальне, окутал его. И казалось, что прямо перед ним сияют её светло-зелёные глаза.

«Рыцарь…»

Зыбкий голос снова зазвенел в ушах. Он приоткрыл стиснутые веки, и перед глазами, как в наваждении, возник её хрупкий силуэт — она сидит перед ним, не зная, куда себя деть, и смотрит на него снизу вверх.

«Господин рыцарь…»

Её глаза, полные влаги, направлены на него. Лицо, налитое краской румянца, приближалось прямо к стволу, с которого продолжала течь густая сперма. Её рот, тот самый маленький рот, что откусывал яблоко, теперь, в его безумной фантазии, тянулся к напряжённому члену, готовясь принять его целиком.

Низменная, постыдная проекция желания.

Он усмехнулся собственному безумию и резко мотнул головой.

Это не настоящее. Это не она. Я не поддамся на подделку.

Чтобы вырваться из туманного наваждения, из признаков надвигающегося падения, Хьюго стиснул зубы и что было сил сжал член. Высвободившиеся ощущения отзывались болью, но распухший, готовый разорваться ствол не унимался. Напротив — словно в истерике, наливался ещё крепче, каменел, как железный прут.

Мужчина непроизвольно подался бёдрами вперёд. Тяжёлое, рваное дыхание стало грязнее, но остановить этот поток наслаждения, обжигающего до боли, было невозможно.

Чёрт…

Он стиснул его ещё крепче, пытался выдавить всё из себя до последней капли. Рука скользила сверху вниз, снизу вверх… Оттянутая тёмно-красная плоть сползала к головке и вновь возвращалась, пока движения становились всё быстрее, а дыхание — чаще. Бёдра сами выбивали пошлый ритм.

Хлопки по плоти заполнили тесное пространство. За ними потянулись мокрые, липкие звуки. Это было унизительно. Хьюго попытался отвлечься, нащупал пальцами знак на затылке, надеясь, что он обожжёт его, что появится капля спасительной боли, чтобы хоть так оправдать этот позор. Но ничего не произошло.

Ничего.

Божьего наказания не было. Никакого огня.

Всевышний, что звался всемогущим, не смог покарать его. Не смог запретить ему.

Значит, это не грех.

Не грех.

— Хн…

Со вздохом освобождения густая сперма рванула вверх и стрелой взвилась к низкому потолку. Долго сдерживаемое, наконец прорвавшееся наружу семя застыло на нём каплями.

— Ха-а…

Взгляд Хьюго помутнел, пока он наблюдал, как вязкая жидкость капает вниз. Собственный запах — тяжёлый, плотный, полный похоти — смешивался с ароматом женского тела, ещё витавшим в воздухе.

— Ха…

Безумие.

Стоило осознать это — и опустошённый, обильно излившийся член вновь стоял колом, не утратив твёрдости. Будто ничего и не было. Будто он ничего не извергал минутой раньше.

Хьюго, всё ещё смотря на него затуманенным взглядом, вновь обхватил ствол рукой.

Вина, размытая первым семяизвержением, сделала движения резче и смелее.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Хьюго вернулся нескоро. Но, вопреки обещаниям, ночевать в одной комнате с Роэллией не стал.

«Я займу соседнюю. Ты спи в этой».

Он сказал это, не перешагивая через порог, и с усталым видом ушёл прочь.

А ведь ещё недавно заявлял, что не оставит меня одну…

И всё же в каком-то смысле это было облегчением. Не придётся спорить, кому спать на полу, а кому — на кровати.

По идее, теперь ей следовало бы спокойно заснуть. Но, странным образом, в одиночестве в кровати она засыпала даже хуже, чем когда рядом был он на сырой земле.

Роэллия несколько раз переворачивалась с боку на бок, а потом всё-таки поднялась.

Осознание, что конец пути близок, сдавило ей сердце. А вдруг стоит лишь выйти из этого туманного леса — и перед нами уже окажется королевский дворец?

Когда она так подумала, как от смутного ужаса перехватило дыхание.

Что будет со мной? Зачем королева ищет Флону? Что, если церковь решит меня «казнить»?… Тогда… он защитит меня?

Защитит? Кто? Этот мужчина? Меня?

Мысль, что ещё недавно казалась очевидной, заставил её вскинуть голову.

До этого он просто охранял свою пленницу, чтобы я не умерла по дороге. Но как только передаст меня во дворец — всё закончится. Именно поэтому он учил меня управлять бабочками, рассказывал об устройстве дворца, делился сведениями о королеве.

Когда завершится этот путь — закончится и их связь. Это была бесспорная истина.

Её тревожный взгляд скользил в пустоте.

А если… просто убежать прямо сейчас?

Если сбегу в туманный лес — может, он и не найдёт меня. И во дворце тоже не станут искать. Но если я заблужусь, если наткнусь на что-то опасное… Тогда… удастся ли выжить?

Почему моя жизнь всегда сводится лишь к бегству?

Она резко опустила голову, сжала лицо дрожащими руками.

Новая волна бессилия навалилась на Роэллию всей тяжестью. Она задыхалась, потом стиснула зубы. А вдруг это и правда мой последний шанс?

Этот пугающий туманный лес мог бы стереть мои следы и дать мне шанс исчезнуть.

Последний шанс…

Сглотнув, она встала с кровати. Её босые ступни коснулись пола, как вдруг…

Доски жалобно скрипнули, нарушив тишину.

74

Она вздрогнула и затаила дыхание. В этой тишине даже самый слабый звук казался оглушительным.

Тук-тук-тук-тук. Ей чудилось, что бешено колотящееся сердце вот-вот вырвется наружу. С трудом переведя дух, она осторожно приоткрыла дверь и вышла наружу.

В коридоре не было ни единого источника света — темнота стояла такая, что невозможно было разглядеть, что впереди. Привыкшие к мраку глаза едва различали пол под ногами…

Роэллия на мгновение замерла на пороге, глядя в сторону тёмного коридора. Там, где должен был быть глухой участок стены, мерцал слабый свет. Она подумала, что это дверь, ведущая не к центральной лестнице, а к наружной, которая должна вести прямо во двор.

Наверное, через неё можно выбраться. Она никогда не бывала там, однако уверенность пришла внезапно.

Но всё же…

Роэллия медленно обернулась к противоположному концу коридора, туда, где за закрытой дверью отдыхал мужчина.

С точки зрения разума это не имело никакого смысла. Она сама не понимала, что её так тревожит.

А вдруг только он способен меня защитить…

Девушка до боли прикусила губу, стараясь задавить в себе нелепое волнение. Хоть она не сделала ни шага, дыхание сбилось.

Ей вспомнилась ладонь, огромная, готовая накрыть её руку целиком. Плотное, густое тепло его прикосновений. Внезапно обращённая к ней улыбка. Взгляд, в котором, несмотря на вечный холод, вдруг исчезла вся стужа. Осторожное прикосновение языка к губам…

Все эти знаки говорили об одном. Он меняется.

Но и что с того? Какое мне до этого дело? От этого же не меняются наши отношения.

Он — тот, кто ведёт в оковах.

Я — та, кого ведут.

Не больше и не меньше. Тогда почему?..

Мучительно сжимая и разжимая ладони, Роэллия в отчаянии закрыла лицо руками. Да, она ненавидела этого мужчину. Жестокие слова и поступки, его холодный облик — всё это до сих пор стояло перед глазами.

И всё же, эти крошечные перемены сбивали её с толку.

Она стала замечать, как во время поцелуев он всё крепче обвивал её талию — так, словно пытался прижать её к себе без остатка, не оставляя ни малейшего просвета, с какой-то отчаянной жадностью. Видела, как он выбирал для неё самые нежные, самые сочные кусочки еды. Понимала, что путь, который можно было бы преодолеть и за неделю, он специально растягивал выбирая самые длинные маршруты.

А вдруг и он чувствует похожую растерянность? Эта нелепая мысль никак не покидала Роэллию.

Глупости. Такого не может быть. Из-за пары поцелуев — и вот уже воображаешь себе…

Она решительно отмела эти мысли, но ноги уже сами несли её не к далёкому концу коридора, а прямо к его комнате.

Сделав глубокий вдох, Роэллия подняла руку и постучала в дверь. Ответа не последовало, но девушка была уверена — он не спит. Этот мужчина просыпался даже от шороха ветра и тут же осматривал окрестности. В незнакомом месте, да ещё оставив её в другой комнате, он не мог погрузиться в глубокий сон.

Сухие губы дрогнули; она провела по ним языком, потом прижалась лбом к двери и шёпотом сказала:

— Я пришла спросить кое-что… Знаю, что вы меня слышите.

За дверью послышался едва различимый шорох.

Хотя они уже не раз ночевали в одном помещении, сейчас, когда между ними стояла эта дверь, напряжение ощущалось сильнее, чем когда-либо. Прикусив щеку, девушка опустила голос до глухого шёпота:

— Скажите… у нас ведь почти не осталось времени, да? Стоит только пройти этот туманный лес, и до столицы уже совсем недалеко… верно?

По ту сторону двери послышались шаги. Роэллия долго не решалась заговорить, и лишь после нескольких мучительных попыток с трудом разлепила губы. Голос предательски дрогнул:

— Вы по-прежнему… считаете меня ведьмой?

До сих пор думаете, что я просто инструмент? Что я — злая, развращающая других тварь?

Слова, рвавшиеся наружу, застряли во рту, щекотали кончик языка. Она больно прикусила язык и проглотила всё, что хотела сказать. Лоб её упирался в закрытую дверь, и голос, ударившись о дерево, вернулся к ней глухим эхом. Из-за этого слова, что предназначались ему, звучали особенно отчётливо в её собственных ушах. Губы, всё это время дрожавшие, вдруг произнесли то, что она прятала в глубине души, то, чего до сих пор не решалась сказать этому мужчине:

— Мне страшно.

Неужели я хочу, чтобы он пожалел меня?

— Мне страшно… я боюсь умереть.

Или, может, я просто хочу хоть раз вытащить наружу страх, так глубоко спрятанный внутри?

У неё не было ответа. Вернее, их было слишком много — и все они были правдой, так что выбрать один было невозможно.

Мне страшно. Я не хочу, чтобы меня увели. Я хочу сбежать. Куда угодно. Туда, где меня никто не найдёт, где нет ни души.

Шить понемногу, собирать травы, растить морковку. Найти жалкий домик у моря, работать ровно столько, чтобы не умереть с голоду.

И никому не причинять вреда. Никого не завораживать. Остаться человеком.

— Знаете, почему я всё это говорю?..

Потому что прошу вас: помогите мне сбежать. Знаю, что это безумная просьба. Я понимаю: у вас нет ни единой причины делать для меня что-то подобное. Но больше мне не с кем об этом заговорить…

Как тогда — когда вы выпустили меня, пленницу, из повозки и позволили пройтись под открытым небом. Каждый раз, когда протягивали мне еду. Когда сняли душившие меня цепи.

— Скажите, зачем вы всё это делали?..

Нелепо, но у меня возникло чувство, что вы могли бы согласиться. Совсем уж нелепое чувство, и всё же…

Все слова, что Роэллия собиралась сказать, замерли в горле и снова медленно уползли внутрь. Странно — чем сильнее она сдерживала себя, тем жарче становилась голова. Как перед тем приступом.

Зачем я сюда пришла? Я точно сошла с ума.

Зажмурившись, Роэллия отошла от двери. Лицо у неё побелело. Она попятилась, прикусила пересохшие губы и, будто очнувшись от дурного сна, покачала головой.

— Нет… нет. Простите. Простите, что помешала. Спокойной ночи.

Девушка развернулась, но в тот же миг дверь распахнулась настежь. Из темноты вынырнула большая рука и мертвой хваткой сомкнулась на беззащитном запястье.

Он потянул — и её хрупкое тело безвольно полетело вперёд.

В одно мгновение оказавшись в его объятиях, Роэллия испуганно вскинула голову. И тут же её полуоткрытые губы накрыл стремительный, жадный поцелуй.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

Горячий рот захватил её дрожащий маленький язычок и жадно втянул его вглубь.

Ему не понравилось, что губы Роэллии оставались приоткрытыми, поэтому он сжал её щёку, заставив рот раскрыться шире. В образовавшуюся щель тут же ворвался толстый язык, который грубо и жадно исследовал каждый уголок её пылающего рта. Кончик напряжённого языка тёрся о верхнее нёбо, скользил по щекам и дёснам, пока девушка хрипло ловила ртом воздух.

— Ха-а… мф… хн!

Поначалу Роэллия в панике сопротивлялась, но потом обняла его за плечи. Хьюго легко поднял её на руки, словно она ничего не весила, и когда девушка невольно запрокинула голову, между их телами возник крохотный просвет. Хьюго, не желая мириться даже с такой несущественной дистанцией, прижал Роэллию к стене, продолжая держать на весу.

В лихорадочной спешке сливаясь в поцелуе, они стукались зубами, но не обращали на это внимания. Оба были поглощены лишь одним — жаждой слиться ещё глубже, судорожно прижимаясь губами и поглощая друг друга.

Тонкая ночная сорочка Роэллии задралась почти до ягодиц, обнажая белоснежные ноги. Хьюго грубой ладонью впился в её бедро и, подобно змее, скользнул вверх. Он добрался до мягкой, округлой ягодицы, и сжал до боли.

Мозолистая ладонь стиснула упругую округлость так сильно, что казалось, та вот-вот лопнет. Роэллия почувствовала, как это жгучее прикосновение отозвалось острой сладостью между ног.

— Ха-а…

Она знала — сейчас должно случиться нечто неминуемое. От этого предчувствия по спине пробежал холодок. Дыхание, и без того тяжёлое, стало ещё прерывистее.

Мужчина, осыпавший поцелуями всё её лицо, схватил девушку за пылающую щёку и прошептал прямо в губы:

— Ты не умрёшь, Роэллия.

Его шёпот обжигал.

Роэллия подняла дрожащие ресницы и посмотрела на него. Совсем близко от неё — как звезда Арктур, указывающая пастуху путь, — холодным светом, что разрывал тьму, светились синие глаза.

Он, не раз припадавший к её губам, неустанно ловивший её дыхание, теперь прошептал, тяжело дыша:

— Я этого не допущу.

75

В голове вспыхнул пожар.

Всё, что прежде мучило его, тревожило и вызывало раздражение, в один миг испарилось, рассыпалось прахом от одного лишь прерывистого дыхания Роэллии.

Эта мягкая, хрупкая девушка с лёгкостью разрушила каменные бастионы, которые он так долго и упорно воздвигал вокруг тела и духа.

Переплетение языков было сладким, как мёд, влажное, прерывистое дыхание связывало их крепче любых оков.

Эта наивная женщина оказалась втянута в происходящее почти насильно, но, помедлив всего на миг, с бесстрашной жаждой прижалась к нему в ответ.

Её невинные губы послушно раскрывались под его натиском, и рот беспомощно принимал безжалостно вторгавшийся язык.

— Ха… мм… мф…

Дыхание вырвалось прерывисто и тяжело, пока он блуждал по её губам и жадно втягивал их в себя. Грубым, неумелым поцелуем, свойственным мощному, но неопытному в ласке мужчине, он терзал рот Роэллии и бесцеремонно похищал её слюну.

— А… хн… м!

Каждый её болезненный стон заставлял Хьюго замедлиться на краткий миг, но остановиться он уже не мог.

Опьянённый, лишённый всякой защиты от накрывшего его восторга, он чувствовал, как дрожащие от волнения руки обвивают его шею, как нежная кожа откликается на прикосновения.

Тонкие, хоть и слегка округлившиеся бёдра, и чуть более полные ягодицы, мягко заполняли его ладони.

Ему казалось, что руки у него плавятся. Касаться ее было почти преступлением, и всё же по коже пробегал восторг от того, как сокровенная мягкость прижималась к его мозолистым рукам.

Развращённое, изголодавшееся тело бурно отзывалось на это прикосновение. То, что он с трудом успокаивал в купальне, распирало изнутри и беспощадно колотило в тесную преграду штанов.

Игнорируя низменную боль в паху, Хьюго продолжал сосать дрожащий, сладкий язычок, без устали лаская её тело.

Грубые пальцы осторожно скользили по коже. Он то описывал мягкие круги, то, не выдержав, сжимал её плоть, а потом вновь, словно в раскаянии, переходил к нежным прикосновениям.

Всё его существо жаждало схватить её, мять без удержу, пока он не насытится. Но его сдерживал страх сломать, испортить эту хрупкость.

Господи… разве может существовать нечто настолько мягкое и податливое?

Сложи воедино всё самое драгоценное в мире — и даже оно не сравнится с этим прикосновением, с этим ароматом.

Одного только поцелуя, одного касания хватало, чтобы у него закружилась голова и перехватило дыхание.

Все чувства, которые он пытался убить в себе, встали дыбом, как острые шипы. Осязание, вкус, обоняние — подавленные тяжестью божественной силы, вдруг вырвались и теперь стремились поглотить всё, что исходило от этой крошечной женщины.

Не в силах больше сдерживаться, Хьюго провёл языком по тонкой линии шеи. Девушка вздрогнула и, полуприкрыв глаза, испуганно взглянула на него сверху вниз. В ответ он демонстративно прикусил её изящный подбородок и скользнул ниже.

Он припал губами к выступающей ключице, вновь и вновь касаясь гладкой кожи. Осыпав плоскую грудь частыми поцелуями, левой рукой подхватил лёгкую ткань сорочки и одним рывком стащил с неё. Роэллия в ужасе выпрямилась, но мужчина швырнул одежду в сторону.

— П-подожди…те. Ах!

Девушка прижала ладони к груди, пытаясь прикрыть наготу, но тонкие руки никак не могли скрыть разгорячённую кожу, налившуюся жаром. Хьюго целовал розовые, словно персик, плечи и без колебаний понёс её к постели.

Кто бы мог подумать, что такая тесная комната окажется кстати.

Стоило лишь обернуться и сделать пару шагов — и вот они уже у кровати. Ложе было узким, впритык на одного человека, но Роэллия была такой тоненькой, что оно казалось просторным.

Девушка, всё также прикрывая грудь, молча наблюдала, как огромный мужчина одним движением сбросил с себя одежду. Её взгляд остановился на его теле — твёрдом, как скала, освещённом бледным светом луны из крошечного окна.

Обнажённая грудь, которую она чувствовала под ладонью сквозь ткань, теперь была у неё перед глазами. Взгляд скользнул по плечам, куда шире её собственного тела, и узкой талии, которая казалась ещё тоньше на их фоне.

То было тело не столько прекрасное, сколь пугающе величественное.

Она вспомнила мраморные статуи архангелов, которые не раз видела у стен дворца, и те были похожи на него, особенно грудной клеткой. Но в его облике было нечто большее — горячее, чувственное, живое.

Девушка зачарованно следила за игрой мышц, перекатывающихся под кожей при каждом его движении. Но стоило встретиться с его глазами, отражавшими лунный свет и сиявшими глубоким синим, как она поспешно опустила голову.

— Посмотри на меня, Роэллия.

Каждый раз, когда он произносил её имя, ей казалось, что у неё плавятся барабанные перепонки.

Отчего так? Из-за низкого, глубокого тембра его голоса? Или из-за неторопливой, изысканной манеры, с которой он выговаривает каждую букву? А может быть, всё дело в том, что я сама уже пленена этим голосом?

— Роэллия.

Она крепко зажмурилась, но голос звучал только отчётливее, словно проникал под кожу. Помедлив, девушка открыла глаза. Их взгляды встретились, и он, довольный её послушанием, улыбнулся.

Её лицо застыло.

Почему он улыбается? Почему… вот так?

Он — мужчина, которого она боялась, которого остерегалась, — сейчас смотрел на неё и улыбался так, словно… видел в ней нечто бесконечно ценное.

Стоило услышать, как этот мужчина спокойно шепчет её имя, и можно было подумать, что он обращается с ней так, будто она для него дороже всего на свете.

Даже тот поцелуй…

«Ты не умрёшь, Роэллия. Я этого не допущу».

Что это значит? Не умру — как? Не допустит чего — чего именно? Неужели…

— Вы хотите сказать, что… защитите меня?

Его глаза потемнели. Светлая лазурь потускнела, сгущаясь до цвета ночного моря, и этот мрачный блеск упёрся прямо в неё.

Роэллия, не зная, что делать с этим взглядом, прошептала:

— Господин рыцарь…

И вдруг из его уст прозвучало нечто невероятное:

— Хьюго.

У неё дрогнули ресницы. Она вскинула на него взгляд, и в ту же секунду его влажные губы снова шевельнулись:

— Хьюго.

Он велит назвать его так прямо сейчас.

Роэллия с трудом сглотнула, и дрожащие губы чуть разомкнулись. С трудом заставив неподвижный язык пошевелиться, девушка наконец выговорила имя, снимая запрет, наложенный самой судьбой:

— Хьюго.

Губы обжигал жар — казалось, они вот-вот обратятся в пепел. Кончик языка кололо, словно на нём проросли острые шипы. Сердце забилось так громко, что, казалось, вот-вот разобьёт грудную клетку.

Всего лишь имя сорвалось с уст. Но губы пересохли, как будто она осмелилась произнести запретное, чёрное заклинание. Голова закружилась.

Хьюго.

Хьюго.

Хьюго…

Имя, которое она ни разу не осмеливалась вымолвить вслух, вырвалось наружу, и по языку пробежала дрожь, словно тонкая молния коснулась его края.

Грудь мужчины вздрогнула и тяжело приподнялась. Он нахмурился, затем провёл ладонью по лицу и шумно выдохнул.

Она заметила, что его что-то гложет изнутри: рыцарь плотно стиснул зубы и напряг сильную челюсть. Лицо исказилось суровой гримасой, и всё же кончики пальцев дрожали.

Он дрожит? Почему?

Роэллия не могла понять. Инстинктивно она снова позвала его.

— Хьюго?

Он резко вдохнул, словно захлебнувшись воздухом, и согнулся, прижав ладони к лицу. Сбитое, горячее дыхание вырывалось сквозь пальцы.

Плечи и спина его сотрясались от сдерживаемого напряжения. Хьюго медленно провёл ладонью по лицу, словно срывал с него что-то невидимое.

Из-под сцепленных пальцев показались только глаза. Он смотрел прямо на Роэллию.

Этот мужчина был пугающе тихим, а его взгляд — до странности настойчивым. Девушка словно превратилась в кусок льда. Она чувствовала себя животным, попавшим в силки, не способным вырваться.

Тёмная, глубокая синева его глаз пронизывала её насквозь. Сердце гулко и яростно билось под ладонью, которой она всё ещё прикрывала обнажённую грудь.

И вот опять… та самая дрожь, та самая волна…

Он сожрёт меня.

Целиком. Без остатка. Даже волоска не оставит.

Тело само отшатнулось назад, подчиняясь первобытному инстинкту. Но за спиной встала преградой стена.

Всё пространство сомкнулось вокруг неё. Бежать было некуда. И в тот момент, когда кожа покрылась мурашками, он схватил её за лодыжку. Маленькое, хрупкое тело медленно съехало вниз.

Дыхание Хьюго стало резким и рваным. Он стиснул зубы и мотнул головой, стараясь вернуть себе разум, но это не помогло.

Нога взмыла в воздух, и из уст Роэллии вырвался слабый вскрик.

Его губы коснулись её щиколотки. Он больше не мог сдерживаться и осыпал поцелуями тонкую кость.

Стройная икра легко легла в его ладонь, и тело Роэллии приподнялось, оказавшись в неловкой, почти вывернутой позе. Она испуганно дёрнула левой ногой, пытаясь вырваться, но и её он перехватил сильной рукой.

Мужчина жадно целовал лодыжку, облизывал остро выступающую косточку и смотрел на девушку голодными глазами.

76

Тёмные, светящиеся изнутри, синие глаза скользнули по бёдрам и остановились меж раздвинутых ног — там, где находилось самое сокровенное, что она никогда и никому не показывала.

Если бы одним только взглядом можно было поджечь плоть, то Роэллия уже сгорела бы десятки раз от пристального взора Хьюго. Не выдержав столь откровенного, почти вызывающего внимания, устремлённого в её тайную глубину, она попыталась сомкнуть бёдра, но мужчина не позволил.

Ей было стыдно, унизительно… и всё же в этом было что-то странно сладостное. Он не отрывал глаз от раздвинутых ног, а губы его, скользя от щиколотки выше, вдоль икры и колена, приближались к самой сердцевине запретного места.

Медленно, предельно осторожно… Как змея обвивается вокруг жертвы, так его тело, его губы, его дыхание продвигались выше, прижимаясь к ней и обволакивая.

Зачем он так смотрит на это постыдное место?..

Девушка хотела прикрыться, но ноги, которые он не отпускал, не слушались, и ей оставалось лишь беззащитно открываться мужчине.

Сокрытое под бельём, влажное и тёмное место предательски пульсировало и наполнялось влагой. Для Роэллии, ничего не знавшей о сексе, то была мучительно неловкая телесная реакция. Он ничего особенного не сделал, а она уже откликалась. И это пугало её.

Бывало, что после поцелуев, когда языки переплетались, её исподнее точно так же намокало. Иной раз ей казалось, что она и впрямь обмочилась, как малое дитя. Каждый раз, стесняясь до боли, Роэллия стирала его тайком, когда шла умываться.

Когда же он сам уходил к ручью или возился с добычей, ей приходилось крадучись сушить бельё у костра. Он никогда не узнает, сколько сил уходило, чтобы спрятать от него этот позор.

И вот опять…

Случилось то же самое. Но теперь у неё не было ни малейшей возможности скрыться — тело сковано, и она вынуждена выставлять напоказ всю постыдную влажность.

Роэллия чувствовала себя грязной женщиной. Щёки горели, она тщетно пыталась сжать бёдра, когда вдруг его губы, скользившие по внутренней стороне колена, остановились.

Мужчина закрыл глаза и глубоко втянул воздух. Широкая грудная клетка вздымалась, мышцы под кожей подрагивали. Сдавленный, хриплый выдох прорывался вновь и вновь, а вместе с ним из всего его тела клубами исходило синее сияние — дымящийся поток святой силы. Хьюго яростно боролся сам с собой, сдерживаясь изо всех сил.

Но как же так…

Как может человек… источать такой сладкий запах?

Хьюго сглотнул. Горло трескалось от жажды. Аромат, исходивший из сокрытой глубины Роэллии, захватывал его обоняние, разум и всё тело без остатка. Какими бы отчаянными ни были его попытки вцепиться в остатки самоконтроля, призвать святую силу и удержаться на краю — всё было бесполезно.

Он жаждал уткнуться лицом в источник этого дурманящего, сладкого запаха — как зверь, что нашёл добычу. Хотел впиться носом в тот крохотный, дрожащий от судорог вход, вдохнуть его до упоения и жадно слизать каждую каплю влажного нектара.

Нельзя. Надо сдержаться. Я не зверь. Всё должно идти по порядку.

Терпеть. Нужно терпеть. Ещё немного — остудить пламя…

Хрипло дыша, Хьюго поднял взгляд на Роэллию. На бледное, испуганное личико. На дрожащие светло-зелёные глаза.

— Хьюго… — едва слышно сорвалось с её губ.

Мужчина стиснул челюсти, лицо исказилось в гримасе.

Какой, к чёрту, порядок, когда ты сходишь с ума от вожделения?

Он не выдержал, рванулся вперёд и с силой раздвинул её бёдра, уткнувшись лицом прямо в пульсирующее лоно.

— А-а-ах! Ч-что! Ах!..

Губы его сомкнулись на тонкой ткани, пропитавшейся влагой. Хьюго жадно прижимался, втягивая носом её запах, не в силах насытиться. Голова кружилась. В глазах потемнело. Он высунул длинный язык и провёл им по мокрому исподнему, как по белому платку, вымоченному в мёде. Алчно, как зверь. Нет, хуже — как голодное чудовище, бросившееся на добычу, — так он терзал её.

— Ха-ах! Мх! Н-нет… п-пожалуйста! А-а!

Горячее дыхание, перемешанное с его жадными поцелуями, прожигало тонкую ткань белья. Оно прилипло к её коже, насквозь пропитавшись и его слюной, и влагой Роэллии. Хьюго почувствовал мягкие, выскользнувшие наружу половые губы.

Он захватил нежный, крохотный кусочек плоти губами и принялся сосать, покусывая и лаская кончиком языка, будто нарочно дразнил.

— А-а! Ах… ч-что-то… н-не так! Хьюго, прошу! Ах… а-а!

Её ступни, до того беспомощно дергавшиеся в воздухе, вдруг выпрямились и напряглись. Всё тело выгнулось, словно сквозь него пронеслась молния. Роэллия задыхалась, извиваясь, пока, наконец, не приподняла бёдра, будто подталкиваемая невидимой силой.

Хьюго, не отрывая взгляда, наблюдал за каждой реакцией. Он высунул язык и провёл им снизу вверх по всей площади лона. Кончик языка наткнулся на маленький бугорок. Интуиция подсказала ему — и он обхватил его губами. В ту же секунду Роэллия застонала иначе.

— Мммм!

Девушка затряслась, руки сами собой потянулись к его волосам. Она вцепилась в них — то ли прижимая его к себе, то ли желая оттолкнуть — и захлебнулась всхлипами, в которых смешивались и мука, и сладостное безумие.

Он понял, где у неё самая чувствительная точка.

Между раздвинутыми ягодицами струйками стекала влага. Роэллия вздрагивала от липкого ощущения, но Хьюго держал её крепко, не оставляя ей ни малейшего шанса вырваться. Длинный, тяжёлый язык без устали работал, снова и снова лаская её.

Он играл с крошечным клитором — то водил по нему кончиком языка, то втягивал губами, то чуть прикусывал, — и всё же этого ему оказалось мало. Поддев влажную ткань носом, Хьюго наконец добрался до обнажённой плоти.

Нежная, тёплая, благоухающая кожа наполнила его рот. Он втянул розовые губки, облизывал их языком. Из щели текли капли сладкой, тягучей влаги, словно сок из спелого яблока. Хьюго не позволил упасть ни капле: раскрыл рот, просунул язык глубже и выпил всё до конца.

— Г-г… грязно… там же грязно… ах… хн!..

Если это грязь, то в этом мире вообще не осталось ничего чистого. Опьянённый, он продолжал протискивать язык между упругими стенками, а кончиком носа мягко, но настойчиво гладил крохотный клитор.

О, Боже… Если я и умру, то лишь потому, что не смогу от этого отказаться. Лучше уж сразу убей меня и заточи в аду…

— Хьюго, Хьюго! Н-не надо! Что-то… что-то выходит… а-а-а!

Он напряг язык и начал с силой проталкивать его внутрь. Из горла Роэллии вырвался сдавленный стон. Она ещё недавно пыталась оттолкнуть мужчину, а теперь с силой сжимала его волосы, тянула к себе, будто умоляя проникнуть глубже.

Он подчинился зову и погрузился языком в самую глубину, где влажная плоть судорожно сжималась вокруг него. И тогда, точно в награду за его усердие, из неё хлынула новая волна — тёплая влага разлилась, как внезапный, бурный дождь.

Хьюго широко раскрыл рот и жадно принял живую влагу, словно священный дар. Но чем больше он пил, тем сильнее жажда жгла его.

Он ещё долго тянулся языком, втягивал и пил её соки, пока, задыхаясь, не оторвал голову от лона. Роэллия лежала обессиленная, из неё вырывались короткие, сбивчивые хрипы, а тело всё ещё мелко содрогалось.

В её помутневших глазах отражалось лицо мужчины — обильно залитое влагой, сочащейся у неё между ног. То самое лицо, что она привыкла считать чистым и священным, теперь сияло похотью между её раздвинутых бёдер. Хьюго провёл тыльной стороной ладони по губам, а затем, не желая терять ни капли, облизал и её.

Он обезумел.

Роэллия не могла поверить, что этот человек всё ещё Хьюго Брайтон, которого она знала.

Он облизал губы, втянул последние следы её вкуса и, скинув мешавшие брюки, отшвырнул их под кровать. В тот же миг его эрекция выскочила вверх с тяжёлым толчком и ударилась о низ живота.

Как такое вообще может быть частью человеческого тела?

В ужасе она попыталась подняться. Лицо её побелело, а взгляд не отрывался от чудовищной плоти, покачивавшейся у него под животом.

Она хотела спросить, что это такое, но губы не слушались.

Хьюго молча смотрел на неё, уголки губ изогнулись в улыбке. Он наклонился и поцеловал девушку. Вкус её собственных соков, оставшихся у него во рту, мигом наполнил её рот. Она застыла, но он схватил её за затылок и притянул ближе, не давая отстраниться. Язык проникал всё глубже. Роэллия вздрогнула от этого непривычного, чуть тягучего вкуса, но он быстро растворился в его слюне, становясь почти незаметным.

Хьюго вновь и вновь прижимался к её устам, будто хотел прожечь их своим дыханием. Потом, сжав её лицо в ладонях, простонал ей в губы:

— Слишком поздно поворачивать назад, Роэллия.

77

Рука скользнула вниз и проникла между влажных бёдер. Пальцы нашли крошечное отверстие, которое он уже не раз касался кончиком языка. Мягкая плоть была податливой, словно он влез в густой крем, и от этого прикосновения кружилась голова. Ему казалось, что стоит пошевелиться неосторожно — и девушка сломается.

— Ха-а…

Когда Хьюго раздвинул пухлые складочки и начал кругами блуждать вокруг входа, из уст Роэллии сорвался тонкий стон. Она, больше не в силах терпеть, вцепилась в его плечо и, глядя на него глазами, полными слёз, прошептала:

— Чувство… странное…

Разве только чувство? Хьюго ясно понял: с этого мгновения его жизнь уже никогда не будет прежней. Он смотрел на маленькое лицо, вспыхнувшее румянцем, и в зелёных глазах, устремлённых прямо на него, видел красоту, от которой перехватывало дыхание.

Тонкие пальцы цеплялись за его плечи, худенькое тело подрагивало, а пересохшие губы едва шевелились, судорожно втягивая воздух. Всё это казалось ему чудом, опьяняющей тайной.

Испытывал ли я хоть раз в жизни такие сильные чувства?

— А вы… ощущаете то же самое?

Хьюго тихо фыркнул сквозь сжатые губы. Нет, это слово было слишком бедным. Словом «странно» его состояние не описать.

Ради неё я уже отбросил все истины, в которые верил всю жизнь, все догмы, за которыми следовал. Как подобное можно объяснить наречием «странно»?

Он был полностью пленён этим чувством, абсолютно сокрушён ею. Его душа перевернулась и металась в её объятиях — бессильная, но вместе с тем возрождённая заново.

Вот оно, то самое падение, о котором говорили в Ордене?

Это безразличие — да хоть к чёрту всё катись — и эта одержимость, из-за которой я не могу её отпустить, даже если бы захотел?

Это жгучее любопытство — узнать, куда поцеловать, чтобы она застонала слаще; как прикоснуться, чтобы её тело вспыхнуло сильнее — любопытство, которое стало важнее всех этих древних, затхлых догматов?

И это нелепое желание — увидеть ту самую улыбку, что была предназначена простому кролику, но чтобы теперь она досталась мне?

Вот это они и называли падением?

— Я с ума схожу, Роэллия. Из-за тебя. Я схожу с ума.

Неизвестно, что именно уловила она в его словах, но лицо её вспыхнуло ещё ярче. Даже кончики ушей залились красным. Он смотрел на неё и, не удержавшись, коснулся губами нежной мочки, впиваясь в неё лёгким поцелуем.

— Ах…

По её затылку пробежала щекотливая дрожь. Хьюго, очарованный столь трепетной реакцией, провёл по мочке языком, и дыхание Роэллии стало тяжёлым и прерывистым.

— То, что вы сказали… — она задыхалась, пытаясь выговорить слова. — Ответьте… дайте мне ответ…

Он смотрел на неё, не понимая, о чём она, и вдруг в памяти вспыхнул её голос:

«Это значит, что вы… меня защитите?»

Хьюго наклонился, прижимая свои губы к её губам, и прошептал:

— Если я тебя защищу, ты должна навсегда стать моей. Согласна?

Его уста произносили дерзкие, жадные слова. На самом деле ему не нужно было никакого обещания, Хьюго уже знал: его душа пленена Роэллией, поэтому он будет защищать эту женщину даже перед лицом смерти. Но всё же он хотел услышать от неё признание и хотел, чтобы именно её губы, её голос объявили: «Я — твоя».

Он никогда прежде не испытывал такого грязного, откровенного желания — и потому не осознавал, насколько сильна была в нём жажда обладания.

Каждая секунда её молчания казалась вечностью. Роэллия растерянно смотрела на него и, наконец, еле слышно прошептала:

— Тогда и вы навсегда будете моим?

От вопроса, произнесённого с такой настойчивой мягкостью, по телу Хьюго пробежала дрожь. Он торопливо зашептал:

— Клянусь своим сердцем.

Ей было неясно, почему он так спешил, но от его горячности Роэллия чуть улыбнулась.

— В таком случае… да. Пусть будет так.

Если я тоже смогу обладать тобой… если ты пообещаешь защищать меня… тогда я согласна принадлежать тебе.

Взгляд её сказал это яснее всяких слов. И в тот миг Хьюго осторожно наклонился и коснулся её губ. Поцелуй был коротким, лёгким, свежим, совсем не похожим на прежние — но именно этим и поразил их обоих.

Чмок. Чмок. Чмок… Лёгкие, почти невесомые касания повторялись снова и снова, не углубляясь, но рождая тепло и близость. Хьюго прижал девушку за талию и вдохнул через её губы.

— А…

И вместе с этим вдохом, в расслабившееся тело Роэллии снова вернулся жар. Когда её рот, дрожа от возбуждения, стал захлёбываться в дыхании, он опустил руку ниже между влажными складочками и скользнул внутрь пальцем.

— Хм…

Девушка вздрогнула, на мгновение напряглась, но сопротивляться было уже поздно. Тепло, нежность и влажная мягкость сомкнулись вокруг Хьюго, жадно принимая его движение. Нет, это было не просто прикосновение — её тело само втягивало его в себя.

— Ха-а…

Хьюго не выдержал и сдавленно выдохнул. Всего лишь один палец проник в её тесное нутро, но разум его уже плыл, будто голова была опущена в кипящий бульон, где мысли таяли и исчезали.

Мягкие, влажные стенки сжались вокруг пальца. Когда он чуть глубже надавил, Роэллия судорожно втянула воздух и изо всех сил вцепилась в его плечи.

Ей больно? Если так — нужно быть осторожнее…

Инстинктивно Хьюго приложил усилие и начал медленно, нежно растирать внутренние стенки, расширяя их круговыми движениями. Он ничего не знал о подобных вещах, но охотничья чуткость, когда он изучал каждое движение своей добычи, подсказывала ему, как двигаться.

Неопытность делала его только внимательнее. Хьюго собрал воедино всё своё терпение, сдерживая звериное желание одним рывком овладеть ею. Вместо этого он вслушивался в каждый вздох Роэллии, следил за каждым выражением её лица, каждым изгибом тела.

Прошло немного времени, и дрожащие бёдра начали оседать, теряя силу.

— А-ах… ха!

Стоны, сперва наполненные болью, постепенно менялись, становились другими — и Хьюго запоминал эти точки, снова и снова возвращаясь к ним. Он двигался осторожно, словно расширяя территорию шаг за шагом: не спеша вкладывал всё внимание в каждый сантиметр её узкого нутра.

И хотя его тело уже не раз достигло разрядки, стоило ему вновь почувствовать её горячее дыхание, уловить исходящий от неё дурманящий аромат, как член вновь налился кровью, пульсируя, готовый взорваться. Но Хьюго стиснул зубы и продолжал сдерживаться.

Один палец сменился двумя, затем — тремя. И в тот момент, когда изогнутые пальцы коснулись упругого, набухшего места в её глубине…

— Ах! Х-ха-а!.. Ммм!

Подавленный стон вырвался наружу. Роэллия распахнула дрожащие губы, и руки, прежде цеплявшиеся за Хьюго, теперь судорожно сжали простынь. Он не останавливался. Пальцы продолжали двигаться, то входя, то выходя, снова и снова задевая ту самую точку, на которую её тело отзывалось сильнее всего.

— Н-нет… перестань! Пожалуйста! Ах… это странно, слиш… слишком!

Из её переполненной влагой плоти доносился непристойный, влажный звук. Хьюго осторожно двигал запястьем, раздвигая её изнутри чуть шире, но без боли. Роэллия застонала, почти плача, и яростно замотала головой.

— Ах… а-а! Непонятно… Хьюго, умоляю!

Выкручиваясь всем телом, она вдруг крепко его обняла.

— Хьюго… Хьюго…

В голосе Роэллии слышалась мольба, отчаяние, сладкая безысходность. Комната наполнилась пряным, дурманящим ароматом её тела, и собственное имя, слетающее с её губ, лишало его рассудка.

Хьюго зарылся лицом в изгиб её шеи и тяжело дышал. Наконец он вынул мокрые пальцы и опустился между её бёдер.

Член, покрытый остатками спермы и влажный от возбуждения, вновь поднялся, и теперь оказался точно у входа.

Хьюго едва коснулся её головкой, но этого хватило — казалось, он может кончить прямо сейчас. Соприкосновение с её скользкой теплотой пронзило его, как удар белой молнии, по коже пробежали мурашки.

Её плоть жадно втягивала его внутрь. Не сопротивляясь зову, он толкнул бёдра вперёд — туда, где его ждало это жаждущее тепло. Широкая, налитая головка проталкивалась сквозь неподатливый, слишком узкий вход. Длинный, тяжёлый член медленно, но неумолимо скользил внутрь с хлюпающим звуком.

Может быть, потому что он так тщательно подготовил её, боль оказалась не такой сильной, как ожидала Роэллия. Или же дело было в том, что её тело с самого начала жадно отзывалось на его силу, напитанное изнутри его жаром.

— Ых… мм… ха-а!

Холодное синеватое свечение окутало девушку, а его горячие губы сомкнулись на груди, жадно втягивая набухший сосок, усиливая её возбуждение. И в тот миг Роэллия почувствовала — он ведёт себя так, будто знает её тело лучше, чем она сама.

Стоило ей хоть немного поморщиться — он сразу же останавливался. В эти мгновения Хьюго осыпал её поцелуями, мял ладонями грудь, мягко убаюкивал тело, позволяя ему привыкнуть. Его движения были немного неловкими; он действовал медленно, но настойчиво, шаг за шагом завоёвывая её чувствительность.

Тело Роэллии оказалось беззащитным перед этим натиском.

Её нутро, распахнувшееся до предела, принимало его целиком, тесно обхватывая и удерживая. Она хватала ртом воздух, сжимала его плечи, потому что живот закипал изнутри, раздуваясь от нестерпимого наполнения.

Не успела боль как следует осознанно коснуться её, как он начал медленно двигаться, осторожно скользя вперёд и назад. Роэллия вздрогнула, мышцы судорожно сжались, и в ответ из груди Хьюго вырвался низкий, сдавленный стон.

И вдруг это ощущение — что она способна удержать, пленить его — разожгло в ней странное, горячее чувство торжества. Поддавшись порыву, девушка обвила его ногами, притянула к себе крепче. Хьюго напрягся, и вся его прежняя осторожность сменилась хищной решимостью. Он прижал её крепко, наваливаясь всем телом, и в следующую секунду резко вогнал до конца то, что ещё оставалось снаружи.

Роэллия была уверена, что он уже был внутри полностью, но нет. Глубоко в животе что-то болезненно кольнуло, её нутро распахнулось до предела, от наполненности кружилась голова. Хьюго, не давая ей опомниться, обнял её крепче, и начал снова входить резкими толчками.

Член, толще её запястья, двигался внутри, раздвигая стенки. Всё смешалось — тянущая боль и невероятное, опустошающее наслаждение.

— Ах… ха! Хью… Хьюго! Я… я не выдержу… сейчас… разорвёт! Н-нет… ах!

Каждое движение толкалось в самую глубину — там, где боль сливалась с мучительно сладким ощущением. Огромный, грубый ствол, терзал её изнутри, и зудящее наслаждение расползалось всё шире, становясь невыносимым.

Роэллия вонзила ногти в его плечи, пытаясь вырваться, сбежать от этой непреодолимой волны… но тщетно. Его мощное, твёрдое, как камень тело продолжало яростно входить и выходить, не оставляя ей ни малейшего шанса на побег.

— А-а! Ах… ха-а!

Звуки их соединения становились всё громче, но девушке было уже не до стыда. Она задыхалась, сотрясаемая чуждым ей, жестоким наслаждением, и не знала, куда деться от него. Оставалось только молить:

— М-медленнее… прошу тебя… Хьюго… пожалуйста!

К счастью, каждый раз, когда она произносила имя мужчины, его движения смягчались, становились осторожнее.

Он крепко держал её, не давая выскользнуть, но на мгновение замер. Роэллия воспользовалась этим и вцепилась в него, почти безумно зашептала его имя:

— Хьюго… Хьюго… пожалуйста, Хьюго…

Его бёдра дёрнулись. И в этот миг она ощутила, как что-то горячее разливается внутри, заполняя её до краёв. Настолько тесно они были сплетены, что она не успела даже осознать, что произошло, — лишь почувствовала, что их соединение стало ещё более липким и вязким.

Девушка подняла голову, поражённая догадкой, но тут же губы накрыл жадный, требовательный поцелуй. Его язык, грубый, неумолимый, проскользнул в её рот, не оставив места для дыхания. И одновременно с этим — его бёдра снова пошли в ход, так же яростно заполняя её изнутри.

Ошиблась? Он ведь уже?.. Но то, что продолжало двигаться внутри неё, было всё таким же твёрдым и теперь лишь ещё сильнее терзало её плоть.

Толстая головка целенаправленно давила на одну и ту же точку, пока Роэллия не вскрикнула, сотрясаясь всем телом.

Чувство, которого она никогда не знала, обрушилось на неё с головой. Она даже не пыталась двигаться — её бёдра сами дёргались в судорогах, а пальцы ног то выпрямлялись, то сжимались.

— Ха… ха-а…

И, в конце концов, Роэллия потеряла сознание прямо в его объятиях.

78

Тяжело…

Она и не заметила, как из груди вырвался приглушённый стон. Чуткие, заботливые руки Хьюго прижали обмякшую Роэллию к себе и осторожно, убаюкивающе поглаживали. Тёплая вода с плеском омывала плечи.

Я в воде?.. Неужели… в купальне?

Сомнение мелькнуло, но сил проверить не было. Она просто отдавалась теплу, тяжело дышала и позволяла телу медленно тонуть в томительном забытьи. Широкая ладонь мягко скользила по её коже; от тяжёлой, тёплой руки исходила живительная сила, уносящая боль и усталость.

Колеблясь на зыбкой грани сна и яви, девушка тихо застонала и уронила голову на влажное, мускулистое плечо. Когда дыхание постепенно выровнялось, крепкая рука обвила худой живот, а горячие поцелуи коснулись её щеки и виска.

Это он…

В мыслях всплыл его облик: чёрные, как ночь, волосы; звёздно-синие глаза, в глубине которых теплилось что-то необъятное.

Хьюго Брайтон.

За сомкнутыми веками возникал его образ — как этот неотступный мужчина жадно проникал в самую её глубину. До тех пор, пока изнурённая и обессиленная Роэллия не потеряла сознание, Хьюго ни на миг не отпускал её. Даже когда она провалилась в беспамятство, он не отпустил.

Ей раз за разом приходилось с усилием приоткрывать затуманенные глаза, когда внизу ощущала, как влажная плоть распахивается до предела. И каждый раз он был всё там же, внутри. Его налитый, пугающий огромный член не слабел, не унимался… Будто всё желание, которое он так долго сдерживал, разом прорвалось наружу.

Когда она начинала всхлипывать от тяжести и жгучей боли, он лишь немного менял угол, помогая выдержать натиск, но и тогда не проявлял ни малейшего намерения выйти из неё. От непрерывного трения и давления между ног пекло. Попав в ловушку, Роэллия тщетно билась всем телом, не в силах вырваться.

— Ш-ш-ш…

Руки, ласково гладившие её, успокаивали, но это вовсе не означало, что он собирался отпустить. И каждый раз, когда она в полусне приоткрывала глаза и бросала на него полный немого упрёка взгляд, он отвечал ей спокойной, почти счастливой улыбкой. И оттого ей казалось, что всё это — сон.

И всё же, стоило Роэллии взглянуть в лицо мужчины, сиявшее особым светом в комнате, пропитанной запахом их соития, как сердце наполняло странное, необъяснимое чувство.

Под глубоко посаженными глазами темнели следы мучительных раздумий, но сам свет в них сиял ярче, чем когда-либо. Это были глаза человека, переступившего черту, за которой нет пути назад, — глаза, полные безумия. И в самой сердцевине этого безумия была Роэллия.

С лица Хьюго каплями стекал пот и, падая на её кожу, заставлял девушку покрываться мурашками. Она вздрогнула, невольно сжала плечи — и тут же он крепче обнял её, осыпая лоб и щеки горячими поцелуями.

«Прости… Я не смог сдержаться. Прости…» — ей даже почудилось, будто она слышит его извинения. Что ж, Хьюго действительно было за что просить прощения. Он терзал её, пока она спала.

Роэллия была совершенно измотана — настолько, что уже не думала о своей наготе. Единственное, что её беспокоило — липкая, влажная жидкость между бёдер, но у неё не было сил даже пошевелить пальцем. Несколько ночей на холодной земле под дождём, полуразрушенный храм, а затем — впервые пережитое дикое наслаждение. Всё это выжало девушку до последней капли. И пока она спала в непроглядной тьме, не видя ни одного сна, Хьюго перенёс её в купальню.

Горячая вода с плеском сомкнулась вокруг, обволакивая тело и смывая усталость. Она невольно застонала, и Хьюго, который всё это время обнимал её со спины, прошептал:

— Всё в порядке. Не думай ни о чём и спи дальше.

Рука, до того прижимавшая её живот, медленно легла на грудь. Роэллия вздрогнула, но утонувшее в тепле воды тело было слишком расслаблено, чтобы сопротивляться. Ей казалось, что она вот-вот растает.

Она полностью отдалась его рукам, позволяя им осторожно скользить по груди, по соску. Девушка откинулась на Хьюго и сделала вид, что не чувствует твёрдую эрекцию под собой. В этот момент до неё донёсся сдавленный вздох. Сама того не замечая, Роэллия замотала головой, пытаясь вновь провалиться в сон. Совсем рядом раздался лёгкий смешок.

А он, оказывается, умеет так легко смеяться?

С этой последней мыслью сознание вновь оборвалось, и её накрыла темнота.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

[Иди сюда.]

На этот раз её разбудил не Хьюго и не ласковое тепло плещущейся воды.

[Сюда…]

Издалека донёсся слабый голос, зовущий её сквозь сон.

«Кто там?» — мысленно спросила она, но ответа не последовало. Лишь настойчивый шёпот, едва различимый, упрашивал её прийти.

Роэллия всё же распахнула глаза. Протирая сонные веки, она вдруг широко раскрыла их в изумлении.

— Красная бабочка?

В воздухе парила бабочка цвета рубина. Прозрачная, переливчатая — назвать её кроваво-красной язык бы не повернулся. Она мерцала крыльями и неторопливо кружила вокруг.

Это была не её бабочка. Роэллия не ощущала с ней никакой связи, никакого отклика в сердце. И всё же особь была удивительно похожа на тех, кого она призывала.

Откуда ты взялась? Неужели это ты меня звала?

Когда Роэллия нерешительно попыталась приподняться, крепкая рука, обвивавшая её талию, вдруг сжала сильнее и притянула к себе. Между её бёдер проскользнула его нога, левая рука крепко обвила талию, правая поддерживала голову. Хьюго держал её так плотно, что вырваться было невозможно. Она немного помедлила, но затем медленно начала убирать его руку.

В голове всё ещё звучал шёпот «Иди сюда…». Я должна последовать за той бабочкой. Там кто-то зовёт о помощи.

С трудом выскользнув из-под его рук и ног, Роэллия осторожно спустилась с постели. Бабочка, порхавшая в воздухе, указывала путь, выпорхнув за дверь. Девушка, тихо ступая босыми ногами, пошла следом.

Снаружи стоял тёмный предрассветный час. Вот-вот должно было забрезжить утро, но пока царила та особая, самая безмолвная пора перед рассветом.

Бабочка повела её к двери в конце коридора.

Куда она ведёт меня? Стоит ли выходить?

Волнение кольнуло сердце, но шаги её не замедлились. Подойдя к деревянной двери, она решительно потянула за ручку. Щёлкнул замок — и в ту же секунду её схватили за запястье.

— Куда собралась?

— Ах!

Она вздрогнула и обернулась. Хьюго держал её за руку и смотрел пристально, словно стоял за её спиной всё это время.

— Х-Хьюго…

— Куда ты идёшь?

— Это… бабочка…

— Бабочка?

— Да… красная бабочка… она велела мне идти за ней.

Сказав это вслух, Роэллия сама поняла, насколько странно звучит, и смутилась. Она прикусила губу, но Хьюго не усмехнулся и даже не усомнился в её словах.

— Бабочка заговорила с тобой?

— Да. Я ясно слышала её голос.

— А сейчас?

Роэллия затаила дыхание, вслушалась — и точно: голос продолжал звучать.

— Да, и сейчас слышу.

Хьюго внимательно посмотрел на неё, коротко кивнул и переплёл их пальцы.

— Тогда пойдём вместе. Узнаем, кто тебя зовёт. Одной идти опасно, Роэллия.

Он шагнул первым и распахнул дверь. В щель ворвался влажный предрассветный воздух. Роэллия растерянно смотрела ему в спину — как же непривычно было видеть, что он без колебаний принимает её нелепые слова. В сущности, всё это можно было списать на бред между сном и явью…

Смущённо улыбнувшись самой себе, она крепче сжала его руку и вместе с ним зашагала вниз по каменной лестнице. Повернув туда, откуда доносился голос, она увидела красную бабочку. Сердце кольнуло: существо порхало в воздухе, явно дожидаясь её.

— Это та самая? — указал Хьюго.

Роэллия молча кивнула. Тогда он крепче сжал её пальцы и уверенно пошёл вперёд. Под ногами чавкала сырая земля, шуршали мокрые листья; воздух был напитан туманом и сыростью.

В предрассветной мгле ярко светящаяся красная бабочка внушала почти зловещую тревогу, но они продолжали идти. И наконец, выйдя за полуразрушенный храм, двое остановились перед огромной чёрной пещерой, скрытой за скалой.

[Сюда.]

79

Пещера, выдолбленная в отвесной скале, уходила вглубь и тонула во мраке. Впереди — руины храма, вокруг — озеро и туманная чаща, и всё это место казалось тайным убежищем, построенным затем, чтобы укрыться от посторонних глаз. Даже когда за горизонтом рассеялась бледная луна, а робкие лучи рассветного солнца заскользили по земле, здесь по-прежнему стояла ночь.

Бабочка летела медленно, будто нарочно уводила двоих всё глубже внутрь пещеры. Иногда она описывала круг, словно оглядывалась, и снова трепетала крыльями, задавая им темп. В этой тишине откуда-то из глубины доносился слабый шум ветра. Он приносил с собой сырой запах земли и корней.

Пещера продувается? Значит, где-то дальше может быть ещё один выход наружу…

Роэллия, всматриваясь в темноту, шла медленно и осторожно. Ничего не было видно, но странное дело — страх её не трогал. Может быть, потому что от красной бабочки не исходило ни капли враждебности? Или потому что запах ветра казался ей удивительно знакомым? А может… потому что впереди, крепко держа её за руку, шёл человек, которому она безоговорочно доверяла?

Вдруг вокруг его фигуры разлилось голубое сияние, подобное дымке. Оно раздвинуло мрак и осветило дорогу. Роэллия посмотрела на мужчину, который шагал вперёд так уверенно, будто и вправду нечего было бояться. И, не удержавшись, она едва заметно улыбнулась уголком губ.

Он на моей стороне.

Тот самый мужчина, которого она боялась больше всего на свете, теперь оказался на её стороне. В это не хотелось верить — слишком невероятно звучало. И всё же… до боли хотелось верить.

Теперь я смогу выжить.

Роэллия крепче сжала ладонь, которую держал Хьюго. Она вцепилась в его руку так, что он обернулся, бросив на неё быстрый взгляд. Когда их глаза встретились, она ещё раз усилила хватку, и тогда выражение его лица смягчилось. Роэллия, до этого прикусывавшая губы, выпрямила спину и пошла с ним рядом, шаг в шаг. Хьюго смотрел на неё своими пылающими глазами и, словно отвечая на её решимость, ещё ярче зажёг свет своей священной силы, освещая им путь.

Сколько они так шли? Сложно сказать. И вдруг, в самом конце чёрной, непроглядной пещеры, блеснул свет. Красная бабочка взмыла к нему, а Хьюго с Роэллией подняли головы, устремив взгляд туда же.

Снаружи в пещеру проникали сотни переплетённых древесных стволов или, может быть, корней — различить было трудно. Они сплетались в одно целое, протянувшись внутрь через отверстие и образуя подобие дерева. Как будто две толстые нити пряжи свили в жгут, и он вытянулся от потолка до земли. Посреди этого переплетения зиял круглый проём.

— Удивительная конструкция. Луна может светить внутрь, но солнечный свет сюда не пробивается, — произнёс Хьюго, останавливаясь и всматриваясь вглубь пещеры.

Что-то чувствую…

Это была сила, странно похожая на священную, но отличная от неё. Невозможно было определить источник — сама пещера дышала святой энергией, словно храм. Она не казалась опасной, и всё же Хьюго не мог расслабиться. Инстинкт подсказывал: надвигается угроза.

[Сюда.]

В этот миг Роэллия услышала голос бабочки и, не отдавая себе отчёта, шагнула вперёд. В тот же момент земля задрожала.

Куррррр… Из-под земли донёсся зловещий гул, и что-то начало прорываться наверх. Хьюго мгновенно заслонил Роэллию и выхватил цепь.

С грохотом треснул камень, и вместе со звуком трескающихся сухих ветвей что-то острое рванулось прямо на Хьюго и Роэллию.

Роэллия едва не вскрикнула, но, стиснув губы, вжалась в стену. В тот же миг цепь Хьюго рассекла воздух, отражая атаку — то ли сучков, то ли корней, что выстреливали со всех сторон. Но этим всё не закончилось. Десятки ветвей в одно мгновение превратились в сотни и яростно обрушились на них. Вместе с тем задрожали деревья, державшие своды пещеры, и сверху посыпались камни. Оставаться здесь значило быть похороненными заживо под рушащимися сводами.

Отбивая цепью новые удары, Хьюго стремительно перехватил Роэллию за талию и прижал к себе. Не дав ей даже вскрикнуть, он рывком унёс её вперёд.

[Тайну… уви… дели… уйти… нельзя…]

Голос, что вонзился прямо в сознание, был совсем не похож на недавний мягкий шёпот бабочки. Он звучал глухо, словно из глубины земли, шероховатый и тяжёлый. И главное — этот голос слышала не только Роэллия. Хьюго тоже.

Хьюго, нахмурив брови, не ответил и со всей силы рванул назад, откуда они пришли. Но рушащийся потолок опередил их — тяжёлые камни падали стеной, отрезая дорогу к выходу.

Раздался грохот. Огромные глыбы одна за другой обрушивались, намертво перекрыв проход. Цепь рассекала камень, и он разлетался в стороны, но сколько бы Хьюго ни разбивал эти завалы, новые глыбы снова падали, заполняя пустоту.

— Бесполезно…

Вспомнив о проломе в своде, Хьюго резко сменил направление. Если вход завален, единственный путь наружу — пробить потолок. Для этого придётся уничтожить все корни, державшие его.

— Останься здесь, — сказал он.

Он коснулся ладонью бледной щеки Роэллии и, желая успокоить девушку, наклонился и поцеловал её в губы. Холодные, дрожащие, они всё равно оставались сладкими даже в этот миг.

Коротко вдохнув, Хьюго усадил её за выступ скалы, что казался прочнее остальных. После этого паладин крепко сжал в обеих руках цепь, насыщенную священной силой. Теперь это было не просто оружие, кружащее в воздухе: звеня пронзительным звуком, цепь впитывала его силу и крушила и камень, и спутанные корни.

Взметнулся чёрный вихрь из пыли и крошечных обломков, по пещере разнеслись удары, а рой каменных осколков рикошетом летел во все стороны. Несколько из них рассекли ему щёку и плечо, но Хьюго не дрогнул. Да, с возвращением чувств вернулась и боль, но он попросту не имел права обращать на неё внимание.

Нужно было как можно скорее вытащить Роэллию из этого ада — из пещеры, полной пыли и острых, летящих камней. Даже ему, закалённому в боях священному рыцарю, резало глаза и было сложно дышать; для неё же это было куда мучительнее.

К счастью, при всём грохоте и ярости, настоящей силы в этих атаках почти не ощущалось. Корни, рассечённые цепями, мгновенно крошились и замирали, словно покрытые льдом. Каменные обломки, какими бы острыми они ни были, не могли его остановить.

Неизвестная, яростная сила ослабла, стоило ударить по сердцевине — тем массивным ветвям, что связывали пещеру с внешним миром.

[Нельзя… нет… защищать… должен… нельзя…]

Не крик, а отчаянный, рваный плач разнёсся по пещере.

Встав среди рассечённых корней, Хьюго сомкнул цепи в одно целое и с силой вонзил в землю, выплеснув священную мощь. Вспышка силы сетью разрослась от цепи и схватила рвущиеся наверх корни, пригвоздив их к земле. Грохот стих, и даже вздыбленная пыль оказалась запертой внутри этой сияющей сети.

Переведя дыхание, Хьюго выпрямился и окинул взглядом утихший хаос вокруг. Из глубины донёсся сиплый, шершавый звук — словно кто-то скрёбся по земле, но силы складывать слова у того уже не оставалось.

Кажется, всё утихло.

Хьюго шумно выдохнул, стряхивая с лица пыль, и поспешил к Роэллии. Та всё ещё сидела, сжавшись за каменной глыбой. Он подхватил её и крепко прижал к боку.

Роэллия, прикрывавшая лицо рукавом, подняла голову и закашлялась.

— К-кончилось?..

— Вроде бы. По крайней мере, пока… Пойдём отсюда.

Она кивнула, и в тот момент их путь перегородила бабочка — та самая, что привела их сюда.

[Флона.]

Снова в её сознании раздался голос.

[Наследница аромата моей госпожи.]

Роэллия вздрогнула и медленно перевела взгляд на бабочку. Та дрожащим, печальным голосом обратилась к ней с мольбой:

[Во имя твоё — спаси древо, что поражено болезнью.]

80

Флона.

Два слога, произнесённые не человеческим голосом, пронзили сознание Роэллии. В них не было ни злобы, ни любопытства, ни страха — лишь тоска и нежная печаль.

Роэллия застыла и неотрывно смотрела на бабочку. В темноте она одна светилась алым, словно предупреждала об опасности, и, медленно взмахивая крыльями, кружила среди обломанных ветвей.

— Что с тобой? — спросил Хьюго, заметив её оцепенение.

Девушка побледнела так, будто увидела привидение, зрачки расширились. В её облике было что-то странное, тревожное, и он не стал подгонять её — слишком хрупкой показалась эта минута.

— Подождите…, — прошептала она, прикрыв рот краем одежды и сделав глубокий вдох. — Эта бабочка… назвала меня Флоной. Я уверена, в этом месте есть что-то, связанное с Флоной.

Хьюго перевёл взгляд на трепещущую среди ветвей бабочку.

В Ордене имя «Флоны» было под строгим запретом. Церковь отвергла её, и любые исследования или даже простое любопытство о ней не допускались.

Тайная, притягательная сущность…

Почему же так долго их гнали и сжигали? Чем именно Флоны разгневали Орден и Адеморса, что клеймили их ведьмами и пытались стереть любое упоминание?

Возможно, именно здесь удастся найти ответ.

Роэллия выпустила руку Хьюго и шагнула обратно в пещеру, где ещё не успела осесть пыль. Хрупкой женщине идти одной в разрушенный грот было смертельно опасно. Стоило потолку ослабнуть — и он мог обрушиться прямо на неё. Хьюго тут же представил эту жуткую картину и поспешил за ней. И как только он вошёл, придавленные ранее корни вновь зашевелились скрипя.

С потолка, что и так держался из последних сил, посыпалась новая порция земли и каменной крошки.

— Хьюго! — Роэллия вскинула руку, останавливая его. — Я сама схожу.

Он уже успел схватить её за запястье, и теперь лицо его застыло в тревоге. В синих глазах, зорко скользивших по сторонам, ясно читалось раздражённое беспокойство.

— Это слишком опасно, Роэллия.

— Всё будет хорошо. Я чувствую… Поверь мне.

Он посмотрел прямо в её глаза, полные твёрдой уверенности, и наконец тяжело вздохнул, отступив на шаг назад.

Это была её первая просьба. Настоящая и важная. Хьюго не мог проигнорировать вес слов «Поверь мне». Кажется, Роэллия тоже это поняла, потому что её губ коснулась едва заметная, хрупкая улыбка.

Она глубоко вдохнула и повернулась к пещере. Белёсая пыль стояла завесой, подобно туману в лесу, заслоняя всё перед собой. Роэллия вошла в этот мутный, тревожный сумрак. Незнакомый голос, корни, что тянулись к ней, словно щупальца чудовища, — всё это, конечно, внушало страх. Но даже он не мог пересилить то странное, почти болезненное влечение, что тянуло её вперёд.

С виду её шаги оставались спокойными, но сердце гулко стучало в груди. Сквозь отверстие в своде пробивался одинокий луч света — он падал на древний ствол и напоминал тонкую золотую нить, прорвавшуюся сквозь облака.

Роэллия ступила на камни, хрустящие под подошвой, и остановилась в самом центре этой тусклой световой завесы. Там, где корни расходились кольцом, образуя округлый проём, открылось огромное углубление, похожее на колыбель. Древесина внутри была сухой и ломкой, вся изъеденная временем.

И это… спасти? Как?..

В голове роились смутные мысли, но тело будто само знало ответ. В глубине груди зашевелилось, взволнованно встрепенулось что-то, похожее на душу. Сама собой её ладонь поднялась и коснулась иссохшей коры.

В тот миг перед глазами вспыхнуло белым, словно ударила молния. Она распахнула глаза, но не увидела ничего — только яростный поток силы ринулся сквозь её тело и вихрем устремился в дерево.

Вокруг них, от корней и почвы, потянулся густой запах трав и земли. Меж древесных жил проступили первые проблески зелени, и мох зашевелился, расстилаясь по коре. Вскоре в тёмной пещере проступила зелень. Там, где ещё недавно клубилась пыль, лёгкий ветер развеивал её, очищая воздух, и сквозь этот поток влетали белые бабочки Роэллии, трепеща крыльями. Но сама она, стоявшая в центре странного чуда, ничего не видела и не ощущала. Всё её сознание захватили чьи-то воспоминания.

Что это? Что я вижу?

Женщина с округлившимся животом бежала, преследуемая пламенем. Чёрно-алые языки огня, пропитанные злобой, гнались за ней, и трава с деревьями, что пытались заслонить беглянку, сгорали в одно мгновение. В воздухе раздавался душераздирающий крик — кричал лес, кричали цветы и деревья, испепеляемые живьём.

Сама основа её силы, её источник, сгорал безжалостно. Женщина была измождена, шаги давались ей с трудом, но остановиться она не смела: если замрёт — это новое, хрупкое жизненное пламя в её чреве сгорит вместе с ней.

Огненные вихри протягивали руки, словно жаждали схватить её за волосы. Огонь, потерявший всякое самообладание в своём безумии ревности и алчности, пожирал лес и становился всё мощнее и ненасытнее.

[О вы, предатели, восставшие против хода мира! Как смеете обманывать меня? Демоны, ослеплённые похотью, предавшие братьев и поправшие долг!]

Нет! Именно этот «огонь» первым предал их.

Тот надменный огонь подстерёг миг, когда не было Луны, обманом заключил Женщину в темницу и возжелал осквернить — её, носившую дитя Луны!

Он пытался выдать своё пламя за лунный свет, но то было лишь безрассудное притворство. Ярость и жар Солнца не могли дарить жизнь — они лишь иссушали её.

Но Женщина оказалась мудрее. Сообразила, как обмануть его: слепила из дерева, глины и песка подобие тела, вдохнула в него частицу своей силы и обвела огонь вокруг пальца. Сама же укрылась в святилище Луны. И тогда, по её зову, вернулся бог Луны, оставив небеса и стремительно явившись, чтобы обнять и защитить её.

Так началась битва Луны и Солнца — и в этой схватке был уничтожен прекрасный, когда-то цветущий мир. Земля огласилась воплями всего живого. Лес, звери, травы, цветы — всё умирало в огне, стеная и взывая к ней: «Мать… Мать! Спаси нас, мать!..»

[Ты не должна оставаться здесь. Иначе сгоришь в его пламени. Уходи. Его я остановлю.]

[Но…]

[Мы встретимся вновь, Флона.]

Прохладный поцелуй коснулся её лба и исчез. Мужчина, в чьих глазах отразился блеск слёз, скатившихся с её ресниц, ласково улыбнулся и шагнул прямо в огненное сердце святилища.

Лунный свет был прохладным, но в этой прохладе скрывалось тепло. В отличие от палящего Солнца, на которое невозможно смотреть, Луна была близка каждому. Её светом можно было любоваться, её можно было любить.

Днём люди трудились, а ночью находили покой, склоняя головы к земле и отдыхая под её сиянием. Она разгоняла мрак — не ослепительным жаром, не шумной мощью, а тихим, мягким светом, словно укрывала уставших своим плащом.

И Женщина именно это любила в Луне — его нежность, его доброту. Но разве это было ошибкой? Почему именно в этом заключалась их трагедия? Неужели ей следовало любить Солнце, даже если от его жара она бы иссохла? Как бесчисленные цветы, что жили лишь ради него… Нет. Нет! Миром правит не одно Солнце; истинный порядок складывается из всех вместе.

Горечь рвала душу только оттого, что Луна оказалась слабее. Солнце становилось яростнее и сильнее, а Луна — связанная обетом защиты, не могла явить всей своей мощи. Она должна была оберегать её. Должна была защитить Женщину и жизнь, что теплилась в её чреве.

[Мать, помоги нам!]

И, быть может, её отчаянный крик достиг далёкой богини из чужой земли.

Земля сама разверзлась и приняла Женщину в свои объятия. Высокие горы наслали тень, заслонив её от солнца, и глубины земли, куда не проникал жар, открыли ей убежище.

[Ах… живот… мой живот!..]

Измученная бегством Женщина, выжимая из себя последние силы, поспешила разродиться в том укрытии. Она вынудила появиться на свет недоношенного младенца и доверила его защиту древу, что пустило корни в сердце горной гряды.

[Моё тело слишком истощено, я больше не выдержу. Прошу, пока я не вернусь, защити этого ребёнка.]

Старое дерево, услышав её мольбу, сомкнуло корни и ветви, создав колыбель. И когда младенца положили туда, Женщина облегчённо улыбнулась — и её тело рассыпалось, обратившись в белёсый туман, что растворился в воздухе.

Прим. пер. На всякий напомню вам: теперь открывается новая сторона легенды о богине, про которую Диту рассказала Самира в 41 главе.

81

Младенец, дрожащий от холода, впервые заплакал, окутанный водяной дымкой. Сквозь безмолвные горные хребты, где затаилось дыхание всего сущего, его плач эхом прокатился по земле и распространился повсюду.

С самого рождения лишённый матери, он плакал так, будто хотел возвестить миру о своей печали и обиде, сотрясая всё вокруг. Священное древо, словно убаюкивая младенца, тихо пошевелило корнями, расширяя колыбель.

Околоплодные воды, вытекшие в момент рождения, образовали озеро. Оборванная пуповина обратилась в семена, рассеявшиеся по округе, и так возник странный лес. Земля, вобравшая кровь, сочившуюся из израненного тела, смешала глину, камни и песок, воздвигнув стены. Так появилась крепость — огромный храм.

Младенца вырастили именно там. Под защитой священного древа, чьи корни пронзали весь хребет.

[Пока я не вернусь… прошу, защити этого ребёнка.]

Её тело было уничтожено, но всё вокруг по-прежнему хранило её. Она вернётся. Древо верило в это. Ради неё — и ради этой крохотной новой жизни — оно приняло её просьбу.

Мать.

Ребёнок, не ведая меры, назвал древо матерью.

Древо не знало ничего о процессе рождения, о разделении плоти, чтобы создать новую жизнь, но заботилось о ребёнке всеми доступными ему способами. Оно сплело древнейшие корни в подобие человеческой фигуры, вложило туда душу и, когда младенец капризничал, брало его на руки, как мать, укачивало и успокаивало.

Но древо было слишком жёстким. Острые сучки причиняли ребёнку боль. Тогда древо обточило себя, стараясь имитировать гладкую кожу. Повысило температуру тела, чтобы согреть малыша. Даже понимая, что это убивает его, оно охотно приносило себя в жертву.

Женщина, что оставила ребёнка, была той, кто когда-то посадила это древо. Она помогала его семенам разрастаться, питала его, делала крепким. Для древа она была матерью. А значит, древо и ребёнок делили одну мать. Пусть древо не знало, что такое кровное родство, но считало ребёнка частью себя.

Под заботой древа ребёнок вырос — прекрасный, как цветок, возвышенный, как луна. И вправду, будучи дитём божества, он сам многое понимал, без всяких наставлений. Мог читать течение времени.

Время, как поток, уносило годы. Мальчик взрослел. Но Женщина, что обещала вернуться, так и не пришла. Древо, чувствуя, как ссыхается, с тоской осознавало этот бег времени.

[Она не потому не приходит, что не хочет. Она не может. Пора отпустить её. И вам, и мне.]

Не может? Надо отпустить?.. Древо не могло смириться. Обещание, вцепившееся в него, словно проклятие, не отпускало. Становясь всё слабее, древо больше не могло подражать человеку и всё чаще спало под землёй. Шёл день, другой… С какого-то момента сон стал длиться годами. И каждый раз, просыпаясь после долгого сна, древо первым делом спрашивало: «Она пришла?»

Глупое древо. Она не придёт. Мальчик знал это. Сколько бы раз ни говорил, древо будто не понимало. Или делало вид.

Каждый раз, когда древо засыпало, мальчик оставался один. И хоть были лес, река, небо — он ждал древо, переживая одиночество в тени. Прождав столько времени, однажды он подумал: «Хватит ждать. Надо самому отправиться на поиски. Тогда, может, и древо оживёт».

В сознание Роэллии проник знакомый голос. Сквозь сцены, похожие то ли на сон, то ли на иллюзию, показался мужчина, что привёл её сюда.

Тень.

Мужчина с чарующими серебристыми волосами смотрел на Роэллию. Она тоже смотрела на него.

— Но мир за пределами леса оказался суровым и уродливым. Солнце ненавидело Луну и цветы, а женщины, унаследовавшие аромат цветов, отвергали самих себя и тряслись от страха.

Тень от Тени легла над головой Роэллии. Как мерцающее в темноте пламя свечи, глубокий и чарующий взгляд проникал в её душу.

— Я пытался убедить их и привезти сюда. Но… их аромат был не тем, что искало древо. Разочарованное древо становилось всё слабее.

В дрожащих глазах Тени отразился облик мальчика, что спасал женщин, дарил им надежду и приводил к древу… Но сотни лет гонимые, они сами отвергали своё существование. Одни желали не цвести вовсе, другие — навеки укрыться в тени.

Цветы, так и не «раскрывшиеся», умирали. Мальчик, прилагая все силы, не мог им помочь. Древо слабело. Их борьба была тщетной.

Чем ярче сияло Солнце, тем короче становилась тень, так что, когда епархия Адеморса набирала силу, мальчик даже не мог действовать. Огромный свет всё больше сжимал пределы владений Тени, и почти все цветы, к которым он тянул руки, гибли в огне, встретив жалкий конец.

Женщины, наделённые ароматом, прятались всё глубже. Как бы Тень ни пытался их переубедить, они склоняли головы, страшась мира, страшась Солнца.

— Но мир обязан сменять времена года, — продолжил он. — Так и эпоха Солнца должна завершиться. Я чувствовал это и затаился во мраке. И однажды… Однажды наступил день, когда всё вокруг наполнилось цветочным ароматом, словно весна пришла в этот мир. И тогда я увидел — из тьмы взметнулись ослепительно белые бабочки.

Роэллия сразу поняла, что речь шла о том дне… о том самом, когда тысячи, десятки тысяч бабочек поднялись ввысь по её зову.

Бледная рука Тени коснулась её щеки. Золотистый свет в его глазах вспыхнул, когда он посмотрел на неё с нежностью.

— Возможно, именно вам суждено избавить этот мир от проклятия Солнца.

У Роэллии дрогнули губы. От страха, пронзившего душу, задрожали плоть и кости.

Я могу?.. Я?..

Нет, это нелепо. Я не та кто, способна на такие великие дела. Даже сейчас меня трясёт от страха предстать перед королевским дворцом — и я должна противостоять проклятию?

Да, она унаследовала божественную тайну… но для неё это было лишь непосильным бременем. Её собственная жизнь рушилась, она в отчаянии вцепилась в Хьюго. Что я вообще могу? Почему мне рассказывают такие страшные, такие невозможные вещи?

Побледнев, Роэллия покачала головой.

— Не говорите так. Мне и сейчас… страшно…

— Роэллия, — произнёс он её имя.

И в ту же секунду тьма, окружавшая их, содрогнулась. Тень вскинул глаза кверху и едва заметно усмехнулся.

— Похоже, нетерпеливый рыцарь больше не в силах ждать.

Он говорит про Хьюго?.. Роэллия тоже подняла голову, но в её глазах не отразилось ничего, кроме мрака.

Бум! Земля задрожала ещё сильнее и яростнее.

Он ищет меня. Он пробивается ко мне.

Это осознание неожиданно её успокоило. Страх, охвативший Роэллию, исчез в одно мгновение.

Тень, следивший за переменой в её лице, прошептал:

— Я ухожу, но помните, кто я такой. Настанет час, и это знание окажется полезным.

Тень… Именно так он назвал себя. Мужчина, прятавший мрак за ослепительно прекрасным, почти божественным обликом.

— Я всегда буду между светом и тьмой.

Он лукаво улыбнулся и прикрыл ладонью её глаза, и в тот же миг Роэллия почувствовала, как по телу пробежал холодок, будто на неё опустился занавес, и затуманенные чувства резко встали на свои места.

В заложенных ушах снова появился звук, перед глазами, где только что была его рука, разлился свет. Влажный воздух коснулся кожи, в нос ударил резкий запах сырой земли…

— Роэллия! — раздался отчаянный крик.

Она резко распахнула глаза.

Где я?..

В испуге она оглянулась и увидела, что со всех сторон её окружают переплетённые ветви. Под ногами, над головой, по бокам — везде была древесина. Древо, обмотавшись вокруг неё, образовало кокон.

Когда меня здесь заперли?

Охваченная страхом, Роэллия с силой ударила по стене, сложенной из корней, и закричала:

— Хьюго!

82

В то мгновение, когда Роэллия шагала к самому сердцу пещеры, где спутались воедино древесные ветви, вокруг неё закружился странный, тревожный ветер — и внезапно девушка исчезла. Но это не походило на чудо телепортации. Ветви, взметнувшись с хищной яростью, сомкнулись вокруг девушки, окутали её, словно кокон шелкопряда.

— Роэллия!

Маленькая фигурка исчезла у него на глазах, и сердце Хьюго рухнуло в бездну.

В искажённом отчаяние взгляде вспыхнул гнев. Не теряя ни секунды, он выхватил цепь и со всей силой обрушил её на древесный кокон.

Дерево жалобно застонало и треснуло, но путы оказались столь тугими, что не поддались сразу. Он разрубал слои один за другим, а за ними снова и снова вырастали новые, не давая ему пробиться внутрь.

Сдерживая проклятия, Хьюго бросился прямо вглубь пещеры. Корни, до этого бешено колотившиеся о стены, все до единого влились в кокон, что пленил Роэллию. Стоило ему ступить — и дрожь земли стихла.

— Тогда я раскрошу весь этот кокон.

Звонко разлетелись звенья. Обычно он пользовался одной цепью, но на этот раз из-под его пальцев одновременно вырвалось несколько. Одна, вторая, третья, четвёртая... Их стало шесть. Переплетаясь, они слой за слоем накрыли кокон и с ужасающей мощью начали сжимать его.

Сквозь гул и треск слышалось, как ломаются слои древесины, но предел был очевиден. Хьюго не мог вложить всю силу удара — малейшая ошибка могла ранить Роэллию, заточённую в этом проклятом коконе.

«Сдавливать недостаточно…» — мелькнула мысль. Значит, нужно сменить орудие. В тот же миг священная цепь в его руке вытянулась, изогнулась и превратилась в подобие лезвия.

Будь у него настоящий клинок, он бы вложил силу в сталь и разрубил всё одним махом. Но Хьюго вышел из храма безоружным, поэтому был вынужден придавать нужную форму святой силе. Обычно он не решался на такой способ: слишком велик расход священной энергии. Но сейчас иного выбора не было.

— Роэллия! Ответь мне, Роэллия!

Сердце сжалось от тяжёлого предчувствия. Вдруг она уже без сознания? Или, перепуганная до смерти, плачет там, в темноте?

Эта мысль пронзила его, и отчаяние обратилось нетерпением. Лезвие меча вспыхнуло ярче и заострилось, отражая его собственное напряжение. И словно почуяв угрозу, ветви, до того лишь защищавшие кокон, внезапно перешли в наступление. Земля снова содрогнулась, с потолка обрушились песок и камни, хлынув вниз тяжёлым дождём.

Что это за чудовище?.. Но тут же он ощутил: это не похоже на магическое исчадие. Ни малейшего следа чёрной энергии. Напротив — исходящее от него дыхание ближе к свету, к чистоте.

Так почему же? Почему оно схватило Роэллию?

Ему хотелось спросить, вырвать ответ, но перед ним была безмолвная плоть растения — без глаз, без ушей. У Хьюго не было ни дара, ни силы чувствовать истинную природу деревьев и цветов, как у Роэллии, и разобраться в этом он не мог.

Даже то, что рождено светом, не всегда поступает во благо… Стиснув зубы, он поднял меч и с новой яростью вонзился в кокон. Острая как бритва священная сила разрубала древесные слои, а тонкие ветви рассекали его тело, словно ножи. На белоснежной рубашке проступили кровавые пятна. Хьюго не обращал на это внимания.

— Хьюго!

Из глубины твёрдого древесного плена донёсся голос Роэллии. Хьюго резко поднял голову, ярость свела его челюсти. Если по-другому не вырвать её…

— Что ж… тогда я сожгу вас.

Он сомкнул ладони на рукояти и со всей силой вонзил меч в кокон. По клинку хлынула священная энергия и просочилась вглубь древесных слоёв. Голубое пламя — сияние священной силы — вспыхнуло, будто небесный огонь, и охватило весь кокон.

Это было не обычное пламя. То, что рождалось из святой силы, называли святым огнём. Оно не обжигало. Святой огонь не причинял вреда живому — зато всё, что становилось целью его ярости, сгорало без остатка, не оставляя даже уголька. Ветви, охваченные судорогой, метались по пещере и с грохотом обрушивались на стены.

Грохот усиливался, своды рушились, но Хьюго не отрывал взгляда от охваченного голубым пламенем кокона. Он жёг его снизу, намеренно выжигая основание, и это сработало: внизу проступало отверстие.

— Роэллия! Смотри вниз!

Сквозь раскалённые, пляшущие языки святого пламени показалась согнувшаяся, дрожащая фигура. Девушка показала лицо; мертвенно-бледное, оно озарилось при звуке его голоса. Она увидела его взгляд — твёрдый, полный решимости, обращённый только к ней.

Хьюго раскинул руки.

— Иди ко мне.

Роэллия не сразу двинулась. Она дрожала, но медленно поднялась на ноги.

Кокон висел слишком высоко, голова кружилась от одной мысли о падении. Но в следующую секунду стало ясно: кокон рухнет, и всё равно придётся прыгать. Раз так, лучше самой шагнуть навстречу.

Она глубоко вдохнула, посмотрела на мужчину, раскрывавшего для неё свои сильные руки. В этих ясных, пронзительно-синих глазах не было ни сомнения, ни страха — только уверенность. Сердце её, сжатое ужасом, стало отпускать.

«Скорее… туда, к нему! Только это — единственное спасение!» — кричал её инстинкт.

Сжав дрожащие губы, Роэллия бросилась вниз. И сразу оказалась в его крепких объятиях. Широкая грудь приняла её, надёжные руки прижали к себе, цепко и бережно. Его ладонь легла ей на затылок, пряча от всего мира, и вместе с этим движением донёсся тяжёлый вздох облегчения. Тепло его тела обвило её, и в этом объятии чувствовалась отчаянная решимость: больше никогда не отпускать.

Хьюго шумно выдохнул, словно стряхнул с себя гору. Он поспешно поднял лицо девушки, всматриваясь в каждую черту.

— Ты в порядке? Не ранена?

— Нет… я цела.

Но Хьюго не удовлетворился её ответом и с тревогой осмотрел её снова, боясь упустить хоть малейшую царапину. К счастью, на её коже не оказалось ни малейшей ссадины. Хьюго крепче прижал Роэллию к себе и снова сотворил в ладони меч из святой силы.

— Вход завален. Придётся выбираться через верх.

Он имел в виду отверстие в своде пещеры, которое соединяло её с поверхностью. Пробиться туда означало снова прорубать путь сквозь ветви или выжечь всё пламенем святого огня.

Роэллия подняла взгляд — и её лицо померкло. Не только ветви, но и алые бабочки закрыли выход. Они неслись роем, и каждая визжала пронзительными голосами:

Не надо! Пощади!

Больно!

Не жги дерево!

Вид разваливающейся пещеры, что когда-то была чьей-то колыбелью, наводил на сердце странный, ледяной холод. Может, всему виной голос, всё ещё звучащий в её ушах? Или же те обрывки прошлого, что мгновение назад нахлынули вместе с дыханием дерева?

Но пока она колебалась, Хьюго уже действовал. Прижимая её к себе одной рукой, он вложил в клинок пламя святого огня. Его решимость была безжалостна: уничтожить тьму, разнести это чёрное логово до основания.

— Подожди! Хьюго! — Роэллия в отчаянии схватила его за одежду и резко дёрнула, стараясь удержать. — Дерево… не собиралось причинить мне вред. Оно хотело кое-что показать.

— Что? — нахмурился Хьюго.

— Оно больно. Оно больно уже давно. Хьюго, сможешь ещё раз защитить меня? Я хочу попробовать его исцелить.

Её слова заставили его лицо застыть. Он переводил взгляд то на потолок, готовый обрушиться в любую секунду, то на неё, и лишь сильнее сжал зубы, ощущая её отчаянные пальцы, вцепившиеся в его одежду.

— Только не отходи от меня ни на шаг.

В этих словах звучала стальная решимость, и Роэллия ощутила, как душу наполняет покой. Она энергично кивнула и приблизилась к древесной колыбели, которую Хьюго рассёк своим мечом.

Что делать? Как? Она не знала. Но знала одно: нужно попробовать. Она протянула руку.

Сердце стучало оглушительно, пальцы дрожали, но мысль была кристально ясна: так должно быть. Положив ладонь на сухую, потрескавшуюся древесину, Роэллия вспомнила, как Хьюго однажды помог ей раскрыть силу, и попыталась вызвать её сама.

Если получится — она хотела вернуть жизнь этому древнему дереву. Крик, полный мольбы о спасении, пробежал по её пальцам. И вдруг — белые бабочки слетелись к ней, окутали иссохшее дерево, а затем одна за другой растворились в его коре, оставляя мягкое свечение.

И тут, в глубине тьмы, поднялся ветер. Но это был не гул разрушения — это был ветер цветов. Он нёс запах трав и лепестков, осаживал пыль, закручивался вокруг Роэллии в лёгком вихре.

Перепутанные корни и ветви начали складываться в порядок, а вместе с ними разлился свет — чистый, святой, словно рассвет, вытесняющий мрак.

И в ладони, прижатой к коре, она почувствовала тепло. В тот миг прозвучал голос древа.

[Наконец-то ты пришла.]

83

Голос звучал устало, и всё же в нём сквозила едва заметная радость.

Словно влившаяся сила обратилась вспять — чистая энергия вернулась и напоила душу Роэллии. Это не походило на святость, что исходила от Хьюго. Здесь чувствовалось иное — мягкое, прозрачное дыхание, будто лёгкий ветер из густого соснового леса подхватил тело и поднял его над землёй.

Роэллия медленно и глубоко вдохнула и с тревогой огляделась вокруг. Голос действительно звучал сквозь её душу, но вокруг ничего не изменилось: не было ни землетрясения, ни угрожающих движений корней.

И тут, будто откликаясь на её смятение, раздался скрежет. Тяжёлые цепи царапали землю и окружали их в кольцо. Она обернулась. Хьюго кивнул ей. Стоило встретиться с его глазами — ясными, как морская гладь, — и тревога её осела на дно. Роэллия ответила ему кивком и вновь сосредоточилась на дереве.

Женщина, которую вы ждали… это ведь не я.

Она не произнесла ни слова: как и прежде, её мысль легла на нить души. И древо откликнулось — голос его был медлителен, словно тянулся из глубокой древности.

[Нет, именно тебя я ждал. Ту, кто сама сумеет постучать в собственную скорлупу.]

Что… что вы имеете в виду?

[Все эти годы Тень приводил ко мне множество цветов. И все они несли в себе одно — «ожидание». Они ждали, что кто-то вытащит их из реальности, что Тень сделает их «особенными», что я дарую им некую великую «силу»… Они благоухали, но были нераскрывшимися цветами. А ты — другая.]

Я не другая. Я тоже хочу, чтобы кто-то спас меня. Хочу, чтобы эта проклятая жизнь изменилась.

[Но ты сама разрыла свою могилу и вышла наружу. Ты подняла аромат, что разбудил бабочек. Сама привела блуждавшую Луну, вернула её на место.]

Дерево говорило словами, которых она не могла до конца понять.

Разрыла могилу — значит ли это, что она покинула то страшное кладбище? Но ведь бабочки кружили вокруг неё ещё до того, как она это осознала. А что значила эта блуждавшая Луна?

[Я чувствую. Застывшее время вновь набирает ход… Как хорошо, что ты пришла, пока я окончательно не высох и не рассыпался в пыль.]

В тот миг один из корней, что едва заметно шевелились у земли, протянулся к ней.

Цепи Хьюго тут же рванулись вперёд, готовые встретить угрозу, но Роэллия подняла руку, останавливая его.

Корень двигался медленно, неуверенно, словно желая показать — в нём нет и тени враждебности. Он мягко коснулся её ладони и оставил в ней что-то невидимое.

Что это?..

Через мгновение корень отпрянул назад, но ощущение не исчезло. В раскрытой ладони Роэллия увидела предмет — шероховатый, округлый, достаточно крупный. Это было семя.

Она не успела и слова сказать, как тот же корень снова потянулся к ней и лёгким ударом тронул семя. В ту же секунду из острого кончика прорезался белый росток. Он закрутился спиралью, и, извиваясь, превратился в тонкую нить ожерелья.

Роэллия не могла отвести глаз от этого удивительного зрелища и всё ещё держала семя на ладони… И тут другой корень, колыхавшийся в воздухе, вытянулся вперёд, как рука. Он коснулся её щеки. Шершавый, высохший на вид, но в этом прикосновении ощущалось тепло.

[Не бойся расцвести сама, маленькое семя.]

Корень, нежно коснувшийся её щеки, ласково поправил выбившиеся пряди волос и медленно отступил.

[Ты можешь расцвести во что угодно.]

Голос, звучавший так близко, стал таять вдали, убаюкивая её. С каждой фразой в нём слабело дыхание, словно силы покидали его.

[ В полевой цветок… в огненное пламя… в ледяной цветок.]

Ненадолго умолкнув, голос собрал остатки сил и донёсся уже издалека, тихий, почти сонный.

[Запомни: лишь разбив толстую скорлупу, можно выбраться наружу.]

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

Как только присутствие дерева растворилось окончательно, мир вокруг содрогнулся — словно рухнул столп, державший весь этот подземный свод.

Цепи, кружащие вокруг Роэллии, стремительно метнулись вперёд, подхватили её и рывком притянули к Хьюго. Не теряя ни секунды, он заключил её в объятия и, ступив на мощный стебель, уходящий наружу, оттолкнулся.

Ветви и побеги, тянувшиеся из-под земли, сами расступались перед ними, опускаясь вниз, уступая дорогу и расширяя отверстие.

Картины перед глазами сменялись одна за другой; сперва тяжёлый, спертый воздух подземелья, а затем — прохладное дыхание свободы.

Вспыхнул свет. Роэллия, ослеплённая внезапной яркостью, зажмурилась, и в тот же миг Хьюго мягко опустил её на землю. Раздался гулкий грохот, земля задрожала, будто под ними что-то рухнуло.

— Чёрт… — в его голосе прозвучала тяжёлая усталость.

Роэллия, всё ещё жавшаяся к нему, попыталась открыть глаза и разглядеть, что же произошло, но горячие губы прижались к её веку, останавливая девушку.

— Не смотри пока. Если увидишь — только испугаешься. Просто побудь так, Роэллия.

Ей стало любопытно, что же там такого ужасного, но она подчинилась. Стиснув глаза, девушка крепче обвила руками его шею.

Снова пришло то ощущение — тело отрывается от земли, и в ушах, всё ближе и ближе, звенит ветер. И тут же за их спинами раздался оглушительный грохот, и до Роэллии донёсся тяжёлый запах земли и пыли.

Оползень…

Теперь всё стало ясно: обрушился утёс за разрушенным храмом, тот самый, что нависал над ними мрачной тенью. Ослабевшая порода не выдержала и рухнула вниз.

Она сглотнула. Напряжённые пальцы сильнее вцепились в шею Хьюго. В ответ он тихо похлопал её ладонью по спине, будто говоря: «Не бойся. Всё в порядке».

Гул сотрясал землю, и в разрывах грохота доносились визгливые крики зверей, потревоженных катастрофой. Сверху пронёсся шум — птицы в панике рванулись в небо.

Роэллия вздрагивала от каждого звука, но ровный, уверенный стук сердца, что слышался прямо у её уха, постепенно успокаивал.

Запах сырой земли понемногу рассеялся. Гул, что гнался за ними, стих. Она чувствовала — опасная зона осталась позади. Но всё равно не отпускала мужчину, держалась за него так, словно её жизнь зависела от этого.

Прошло несколько минут стремительного пути, и вдруг Хьюго остановился. Его голос прозвучал мягко, почти шёпотом:

— Всё, теперь можно. Открой глаза, Роэллия.

Несмотря на то, что он нёс её сквозь дикую, каменистую местность, в дыхании Хьюго не слышалось ни малейшей усталости. Роэллия ощутила странное спокойствие и медленно подняла голову.

Первое, что она увидела, — глаза. Ярко-синие, сияющие, как драгоценные камни.

Лицо, будто высеченное из камня, было слишком близко, но оставалось столь же невозмутимым. Лишь мелкие капли пота, сбившиеся на лбу, выдавали, с какой силой и напряжением он мчался всё это время.

Её взгляд скользнул ниже — по влажному лбу, к щеке, где алела полоска крови. Рана от удара ветки, срезавшей кожу, тихо сочилась, и, похоже, он даже не замечал её.

— Всё обошлось. Это был не сильный толчок, а так — несколько камней сорвалось. Здесь вокруг повреждений нет, — произнёс Хьюго спокойно, оглядывая окрестности.

Роэллия с облегчением перевела дух: раз не обвал, значит, действительно повезло. Но её внимание вновь вернулось к нему.

Когда он успел так израниться?..

Щека, шея, предплечья — всюду следы крови. Она же, будучи в самом эпицентре бедствия, осталась цела, ни царапины… А мужчина, который заслонил её собой, носил на себе следы каждого удара. Может, сами по себе эти порезы были и незначительны, но алые пятна, расползшиеся по ткани рубашки, делали их в её глазах почти смертельными.

— Вы… вы ранены… — тихо сказала она.

Бледные пальцы скользнули по его щеке, по линии шеи, задержались на коже. И в тот же миг его крупное тело вздрогнуло, словно от удара молнией. Он резко напрягся.

Неужели больно?..

Её ладонь осторожно коснулась кожи рядом с порезами, и Роэллия с тревогой посмотрела на Хьюго.

Почему он не исцеляет себя? У него ведь есть эта сила. Но раны так и остались открытыми.

Может, дело в том, что подземелье было владением древа? Или же, как утверждал Тень, — это место, где сила солнца попросту не действует?

В голове промелькнули десятки серьёзных объяснений, одно фантастичнее другого. Но истины она не знала. А она была куда проще: Хьюго попросту считал заботу о себе мелочью, не стоящей внимания. Всё его внимание занимала она.

— Что случилось?… Ваша сила больше не работает? — прошептала она с испугом.

Хьюго не ответил. Вместо этого он молча внимал её взгляду — тревожному, мягкому, такому бережному. И этот взгляд был для него слаще любых слов.

Уста, закалённые в вере, не желали произносить ложь, но глупое тело жаждало её внимания и не стеснялось этого желания.

Хьюго тихо отозвал святую силу, что скрытно блуждала по изодранным ранам. И тогда, утратив её опору, раны разошлись, и кровь, доселе сдерживаемая, вновь потекла наружу.

84

Она почувствовала, как по щеке скатилась тёплая капля крови. Хьюго даже не попытался стереть её и только пристально смотрел на Роэллию.

Зрачки в сияющих глазах цвета хризолита сузились до крохотной точки. Между приоткрытых губ выглянул нежно-розовый язычок, манящий своей прелестью.

— Почему… почему снова идёт кровь?..

Алая струйка стекала по его щеке вниз и впитывалась в ткань воротника. Теперь Роэллия ясно видела: красных пятен стало куда больше, и все его раны разом раскрылись, заливая рубашку пятнами.

Она-то думала, что это лишь мелкие порезы. А вдруг всё куда серьёзнее? Роэллия побледнела.

— Послушайте… отпустите меня. У вас слишком сильное кровотечение. Надо посмотреть, где вы ранены!

— «Хьюго».

— Что?..

— Не «послушайте», а «Хьюго».

Она не понимала, зачем он делает на этом акцент. Какая сейчас разница, как его назвать? Главное, что его тело заливает кровь.

— Хорошо… Хьюго. Но, прошу, отпусти меня. Нужно осмотреть раны. Ты же весь в крови!

То, что он истекал кровью, заставляло Роэллию нервничать. Для неё Хьюго всегда был существом почти бессмертным, таким, что голыми руками лезет в полыхающее пламя.

Она до сих пор помнила тот жуткий запах обугленной кожи и тлеющего мяса. Любой другой закричал бы от боли, а он сохранял удивительное спокойствие и сам себя исцелил с бесстрастным видом. Тогда это зрелище внушило ей ужас и отчаяние.

Роэллия ясно поняла: как бы яростно она ни сражалась, такого человека ей никогда не одолеть. И страх этот отпечатался в её сердце, но со временем он превратился в нечто иное — в безусловное доверие.

Этот мужчина был силён. Сильнее всех, кого она знает. Человек, что перешагнул пределы человеческого и способен истреблять чудовищ. А потому его слова «я не дам тебе умереть» звучали для неё как клятва.

И вот это безусловное доверие впервые дрогнуло. Мысль о том, что и он может быть ранен, лишала её почвы под ногами, вгоняла в судорожный страх.

Эта паника так явно отразилась на лице Роэллии, что скрыть её было невозможно.

— Из-за пары капель крови я не умру.

— Н-но… сейчас не в этом дело! Что если ты не можешь исцелиться?

Хьюго посмотрел на побелевшую от волнения девушку и медленно улыбнулся. Тень от его фигуры чуть плотнее накрыла её лицо.

— Ты волнуешься за меня, Роэллия? — в его голосе звучал едва заметный жар.

Он произнёс банальные слова с неожиданным воодушевлением. Именно это неожиданное тепло в его тоне заставило Роэллию невольно протянуть к нему руку. Кончиками пальцев она коснулась его щеки, где всё ещё блестели капли крови, но тут же замерла. Тогда он сам опустился в её неподвижную ладонь и коснулся кожи губами. Потеревшись о неё щекой, Хьюго чуть склонил голову и поцеловал её ладонь, не отрывая взгляда от Роэллии.

Мягкое прикосновение щекоткой растеклось по всему телу. Роэллия непроизвольно поджала пальцы ног. Напряжение в теле снова поднялось вдоль позвоночника. Она с трудом сглотнула и, стараясь, чтобы голос не дрогнул, тихо ответила:

— Конечно, я волнуюсь. Как же иначе? Ты ранен… и всё из-за меня.

Он негромко рассмеялся и шепнул, не скрывая улыбки:

— Какая же ты добрая. Беспокоишься обо мне, даже после всех гнусностей, что я сделал.

«Добрая»… Слово прозвучало так странно, что Роэллия растерялась. Услышать их от человека, который считал её за скотину, было особенно неожиданно.

Да, теперь между ними уже были и поцелуи, и ночь, проведённая вместе, но услышать такие слова не в порыве плотского влечения или мимолётной страсти, а на трезвую голову — было странно и непривычно.

А ведь в самом начале он даже сжёг без колебаний платок, которым коснулся моей кожи…

И вот теперь этот же человек держит её так, словно не хочет отпускать ни на миг, и раз за разом тянется к её губам. Роэллия не знала, как принять такую перемену, и оттого чувствовала себя ещё более смущённой. Она резко опустила голову и попыталась заговорить сухим, нарочито холодным тоном:

— Если ты умрёшь, я тоже умру. Ты же… обещал меня защищать.

Она хотела подчеркнуть: ей тревожно не от каких-то особых чувств к нему. Это просто естественное беспокойство за того, кто должен её оберегать.

На это колючее признание Хьюго едва заметно нахмурился, но это длилось лишь мгновение. Он долго смотрел на неё, и, когда наконец заговорил, в его голосе уже не было прежнего жара, лишь спокойная глубина:

— От таких царапин я не умру, Роэллия.

— Но люди ведь и от столбняка погибают.

— Это про обычных людей, — отрезал он всё тем же ровным тоном, а потом вздохнул едва слышно.

Роэллия украдкой взглянула на него.

Может быть, я прозвучала слишком эгоистично? Сказать раненому: «Я волновалась, потому что если ты умрёшь, то и я умру» — наверное, это выглядело чересчур холодно.

И всё же, как бы там ни было, я действительно переживаю за него, ведь он ранен. Можно было обойтись без резких слов, но почему-то они сами сорвались с языка.

Хьюго Брайтон поднял на поверхность ещё одно чувство, скрывавшееся под тревогой и состраданием. Чувство, столь абсурдное, что даже она сама предпочитала его не замечать…

Очнись. Тебе просто нужен этот человек. Нужен, но не желанен.

Роэллия снова и снова убеждала себя, отгоняя опасные мысли, но взгляд всё равно возвращался к его рубашке, которая становилась всё темнее от крови.

— Так или иначе, мне небезразлично, что ты пострадал, поэтому отпусти меня и дай посмотреть на твои раны. — Роэллия подняла на него глаза, чуть робея, и добавила почти шёпотом: — Хьюго.

Он усмехнулся едва слышно, но, вопреки просьбе, не поставил её на землю. Вместо этого наклонился ближе и заговорил прямо у её уха:

— Есть один способ ускорить заживление.

Она непонимающе уставилась на него. Хьюго смотрел на неё спокойно и, не отводя взгляда, приблизился. Внезапно его губы коснулись её, лишив всякой возможности отстраниться. Роэллия застыла, но мягкий, настойчивый язык без колебаний приоткрыл её рот и скользнул внутрь. Их губы разошлись и сомкнулись, словно два идеально сложившихся пазла. Он мягко обвил её застывший язык, втянул внутрь, жадно лаская.

— Видишь? Стало лучше, — успел он прошептать, когда их губы на миг разомкнулись. Роэллия, ещё пребывавшая в оцепенении, опомнилась и, нахмурившись, хотела спросить, что это значит. И тогда шрам, пересекавший его лицо, исчез.

Она округлила глаза. Хьюго, смакуя её удивление, наконец поставил девушку на землю. Роэллия наклонилась, дотронулась до его бока, откуда совсем недавно сочилась кровь.

Ничего. Кожа целая, хотя ткань всё ещё разорвана.

Роэллия подняла на него полный растерянности взгляд, и в тот миг его губы снова нашли её уста.

— Если подумать… твои слова о том, что если я умру, умрёшь и ты… звучат вовсе не так уж плохо.

— Что?..

— Так что держись за меня крепче, Роэллия. Не дай мне умереть.

Он прикусил губу, улыбаясь краем рта, и прошептал:

— Я — нить твоей судьбы.

Его шутливый голос гулко отозвался в её сердце.

Хьюго улыбнулся шире, взял Роэллию за руку и повернул обратно к руинам старого храма.

Светало. Ливень, казавшийся бесконечным, наконец прекратился.

Настало время уходить.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

Тени нигде не было видно. Лишь под горкой фруктов — таких же свежих и налитых, как те, что они ели прошлой ночью, — лежала записка.

[Простите мою грубость, что не смог проводить вас… Следуйте по тропе, где растут деревья с обломанными ветвями. Она выведет вас к концу туманного пути.]

На первый взгляд — обычные слова прощания.

Но второй абзац заставил насторожиться.

[Однако помните: конец — это лишь новое начало. До конца туманного пути укрепите свою решимость, чтобы ничто из грядущего не смогло вас поразить. Удачи вам в ваших будущих начинаниях.]

«До конца туманного пути?»

Хьюго нахмурился, не понимая, что это было — проклятие, предупреждение или благословение. Роэллия, бросив взгляд на записку в его руке, тоже нахмурила брови.

85

— Уж очень он странный человек.

Кем же он был на самом деле?

Неужели Тень — тот ребёнок, которого когда-то породила «Цветок»?

Но это не укладывалось в голове. Та легенда относилась к событиям многовековой давности. Даже архимаги, превзошедшие людские пределы, жили не более двухсот лет. А если Тень и впрямь был тем самым младенцем из видения, значит, он прожил не меньше пятисот лет.

И этим дело не ограничивалось. Она боялась даже вслух допустить такую мысль, но… что если в его жилах текла кровь самого Бога? Пусть даже давно исчезнувшего из этого мира.

Нелепость какая.

Одно лишь предположение об этом отзывалось в теле мелкой дрожью. Хотя Роэллия никогда не отличалась глубокой религиозностью, жизнь в Гарго приучила её к идее Единобожия. Пусть даже в мире существовали иные боги — в их стране подобное было невозможно. Эта мысль укоренилась в её подсознании, хотя она этого даже не осознавала, поэтому сам факт, что где-то мог быть другой бог, потрясал её. А уж допустить, что его кровь всё ещё могла течь в жилах кого-то из живых! Легче было поверить в призраков — это казалось куда правдоподобнее.

— Нам лучше больше не связываться с ним. Давай скорее покинем этот лес, — Хьюго смял в ладони записку и, крепко взяв Роэллию за руку, вывел её из заброшенного храма.

Перед тем, как сесть на коня, она обернулась. Скрытый в тумане силуэт разрушенного святилища и впрямь выглядел зловеще, словно настоящий призрак.

Разве возможно прожить там одному сотни лет? По крайней мере она бы не смогла. Даже несколько лет в подобной глуши свели бы её с ума.

А вдруг… он всего лишь безумец?

Но отмахнуться от этого предположения мешали слишком явственные воспоминания о том, что произошло перед рассветом. Роэллия неосознанно коснулась ожерелья на шее и, оглянувшись назад, вдруг вздрогнула.

Тот самый мужчина, что извинялся, потому что не сумел их проводить, стоял посреди коридора. Он мягко улыбнулся и неспешно помахал ей рукой. Роэллия невольно отвернулась, но сердце забилось громко, и она вновь посмотрела назад.

Никого.

Тот, кто только что махал ей рукой, исчез бесследно. Будто магия стёрла его силуэт. Будто это был призрак.

Или даже Бог…

— Что с тобой, Роэллия?

— Н-ничего.

Она обеими руками прижала руки к колотящемуся сердцу. Жаркая и тревожная ночь отступала, подобно зыбкому сну, что рассеивается на заре. Роэллия изо всех сил старалась больше не оглядываться и крепче вцепилась в седло.

И сразу за туманной тропой их настигло то самое «грядущее», о котором говорил Тень.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

Туманная тропа оказалась куда длиннее, чем они ожидали. Хотя Хьюго и Роэллия выехали ранним утром и шли уже больше двух часов, лес всё не кончался. Но в какой-то миг изменилась форма деревьев, туман стал рассеиваться. Запах сырой земли, застоявшийся воздух, гнетущая тишина — всё это оставалось позади, и окружающий мир наполнялся движением.

Они шли по следу сломанных ветвей, как говорил Тень, и сумели пройти сквозь лес, не заблудившись.

Уже близко.

Менялись краски листвы, и Роэллия почувствовала: конец этого странного леса совсем рядом. Она должна была радоваться, что скоро они выберутся из этой пугающей чащи, но сердце, напротив, сжималось в тревоге. Где-то глубоко внутри она желала, чтобы туман не рассеивался.

Роэллия украдкой взглянула на Хьюго. Он заключил её в кольцо своих рук и вёл коня вперёд. Лицо оставалось, как всегда, отрешённым и спокойным, будто ничто его не касалось.

О чём он думает? Разве он не боится того, что ждёт нас в столице? Что он намерен со мной сделать? Как собирается защитить? И… собирается ли вообще?

Реальность, стремительно надвигающаяся на неё, внезапно показалась страшнее всего.

Туман впереди заметно редел. Это означало: миг пробуждения ото сна, будь он кошмаром или счастливым предзнаменованием, неумолимо приближался.

Она зажмурилась, глубоко вдохнула и судорожно сжала руку Хьюго.

— Эм… секундочку, Хьюго.

Роэллия взглянула в его синие глаза, полные молчаливого вопроса, прикусила губу и поспешно вымолвила:

— Может, немного передохнём? Кажется, до конца уже недалеко.

Хьюго кивнул. Его чутьё, куда острее её собственного, уже уловило, что туманная тропа подходит к концу.

— Тогда давай здесь остановимся.

Он первым спрыгнул с коня и протянул ей руку. Роэллия ухватилась за неё и легко ступила на землю. К счастью, рядом оказался удобный камень, на который можно было присесть.

Хьюго усадил её на камень, достал флягу и сперва напоил коня. Затем он вымыл руки струйкой, что бежала из горлышка, вынул из сумки несколько фруктов, которые оставил для них Тень, и протянул ей.

— Хочешь, почищу?

— О, нет, не стоит… Не утруждай себя.

Он показал наливные яблоки и персики, но Роэллия замотала головой и поспешно отказалась. Хьюго, пристально глядя на девушку, протянул ей яблоко, а сам взял персик и разломил его пополам. Он ловко сдёрнул с мягкого плода тонкую кожицу, оставив лишь у основания кусочек, чтобы удобнее было держать фрукт, и протянул его Роэллии.

Она обеими руками прижимала к лицу яблоко, словно заслоняясь им, и понемногу откусывала. Когда Хьюго подал ей очищенный персик, Роэллия растерянно замерла, но всё же взяла его.

— С-спасибо.

Неуклюжая благодарность заставила его коротко усмехнуться. Он снова принялся очищать кожицу со второй половины персика. Мужчина сидел на камне, облокотившись о колено, и делал это уверенно, быстро.

Роэллия не могла оторвать от него глаз и невольно отметила про себя, что эти руки, такие грубые на первый взгляд, действуют ловко и умело. Можно было подумать, что он снимает шкуру с добычи, а не чистит фрукт. Только вот его ладони покрывала не кровь, а прозрачный сок персика.

Если вдуматься, этот мужчина всегда слишком сильно заботился о её еде. С самого начала, как только она попала в его руки, за редкими исключениями, он почти навязчиво следил, чтобы она не голодала.

Даже когда смотрел на неё с подозрением и жёсткостью, даже когда изрыгал страшные слова, называя свою пленницу «злом», — всё равно он не забывал кормить её. А потом и его тон изменился.

Тогда, скованная страхом, она не замечала этого, но теперь понимала: Хьюго вовсе не был таким уж «плохим человеком», каким она пыталась его представить. Он был из тех, кто не знал пощады лишь к тому, что подлежало карать, — во всём остальном умел проявлять тепло и заботу.

Роэллия отложила яблоко на колени и осторожно откусила персик. Сочный, сладкий вкус мгновенно наполнил рот, густо разлился по нёбу. Мякоть таяла, и казалось, что в этой сладости отражалось его доброе отношение к ней.

Когда девушка доела свою половинку, он протянул ей вторую. Она, немного смутившись, приняла её и только тогда заметила, как Хьюго, взяв яблоко, закрыл глаза и прочёл короткую молитву.

Молитва? Святой рыцарь, который только недавно овладел женщиной, теперь возносит молитву?

Это противоречие холодком кольнуло сердце Роэллии.

Неужели мужчина, что до рассвета проникал в меня, целовал мои самые сокровенные места, вставал на колени и двигал бёдрами, — уже успел забыть ту ночь? Как он смеет снова обращаться к Богу?

Вместе со страхом её охватило смутное, жгучее чувство предательства.

«Так что держись за меня крепче, Роэллия. Не дай мне умереть. Я — нить твоей судьбы».

Нет. Слишком упорным был тот взгляд, когда он вытащил меня из древа, слишком цепким — чтобы можно было говорить о забывчивости.

Тогда что это? Что ты на самом деле замышляешь?

Мысль о приближении конца тревожила её. Еле сдерживая подступившую тошноту, она заговорила:

— И что вы теперь собираетесь делать?

Хьюго откусил яблоко и посмотрел на неё. Его тёмно-синие, как промёрзшее озеро, глаза пронзили девушку насквозь.

Слова сами сорвались с дрожащих губ:

— Как и планировалось… ты собираешься отвезти меня в храм или во дворец… и отдать им, да?

86

Хьюго смотрел на дрожащие губы Роэллии и думал.

Отдать её? Кому? Папе? Королю? Чушь собачья.

Роэллия уже была отмечена его клеймом. Он сам приютил её, сам вновь и вновь целовал и прижимал к себе.

И сделал это не кто иной, как святой рыцарь.

Это было совсем не то же самое, как если бы обычный мужчина взял женщину. Для паладина, что своей непорочностью должен был доказывать преданность Адеморсу, это значило преступить обет и пасть. Он обязан был каяться.

Да, он совершил несомненный грех, достойный наказания. Но это никак не означало, что он отдаст Роэллию в чужие руки.

Эта женщина — моя.

Никто не посмеет отнять её силой. Даже сам Папа.

— Это может занять какое-то время.

Он протянул руку и снял с губ Роэллии кусочек персика. Одного лишь прикосновения к её мягкой коже было достаточно, чтобы кровь стремительно прилила к паху.

Тело, пропитанное жаждой, возбуждалось в любой миг, но он был не настолько глуп, чтобы показывать это. Хьюго поднёс к губам липкие от сока пальцы и положил в рот мякоть.

— Но я всё равно заберу тебя с собой.

Он знал: за грех нужно отвечать. И пусть ему придётся чем-то пожертвовать — он не отступит. Честь, опрокинутая в грязь, или наказание в Башне закалки — всё это он предвидел заранее. Он и раньше не раз катился по самому дну, и если придётся — сделает это снова.

Возможно, цена окажется ещё выше. Возможно, ему придётся расстаться с самой почётной наградой в его жизни — «Золотым Орденом».

«Золотой Орден» — государственная награда, которую вручали лишь тем, кто спасал страну или церковь не менее трёх раз. Даже среди Лампесов обладателей можно было пересчитать по пальцам одной руки. И всё же Хьюго уже давно носил орден на груди.

Он отразил вторжение чужеземцев. Одержал победу в войне с еретиками. И в последний, третий раз, его заслуги признали, когда вспыхнула катастрофа «Чёрных пятен». Для Ордена это был первый знак отличия за последние сто лет; на уровне всей страны подобного не случалось уже восемьдесят девять лет.

«Золотой Орден» был не только почётным символом. Его кавалер обладал правом единожды обратиться с требованием к Папе и королю — и те не могли ему отказать. Разумеется, суть просьбы не могла покушаться на трон или нарушать догматы, не могла быть чудовищной и противоестественной. Но всё остальное допускалось.

Желание стать супругом единственной принцессы, уже помолвленной с другим, или требование сместить с поста высокопоставленного кардинала — всё это могло стать возможным благодаря привилегии, дарованной «Золотым Орденом».

Предшественником Хьюго, кто получил «Золотой Орден», был некий Роксель Палексто — капитан королевской стражи. Его трижды отмечали за заслуги: он спас короля и королеву и отразил нападение на Второй храм, который едва не пал. Благодаря этой награде Роксель женился на принцессе, которую собирались выдать замуж в далёкие заморские земли, — и так вошёл в королевскую семью.

Но Хьюго никогда не думал использовать орден ради собственной выгоды. Он жил без особых амбиций и не питал великих желаний. Теперь же всё было иначе. Он был готов использовать всё, что только могло пригодиться.

Только если получится завладеть этой женщиной…

— Как именно? — недоверчиво спросила Роэллия.

Хьюго усмехнулся и провёл рукой по её щеке, налившейся румянцем, как разрезанный персик.

— Если я скажу, ты как-нибудь мне поможешь?

Роэллия беспокойно скользнула взглядом в сторону. Но сколько бы она ни ломала голову, ясно было одно: Флона не могла ничего изменить. Всё, что ей оставалось, — покорно позволить уносить себя течению и смириться с этим, как бы унизительно ни звучало.

Ничего. Этот мужчина спасёт меня. Он же обещал.

Но… можно ли доверять мужским обещаниям?

Даже учитывая её простодушие, ей верилось с трудом, что мужчина готов пожертвовать собой ради Флоны, которую считали почти дьяволом, — и всё лишь из-за одной ночи, проведённой вместе.

Роэллия опустила голову и бессмысленно ковыряла землю носком башмачка. Наконец, не сумев скрыть досады, девушка пробормотала глухим голосом:

— Но… откуда мне знать, что это не пустые слова? Говорят, мужчины в постели и после — совсем разные. Разве ты исключение?

От её дерзких слов лицо Хьюго окаменело, но Роэллия, будто нарочно, не поднимала на него глаз.

— Так ты считаешь, я такой же, как прочие мужчины?

— А откуда мне знать? — тихо, но упрямо возразила она. — Мы знакомы всего полтора месяца, господин рыцарь. И половину этого времени вы обращались со мной жестоко. Надеюсь, вы хотя бы не забыли об этом.

Голос её звучал негромко, но в нём прозвучало всё, что она хотела сказать. Роэллия резко отвернулась, и её губы то сжимались, то вновь размыкались, словно в немом споре.

Хьюго был готов отдать за неё даже «Золотой Орден», а она считала его всего лишь мужчиной, что переспал с женщиной один раз и бросил. Впервые в жизни он понял: когда человек сталкивается с такой нелепостью, слов у него просто не остаётся.

Надавив на виски, Хьюго шумно выдохнул. И, видно, выдох вышел слишком тяжёлым: Роэллия, до этого упрямо глядевшая в сторону, осторожно обернулась к нему. Он и сам не знал, с чего начать объяснение, — мысли путались, словно в тумане. Роэллия долго смотрела на него, на его ладонь, прижатую к лбу, а потом тихо наклонилась вперёд:

— Сколько мне ждать?

Хьюго открыл глаза и встретил её взгляд. Взволнованные, светло-зелёные глаза впились в него. Он молчал, и тогда Роэллия нерешительно протянула к нему руку и сжала край его одежды.

— Скажи. Сколько мне держаться… Я не вынесу бесконечного ожидания. Это будет лишь пыткой надеждой. Так дай мне уверенность, Хьюго.

— То вы называете меня «господин рыцарь», то вдруг «Хьюго». Всё в угоду собственным желаниям.

От его замечания щёки Роэллии вспыхнули румянцем.

Когда она сердится или упрямится — для неё я «рыцарь». Когда же хочет чего-то — вдруг становлюсь «Хьюго».

Эта маленькая дерзость раздражала и в то же время казалась ему забавной. А уж то, что он сам находил её милой, было лучшим доказательством: с его рассудком явно что-то неладно.

Хьюго некоторое время просто смотрел на неё, потом протянул руку и резко притянул девушку к себе. Роэллия, пошатнувшись, упала в его объятия, и он легко усадил её на колени. Она оказалась в его руках, но сопротивляться не стала.

Он поднял её подбородок, заставив взглянуть прямо в глаза, и тихо прошептал:

— Десять дней.

Их уста, пропитанные ароматами персика и яблока, мягко соприкоснулись и тут же разошлись. Она даже дышать забыла, не в силах ни закрыть глаза, ни отвести взгляда, принимая его лёгкие, вновь и вновь возвращающиеся поцелуи.

Хьюго, не сводя с неё глаз, жадно целовал упругие, нежные губы и твердил клятву:

— Через десять дней я приду.

— Правда?

— Хочешь, я поклянусь?

Его слова, произнесённые с улыбкой, звучали слишком прекрасно. В синих глазах не было и тени злобы — и это было поистине завораживающе. Клятва святого рыцаря… Роэллии затрепетала.

Но она ждала не просто слов, сказанных наедине, не пустых обещаний в тишине. Ей нужно было нечто более надёжное, чем клятва. Сделка… или даже печать, которая не оставляет сомнений.

Дрожащими пальцами она подняла его подбородок. На миг её охватило сомнение — имеет ли она право требовать подобного? Но для неё речь шла о жизни и смерти.

Когда Хьюго снова потянулся к её губам, Роэллия удержала его, глядя прямо в глаза, и твёрдо прошептала:

— Мне не нужна клятва, которую легко забыть. Мне нужен знак, который нельзя стереть.

— «Знак»?..

— Да. Знак.

Губы пересохли, сердце колотилось, но она глубоко вдохнула и договорила:

— Вырежи на моём теле своё имя. А я оставлю на твоём — моё. Дай мне уверенность, что ты никогда меня не предашь.

Глухо шепча, Роэллия принялась расстёгивать пуговицы блузы под жилетом. Его взгляд, горячий и жадный, пожирал каждое её движение. Она быстро распахнула ткань и, задрав тонкое бельё, прикрывавшее грудь, обнажила себя.

Был полдень. Солнце уже поднялось, но сквозь туман его свет был мягким, рассеянным. И прямо посреди лесной тропы, в ослепительно ясный день, перед ним предстала белоснежная нагота женской груди.

Лицо Хьюго застыло, но Роэллия не обращала на это внимания. Её дыхание сбивалось, и обнажённая грудь приподнималась и опускалась вместе с каждым вздохом.

Глядя на розовые вершины, он напряг челюсть так, что свело скулы. Кадык судорожно дёрнулся. Но на этом Роэллия не остановилась. Её пальцы коснулись его рубашки. И прежде чем Хьюго успел догадаться, что она собирается делать, ловкие руки распахнули ткань, обнажив его грудь, как минуту назад она обнажила свою.

Тонкие пальцы, чуть липкие от персикового сока, скользнули по рельефным мышцам под его грудью, оставляя на коже влажный след.

— Здесь. На этом месте.

Хьюго крепко стиснул зубы, чтобы не застонать, — и в этот миг её рука медленно скользнула по собственной груди.

— И здесь.

87

Хьюго сам вложил в ладонь Роэллии кинжал, только что закалённый в огне. Несмотря на дерзкую просьбу теперь пальцы у неё дрожали, едва удерживая холодное лезвие.

Она шумно сглотнула. Грудь тяжело вздымалась от глубоких вдохов, которыми девушка пыталась успокоить себя. Крепче сжав рукоять, она почти неслышно пробормотала:

— Не сердись, если получится неровно. Я мало писала.

Роэллия знала грамоту лишь на самом простом уровне — ровно настолько, чтобы не числиться безграмотной.

В Гарго считалось необходимым изучать Священное Писание, поэтому в приходах учили грамоте тех детей, кто не имел возможности постигнуть её иначе. Однако книги стоили слишком дорого, и потому общий уровень образования оставался низким.

В варварские времена знание оставалось прерогативой знати. Понимание жизни и смерти, умение мыслить на более высоком уровне, видеть насквозь течения капитала и законы политики — всё это было нужно правителям, но никак не простым труженикам.

Священники и жрецы ещё старались помочь людям хоть немного жить по-человечески, но глубина этих знаний неизбежно оставалась невелика.

О какой учёбе могла идти речь, если всё, что умела Роэллия, — кое-как выводить на утрамбованной земле своё имя, имя брата да отца? Неудивительно, что её почерк был далёк от изящества.

— Ничего. Всё равно я никому не покажу.

С ленивой улыбкой он соскользнул с камня и, облокотившись, лёг и протянул к ней руку. И в тот же миг Роэллия рухнула ему на грудь. Хьюго накрыл своей рукой её ладонь, в которой она сжимала кинжал, и насмешливо шепнул, забавляясь её колебаниями.

— Ну что ж, изрежь меня как пожелаешь.

В его игривом тоне было что-то разоружающее. Напряжение, сковывавшее Роэллию, немного ослабло.

Если задуматься, он даже глазом не моргнул, когда сунул руку в пламя. А может, ему и вправду всё нипочём.

Хотя мы всё ещё в туманном лесу, но, покинув храм Тени, он, вероятно, лишился своей пугающей чувствительности.

Нужно сделать всё быстро, одним движением. Тогда будет не так больно.

Разбирая трупы, Роэллия усвоила одно: человеческая кожа куда слабее, чем кажется, и в то же время упрямо крепка.

Главное — правильно распределить силу.

Окончательно собравшись, она крепче сжала рукоять. Острое лезвие кинжала прорезало гладкую кожу мужчины. Раздался противный звук, будто сдирали шкуру со зверя. Ей хотелось бросить начатое, но Роэллия, стиснув зубы, упрямо глушила этот инстинкт.

Кровь, выступившая из раны, стекала вниз по рёбрам, огибая ровные мышцы. Девушка мельком взглянула на Хьюго и невольно задумалась, не больно ли ему. Но он оставался совершенно спокойным. Через ладонь, которую она прижимала к груди, Роэллия ощущала его мирное дыхание.

Она до боли прикусила нижнюю губу, почувствовала на языке солоновато-горький привкус собственной крови и закончила выводить своё имя на рёбрах Хьюго. Лишь тогда Роэллия шумно выдохнула, сбросив накопленное напряжение, и настороженно посмотрела на него.

— Всё готово.

Хьюго взял сухую тряпицу и тщательно стёр кровь с груди. И только тогда проступило её имя, выведенное неровными, грубоватыми буквами алого цвета.

«Роэллия». Фамилии рядом не было. И от этого зрелища у него по спине, от затылка до самого копчика, пробежал озноб.

Имя было выцарапано небрежно, будто она отчаянно хотела оставить на нём клеймо. Именно это заставило его вспыхнуть жаром. Огонь, поднявшийся от самого низа живота, стремительно расползался по телу.

Всего лишь одно имя, выведенное под грудью, — а он уже ощущал, что его запятнали и осквернили. От этого запретного чувства Хьюго передёрнуло. Ведь орден Адеморса чтил «чистоту» превыше всего.

Даже паладинам, извалявшимся в крови и грязи на полях сражений, велено было на рассвете первым делом совершать омовение рук и ног — в том и заключалась суть веры. Чем искреннее была вера, тем ревнивее они заботились о чистоте тела. Мало было лишь омываться и оттирать себя до скрипа — следовало беречь плоть, которую сам бог избрал своим сосудом, от всякой царапины, от малейшей скверны.

И вот теперь он добровольно позволил ей вырезать имя на своём теле.

Из-за женщины. Ради неё…

Ха.

Я окончательно спятил.

Но он ни о чём не жалел. Напротив, странное покалывание приятно щекотало сердце. Что тут такого? Всего лишь царапина на коже. Всего лишь рана… и почему же она будоражит меня так сильно?

— Тебе больно? — Роэллия с тревогой всматривалась в его лицо, тогда как он кончиками пальцев медленно водил по припухшей, пульсирующей ране.

Он криво усмехнулся, качнув головой:

— Нисколько. Я даже разочарован, что не больно.

Роэллия удивлённо склонила голову, в её голосе прозвучало недоумение:

— Почему?

— Воспоминания, связанные с телесными ощущениями, не так быстро стираются.

Тот запах, та боль, тот вкус. Всё это становилось метками, цеплявшими его за конкретный миг.

Хьюго сожалел не только о том, что не чувствует боли, но и о том, что утратил способность ощущать запахи и вкусы. Поэтому он старался уловить каждое прикосновение кончиками пальцев и запечатлеть этот миг глазами.

Роэллия вспыхнула румянцем. Она-то думала, что всё это — лишь её прихоть, грязная и низкая затея, но он, как оказалось, вовсе не воспринимал происходящее таким образом.

Что же у него на сердце?

Роэллия знала: он желает её. И приписывала это только её аромату. Ведь именно благодаря силе она вернула чувствительность слуге божьему, лишённому ощущений, и потому его вера пошатнулась.

Но никогда прежде мне и в голову не приходило, что в этом желании, в этой страсти может быть заключено нечто большее.

Разве что жадность. Желание обладать. Ведь без меня он снова окажется в вечной, бесцветной и беззвучной пустоте.

И всё же…

Разве одним лишь чувством собственности можно объяснить такой взгляд? Ведь она только что резала его тело ножом, а он смотрел так, будто в этом были и нежность, и тихое удовлетворение.

Если задуматься, он всегда смотрел на меня именно так.

Даже тогда, когда впервые схватил её и на лице застыла гримаса презрения, в синих глазах всё равно горел огонь — неистовый, будто он во что бы то ни стало хотел её попробовать, присвоить себе.

Роэллия полагала, что это была лишь ненависть, отвращение. Но теперь ей начинало казаться: с самого начала в том пламени таилось иное чувство.

И это счастье. Настоящее счастье — знать, что он меня желает.

— А… если так?

Не дав Хьюго ответить или задать встречный вопрос, Роэллия склонилась над его шрамом. Между приоткрытых губ мелькнул язык, и она осторожно лизнула припухшую, воспалённую рану.

— Ха…

Её слюна была для него подобно слабому, но действенному зелью, возвращающему утраченные ощущения. И вовсе не обязательно было соприкасаться губами: даже когда её влага касалась шрама, он ощущал, как тело откликается.

Так и вышло. Вместе с острым уколом по коже из груди Хьюго сорвался приглушённый стон.

Она усердно облизывала рану. На языке ощущался металлический привкус крови, но вскоре он растаял. Роэллия старательно водила языком по разорванной коже, словно собиралась слизать каждую каплю, что проступала наружу.

— Чёрт… — выдохнул он, вздрогнув.

В следующую секунду Хьюго резко схватил её за волосы и поднял её лицо вверх. Она ощутила, как он втянул её язык вместе с кровью, и покорно отдалась, позволив ему забрать его себе. Тяжёлый, жадный язык, скользил по её зубам, облизывал нёбо, и от этой стремительной атаки из Роэллии вырвался сдавленный, сбивчивый вздох.

Она позволила ему вдоволь насытиться её языком и, задыхаясь, оттолкнула его грудь.

— Теперь моя очередь, Хьюго.

Роэллия подняла с земли кинжал и протянула ему. Хьюго, всё ещё захлёбывающийся возбуждением, торопливо скользнул губами по её губам и пробормотал:

— Вовсе не обязательно делать это так. Я могу вырезать имя святой силой.

— Нет, нет, — покачала она головой. — Ножом.

Он не мог поразить собственное тело силой света, но с её плотью всё было иначе. Его сила могла оставить на её коже след — словно печать на страницах книги, — и при этом не причинить боли. Он мог очень быстро начертать своё имя под её грудью, но Роэллия оттолкнула эту возможность и снова вложила в его руку кинжал.

— Я хочу, чтобы было как у тебя. Как я сделала с тобой, так и ты сделай со мной.

Они смотрели друг другу в глаза, и Роэллии показалось: в ледяной синеве его глаз вспыхнул холодный, обжигающий огонь.

Хьюго молча смотрел на неё, потом беззвучно фыркнул и поднял кинжал.

— Мне было не больно, но тебе может быть.

— Ничего. Воспоминания, связанные с телесными ощущениями, не так быстро стираются, — ответила она с улыбкой, повторяя его же слова, и оголила изгиб под грудью.

В тени округлой груди, на тонкой коже под рёбрами, её коснулся холодный кончик лезвия.

88

Холодный металл скользнул по коже, и она судорожно втянула воздух. Хьюго внимательно смотрел на неё. Поняв, что это — последний способ проверить её искренность, Роэллия спокойно кивнула. Не отводя взгляда, она схватила его руку с зажатым в ней кинжалом.

Он уловил её твёрдое намерение и принялся за дело. В то время как её пальцы дрожали от колебаний и страха, его движения были точны и уверены — как у того, кто знает, с какой силой нужно разрезать кожу. Роэллия стиснула зубы, сдерживая стон, пытаясь переждать внезапно накатившую боль.

Благодаря его умению владеть холодным оружием, мучение оказалось короче, чем она ожидала. Девушка увидела выведенные буквы чуть ниже груди: «Хьюго».

— Я использовал немного святой силы, чтобы унять твою боль, но шрам никуда не исчезнет.

— Спасибо.

В тот миг, когда она схватила тряпицу, чтобы стереть кровь, стекавшую ниже пупка, Хьюго приподнял Роэллию со своих колен. Её грудь оказалась на уровне его глаз, он наклонил голову и горячим языком коснулся кровавого следа.

— Ах…

От тянущего ощущения её плечи вздрогнули, но отстраниться она не могла. Теперь Хьюго, повторяя поступок Роэллии, тщательно облизывал и втягивал в себя её свежую рану. Жгучая боль смешивалась с нервным, странно щекочущим возбуждением, и у неё сбилось дыхание.

Как странно.

Боль не может приносить удовольствие, и всё же от прикосновения его языка к израненной коже внизу пробежала дрожь. Груди беззащитно обнажились, и розовые соски набухли. Они выдавали её стыдливое возбуждение, и Роэллия покраснела до ушей.

Между бёдер, в сокровенном месте, всё ещё сочился густой след — остатки семени, что Хьюго изливал в неё всю ночь. Почувствовав, как промокает бельё, Роэллия неловко свела ноги, но он удерживал её, и сомкнуть их до конца не удалось. Внизу подрагивало раскрытое отверстие, которое, казалось, до сих пор помнило форму его члена.

Всего лишь однажды впустила в себя мужчину, а тело уже не может забыть этого блаженства… — смущённо подумала она, ощущая, как влага стремительно пропитывает исподнее.

Толстый язык скользнул по нежной коже, и, втягивая кровь из свежей раны, Хьюго лизнул её ещё раз. Роэллия невольно поджала пальцы на ногах и дёрнулась всем телом от сладко-болезненного толчка. Хьюго крепко прижал её к себе.

— Ах…

Сквозь пелену слёз она опустила на него взгляд, и их глаза встретились. Синие очи ловили каждое её движение. Под округлой грудью с набухшими сосками сиял чистый, небесный взор, который будоражил греховность, сокрытую в глубине Роэллии.

Его непорочное, прекрасное лицо утонуло между её грудями. В этот момент иное чувство охватило Роэллию, нежели ночью, когда она смотрела на него, зарывшегося между её бёдер.

Среди бела дня, пусть и в туманном лесу, но на тропе, где мог пройти кто угодно… мужчина, всю жизнь служивший Богу и отрицавший плотские желания, жадно и без тени смущения предавался страсти к ней.

Роэллия осторожно пригладила его растрепавшиеся волосы. Мужчина с глубоко посаженными глазами, высоким прямым носом и обликом, чистым, как ясный день, смотрел на неё.

Её грудь, красиво приподнимаясь, вздрагивала при каждом тяжёлом вздохе. Он, не отрывая взгляда от бледно-розовых сосков, разомкнул губы и провёл языком, начиная с основания груди и поднимаясь выше.

— А-а…

Она поспешно прижала к губам тыльную сторону ладони, чтобы сдержать рвущийся стон. И в тот же миг Хьюго накрыл ртом затвердевший сосок. Раздавались громкие звуки, с которыми он лизал и жадно сосал её кожу.

Она почувствовала напряжённый член, стиснутый тканью штанов. Мужчина обхватил Роэллию за талию и опустил прямо на эрекцию.

— Ах… ах…

Хотя он не вошёл, сам факт того, что они предавались развратным вещам снаружи, разжигал в ней чувство запрета и вины и сильнее распалял её. Она чувствовала, как член рвался наружу, будто готов был прорвать ткань.

— Н-нет… нельзя…

Чуть дальше заканчивалась туманная тропа, впереди виднелась кромка леса. В этой пелене нельзя было разобрать, что ждёт их впереди. Вполне возможно, как и в начале пути, там окажется безлюдный берег реки… а может — тропа, ведущая прямо в деревню. Слишком открытое, слишком светлое место, чтобы предаваться такому.

— Хьюго… сейчас ведь день.

Час, когда солнце стоит высоко.

Когда твой Бог глядит на своего волка.

Пусть всё и окутано туманом, но свет неумолимо пробивался сюда. И всё же её слова, вместо того чтобы отрезвить, лишь сильнее распалили его.

— А… а-а… хх!

Он сжал её раздвинутые бёдра и принялся яростно раскачивать хрупкую девушку. Её мягкая плоть откликалась на каждое движение: в его руках она раскрывалась и подрагивала, как гибкий лепесток на ветру.

Когда её ноги разошлись, влажное бельё плотно впилось в раздвинутые половые губы, а набухший клитор под тканью тёрся и прижимался к твёрдо вставшему члену. Приглушённые стоны вырывались сами собой, и остановить нарастающий жар было невозможно.

— Я заберу тебя в свой мир, Роэллия.

Низкий голос ласково заскользил у её мочки. Он провёл горячим языком по изгибу уха.

— Пусть другие зовут тебя блудницей, но в моих объятиях никто не посмеет бросить в тебя камень. Я приму на себя любой упрёк, любое обвинение.

Тяжёлое, вязкое дыхание обжигало её шею, скользя по коже вниз. Синие глаза, до сих пор устремлённые на задыхающуюся женщину, затуманились и потемнели. Когда он прикусил тонкую шею, в голосе послышалась едва ли не стальная решимость.

— Что бы ни случилось… я докажу, что существование Флоны не несёт зла.

Эти слова пронзили её душу. Даже задыхаясь от похоти, она не могла скрыть удивления и распахнула глаза.

— Поэтому до того дня ты должна прятаться в моих объятиях.

Если я спрячусь, всё и вправду разрешится?

А если его Орден так и не примет меня? Разве Флона, которую много веков называли блудницей и ведьмой, может вдруг обратиться в безупречную, чистую святую?

Невозможно. Абсурд.

Однако именно тот факт, что Роэллии не на что было опереться, кроме этих бессмысленных слов, делал её существование горько унизительным.

А что если… не выходить за пределы этого туманного леса?

Как сделал Тень — нельзя ли и мне навсегда спрятаться здесь?

Разве не проще стать одной из пропавших без вести… и всё?

Нет. Так не выйдет.

Кто поверит, что не кто-нибудь, а паладин Лампес просто исчез в Туманном лесу? Орден будет его искать. Они сожгут этот лес дотла, если придётся.

А Дитрих? Он ведь говорил, что непременно найдёт меня и приедет в столицу.

Да и королевский двор, который поднял на поиски Флоны весь Орден, так просто нас не отпустит.

Но прежде всего… мужчина, что сейчас уткнулся в мою грудь, всё ещё принадлежит своему «Богу».

Каким бы упоённым взглядом он ни смотрел на неё, в нём всё равно жила искренняя вера, устремлявшая его молитвы к Богу.

— Я… я… боюсь дворца, ха… ах… боюсь, Хьюго.

Нет… я боюсь каждого мгновения, когда становлюсь Флоной и должна явиться миру.

Выплеснув дрожащим голосом наружу свой страх, она опустила голову ему на плечо. Широкая ладонь мягко легла ей на затылок.

Хьюго хотел поцеловать её, сказать: «Всё хорошо. Ничего с тобой не случится». Хотел утешить её, прижать эти губы, дрожащие, как лепесток под дождём, и уверить, что рядом с ним она в безопасности.

Но в тот самый миг…

Пронзительный крик сокола, пролетевшего над их головами, оборвал суматошные движения мужчины и женщины.

Хьюго вскинул голову к небу. Знакомый зов крылатого зверя заставил его лицо застыть суровой маской. Он протянул руку вверх, и сокол, бесцельно круживший над Туманным лесом, последовал за священной силой и спикировал вглубь леса.

Волнение, охватившее Хьюго и Роэллию, утихло в одно мгновение.

Небесный хищник мягко опустился на его запястье и сложил крылья. Выросший на его святой силе, он был кроток и покорен, пока Хьюго развязывал тесёмки и снимал с лапы записку.

Хьюго провёл ладонью по спине застывшей в испуге Роэллии, а затем развернул послание. Короткая записка содержала всего несколько строк, но их оказалось достаточно, чтобы Хьюго окаменел.

[ Патрик заключён в «Исповедальне». Второй Лампес выдвинулся с войском Седьмого рыцарского ордена… ]

Его глаза скользили по строчкам, пока не остановились на последнем слове.

Роэллия, заметив, как Хьюго застывает, осторожно склонилась ближе и прочла про себя заключительную фразу на клочке бумаги.

[ В Туманный лес. ]

Глаза цвета молодых побегов расширились от ужаса, и она перевела взгляд на край туманной тропы.

89

Взоры крестьян устремились к процессии рыцарей, облачённых в сияющие доспехи с печатью храма.

Это была глухая деревушка, всего полдня пути от столицы. Сюда редко заносило чужаков, а уж тем более — столь величественное воинство. Зрелище казалось чужим и вместе с тем завораживающим.

— Что стряслось-то вдруг? Вон тот знак… Орден, не иначе?

— Неужто поблизости появилось Чёрное пятно?

— Бр-р, жуть! Если бы оно и вправду возникло, они разве двигались бы так спокойно?

— Ну да… верно говоришь.

Селяне один за другим выходили из домов, сбегались на улицу и толпились, шепчась и перешёптываясь. Больше сотни рыцарей — такое можно было увидеть разве что в самой столице. Вот они и таращили глаза, не скрывая удивления.

А впереди, во главе этого воинства, ехал Крол Хэтс — командир Седьмого ордена паладинов и Второй Лампес. Он снова развернул карту, вручённую ему самим понтификом, и лицо его застыло.

Накануне глава церкви, проведший три дня в «молитве отклика», дабы услышать голос Господа, наконец-то вышел в свет.

«Хьюго Брайтон выйдет здесь. Дождись его и приведи ко мне».

С этими словами изнурённый понтифик, словно он и глаза не сомкнул, подозвал Крола Хэтса и протянул ему карту.

В мирное время, за исключением особых обстоятельств вроде охоты на чудовищ или военных действий, Ордену разрешалось без особого распоряжения передвигать по столице не более ста паладинов. И именно столько людей велел задействовать Папа Тухрескан, чтобы «встретить» Хьюго Брайтона.

Конечно, Крол Хэтс не мог за одну ночь собрать сотню закалённых рыцарей. Пришлось идти на хитрость. Он привлёк к делу послушников — будущих паладинов. Причём самых молодых, самых неопытных и безобидных на вид. Ведь если вдруг, пусть даже по невероятной случайности, дойдёт до столкновения с Хьюго Брайтоном, никакая армия не сможет его сдержать. Значит, оставалось лишь надеяться, что он не поднимет руку против столь неопытных юнцов.

Это была по-своему разумная уловка. Даже если Крол Хэтс и носил титул «Лампеса» так же, как Хьюго Брайтон, разница в их силе бросалась в глаза. Только полный дурак рискнул бы кинуться на него и тем самым лишь выставил бы свою слабость напоказ.

Он был доволен собственной уловкой и уверенной походкой направился к месту, отмеченному на карте. Впереди начинался тёмный, мрачный лес, связанный с Туманным лесом.

Туман лежал лёгкой пеленой и вовсе не казался густым, но стоило заглянуть вглубь — и уже ничего нельзя было разглядеть.

Не думал я, что у самого Туманного леса окажется деревушка.

Крол Хэтс напряжённым взглядом оглядел окрестности. Местность была захолустная, а сам лес и вовсе крохотный — не больше сада при богатом имении. Только вот это были всего лишь ворота, за которыми тянулись опасные горные хребты.

Туманный лес… каждый год там пропадают люди. Ни наводнение, ни оползни, ни даже пожар не могут его уничтожить. Если уж Хьюго Брайтон вошёл туда, то как, во имя всего святого, он сумел выбраться?

И откуда Его Святейшество узнал, что именно здесь он и появится?

А если вдруг… и в самом деле Господь снизошёл до него и ответил, указав путь, — разве это не чудо?

Значит, сам Адеморс молчаливо благословил наш замысел.

От этой мысли Крол Хэтс расправил плечи, сердце его наполнилось гордостью, и напряжение слегка спало.

— Командир, правда, что они выйдут именно там? Первый Лампес и Флона?

Уже час, как они стояли, не двигаясь, у края Туманного леса, вглядываясь в непроглядную мглу. Гигас, его верная «левая рука», задал вопрос, в котором слышалась тревога.

— Так сказал Его Святейшество. Значит, так и будет.

— Но ведь это Туманный лес… как они могут оттуда выйти?

Гигас озвучил то же сомнение, что некогда мучило и самого Крола. Но тот уже нашёл для себя ответ. Он вскинул подбородок и с гордостью произнёс:

— Это промысел Господа, а Святейшество сумел его прочесть. Ошибки быть не может.

Он сжал губы, давая понять, что больше не намерен слушать возражений. Гигас тут же отступил под тяжестью его твёрдого тона.

Время снова потянулось неспешно. Солнце, недавно стоявшее в зените, понемногу клонилось к закату. Они выступили ещё на рассвете и прибыли сюда задолго до полудня, но лес, окутанный туманом, всё так же хранил мёртвую тишину.

Юные послушники, ещё не получившие права называться рыцарями, до того державшиеся натянуто прямо от напряжения, стали сдавать. Кто-то облизывал пересохшие губы и жадно искал глазами воду, кто-то начал незаметно выходить из строя.

Внезапно над их головами стремительно пронеслась хищная птица. Раздался долгий пронзительный крик, и Крол Хэтс мгновенно окаменел.

Это был Священный гонец. Так называли соколов, которых использовали паладины рангом не ниже вице-командира. Их выращивали, питая святой силой, и птица запечатлевалась с хозяином, чтобы где бы тот ни находился — всегда могла отыскать его. Вот и теперь сизый сокол, не колеблясь ни на миг, описал круг прямо над Туманным лесом.

— Значит, он в лесу?! — возбуждённо сказал Гигас, поспешив к командиру.

— Верно, — кивнул Крол Хэтс. — Как и говорил Его Святейшество: он там.

Рассеявшееся было напряжение вспыхнуло снова, на этот раз вдвое сильнее. Крол Хэтс сжал руку в кулак, потом разжал — так он пытался унять застывающую дрожь в пальцах.

Первый Лампес. Хьюго Брайтон. Святой рыцарь, чья сила считалась величайшей за всю историю… Говорили, что каждый взмах его цепи уносит сотню жизней, и потому его называли «паладином ста смертей». Он обладал чудовищной силой, но движения его оставались удивительно простыми.

Вот почему он отправился в поход лишь с четырьмя спутниками. Четверо или четыреста — для него это не имело особого значения. Наоборот, чем больше людей сопровождало его, тем большей обузой они становились. Его уверенность в собственных силах граничила с заносчивостью. Но в Гарго он был единственным, кому было позволительно подобное высокомерие.

И теперь, когда предстояло вести такого человека словно преступника, — Крол Хэтс ощущал тяжесть, которую невозможно было выразить словами.

— Что ж, посмотрим, повинуется ли он, — пробормотал Второй Лампес про себя и, задержав дыхание, вгляделся в туман, туда, где исчезла птица.

Выходит, паладины должны тащить за собой собственного предводителя.

То, что они позволили себе унизить Первого Лампеса, опираясь лишь на свидетельство одного человека, не могло не вызвать возмущения.

Крол Хэтс и сам понимал: если Хьюго Брайтон в гневе выхватит меч, удержать его силой он не сможет. И всё же оставалось надеяться, ведь при всей своей заносчивости в вопросах силы, перед Орденом он всегда был послушен. Только на это и стоило полагаться…

Но зачем Его Святейшество решил действовать именно так, вместо того чтобы подождать?

Да, королева подгоняла их, но столица уже почти рядом. Стоило выждать всего несколько дней — и он сам явился бы туда. Зачем столь шумная и унизительная мера?..

И тут мысль молнией пронзила его.

Они хотят использовать Флону, чтобы заклеймить Хьюго Брайтона как преступника.

Даже если свидетель всего один, этого хватало, чтобы сказать: он пал. Повод, пусть и шаткий, но был. И вот его решено обернуть в доказательство — показать всем, что Хьюго Брайтон виновен.

Сломить верность паладинов, разрушить восхищение, которое питали к нему люди. Дать понять, что он не святой герой, а падший грешник.

Попробуй они свергнуть его силой — и сердца рыцарей, напротив, сплотились бы вокруг него. Но если сомнения и недоверие пустят корни внутри самого Ордена, его голос и власть сами собой ослабнут.

А если это случится… Первым Лампесом станет Крол Хэтс. Вся полнота командования перейдёт к нему. Да, верность рыцарей и формальная власть — вещи разные. Но, как бы там ни было, именно он станет хозяином Ордена. По спине его пробежала сладкая дрожь.

Почему Его Святейшество так ненавидит Брайтона, Крол не знал. Но для него самого в этом не было ничего дурного.

Как ни велика его сила, но разве не слишком славное место занимает рыцарь из самых низов? Уличный оборванец, бывший нищим мальчишкой, вдруг стал владыкой паладинов…

Крол Хэтс так и не мог понять, отчего Господь даровал именно ему столь безмерную силу. Да ещё и силу чуждую, непостижимую — голубое сияние, не похожее ни на что.

Когда-то это мучило его до безумия, лишало сна. Теперь же нет. Сейчас он смотрел на вход в Туманный лес с тревогой, но вместе с тем — с тайным возбуждением.

И вдруг туман начал редеть…

— Не чувствуете? Пахнет чем-то… прекрасным?

Прямо к рыцарям из чащи потянулся слабый, но завораживающий аромат.

90

Окаменевшие в напряжении рыцари подняли головы к небу: лёгкий ветер донёс до них странный, завораживающий запах. Он напоминал одновременно приторно-сладкий аромат переспелых плодов, и свежесть живого цветка, распустившегося под утренней росой.

Откуда он исходит? Даже самые дорогие духи императрицы, созданные из редчайших эссенций, не заставляли сердце так стремительно биться. И даже в оранжереях Ордена, где в священной воде выращивали белые лилии — их гордость и святыню, — не встретить такого яркого, пьянящего аромата.

Аромат, пробирающийся вглубь мозга и щекочущий обоняние, словно омывал саму душу. Казалось, стоит лизнуть пенистую дымку, смешавшуюся с воздухом, — и можно ощутить этот сладкий вкус.

Оглушённый юный послушник, сам того не понимая, высунул язык в пустоту. Вкуса, разумеется, не было, но воздух, касавшийся его языка, всё же казался сладковатым. Тело, скованное напряжением, постепенно расслабилось. Плечи, до боли вздёрнутые вверх, опустились, мёртвая хватка на древке копья ослабла.

Постепенно один за другим мужчины начали закрывать глаза, тихими вдохами вбирая в себя этот запах. И без того безмолвное поле окончательно погрузилось в тишину.

Среди ароматов гор и лугов, земли и древесной коры вдруг вспыхивал резкий, властный запах цветов, мягко касаясь сердец молодых рыцарей и развеивая их настороженность.

Даже Крол Хэтс, чьи амбиции распаляла жажда стать первым Лампесом, поддался этому убаюкивающему дыханию. Раздувая ноздри, он жаднее всех вдыхал опьяняющий аромат. Второй Лампес поднял затуманенный взгляд и уставился на опушку леса, где туман начинал рассеиваться.

Я же чего-то ждал… Но чего именно? Чего боялся, от чего напрягался?

Всё стало зыбким и неясным. Он лишь бездумно следил взглядом за краем леса, ведомый сладким, щекочущим обоняние ароматом.

В звенящей тишине раздались шаги — кто-то приближался. Из-за лёгкой пелены тумана проступила огромная тень. Сначала расплывчатая, словно вырезанная из чёрно-белого полотна, с каждым шагом она обретала краски, а вместе с ней крепчал и тот самый аромат, принесённый ветром из леса.

Рыцари знали — те, кого они так долго ждали, выходят из тумана. И всё же глядели на них недоумевающе. Они видели, но стояли неподвижно, бессильные, словно лишённые воли к бою, и даже не пытались что-либо предпринять.

И вот туман рассеялся и открыл их полностью — мужчину и женщину, вышедших из лесной чащи.

— Ах.

Только Крол Хэтс, носивший титул Лампеса, чуть пришёл в себя. Его брови дрогнули, и он, моргая, уставился на приближающегося мужчину.

Чёрные, густые, словно сама ночная бездна, волосы; глаза — ярко-синие, как морская глубь; крепкое, мощное тело… С каждым шагом этого человека Крол всё яснее ощущал первобытный страх.

Очнись. Нужно очнуться.

Всего лишь один человек… и всё же его присутствие накатывало приливной волной. Из Хьюго Брайтона изливалась божественная сила, и её разлив захлёстывал души неопытных верующих, потрясая их до глубины.

Среди собравшихся не существовало того, кто смог бы одолеть его. Эта очевидная истина подавила и Крола Хэтса, и послушников, пришедших ради его поимки, но никто не решался пошевелиться.

Молодых людей, оцепеневших от ужаса при виде Первого Лампеса, успокаивал лишь нарастающий сладкий аромат, всё плотнее наполнявший воздух. Их взгляды, прикованные к грозному святому воину, постепенно начали смещаться к женщине, сидевшей верхом.

Она держала поводья и испуганно смотрела на вооружённых рыцарей…

В обрамлении гладких, будто расчесанных ароматным маслом, золотисто-пшеничных волос показалось крохотное лицо. Мягкие светло-зелёные глаза сияли, словно вкраплённые драгоценные камни. Она не была ослепительна, как роза, — её красота напоминала белую лилию, что одиноко цветёт среди дикого разнотравья. И даже простое платье и болезненная бледность не могли заслонить этой естественной прелести.

Она не напоминала королеву или знатных дев с их безупречно отточенной, нарядной красотой. И всё же одно лишь её присутствие приковывало взгляды. С украшениями она была бы ослепительна, но и без них — всё равно неотразима.

— Цветок… — вырвался у кого-то зачарованный шёпот, и остальные безмолвно признали то же самое.

Цветок прекрасен уже тем, что он цветок. Ему не нужны драгоценные украшения и парча — стоит лишь распуститься там, где суждено, и он окажется неизменно прекрасен. И, как перед крохотным бутоном, ради лёгкого аромата которого мы охотно наклоняемся ближе, так и перед ней невозможно было не склониться.

Молодые люди, сами того не замечая, тянулись к ней и телом, и сердцем. Даже Крол Хэтс, чьё внимание также оказалось пленено этой женщиной, едва держал себя в руках, стиснув зубы. Но чем глубже он вдыхал, стараясь прийти в чувство, тем сильнее сладкий аромат наполнял его грудь, вытесняя всякую трезвость ума. Всё было тщетно.

Это… аромат Флоны?

И безо всяких ран, без крови и боли, он чувствовал сокрушительную силу её воздействия. Теперь Крол Хэтс до костей понимал, почему Орден столь настойчиво предупреждал: аромат Флоны — опасен, он разрушает изнутри.

Задержав дыхание, Второй Лампес торопливо вытащил принесённый с собой сосуд со святой водой. Позорно дрожащими руками он никак не мог справиться с крышкой — пальцы ослабли, силы уходили. Но, спотыкаясь и срываясь, всё же сумел откупорить сосуд, и жидкость оказалась у него во рту.

Крол наполнил желудок солоноватой святой водой, остатки плеснул себе на лицо — и лишь тогда дрожь в руках понемногу стихла. Но одного его возвращения в себя было слишком мало. Со вздохом, полным раздражения и презрения к собственной слабости, Крол вынул из-за пояса горн и поднёс к губам.

Протяжный гул, наполненный священной силой, разлился широко, пробуждая пространство от оцепенения. И в глазах святого воинства, только что погружённых в забытьё, вновь блеснул ясный огонь.

Спешные, рваные вдохи и гулкое перешёптывание разорвали застывшую тишину поля. Молодые послушники, только что осознавшие, что утратили себя, потому что уставились на падшую женщину, разом вспыхнули румянцем и, смущённо откашлявшись, пытались скрыть своё смятение.

Жалкие щенки!

Крол Хэтс презрительно скользнул взглядом по юношам, будто сам не терял головы минутой раньше. Он аккуратно вычеркнул из памяти и то, как ему пришлось хлебать святую воду и умываться ею, чтобы прийти в себя.

Тем временем Хьюго, всё это время наблюдавший за их растерянной реакцией, сделал шаг вперёд и негромко пробормотал:

— Ещё не посвящённые в святые рыцари?..

Лица перед ним были слишком юными, скорее подходящими для учеников, чем для воинов. Хьюго нахмурился и пристально всмотрелся в мальчишек, слабо и неловко сжимавших копья, словно чужие в руках. Под его взглядом они дёрнулись, прикусили губы и поспешно опустили глаза.

В обычных обстоятельствах Хьюго Брайтон был для них фигурой почти недосягаемой — тем, на кого юные послушники и взглянуть-то не осмелились бы. И теперь, оказавшись перед ним с копьями и клинками в руках, связанные обязанностью схватить его, мальчишки чувствовали мучительное смятение. Ведь даже преклонить колени и приветствовать такого человека — уже честь, а они должны были поднять оружие против него.

Да, они явились сюда по велению Его Святейшества, но в действительности ни один из них не понимал, что здесь происходит и к чему ведёт происходящее.

— Мы ждали вас, сэр Брайтон, — сурово произнёс Крол Хэтс, пристально глядя на женщину, сидевшую верхом. — Вам ведь известно, что вы превысили назначенный срок?

— Не понимаю, о чём речь, — спокойно ответил Хьюго. — В поручении Его Святейшества не было никаких сроков. Я уведомил его, что, возможно, получится закончить миссию к этому времени.

— Но с той даты прошло слишком много времени. Почему вы не явились в назначенный срок?

— Странно слышать от вас такие слова. Разве мало случаев, когда назначенная дата и день исполнения расходятся? А тут ещё и целое войско ради встречи поднято…

— Потому что вы никогда не опаздывали, — жёстко перебил его Крол. — Наверху встревожены сильнее, чем вы думаете. Поэтому… Его Святейшество лично вознёс молитву, дабы спросить у Господа о вас и о местонахождении преступницы. И Господь ответил.

Слова Крола мигом застали Хьюго врасплох — лицо его окаменело.

Неужели сам Бог велел им найти меня? Всего-то несколько дней задержки…

Мысль показалась настолько нелепой, что с губ Хьюго вырвался короткий, недоверчивый смешок.

— Хотите сказать, Адеморс, который сотни лет не ниспосылал откровений, вдруг сделал это лишь ради того, чтобы разыскать одного запоздавшего агнца?

— Иначе как бы мы узнали, где именно ждать вашего появления? Милосердный Адеморс воззвал к нам ради своего падшего сына, — холодно ответил Крол Хэтс и обнажил меч.

Бледное лезвие сверкнуло и устремилось к Роэллии, что до этого лишь молча следила за противостоянием Хьюго и Крола.

Громогласный крик Второго Лампеса разорвал тишину поля:

— Во имя спасения сына своего от блудницы, что убила собственного отца, соблазнила паладина Святого ордена и толкнула его в пропасть греха!

91

От слов Крола Хэтса Роэллия побледнела, словно из неё разом ушла вся кровь. Сердце камнем сорвалось вниз и покатилось по земле, оставляя за собой острую, мучительную боль.

Как… как он узнал? Неужели наткнулся на тело отца? Но как… каким образом?!

Сердце колотилось так яростно, словно у зверя, что прятал голову в траве, но вдруг услышал выстрел охотника и понял — бежать некуда.

Голова лихорадочно горела, а напряжённые пальцы были холодны, как лёд. Роэллия, с трудом справляясь с дрожью, вцепилась в поводья и пыталась выровнять дыхание. Незаметно для себя она всё чаще косилась на Хьюго, который стоял справа от неё. Как бы девушка ни старалась отогнать мысли, тревога не отпускала: а вдруг он услышал эти слова иначе? Вдруг понял то, чего она боится больше всего?

Роэллия дрожащим взглядом скользнула вниз, на высокого мужчину. Почувствовав её робкий взгляд, он медленно приподнял голову. Его глаза, до того прищуренные и устремлённые на Крола Хэтса с непроницаемым выражением, теперь остановились на Роэллии.

Стоило ей встретиться с его чистыми глазами, как всё тело вздрогнуло, будто её пронзила молния. Роэллия поспешно отвела взгляд и до боли прикусила губу. Она даже не успела разглядеть, какое выражение застыло на его лице и что таилось в том взгляде. Ведь стоило ей попытаться заглянуть в его душу, как и Хьюго сумел бы уловить в её взгляде ту самую муку — чувство вины и горькое самобичевание.

— Убийца… она убила собственного отца…

— Богохульство… Флона действительно ведьма…

— Флона соблазнила Лампеса… разврат… её нужно убить…

Как будто кто-то плеснул ледяной воды, и тишина, повисшая над полем, рассыпалась. Шёпот становился всё громче, превращаясь в тревожный ропот.

Крол Хэтс и паладины из его личного отряда хранили спокойствие — для них это уже не было новостью. Но шестьдесят с лишним молодых послушников, что пришли с ним, восприняли услышанное совсем иначе.

На лицах юношей ясно отразилось смятение. Одного лишь имени Флоны было достаточно, чтобы повергнуть их в изумление. Но услышать, что их гордость, их великий герой был связан с этой ведьмой… Такое казалось невозможным. И в это не хотелось верить.

— Не может быть!

— Ложь!

— Первый Лампес, скажите хоть слово!

Гул голосов нарастал, ширился и становился всё громче. Когда они впервые увидели Хьюго, выходящего из леса, их глаза были полны напряжения и трепета, но теперь в них всё явственнее проступали ужас и недоверие.

А вместе с тем на женщину, сидевшую верхом позади него, ложилась тень злобы и страха. Как же так — обладать столь нежным обликом, источать такую чистую, прекрасную ауру… и при этом оказаться той, что убила собственного отца и бежала, чтобы в конце концов погубить и опозорить святого рыцаря, их кумира и предмет глубочайшего почитания.

Но вместе с тем в их взглядах, где смешались страх и презрение, теплился и иной, смутный огонь. Насколько же коварной должна быть эта распутница, если сумела совратить великого Первого Лампеса? Снаружи — хрупкая, будто и цветка не сорвёт. Но как такая женщина могла поднять руку на собственного отца? И действительно ли её грех ограничился лишь этим?

Видимое — далеко не всё: истинная сущность той женщины, должно быть, куда грязнее и отвратительнее. Эту прекрасную на вид распутницу следовало как можно скорее схватить и выяснить, насколько она отвратительна на самом деле.

Её хотели досконально исследовать, вывернуть наизнанку и обнажить всё скрытое. Любопытство к запретному и низменная пытливость переплелись воедино, и глаза мужчин вспыхнули, словно факелы.

То было обнажённое, первобытное желание, прикрытое щитом долга и веры. В иных обстоятельствах Лампес обязан был удержать юных послушников, не позволив их вере омрачиться жаждой и похотью. Но Крол Хэтс, напротив, лишь разжигал в них эту неукрощённую, жестокую силу.

— Так что теперь можете быть спокойны, сэр Брайтон! — возгласил Крол Хэтс. — Я и мои рыцари поможем вам защитить вашу веру от дальнейшего осквернения этой грязной блудницей. Верно, господа?!

Он взметнул кулак к небу, и гул голосов тут же превратился в оглушительный, яростный рёв. Самоуверенная мысль, что им выпала честь помочь паладину, которого они почитали, и возбуждение от возможности самим схватить соблазнительную грешницу — всё это разжигало мужские сердца, заставляя их биться в исступлённой ярости.

Поднявшаяся волна была столь страшной, что руки Роэллии, едва было обретшие спокойствие, вновь затряслись от страха. Безусловная злоба, вражда, отвращение — всё это нахлынуло на неё. Ей стало трудно дышать.

Почему одно моё существование вызывает такое отношение?

Сколько ни пыталась Роэллия осмыслить это, она никак не могла понять. Ведь это они сами поддались на наваждение, сами пленились её образом. Так почему же винили её? Они сами не сумели совладать со своими желаниями, а теперь говорили так, будто Флона умышленно воспользовалась их слабостью и погубила их души. Это было несправедливо и нелепо.

Но Роэллия прекрасно понимала: среди них не найдётся никого, кто станет её слушать. Для них её слова ничего не значили и никогда не будут значить. Им проще жить так, как они жили всегда, в привычной вере, в устоях, что они берегли всю жизнь. Ничего не менять — вот что для них удобнее и благороднее всего.

Может… лучше сейчас сбежать? Если резко дёрнуть поводья и ринуться прямо в этот туманный лес, разве не появится шанс выжить?

Как Тень, что всю жизнь скрывался у подножия горы, она ведь тоже смогла бы прожить, избегая чужих взглядов.

В темноте, никем не замеченная. Как тогда, когда она сторожила кладбище. Тихая, незаметная… словно мышь.

Ей хотелось сжаться до предела, исчезнуть, спрятать своё существование, задавить в себе желание вырваться наружу и просто радоваться одному лишь факту, что она жива. Разве нельзя так? Разве этого недостаточно?

…Нет. Нет, так нельзя.

Какой бы таинственной силой ни обладал Туманный лес, он не смог бы укрыть её от сотен святых рыцарей, которых сам Папа послал на поиски.

И не только они. Её будут искать и при дворе. Если уж ради этого Папе пришлось просить Первого Лампеса воспользоваться своим положением, чтобы выследить Флону, значит, король и королева не смогут так просто отказаться от своего желания заполучить её.

А Дитрих… что будет с ним?

Брат ведь сказал, что ждёт её в столице. Сказал, что они обязательно встретятся снова. Если она сейчас скроется, Дитрих будет блуждать в поисках, пока не изведёт себя. Нет, бежать нельзя. Роэллия это понимала.

Она стиснула зубы так, что заболела челюсть. Пальцы, побелевшие от напряжения, мертвой хваткой вцепились в поводья. И в этот миг горячая, тяжёлая ладонь накрыла её холодные пальцы. Она вздрогнула и подняла глаза. За ней неотрывно следили синие, пронзительные глаза.

— Всё хорошо.

Шершавые пальцы осторожно провели по её руке, мягко касаясь кожи.

— Когда всё уладится… расскажи мне больше о себе, Роэллия. Тогда и я поведаю тебе свою историю.

Среди напряжённого, колкого как лезвие воздуха Хьюго приподнял уголки губ и мягко улыбнулся. И в тот миг её сердце, сжатое страхом, словно чудом освободилось. Лицо, до того застывшее, дрогнуло и Роэллия исказилась в болезненной гримасе, едва сдерживая слёзы.

И пусть всего в каких-то десятках метров от них толпились чужие взгляды, он переплёл свои пальцы с её побелевшей рукой и тихо коснулся кожи губами.

Она так поразилась, что даже дыхание задержала. Лицо её застыло, побледнело уже по другой причине — от изумления. А Хьюго, словно нарочно, ещё крепче прижался губами к холодной руке, давая всем понять — он делает это открыто.

И оказалось, что изумлена была не только она — среди рыцарей раздались вскрики, полный ужаса шёпот и сдавленные возгласы.

— Как он посмел!..

— Это и вправду падение…

— О, Господи…

А в ушах Роэллии эхом зазвучали слова, сказанные им незадолго до выхода из леса.

«Я заберу тебя в свой мир, Роэллия. Пусть другие зовут тебя блудницей, но в моих объятиях никто не посмеет бросить в тебя камень. Любой упрёк, любое обвинение — я приму на себя».

Хьюго не нарушал своё обещание. Он демонстративно выставлял себя под удар, показывая им то, за что они могли осудить и обвинить его. И когда Роэллия это осознала, её страх рассеялся.

Да. Ему можно доверять. Пока я рядом с этим мужчиной, неважно, что ждёт впереди — всё будет не так страшно.

Вокруг раздавались крики, злобные вопли, молитвы, обращённые к Богу, но Хьюго оставался спокойным, словно ничто в мире не могло его поколебать.

— Что ж, пойдём? — сказал он.

Роэллия, всё ещё ошеломлённо глядя на него, медленно кивнула.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

Торопливые шаги гулко отдавались под сводами величественного дворца. Женщина, позабыв о приличиях, бежала, крепко сжимая в руках подол платья. Добежав до богато убранных дверей, она остановилась, едва переводя дыхание.

Стражник у дверей едва успел узнать женщину и собирался возвестить о её прибытии, как она сама подняла руку.

Тук-тук-тук!

— Ваше Величество, это Розена! Я вхожу!

Сердце так торопило её, что она оттолкнула стражника, пытавшегося преградить ей путь, и рывком распахнула двери.

У огромного окна, из которого открывался вид на двор, полулежала королева, наслаждаясь массажем. Она недовольно нахмурила брови: что за шум, что за неприличная спешка?

С тяжёлым вздохом королева цокнула языком, но в тот же миг распахнула глаза от слов Розены.

— Радуйтесь, Ваше Величество! Флона наконец прибыла!

92

— Наконец-то!

Королева озарилась ликованием и широко распахнула глаза. Она тут же приподнялась с ложа и махнула рукой. Проворная массажистка, уловив её жест, накинула на плечи Ангсгарде мягкий халат.

— Розена! Принеси моё платье. Живо!

— Да, Ваше Величество.

По знаку Розены ожидавшие за дверью фрейлины сорвались с места и стремглав помчались за платьем. Королева всегда окружала себя людьми сообразительными, и потому ей не приходилось растолковывать каждую мелочь — они мгновенно улавливали её намерения.

Вскоре служанки вернулись, держа в руках платье — не роскошное, зато лёгкое и удобное для переодевания. Ангсгарде не стала терять ни секунды: поспешно сменив одежду, она почти бегом выскочила из комнаты отдыха.

— Ах… Ваше Величество?

— Не следуй за мной.

Лицо её пылало возбуждением, шаги были стремительны и легки. В одних лишь домашних туфлях она мчалась по коридору, а стража у дверей в растерянности переглядывалась.

— Ваше Величество! Осторожнее! Если упадёте — беда будет!

Розена, сжав губы, не знала, как поступить: королева запретила следовать за ней, но оставаться на месте было ещё труднее. Обогнув растерянных стражников, она сорвалась с места и поспешила вдогонку.

Более десяти лет прошло с тех пор, как Розена поступила в услужение при дворе и стала ближайшей помощницей королевы. Теперь ей и спрашивать было незачем — она точно знала, куда та направляется.

Королева, привыкшая разве что к неторопливым прогулкам по саду, неожиданно для себя взлетела на самый верхний этаж дворца, не чувствуя усталости и окрылённая невидимой силой.

То место, куда обычно поднимались лишь слуги, чтобы чистить крышу, открывало взору захватывающий простор: от дворца и дальше — до самой столицы. Перед треугольным окном Ангсгарде, не в силах скрыть волнение, резко обернулась к Розене.

— Скорее, подойди! Розена! Скажи мне, где она сейчас?

— Пришёл гонец с весточкой: они только что в столицу вошли. Отсюда цветок ещё не разглядеть, Ваше Величество.

— Неважно! Мы подождём здесь. Ах, мои цветочные горшки — их, конечно, вычистили? А-а-а, как же я жду этого! Сердце вырывается из груди!

Королева, смеясь, топнула ногой, словно восторженная девчонка. Видно было, что весть о Флоне, которую она так долго ждала, принесла ей несравнимую радость. Ни легендарные бриллианты, ни ослепительные наряды, ни даже дорогие подарки из родины — ничто прежде не вызывало у неё такого бурного отклика…

Её радость передалась и Розене. Услышав весть, она поспешила сюда, думая лишь о том, что королева обрадуется. Но теперь, глядя на сияющее лицо своей госпожи, и сама уже ловила себя на том, что ей тоже хочется, чтобы Флона наконец прибыла.

— Пусть же цветок будет поистине дивной красоты… Чтобы я могла хранить его рядом с собой и лелеять долгие годы.

— Несомненно, Ваше Величество. Он будет прекрасен, благоуханен и столь силён, что сумеет одним своим дыханием вернуть Его Величеству королю силы.

Ангсгарде звонко рассмеялась словам Розены и, наклонившись к её уху, шёпотом, полным озорства, добавила:

— Да так, что даже мёртвый перчик воспрянет.

Розена вспыхнула и торопливо огляделась, словно боялась, что кто-то мог подслушать эту дерзкую вольность.

— Ваше Величество…

— Ну что ты так пугаешься? Здесь ведь только ты и я. А если даже кто-то услышит — разве это имеет значение?

Ангсгарде, всё ещё тихонько посмеиваясь, прижалась к окну и устремила взгляд вдаль, за пределы дворца. В её глазах, полных жгучего ожидания, вспыхнули искры, а уголки губ поднялись в нетерпеливой улыбке.

— Вот она… Уже совсем близко, верно?

Улыбка на лице Розены стала ещё теплее.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

Прошло всего полдня. Они не знали отдыха и маршировали без остановки, пока, наконец, до заката не добрались до столицы. Юные послушники, закованные в тяжёлые доспехи, шли с самого утра, но на их лицах отражалась не усталость, а тяжким грузом лежали разочарование и глубокое отчаяние.

Они были безмерно преданы и обожали Лампеса, а теперь собственными глазами увидели, как он пал перед Флоной, женщиной, которую сам Орден заклеймил как «величайшую грешницу».

Такой удар не мог не потрясти их до глубины души.

И всё же первый из рыцарей, шедший впереди, держал голову высоко, будто не знал ни стыда, ни сомнений. Казалось, он вовсе не замечал, что эта надменная осанка лишь усиливает смятение и боль его товарищей.

— Прибыли.

Услышав его приглушённый шёпот, Роэллия подняла голову, склонённую к земле. Слова оказались правдой: впереди уже вырастали ворота столицы, а у самых створ стояла дюжина рыцарей, охранявших вход.

— Королевская гвардия… — Хьюго, ведший коня под уздцы, наклонился ближе и почти неслышно прошептал так, чтобы услышала только Роэллия.

Королевская гвардия…

У неё разом натянулись все нервы. Пальцы снова задрожали. Мысль о том, что дворец уже совсем близко, заставила сердце неровно биться.

И вот, когда отряд Ордена остановился, навстречу им вышел капитан гвардии. Его глаза блеснули остро и проницательно, а приветствие прозвучало твёрдо и весомо.

— Мы ждали вас. Теперь преступницу возьмём под стражу мы, гвардия.

Хьюго, заметив приближающегося капитана гвардии, коротко кивнул в ответ. Им уже не раз доводилось пересекаться при разных обстоятельствах, так что узнать его было нетрудно.

— Но скажите… эта женщина и вправду та самая Флона?

Голос его не был ни резким, ни мягким, но в том, как он произнёс слова, сквозило явное недоверие. И неудивительно: ведь сейчас Роэллия была укрыта кружевной материей с пышной вышивкой — той, что принёс Крол Хэтс. Массивное покрывало, спускавшееся до самой талии, скрывало не только облик Роэллии, но даже её аромат.

Хьюго объяснил ей, что на ней — священный предмет, «Покров молчания». Считалось, что он удерживает внутри всё: тёмную магию, заразу или осквернённую силу, — и не даёт ничему вырваться наружу. Испокон веков именно этим покровом связывали Флону, когда её удавалось захватить.

— Но почему же вы не взяли его с собой, когда пришли за мной?

— Его Святейшество не позволил. Сказал, что есть цепи — ими можно связать, и незачем ради этого тратить столь драгоценную святыню.

Цепи, разумеется, не могли сдержать благоухание, и всё же — приказывая схватить Флону, святыню им так и не выдали. Слова Хьюго показались Роэллии странными, но она не стала уточнять. Вокруг было слишком много глаз, чтобы позволить себе вести праздный разговор.

— Нужно подтверждение? — спросил Хьюго.

— Пожалуй, да, — ответил капитан гвардии.

Роэллия, уловив взгляд Хьюго, медленно сняла покров с головы. И в тот же миг из-под него вырвался пленённый доселе чарующий аромат — он разлился вокруг, мгновенно наполняя пространство.

Не существует человека, который бы не дышал. Если он жив, значит, должен вдыхать воздух. А потому всякий человек… нет, всякое живое существо, что дышит, не в силах избежать этого аромата, расплывающегося всё шире.

Как ни напрягайся, как ни готовься заранее — всё равно невозможно не вдохнуть этот проникающий аромат. Даже капитан гвардии, до предела собранный и настороженный, ощутил, как в тот миг запах коснулся его чувств — и взгляд его помутнел.

Даже он, привыкший жить в королевском дворце среди невиданной роскоши и великолепия, никогда прежде не испытывал подобного упоения. Расфокусированный взгляд задержался на женщине перед ним. Она сидела на коне, опустив голову, без всякого выражения на лице, — и всё же одно её присутствие казалось священным и величественным.

Вот оно… благоухание Флоны…

Он понимал, насколько это опасно, но сопротивляться было невозможно. Более того — этот аромат не отталкивал, а сам тянул к себе, пробуждая сладкое желание покориться.

Словно в одно мгновение настигла ослепительная влюблённость — сердце забилось так яростно, что грудь едва выдерживала. Ему хотелось коснуться поцелуем её гладких, словно шёлк, волос цвета пшеницы и подарить радость тому печальному лицу.

Желание захлестнуло его.

Не сорвать ли этот цветок… и не пересадить ли в свой сад?

Нет… Лучше посадить этот цветок в самой сокровенной опочивальне и наслаждаться его ароматом каждое мгновение, день и ночь…

И в тот самый миг…

— Проверка, похоже, завершена.

Хьюго окинул капитана гвардии холодным взглядом и набросил покров обратно на голову Роэллии.

Лишь тогда до капитана дошло, насколько опасно он был опьянён её ароматом. Лицо его побледнело.

93

Женщина, которую Хьюго ещё мгновение назад держал в своих руках, постепенно исчезала в кольце гвардейцев. Он стоял неподвижно, возвышаясь на фоне склоняющегося заката, и не сводил с неё взгляда, пока её силуэт окончательно не растаял в толпе.

Смотреть, как рыцари, опьянённые её ароматом, уводят Роэллию, оказалось куда мучительнее, чем он мог себе представить. Перед глазами всплыло лицо капитана гвардии, когда он снял с неё покров. Ещё мгновение назад напряжённое, настороженное, оно стремительно менялось: черты расслаблялись, а в затуманенных глазах скользнул жадный взгляд, брошенный на Роэллию.

Этот запах… проклятый, обманчивый аромат, опьяняющий до потери воли…

Хьюго жаждал, чтобы Роэллия принадлежала только ему — чтобы её взгляд, дыхание, присутствие были дарованы ему одному. Но реальность оказалась жестокой: всё было наоборот. И это сводило его с ума.

Когда он выбрался из Туманного леса, беспощадный свет солнца безжалостно ослепил его, вырывая из него последние остатки чувств. И всё же сладкий аромат, которым он уже успел насытиться до глубины, не исчез вместе с утраченным обонянием. Он по-прежнему тонкой тенью витал у кончика носа, а его нестерпимая сила выжгла клеймо прямо в сердце.

Внутри вскипала пустота, смешанная с нетерпением и тревогой, но он из последних сил заставил себя выдержать. Пусть он больше не мог ощутить её аромат, но всё же оставался тем, кого Роэллия сама выбрала. Единственным мужчиной, чьё имя было вырезано у неё на коже.

Однако как ни пытался он держаться за эту мысль… перед глазами снова вставала картина: стоит лишь сорвать с неё покров — и в воздухе разливается тот самый запах, от которого глаза мужчин мгновенно мутнеют. В один миг вся его тщательно собранная выдержка рушилась. Никто и представить не мог, с какой яростью он сжимал кулаки, лишь бы подавить вскипевший гнев.

Это — моё… Никому он не мог уступить её, ни с кем не желал делить хоть крупицу того, что принадлежало только ему. И всё же ему приходилось насильно выставлять Роэллию перед всеми — и это было пыткой.

Он с трудом удерживал в себе безотчётную ярость, глухое, необъяснимое пламя. Накопленный, не находящий выхода жар обжигал душу, но ему оставалось лишь терпеть. Сделав медленный, глубокий вдох, он вспомнил её голос — те слова, что Роэллия успела подарить ему перед самой разлукой.

— Я буду ждать.

Она была робкой женщиной. Даже после того, как вырезала его имя у себя под сердцем, она шептала, что боится войти во дворец. И всё же именно эта женщина сказала, что будет ждать только Хьюго.

Она верила обещанию, которое он шепнул ей.

— Что бы ни случилось, я докажу, что Флона никому не угрожает.

Поэтому жди меня. Я приду за тобой.

Эти слова он сказал лишь затем, чтобы успокоить перепуганную Роэллию. Чтобы она выдержала всё то, что подстерегало её в стенах дворца, где никто не знал, какие силы скрываются во мраке.

Значит, он обязан терпеть. Ради того, чтобы Роэллия больше никогда не пряталась, чтобы ей не пришлось скрываться от мира…

И даже когда фигуры Роэллии и гвардейцев окончательно исчезли из виду, Хьюго ещё долго стоял неподвижно, вглядываясь в пустоту. Лишь затем он медленно развернулся и направился к храму.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

Надменный ублюдок.

Крол Хэтс скрежетал зубами, сверля взглядом спину идущего впереди Хьюго Брайтона. Его бесило до дрожи, что этот человек — предатель, осмелившийся пойти против Ордена — шагал впереди так уверенно, будто имел право вести за собой.

Но сильнее всего его унижало собственное бессилие. Он, Крол Хэтс, не смог вымолвить ни слова перед этим преступником, позволив себе отступить.

Проклятье…

Стоило вспомнить то, что произошло перед Туманным лесом, как пальцы, едва успокоившиеся, снова задрожали.

— Вы были первым Лампесом и героем Ордена. Лишь из уважения к этому мы не станем тащить вас силой. Надеюсь, что и вы, как бывший глава паладинов, сумеете соблюсти последние приличия.

Крол Хэтс изо всех сил пытался сохранить уважительный тон. Он ясно дал понять: пусть тот и преступник, но его не станут тащить, закованного в цепи. Разве это не было неслыханной уступкой?

Но Хьюго Брайтон оказался куда более дерзким и бесчестным, чем мог вообразить Крол Хэтс.

— Вы и впрямь верите, что способны увести меня силой? Неужели думаете, что даже если каждый рыцарь здесь набросится на меня, я позволю себя одолеть?

Хотя верхом сидел именно Крол Хэтс и взгляд его был обращён вниз, почему-то он никак не мог избавиться от ощущения, что сам оказался под сокрушительным давлением.

Формально они оба были Лампесами, но на деле между ними зияла пропасть. Крол Хэтс — человек, привыкший к балам и свите папских поездок, и Хьюго — тот, кто прошёл сквозь дикие земли и бесчисленные битвы на грани жизни и смерти. Их различие было не просто в силе — в самой закалке духа.

Тот, чья сила росла в тепличных условиях — среди изысканной красоты и бережной опеки, — и тот, кто закалял её ради того, чтобы выжить самому или вырвать других из когтей смерти, — разве могли они считаться равными в мастерстве?

Крол Хэтс понимал это не хуже других. Но одно дело понимать, а другое — признать.

— Вы хотите сами объявить о своём падении?

— Хотите сказать, что, отказываясь покорно принять роль преступника, я тем самым признаю себя падшим?

— Если вам нечего скрывать, то и бежать незачем.

— Я и не думал скрываться. По крайней мере, пока не увидел, что меня собираются тащить, выставив напоказ, как отъявленного еретика.

— Это воля Господа!..

— Господь сказал: «Хьюго Брайтон пал, ведите его сюда» — так, по-вашему?

— Он лишь бросает нам нити. А отыскать ответ — наша обязанность.

— Значит… всё сводится к вашему произвольному толкованию? Вы поспешили заклеймить меня преступником, хотя стоило подождать всего один день — и я сам явился бы в храм. Но нет, вы предпочли устроить представление.

Спокойные слова Хьюго Брайтона заставили рыцарей невольно дрогнуть. Даже после того, как они собственными глазами видели, как он коснулся губами руки Флоны, одно лишь его возражение снова поколебало их уверенность.

Таково было положение Хьюго Брайтона среди паладинов — сила, способная одним словом склонить сердца и пошатнуть решимость.

Идол паладинов, тот самый, кого Его Святейшество опасался более всего… Пара сомнительных улик и догадок никогда не смогли бы низвергнуть такого человека. Если его невозможно склонить на свою сторону, остаётся лишь сломать — вот что говорил Папа Тухрескан. И лишь теперь Крол Хэтс начинал понимать, насколько правдивы его слова.

— Хорошо. В ваших словах есть своя логика. В храме Его Святейшество лично выслушает вас. Однако Флону вы должны передать нам…

В тот же миг между Хьюго и Кролом Хэтсом с оглушительным звоном пронеслась цепь, напитанная ослепительно-синим сиянием святой силы. Тяжёлые звенья вонзились в землю, воздвигая между ними стену.

Крол Хэтс жалко осёкся и невольно отступил назад. От яростного напора по спине у него скатилась холодная струйка пота.

— Скажите, разве может Господь даровать святую силу падшему? И после этого вы всё ещё смеете сомневаться во мне?

За спиной Крола Хэтса всё громче поднимался ропот. Хитроумный расчёт — прикрыться в случае чего юными послушниками, — обернулся против него самого. Теперь, столкнувшись лицом к лицу с живым, бушующим сиянием силы Хьюго Брайтона, молодые рыцари начинали недоумевать: почему же их наставник ведёт с Первым Лампесом такую ожесточённую распрю?

Скрежетнув зубами, Крол Хэтс наблюдал, как Хьюго втянул сияющую цепь обратно и решительно шагнул к нему. Ноги сами собой хотели отступить, но он заставил себя удержаться на месте. И всё же осознание того, что он поддался страху, оказалось ошеломляющим. Трещина, расколовшая его гордость, отзывалась в груди жгучей болью, словно сердце разорвалось надвое.

— Здесь и сейчас забудьте о том, чтобы увести Флону. Помыслите отнять её у меня — и пожалеете.

Слова, брошенные негромко, так, чтобы не услышали рыцари, стоящие пронзили Крола Хэтса.

— Ограничьтесь тем, что я иду с вами добровольно. Вам ведь не захочется устраивать жалкую демонстрацию сил прямо перед этими юными послушниками, не так ли?

Его голос, спокойный и равнодушный, словно ему нечего было терять, лишь сильнее вселил в Крола Хэтса дрожь.

— Вежливо, с почтением. Именно так... Поняли?

В тот же миг гордость Крола Хэтса, которую он едва удерживал, окончательно рассыпалась.

Его нужно уничтожить. Святейшество прав: Хьюго Брайтон — скверный росток, и вырвать его с корнем было единственно верным решением.

С самого начала он вызывал у меня отвращение. Ещё десять лет назад он был никем: ни дворянин, ни кто-то значимый — всего лишь ублюдок, приёмный сын покойного понтифика, сточная крыса низкого происхождения. Да, в верхах говорили, что нельзя игнорировать его врождённой святой силы. Но если бы покойный Папа не вытащил его из трущоб, эта сила так и канула бы в небытие, никому не нужная.

Хьюго Брайтон должен помнить: его подобрали на улице, где смерть могла настичь его в любой момент, и лишь милость Ордена подарила ему жизнь. Такой человек обязан вечно склонять голову, смиренно служить Церкви. И всё же в его взгляде горит дерзкая, нестерпимая надменность.

Лучше бы он никогда не рождался. Тогда не пришлось бы терпеть его влияние, не пришлось бы позволять ему раскачивать весь Орден.

Хьюго Брайтон стал для нас настоящим несчастьем.

94

Тьфу… зачем покойный Папа привёл в дом подобное ничтожество…

Не будь его, слава Первого Лампеса без сомнений досталась бы мне. Его Святейшеству не пришлось бы тратить на него ни внимания, ни терпения, и вместе с этим исчезло бы множество лишних хлопот.

В этот момент Хьюго Брайтон, всё это время шедший впереди, внезапно остановился и поднял взгляд к небу. Крол Хэтс, до этого не сводивший с него тяжёлого взгляда и потому не замечавший ничего вокруг, тоже остановился. Он поднял глаза туда же, куда смотрел Брайтон.

Перед ними стоял высокий, ослепительно белый храм. Там, наверху, на конце бесконечной лестницы, на них смотрели с высоты. Крол Хэтс вздрогнул от неожиданности, поспешно пал на колени и склонил голову до самой земли.

— Пред лицом хранителя Адеморса, посланника сияющего света, склоняюсь пред Святейшим Папой!

То был сам Папа Тухрескан.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

Коридор тянулся без конца. Сквозь окна лился оранжевый свет заката, разливался по белым стенам и полу, будто огонь, пожирающий пространство.

Хьюго посмотрел на вытянувшиеся тени и перевел взгляд на окно. Солнце уже скрывалось, но небо, окрашенное густой багряной краской, всё ещё сияло перед его глазами. Хотя солнце уже клонилось к закату, день Хьюго всё никак не заканчивался. Он предчувствовал, что сегодня его ожидает долгий путь, но всё оказалось куда тяжелее, чем он предполагал. Паладин отвёл взгляд от окна и снова остановил его на спине Папы, шагавшего впереди.

— Я опоздал, Ваше Святейшество. Должен доложить о своём возвращении.

Но вопреки ожиданиям Крола Хэтса, который, казалось, ждал громового окрика, Тухрескан лишь молча посмотрел на Хьюго, появившегося перед ним. Не прозвучало ни слова благодарности, ни укора за опоздание. А ведь, несомненно, ему уже доложили о случившемся у Туманного леса.

Лицо Папы оставалось мягким и спокойным, но глаза — холодными. Молча всматриваясь в Хьюго, он наконец поднялся с места.

— Ступай за мной.

Они двинулись по тайному коридору храма, куда не позволялось входить никому другому. Это было укромное место, связанное с покоями Папы.

Хьюго знал о нём, но до сегодняшнего дня ни разу не переступал его порога — иронично, что впервые он оказался здесь именно сейчас.

Быть может, это и впрямь мой последний день в храме.

Сквозь узкие прямоугольные окна под самым потолком ещё пробивался свет, но солнечные лучи постепенно тонули в сгущающихся сумерках.

И в тот же миг священные реликвии, вмурованные в потолок, начали излучать накопленный за день свет. Благодаря этому длинный узкий коридор не погрузился во тьму. Тень Папы дрожала у ног Хьюго.

Уже не первый раз Хьюго поражался осанке Его Святейшества — прямой, крепкой, исполненной силы.

Обычно на папский престол восходили святые мужи, давно перевалившие за шестьдесят. Даже если называли кого-то «молодым», то речь шла о шестидесяти годах с лишним. Чаще всего служителю было под семьдесят, когда он становился Папой, но нынешний Папа занял трон едва перешагнув порог пятидесятилетия. Их история не знала подобного прецедента. И всё же Тухрескан стал Папой без малейших споров и возражений.

Разумеется, дело было не в возрасте, но чтобы взойти на папский престол, требовалось выполнить немало условий, а на это уходили долгие годы. Среди прочего кардинал должен был объездить земли, неся учение в разные края, заботиться о страданиях людей, внимать их нуждам. Это называлось временем священного паломничества. Обычно на него уходило не меньше двенадцати лет. Но Тухрескан прошёл этот путь всего за полтора года и сразу взошёл на папский престол.

Человек, так и не успевший по-настоящему обрести все необходимые качества, вдруг был возведён на престол — избран единодушным решением двенадцати кардиналов.

Как будто этого момента только и ждали, стоило лишь прежнему Папе отойти в мир иной. Разве это не подозрительно?

И всё же казалось, что один лишь Хьюго осмеливался держать такие мысли при себе, тогда как остальные безоговорочно следовали за Тухресканом и преклонялись перед ним. Только Хьюго сохранял осторожность и держался на расстоянии, и потому неудивительно, что Папа смотрел на него с неприязнью.

Поэтому Хьюго был уверен: стоит ему вернуться — и Святейший встретит его суровым допросом. Может быть, отдаст под суд… а то и вовсе бросит в темницу.

И всё же — ни единого слова упрёка. Более того, он привёл его в место, куда дозволено входить лишь Папам. Такого Хьюго и представить не мог.

Узкий, тянущийся вглубь коридор постепенно уходил под уклон. Когда они спустились по наклонному пути, окна, что прежде виднелись над головой, остались далеко в вышине.

Мы что, спустились примерно на половину этажа? Похоже, в этом храме с его высокими сводами организовали тайную комнату между этажами.

Хьюго внимательно оглядывал стены и потолок, когда Тухрескан наконец остановился в конце коридора, обернулся к нему и спросил:

— Ты бывал здесь раньше?

— Слышал об этом месте… но никогда не входил.

Тухрескан, словно ждал такого ответа, тихо кивнул. Затем он положил ладонь на каменный столб, что доходил ему до пояса. В тот же миг из вершины круглой колонны вырвался золотистый туман и мягко обвил его руку. Неподвижная, плотно сомкнутая стена дрогнула и начала расходиться. Одна из стен бесшумно раскрылась, и за ней открылся ещё один, скрытый коридор. Тухрескан не сказал ни слова — просто вновь шагнул вперёд.

Стоило им переступить порог, как вновь перед глазами потянулся прямой квадратный коридор. Ни реликвий, ни факелов здесь не было, и всё же тьма была не властна над этим местом. По стенам, словно татуировки на теле, тянулись начертания догматов Адеморса, и каждая буква мерцала золотистым светом, оживляя пространство.

Когда Хьюго и Тухрескан вошли внутрь, стена за их спинами вновь пришла в движение и сомкнулась, скрыв проход. Хьюго был не из тех, кто страшится замкнутых пространств, но в этом месте что-то давило на грудь и мешало дышать свободно.

Он следовал за Папой по коридору. Путь оказался недолгим, и вскоре они вышли к месту, которого Хьюго никак не ожидал увидеть.

— Здесь… — выдохнул Хьюго.

— Зал Священного Писания, — ответил Тухрескан.

Прямоугольный зал был весь, от стены до стены, покрыт золотыми письменами — такими же, какие Хьюго видел в коридоре. В самом центре возвышался алтарь, и на нём покоилось тяжёлое, богато украшенное золотом Священное Писание.

— Эта книга хранит первозданные записи, которых мир никогда не видел. В ней без прикрас изложены истории Бога, о которых мы доныне не ведали, — Тухрескан приблизился к алтарю и осторожно провёл ладонью по золотой обложке священной книги.

В его взгляде, полном благоговения, ясно читались бесконечная преданность и любовь к Богу, которому он служил, и к учению, которое оберегал.

— Прежде чем раскрыть её пред тобой, Хьюго, — я должен спросить, — произнёс Папа, обернувшись. Его глаза сверкнули пронзительным светом.

Хьюго слегка склонил голову и ответил:

— Слушаю, Ваше Святейшество.

— Ты был околдован?

Хьюго поднял голову. Теперь их разделял лишь один шаг — и всё же казалось, будто между ним и Папой пролегла непреодолимая река. Они смотрели друг другу прямо в глаза.

Да, перед ним стоял истинный Папа.

В силе святой энергии Хьюго не имел себе равных — даже Папа не мог с ним сравниться. Но в Тухрескане жила иная мощь, не уступавшая его собственному напору.

Вокруг него колыхалась святость, яркая и властная, словно он и впрямь нёс за спиной сияние божества. Если святая сила Хьюго напоминала пламя — вспыхивающее, готовое взорваться, — то сила Папы была подобна раскалённой лаве: густой, плотной, медленно текущей, но не менее страшной.

— Я не смог найти причины, по которой Флона должна считаться ведьмой, — произнёс Хьюго.

Тухрескан усмехнулся.

— Разве солнце когда-либо доказывало, что оно — солнце? Его принимают таким, какое оно есть, ибо иначе быть не может. Так и с Флоной.

— В Ордене меня учили тому же, и я верил в это… Но, встретившись с ней лицом к лицу, я понял: Флона не дьяволица, не демон и не ведьма.

— Не дьяволица, не демон и не ведьма?

Лицо Тухрескана омрачилось, застыло холодом, словно он только что услышал богохульство. Неприязнь проступила в его чертах без всякой маски.

— И что же, по-твоему, она такое?

Когда-то и Хьюго сам смотрел на неё таким же взглядом — полным презрения и подозрений, настороженности и отторжения.

И что же тогда сказала ему та женщина?

«Вы получили силу от Бога, но это не делает вас богом… Я тоже просто человек».

Да, именно так она тогда сказала.

И Хьюго понимал — она не ошибалась, но тогда он отверг её слова, презрительно отмахнулся, назвал их ложью. Сравнил её с крысой из сточных канав, с порождением тьмы — и уверял, что она ничем от них не отличается.

Теперь же он больше не отрицал её правды. Он больше не думал, что Роэллия ошибалась. Нет… всё это время ошибался сам Хьюго.

Глубокий, затуманенный взгляд его глаз внезапно прояснился. Его губы мягко разомкнулись, и твёрдый голос низко прокатился под сводами Зала Священного Писания:

— Она — человек.

95

Первый Лампес, Хьюго Брайтон, назвал Флону человеком. Ни дьяволицей, ни ведьмой, ни блудницей, как гласило учение церкви, а всего лишь человеком.

Папа Тухрескан, негромко усмехнувшись, сложил руки и зашептал молитву, чтобы очистить собственные мысли от слов, которых ему не следовало слышать. И словно в ответ на молитву, золотые надписи Зала Священного Писания засветились мягким сиянием.

Хьюго нахмурился и медленно сжал кулак. Чистая сила солнца, наполнявшая помещение, вспыхнула и обрушилась на печать у него на затылке.

— Ты пал, Хьюго.

Но при слове «падение» выражение лица Хьюго ничуть не изменилось.

Пал? Я пал? Всего лишь пожалел несчастную женщину, всего лишь испытал к ней жалость и нежность…

Если это сострадание, эта пронзающая до гнили жалость к женщине и есть падение, то я готов с радостью принять на себя ярлык падшего. Если только я сумею сделать так, чтобы Роэллия не была изгнана из этого мира, чтобы бедная женщина не проливала слёзы из-за гордыни и предубеждения других людей.

И даже если это шло вразрез с его прошлым, теперь он более не сомневался, что его мысли верны. Опустив взгляд в раздумье, Хьюго снова поднял глаза и встретил взор Папы.

— Что по-вашему есть падение?

— Следовать ложному, не различать добра и зла, противиться воле Господа. Вот что есть падение.

— Тогда скажите, что есть ложное? Кто определяет, что добро, а что зло?

— Господь. Потому Флона ложна и порочна, она зла и беззаконна.

Голос Тухрескана звучал без тени сомнения. Глядя в эти полные уверенности, слепо верующие глаза, Хьюго вновь спросил:

— А если бы в тот день победила Луна… если бы Солнце не обратило мир в огненное море, тогда критерии были бы иными?

— Дерзость! — громовой голос разнёсся по залу.

Но Хьюго не отступил:

— Я не пал. Напротив, во мне сейчас куда более твёрдо выстроено различие добра и зла. Внутри меня это различие ясно: сильный должен защищать слабого, а закон и догматы не должны быть оружием для властвования над людьми. Добро и зло… должны стоять на универсальной ценности, а не служить личным интересам. Но скажите, Ваше Святейшество… нет, Тухрескан.

Он дерзко произнёс имя Папы вслух. Хотя уважения или почитания к нему он и прежде не питал, всегда соблюдал хотя бы внешнюю вежливость. Но теперь Хьюго не хотел показывать даже её. Его взгляд, устремлённый на Папу, был беспощаден.

— Ваши желания для Бога? Или для себя?

В огромном зале, колыхавшемся золотым сиянием, повисла тяжёлая тишина. С холодным лицом глядя на Хьюго, Тухрескан медленно изогнул губы в улыбке.

— Не знаю, что тебе ведомо, Хьюго… Но я лишь посвящаю себя процветанию церкви Адеморса. И ради этого иногда приходится не гнушаться средствами. — С улыбкой, полною мнимого милосердия, Папа отступил на шаг. — Смотри. Это книга первотворения, в которой запечатлены слова Господа. Священный артефакт, передававшийся только Папам, великое наследие, что охраняет церковь. Дарю тебе привилегию взглянуть в неё.

С шорохом волочащихся по полу одежд перед Хьюго явилась книга, окутанная золотым сиянием. И впрямь, как сказано — в ней чувствовалась сила куда более яркая и глубокая, чем в любой святыне.

Почему-то, когда он приблизился к ней, сердце забилось сильно, будто хотело вырываться из груди. Прищурившись, Хьюго шагнул вперёд. Его пальцы коснулись покрытой золотым блеском поверхности и развернули толстый первый лист.

В синих глазах, склонившихся над книгой, сверкнул странный свет.

Наблюдавший за ним Папа произнёс грозным голосом:

— Может статься, как ты говоришь, что Флона не ведьма и не дьяволица. Но даже если так — церковь всё равно никогда её не примет.

Хьюго, проводя пальцами по буквам, горько выдохнул. В его зрачках вспыхнули те же слова, что были начертаны на древнем писании, хранящем, как говорили, изречение Бога.

[ Цветок смерти, сжимающий в своих ладонях осколок Луны, пожрёт Солнце этой земли. И потому, дети мои, не позволяйте проклятому цветку распуститься. Убейте семя, отсеките стебель, сгноите корни. Не дайте ему прорасти. Не дайте поднять головы. Да не отступит сила Солнца с этой земли — истребите его навеки. ]

Хьюго медленно повернул голову к Папе. Тот, с глазами, горящими золотым божественным светом Адеморса, прошептал:

— Потому что она — цветок зла, что приведёт Орден Адеморса к погибели.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

Королевский кабинет находился на третьем этаже главного дворца. Возвышаясь между Западным дворцом Льва и Восточным Небесным дворцом, здание было спроектировано так, чтобы из окон открывался ясный вид на зелёные аллеи сада, подстриженные в виде лабиринта.

На прямой дороге, ведущей от первых ворот дворца, остановилась небольшая карета. По бокам её двигались по двое рыцарей, впереди путь прокладывал капитан гвардии, а сзади охраняли повозку ещё трое стражей.

Что же такое везут внутри, если даже капитан гвардии лично сопровождает процессию?

Для кортежа короля или королевы карета выглядела слишком скромной, а для повозки великого аристократа — чересчур простой.

Неужели… То самое, что, по слухам, ждёт королева? Да быть не может!

Едва карета пересекла порог, тайные пересуды придворных разлетелись по дворцу быстрее ветра. Хотя вслух не произнёс этого никто, каждый знал, что королева давно и мучительно ожидала «этого».

Пронырливые взгляды устремились на маленькую карету, въезжавшую во двор. Всем хотелось бросить дела и бежать взглянуть, но никто не смел увидеть столь важного гостя раньше королевы.

Но… когда придёт время, разве нам тоже не покажут?

Глаза, полные тайного ожидания, неотрывно следили за каретой, что пересекала сад с роскошными деревьями. И сам хозяин этого великолепного дворца, возвышающийся над головами слуг, тоже наблюдал за въезжающей повозкой.

Уловив направление королевского взгляда, придворный распорядитель, граф Жерар де Ревиньяк, спокойно произнёс:

— Похоже, Флона прибыла. Говорят, её было велено доставить непременно с капитаном гвардии.

— Чтобы встретить Флону, понадобился даже капитан?

— Ожидания Её Величества были слишком велики.

Король, стоявший у окна, усмехнулся.

Прекрасная, горячая Ангсгарде. Король лучше всех знал, с каким нетерпением его милая, трогательная супруга ждала этого.

С той поры как юная жена, решившая стать достойной королевой, вошла в эту страну, все унижения и разочарования, что она пережила, лежали на его совести. И потому он не мог ненавидеть её безумное пристрастие к тому, что должно было воскресить его мёртвое достоинство.

Флона…

В памяти едва заметной тенью скользнуло воспоминание о детских годах, почти стёртых временем.

«Ты… есть… жизнь!»

Голос, сорвавшийся в проклятиях, и странный аромат, в котором таился запах гари, обугленного цветка. Женщина, схваченная во время побега, — вся в грязи, в крови, в жалком виде — никак не могла показаться маленькому Перфесдо цветком. И всё же он не мог оторвать взгляда от этих печальных глаз, от того падшего благоухания, от сухого, измождённого тела, источавшего странную, едва уловимую притягательность…

Поистине низкое, пошлое существо. Их удел — лишь развращать и искушать.

Потому король нарочно изгнал из памяти сам образ Флоны. Чтобы никогда больше не вспоминать, чтобы не воскрешать то леденящее, пробирающее до дрожи ощущение собственной порочности, он инстинктивно стороной обходил её тень.

И если бы в тот день королева не произнесла её имя, возможно, он прожил бы всю жизнь, так и не вспомнив о Флоне. Одно только воспоминание, малейшее любопытство к ней задевало его чувство вины.

Сказать, что ему вовсе не было любопытно, — было бы ложью. Но куда сильнее любопытства были отвращение, неловкость, внутреннее сопротивление.

Однако его хрупкая, несчастная жена этого желала. Ради неё он был готов терпеть, хотя бы раз-другой.

Пусть цветок окажется столь же действенным, сколь велики усилия, что она ради этого приложила.

96

Король молча следил за процессией, а стоявший рядом граф Ревиньяк негромко разъяснял ему подробности.

— Поскольку она провела время на улице, её сразу поведут в купальню. Старшая фрейлина лично займётся омовением и нарядом, после чего представит её королеве.

— Но если она и впрямь Флона, вряд ли к ней можно так просто приблизиться, — заметил король.

— Я позаботился об этом заранее, — ответил граф. — Ещё несколько месяцев назад мы тщательно подготовили слуг: их зрение и обоняние притуплены. К тому же из храма привезли достаточно святой воды, так что в какой-то мере мы сумеем сдержать её.

Король невольно вздохнул. Полагать, будто испорченный нюх способен защитить от её аромата… Наивность, граничащая с глупостью.

Перфесдо Янкальт слишком хорошо помнил: благоухание Флоны нельзя заглушить, зажав ноздри. Оно проникало в тело целиком, в самую кожу, впитывалось в плоть и кровь. Этот аромат отнимал чувства и пленял разум — вот почему её и называли опасным цветком.

Что ж… если кто-то окажется отравлен этим дурманом — всегда можно от него избавиться. Или уничтожить саму Флону.

Король отвёл взгляд от окна и направился к заваленному бумагами столу, где его ждали горы документов. Сегодня был особенно хлопотный день — со всех провинций поступали налоговые отчёты. Увы, как бы ни была хороша и нарядна Флона, в эту ночь её чары не найдут применения.

— Если подготовка к заседанию завершена, позови министров, — распорядился король.

Придворный распорядитель молча склонил голову в знак повиновения.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

Карета мягко покачивалась, пересекая первые кованые ворота королевского дворца. Роэллия, словно застывшая под проклятием богини, чей взгляд обращает людей в камень, всё это время едва решалась дышать. И только теперь она медленно скользнула взглядом к узкому окошку кареты.

Высокие, острые, устремлённые в небо деревья тянулись бесконечной стеной. Жёлтая утрамбованная дорога шла ровной лентой, а по её обочинам время от времени возникали статуи жрецов и служителей Солнца. В этом было столько величия и тяжести, что Роэллия ощущала, как на неё давит невидимый груз.

Это и есть королевский дворец?..

И хотя они ещё даже не пересекли внутренние ворота, всё её тело уже дрожало от напряжения.

Роэллия родилась и выросла на окраинном кладбище — месте, где находили приют лишь отверженные и забытые, её жизнь почти не соприкасалась с людьми знатными и благородными. Слухи об ином, почти сказочном мире, она слышала лишь краем уха: среди толпы на убогих похоронах и из обрывков разговоров прихожан, заглянувших ради показного милосердия.

И этим миром был королевский дворец. Она всегда думала, что при жизни ей не суждено увидеть его…

Стараясь усмирить сбивчивое дыхание, Роэллия глубоко вдохнула и сжала озябшие, побелевшие пальцы.

Ничего, всё будет хорошо. Ничего не случится… Всего десять дней. Он обещал забрать меня через десять дней. Значит, нужно просто выдержать ровно десять дней.

Роэллия снова и снова прокручивала в голове его слова, пытаясь хоть немного унять охватившее её напряжение. Бежать из этой страны всё равно невозможно — она однажды бросила всё и скрылась в деревне на самом краю земли, но и там её нашли и привезли обратно.

Наоборот, поспешный побег только загонит её в ещё больший тупик. Её могут запереть, чтобы не осталось ни малейшей возможности для глупых мыслей, а то и переломать ноги, избить до полусмерти.

Нет, сейчас нужно лишь одно — ждать. Хоть как-то, но ждать.

В этот миг снова раздался глухой грохот: карета слегка замедлилась и вновь качнулась. Это были уже вторые ворота. Чтобы попасть к королю, королеве и всей их свите, нужно пройти третьи ворота.

— Хьюго, — шёпотом промолвила она, прижимая сцепленные в молитве руки к губам.

В памяти всплыл его голос: по дороге в столицу он рассказывал ей о дворце, о королеве и самом короле. Он зазвучал у самого уха и тут же растаял, словно туман.

«Король, хоть и производит впечатление спокойного и рассудительного человека, на самом деле труслив. Сейчас, когда сила церкви уступает силе династии, он не станет менять сложившийся порядок. По историческим канонам папский престол должен стоять выше королевской власти, но теперь всё наоборот. Это произошло благодаря прежнему монарху, Алексею II, сумевшему ослабить власть церкви. Потому будь настороже: опасаться тебе следует не короля, а королевы».

Королева-иностранка… Говорили, что она моложе короля на восемнадцать лет.

Из жалости к молодой королеве, пришедшей из чужих земель, король относился к ней с особым вниманием. Почти все её прихоти он исполнял без возражений.

«Королева — женщина с тонкими нервами. Когда её только выдали замуж и привезли сюда, великие вельможи встретили новоиспечённую супругу короля холодно. Перфесдо Янкальт хоть и окружил её заботой, но до сих пор находятся немало тех, кто не питает к ней особой симпатии. У них нет наследника, и потому всё чаще шепчутся: мол, пора бы найти королю новую супругу. Вот почему королева Ангсгарде испытывает сильную неприязнь к детям. В прошлые времена дети знатных господ свободно бывали во дворце, а с её появлением детский смех и голоса исчезли без следа. Настолько сильно они задевают королеву за живое — это её больное место».

«Роэллия, знать — это грязные существа в безупречно чистых одеяниях. Не все, конечно, такие, но придворным вельможам верить нельзя. Они — змеи, пропитанные ядом политики. Так что какими бы сладкими ни были их речи, не дай себя ослепить. Утрой бдительность и сомневайся до самого конца».

Утрой бдительность и сомневайся до самого конца. Утрой бдительность и сомневайся до самого конца…

Пока она мысленно повторяла слова Хьюго, карета пересекла последние железные ворота.

Роэллия распахнула глаза и устремила взволнованный взгляд в окно. Вместо высоких деревьев потянулись низкие садовые кроны, показались очертания прямоугольного озера и величественного фонтана.

Через несколько минут карета, медленно, но решительно двигавшаяся вперед, наконец остановилась.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

— Добро пожаловать, капитан гвардии. Спасибо за вашу тяжёлую работу, — ровным голосом произнесла Розена, встречая карету, окружённую стражами.

Капитан спешился и встал перед ней.

— Нас встречает сама старшая фрейлина?

— Разумеется, — спокойно ответила она. — Вы ведь знаете, Её Величество заждалась и не раз повторяла, что ей не терпится увидеть цветок.

Капитан хотел было улыбнуться, но на губах его появилась лишь тень горечи.

— Что с вами, сэр Джефф?

— Думаю, вам стоит быть осторожнее, — негромко произнёс он.

— Осторожнее? С чем именно?

Розена вопросительно посмотрела на него. Сэр Джефф едва заметным жестом указал на карету с плотно закрытыми дверцами.

— Вы о Флоне?

— Да.

При виде его мрачного выражения и Розена посерьёзнела. Ещё недавно она радовалась: наконец-то желанное оказалось у неё в руках. Но отчего тогда капитан гвардии так тяжко нахмурился?

— Уверен, что и вы, и Её Величество предусмотрели все меры предосторожности… но должен признать: столкнувшись с Флоной, я почувствовал этот аромат. Он и впрямь странный.

— В каком смысле? — насторожилась Розена.

Сэр Джефф коротко рассказал о том, как Первый Лампес передавал ему Флону. О том мгновении, когда тело вдруг перестало его слушаться, словно душа таяла и ускользала; когда разум погружался в пустоту, а сам он, не заметив, уже жадно тянулся к её аромату. И пусть всё это длилось лишь одно короткое мгновение — оно оставило в нём след такой силы, что капитан до сих пор не мог отделаться от ощущения собственной беспомощности.

А что, если… если Флона всерьёз решит бежать из дворца? Сумеет ли гвардия удержать её? Разве что, заливаясь дорогой и редкой святой водой, словно простой водой из кувшина, да с оружием, освящённым самим Орденом… Но без того? Обычные рыцари могут пасть, так и не успев выхватить меч…

От этой мысли по коже сэра Джеффа пробежал холодок. Он был капитаном королевской гвардии — человеком, которому во что бы то ни стало надлежало оберегать дворец. Ни на миг не имел он права ослабить бдительность. Если бы его сокрушили рыцари или воины, если бы он пал в бою, утратив руки и ноги, — в том не было бы позора.

Но это… всего лишь аромат. На миг это благоухание показалось ему настолько чарующим, что дух захватывало. Но ведь он не был таким дураком, чтобы ради какой-то женской красоты забыть о долге и чести.

И всё же — именно так и вышло. Он утратил ясность разума, едва ли помнил, зачем вообще явился сюда, и даже на миг захотел отбросить прочь свои обязанности.

Ему было стыдно. Стыдно и страшно.

Да, это можно назвать позором, но, чтобы не повторить ошибку дважды, он не мог умолчать о случившемся. Он обязан был предупредить Розену.

— Понимаю… — медленно произнесла фрейлина. — Теперь ясно, о чём вы говорите. Нам нельзя терять бдительность.

— Именно так. Если станет невозможно держать её под контролем — непременно просите помощи у Ордена, — твёрдо сказал капитан.

С этими словами он развернулся, уступив место десятку рыцарей, что окружили Розену плотным кольцом.

Старшая фрейлина незаметно перевела дух и подошла к маленькой карете, что с самого начала стояла безмолвно и неподвижно. Её голос прозвучал ровно и властно:

— Довольно. Выходи.

97

Роэллия невольно оцепенела, но вскоре собралась с духом и шагнула вперёд.

Трое железных ворот остались позади, и за это время она успела успокоиться. Разумеется, страх и дрожь никуда не исчезли, но силы хватало хотя бы на то, чтобы не съёжиться перед королевскими слугами.

Роэллия по привычке прошептала «Всё будет хорошо», — и только после этого сдержанно потянула на себя дверь. Разумеется, она не забыла как следует натянуть на голову «Покров молчания». Старые, изношенные башмаки ступили на ослепительно-белый дворцовый мрамор. Подошвы, стёртые до гладкости, не издавали ни малейшего звука — словно её шагов и вовсе не существовало.

Роэллия украдкой взглянула на собственные башмаки, пыльные и обшарпанные, а затем — на чёрные туфли, стоявшие напротив. Они сверкали, будто никогда не касались земли, и в этой безупречной чистоте таилась сдержанная, почти надменная величавость.

«Роэллия, знать — это грязные существа в безупречно чистых одеяниях».

Неужели и та, кто стоит передо мной, всего лишь одна из них — одна из этих безупречно одетых, но запятнанных внутри?

Хотя к карете вышли сразу несколько человек, перед Роэллией остановилась лишь одна женщина. Видимо, она занимает среди них наивысшее положение.

— Я — Розена Аберто, старшая фрейлина, служащая при её величестве королеве. Мне нужно удостовериться в твоей личности. Подними покров.

Женщина, по голосу которой невозможно было определить возраст, отдала приказ холодно и без лишних эмоций. В её спокойных словах не звучало ни любопытства, ни волнения — лишь настороженность и строгая требовательность.

Роэллия подняла руку и медленно, но без тени промедления, откинула ткань, открывая лицо.

В поле зрения, где сначала виднелись только кончики туфель, мелькнул подол платья. Взгляд скользнул выше — на стройный силуэт с тонкой талией и ряд мерцающих, словно драгоценные камни, пуговиц, тянувшихся от груди до самого горла. Наряд поражал роскошью и строгой сдержанностью. Такого великолепного платья Роэллия не видела за всю свою жизнь.

И вот, перед ней предстала знатная дама — лицо её, благородное и гордое, безупречно соответствовало этому наряду. Но выражение оставалось суровым, застывшим, словно высеченным из камня.

Роэллия осторожно всмотрелась в черты фрейлины, однако не уловила ни малейшего оттенка эмоций. Та лишь внимательно изучала её лицо — так же, как сама Роэллия пыталась рассмотреть лицо своей собеседницы.

Девушка видела, как за тонкими стёклами очков расширяются и сужаются зрачки светло-карих глаз фрейлины. Заворожённая этим странным движением, она не сразу уловила, как на лице женщины проступила тень недовольства. Тогда Роэллия поспешно опустила взгляд.

В тот миг старшая фрейлина, только что застывшая в оцепенении, резко побледнела, и в затуманившихся глазах вновь появился свет. Её приоткрытые от изумления губы беззвучно шевельнулись, затем она незаметно прикусила мягкую внутреннюю сторону щеки и резко развернулась.

— Входить во дворец, не смыв с себя уличную пыль, — непозволительно. Прежде всего нужно вымыться, и лишь затем можно будет предстать перед королевой.

Теперь в её голосе, некогда твёрдом и безупречно спокойном, послышалась лёгкая дрожь, но Роэллия не стала поднимать головы. Она беззвучно опустила покров, вновь скрыв лицо и фигуру от посторонних глаз.

Фрейлина пошла вперёд. К ней бесшумно подошли две женщины и, взяв Роэллию под руки, повели за собой. Сзади раздались тяжёлые шаги гвардейцев, сопровождавших их для охраны.

Их шаги были размеренны и тихи, но в тишине дворца слышалось другое — негромкий, едва уловимый шёпот, тенью расползающийся по залам. Люди, оставшиеся в стороне, наблюдали за движущейся вперёд процессией и перешёптывались.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

— Мыть её придётся долго и тщательно. Помните: каждая из вас — одновременно страж и свидетель для другой. Если что-то случится, немедленно дёргайте за сонетку.

Бледные служанки послушно склонили головы, давая понять, что поняли приказ старшей фрейлины.

Все они были женщинами, которых королева всего два-три месяца назад собственноручно выбрала на невольничьем рынке — их жизнь и смерть были заложены за бесценок. Несчастные, жалкие и никому не нужные женщины, которых на торги выволокли собственные родители, братья и мужья.

И всё же попасть в услужение королеве для них оказалось своего рода удачей, ведь почти всех этих женщин ждала иная участь — бордель. А здесь они носили чистые и добротные платья служанок, ели каждый день и могли трудиться, не отдавая тело неизвестным мужчинам, чьих имён и лиц никто не помнил.

Так что потерять всего лишь обоняние не казалось слишком высокой ценой. Пусть у некоторых вместе с обонянием слегка пострадали ещё слух или зрение, но и это не было большой бедой. Наоборот, в стенах дворца, где слишком многое лучше не видеть и не слышать, такие «недостатки» оборачивались преимуществом.

— Я заберу платье и украшения, — отдав последние распоряжения, Розена покинула комнату, где уже приготовили ванну.

Стоило ей закрыть за собой дверь и выйти в коридор, как гвардеец с напряжённым лицом почтительно склонился в приветствии. Она шагнула мимо, но вдруг остановилась и, резко обернувшись, задала вопрос.

— Святую воду выпил?

— Так точно, госпожа фрейлина. До последней капли.

Строгий, уверенный ответ гвардейца прозвучал безупречно, но по лицу Розены всё же скользнула тень тревоги.

Святой воды она выпила уже достаточно, и всё же — когда несколько минут назад Роэллия подняла покров, Розена ясно уловила аромат Флоны.

Чистый, нежный запах, словно дыхание белой лилии, тронутой первой росой рассвета, на миг лишил её рассудка. Но куда сильнее фрейлину потрясло не само благоухание.

Под дрожащим покровом открылось лицо удивительной белизны — чистое, словно фарфор. Алые губы и глаза, что сияли, как молодой лист в густой зелени леса, переливались свежестью и живым светом.

Её называли ведьмой, блудницей, и Розена ожидала увидеть броские черты — лицо, подобное пиону или розе в полном цвету. Но вместо этого перед ней предстала женщина с обликом сдержанным, утончённым, почти священным. Не падшая — скорее святая.

И даже без малейшего следа косметики, с пятнами грязи на коже, женщина оставалась прекрасной. После столь долгого пути от неё должно было исходить зловоние, но и этого не было. Её чистый, задумчивый взгляд оставался невинным, а смиренно сомкнутые губы таили странное обольщение.

Да, не зря её называли человеческим цветком. Даже Розену, повидавшую в стенах дворца всякую красоту, потряс облик Флоны. Она ожидала — раз цветок привели, значит, он будет красив. Но то особое, тихое и непостижимое сияние, исходившее от этой женщины, оказалось для неё полной неожиданностью.

Конечно, лучше иметь рядом прекрасное, чем отвратительное… и всё же в душе настойчиво копошилось недоброе предчувствие.

Нет. Что за глупости? Ничего дурного здесь нет. Всего лишь использовать — и выбросить.

Прикусывая нижнюю губу, чтобы подавить в себе нарастающую тревогу, Розена переступила порог комнаты, которую королева заранее приготовила для Флоны — её будуара.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

На плечи окаменевшей Роэллии, сидевшей в белоснежной ванне, полилась горячая вода. Она вздрогнула, сжалась всем телом и украдкой посмотрела на женщин, занятых её омовением.

Их лица оставались безжизненно-пустыми, будто маски. Ни одна не осмеливалась поднять взгляда — глаза, устремлённые куда-то в пространство, казались омертвевшими, отрешёнными. От этой холодной неподвижности веяло жутью.

Мне страшно.

Женщины не говорили с ней, не пересекались взглядом — лишь бездушно, машинально двигали руками. Когда они сняли покров, на их лицах мелькнуло крохотное, почти незаметное колебание, но и оно тут же исчезло.

Роэллия никогда в жизни не встречала столь непоколебимых людей. Эти служанки будто вовсе не умели чувствовать: их сухие, пустые глаза вызывали в ней липкий страх.

Одна из служанок протянула руку, чтобы намереваясь убрать ладони Роэллии, прикрывавшие грудь. Горячая вода продолжала стекать по коже, но ладонь женщины оказалась ледяной, как будто её тело было соткано из холода. От этого прикосновения Роэллия вздрогнула, съёжилась, а потом в панике оттолкнула её руку и выкрикнула:

— Я!..

Служанка замерла. Роэллия, стараясь подавить дрожь, подняла голову и заговорила твёрже:

— Я сама справлюсь. Если вы выйдете…

— Нет. Мы не можем оставить вас одну. Наша обязанность — омыть вас.

— Но… показывать тело — для меня унизительно. Если вы просто останетесь рядом, я всё сделаю сама…

И в тот миг служанка, всё ещё держащая её за запястье, подняла взгляд. Глаза, казавшиеся до этого пустыми и безжизненными, вдруг вспыхнули странным светом. И вместе с этим переменился голос — он прозвучал ещё холоднее, чем прежде.

— Похоже, вы всё ещё не понимаете своего положения. Сейчас вы не вправе что-то требовать или желать. Так же как мы выполняем приказ — так и вы обязаны принять то, что предначертано.

Иными словами, твоя судьба ничем не отличалась от нашей: нам велено мыть тебя — тебе велено подчиниться.

— Поверьте, будет куда легче, если вы смиренно позволите это сделать… прежде чем нас вынудят прибегнуть к силе.

Слова прозвучали почти как угроза. Роэллия окаменела, но служанки не остановились — их руки, напоминающие бесчувственные механизмы, продолжили движения.

Грубые руки разжали её сопротивлявшиеся руки, придавили плечо, не позволяя шевельнуться, и стали тереть кожу до тех пор, пока та не запылала красными пятнами.

Для Роэллии это мгновение оказалось мучительно унизительным. То, что происходило сейчас, было мучительнее всего, что она переживала прежде: болезненнее, чем тогда, когда Хьюго силой бросил её в купель; унизительнее, чем в тот раз, когда безымянный рыцарь швырнул ей кусок мяса и плюнул под ноги.

— Пожалуйста… хватит!..

Её просьба осталась без ответа. Женские руки не ослабли — напротив, словно назло, стали двигаться ещё грубее и безжалостнее. Вода разлеталась во все стороны, брызги ударяли по лицу, искажённому болью и стыдом. Капли, скатившиеся по щекам, легко можно было принять за слёзы… Но Роэллия не плакала. Стиснув зубы, она изо всех сил сопротивлялась этим бесчеловечным рукам.

И вдруг взгляд той служанки, что бросила ей холодное предостережение, скользнул вниз — к тени под её грудью.

Туда, где было вырезано имя Хьюго.

98

Звуки рвались из массивного рояля, стоявшего в самом центре залитой светом гостиной. Руки, легко скользя по клавишам, то взлетали вверх, то падали вниз, свободно переходя от высоких нот к низким. Громко, едва слышно… и снова всё сильнее.

Мелодия, устремившаяся к своему кульминационному взлёту, в тот миг до последнего уголка наполнила просторную, тихую гостиную королевы.

И вдруг раздался стук в дверь. Пальцы, только что резво перемещающиеся по клавишам, сразу же замерли.

Дверь приоткрылась, и в покои вошла старшая фрейлина Розена. Торопливым шагом она подошла к королеве и, наклонившись, сообщила долгожданные вести:

— Всё готово, Ваше Величество.

Ангсгарде тут же вскочила со стула. Её лицо озарила широкая, сияющая улыбка.

— Я решила немного поиграть со скуки, — сказала она оживлённо. — Похоже, я и впрямь взволнована: даже не заметила, как сыграла несколько пьес подряд.

— Конечно, Ваше Величество. Вы слишком долго ждали этого момента, — мягко ответила Розена.

Солнце уже клонилось к закату. Опасаясь, что вечерняя прохлада коснётся королевы, Розена заботливо набросила на её плечи лёгкую шаль.

— Ты уже видела его? — с нетерпением спросила Ангсгарде. — Скажи, насколько он прекрасен?

Розена опустила глаза, вспоминая Флону — ту, чей облик недавно так поразил её. Затем её губы дрогнули, и слова сами собой полились, складываясь в живое описание:

— Она бела и притягательна, словно алая капля крови на снежном поле. В лице ещё угадываются черты юности, но во взгляде уже чувствуется твёрдость. Уста, приоткрытые, словно лепестки розы, чаруют. Но больше всего пленяют глаза — нежно-зелёные, чистые и сияющие. В них сплелись свежая зелень и золотой свет, словно над лесами Аригетии вспыхнул праздник солнца.

Королева улыбнулась, и в её голосе прозвучало весёлое удивление:

— Раз уж даже ты, не склонная расточать похвалы красоте, говоришь о ней с таким восторгом, значит, она и впрямь необыкновенно хороша.

Ангсгарде засмеялась звонко, с видимым удовольствием кивая на слова Розены.

Первая встреча всегда волнительна.

Пусть король и не мог разделить с ней этот радостный миг — он был слишком занят государственными делами, — но, по правде сказать, так было даже лучше. Ведь это её трофей, и прежде всего она сама должна увидеть его, коснуться первой. Сколько раз она слышала о нём лишь в рассказах… Теперь же он принадлежал ей, и только ей решать, как использовать его, как забавляться с ним.

— А запах? — спросила королева с любопытством. — Был ли аромат? Или ты не уловила его из-за святой воды?

Они вышли из покоев, и у дверей их встретила целая стайка фрейлин. Девушки вскочили с мест, загомонили, засыпали королеву радостными возгласами:

— Мы ждали вас, Ваше Величество! Музыка была такой чарующей, что мы заслушались и времени не заметили.

— Давненько вы не играли, а ваше мастерство стало ещё искуснее. В чём секрет, скажете?

— Ваши руки, наверное, устали… Позвольте нам сделать вам массаж?

Ангсгарде посмотрела на них, склонила голову набок, прищурилась и расхохоталась.

— Почему же вы всё ещё здесь? Ах, понимаю… надеялись, что, задержавшись, сумеете взглянуть на моё сокровище?

— Ах, что вы, Ваше Величество! — запротестовали те, краснея. — Мы лишь заслушались игрой и…

— Довольно, — перебила их Ангсгарде. — Как смеете вы шуметь о том, чего даже хозяйка не удостоила своим взглядом?

Голос её зазвучал с явным раздражением, и несколько знатных дам, что всё же не смогли скрыть своего желания остаться, поспешили прижать к лицам веера, пряча смущённые улыбки.

— Ваше Величество совершенно правы, — пробормотала одна из них. — Мы повели себя недостойно. Следовало дождаться вашего дозволения… но любопытство оказалось сильнее.

Следом за Розеной выступила графиня Луиза, вторая по милости королевы. Слегка склонив голову, она мягко, но твёрдо увела фрейлин. Те мгновенно стряхнули с себя выражение досады, вновь нацепив безупречные маски светских дам, и, сохраняя изящество в каждом движении, покинули приёмную.

— Ц-ц-ц, — щёлкнула языком королева, провожая их взглядом.

Но в действительности досады в ней не было. Напротив, сердце её было слишком щедро и великодушно в этот день — ведь именно сегодня она наконец обрела то, чего так страстно желала.

— Пойдём скорее, Розена.

— Ваше Величество, прежде чем мы отправимся… — тихо начала фрейлина.

Королева с заметным недовольством нахмурилась, принимая из рук Розены чашу со святой водой. Она ведь уже отпила её, когда Флона переступила порог дворца. И теперь смотрела на фрейлину с недоумением — зачем подавать ещё раз?

Розена поспешно склонила голову, оправдываясь:

— Аромат… оказался куда сильнее, чем я ожидала. Я опасаюсь, что он может причинить вред Вашему Величеству. Прошу, освежите горло ещё раз, ради предосторожности.

— Сильнее? — Ангсгарде прищурилась. — Ты хочешь сказать, чересчур густой?

— Нет, нет, вовсе не так, — торопливо замотала головой Розена. — Я… как только ощутила запах, у меня было чувство, будто душа на миг покинула тело. Говорят ведь, дурная слава Флоны кроется именно в этом…

Слова Розены заставили глаза королевы вспыхнуть особым светом.

Аромат, от которого будто душа вырывается из тела…

Именно этого она и жаждала.

Ангсгарде собственноручно перерыла груды фолиантов и трактатов в королевской библиотеке, ища всё, что касалось Флоны: каково её истинное свойство, и каким образом можно обратить его себе на пользу.

Во всех источниках повторялось одно: святая вода — лишь временное средство. Она может слегка ослабить действие благоухания, но слабые духом, даже облив себя ею целиком, всё равно в конце концов падали его жертвой.

К тому же тексты предупреждали: чем чище и прекраснее Флона, тем гуще и сильнее её аромат. И всё же удача благоволила королеве — считалось, что на женщин его власть действует куда слабее, чем на мужчин.

Аромат Флоны, как писали в книгах, был связан с «размножением» и «соблазном» — потому-то и действовал куда сильнее на противоположный пол.

Ангсгарде некоторое время молча смотрела на чашу со святой водой, а затем легко отодвинула её кончиками пальцев.

— Довольно. Я хочу вдохнуть этот аромат во всей его полноте. Без преград. Чтобы он захлестнул меня целиком.

— Ваше Величество… — с тревогой прошептала Розена.

— Но ведь я не собираюсь спариваться с Флоной, — усмехнулась королева. — Мы обе женщины. Что же тут может возбудить или поколебать меня? Я понимаю твою заботу, но уверяю — мне она не навредит.

Сказав это твёрдым, решительным голосом, Ангсгарде резко развернулась и зашагала вперёд. Розена, проводив её обеспокоенным взглядом, поспешила следом.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

После долгого омовения, Роэллию заперли в странной комнате. Окно в ней было, но надёжно перекрытое решёткой, а одну из стен скрывала тяжёлая занавесь. Но больше всего смущало то, что стояло посреди комнаты: огромная птичья клетка.

Настолько большая, что в ней легко бы уместилось с десяток человек. К её основанию были прикреплены колёса, а внутри лежали мягкий матрас и прекрасное постельное убранство, полностью заполнявшее круглое пространство. Снаружи клетка была украшена драгоценными камнями и лентами, и на первый взгляд выглядела почти игрушечно, даже изящно… но всё же это было не что иное, как…

Тюрьма, искусно замаскированная под что-то прелестное и драгоценное.

Роэллию пробрал холод. Она машинально обхватила себя руками, пытаясь защититься от дурного предчувствия.

Неужели… меня и вправду собираются запереть здесь?

Она отчаянно пыталась отогнать эту мысль, но по коже уже побежали мурашки.

Если бы её заперли в обычной темнице, на сердце было бы куда легче. Но это — это нелепое, чудовищное подобие клетки, нарядной и извращённо прекрасной, — внушало настоящий ужас.

Она медленно отступила, стремясь хоть немного отдалиться от зловещего предмета.

И вдруг за дверью раздались голоса и шаги. Роэллия вздрогнула, её взгляд метнулся к двери. В следующее мгновение створка распахнулась, и в комнату вошла женщина — ослепительная, яркая, такой Роэллия ещё никогда прежде не видела.

— О, боже… — выдохнула она, не в силах скрыть изумления.

Женщина стремительно зашагала к Роэллии, не колеблясь ни на миг. За её спиной плелась Розена с мрачным, напряжённым лицом, словно ей было не по себе. Но остановить хозяйку она не пыталась… да и, похоже, не могла.

И в этот миг Роэллия всё поняла. Перед ней стояла королева Гарго. Та самая, по чьему повелению её схватили и притащили сюда.

— Иди ко мне, мой цветок.

Она распахнула объятия и крепко заключила Роэллию в них. Голос её был странным — холодным, словно лёд, и в то же время тягучим, сладким как мёд.

— Знаешь ли ты… как долго я тебя ждала?

99

После встречи с Папой, Хьюго направился прямо в свои покои.

Храм Лакримы не превосходил размерами дворец Гарго, однако его территория была обширна: около двадцати больших и малых зданий и три сада.

Среди этих двадцати зданий находилась и резиденция Лампеса — одна из самых важных построек.

Жить в этом грандиозном храме означало нести тяжкий долг — охранять всё святилище, поэтому покои Первого Лампеса были расположены в наиболее выгодном месте, чтобы в случае вторжения или военного похода быть готовым к любому исходу; отсюда открывался вид и на тренировочную площадку для паладинов-новобранцев, и на арсенал, и на административные здания.

Однако тренировочная площадка, где обычно камню было негде упасть, пустовала. Хьюго, шагавший быстрым шагом к своим покоям, внезапно остановился и пристально уставился на пустой плац, и тогда к нему подбежал дожидавшийся Беатрис и поспешил объяснить как раз то, о чём он хотел спросить.

— В ваше отсутствие более половины рыцарей-учеников были направлены в Калпарский купол. Отныне подготовка будет проходить поровну — часть в Калпарском куполе, часть в храме Лакримы.

— Кто отдал приказ?

— Второй Лампес.

Ответ был ожидаем. Если Первого Лампеса нет, его полномочия автоматически переходят ко Второму. Однако перемещение войск или распоряжения арсеналом — такие вопросы в отсутствие войны наместнику трогать не позволялось. Раз войска всё же передвинули, это значило, что сверху дали негласное согласие.

Калпарский купол…

Хьюго, направляясь к библиотеке на втором этаже, где его ждали рыцари, перебирал в памяти сведения о Втором храме.

Согласно донесениям Ферриэта, Второй храм активно расширяли. Орден скупал земли, которые оставили местные жители. Храм наполняли новобранцами, а объём ржи и ячменя увеличился в разы.

Так, погружённый в мысли, он уже стоял у дверей библиотеки. Хьюго без колебаний распахнул их и вошёл.

— Командир!

— Лампес!

Библиотека была немаленькой, но стоило войти десятку крупных телосложением рыцарей, и стало тесно.

— Что произошло? По отрядам расползаются слухи, будто вы пали во грех!

Это были командующие третьим, четвёртым и пятым отрядами — ближайшие соратники Хьюго. Лица у всех были раскрасневшиеся, они не могли скрыть возбуждение.

Хьюго, расталкивая окруживших его мужчин, прошёл к окну.

— Снаружи выставили стражу.

— Я же говорил, безумцы! Они ведут себя так, будто вы, командир, и вправду предатель! С ума можно сойти!

Предатель.

Губы Хьюго изогнулись в кривой усмешке. В сущности, слова были не совсем неверны. Он усомнился в проповедях Ордена, восстал против доктрин и нарушил запрет, взяв женщину…

Возможно, его вера уже раскололась внутри него.

Мир, в который он верил, рухнул. И всё же это не имело значения: у него был иной мир, куда он хотел войти. Но заставлять своих рыцарей идти за ним туда он не мог. Они по-прежнему следовали за Адеморсом и гордились принадлежностью к Ордену.

Хьюго медленно оглядел своих рыцарей, встретив напор вопросов и отчаянные взгляды. Он не произнёс ни слова, но они ощутили нечто в его присутствии и молча смотрели на него.

— Вопросов много, но времени мало.

— Что это значит?

— Я должен войти в Башню Закалки.

Башня Закалки?!

Беатрис, что стоял чуть поодаль, побледнел. Впрочем, лица остальных рыцарей выглядели не лучше. Поток вопросов, что обрушивался на Хьюго, мгновенно иссяк. В библиотеке воцарилась тяжёлая тишина.

Что такое Башня Закалки? Это место испытаний для тех, чья вера подверглась сомнению. Вошедший туда оказывался привязанным на вершине башни, куда стекались самые яркие лучи солнца, и должен был слушать голос Бога. Простые люди даже не помышляли о том, чтобы выдержать подобное.

Входить туда можно было только носителям священной силы, но и паладинам это давалось непосильно: Башня открывалась лишь для наказания верховных церковных лиц — кардиналов или Лампесов — таким страшным и суровым было это место.

Сказать, что он войдёт туда, означало, что Папа и Орден официально объявляют Хьюго изменником.

— На… на сколько дней?

— Семь.

Хьюго произнёс это просто, но рыцарям пришлось сглотнуть.

О Башне говорили: один день — и человек сходит с ума, три — и гибнет душа. Семь дней там были равноценны полному уничтожению: социальному, духовному, телесному.

— Семь дней?! Да это же смертный приговор!

— Безумие!..

Даже если бы Хьюго и совершил измену, назначить ему семь дней в Башне Закалки было не просто жестоко, а чудовищно.

На лицах паладинов отразились отчаяние и ярость. Если Адеморс был их отцом, то тот, кто стоял перед ними, был братом. Они всегда сражались в самых страшных местах ради Ордена и страны, отдаваясь до конца, даже если их рвали на части твари или Уроборосы. Они не постигали глубины учения или истины, потому что всё их время уходило на тренировки и битвы, но всегда гордились тем, что защищают Орден.

И впереди их всегда был Хьюго.

«Никто не имеет права умирать! Цепляйтесь за жизнь! Пока живы — вы сможете всё! Я буду вести вас впереди, а вы ни за что не смейте отступать!»

Каких бы чудовищ они ни встречали, паладины не должны были знать страха. Но они тоже были людьми, и бывало, страх парализовал. Огромные уроборосы, нажравшиеся десятками людских тел. Разорванные трупы, брошенные в лужах крови, маленькие ботиночки, пропитанные ею… Кто бы устоял?

И всё же, когда их шаги застывали перед воплями отчаяния, Хьюго Брайтон шёл вперёд, не отступая. Он становился на колени перед телами малышей, закрывал им глазки и возносил молитву о покое — и всё это на глазах у них.

Первый Лампес мог нарушить какую-то часть догмы, но в деле милосердия и спасения он никогда их не предавал. Пусть он и пал, как говорили слухи, из-за Флоны, но разве это преступление заслуживало, чтобы его душа была стёрта в Башне?

Хьюго Брайтон спас сотни, тысячи, десятки тысяч. И что же — его грех перевесил все спасённые жизни?

Нет, конечно же, нет. По крайней мере, люди, стоявшие здесь были уверены в этом, и потому не могли сдержать ярость и отчаяние.

— Это из-за Флоны?

Беатрис, сжав кулаки, не выдержал и назвал её имя. Мужчины не отрывали глаз от Хьюго. Тот посмотрел на них спокойно и произнёс ровным голосом:

— И да, и нет.

— Скажите точно!

— Лампес!

Хьюго окинул взглядом своих рыцарей. Они прекрасно знали, что означает — быть запертым в Башне Закалки на целых семь дней. И всё же в их глазах не отражалось ни тени предательства, ни укоров. Они имели право услышать его истину. Услышать, что это не измена, а прозрение.

— Вам известно, почему Орден преследует Флону?

100

Рыцари посуровели от вопроса Хьюго.

Почему преследуют Флону? Ответ был настолько очевидный, что они ни разу и не задумывались о нём всерьёз.

Ведь она — существо, которое должно исчезнуть.

В памяти народа Флона осталась ведьмой, чьи корни глубоко проросли в историю, — порочной обольстительницей, разрушающей чужие судьбы колдовством. Что тут объяснять? И всё же Хьюго Брайтон спросил их об этом. Не иначе как потому, что их предводитель, Первый Лампес, оказался очарован «Флоной».

Возможно, Флона куда сильнее, чем они себе представляли, раз даже их Лампес, которого называли сильнейшим паладином в истории Священной войны, оказался поколеблен.

Они решили, что должны удержать своего предводителя от колдовства ведьмы. Если его разум помутился из-за её аромата, то, быть может, теперь, когда её нет рядом, он жалеет о произошедшем.

Командир Третьего рыцарского полка, Фейлон, выкрикнул твёрдым голосом:

— Вы спрашиваете о слишком очевидных вещах! Она — порождение зла, что испускает чарующий аромат и губит человеческие души!

За ним выступил Лукс из Пятого полка, не менее горячо:

— Она пробуждает жадность в тех, кто был чист, и разжигает в сердцах низкие помыслы, чтобы низвергнуть человека в порок!

— Женщина, что обольщает мужчин своим колдовским запахом, — настоящая блудница!

— Она ведьма, Лампес!

Голоса множились, сливаясь в единый крик — они умоляли своего предводителя вырваться из обмана, вернуться к действительности. Все это были слова, которые когда-то сам Хьюго бросал в лицо Роэллии.

Он обвёл братьев спокойным взглядом, медленно, одного за другим.

Они не знали Флоны. Никто из них не встречал её. Всё, чем они жили, — истории, вложенные в их умы церковью, и вера в эти истории.

Раз Орден называл Флону дьяволицей, значит, так оно и есть. Проще следовать слову Священного Писания и учению Ордена, чем пытаться судить самому. Да что там проще — так правильно, так заведено. Сомнения и вопросы лишь мешают вере — в этом они были убеждены.

Потому Хьюго и не винил своих рыцарей за их слепоту. Он понимал: сам он был не так уж далёк от них. Ведь дитя не задаётся вопросом, правы ли родители в своих наставлениях.

Однако… тот, кто познал истину на собственном опыте, неизбежно чувствует, насколько она расходится с тем, что он слышал прежде.

— Беатрис.

Хьюго посмотрел на рыцаря, который сопровождал его в том походе. На того самого, кто сейчас молчал, не решаясь присоединиться к общему гневному хору, и лишь сдержанно хмурился.

— Ты был рядом со мной. Скажи, та Флона, которую ты встретил, была такой, как сейчас описывают твои братья?

Он спрашивал, была ли она шлюхой, что манит ароматом, будоражит сердца мужчин и соблазняет их.

Беатрис был человеком истинно верующим, но ещё — прямым, почти упрямо честным. Он не умел лгать. И не выносил, когда лгут другие.

Все взгляды устремились на него. Беатрис скривился, но плотно сжатые уста никак не хотели размыкаться. Он посмотрел на Хьюго с почти укоряющей тоской. Молчание, в котором он прятал свои сомнения, вдруг стало невыносимо тяжёлым — плечи его опустились.

Наконец, после долгой паузы, Беатрис сказал:

— Она была несчастной женщиной.

— Беатрис!

Фейлон, стоявший справа, схватил его за плечо и окликнул с гневом, но прорвавшийся голос рыцаря больше не дрогнул.

— У неё и впрямь был дурманящий аромат, но не было ощущения, что она хочет им воспользоваться. Напротив, она отчаянно пыталась скрыть этот запах, и сама же его боялась. Мне кажется, если бы мы не наткнулись на неё, мы прожили бы жизнь, так и не узнав, что такой человек вообще существует.

Слова Беатриса вызвали гул. Кто-то тяжело вздохнул, сглотнув ругательство. И хотя вслух они ничего не произнесли, во взглядах читалось: даже Беатрис оказался околдован.

Он видел эти взгляды, но не оправдывался. Всё так же стоял неподвижно, безмолвный и бесстрастный, словно дерево.

Хьюго этого было достаточно. Он услышал то, что хотел.

— Я не стану отрицать, что аромат Флоны разрушителен. Но… действительно ли его сила сводится лишь к соблазну и искушению?

— Что вы хотите этим сказать?

— По пути в столицу мы заехали в деревню. Там появился Уроборос. Настолько сильный, что сумел переправиться через реку. Он пожирал всех людей без разбора, и всё же, перед Флоной он остановился.

Даже Беатрис слышал об этом впервые. Он знал, что Хьюго спас Флону, но подробностей сражения не ведал.

— Остановился? Он?

— Да. Чудовище, что не узнаёт ни родных, ни возлюбленных, будто узнало Флону. Оно замерло перед ней и лишь смотрело, а затем очень медленно, осторожно протянуло к ней руку.

Звучало невероятно, но слова исходили от Хьюго, и сомневаться не приходилось. Никто не ненавидел Уроборосов сильнее, чем он. Никто не сталкивался с ними чаще него. Если он говорит это, значит, так и было.

— Я думал, он хочет её убить, поэтому пронзил чудовище цепью и сжёг его. Вы сами знаете: место, где пал Уроборос, чернеет и гниёт, оживить такую землю невозможно. Обычного очищения мало — нужны долгие годы.

Лампес смотрел в пустоту, мысленно возвращаясь к тому дню. Синие глаза дрожали, отражая внутреннее смятение.

— Но… рой бабочек Флоны в одно мгновение очистил тот мертвый пепел.

В глазах рыцарей мелькнуло потрясение. Даже слова о том, что Уроборос остановился перед ведьмой, не потрясли их так, как это признание.

Чтобы та, кого они считали демоном и ведьмой, та грешница… очистила землю, осквернённую кровью Уробороса?

Даже величайший обманщик не осмелился бы выдумать подобное. Церковь сразу сочтёт это кощунственной ложью.

— Не может быть! Как… как такое вообще могло случиться?!

— Может, вы ошиблись, командир? Может, то был ваш собственный свет? Вы могли перепутать!

Они пытались возражать, но сами понимали: это невозможно. Убить Уробороса святой силой — да, но землю, испорченную его смертью, очистить было нельзя.

— Вам трудно поверить. Мне тоже, даже после того, как я увидел это собственными глазами…

Улыбка Хьюго искривилась. Тогда он был в смятении, но теперь, после встречи с папой, всё прояснилось. Флона, та, кого ненавидел и проклинал весь Гарго, оказалась… «блудницей», созданной самим Орденом. Созданной их богом, которого они считали истиной и высшим благом.

— Папа привёл меня в Зал Священного Писания и показал, почему Орден должен подавлять Флону.

Хьюго открыл им пророчество — не ради людей, не ради доброты или правды мира, а во имя одной лишь «силы солнца»: уничтожить одно существо.

[ Цветок смерти, сжимающий осколок Луны, пожрёт Солнце. И потому, дети мои, не позволяйте проклятому цветку распуститься на этой земле. Убейте семя, отсеките стебель, сгноите корни. Не дайте ему прорасти. Не дайте поднять головы. Да не отступит сила Солнца с этой земли — истребите его навеки. ]

Вот почему они никогда не показывали миру первозданное Писание: потому что это было эгоистичное пророчество, служившее лишь Ордену.

И Хьюго передал его братьям слово в слово. У него не было ни времени, ни веских доводов, чтобы убедить их. Но он мог дать им время на раздумья — семь дней, которые выторговал у папы ценой собственной жизни.

— Я не стану заставлять вас верить в то, чего вы сами не видели. Но если следовать той же логике… — Хьюго обвёл братьев взглядом и твёрдо произнёс: — Не пора ли перестать называть Флону ведьмой и грешницей, раз никто из вас не видел её преступлений своими глазами?

Его ровные слова пронзили умы рыцарей.

101

Хьюго не стал медлить и отправился к Башне Закалки.

На его лице не было ни тени волнения — спокойное, почти безмятежное выражение никак не вязалось с человеком, который до глубины души потряс своих рыцарей. Он даже не позволил проводить себя.

«Пока меня нет, выполните все мои поручения», — сказал он, словно сама мысль о том, что он может не вернуться, никогда не приходила ему в голову.

Сказал — и так же невозмутимо удалился.

Семь дней в Башне Закалки… Наказание казалось немыслимо суровым, почти бессмысленным, но Хьюго Брайтон ни на мгновение не замедлил шага, ни капли сомнения не дрогнуло в его взгляде.

Его братья стояли на месте, точно бродячие псы, выброшенные под дождь, не зная, что делать и куда податься.

— Чёрт возьми… Что за гром среди ясного неба, — выдохнул один из паладинов.

Недавно Патрика, командира Первого ордена рыцарей, внезапно уволокли в «Исповедальню». И вот теперь — сам Хьюго Брайтон, сердце всего их братства, обвинён в тайной связи с Флоной и отправлен в Башню Закалки.

Хотя правильнее сказать — он пошёл туда сам. Но ведь всё равно — пошёл по приказу Папы, а значит, формально взят под стражу.

А к тому же, согласно карте, которую принёс Беатрис, кто-то намерено отмечал расположение «Чёрных точек», а значит, он уже понял, как их вызывать, и распространял по своей воле.

Слишком многое смущало их и становилось непостижимым. Даже когда орды чудовищ наваливались разом, даже в той страшной войне на Чёрном море, даже лицом к лицу с десятками Уроборосов — паладины не дрогнули. Но теперь, всего за какой-то год, их строй начал рушиться.

И рушился он не от внешних врагов, а изнутри.

— Я никак не пойму, что задумал Его Святейшество, — сказал один из рыцарей. — Неужели он и вправду хочет распустить Орден? Но тогда откуда он будет брать городских стражников? Сумеет ли удержать новые вспышки «Чёрных пятен»? И что будет с рыцарями, которых просто отстранят?

— А может, — отозвался другой, — он и вовсе не собирается нас удерживать. Судя по всему, Папа желает создать новый орден. А нынешних паладинов можно разделить и распределить: одни — на границы, другие — в отряды по борьбе с чудовищами.

— Орден, созданный лично для него… быть может, для новой церкви, — тихо добавил Беатрис.

Лица рыцарей, уловивших смысл его слов, окаменели. Это звучало как безумие, и всё же слишком уж логично объясняло то, как понтифик всё это время обращался с Хьюго Брайтоном.

Рыцари сидели в просторной приёмной, каждый погружённый в тяжёлые мысли, и отчаянно пытались разгадать ход событий.

— В любом случае сперва нужно выполнить приказ командира, — сказал один из рыцарей. — Ты свяжись с Мерисой, а я попробую разузнать о Патрике. А кто передаст весть кардиналу Гейлу?

— Он сейчас в наших землях, я сам займусь этим, — отозвался другой.

— Времени мало. Давайте выдвигаться. Неделя — вовсе не роскошь.

— Чёрт… Я ничего не понимаю. Что тут вообще творится? У меня голова раскалывается.

— Боюсь, это только начало, — мрачно заметил Беатрис. — Смотри.

Он уступил Фейлону место у окна. Тот сдвинул брови и посмотрел вниз — и тут же его лицо перекосилось.

К резиденции Хьюго направлялся Крол Хэтс, ведя за собой своих рыцарей. И выглядело это так, словно они ждали этого момента.

****

Сонный перезвон музыкальной шкатулки зацепил сознание Роэллии, уводя её из забытья.

Тело казалось набухшим от воды комком ваты — тяжёлым и неподъёмным. С огромным трудом она разлепила веки и увидела за широким окном небо, окрашенное в тёплые оранжевые тона.

Восход… или закат?

Помутнённый рассудок блуждал в воспоминаниях.

«Как же ты исхудала… Видно, тебе пришлось немало пережить. Только коровы, растущие в покое, дают хорошее молоко. Тебе нужен отдых, дитя. Не тревожься. Сегодня ничего не случится… Спи спокойно. Мы увидимся завтра».

Леденящий прикосновение скользнуло по её щеке. Когда королева убрала холодную руку, в комнату вошли служанки с едой.

«Всё это — Флоне. Скормить до последней крошки. Если хоть что-то останется — запомните: остатки я выбью из вас плетьми».

Нарочно, чтобы Роэллия услышала, сурово скомандовала старшая фрейлина. Но у девушки не было сил есть — она с трудом осилила пару ложек супа.

Тогда та вернулась и, не медля, принялась наказывать служанок. Звуки хлещущих ударов и рвущейся плоти наполнили комнату, но женщины, ухаживавшие за Роэллией, не проронили ни слова и терпели боль, стиснув зубы.

«Я… я буду есть! Пожалуйста, перестаньте!»

То, что из-за её отказа от еды наказывали других, потрясло Роэллию. И это были не лёгкие шлепки — нет, удары падали так жестоко, что кожа на голенях служанок лопалась, и кровь сочилась наружу.

Испуганная Роэллия торопливо проглотила принесённую пищу. Одна из избитых женщин, всё ещё с кровью на ногах, сама убрала её опустевшие тарелки. Старшая фрейлина молча стояла в углу и наблюдала за всем до самого конца.

А потом Роэллию накрыл мрак. В еду подмешали снотворное: она не смогла бороться с тяжестью век и бессильно рухнула в постель.

Девушка просыпалась, и её снова заставляли есть. Она успевала немного пройтись по комнате, а затем сон валил её с ног. И так — снова и снова.

Так незаметно утро сменялось полуднем, полдень — вечером. Два дня пролетели в этом бесконечном круге, а затуманенное сознание не ощущало ни опасности, ни тревоги.

Слишком много лекарства текло в её жилах: даже проснувшись, Роэллия словно продолжала видеть сон. Она лежала безвольно на постели, похожей на раскрытую клетку для птицы, и думала об этом сквозь мутный, вязкий туман.

Почему… почему я здесь? Зачем всё это?

Непрекращающийся перезвон шкатулки сводил с ума.

Её кормили, укладывали спать, умывали… Но всё это походило не на заботу, а на дрессировку.

Неужели вот в этом и заключалась цель королевы? Привезти редкую Флону и держать её, словно диковинное животное, в клетке, растить по своему капризу?

Если бы дело было только в этом, Роэллия сочла бы себя ещё счастливицей. Но грудь сжималась от дурного предчувствия: казалось, впереди её ждёт нечто гораздо более ужасное.

Нет… Всё будет хорошо. Осталось только восемь дней выдержать…

Она верила словам Хьюго, что он придёт за ней. Верила, что он уведёт её туда, где нет цепей, где Флона не будет пленницей.

Да, она понимала — такая вера может показаться наивной и глупой. Но ведь это сказал Хьюго. И потому она доверилась ему.

Святому рыцарю, о котором говорили, что его оберегает сама милость Господа. Человеку с самыми прекрасными глазами.

Думая о Хьюго, Роэллия привычно потянулась к шее, туда, где до этого висело ожерелье с семенем, но пальцы нащупали пустоту. И только теперь она вспомнила: старшая фрейлина отобрала его у неё. Роэллия умоляла вернуть украшение, но в ответ слышала лишь молчание. В их глазах это было ничтожество — сморщенное семечко какого-то дерева, не стоящее и гроша.

Она устало выдохнула и, пошатываясь, поднялась с постели. Вокруг стояла странная, непривычная тишина. Ни служанок, которые обычно будили её ещё до рассвета и насильно кормили, ни холодного взгляда Розены, что следила за каждым их движением. Только тот же глухой звон музыкальной шкатулки витал в воздухе, холодно и навязчиво.

Сегодня они решили оставить меня в покое?

Вроде бы можно было радоваться, но тревога лишь крепла.

Роэллия подошла к двери и прижала ухо. Ничего. Ни звука. Она попробовала потянуть за ручку — заперто. Она дёрнула ещё и ещё, изо всех сил — безрезультатно.

Оставив тщетные попытки, девушка обернулась. Её взгляд упал на огромный занавес, закрывавший целую стену.

Что они скрывают за ним?..

Ей давно казалось это странным. Здесь явно не могло быть окна — тогда зачем так тщательно прятать?

Роэллия нерешительно протянула руку, ухватила край тяжёлой ткани и осторожно отдёрнула её, чтобы заглянуть внутрь.

102

Роэллия чуть приподняла тяжёлую портьеру и заглянула внутрь. В её взгляде промелькнуло недоумение.

Кровать?..

Первым в глаза бросилось широкое ложе под кроваво-алым балдахином из бархата. Оно было настолько велико, что на нём легко уместилось бы пятеро взрослых. Никогда прежде Роэллия не видела столь вычурной и пышной постели: золотая вышивка, узором раскинувшаяся по бархатному покрывалу, и тонкое кружево, тщательно вшитое в тяжелые складки одеяла. В глазах рябило от обилия деталей.

Но если отбросить саму кровать, то комната в остальном почти не отличалась от той, где держали Роэллию. Даже казалось, будто это отражение её покоев в зеркале.

Они ведь совершенно одинаковые. Просто одну комнату перегородили и разделили на две.

Приглядевшись внимательнее, Роэллия убедилась в своей догадке. Огромное помещение разделили тяжёлой портьерой так, что оно казалось двумя разными покоями. Лишь одно отличало их друг от друга: с одной стороны стояла пышная кровать, убранная бархатом и золотыми нитями, а с другой — тесная клетка из железных прутьев.

Окинув взглядом тёмный, неосвещённый угол за занавесом, Роэллия ощутила, как по спине пробежал холодок дурного предчувствия.

В этом гигантском дворце, где уж наверняка хватает покоев… почему же королева заточила меня именно здесь? Там ведь тоже стоит кровать… так зачем заталкивать меня в эту клетку, похожую на птичью?

Как ни пыталась она понять, всё это казалось нелепой, странной прихотью.

Роэллия вспомнила лицо королевы, улыбающейся ей, и, не в силах унять тревогу, прикусила губу. В этот миг за дверью послышались шаги.

Она вздрогнула и мгновенно отступила от портьеры. Тут же дверь распахнулась, и в покои вошла старшая фрейлина вместе с другими девушками. Заметив, что пленница не спит, она слегка нахмурила брови, а затем негромко обронила, обращаясь к девушке, катившей за ней поднос с едой:

— Проверь дозировку снотворного.

Слова прозвучали шёпотом, но обострённый тревогой слух Роэллии уловил их ясно, будто они были сказаны ей в лицо.

Значит, всё-таки подмешивали снотворное…

Теперь многое стало понятным. Даже если она уставала, та неестественная сонливость могла быть вызвана только лекарством.

— Зачем вы подмешиваете мне снотворное? — резко спросила Роэллия.

Старшая фрейлина ответила без малейшего смущения:

— По велению её величества королевы. Она хотела, чтобы ты как следует отдыхала.

Роэллия едва не рассмеялась от возмущения:

— Насильно усыплять — это называется отдыхом?

— В стенах дворца многие не могут уснуть от напряжения, — равнодушно заметила Розена, одновременно подавая знак горничным, чтобы они приготовили для пленницы еду.

Роэллию тут же схватили и, не дав сопротивляться, усадили за маленький стол. Она уставилась на накрытый ужин с выражением, будто перед ней поставили нечто отвратительное.

— Не смотри так, — спокойно сказала Розена. — Здесь снотворного нет.

Роэллия едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. Совсем недавно она своими ушами слышала приказ проверить дозировку — и теперь эта женщина всерьёз думала, что она поверит её словам?

Роэллия подняла на старшую фрейлину недоверчивый взгляд, но ей не хватило храбрости возразить ей в лицо. Если она откажется есть, снова кого-нибудь будут бить до крови прямо у неё на глазах. А если и тогда осмелится упорствовать — придумают другое, ещё более жестокое средство, чтобы заставить её добровольно глотать ложку за ложкой.

Сдержав горький вздох, Роэллия всё же взяла в руки ложку и принялась за еду. Единственным утешением было то, что сегодня порции оказались не слишком большими. Она медленно, тщательно пережёвывала каждый кусок, понимая: стоит ей переесть или заболеть — расплачиваться придётся только ей самой.

Так, по кусочку, она почти одолела содержимое тарелки, когда старшая фрейлина достала часы и взглянула на время.

— Довольно. На этом ужин закончен.

Едва прозвучали слова Розены, как стоявшие перед Роэллией тарелки исчезли — служанки молниеносно убрали их.

Роэллия подняла озадаченные глаза на фрейлину. Та протянула ей бокал с соком.

— Недостающий ужин заменишь этим. Выпей до последней капли.

Что-то в её поведении показалось сегодня особенно странным, но спорить не имело смысла. Роэллия молча приняла его. Сок был сладким и прохладным, словно выжатый из целых плодов. Даже если бы ей не велели выпить всё, она бы не остановилась. Она опустошила бокал до дна. Розена не сводила с неё взгляда, а затем снова достала из кармана часы. Проверив время, она довольно кивнула и скомандовала:

— Времени нет. Немедленно в клетку.

Служанки, только и ждавшие приказа, тут же схватили Роэллию и рывком подняли с места. О чём она говорила — «времени нет»? Ведь ещё недавно уверяли, что в еде не было снотворного. Так зачем теперь запирать её в этой клетке, больше похожей на тюрьму?

В сердце закралось леденящее предчувствие.

Сегодня всё будет иначе, не так, как вчера.

И предчувствие оказалось верным. Железные цепи обвили решётчатую дверь, и на них повис массивный замок. Роэллия, оказавшись в клетке, инстинктивно бросилась к прутьям.

— Зачем… зачем вы запираете меня здесь? Я ведь и так взаперти, в комнате, какая разница!

— Мне сказали, что эликсир начнёт действовать не раньше, чем через полчаса. Пока — приберитесь здесь, — спокойно распорядилась старшая фрейлина.

Действовать? Что — действовать? Если не снотворное, то что же они мне скормили?

Роэллия побелела до мертвенной бледности. Казалось, всё, что она проглотила, вот-вот подступит к горлу и выйдет обратно.

— П-постойте! Госпожа! Что вы мне дали? Что это было за лекарство? Зачем я здесь? Отправьте меня в церковь, зачем держать меня во дворце? Умоляю, ответьте! Посмотрите на меня!

Она трясла решётку, кричала изо всех сил, но Розена и горничные не реагировали ни словом. Словно она была невидимкой, будто её вовсе не существовало, они проходили мимо и делали своё дело.

Толстая портьера, делившая комнату надвое, вдруг разъехалась в стороны. С обеих сторон пышной кровати замелькали дрожащие огоньки свечей, и на одна из служанок принесла сервированный столик: на нём лежали чистые полотенца и стоял таз с горячей водой, от которой шёл пар.

Окно распахнули настежь, чтобы вытряхнуть пыль, затем вновь плотно закрыли и задернули тяжёлую ткань так, чтобы ни малейшей щёлки не осталось. Снаружи теперь невозможно было заглянуть внутрь.

Даже клетку, где сидела Роэллия, прикрыли сверху большим полотнищем. Оно заслоняло её почти на две трети, и из-за этого рассмотреть пленницу толком было невозможно.

Ослеплённая этой завесой, Роэллия вновь в отчаянии затрясла прутья. И тут одна из служанок, поправляя ткань на решётке, вдруг склонила голову и, едва слышно, так, чтобы только Роэллия уловила, шепнула:

— Не шумите.

Роэллия вздрогнула и напрягла слух.

Служанка, будто бы поправляя ткань, покосилась на неё и ещё тише, почти неслышно, прошептала предупреждение:

— Постарайтесь вытерпеть молча. Стисните зубы…

С этими словами девушка поспешно выпрямилась и отошла в сторону.

Что же она имела в виду? Роэллии хотелось спросить, но она понимала: если вдруг станет известно, что служанка осмелилась прошептать ей хоть слово, последствия будут ужасными. Поэтому она не посмела ни взглянуть на неё, ни тем более схватить за руку.

Тем временем остальные горничные, закончив приготовления, отступили за спину старшей фрейлины.

Розена в последний раз сверилась с часами. Было ровно двадцать минут девятого. Прошло двадцать минут с того момента, как Флона выпила лекарство. До того как действие проявится в полной мере, им надлежало покинуть комнату.

— Ступайте. Проведите сюда Её Величество, — приказала Розена, бесстрастно уставившись на «цветочный горшок», где томилась Флона.

Но в тот же миг за их спинами раздался насмешливый, довольный голос:

— В этом нет нужды. Мне наскучило ждать — решила прийти сама.

В комнату вошла королева в свободном ночном одеянии. Щёки её пылали румянцем, точно у девочки, которая с нетерпением ждёт подарка на день рождения. Взгляд её был устремлён только туда, где в «горшке» за решёткой сидела Флона.

— Ваше Величество, — Розена тут же склонилась в глубоком поклоне, и вслед за ней покорно согнулись все служанки, стоявшие позади.

Королева прошла мимо всех, не удостоив их ни словом, ни взглядом. Лишь мягкий шелест её лёгкой одежды скользил по полу, отдаваясь странным, томительным звуком.

Она остановилась перед «цветочным горшком», прикрытым белой тканью, и глубоко втянула в себя воздух. В голову ударил дурманящий аромат, вихрем закруживший мысли.

Сбивчиво дыша, с глазами, затуманенными нетерпеливым ожиданием, королева расплылась в блаженной улыбке и приказала:

— Какой же чарующий аромат… Скорее… скорее приведите Его Величество.

103

Ощущение было такое, будто кто-то заставил её проглотить пламя. В животе всё бурлило, неугасаемый жар клокотал внутри, а мир перед глазами расплывался мутным маревом.

— А… ах…

Что-то не так.

Нет, несомненно — в моё тело проникло нечто дурное.

Роэллия прижала к губам дрожащую руку и жадно хватала ртом воздух. Она отчаянно старалась выровнять дыхание, но все попытки оказывались тщетными.

Напротив, чем сильнее она старалась, тем быстрее расплавленный жар из глубины живота разбегался по нервам, захлёстывая всё тело, растекаясь по рукам и ногам.

Стиснув зубы, она пыталась выдержать этот чуждый, насильно запущенный в ней процесс, но чем сильнее напрягалась, тем гуще выступали капли пота на бледном лбу.

— Ах вот как… видно, тебе и вправду тяжко.

Королева, чуть приподняв занавесь, накинутую на решётку, склонилась и заглянула внутрь. Цокнув языком с напускным сочувствием, она обратилась к ней. Роэллия распахнула глаза и уставилась на неё.

— Что… что вы… заставили меня… выпить?

Королева двусмысленно улыбнулась, повела фиолетовыми глазами и медленно скользнула взглядом по её облику.

Щёки, тронутые персиковым румянцем, выглядели соблазнительно, дыхание, вырывающееся сквозь дрожащие губы, звучало сладкой музыкой. Даже этот взгляд — полный страха и вместе с тем дерзко прячущий вызов — казался ей прелестным.

— Сколько тебе лет? Двадцать один? Двадцать два?

Возраст такой, о котором можно сказать и «ещё слишком юна», и «уже в самом соку». В этой стране, где достаточно родительского согласия, чтобы выдать девицу замуж с шестнадцати лет, к её годам вполне можно было иметь и двоих детей.

И всё же в глазах королевы Флона выглядела лишь как нераспустившийся бутон — чистая, наивная, и в то же время до боли притягательная.

Надо же, сколько обиды в её лице… какая прелесть.

Рождённая в семье простолюдина и обладая такой красотой, её давно должны были опорочить. Каким образом ей удалось сохранить эту девственную чистоту?

Наверняка кто-то уберёг эту юную прелесть от жадных лап.

— Ты к двадцати с лишним годам осталась такой чистой, значит, кто-то тщательно оберегал тебя всё это время. Интересно, кто же? Давай-ка я попробую угадать.

Королева, обхватив прутья решётки, задумчиво постукивала ногтем по холодному железу. Она склонила голову, делая вид, что погрузилась в размышления, хотя в её ловком и хитром уме всё уже давно выстроилось по полочкам.

Кроме дочери у того могильщика был и ещё один ребёнок — мальчишка-сиротка, который рос с ней с малых лет. Говорили, что мальчика нашли у ворот, и могильщик, страдая от нехватки рабочих рук, подобрал его и сделал своим слугой.

И всё же… Кому вздумается тратить силы, чтобы воспитывать сопливого ребёнка? Хлопот от него куда больше, чем пользы.

Но в этой стране за рождение внебрачных детей карают строго, так что, должно быть, могильщик просто выдумал отговорку, чтобы держать рядом своего бастарда. Несмотря на скверный нрав, у него было жалостливое сердце.

— Наверняка ты называла его «помощником». Может, это был твой сводный брат? — продолжала королева, насмешливо наклонив голову.

На невинном лице Роэллии, которая не умела лгать, промелькнуло смятение. И робкая дерзость, что ещё недавно горела в её глазах, исчезла; на смену ей пришли лишь страх и мольба.

— Я… я не знаю, о чём вы говорите, Ваше Величество.

— Похоже, крысы из выгребных ям дружно закрывали на это глаза, — усмехнулась королева, — но за монету они разболтают что угодно. За несколько золотых и самые грязные слухи станут кричать на перебой.

— Я не знаю никакого… — попыталась возразить Роэллия, но слова застряли в горле.

— Впрочем, — перебила королева, — теперь, когда всё уже свершилось, есть у тебя сводный брат или нет — не столь важно. Главное, что я хочу сказать…

Она мягко протянула руку и, почувствовав, как дрожит подбородок пленницы, слегка приподняла его.

— Если ты будешь исполнять свою роль так, как должна, — шёпот королевы был ледяным и безжалостным, — мне не придётся тебя шантажировать или угрожать тебе.

Когда Флона распахнула глаза, похожие на зелёные луга, наполненные солнечным светом, королева увидела, как они беспомощно дрогнули. На нежной зелени, отливающей золотистыми искрами, выступили слёзы — и это влажное мерцание было пугающе прекрасно.

— Поняла ли ты меня, мой цветок? — прозвучал голос королевы, наполненный притворной мягкости, но каждое её слово сжимало Роэллии горло, не давая дышать.

По её приказу Флону выследили и пленили. Стоит королеве лишь захотеть — и поймать Дитриха для неё тоже не составит труда.

Нет… только не Дитрих… Дитрих не должен…

В воображении тут же вспыхнуло видение: стражи дворца вталкивают Дитриха в зал. Сердце, сбившееся с ритма, с глухим ударом обрушилось вниз, будто в пропасть.

Она мечтала увидеть его, но только не так. Нет, если им суждено стать оковами друг для друга, тогда уж лучше вовсе не встретиться, никогда. Опустив ресницы, Роэллия яростно стиснула зубы.

До каких же пор эта жестокая судьба будет меня терзать? Если бы только мне одной пришлось нести её удары… Но я не вынесу, если из-за меня исказится и судьба Дитриха.

— Какую роль я должна… хорошо исполнять? — сдавленным голосом спросила Роэллия, прижимая ладонь к бешено колотившемуся сердцу.

Горящие глаза защипало от жара, по телу струился холодный пот. Но хуже всего, постыднее всего было то, что с самого начала между бёдер расползалось странное, щекочущее томление.

Она изо всех сил напрягала тело, чтобы подавить это ощущение, но из раздвинутых губ её сокровенного цветка капля за каплей стекала густая влага. Клитор пульсировал под влажными волосками, будто требуя прикосновения — чтобы его растёрли и сжали.

Перед затуманившимися глазами вспыхнул образ — крупная ладонь, жадно мнущая её мокрое лоно, безжалостно раздвигающая вход. Одной лишь мысли об этом хватило, чтобы тело отозвалось сладкой дрожью, словно всё это происходило взаправду.

Ей не верилось, что она, даже оказавшись лицом к лицу с королевой, даже сидя в тесной клетке, утратила над собой всякий контроль и оказалась поглощена этими грязными видениями.

Нет… нельзя… очнись. Так нельзя.

Роэллия резко мотнула головой и, обессилев, осела прямо на месте, свернувшись клубком. Раздался благородный голос королевы:

— Говорят, аромат Флоны может сбить человека с толку. Но если бы только в этом была ваша сила, то вряд ли кто-то счёл бы вас опасными. Сама понимаешь, в этом мире не одни лишь вы источаете запах.

Цветы источают сотни разных ароматов. И люди, подражая природе, изобрели духи — не просто копируя, но усиливая благоухание, делая его ещё соблазнительнее. Красавицы-актрисы, знатные дамы, даже куртизанки — каждая окутывает себя особым шлейфом, чтобы пленять.

И не только они: захоти я насладиться живым дыханием цветов, — хватило бы запереться в оранжерее. Или наполнить ванну водой и капнуть туда масла. Тепло и аромат окружат со всех сторон — и наслаждайся на здоровье. Так почему же только к Флоне приклеивают ярлык «опасность»?

— Прежде чем схватить тебя, я многое разузнала о вашем роде, — негромко продолжала королева, неторопливо обходя клетку, в которой томилась Роэллия. — Опасность Флоны — не в аромате как таковом, а в чувствах, которые он пробуждает.

Чувства? О чём она говорит?

Роэллия хотела бы ответить королеве, но из последних сил пыталась удержать рассудок на плаву. Она стиснула зубы, прикусила губу, — стоило приоткрыться рту, и грязный, непристойный стон вырвался бы наружу.

— Когда ты заплачешь и твой аромат просочится вместе со слезами, — другие тоже будут плакать. Когда засмеёшься — и они начнут смеяться вместе с тобой.

Она пыталась отогнать от себя дрожь, пробежавшую по коже, старалась сосредоточиться на пережитых унижениях и страхах — на всём, что было способно отрезвить её.

— Заставлять людей разделять твои чувства, — вот в чём истинная сила аромата Флоны.

И всё же голос королевы, звучавший совсем рядом, проникал внутрь, словно колдовской шёпот, расшатывал последние опоры сознания.

— Ну же, Флона, мой юный цветок, — ответь мне.

И в тот миг королева протянула руку, схватила Роэллию за волосы и потянула на себя. Шёпот коснулся её уха:

— Что будет, если ты возбудишься?

Глаза Роэллии расширились и остекленели от страха. Из приоткрытых губ вырвался приглушённый стон, а по телу разлилась судорожная дрожь.

— Ха-а…

С её дрожащего языка вырвался сладкий, мучительный звук, похожий скорее на крик, чем на стон.

И в этот миг за дверью раздался оклик Розены:

— Его Величество прибыл!

104

Это был самый обыкновенный день.

Король Гарго, Перфесдо Янкальт, по крайней мере до самого ужина был в этом уверен.

Он, как всегда, с трудом поднял тяжёлое тело, поздно позавтракал, выслушал немного жалоб и ворчаний вечно недовольных аристократов, а затем, чтобы проветрить голову, немного прошёлся по оранжерее.

Тем временем подали обед, который он разделил с канцлером и министром финансов. За трапезой речь зашла о тягостных государственных делах, но и то было до боли привычным.

Когда Перфесдо закончил всё, что следовало сделать, солнце уже клонилось к закату. И только тогда король вспомнил о просьбе королевы и омыл тело.

Сколько времени прошло с тех пор, как он делил ложе с супругой? Пусть он и не мог совершить самого акта, но заключать в объятия чувственное женское тело и гладить его было для него занятным удовольствием. Его королева, хоть ей уже исполнилось тридцать, оставалась молодой и прекрасной, и потому король не прочь был уткнуться лицом в её грудь, лаская нежное тело и стараясь возбудить её.

Королева была женщиной пылкой и ради того, чтобы возбудить его бессильный член, не чуралась ни грязных, ни постыдных средств. Привозные пряности и масла, что разогревали плоть, диковинные целебные снадобья для мужской силы, даже музыкальные шкатулки, в которых, говорили, заключена сущность заморских ведьм. Ради постели она скупала буквально всё, что мог предложить мир. Даже распутниц и распутников, прославленных тем, что сводили с ума сотни и тысячи.

Всё то оказывалось напрасным, но наблюдать за упорством королевы было для него по-своему забавно. Вид её отчаянных попыток возбудить его казался королю удивительно милым и трогательным.

— Не стоит так надрываться, Анс. Каждый раз, когда из-за моей ущербности тебе приходится мучиться, мне становится совестно.

— Для того, кому совестно, вы уж слишком наслаждались, Ваше Величество.

— Ха… Я лишь подыграл моей супруге из уважения к твоим стараниям.

— Тьфу… Я всё равно никогда не сдамся. Вот увидите. Однажды я непременно заставлю его встать и приму в себя семя. Я обязательно рожу законного наследника.

Решимость королевы была велика, но шли годы, и вот уже больше десяти лет её усилия неизменно оканчивались неудачей. Даже король начал уставать от этих забав, которые она всякий раз готовила с такой тщательностью и рвением.

То, что когда-то случалось дважды-трижды в месяц, незаметно стало происходить раз в месяц, а затем и вовсе пару раз за год. Утомлённому королю и эти редкие встречи были в тягость, но ради королевы он покорно шёл навстречу.

— Устал я, — сам того не замечая пробормотал он по пути в покои супруги.

Слуга, что шёл впереди и указывал дорогу, почтительно склонил голову и проговорил:

— Завтра я распорядился освободить ваше расписание. Отдохните как следует в покоях её величества. В последнее время у вас было немало дел, и день отдыха вам необходим.

— Не будь этих приставучих аристократов, и голова бы не болела… Впрочем, завтра наконец высплюсь как следует. Никого не впускать в покои, пока я сам не позову…

Поднявшись по лестнице и свернув в коридор, Перфесдо вдруг остановился и устремил неподвижный взгляд вдаль, на покои королевы, где мерцал подвешенный красный фонарь.

— Ваше Величество?

Слуга удивлённо обернулся, не понимая, почему шаги государя вдруг прервались. Но взор короля был устремлён вовсе не на него.

Перфесдо застыл, словно изваяние, глядя в конец коридора.

Запах.

Влажный, густой аромат, точно в рассветный час, когда розовый сад стоит в пышном цвету, щекотал чуткие ноздри и будоражил нервы.

И в одно мгновение ожила, вырвавшись из забытья, память — давняя, будто стёртая ветрами, память восьмилетнего ребёнка.

«Будь ты проклят. Всю жизнь ты… будешь… Проклятое… отродье…»

Король, сам того не замечая, втянул в грудь воздух так глубоко, что грудь готова была разорваться. Аромат, проникший через обострённое обоняние и подчинивший себе душу… без сомнения он принадлежал ей, Флоне.

— В-ваше Величество?

Застывшие было шаги короля постепенно ускорились. Он шёл, словно потерянный мальчик, внезапно увидевший давно исчезнувшую мать, — прямо к покоям королевы, где горел подвешенный красный фонарь.

Чем ближе он подходил, тем насыщеннее становился запах.

Аромат свежераскрывшейся под утренней росой розы перемешивался с приторной сладостью. Слюна наполнила рот, вены бешено запульсировали.

Как же нелепо всё это было. Ещё каких-то несколько минут назад сама мысль о встрече с королевой и её тщетных попытках заставить его встать казалась ему утомительной и скучной, а теперь сердце грохотало в груди.

Тем временем старшая фрейлина, стоявшая у дверей в опочивальню, заметила его и поспешно возгласила внутрь:

— Его Величество прибыл!

Перфесдо рывком распахнул дверь и вошёл. Королева стояла перед громадной железной клеткой, похожей на птичью, укрытой белой тканью. Сквозь неё проступал силуэт хрупкой женской фигурки.

Вот она.

Вот она, без сомнения — Флона.

— Добро пожаловать, мой король, — произнесла королева, обернувшись к нему с густой, чарующей улыбкой.

Соблазнительная улыбка супруги и всепроникающий аромат, наполнявший комнату, сливались в одно. Король остолбенело смотрел то на неё, то на клетку у неё за спиной.

— Это она?

— Да, она самая.

— Но зачем прятать?

— Нужно лишь её благоухание, а не она сама. Я сочла, что иначе цветок будет мешать.

Слова королевы не были лишены смысла, но почему-то раздражали.

Прищурившись, король вгляделся в смутный силуэт за тканью. Всё же она не скрывала Флону полностью: из-под полога виднелась тонкая щиколотка, свесившаяся на мягкое покрывало.

— Хн… ы-ых…

Приглушённое, едва различимое за тканью прерывистое дыхание щекотало разгорячённые уши. Оно было таким странно сладострастным, что трудно было поверить, что это не нарочно издаваемый звук.

Язык пересох, во рту тут же скопилась слюна. Сердце колотилось бешено, пока он невольно ловил стоны пленницы. Незнакомая телесная реакция заставила его нахмуриться. И тут…

— Ваше Величество.

Королева шагнула ближе и заставила его оторвать взгляд от клетки. Изящные ладони обхватили его щёки, вынуждая смотреть прямо на неё.

— Он поднялся крепко, как никогда.

Сказанное поразило его. Король опустил взгляд и увидел, как ткань брюк внизу выпирает твёрдым бугром. Никогда прежде он не видел подобного. Глаза Перфесдо задрожали. Между ног разливалось тепло, кровь бешено приливала, и член, распухший, налитый жаром, жил своей волей, дёргаясь и пульсируя.

Он хотел было опустить руку вниз, но королева отстранила его ладонь и сама первой потянулась туда.

— Ха!..

Холодные, тонкие пальцы, пробравшись за пояс его штанов, обхватили вздыбившееся достоинство, и из уст короля вырвался невольный стон.

— Оно… оно горячо, словно раскалённый камень, Ваше Величество.

С сиянием в глазах, какого он не видел за все годы их брака, королева смотрела на своего супруга, а затем опустила голову ниже. Сдёрнув его одежду, она без колебаний взяла член в рот, и король, не удержавшись, согнулся и застонал.

То был уже знакомый ему рот супруги, но разница между вялым состоянием и нынешним ощущением оказалась безмерной. Удовольствие взорвалось во всём теле, и король, бессильный перед нахлынувшей волной, тут же излился. Королева жадно проглотила всё, не желая растратить ни капли, и, улыбнувшись счастливо, прошептала:

— Так вот какой вкус у вашего семени, мой король. Я бы могла глотать его бесконечно… но тратить его лишь так было бы недопустимой расточительностью, не правда ли?

— Анс…

Увидев губы, запятнанные его спермой, король почувствовал, как всё перед глазами заливает красным. Десятилетиями подавляемая похоть разом прорвалась наружу, и он уже не мог сдержаться.

Король рывком схватил королеву и швырнул её на постель. Та радостно рассмеялась, сама сорвала с себя одежды и раскрылась, готовая принять его.

— Сегодня ночью мы, наконец, сможем зачать наследника, Ваше Величество.

— Молчи. Раздвигай ноги.

Глаза его налились кровью. Он сжал волосы королевы и придавил её голову к подушке. И тут же, словно зверь, Перфесдо издал первый хриплый стон, сливаясь с криком жены.

— Ваше Величество! А-а-а!

Она обвила руками его тело, стонала навзрыд и краем глаза скользнула в сторону — туда, где за решёткой, укрытой тканью, извивалась, подобно беспомощному насекомому, тень маленькой женщины.

В полубреду королева улыбнулась, заметив белые пальцы, тщетно хватающиеся за прутья.

Так началась жестокая ночь.

105

Ради этого дня освободили весь третий этаж дворца, где находились покои королевы. Но это решение оказалось ошибочным: она не предвидела, какие последствия повлечёт за собой содеянное.

Аромат необузданной похоти накрыл весь дворец. Словно лёгкий моросящий дождь, он начал медленно окутывать дворец и принёс с собой дикую неистовость.

С наступлением ночи придворные возбудились, подобно собакам в период течки и, потеряв рассудок, метались по дворцу. Где скользил взгляд, где тянулась рука — там и вспыхивал безумный порыв.

Граф Жерар де Ревиньяк, задержавшийся до позднего часа за бумагами, и фрейлина королевы… графиня, готовившаяся к отъезду, и кучер… рыцари, которым надлежало охранять дворец, и служанки…

Разнузданные стоны, начавшиеся глубокой ночью, не стихли ни с первыми лучами солнца, ни к полудню, когда тьма окончательно рассеялась и скрытые мраком тела и лица явились во всей наготе. Они длились до тех пор, пока хрипы не обратились в рыдания, пока день снова не уступил место ночи.

Поскольку дурманящее благоухание похоти не исчезало, затянулось и грязное, мерзкое время, в котором люди, насильно превращённые в зверей, теряли себя.

И вот наконец на рассвете, когда готово было взойти уже второе после той ночи солнце… Один за другим приходили в себя те, кого вырвало из сладострастного забытья. На их лицах проступало отчаяние.

Трое суток они ждали, пока чары Флоны развеются: никто не смел войти в королевские покои, ведь Её Величество велела не тревожить её до тех пор, пока она сама не позовёт прислужниц. И лишь тогда измождённая Розена Аберто наконец распахнула настежь двери дворца.

****

Патрика, которого увели в Исповедальню, освободили ровно через два дня после того, как Первый Лампес вошёл в Башню Закалки.

Хьюго предупредил паладинов о его скором освобождении, поэтому они дежурили у входа в Рутр — третью святыню Лакримы, где находилась Исповедальня. Завидев его, рыцари поспешили заключить Патрика в крепкие объятия.

— Патрик! Ты в порядке? — Беатрис со скрежетом стиснул зубы и внимательно оглядел его тело.

К счастью, помимо синяков и кровоподтёков, он не заметил ни переломов, ни каких-либо необратимых повреждений. Однако кое-что вызывало тревогу: вся кожа вокруг шеи была покрыта множеством печатей солнца. Обвившие горло колючие тернии были печатью «Молчания» — заклятием Ордена, которое насильно запирало уста того, кому запрещалось что-либо говорить.

— Что… это значит? — Фейлон, осматривавший Патрика, мгновенно посуровел.

Даже не объяснив, по какому праву, они подвергли пыткам вице-командира Первого рыцарского ордена, пока он не сказал то, что им было угодно услышать, а затем ещё и запечатали ему рот колдовством.

Это было не иначе как гонение, притеснение паладинов со стороны церкви. Они ощущали унижение столь глубокое, что их трясло от ярости.

— Как могли… как посмели!

— Довольно, Фейлон. Гнев подождёт. Сначала уложим Патрика, и тогда уже будет время для ярости.

Беатрис сумел первым обуздать возмущение. Он крепко сжал плечо Фейлона, которого трясло от злости, и взглядом указал на окружающих. Фейлон исказился в лице, но всё же подчинился. Однако его глаза прожигали рыцарей с печатью Папы, которые только что вывели Патрика.

Ни Фейлон, служивший всю жизнь в рыцарском ордене, ни Беатрис не видели этих людей прежде. И это могло означать лишь одно: перед ними были наёмники, личная гвардия понтифика.

Личная армия у Папы?!

Это было поистине возмутительно. Казалось, Папа и не собирался скрывать своё истинное отношение к паладинам.

Фейлон, стоявший напротив рыцаря, облачённого в плащ с печатью понтифика, тяжело вздохнул — грудь заходила ходуном, — и, прижав к себе Патрика, резко развернулся. Тот едва держался на ногах: глаза закатывались, и он, словно безвольная кукла, машинально переставлял ноги, опираясь на плечи Беатриса и Фейлона.

— Чёрт бы их побрал… — сквозь зубы выдохнул Фейлон.

В Исповедальне человеку не давали сомкнуть глаз, пока он не скажет ту «истину», которую жаждала услышать церковь. Порой это сопровождалось жестокими телесными истязаниями, но в случае с Патриком они не решились зайти так далеко.

Не только потому, что он занимал высокий пост в ордене паладинов, но и потому, что происходил из рода Хемстернов, символом которых был Красный Медведь. Его семья прочно держала в руках весь юго-запад Гарго. Этот регион вносил в казну Ордена наибольшие пожертвования, и потому Патрика лишь изводили мучительной бессонницей, а не подвергали более изощрённым пыткам.

Подавив ярость, Фейлон и Беатрис немедля направились в особняк Хьюго. С того самого дня, как Хьюго Брайтон поднялся в Башню Закалки, все шестеро вице-командиров дежурили там, оберегая его жилище.

Если бы не вмешательство Крола Хэтса, не было бы нужды в столь суровой охране. В ту ночь, когда Хьюго вступил в башню, тот, словно поджидал именно этого часа и попытался проникнуть в особняк, чтобы забрать ключ от оружейной.

Да, именно проникнуть. Он дерзнул выкрасть ключи, прикрываясь именем Второго Лампеса.

По правилам, если Первый Лампес отсутствовал, его место действительно занимал Второй, но это касалось лишь случаев смерти, тяжёлой болезни или длительного плена, когда воин не мог вернуться в течение нескольких лет. Временные отлучки — будь то духовные упражнения или наказание — под это не подпадали. Исключением могла стать только его смерть в заключении.

Однако Крол Хэтс с вызывающим спокойствием заявил, что ключ должен принадлежать ему. Словно… заранее считал свершившимся факт, что Хьюго уже никогда из не выйдет из Башни Закалки.

Живого человека приравнять к мёртвому — и ради чего? Ради того, чтобы занять место того, кто благородно нёс свою службу годами? До чего же нелепая, низкая междоусобица.

И всё это — из-за какого-то самозванца-Лампеса, не сумевшего даже достичь четвёртой звезды, но зато прикрывающегося волей Папы.

«Мы привыкли думать, что сомнение есть неверие. Но… все великие открытия в истории рождались из сомнения».

Так сказал Хьюго своим братьям перед уходом в Башню Закалки.

Если они действительно хотят познать истину, им следует подвергнуть сомнению всё, чему они до сих пор доверяли. Сам Орден, что считали отцом своим, его учения и догматы — всё должно быть поставлено под вопрос.

«Я не прошу вас необдуманно предавать то, во что вы верите. Но если решите быть верными Ордену — неизбежно станете моими противниками. И тогда… постарайтесь выжить. Нет ничего постыднее, чем болтаться в сомнениях меж двух сторон и в конце бесславно пасть».

Хьюго говорил, что им необязательно следовать за ним, но именно эти слова обожгли сердца паладинов. Они верили в Адеморса и в величественную силу Солнца, что являла собой непререкаемое добро. В ту священную силу, что была им дарована, чтобы защищать себя, ближнего, соседей, страну. Они доверились ей, следовали за ней, и верностью этой силе оберегали и королевство, и сам Орден.

Но если вдруг окажется, что эта сила — не благо, если учение, которое они принимали за истину, было лишь обманом… и более того, если всё это существовало лишь затем, чтобы подавлять и угнетать других… Стоит ли тогда идти за таким светом?

Малейшее сомнение было подобно тонкой трещине в камне — и эта трещина начала рушить некогда непоколебимую стену в сердцах священных рыцарей.

И она стала ещё глубже после слов Патрика, очнувшегося от забытья.

— Кх-х!.. Ха-а… Сколько… сколько я спал?

Патрик распахнул глаза, точно вырвавшись из обморока, и рывком сел. От резкого движения пересохшие внутренности скрутились в узел, и его сотряс приступ кашля. Бледный паладин лихорадочно обшаривал взглядом всё вокруг.

— Успокойся, Патрик. Всего-то чуть больше пяти часов, — ответил Беатрис.

— П-пять часов?

Пять часов — не так уж много по сравнению с тем, сколько длились его мучения. Измождённые черты наконец обрели слабое подобие жизни. Беатрис протянул ему кружку с тёплой водой, но Патрик, чьи губы хоть и потрескались от жажды, отстранил её и, задыхаясь, заговорил:

— Где… где Лампес?

— Минувшим вечером он поднялся в Башню Закалки. До сих пор не вернулся.

— Ч-что? Башня Закалки?! Когда он вернётся? Сегодня вечером или завтра?

Беатрис мгновенно помрачнел. Он тяжело выдохнул и ответил сквозь стиснутые зубы:

— Командир должен провести там семь дней. Нам придётся ждать ещё пять ночей.

— Ч-что ты сказал? Семь дней?!

Самым долгим заключением в Башне прежде считалось четыре дня — и то это наказание выпало на долю святого рыцаря, который предал Орден сотни лет назад. А теперь семь? Это звучало как прямое заявление: церковь намерена окончательно сломить дух Хьюго Брайтона.

— И вы позволили ему войти туда?! Башня Закалки — это же не Исповедальня, её пытки несравнимы ни с чем!..

— А мы могли его остановить?! Чёрт возьми! У нас у самих головы сейчас раскалываются! — взорвался Беатрис.

И только тогда Патрик уловил, что лица паладинов выражают недоброе, тревожное предчувствие. Похоже, пока он томился в Исповедальне, произошло нечто важное.

— Мы введём тебя в курс дела позже. Сейчас тебе нужно отдохнуть.

— Погоди… постой, Фейлон! Папа отправил Лампеса в Башню Закалки?

— Спрашиваешь очевидные вещи. Кто ещё, кроме Его Святейшества, мог бы осмелиться послать его туда? — ответил Фейлон.

Из уст Патрика вырвался горестный стон.

Надо было… выйти хоть на день раньше…

Он сжал виски, пытаясь унять боль, а Беатрис, глядя на узоры у него на шее, негромко спросил:

— Знак у тебя на горле… это ведь печать Молчания?

— Да. Папа лично выжег её.

Он глубоко вздохнул и обвёл всех взглядом.

— Слушайте внимательно. — побелевшими пальцами Патрик стиснул выжженные на коже терновые узоры, и голос его прозвучал сквозь скрежет зубов: — Папа… этот безумец… он творит настоящее безумие в подземельях Лакримы.

106

Это произошло в ту ночь, когда Папа своей священной силой отворил тайную дверь.

Патрик, затаившийся в темноте, бесшумно последовал за ним и спустился в подземелье.

Лакрима всегда славилась тем, что скрытого в её недрах было куда больше, чем явленного глазу, но то, что оказалось за дверью, превзошло все его ожидания.

Что это за место?..

Сырой и тяжёлый мрак тянулся бесконечно. Свет не проникал сюда вовсе, и лишь глухая тьма тянулась в глубину, будто сама земля пожирала его шаги.

В отличие от прочих залов и коридоров храма, здесь не чувствовалось архитектурного замысла: будто кто-то грубо выдолбил проход в горной породе. Узкий, неровный, он казался созданным затем, чтобы его никогда не обнаружили.

Патрик долго шёл по этому затаённому пути, пока вдруг перед ним не разверзлась пещера. Она выглядела так, словно ее рыл великан. Из самой глубины, у входа, мерцал смутный, холодный голубоватый свет. Патрик невольно замедлил шаг, ступая теперь куда осторожнее.

Уже с первого взгляда Патрик ощутил: именно там, внутри, скрывается то, что он ищет. С того мгновения, как он заметил мерцающий свет за входом в пещеру, его душу начало глухо колыхать странное предчувствие.

И когда он, затаив дыхание, заглянул вглубь…

— Чёрт возьми, это ещё что?

Лицо Патрика застыло, налившись холодом.

Подземелье и близко не походило на часть святилища. Скорее, оно напоминало рану в теле земли — словно где-то глубоко внизу рванули бочки с порохом. В самом центре этого уродливого пространства высилось гигантское копьё, вертикально вбитое в землю.

Огромное и до ужаса мощное оружие сияло чернильно-синим светом. Древко копья тянулось прямой линией, подобно горизонту, а его острие изгибалось, словно молодой серп луны.

Исполинское копьё, достойное руки великана, величественно сияло в темноте — прекрасное и зловещее, опоясанное светом и тенью. Патрик никогда прежде не видел ничего подобного.

Он сам не заметил, как шагнул ближе, желая разглядеть оружие, и тут же его лицо болезненно перекосилось.

По пещере стелился едкий запах крови. И не просто крови — то был смрад гниющего, давно пролитого сгустка.

— Ургх!

Для рыцаря, владеющего мечом, запах крови был делом привычным. Пусть не ежедневно, как во времена войны, но и в тренировках хватало ран, а иной раз и смертей. Но то, что наполнило это подземелье, было невыносимо: слишком густой, удушающий запах смерти.

Почему здесь стоит этот смрад…

Сдвинув брови, Патрик осматривал грот, пока его взгляд вдруг не исказился от отвращения. Вокруг древка копья темнели широкие провалы, словно земля просела от удара. И в этих впадинах густо лежала тень.

Приглядевшись, он понял: это не тень — это чёрная, застоявшаяся жидкость. Именно отсюда и тянулся тошнотворный запах крови.

Да, он не ошибался. То, что почернело сильнее всякой гнили, было кровью.

Но чья она? Судя по объёму, даже двух тел для этого явно было мало. Каким образом здесь могло накопиться столько?

Ответ не заставил себя ждать.

[Р-р-р…]

Из темноты донёсся слабый, сиплый звук дыхания. Патрика мгновенно пробрала дрожь. Паладин резко обернулся, всматриваясь в глубину пещеры.

Хотя он до сих пор не уловил ни малейшего признака жизни, из глубины ощутимо веяло ясной, звериной жаждой убийства.

Чёрт, неужели Папа что-то выращивает в этих подземельях? Наверное, какое-то дикое чудовище, которому не место на свете.

В Гарго давно было запрещено держать тварей из иных земель, но кто знает — может, здесь прячут что-то настолько неведомое, свирепое, что Патрик и вообразить не мог. Существо, сродни снежным йети или волкам-фенрирам.

Да, оно должно быть именно таким. Ведь если зверь излучает такую смертоносную ауру, значит, это уже не просто «зверь».

Патрик сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, и напитал свой клинок священной силой. Он осторожно протянул вперёд ослепительно засверкавший меч, осветив самую чёрную глубину пещеры.

С грохотом затряслись железные прутья, и из мрака метнулась когтистая лапа. Длинные когти, перепачканные кровью, взвились прямо к Патрику.

— И всё-таки ты спустился в самую глубь… И узрел то, чего видеть не должен был.

За спиной раздался голос Папы.

Патрик вздрогнул и резко обернулся — в тот же миг святая сила понтифика стремительно обрушилась на его тело, сковав всё до последней жилки.

— Раз уж ты увидел моё, не покажешь ли теперь и своё?

Сопротивляться было поздно. Сознание проваливалось в темноту, а вслед за ним донёсся властный шёпот:

— Уведите его в Исповедальню.

****

Лица паладинов, слушавших рассказ Патрика, постепенно темнели, наливаясь холодной суровостью. Чем дальше тянулся рассказ, тем сильнее колючая петля сжимала Патрику горло; дыхание его сбивалось, становилось хриплым, но он не останавливался.

— Там… в том подземелье… было… кх!.. кха-а!..

— Патрик! Хватит, замолчи!

Он оттолкнул удерживавшего его Беатриса, и, захлёбываясь кашлем, схватился за шею. На чёрной вязи татуировки внезапно вспыхнула белая священная сила. В тишине раздался сухой, жуткий звук рвущейся кожи, — Патрик голыми руками сдирал с себя печать. Вместе с татуировкой оторвался и кусок плоти, брызнувший запахом крови.

Стиснув зубы до скрежета, задыхаясь от боли, он всё же сорвал собственными руками печать Молчания. Чёрная вязь, выжженная святой силой, оторвалась от живого мяса, и вместе с нею по шее ручьями хлынула кровь. Казалось, его рассекли поперёк горла.

— Патрик!

Ужаснувшись этому зверскому зрелищу, Фейлон рванулся к нему, но тот поднял руку, останавливая товарища.

— Уроборосы, — сипло выдавил Патрик и, подняв искажённое, налившееся кровью лицо, произнёс: — …Папа. Этот человек не просто держит в заточении десятки уроборосов. Нет… он их сам создаёт.

В глазах его полыхнул синий огонь — взгляд человека, узревшего то, что невозможно простить.

— Лампес… мы должны немедленно сообщить ему об этом.

****

Роэллия...

Сколько прошло дней? Или всего один день? А может, лишь несколько минут?..

Хьюго изо всех сил держал рассыпавшееся сознание и бесконечно вспоминал Роэллию. Нежную кожу, чистую улыбку, согревающее тепло. Светло-зелёные глаза, что, даже с оттенком страха, прямо смотрели ему в лицо. Голос, сладостный, дрожащий, которым она так робко выговаривала его имя.

Роэллия.

Стоило ему только вспомнить её — и эти тягостные, невыносимые часы становились чуточку легче.

Сколько ещё ждать?

Сколько раз успело закатиться солнце?

…Трижды. Да, три раза. Прошло три дня.

Хьюго попытался улыбнуться сухими, потрескавшимися губами.

Значит, осталось ещё четыре.

Сначала ему был отведён срок в четыре дня, но папа предложил сделку. Ещё день выдержишь — Патрика пощадят. Два дня — состоится собрание кардиналов. Четыре — гарантируют безопасность паладинов.

Так Хьюго должен был провести целую неделю там, где обычно невозможно было выжить и суток.

Значит… нужно держаться. Во что бы то ни стало.

Обжигающий жар солнца терзал его плоть, но Хьюго даже не мог разглядеть облик своего мучителя. Руки и ноги были стянуты огненными путами, тело сковано, а глаза закрыты так, что мир вокруг превратился в слепую тьму.

В таком состоянии его привязали к самой вершине Башни Закалки, что располагалась ближе всего к солнцу. Он был вынужден выносить голос, вбивавшийся прямо в голову, — глас божий.

Это было похоже на насекомое, которое, забравшись в ухо, скребёт лапками прямо по мозгу. Большую часть времени звучало монотонное бормотание строк из Писания, но порой раздавался другой голос — чуждый, не человеческий, — и задавал ему вопросы.

Стоило лишь ошибиться в ответе, на него обрушивалась пытка — словно раскалённое железо пронзало сердце насквозь.

[Что породило тебя]

[Для чего ты существуешь]

[Во имя чего ты должен жить]

[Ради чего ты жил до сих пор]

[Кто ты]

[Ты…]

[Ты…]

Хьюго прекрасно знал, какие ответы хотели от него услышать эти голоса, но он не давал их. Он понимал: стоит хоть на миг поддаться боли и отчаянию и произнести то, чего «оно» добивалось, — и его душа больше не будет принадлежать ему.

Я родился из плоти моих родителей.

Я жил ни для чего. Я жил только потому, что родился.

Я — лишь я. Но с этой минуты… я буду жить для неё.

[Глупый Хьюго]

[неправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильнонеправильно]

Прим.пер. во всех квадратных скобках сохранена авторская пунктуация

107

Чтобы сделать хорошее оружие, оно должно пройти соответствующий процесс ковки. Сначала лучшую, высококачественную железную руду загружают в плавильную печь, разогретую выше тысячи градусов, очищают от примесей, превращают в слиток, затем разогревают и ковкой придают ему нужную форму.

Если в ходе работы кузнец не добивается требуемой формы или прочности, закалённый металл снова разогревают, переплавляют и куют заново — снова и снова. Ради совершенного оружия мастер вновь и вновь, сотни и тысячи раз, терпит эту утомительную и суровую рутину.

«Человеческое оружие» ничем не отличается. Через такую же жёсткую закалку сгорают примеси в сердце и разуме, и человек становится живым орудием, принимающим на себя силу божью. Башня Закалки была местом, где тех, кто предал Бога, обращали в живое оружие, давая им ещё один шанс — жить ради Бога.

Папа Тухрескан, глядя оценивающим взглядом на Хьюго Брайтона, подвешенного на солёной верёвке и предназначенного стать «живым оружием», сухо шевельнул губами.

— Недаром тебя называют величайшим паладином в истории. Раз уж ты сумел выдержать три дня подряд.

Если представить, что Хьюго, впервые ступивший в башню, был железной рудой, то вершина Башни Закалки была настоящей плавильной печью.

С того дня, как на этой земле возвели храм Адеморса, огонь здесь ни разу не угасал.

Собранный в нём первый свет, ниспосланный первородным солнцем, использовался для того, чтобы «переплавлять» грешников.

Обычному человеку трудно было продержаться здесь и одного дня. Но он выдержал целых три. Значит, и обещанные изначально четыре дня он способен перенести без труда. Хорошо, что срок был увеличен.

— Как и договаривались, заместитель командира Первого рыцарского ордена вышел из Исповедальни. Теперь скажи: сможешь ли ты сдержать и своё обещание?

Едва стих безразличный голос Тухрескана, кончики обессиленных пальцев Хьюго дрогнули. Мертвенно повисшая голова медленно поднялась, глаза, прежде уставленные в пол, встретили взгляд папы. В глубине синих, как море, глаз проступало золотое кольцо — словно круг, нарисованный точно по центру.

Уголок губ папы дрогнул и изогнулся в едва заметной улыбке.

Печать Святости...

Знак избранности, отметина того, кто удостоен божественного внимания.

Стать папой вовсе не означало автоматически получить Печать Святости. И так же наличие печати не гарантировало папского сана. Именно поэтому мнение Ордена могло качнуться лишь из-за одного этого золотого круга.

Почему божественная воля одарила его? Почему дала ему такую силу? Этому жалкому существу, что трепещет из-за одной лишь Флоны!

Если бы Хьюго Брайтон был оружием в моих руках, — возможно, я воспринял бы это с радостью. Но в нынешнем положении, когда он стоит напротив меня, эта упрямая сила отнюдь не радует.

Ему нужно было обязательно сломать упрямство Хьюго Брайтона прямо сейчас.

Если он не подчинится, то, может, лучше разрушить его навсегда.

— Тухрескан.

— Как ты смеешь, рыцарь храма, произносить имя Папы?

На лбу, испещрённом добродушными, на первый взгляд, морщинами, мгновенно легла тень, но Хьюго, не обращая на это внимания, встретил его взгляд и грубым, хрипловатым голосом выплюнул:

— Все те грехи, о которых вы говорите, будут сожжены здесь. Как только я выйду отсюда, ничто не сможет меня остановить.

Через семь дней. В голосе звучала уверенность: он клялся вернуться живым.

Тухрескан презрительно рассмеялся над этой дерзостью и глупостью.

С того самого момента, как Хьюго вступил в Башню Закалки, его жизнь зависела от Солнца. А Солнце, каким его знал Тухрескан, было сурово к заблудшей овце.

Первый Лампес обладал мощной священной силой, но был не менее наивен — и эта наивность поднимала Тухрескану настроение. Он засмеялся, а затем, даря последнюю снисходительность грешнику, мягко заговорил:

— Глупый Хьюго. Как думаешь, сколько было тех, кто попадал в плен Флон? Среди них были и жрецы, и паладины, и даже кардиналы. В конце концов все они погибли. Ради них или из-за них…

Тухрескан подошёл ближе к Хьюго, висевшему на солёных верёвках, окрашенных в багровый, и протянул руку к его плечу. Папа коснулся этих широких и крепких плеч, каких сам никогда в жизни не имел, и, словно сам Сатана, шепнул человеку, загнанному в угол:

— Как может цветок, что в страхе прячется от солнца, полюбить сына солнца? Наивный и глупый рыцарь… Они — хитрые создания, что ради выживания используют всё, что попадётся под руку. И ты, ты тоже лишь игрушка в руках той женщины.

Голос его опустился, но в нём не было ни жалости, ни скорби — лишь насмешка.

— Неужели не понимаешь, почему их зовут не шлюхами, а блудницами? Если бы всё сводилось к пошлой улыбке и развратному телу, публичные дома ломились бы от толп желающих. Но нет. Их сила в другом: они опираются на человеческое сердце, ищут слабину, размахивают жалостью, чтобы сбить нас с пути.

Шлюха. Блудница…

Эти грязные слова, как всегда, ложились пятном на само существование Флон. Век за веком церковь пользовалась этим приёмом.

И Хьюго до встречи с Роэллией знал и считал Флон именно такими.

Он вдруг скривил губы в усмешке и пробормотал:

— Теперь я понял.

Папа, насторожённо вздрогнув, повернулся к нему. Его глаза похолодели: он уловил в голосе Хьюго глухое, насмешливое эхо.

— Что именно ты понял?

— Всё из-за страха. Сердца людей тянутся к этим хрупким и прекрасным существам. Люди сочувствуют Флонам, находят их достойными жалости и сострадания… и тогда всё то гнусное, что Солнце прятало веками, может выйти наружу. Тогда люди отвернутся и перестанут поклоняться светилу. Вот чего боится церковь. Лишь этого.

И в тот миг произошло нечто странное. По алым верёвкам, сковывавшим тело Хьюго, вспыхнуло ярко-красное пламя.

— Кх-х! — выдохнул он, стиснув зубы.

Это было пламя, что не трогало человеческую плоть, а жгло лишь душу. Замолкший прежде голос снова захлестнул разум Хьюго. Он стиснул зубы, пытаясь выдержать «закалку», но, в конце концов, крик вырвался наружу.

— Хрр-ах… а-а-а-а!

Папа торопливо отступил назад, лицо его исказилось под натиском святого, яростного огня.

«Из-за страха», говоришь?!

Дерзкий ублюдок. Произносить подобное святотатство прямо в зале божьего суда!

Сострадание казалось пустой тратой времени — Тухрескан лишь холодно посмотрел на Хьюго, охваченного пламенем, а затем отвернулся.

Всё равно он — падающая звезда. Через каких-то три дня этот человек станет никем.

И без Хьюго Брайтона Тухрескану хватало дел. Его мечта о создании Священного государства близилась к воплощению в реальность…

— А-а-а-а-а-а-а-а-ах!

За спиной папы, спускавшегося с Башни Закалки, раздались страшные вопли. Но этот голос не вырвется наружу, он умрёт в стенах башни.

А где-то внизу белоснежная бабочка кружилась вокруг башни и, не выдержав силы солнца, обратилась в пепел.

****

Король нахмурился и открыл глаза, почувствовав холодное прикосновение к своему мужскому органу. Моргнув затуманенным взглядом, он увидел возле себя личного лекаря и его помощников, занятых осмотром.

— Пришли в себя, Ваше Величество?

— Что вы делаете?..

— Мы осматривали рану. Слуги донесли, что заметили кровь… Кожа на повреждённом месте немного загноилась, но ничего серьёзного.

Кровь?..

И только тогда в одурманенной голове короля всплыли обрывки последних двух ночей, проведённых в безумии.

Он снова и снова, словно пёс, вколачивался в королеву. Аромат был столь пронзителен, что даже спустя двое суток после того, как Флоне дали снадобье, одного лишь шлейфа этого запаха хватало, чтобы превращать людей в животных.

То, что он при жизни считал ненужным, его «орудие», оживало и рвалось восполнить годы простоя, с жадностью поднимая голову. И каждый раз звучали судорожные стоны и хриплое дыхание Ангсгарде…

Стоило лишь вспомнить её, как опавший член, до изнеможения терзавший её плоть, снова дёрнулся и ожил. Король прижал ладонь ко лбу, горько усмехнулся и жестом отпустил лекаря:

— Убирайтесь все.

Лекарь молча поклонился и поспешно вышел из покоев. Когда все исчезли, король скосил взгляд на королеву, всё ещё лежавшую рядом без движения.

За несколько дней она заметно исхудала и побледнела, но спала с удивительно спокойным, даже довольным выражением лица.

И поверх этой умиротворённой маски вновь вставал образ вчерашней Ангсгарде — искажённой криками и стонами.

Король посмотрел на жену со странной нежностью, почти лаской, и уже протянул руку, чтобы коснуться её щеки… но вдруг остановился и резко повернул голову.

Прямо напротив висела тяжёлая ткань, заслонявшая стену целиком. Король застыл а, потом, точно во сне, поднялся и широким шагом направился к ней.

108

Резким движением он отдёрнул тяжёлую портьеру. Король, чёрные блестящие глаза которого только что горели силой, вдруг нахмурился.

Ничего.

Там, где непременно должна была находиться Флона, не оказалось ровным счётом ничего. Клетка, прелестно украшенная драгоценностями и кружевом, зияла пустотой.

— Хм.

Сухой выдох сорвался с его губ, и в ту же минуту за спиной прозвучал мягкий голос:

— Цветок хотите увидеть, мой король? Полагаю, её повели умыться. Вряд ли она была в нормальном состоянии.

Когда король обернулся, королева, вся в красных пятнах, не удосужившись даже прикрыться, вышла к нему — обнажённая, сияющая на солнце.

— Ваше Величество.

Лицо женщины, впервые за десять лет брака познавшей близость с мужем, светилось красотой только что распустившейся розы. Глаза искрились, напитанные светом, белая кожа розовела, а округлые, налившиеся линии тела делали её похожей не на изгнанную в чужую страну жену, насильно обречённую на десятилетие безбрачия, а на юную невесту, только что познавшую ласку супруга и упоение страстной ночи.

Белые руки сомкнулись на плечах мужа, королева крепко прижалась к нему и шепнула:

— Муж мой.

— Анс.

Король обнял Ангсгарде. Небольшое, чувственное тело утонуло в его объятиях.

— Ты в порядке? Здесь уже был врач.

— У меня всё хорошо. А у вас?

Она подняла голову, всмотрелась в него и засияла, улыбнувшись так, что в её голосе прозвучала живая радость:

— Мне кажется, будто я заново родилась. А вы?

Король чувствовал то же самое. Казалось бы, после многих дней непрерывных соитий его тело должно было изнемогать от усталости, но напротив — силы переполняли его, жар струился по венам. Будто сама плоть его вернулась на десяток лет назад, обрела прежнюю мощь и живость.

Говорят, половой акт между мужчиной и женщиной благотворно влияет на здоровье… неужели дело в этом? Или же…

Перфесдо пристально всматривался в пустую клетку. Неведомая суть цветка, который был совсем рядом и в то же время ускользал от него, тревожила самые глубины его души.

Вряд ли королева намеренно скрывала её от него, и всё же — отчего цветок раз за разом исчезает с его глаз? Эта неуловимость, будто он протянет руку и вот-вот схватит, а в следующее мгновение уже теряет след, постепенно разжигала в нём мучительную жажду.

С тех пор как Перфесдо родился наследником престола, он никогда не знал, что такое желание или досада. Лишённый плотских вожделений, он не испытывал искушения, не позволял женщинам влиять на решения, не сворачивал с выбранного пути.

Более того, он презирал подобные слабости и считал их пустяком. Ещё вчера ночью он думал именно так.

Сжав королеву в объятиях, Перфесдо глубоко вдохнул, будто хотел слизнуть с воздуха последние капли благоухания цветка. И даже не заметил, что жена, прижавшаяся к его груди, смотрела на него со странным, неясным выражением в глазах.

****

— Пожалуйста, — едва слышно прошептала Роэллия.

Словно её слов никто не услышал, на худые плечи пролилась тёплая вода.

Она сидела в купальне, сжавшись до предела, и мечтала сделаться ещё меньше. Склонив голову и крепко прикусив дрожащие губы, Роэллия повторила чуть громче:

— Оставьте… меня одну.

Сквозь белёсый пар её голос прозвучал тонко и хрупко. Три служанки, стоявшие вокруг, чтобы помогать при омовении, невольно замерли и переглянулись.

Первой отозвалась та, что отличалась наибольшей холодностью лица:

— Это невозможно.

— Прошу вас… умоляю… хотя бы ненадолго, — когда слова сорвались с её уст, Роэллия всё так же не поднимала головы. Голос у неё дрожал, но в нём звучало отчаянное напряжение.

И даже для них, служанок, её мольба прозвучала слишком жалобно и безысходно.

Они ведь тоже знали о том, что произошло прошлой ночью. Те, кто оставался в глубине дворца, видели всё яснее других — ту адскую ночь, отпечатавшуюся в памяти слишком ярко.

Ирония заключалась в том, что именно они — служанки, некогда испившие святую воду, чтобы ухаживать за Флоной, а затем лишившиеся обоняния по воле королевы, — и избежали той кошмарной ночи.

Королева, собственноручно лишив их чувств, скрыла этих женщин от чужих глаз: устроила им покои в самых потайных уголках дворца. Благодаря этому они могли укрыться от прикосновений и взглядов, которые для других оказались неизбежны.

Как бы то ни было, последние два дня и две ночи служанки провели, сжавшись в темноте, и всё же ясно, до малейших подробностей слышали то, что происходило в стенах дворца.

И когда аромат стал рассеиваться, а стоны стихли, именно они подняли и увели из покоев, примыкавших к опочивальне королевы, истощённую старшую фрейлину Розену Аберто, что валялась, переплетённая с управляющим слуг, графом Жераром де Ревиньяком.

«Вы ни при каких обстоятельствах не должны рассказывать о том, что произошло сегодня. Понятно?»

Вид бледной, торопливо натягивающей на себя одежду старшей фрейлины, потряс даже служанок. Казалось, уж эта женщина, какой бы сокрушительной ни была сила Флоны, сумеет устоять. Но и она не стала исключением.

Флона была и причиной всего ужаса, и его жертвой. Служанки это понимали, но даже подумать не смели о том, чтобы пожалеть её. В сущности, сами они были не в том положении, чтобы кого-то жалеть.

— Совсем ненадолго, — сказала одна из них.

И всё же, когда они увидели, как нагая и хрупкая пленница сжимается и дрожит, то сразу вспомнили, как она сама себя покрывала синяками и кровью, когда сидела в клетке. Им на миг стало жаль эту женщину.

Они обменялись взглядами и тихо поднялись с мест.

Когда служанки ушли, тёплый пар рассеялся, и воздух сделался прохладнее. В молчании и прохладе сердце Роэллии, разрывавшееся от горячего, гневного волнения, обрело крупицу утешения.

Она зажмурилась, прижала лоб к коленям и тяжело, прерывисто перевела дыхание. Сколько бы она ни сидела в чистой воде, грязное унижение, в которое её ввергли две ночи подряд, не смывалось.

«Ха-а… ха-а! Ах, мой король! А-а! Да… да, хорошо!»

Стоило закрыть глаза — и в ушах снова всплывали грязные стоны, пошлое чавканье влажной плоти. Её разгорячённое, насильно распалённое тело уже не знало стыда: оно отзывалось на этот мерзкий звук, увлажняясь между ног.

«Да… да… ещё… глубже… сильнее… ах!»

«Королева… а, Анс… чёрт возьми!»

Скрип кровати, рваный, почти звериный стон короля… Под эти звуки она тёрла бёдра. Слушая эти стоны, она вспоминала руку Хьюго — как он, словно прикасаясь к чему-то бесценному, осторожно гладил её.

Каждый раз, когда собственная ладонь тянулась вниз, чтобы коснуться зудящего лона, Роэллия резко царапала себя по бедру. Она вонзала ногти в грудь, щипала живую плоть, пытаясь через боль подавить рвущийся наружу жар.

Она вновь и вновь прокручивала в голове их мерзость — то, как они перестали видеть в ней человека, — и, плача, держалась из последних сил.

Существо, насильно распалённое, накачанное зельем по чужой прихоти. Не больше и не меньше. Даже ощущая позор и унижение своего существования, Роэллия изо всех сил пыталась выстоять.

Так прошли сутки. К тому времени, когда, измотанная бесконечной похотью, она уже едва удерживала рвотный позыв… да, тогда ей действительно хотелось умереть. Хоть ненадолго.

Почему я должна так жить? Почему со мной так обращаются?

Я не могу сказать, что всю жизнь помогала другим, но ведь и никому не вредила. Никого не обижала, даже дурных мыслей о людях не держала.

Почему? За что мне это наказание?

— Разве демон становится демоном только после совершения злодеяния?

— Что вы сейчас сказали?..

— Если он ещё ничего не совершил и невиновен, зачем тогда ловить крысят?

А, может, как он и сказал, «Флона» сама по себе — дьявольское отродье?

Роэллия никогда не считала себя такой, но весь мир называл её «злом».

Тогда, может быть, я и впрямь такая?

Если все видят её именно так, если считают, что такие унижения — это её доля, если даже Хьюго, в конце концов, на самом деле бросил её…

Нет. Нет. Нет!

Такого быть не может.

Роэллия опустила руки, сжала ими грудь, нащупала вырезанное имя.

Он ведь сам говорил, что нужно лишь немного потерпеть. Всего десять дней — и он придёт.

Он ни за что не мог меня бросить.

«Я заберу тебя в свой мир, Роэллия».

Он лишь выбрал чуть более долгий путь, чтобы привести меня туда.

Роэллия подняла руку, которой только что нащупывала под грудью вырезанное имя Хьюго, и медленно стала сгибать пальцы один за другим.

Раз. Два. Три. Четыре. Сегодня — пять.

Да. Уже прошло пять дней. Осталось выдержать ещё пять, и тогда он придёт, чтобы спасти меня.

— Я смогу выдержать.

Всё будет хорошо.

Так что… пожалуйста, поскорее вытащи меня из этого ада, Хьюго.

109

Дитрих покинул караван Самиры, едва добравшись до столицы.

Та, плача и причитая, уверяла, что раз уж они дошли до столицы вместе, то теперь они семья, и отпускать его нельзя. Отвязаться оказалось нелегко, но оставаться дольше было для него слишком обременительно.

Да, они спасли ему жизнь, но сам Дитрих в дороге разве что помогал перетаскивать тюки и сундуки — не больше.

— Ты тоже меня спас! Если бы не ты, если бы ты не прикрыл меня от того взрывного заклинания, я бы уже была искалечена! Может, и вовсе мертва! Так что и ты спас мне жизнь. Мы спасли друг друга! Это же судьба! Мы с тобой возлюбленные!

— Не «возлюбленные», а просто связаны судьбой, госпожа.

— Да это одно и то же, Карлайл! Судьбоносная любовь!

— Чёрт, да делайте что хотите.

Даже Карлайл, хозяин того самого заклинания, виновато почесал затылок, словно ему и впрямь было неловко за навязчивость госпожи. Но Самиру, потерявшую голову при мысли о том, что Дитрих уйдёт, это ничуть не волновало.

Роэллию увели паладины, а Флона в этой стране была не кем иным, как ведьмой. Дитрих должен был её выручить, и втягивать в это Самиру, иностранную торговку, значило подвергнуть её смертельной опасности.

Потому он уговаривал её мягко, уверяя, что однажды непременно найдёт караван и отплатит за всё добром. А на деле — тайком покинул стоянку в предрассветной тишине, когда все спали.

Двигаясь беззвучно, он глубже натянул на лицо капюшон, когда завидел знакомый переулок. Внимательные тёмно-карие глаза зорко обшаривали окрестности, а шаги по грязным камням мостовой оставались ровными и спокойными.

Прошёл уже год…

Тот же смрад — крысиный помёт вперемежку с дерьмом лошадей, тянувших повозки, — привычно ударил в нос. Задворки почти не изменились с тех пор, как они с Роэллией покидали эти места. Впрочем, насколько он знал, тут никогда и не бывало иначе.

После того дня, когда отец силком затащил его на кладбище, он так и остался скитаться поблизости, не находя иного приюта. Уходя отсюда, Дитрих клялся, что больше никогда сюда не вернётся.

Роэллия испытывала к этой помойной яме привязанность, всё-таки здесь она родилась и выросла. Но Дитрих — нет. Для него это было место, где жизни застаиваются и гниют, источая смрад, где всякая надежда тонет в грязи.

Здесь всё кишело ублюдками, что были готовы убить ради гроша, и шакалами, для которых забрать чужое считалось нормой. И неважно, что это «чужое» — имущество ли, жена соседа или сестра.

Чем старше становилась Роэллия, тем сильнее цвела её красота, и тем чаще мужчины облизывались на неё с мерзкой жадностью, а женщины третировали её, словно перед ними был кровный враг. То зацепки для зависти на пустом месте находили, то наговаривали невесть что, лишь бы причинить ей боль.

Роэллия только и повторяла, что это пустяки, что всё хорошо, и терпела. Но Дитрих не мог закрыть на это глаза. И потому, едва он сравнялся с сестрой ростом, стал выходить один — оставлял её дома и в одиночку бродил по этим грязным закоулкам.

Ростом мальчишка был невелик, но характер у него был злой и упрямый: если уж завязывалась драка, он почти всегда возвращался победителем. К тому же люди стороной обходили семью, что имела дело с мёртвыми, — и эта отчуждённость лишь помогала ему удержаться в подворотнях, где выживали сильнейшие.

Если королевский дворец был колыбелью сверкающих и знатных, то эти задворки — помойкой, куда выбрасывали отбросы. Здесь делали самую мерзкую работу, творили гадости и цепко хватались за жизнь.

Одно из важнейших правил выживания в этой несправедливой, жестокой реальности — информация. Кто и за что убит в этой части города, какой богатый барон расточает состояние и почему, когда тот или иной наглец выходит гулять один без охраны, у кого из девок вскоре появится ребёнок от знатного господина — всё это имело значение.

А место, где такие вести расходились быстрее всего, был безусловно «Бенигер».

Это была забегаловка, где продавали тухловатое пиво, пересоленное вяленое мясо и жареный картофель — уголок, что уже двадцать лет стоял на своём месте, не меняя хозяина. И когда нужно было найти работника или подработку, шли в «Бенигер».

Дитрих, тихо осматриваясь по сторонам, воспользовался моментом, когда на лестницу вылез какой-то неуклюжий пьяница, и тихо проследовал в кабак, у которого не было даже вывески.

— Пейте! Сегодня угощаю я! Ха-ха-ха! — раздался хохот из зала.

— Скотина, он с моей женой спит? Надо его прикончить! — послышался глухой, хмурый голос.

Смех одних и злобные крики других сливались в шумный гомон. Среди этой какофонии коренастый карлик, забравшийся на стол, с натужным усердием тянул меха своей расстроенной концертины, выдавливая из неё на удивление ладные мотивы.

В этом хаосе Дитрих незаметно растворился. Он прихватил у проходившего мимо мальчишки-официанта кружку пива и устроился за пустым столом. Но как бы шумно здесь ни было, фигура в глубоком капюшоне с кружкой в руках всё равно бросалась в глаза. Подозрительность витала вокруг него, и Дитрих понимал: времени в запасе немного.

Информацию надо было раздобыть как можно скорее. Самым надёжным способом оставалось обратиться напрямую к хозяину заведения и купить всё, что нужно.

Он уже поджидал хозяина, коротая время, когда вдруг почувствовал на плече крепкую хватку. Голос быстро и глухо шепнул у самого уха:

— Не оборачивайся. Просто выйди со мной.

Голос был ему знаком.

Дитрих не сказал ни слова и спокойно поднялся из-за стола.

***

— Где, чёрт побери, ты всё это время шлялся? — сорвалась она, едва они вышли наружу. — Вот так молча исчезнуть… ты хоть представляешь, что со мной было?!

Той, кто вытащила Дитриха из «Бенигера», оказалась Фетиша Трелл, дочь хозяина заведения. Она была старше его на три года, но с детства часто бегала вместе с ним, и потому между ними не существовало особых церемоний.

Дитрих сдержанно вздохнул, чувствуя неловкость, и тихо поздоровался:

— Давненько не виделись, Фетиша.

— Оставь свои приветствия!

Фетиша, вся на взводе, резко схватила его за ворот. Светло-карие глаза блестели от слёз.

— Я думала, ты умер! Я… я была уверена, что ты… что вы с Роэллией оба…

Дитрих растерянно смотрел на взволнованное лицо девушки. С детства она таскалась за ним хвостиком, и ему такое поведение казалось проявлением назойливости. Но за последние годы она сильно переменилась и больше не вела себя как настырная девчонка.

Всякий раз, когда их взгляды встречались, Фетиша либо сверкала глазами, либо задирала его, либо с грохотом захлопывала дверь и проходила мимо, делая вид, что вовсе его не замечает. Повзрослевший Дитрих был уверен: Фетиша его терпеть не может, может, даже ненавидит. Вот почему её внезапные слёзы застали его врасплох.

— Главное, что ты жив… что ты всё-таки жив… — прошептала она, уткнувшись ему в плечо.

Фетиша тихо всхлипывала, прижимаясь к нему, а Дитрих стоял неловко, не зная, что делать. Оттолкнуть её казалось неправильно.

Прошло немало времени, прежде чем она всхлипнула в последний раз, вытерла глаза и торопливо заговорила:

— На самом деле, ещё в прошлом году в королевском дворце спрашивали про тебя и Роэллию. Я всё хотела рассказать, но… пока собиралась с мыслями, всё уже пошло наперекосяк.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… дело в том, что твой отец тогда сильно увлёкся азартными играми. Кажется, он сильно задолжал дядюшке Кейло. Сумма была немалая, и тот поднял шум, требуя вернуть своё. Твоего отца загнали в угол, и он брякнул, будто готов продать собственную дочь. Ты же знаешь, старые скоты на молодых девиц падки. Так вот… похоже, Кейло случайно увидел Роэллию. Хотя нет — скорее всего, специально явился, приглядывался к ней. И, видимо, уловил от неё какой-то запах. И вот эта история разошлась по округе… — Фетиша замялась, не решаясь продолжить.

Сердце Дитриха глухо рухнуло вниз. Теперь всё стало ясно: вот почему отец так выкатил глаза и силой тащил Роэллию с собой. Ему нужны были деньги, а дочь, которую страна уже клеймила ведьмой, стала для него лишь товаром, вот он и надеялся в эту минуту сбыть её подороже.

— Я пошла на кладбище, а там… вас с Роэллией не было, а ваш отец лежал мёртвый. Все вокруг говорили, что это ты его убил. Будто тебя Флона… околдовала.

— Чушь собачья! — прошипел Дитрих. — Этот ублюдок сам споткнулся и навернулся с лестницы. Получил по заслугам.

Стиснув зубы, он говорил с такой яростью, что Фетиша сразу согласно кивнула.

— Я тоже не верила, что вы могли на такое решиться. Но слухи о женщине, что источает аромат, дошли и до дворца. Когда прибыли из дворца, рыцари уверились, что именно вы убили своего отца. А потом… раз вы бежали, значит, Роэллия и правда оказалась Флоной.

Чёрт побери!

Дитрих крепко зажмурился и провёл рукой по лбу, но прошлое не перепишешь. К тому же слухи о Роэллии уже разлетелись по округе — не сбеги они тогда, их бы наверняка схватили ещё быстрее.

Вот откуда всё пошло наперекосяк… Лучше бы отец сдох раньше. Может, тогда всё не зашло бы так далеко.

Но это были лишь пустые сожаления. Слишком запоздавшие, слишком горькие. Случившегося не изменить, а Роэллия уже оказалась в руках паладинов.

Значит, вот почему паладины гнались за нами… Во дворце уже слышали о Флоне. Но… подожди-ка.

— Дворец? Из дворца пришли?

— А? Да, королевский рыцарский отряд.

— Не из церкви, а именно из дворца…

Сдвинув брови, Дитрих что-то бормотал себе под нос, и в это время Фетиша, не отрывая взгляда от его лица, закусила губу. Она долго колебалась, но наконец схватила его за рукав.

— Дитрих… где Роэллия?

Он встретил её взгляд мрачным, застывшим лицом. В его глазах вспыхнула настороженность, и Фетиша, набравшись храбрости, заговорила быстрее, глаза её засияли от решимости:

— Слушай, я точно не знаю… но ходят слухи.

Дитрих не сводил с неё острого, испытующего взгляда, выискивая скрытый смысл в её словах. Фетиша нервно оглянулась по сторонам и, наклонившись ближе, прошептала ему на ухо:

— В королевском дворце держат Флону.

110

Во дворце… держат Флону?

Он ожидал этого, и всё же сердце сжалось. Дитрих заставил себя дышать ровнее и медленно провёл ладонью по лицу.

Спокойно. Может, это не Роэллия.

А может, слухи просто врут. Возможно, её держат не во дворце, а в церкви, а подробности просто переврали.

Он перебирал эти варианты снова и снова, но, в конце концов, должен был признать очевидное. Если во дворце действительно держат Флону — значит, это Роэллия.

— Правда?.. Ты уверена?

— Источник достоверный.

Все слухи, расползающиеся по округе, рано или поздно стекались в «Бенигер».

Среди них хватало пустой болтовни и небылиц, но попадались и те, которым можно было верить. А если уж такие вести исходили не от кого-нибудь, а от самой дочери хозяина «Бенигера» — значит, всё это, скорее всего, правда.

Дитрих сдержал вздох и прикусил губу.

Во дворце… Куда попасть ещё труднее, чем в сам храм. Всё оказалось куда запутаннее, чем он предполагал.

Нет. Нет, спокойно. По крайней мере теперь я знаю правду. Если бы продолжал бродить вокруг Лакримы, ничего не подозревая, потерял бы и время, и, возможно, жизнь.

Да, стоит смотреть на это с другой стороны. Всё к лучшему. Всё…

— Слушай, Дитрих, — Фетиша, до этого молча следившая за ним, тихо позвала его, когда поняла, что он погружён в мысли.

Он посмотрел на неё. Девушка понизила голос до шёпота:

— Знаешь… я однажды уже чувствовала этот запах, когда пришла вас проведать на кладбище.

— Фетиша.

— Я подумала, что кто-то раздобыл дорогое мыло. Подумай только — посреди вони мертвечины вдруг разливается такой аромат. Странно ведь, правда? А потом… потом я подумала: а вдруг это правда была Роэллия?..

— Тсс.

— Дитрих.

— Лучше не говори ничего. Ради своей же безопасности.

Он поднялся, и движение его силуэта растворилось в ночи. Перед уходом Дитрих на миг подумал — не велеть ли Фетише держать язык за зубами, если вдруг кто-то спросит, видела ли она его. Но быстро понял, что толку в этом не будет: он не сможет следить за ней.

Фетиша и так дала ему ценную информацию. Даже если потом она расскажет о нём какому-нибудь осведомителю — что ж, пусть это будет платой за сведения, которые он получил.

— Береги себя. И… спасибо, что рассказала мне.

— Это расплата за то, что ты тогда спас меня! — выкрикнула она ему вслед, когда он уже отходил. — Тогда, помнишь? Когда Герольд хотел сделать со мной нечто ужасное, а ты вмешался. Так вот, считай, я отдала долг. И клянусь, никому не скажу, что видела тебя.

Он не ответил.

— Так что приходи ещё, Дитрих!

Когда он обернулся, Фетиша уже мчалась к задней двери трактира.

Дитрих стоял в тени и долго смотрел ей вслед — женщине, которую, пожалуй, нельзя назвать подругой детства, но и просто знакомой она давно перестала быть.

Увы, на его спокойном лице не дрогнуло ни единого чувства.

***

Женщина в тёмном переулке прищурилась, следя за тем, как Дитрих и трактирная девчонка скрываются в тени. Её глаза тёплого, бирюзового оттенка, вспыхнули в темноте, но губы остались сомкнутыми.

Неужели… любимая женщина?

Поведение Дитриха, который едва добравшись до столицы, сразу покинул караван, действительно показалось ей странным.

Неужели он так спешил расстаться со всеми, потому что хотел увидеть возлюбленную? Но ведь он говорил, что у него никого нет.

Он уверял, что направляется в столицу ради сестры — возможно, Итиши, которую в этих землях презрительно называют «Флоной» и считают развратницей.

Он говорил, что должен найти её, и что, возможно, она уже мертва.

Тогда его глаза сверкали холодно и твёрдо, как звёзды в пустыне. Так, словно в его жизни больше не существовало ничего, кроме этой цели. Самира нашла эти глаза по-своему завораживающими. Да, высокий рост, чистые, почти женственно-прекрасные черты — всё это тоже приковывало внимание, но сильнее всего её пленила именно эта ясность, безупречно чистая решимость.

Людей, способных сосредоточиться на чём-то одном, — немного. А уж если это «одно» не власть, не слава, а семья… Даже если сестра дорога тебе, любой здравомыслящий человек прежде всего думает о собственной жизни. Но он — нет. Он ценил её не меньше собственного сердца.

Когда Самира спросила, разве ему не страшно умереть, зачем он так безрассудно рвётся за сестрой, Дитрих ответил без малейшего колебания.

«Роэллия — это и мать моя, и сестра, и друг. Если бы не Элла, я умер бы ещё ребёнком. Так что… отдать жизнь, чтобы спасти её, для меня естественно».

Самира тогда подумала, что ей нравятся его глаза — полные веры и тихой доброты.

В Лухруке, где поклоняются множеству богов, любовь тоже была свободной. Женщина могла иметь нескольких мужей, мужчина — нескольких возлюбленных, и никого это не удивляло. Детей рождалось много, семьи складывались самые причудливые, но за свободой всегда рука об руку шли беспорядок и безответственность.

Родители Самиры, наоборот, были исключением. Даже по меркам их народа — редкой парой, где муж и жена принадлежали только друг другу. Они дружили с детства, были вместе десять лет как возлюбленные и товарищи, а едва достигли двадцати — родили первого ребёнка. Потом ещё шестерых. И до сих пор обожали друг друга. Настоящая страсть, что тут скажешь.

Наверное, поэтому Самира с юности мечтала о единственном, преданном чувстве. Хотела любить так же — одного и навсегда. Да, поиски того «единственного» сопровождались множеством попыток и ошибок… но теперь всё было иначе. Стоило ей увидеть этого мужчину, лежащего в снегу, бледного, прекрасного, будто созданного из света, и сердце дрогнуло. А проведя с ним несколько дней, она уже не сомневалась.

Он — мой. Этот мужчина — мой, и только мой.

Наверняка боги грома и облаков, странствующие по небесам, пожалели умирающего мужчину и послали его именно ей.

Она хотела обладать той ослепительной решимостью, что жила в нём, той безрассудной верой, с которой он собирался спасти сестру. Хотела сделать этого мужчину своим, оберегать его, быть для него кем-то важным.

А он — ещё до того, как стать моим, — собрался в самую гиблую даль! Туда, куда я не смогу последовать, где ничем не смогу помочь!

Самира сгорала от тревоги. Да, за эти дни она успела понять: Дитрих крепче и выносливее большинства мужчин. По словам Карлайла, в нём таился и магический дар. Но всё это — лишь зачатки, неогранённый камень. Он обладал телом, созданным для силы, но не получил должного образования. Его дар только начинал просыпаться, а у него на руках была всего одна книга по магии, и то недавно полученная.

Мне бы быть рядом… Заботиться о нём, учить, защищать его…

Но не успела она ничего этого сделать, как он решил уйти. И вот, не в силах уснуть, Самира ворочалась, пока вдруг не заметила в окне тёмную тень, крадущуюся прочь. Похоже, и на этот раз божество рассвета подтолкнуло её: «Не дай ему уйти, не отпускай его».

Обычно стоило ей лишь положить голову на подушку, и она засыпала. Но в ту ночь, как назло, сон не шёл. И именно тогда, именно в тот миг, она посмотрела в окно. Самира вскочила и бросилась следом. Сначала хотела просто окликнуть его, остановить, но потом испугалась, что может помешать каким-то важным делам, и решила идти тихо, на расстоянии.

Дитрих свернул в узкий, тёмный переулок. Самира колебалась — заходить ли за ним в трактир, — и в этот момент из двери вышел он… не один, а с женщиной. Нетрудно догадаться, как её пронзило в тот миг.

Если эта женщина и правда та, кого он так спешил увидеть… его возлюбленная… Что ж, тогда нужно отпустить. Нельзя быть жалкой и липнуть к человеку, у которого уже есть другая.

Больно, конечно, но Самира была не из тех, кто теряет достоинство.

Сжимая ноющую грудь, она присела в темноте и замерла, дожидаясь, пока их разговор закончится. Она не могла контролировать, что её острый слух уловил их шёпот. Просто слова сами проникли в уши.

— … ещё в прошлом году в королевском дворце… я хотела рассказать тебе, но тогда всё пошло наперекосяк…

— Не из церкви, а именно из дворца…

Что?

Самира невольно наклонилась ближе, ловя каждое слово.

— Говорят, во дворце держат Флону.

В тот миг, когда Самира поняла, о чём идёт речь, её сознание прояснилось, словно от вспышки молнии: Дитриху не помешает помощь торговки, которая может войти во дворец.

Когда разговор закончился, Самира поспешила за ним, но стоило ей выйти вслед за Дитрихом — и тот исчез прямо у неё на глазах.

— Что?..

Он же точно свернул в этот переулок!

111

Грязный, заваленный мусором переулок оказался пуст. Словно с самого начала сюда никто и не заходил. Узкий проход, где и спрятаться-то негде, только сильнее смутил Самиру.

Куда он подевался?

Застыв в нерешительности, она вытащила из кармана спичку. Щёлк — и в темноте вспыхнул тусклый огонёк, разливая дрожащий свет. По влажной, липкой мостовой тянулись следы, но они обрывались прямо у неё под ногами.

Что за чёрт… сквозь землю провалился? Или в небо взлетел?..

Не успела она додумать, как сверху что-то с глухим стуком рухнуло прямо перед ней. Сердце едва не выпрыгнуло из груди, но она вцепилась зубами в губу, не позволяя себе закричать. В тот же миг из-под чёрного капюшона показалось лицо.

— Зачем ты следишь за мной?

Дитрих навис над Самирой с холодным выражением лица, какого она ещё никогда не видела. Он, похоже, не узнал её — спрятавшуюся под капюшоном и прикрывшую лицо платком.

— Ты из дворца?

Глухой, угрожающий голос прокатился по тесному переулку, и в ту же секунду сердце Самиры забилось в безумном ритме.

Обычно спокойный, доброжелательный и надёжный мужчина теперь выглядел совсем другим. Острый, настороженный, словно хищник, почуявший врага. Этот образ пронзил её и заставил покрыться мурашками.

Что же делать? Мне до безумия нравится это…

По правде говоря, Дитрих был на три года моложе её. Сильное телосложение и сдержанный взгляд делали его старше, но на самом деле он был всего лишь юнцом, недавно вступившим во взрослую жизнь.

И всё же именно эта особая, почти хищная аура, эта уверенность, не допускавшая возражений, заставляла сердце биться всё быстрее.

Самира продолжала молча смотреть на него, и чем дольше тянулась эта тишина, тем мрачнее и угрожающе становилась аура, исходившая от Дитриха. Это было не просто ощущение: само движение воздуха вокруг них изменилось. Едва заметный ветерок, игравший с её волосами, вдруг ожесточился, трепля их одежды всё сильнее.

Ветер!

Поняв наконец, что он собирается применить силу, Самира в спешке сорвала с лица платок, который по глупости так долго не убирала.

— П-погоди! Это же я, Самира!

Он замер, узнав её, и нахмурился в замешательстве. Вихрь почти мгновенно стих.

— Самира? Но как ты здесь оказалась…

— Я видела, как ты тайком ускользнул, и тоже пошла следом. Прости. Если бы я сразу тебя остановила, ты наверняка бы оттолкнул меня и ушёл…

Всю дорогу Самира не отходила от Дитриха и упорно говорила с ним на гаргоском, и, похоже, именно поэтому язык, который прежде никак не давался, теперь вдруг зазвучал легко и свободно.

Правда, стоило ей столкнуться лицом к лицу с Карлайлом — и вся стройность словаря рушилась в одно мгновение.

— Господи, Самира… Ты что, в такую опасную глушь вот так за мной увязалась? Надо было просто позвать меня! Слишком опасно девушке одной по ночам шататься.

— Знаю. Это же трущобы, верно? В Лухруке таких закоулков хватает. Думаешь, я вслепую, по-глупому за тобой потащилась? Даже в самых грязных переулках есть торговый союз. Никто не посмеет мне навредить.

Она расправила плечи с вызывающей уверенностью, и Дитрих лишь покачал головой, усмехнувшись в недоумении. В его глазах больше не было прежней холодной остроты — только привычная мягкость и забота.

— Пусть ты и наследница великого торгового дома, но оставаться без охраны, да ещё и ночью… Это слишком опасно. Пойдём. Я тебя провожу.

Он сказал это тихо и тепло, бережно взял её за запястье и потянул за собой. Но Самира словно приросла к месту, крепче сжала его руку и неожиданно спросила:

— Та женщина… она не твоя возлюбленная, правда?

Неожиданный вопрос заставил Дитриха слегка нахмуриться.

Женщина? Какая ещё женщина?..

Он уже успел выбросить её из головы, но тут же вспомнил Фетишу — и губы сами собой разомкнулись:

— Ты про Фетишу? Она… моя подруга детства. Какая же возлюбленная? Что за странные догадки.

— Но вы ведь только что шептались в темноте… В общем, она не твоя девушка? Ничего между вами нет? Просто помощь — и всё?

Самира шагнула к нему так стремительно и решительно, что он, сам того не желая, попятился. Но каждый раз, когда Дитрих отступал на шаг, она приближалась на два. Её напор был почти пугающим.

— Самира?..

— Я хочу сказать вот что.

Он вдруг почувствовал за спиной холодную стену. Отступать больше было некуда, и в это мгновение Самира резко выставила ладони, уперевшись ими в стену по обе стороны от него.

— По традиции, женщина из Лухрука защищает своего мужчину. А сильные мужчины выбирают сильных женщин. Так что… позволь мне защищать тебя, Дитрих.

Сколько бы бед и испытаний он ни прошёл, в глубине души Дитрих оставался всё тем же наивным юнцом. Он никогда не встречался с женщинами — да и вовсе не думал о том, чтобы встречаться с кем-то. Всё его существование было лишь борьбой за выживание, чтобы выдержать и устоять, и в этом пути для любви или романов не оставалось ни малейшего места.

Теперь же, ошеломлённый её словами, он почувствовал, как к самым кончикам ушей приливает жар.

Глаза Самиры сверкали в темноте удивительной ясностью, прямо и открыто устремлённые на него. Так было всегда: она никогда не пыталась скрыть свои чувства, и прозрачность её взгляда лишь сильнее ставила его в тупик.

И первым не выдержал именно он. Дитрих, который смотрел прямо даже тогда, когда плечо его было разорвано наполовину цепями Хьюго, отвёл глаза.

— В такой момент… зачем вдруг говорить подобное…

Для гаргонцев — народа сурового и консервативного, где мужчины и женщины держались в строгих рамках, — столь внезапный порыв Самиры был словно брошенный в руки снаряд. Он просто не знал, как с ней справиться.

Всю жизнь Дитрих думал лишь о том, что обязан защищать других. И потому слова женщины — «я буду защищать тебя» — звучали для него так, словно перед ним оказалось неведомое, чуждое существо, с которым он не знал, как обращаться.

— Я… я благодарен тебе, Самира. Правда… Но у меня нет ни времени, ни возможности думать сейчас о таких вещах…

— Вот именно! О ситуации!

Будто внезапно что-то вспомнив — или, может, просто желая заглушить в его голосе намёк на отказ, — Самира поспешно заговорила:

— Тебе нужно попасть во дворец? Кажется, я могу помочь.

Дитрих ещё не успел даже спросить, что она имеет в виду, как Самира решительно схватила его за руку, расплылась в широкой улыбке и заявила:

— Значит, возвращаешься со мной?

****

Дворец погрузился в оцепенение. На его изначальную величественную и священную атмосферу легла тяжёлая тень молчания.

Люди не смели заговаривать первыми, не решались встретиться глазами. Все опасались, что стоит хоть одному неосторожному слову вырваться наружу — и тайна «того дня» станет достоянием чужих ушей. Потому каждый вынужден был смотреть на другого с недоверием и скрытой настороженностью.

Единственным утешением оставалось то, что в тот день ошибку допустили не один и не два человека. И именно потому, что все оказались связаны общим грехом, между ними образовался незримый, но прочный союз.

Проблема же заключалась в том, что только дворяне переживали из-за случившегося. Для служанок, разнорабочих и прочего людского сброда происшедшее не имело особого веса.

Да, с точки зрения морали это было дурным делом. Но у них не было ни высокого положения, ни репутации, ничего хрупкого и дорогого, что можно потерять. А значит, даже если бы правда и всплыла, их жизнь от этого вряд ли бы рухнула.

И потому дворяне должны были показать наглядный пример — сделать так, чтобы случившееся стало большой бедой и для тех, кто посмел оказаться свидетелем их развратного падения.

Глава слуг, граф Жерар де Ревиньяк, холодным взглядом наблюдал из окна, как выносят тела болтливых служанок. Им ясно велели: о «том дне» нельзя рассказывать никому. Даже между собой обсуждать запрещалось. Но эти дурочки не удержались и стали шептаться в прачечной, пересказывая пустые слухи.

«А если у кого-то из них в животе уже зародился бастард от дворянина?» — такие слова донеслись до ушей старшей фрейлины Розены Аберто.

Бастард? В Гарго подобное слово было немыслимым. Даже королевская семья, обладавшая абсолютной властью, никогда не признала бы внебрачного ребёнка — что уж говорить о дворянстве.

Здесь внебрачные дети и бастарды были под строгим запретом, а значит, и супружеская неверность каралась со всей суровостью.

Если измена вскрывалась, провинившаяся сторона не имела права отказать в разводе тому, кого предала. Кроме того, при разводе почти всё имущество супругов отходило стороне, что подала иск, а честь и достоинство виновного оказывались растоптаны так, что он больше не мог и мечтать о возвращении в светское общество.

Так разве могла та вакханалия, что разыгралась в тот день во дворце, не стать для дворян катастрофой? Да, они вкусили наслаждение, от которого в глазах темнело… но расплата могла оказаться слишком тяжёлой.

Взгляд Жерара остановился на фигуре старшей фрейлины, отдававшей распоряжения по уборке тел. Граф никак не мог оторвать глаз от суетливой спины Розены, когда за его плечом негромко раздался голос слуги:

— Его Святейшество Папа пересёк парадные ворота. Думаю, в течение десяти минут он войдёт в главный корпус.

Граф Ревиньяк медленно повернул голову и уставился на центральную аллею платанов, по которой должен был пройти Папа. Затем холодно произнёс:

— Я сам доложу Его Величеству. Когда Святейшество прибудет, проводите его в королевскую приёмную.

112

— Папа приехал?

— Да, Ваше Величество. Его Святейшество велел подготовиться: он хочет осмотреть Флону вместе с королём.

Ангсгарде нахмурила брови. Не меняя позы, лениво откинулась на спинку дивана и несколько раз постучала пальцами по подлокотнику.

О грядущем визите она слышала ещё прошлой ночью. Король сказал, что аромат Флоны оказался куда сильнее, чем ожидалось, и придётся обсудить это с церковью.

Супруги могли бы просто покинуть дворец вместе с цветком на время соития, но этот вариант был слишком рискован. Нельзя было выставить стражу, некого было бы позвать в услужение, и если вдруг что-то случится, рядом не оказалось бы ни одного человека, способного быстро отреагировать.

С другой стороны, смешно, что весь двор знал, когда король и королева проводят ночь вместе. А ещё — этот запах. Слишком сильный, слишком невыносимый. Несколько дней они не вставали с постели, загнанные в неистовство. Их тела едва выдержали такую пытку.

Супруги страдали от последствий трёх страстных ночей и почти неделю приходили в себя. Выхода было два: ограничить силу аромата Флоны, либо снизить его концентрацию.

Но я не думала, что он так скоро позовёт Папу…

Король никогда не торопился. Родившись во власти и став её венцом, Перфесдо Янкальт привык, что мир ждёт, пока он не соизволит. Люди такого склада сами устанавливали правила и сроки — таков был порядок, когда всё вокруг вращалось по их воле.

Но что же заставило его поторопиться?

Ответ лежал на поверхности.

Его Величеству просто не даёт покоя Флона.

Аромат он почувствовал, но саму её не видел — вот и не может успокоиться. Если и дальше скрывать Флону и тянуть время, это обернётся куда большим злом.

Неудовлетворённое любопытство порой превращается в навязчивую одержимость. Зачем же обращать незначительное в нечто особенное и давать ему время разрастись?

Впрочем, может, это и к лучшему. Его Святейшество терпеть не может подобных существ. Если он увидит её рядом с королём, то, быть может, и мой супруг сочтёт Флону не пленительной женщиной, а ведьмой.

Ещё до того, как пленницу доставили во дворец, королева собиралась смотреть на неё вместе с королём. Но от этой идеи пришлось отказаться, стоило Флоне появиться и показать лицо.

Она была… слишком прекрасной. Щёки, словно лепестки роз, тронутые утренним светом; глаза, как молодые побеги, напитанные солнцем; тонкая шея, влажные губы… Такая красота, такая хрупкость — что поневоле хотелось держать её в ладонях и не отпускать.

Даже я, женщина, чувствую волнение… Что же говорить о короле, опьянённым её ароматом?

Королева нервно прикусила внутреннюю сторону губы, но остановить происходящее не могла.

Она вынула из-за ворота крошечный ключик на цепочке и задумчиво провела по нему пальцем. Только ей одной дозволено открыть клетку, в которой держали Флону. Король мог лишь смотреть на заключённый за железом «цветок» — не более. Никто не посмел бы отнять у неё этот ключ.

Немного успокоившись, Ангсгарде медленно поднялась с дивана.

— Розена, принеси платье. Не подобает встречать Его Святейшество в столь лёгком одеянии.

— Да, Ваше Величество. Сейчас же распоряжусь.

Розена тут же увела за собой горничных.

****

Когда Папа Тухрескан вошёл в парадный зал, слуги опустились на колени и склонили головы. Таков был обычай: понтифика всегда почитали выше короля или королевы.

Зрелище было привычным, и всё же в глазах монарха, наблюдавшего за происходящим издалека, мелькнула тень раздражения.

Его покойный отец терпеть не мог подобных сцен. Он говорил, что ничто не вызывает большего отвращения, чем вид человека, возомнившего себя выше государя, пусть даже тот возглавляет церковь. По его словам, это было оскорблением, не подлежащим прощению.

Тогда Перфесдо Янкальт ещё не до конца понимал отцовский гнев, но теперь — осознал. Он знал, какой занозой в сердце власти были и сам Орден, и его глава.

Но сегодня не время ломать его спесь. Надо терпеть.

Король стоял у окна приёмной, ожидая прибытия понтифика.

Раз уж сам Папа снизошёл до визита, даже королева не сможет больше скрывать Флону.

Смутная надежда колотилась в его груди, когда прозвучал голос:

— Его Святейшество прибыл!

****

Роэллия сидела за решёткой и бездумно смотрела на небо за окном.

Какой сегодня день?

Она мысленно пересчитала и тяжело вздохнула. Оставалось меньше трёх суток. За всю прошедшую неделю Хьюго ни разу не появился. На душе становилось тревожно, но девушка упрямо тряхнула головой, стараясь проглотить беспокойство.

И всё же страннее всего было другое — даже её бабочки не смогли его отыскать. Ночами, в редкие минуты одиночества, она не раз выпускала их наружу. Пусть она не сможет увидеть Хьюго сама, но хотя бы через них узнает, где он, чем занят, ищет ли способ вытащить её отсюда.

Однако сколько бы бабочки ни кружили вокруг Лакримы, ни одна не вернулась с вестью о нём. Может быть, всё дело в том, что внутри храмовых стен сила солнца слишком велика — поддерживать магию бабочек было труднее, чем когда-либо. А если поблизости оказывались паладины или верховные жрецы с острым чутьём, они тотчас ощущали присутствие чар и тянулись рукой, чтобы оборвать её нить.

Хьюго…

С каждым днём она слабела. Ежедневно её заставляли пить священную воду, а покрывало, наброшенное на клетку, мешало дышать. Положение усугублялось и сонными зельями, которыми её поили без разбора.

Роэллия устало прислонилась лбом к холодным прутьям и, зажмурившись, молилась: пусть хотя бы сегодня всё пройдёт спокойно, без унижений и боли.

Но, как всегда, Бог не внял её мольбам.

За дверью послышался щелчок замка, и вскоре в комнату проникли голоса старшей фрейлины и королевы. Мгновение спустя покрывало, висевшее на клетке, отдёрнули, и за прутьями показалось лицо Ангсгарде.

Роэллия подняла голову и встретила её взгляд.

Королева некоторое время молчала, в упор разглядывая девушку, потом уголки её губ приподнялись.

— Я, кажется, помешала твоему отдыху? Похоже, тебе здесь по душе. Смотри-ка, как спокойно выглядишь. Удачно я придумала это место, правда? Оно создано специально для тебя.

Роэллия глядела на неё с изумлением, не веря своим ушам. Безумные речи звучали из уст королевы словно издёвка. Девушка нахмурилась, не скрывая раздражения, а Ангсгарде только легко усмехнулась в ответ.

Она протянула руку к Розене. Та вложила в ладонь своей госпожи тонкий плетёный кнут. Королева со всей силы хлестнула по решётке.

Дзинь!

От резкого звука Роэллия вздрогнула и сжалась всем телом. Королева нарочито медленно обошла клетку и остановилась прямо напротив неё. Испугавшись, Роэллия поспешно отползла к самому центру решётчатого круга.

— Когда с тварями обращаются слишком мягко, они перестают бояться хозяина. И звери, и люди одинаковы. — Королева наклонила голову, улыбнувшись. — Хотя нет… ты ведь не зверь и не человек, правда? Ты цветок. Впрочем, какая разница. Всё живое нуждается в плётке.

Шлёп. Шлёп. ШЛЁП.

Ангсгарде легко постукивала кнутом по железу, обходя клетку по кругу, как хищница, что дразнит добычу. Плечи Роэллии дрожали, лицо побелело — она едва дышала от страха, что вот-вот получит удар.

— Не бойся, — протянула королева с ленивой усмешкой. — Бить тебя я пока не собираюсь. Просто хотела напомнить тебе, кто ты такая.

— Чего вы от меня хотите? — тихо спросила Роэллия.

— О, так ты умеешь говорить? Кажется, я впервые слышу твой голос. Голосок у тебя красивый, но не стоит им пользоваться самовольно. Я ведь жду от тебя не того, чего ждут от людей.

Сказав это, королева легко рассмеялась. В её смехе звучала та уверенность, с какой попирают нечто бессловесное, и от этой безнаказанной дерзости у Роэллии закружилась голова.

Но настоящим потрясением стали следующие слова королевы.

— Из Ордена пришёл человек. Он хочет увидеть тебя.

Роэллия невольно вздрогнула. Воздух застрял в лёгких, глаза расширились, а сердце с силой ударилось о рёбра.

Неужели… Хьюго?

Неужели он всё-таки пришёл? Тот, кого я не видела уже неделю; кто словно растворился в стенах святого храма — теперь он здесь?

Заметив, как на лице пленницы вспыхнула надежда, королева прищурилась и широко улыбнулась, наслаждаясь её замешательством.

113

С каждым шагом Роэллии тяжёлые железные цепи издавали леденящий душу металлический звук. Оковы на запястьях и щиколотках были куда толще и тяжелее тех, что сковывали её, когда Хьюго привёз её сюда. Стоило лишь неловко поднять руку — и шаги сразу сбивались.

Будто самих цепей было мало, — по бокам, спереди и сзади её окружали вооружённые слуги и рыцари, лица которых были закрыты полотнищами, скрывавшими рот и нос. Они шагали настороженно, словно сопровождали опасного зверя.

Для того чтобы проводить всего лишь одну женщину, едва державшуюся на ногах под тяжестью цепей, охраны было уж слишком много. Но ведь это была та самая страшная Флона, и потому никто не осмеливался ослабить бдительность.

Роэллия криво усмехнулась про себя.

Им, в чьих руках было в десять раз больше силы, чем у неё, да ещё с копьями и мечами, было смешно её бояться.

Боятся аромата, трясутся из-за него так, будто это проклятие какое-то…

На деле она вовсе не была такой великой или опасной, но настороженность этих людей превращала её в нечто по-настоящему ужасающее.

Лучше бы у меня и вправду была такая сила… Тогда я показала бы им всё, чего они так жаждут, чего с таким нетерпением ждут, — тот самый ужас, каким они меня считают. Хотела бы я силу, подобную святой мощи Хьюго, что способна истреблять демонов и сотрясать землю и само основание мира.

Роэллия тихо выдохнула, но в следующий миг внезапно нахлынувшая тошнота заставила её остановиться.

Служанки, державшие девушку за руки и тянувшие вперёд, крепче сжали её, пытаясь вновь заставить идти, но Роэллия пошатнулась и не смогла сделать ни шага.

— Уп…

Звякнули цепи.

Она подняла руку, зажала рот, согнулась, обхватив живот, — и только тогда рыцари и служанки, окружавшие её, наконец остановились и обернулись.

— Что с вами? — тихо спросила одна из служанок. Голос принадлежал той самой, что в ту ночь осмелилась предупредить её.

Роэллия тяжело дышала и едва слышно прошептала:

— Подождите немного… меня мутит…

Похоже, всему виной была святая вода, которую её заставили выпить.

Хотя Роэллия выпила святую воду ранним утром, ещё толком не открыв глаза, перед тем как выйти наружу её снова заставили насильно проглотить эту дрянь.

Святая вода обжигала горло и огнём растекалась по внутренностям, выжигая всё на своём пути. Жгучая боль, словно она проглотила яд, выжимала из неё силы; холодный пот струился по коже, пока она пыталась выровнять дыхание. В этот момент старшая фрейлина, шедшая впереди, оглянулась.

— Что случилось?

— Флону тошнит, — тихо ответила одна из служанок. — Она ненадолго остановилась, чтобы перевести дух.

Старшая фрейлина на мгновение замолчала, затем коротко бросила другой:

— Принеси холодной воды. Она должна предстать перед высокими особами и не смеет являться в таком виде.

Служанка мгновенно бросилась через коридор и вскоре вернулась с чистой водой, неизвестно откуда добытой.

Лишь после того как Роэллия сделала несколько глотков, она смогла распрямиться.

— Сможете идти? — снова спросила та самая служанка, что первой заговорила с ней несколько минут назад.

Если подумать, Роэллия всегда слышала человеческое слово именно от неё. Ей хотелось увидеть лицо женщины, но покрывало, накинутое на голову, мешало обзору.

— Да. Спасибо…

— Не за что.

Неуместная благодарность немного смутила служанку.

Они снова двинулись по коридору. Огромный дворец тянулся так далеко, что до тронного зала короля приходилось идти добрый отрезок пути. Пока они шли, Роэллия изо всех сил старалась успокоить дыхание и унять подступающую тошноту.

«Из Ордена пришёл человек, который хочет тебя видеть».

Кто мог прийти? Ей хотелось верить, что это Хьюго, но по взгляду королевы было ясно — нет, не он.

Королева наверняка знала, что под грудью Роэллии вырезано имя Хьюго. Если бы приехал Хьюго Брайтон, она непременно сказала бы об этом прямо, чтобы сильнее поколебать её, — не стала бы прятаться за обтекаемой фразой «из Ордена».

Неужели?..

Мысль о возможной догадке пробежала в голове, и плечи Роэллии невольно дрогнули.

Тем временем рыцари, сопровождавшие её, остановились перед огромными дверями из дерева с чеканным изображением золотого льва.

— Ваше Величество, Флона доставлена.

****

Рыцари ввели её в зал и, отпустив, тихо прикрыли за собой двери. Служанки, державшие Роэллию под руки, опустились на колени перед сидевшими за столом людьми.

— Да узрим славу Гарго и солнце его.

Обычно «слава Гарго» означала короля, а «солнце Гарго» — Папу. Услышав это приветствие, Роэллия не смогла удержаться: губы под покрывалом задрожали.

— Ждите снаружи, — сказала королева, тоже находившаяся в зале.

Служанки поклонились и вышли. Тёплые ладони, сжимавшие её руки, отступили, и вместе с этим исчезла последняя опора. Пусть удерживали её лишь из страха, чтобы не сбежала, но теперь, когда их тепло пропало, Роэллия вдруг ощутила ледяную пустоту. Она крепко сжала подол, чувствуя, как по коже пробегает мелкая дрожь.

— Я впервые вижу её лично, хоть и сам отдал приказ доставить. — раздался незнакомый голос. — Она куда меньше, чем я ожидал.

— Худенькая и тонкая, — ответила королева. — Хрупкая, словно нераспустившийся бутон, такая чистая и наивная, что трудно поверить: перед нами та самая страшная Флона. Но прошлой ночью, когда я сама ощутила её аромат, я поняла, почему Орден так её боится.

— Значит, аромат силён, — произнёс Папа с едва заметным подтекстом. — Сейчас, видимо, не чувствуется — должно быть, из-за покрова.

Королева слегка улыбнулась и перевела взгляд на Роэллию. Даже под покрывалом её страх читался слишком отчётливо, значит, эффект был достигнут. Усмехнувшись, королева бросила взгляд на короля и отдала приказ:

— Сними покрывало.

Но дрожащая всем телом Флона не подчинилась. Она упрямо отказывалась открыть лицо и хваталась за последнюю каплю достоинства. На лице королевы проступило раздражение, и в этот момент король, сидевший рядом с ней, шагнул вперёд.

В его шаге слышалось нетерпение. Не успев даже подойти вплотную, он уже протянул руку и резко сорвал с неё покров.

В тот же миг густой и пряный аромат, заключённый под тканью, вырвался на свободу и захлестнул короля с головой.

Роэллия дёрнулась, моргнула, и, медленно подняв голову, встретила его взгляд. Её хрупкие черты, озарённые мягким светом, отпечатались на зрачках короля.

— Ваше Величество! — звонкий голос королевы рассёк воздух.

Взволнованная Роэллия отпрянула, но король схватил её за запястье. Его хватка была такой сильной, что Роэллия невольно скривилась от боли. Мужчина не пытался удержать её от побега, — он тянул пленницу к себе. Она упёрлась ногами в пол, стараясь не поддаться.

— По… пожалуйста, отпустите.

— Так вот ты какая, — прошептал король.

Его взгляд скользнул по её лицу, словно облизывая кожу. От этого липкого, змеино-холодного взгляда Роэллию опять затошнило. Сжав зубы, девушка подняла на него испуганные глаза. И вдруг — будто эхо из прошлого — в ушах зазвучал низкий, звериный стон, что она слышала, когда король сплетался с королевой. К горлу подступила тошнота, грудь сдавило. Она прикусила язык, чтобы удержать рвотный спазм, и, дрожащим голосом, умоляюще произнесла:

— Прошу… отпустите меня.

Неизвестно, что именно он услышал в этих сбивчивых, хриплых словах — но в глазах короля вспыхнул огонь. Пальцы сильнее сжали запястье, и из её губ вырвался глухой стон боли.

Роэллия отступила на шаг, но король шагнул ближе на два. По её спине побежал холодный пот. В помутневшем взгляде короля клубилась жадность. Он смотрел на неё свысока, его лицо было искажено откровенной, грязной похотью.

То ли от чувства надвигающейся опасности, то ли от внезапной волны тошноты, разум Роэллии помутился.

Отпусти. Прошу, отпусти. Отпусти меня. Отпусти!

Мысль вырваться захлестнула её целиком, заполнила всё сознание, до боли сдавила грудь. Дыхание стало прерывистым и тяжёлым. И вдруг это отчаянное желание, распирающее изнутри, прорвалось наружу, само собой — воплем:

— Отпусти меня!

В тот миг вокруг Роэллии изменилось течение воздуха, пропитанного её ароматом. Вихрь благоухания вспыхнул и мгновенно дрогнул, будто ожив, — и рука короля, сжимавшая её запястье, внезапно ослабла и бессильно опустилась.

114

Когда из рук короля исчезла сила, Роэллия наконец смогла вырваться. На и без того отяжелевших из-за цепей запястьях ясно отпечатались следы его пальцев.

Она потёрла ноющую руку и отступила назад. Заметив, как меняется выражение лица короля, Роэллия нахмурилась.

Что с ним такое?

Пугающее давление, с которым он только что прижимал её, рассеялось. На морщинистом лице появилась растерянность. Щурясь, он переводил взгляд со своей руки на Роэллию и хрипло произнёс:

— Что… ты со мной сделала?

Я ведь ничего не делала. Просто крикнула, чтобы он отпустил. Хотя в тот миг по груди действительно пронеслась волна леденящего холода, но всё длилось всего одно мгновение.

Кстати… тошнота прошла?

Ошеломлённая Роэллия отступила ещё на шаг. Король свирепо уставился на неё и попытался вновь протянуть руку, но она бессильно обвисла.

— Ч… что за…

Король недоверчиво усмехнулся. В этот момент к нему стремительно подошёл Папа. На голову Роэллии, всё ещё стоявшей в оцепенении, вновь опустился покров.

— Ваше Величество, прошу вас успокоиться. Пусть она выглядит человеком, но на деле не отличается от демона. К ней нельзя прикасаться бездумно.

— Тухрескан…

— Похоже, пока она находилась во дворце, её аромат стал ещё сильнее. Это опасно. Позвольте мне заняться ею наедине.

Король холодно посмотрел на Роэллию, чьё лицо скрывалось под покровом, и, не говоря больше ни слова, развернулся. За ним, сохраняя безмолвное достоинство, последовала королева, всё так же отстранённо наблюдавшая за происходящим.

****

На противоположной стороне от парадного зала находилась ещё одна приёмная — не такая торжественная и холодная, как главная, а более уютная и тёплая, предназначенная для встреч с близкими людьми.

Король вошёл туда и остановился, устремив взгляд на дверь, через которую только что прошёл. В его холодных глазах вспыхнул странный, зловещий огонь. Он сжал и разжал руку, вновь переживая бессильную ярость, что совсем недавно охватила его.

Он стоял и вовсе не замечал никого вокруг.

Королева смотрела на профиль мужа с выражением недоумения и унижения. В одно мгновение всё — гордость и сознание того, что она жена короля, матерь нации, — рухнуло в грязь. Находясь рядом с ним, она ощущала себя никем, словно была простой служанкой или придворной на побегушках.

Этого не может быть. Как он смеет так обращаться со мной?

Она прикусила губу до крови и уже собиралась подойти к королю, как вдруг её взгляд упал на его брюки.

В её прищуренных от раздражения глазах застыл ужас, а плечи, только что подававшиеся вперёд, будто покрылись льдом.

Передняя часть королевских брюк заметно вздулась. Он не сделал ровным счётом ничего — лишь увидел испуганное лицо Флоны…

Из перекошенных губ королевы вырвался короткий смешок. Но даже в этот момент король так и не повернулся к супруге.

****

— Впервые вижу живой цветок.

Опущенные плечи Роэллии вздрогнули. Она подняла голову и посмотрела сквозь белоснежный покров на силуэт Папы.

Слова «живой цветок» прозвучали зловеще холодно. Значит, прежде он видел только мёртвые? От напряжения грудь сдавило.

Папа тихо ходил вокруг неё, словно измеряя шагами её страх.

— Знаешь ли ты, кто я? — произнёс он, сжимая её дыхание, будто паук, неумолимо стягивающий сеть. — Я — Папа Ордена Адеморса. И хозяин Хьюго Брайтона, которого ты ждёшь.

При звуке имени Хьюго Роэллия дрогнула.

Папа сказал именно так — «которого ты ждёшь». Значит ли это, что он знает всё обо мне и Хьюго?

Впрочем, если подумать, неудивительно, что Папа всё знает. Перед тем как Хьюго передал её во дворец, его поведение уже никак не напоминало конвоира, сопровождающего преступницу. Более того, тогда он открыто встал на её защиту и даже поцеловал ей руку.

Роэллия, до крови прикусывавшая губы, не выдержала и дрожащим голосом спросила:

— Где Хьюго?

Раздался тихий смешок.

— Он отправился исполнять свой долг.

Отправился? Куда?

Роэллия в смятении распахнула глаза. До дня, когда он должен был прийти за ней, оставалось всего несколько ночей.

Но если он ушёл «исполнять долг»… когда же он вернётся за мной? Неужели… он не придёт?

Кончики её пальцев задрожали.

Утром Роэллия подслушала разговор старшей фрейлины с горничными. Они обсуждали, что «сегодня ночью» всё повторится. А это означало одно — её снова заставят принять то самое зелье.

Когда она услышала это, отчаяние было почти невыносимым, но внутри ещё теплилась надежда: всё это закончится, стоит лишь немного потерпеть. Хьюго ведь должен прийти за ней…

Она держалась, опираясь только на эту мысль. А теперь — он оставил меня здесь и ушёл «исполнять свой долг»? Вместе с отчаянием в груди поднялась волна невыразимого разочарования.

Нет, ещё не прошло десяти дней. Не время отчаиваться. Он придёт, как обещал…

А если нет? Если он бросил меня в этом аду и вернулся в объятия Бога? Если, вернувшись в храм, он осознал, что поддался соблазну блудницы, и теперь раскаивается?

Она хотела верить его обещанию, но сама мысль о будущем, в котором ей остаётся лишь терпеливо ждать его, казалась бездонной и страшной.

Задыхаясь от волнения, Роэллия с трудом удержалась, чтобы не спросить Папу, какой именно «долг» исполняет Хьюго.

Папа был тем, кто ненавидел Флон больше всех. Роэллия понимала: нужно соблюдать осторожность и нельзя спрашивать его ни о чём, не зная, что задумал этот человек.

— Из-за такой, как ты, распутницы, запятнано имя самого дорогого Ордену паладина, — произнёс он с тяжёлым вздохом, цокнув языком.

Его тень остановилась прямо перед Роэллией. Она хотела отступить, но заставила себя удержаться, прижав пятки к полу.

— Я… не распутница. Я обычная…

— Наглая ложь. Ещё совсем недавно ты открыто соблазняла короля — и после этого смеешь так говорить?

Хотя он сам присутствовал при всём, Папа без колебаний осуждал её, будто сама правда не имела значения. Словно важно было только одно — что король отреагировал на неё.

Поняв это, Роэллия почувствовала, как дыхание перехватило от ужаса и бессилия.

Она ничего не сделала королю. Напротив, всеми силами пыталась уйти от его взгляда, от него самого, дрожала от страха и, звеня цепями, отступала. И всё же Папа утверждал, будто она «соблазнила» короля. Он даже не пытался увидеть правду — словно сам факт существования Флоны уже был для него преступлением.

— Хьюго Брайтон собирался тебя спасти? — произнёс он насмешливо.

Роэллия сжала губы. Он воспринял её молчание как признание, потому что тихо усмехнулся и с издёвкой добавил:

— Глупая. Неужели ты и вправду поверила в такую нелепую сказку? Что сын великого Адеморса явится спасать такую, как ты, — ту, что заслуживает смерти?

— Я… не верю вашим словам.

— Тогда во что ты веришь? В обещание Хьюго Брайтона? Бедняжка… жаль тебя. Хьюго не придёт за тобой.

— Что вы сказали?

— Ровно то, что сказал. Ты — существо, достойное смерти. Король и королева пожелали оставить тебя в живых, но как только их интерес угаснет, тебе не дадут и дня. Такие, как ты своим существованием приносите погибель Гарго.

Папа резко схватил Роэллию за плечи. Она вскрикнула от испуга, не успев даже пошевелиться, — и в следующее мгновение по его рукам скользнула золотая священная сила, опоясавшая её шею сияющим кольцом.

— Ты — ничто.

— Хх… кх! Ух!..

— Флона, подобные тебе не могут оказать ни малейшего влияния на мой Орден.

Священная сила, текущая из его рук, прожигала её душу. Было не просто горячо, а так, будто тело и дух заживо горели в пламени.

— Н-нет… отпусти… отпусти… ха!..

Она задыхалась под напором святой энергии, билaсь, рвалась, пыталась оттолкнуть его, но бесполезно — цепи не позволяли даже поднять рук.

Роэллия сходила с ума от бессилия и обиды.

Почему этот мир так жесток именно ко мне?

Всё, чего она хотела, — просто жить. Она не сделала ничего дурного. Это они ловили её, они вдыхали её аромат и предавались похоти.

Она никого не околдовывала. Никого не соблазняла.

Её, словно цветок, растущий в земле, вырвали с корнем и теперь сжимали жизнь в руках, терзая, как им вздумается. Вожделение и безумие рождались в них, а не в ней.

Это было невыносимо несправедливо.

От обиды ей стало так горько, что теперь она уже ненавидела весь этот мир.

Почему страдаем только мы? Почему мы всегда должны быть такими беспомощными?

Из её рта срывались хриплые звуки, по подбородку стекала слюна. Перепачканное лицо вспыхнуло багровым жаром.

Судорожно дёрнувшись, Роэллия вцепилась пальцами в край Папской ризы. Подняв тяжёлую руку, она из последних сил провела ногтями по ткани, потом — по его руке, что сжимала её плечо и шею. Остро вонзившиеся ногти рассекли кожу на его костяшках.

В тот миг с её головы соскользнул покров, мягко упав на пол, и часть лица оказалась открыта. Пылающий, залитый слезами взгляд устремился прямо в лицо Папы. Глаза, ещё недавно полные страха, начали темнеть — в них проступала злоба.

И тогда случилось нечто невероятное.

115

Золотистая святость, что оплела Роэллию, начала рассыпаться. Яркие золотые струи рассеивались, словно пепел, унесённый попутным ветром.

Тухрескан вытаращил глаза на это немыслимое зрелище и с ещё большим напором стал призывать святость. Затылок вспыхнул жаром, и чистейшая сила солнца вновь оплела тело Роэллии.

— А-а-ах!

Казалось, солнечная мощь опаляет всё её тело.

Больно. Невыносимо больно…

Будто её голую бросили посреди пустыни — от макушки до пят всё тело горело. Сказать, что это была великая мощь святости, вручённой и благословлённой самим богом солнца, — значило не сказать ничего. Роэллию раздавило то же чувство сокрушительной немощности, какое она испытала, видя, как Хьюго залечивал свои раны.

Невозможно.

Противостоять такому существу — всё равно что самому броситься в объятия смерти.

Она подумала, что это сам Бог отвергает её. Что её отвергают и Бог, и мир, и всё сущее.

Смирись. Да, проще опустить руки и принять, что жизнь моя вся соткана из греха и скверны, как они говорят. Так будет менее мучительно.

Уже готовы были сорваться с её губ бессильные слова покорности, но в тот миг, когда она почти лишилась сознания, её удержал голос Хьюго, донёсшийся издалека.

«Ты сможешь. Спокойно…… сосредоточься на чём-нибудь одном».

Она вспомнила, как сквозь губы проникала сила — прохладная, прозрачная, как он сам. Не та, что жгла и подавляла, но та, что указывала путь и вела за собой.

Роэллия начала собирать собственную силу. С каждым медленным вдохом и выдохом по коже пробегала мелкая дрожь. Боль постепенно уходила, а вместо неё в сердце поднималось чувство наполненности. В этот миг Роэллия подняла тяжёлую руку и оттолкнула Папу.

Какая сила могла быть в тонком запястье, дрожащем даже под тяжестью цепей? И всё же Папа отшатнулся — не от физического усилия, но от невидимой силы. Почти как сама святость…

Безумная мысль исказила его лицо. Роэллия открыла заплаканные глаза и взглянула прямо на него. И в тот миг у Тухрескана перехватило дыхание.

Золотое сияние святости. Тот блеск, что дан лишь избранным Богом, дрожал в глазах блудницы.

— Не может быть. Как ты, ничтожество, можешь…

С самого первого проявления святости и до нынешнего дня, когда он стал Папой, Тухрескан всегда верил и следовал лишь Адеморсу. Все его представления о жизненной истине, о добре и зле были выстроены церковью. Ради процветания Адеморса и ради того, чтобы самому стать под его сиянием самым благородным существом, он не колеблясь омывал руки кровью невинных. И всё же теперь он…

На ней нет священного знака. Но как, как в глазах такой распутницы может быть Печать Святости?!

Отшатнувшись было назад, он вновь протянул руку к Роэллии, но невидимая сила отбросила его, оказав сопротивление.

— Дерзость, дерзость…… дерзость!

В глазах Папы, лишённых Печати Святости, вспыхнула жажда убийства. Как прилив, его святость вновь обрушилась на Роэллию, сокрушая её. Её недавнее проявление силы показалось всего лишь мимолётным чудом — дыхание у девушки опять перехватило. Золотая волна опалила её.

Но теперь Роэллия не дрожала от беспомощного ужаса, как минуту назад. Она яростно уставилась на Папу покрасневшими глазами и, звеня оковами, забилась в отчаянной борьбе. Преимущество силы, навалившееся на неё, было безмерно, словно её утащили в глубину морскую, — и всё же она сопротивлялась до конца.

Она оттолкнулась, увеличивая между ними расстояние, и дрожащей рукой схватилась за украшавшие приёмную железные доспехи.

С грохотом, разлетевшись о холодный мраморный пол, рассыпались доспехи рыцаря с копьём. В этот миг распахнулась дверь, и в зал вошёл король.

Лицо его перекосилось, когда он увидел Роэллию, распростёртую на полу.

— Эй, живо уведите Флону!

Холодный взгляд короля был устремлён прямо на Папу.

*****

С точки зрения королевы визит Папы не принёс никакой выгоды.

Нет, если быть точной, то ущерб оказался куда значительнее.

Именно благодаря Папе жадность, которая пускала корни в сердце короля, всплыла наружу куда более откровенно, чем она ожидала. Но поделать с этим Ангсгарде ничего не могла. Королева была не в силах ни воспрепятствовать желанию короля видеть Флону, ни удержать его колеблющееся сердце.

Она бы солгала, если бы сказала, что это не причиняет ей боль. Но сказать, что она от того впала в бездонное горе, тоже было бы неправдой.

В конце концов, это лишь пустая вещица.

Плеск. Тёплая вода стекала по плечам. Опустив взгляд на королеву, которая в задумчивости смотрела в пустоту, Розена осторожно спросила:

— У вас неважное настроение?

— Просто… Мысли появились.

— Какие, позвольте мне осведомиться?

Мягкие пальцы ласково разминали её плечи, пока Розена заботливо задавала ей вопрос. Королева на мгновение откинулась на её руки и, с лёгкой улыбкой, ответила:

— Похоже, Его Величеству чересчур приглянулась Флона. Но, как бы там ни было, она всё равно моя, и он ничего не сможет с этим поделать. Хотя… признаю, цветок и впрямь выдающийся.

— Жалеете, что впустили цветок?

Королева чуть замялась, но тут же фыркнула и покачала головой.

— До такого ещё не дошло. Десяток лет его плоть оставалась неподвижной, что бы я ни делала, а эта девчонка одним махом возбудила его. Ненавидеть за это я её не могу. По крайней мере, пока ребёнок не будет зачат.

А значит, после зачатия она во что бы то ни стало избавится от неё. Розена уловила этот скрытый смысл, но вслух озвучивать не стала — лишь втёрла во влажные плечи королевы нежное ароматное масло.

— Но если подумать, мне не особенно приятно, что король на неё отвлёкся.

Её раздражало, что во время близости король всё чаще бросает взгляд за занавесь. По крайней мере в постели всё его внимание должно принадлежать только ей.

Немного поразмыслив, королева перехватила руку Розены и сказала:

— Сегодня Флону отведи не в спальню, а в соседнюю комнату. Нет нужды держать её в одном помещении. Мы уже знаем, что её аромат способен накрыть весь дворец.

— Я поняла.

Когда Розена уже собиралась отдать приказ ожидавшей снаружи служанке, королева вдруг схватила её за запястье:

— И ещё, Розена.

— Да, Ваше Величество?

— Сними с неё одежду и принеси мне.

Розена замерла и осторожно уточнила:

— То, что она сейчас носит?

Королева кивнула. Поняв смысл, Розена ответила, что всё исполнит, и уже хотела выйти, но королева не отпускала её запястье.

По выражению королевы было видно, что она хочет сказать ещё кое-что. Розена обернулась, и тогда королева тихо прошептала:

— Всё, что на ней надето, Розена. Всё. Ты понимаешь, о чём я говорю?

Розена на миг задержала взгляд на госпоже, затем низко склонила голову и ответила вполголоса:

— Да, Ваше Величество. Я исполню.

Лишь тогда пальцы королевы разжались.

Не колеблясь, Розена направилась в покои, где держали Роэллию.

*****

Прим. пер. Знаете, есть извращенцы, которые в инете трусы поношенные покупают. Вот королева хорошо бы вписалась в их тусовку.

116

После того как Папу увели, Роэллия осталась одна в комнате. Она обхватила себя дрожащими руками за плечи и талию и начала бродить по клетке.

Моя сила подействовала.

Она не подавила его силу и не нанесла ему серьёзного удара, но всё же сумела сопротивляться. Отбила обрушившуюся на неё, словно ливень, золотую святую силу и противостояла ему.

Одна эта мысль заставила её дрожать от восторга.

«Открой глаза, Роэллия. И посмотри на то, что ты создала».

Да. Всё было как тогда. Когда из одной-единственной бабочки начался огромный шторм, Роэллия тоже дрожала всем телом, охваченная тем же трепетом.

Она подняла взгляд на волны бабочек, взмывающие к небу, и в тот миг в ушах зазвучал тихий смех Хьюго — тот самый, что звучал рядом, когда он направлял её, потерявшуюся в собственной силе, и тот поцелуй, от которого перехватывало дыхание.

Воспоминания вспыхнули одно за другим, заполнив всё её сердце, бьющееся гулко и часто.

Может быть… у меня получится. То, что казалось невозможным…

До сих пор она думала, что единственное, что ей остаётся, — это просто терпеливо ждать, пока он придёт. Но, возможно, это не так. Возможно, ей вовсе не нужно больше терпеть.

Когда грудь её тяжело вздымалась от сбившегося дыхания, дверь внезапно распахнулась, и в комнату вошли служанки.

— Мы принесли еду.

Роэллия вздрогнула, но служанки сделали вид, что не заметили её испуга, и стали накрывать на стол.

Сжавшись, она холодно смотрела на блюда, которые ставили перед ней, и наконец произнесла:

— Я не буду есть.

Служанки растерянно переглянулись. На этот раз, в отличие от прошлых разов, они не пытались силой усадить её за стол. В их движениях чувствовалась осторожность, словно они боялись хоть чем-то задеть Роэллию.

— Поняла. Тогда мы заберём еду.

Даже когда служанки стали убирать блюда, которые только что расставили, Роэллия не проявила никакой реакции.

Вот и всё? Но ведь говорили, что сегодня король и королева снова проведут ночь вместе…

Она настороженно следила за их действиями, когда одна из служанок вдруг достала из-под подноса с едой пузырёк с лекарством и стакан воды.

Роэллия нахмурилась. Тогда служанка, потупив взгляд, осторожно заговорила:

— Говорят, это средство слабее, чем в прошлый раз. Если выпьете его с водой, то…

— То что? — холодно перебила она. — То, что действие слабее, не делает его менее возбуждающим, верно? Если есть кто-то, кто хочет прийти в возбуждение, пусть принимает сам. Не понимаю, зачем навязывать это мне.

Служанки молчали, избегая её взгляда.

От их покорного, униженного поведения Роэллию передёрнуло. Её мутило от осознания, что сейчас она сама — как те самые «аристократы», которых она презирала и ненавидела всем сердцем.

Роэллия крепко прикусила губу и опустила взгляд. Бессмысленно было требовать что-либо от этих женщин. Они лишь выполняли приказы, нисходящие сверху, и ничего не решали сами.

Она знала, что королева лишила эти женщин обоняния, чтобы сделать их служанками Флоны. Королева намеренно лишила их чувств, чтобы те не могли жаловаться на запахи, сопровождавшие её прихоти.

Сознавать это было горько. Её собственное положение было ничуть не лучше, и всё же Роэллия понимала: гнев её должен быть направлен не на них. Она глубоко выдохнула, изгоняя из груди кипящий жар, и уже спокойнее произнесла:

— Я не стану принимать лекарство.

— Если вы откажетесь выпить, нам придётся заставить вас, — прошептала одна из служанок.

— Я сказала ясно: не буду.

Роэллия решительно отступила на шаг. В тот же миг дверь резко распахнулась, и в комнату вошла старшая фрейлина.

Окинув холодным взглядом стоявших друг против друга служанок и Роэллию, она покачала головой с выражением презрения, затем жестом подозвала ближайших.

Раздался резкий звук пощёчины. Фрейлина хлестнула одну из девушек по лицу и крикнула:

— Принесите благовония!

Несколько служанок поспешно выбежали из комнаты. Старшая фрейлина, цокнув языком, перевела взгляд с оставшихся на Роэллию и, с оттенком раздражения, бросила остальным:

— Смотрите. Всё равно, будете вы наказаны или нет — этот цветок ни на секунду не подумает о вас. Так что не смейте жалеть её или сочувствовать ей. Стоит проявить милость к тем, кто не знает своего места, — и они сразу начинают задирать голову.

Роэллия была поражена её словами, но ответить не успела — служанки уже вернулись со свечами. Старшая фрейлина слегка кивнула, и вскоре по всей комнате вспыхнули огоньки.

Запах, слишком резкий, чтобы назвать его цветочным, и слишком странный, чтобы назвать лекарственным, мгновенно наполнил тесное помещение. В тот же миг ноги Роэллии дрогнули. Она в ужасе посмотрела на Розену, но было уже поздно.

— Раздень её, — бросила та, указывая подбородком на Роэллию.

Испуганная Роэллия попыталась вырваться и попятилась, но ноги, ослабевшие от дурмана, подогнулись, и она рухнула на пол.

— Не… не подходите! Уберите руки!

Она хотела сопротивляться, как тогда — против Папы, но стоило девушкам коснуться её разгорячённой кожи, как дыхание перехватило, а сознание пошатнулось.

— А-а… н-не… трогайте… моё тело… а-а!

Служанки и старшая фрейлина, принявшие противодействующее средство, были в полном порядке, тогда как Роэллия реагировала крайне остро на зелье, проникавшее через нос.

Ей было стыдно и унизительно, и она всеми силами пыталась сопротивляться, но при каждом прикосновении служанок силы у неё уходили, и сохранить рассудок становилось всё труднее.

— Смотри, чтобы платье не порвалось, — скомандовала Розена.

Лёгкое платье и подъюбник были сняты, и её бледное тело обнажилось. При мерцающем свете свечей тело, отбрасывавшее тени, выглядело красиво даже в глазах другой женщины, но чувство, скрывшееся в глазах Роэллии, отнюдь не было прекрасным.

— Не смотри так. Сегодня мы не будем держать тебя в той комнате, так что считай, что тебе повезло, — холодно произнесла Розена.

— Что вы говорите… — еле прошептала Роэллия.

— Что вы стоите, делайте что сказано! Снимите и нижнее бельё, чтобы не осталось ничего! — распорядилась она.

— Уберите руки! Не трогайте меня!

Её крик эхом донёсся до коридора, но, как и прежде в этом холодном дворце, никому не было до неё дела.

****

Над королевским дворцом опустилась густая тьма. В ту ночь, когда на небе висела покосившаяся полная луна, король, бродивший по своим покоям, вышел в коридор по зову главного камердинера.

В каждом его шаге ощущалось нетерпение похотливого ожидания аромата, которого он жаждал несколько дней. Он дошёл до тихого, полутёмного коридора дворца, куда не допускали никого из слуг.

Подойдя к покоям королевы, король сделал глубокий вдох и вошёл внутрь. Но там его ждала не та сцена, которую он надеялся увидеть.

Занавеси были отдёрнуты, но за ними не было железной клетки. Лишь королева, повернувшись к нему, наполняла бокал вином и мягко улыбалась.

— Добро пожаловать, Ваше Величество.

— Почему я не вижу её? — сразу спросил король, ища взглядом Флону.

Королева тихо усмехнулась. Сделав глоток вина, она подошла ближе и обвила его талию руками, произнеся с едва заметной обидой:

— Если кто-то услышит вас, то подумает, что вы пришли не к своей жене, а к ней. Пусть она и вызывает любопытство, но как можно столь откровенно искать её прямо перед своей королевой?

Лишь тогда король спохватился и обнял королеву в ответ.

— Прости. Прошлая ночь была настолько сильной, что я позволил себе надеяться на то, что мы повторим её.

— Знаю. Я тоже очень этого жду. Думаете, я не понимаю, чего желает ваше сердце?

— Анс.

— Она, должно быть, вам нравится. Вы находите её удивительной и таинственной. Но, мой король, ваша королева — я. Та, кому вы должны отдать семя и от которой должны родиться наследники, — это я.

Ангсгарде подняла голову и ласково посмотрела на короля. В её лице без стеснения отразилось уродливое желание, и оно читалось в её улыбке.

— Позвольте мне зачать. Даруйте мне принца. А дальше… вы можете сколько угодно играть с этим прекрасным цветком. Убить его и забальзамировать — мне всё равно.

117

Королева, улыбаясь как наивная девственница, невозмутимо произнесла жестокие слова. Король, словно зачарованный, позволил ей притянуть лицо ближе. От её тёплых губ исходил лёгкий аромат вина.

Самой Флоны видно не было, но её запах витал в воздухе, и, быть может, именно из-за него стоило ему лишь коснуться супруги губами, как член уже начал отзываться.

— Превосходно. Стоит вам чуть возбудиться — и уже встаёт?

Слова королевы прозвучали откровенно, и лицо короля окаменело, но она лишь улыбнулась, будто ничего не произошло, и, обвив его шею, притянула ближе. У самого уха раздался влажный шёпот.

— Цветка нет, а аромат есть. Знаете почему?

Королева взяла его руку и заставила развязать пояс своего халата. Шёлк мягко соскользнул с её тела, обнажая одежду под ним.

Лицо короля моментально застыло.

— Это платье Флона носила днём. Ну же, подойдите, вдохните. Её запах впитался в него крепче, чем во что-либо другое.

Когда она потянула короля к себе, его лицо утонуло между её грудей. И точно как сказала королева, оттуда исходил густой, цветочный аромат. Запах был таким плотным и влажным, что становилось трудно дышать. Король прижался носом к ложбинке между её грудей и шумно вдохнул.

— Щекотно, — пропела королева, заливаясь хрипловатым смехом.

Упав на мягкую постель в беспорядочной позе, она посмотрела на него и улыбнулась с вызывающей нежностью.

— Сегодня ночью вы должны быть только со мной. Обещаете?

— Говоришь само собой разумеющиеся вещи.

— Вот поэтому вы и есть истинный государь.

Королева насмешливо улыбнулась, и лицо короля вновь застыло. Но стоило ей раздвинуть ноги и приподнять юбку, как раздражение, сжимавшее его, мгновенно испарилось.

— Ну же, угадайте, Ваше Величество. Я… только платье с неё сняла?

Когда между раздвинутыми бёдрами показалось белоснежное бельё, скрывавшее лоно, король понял, что именно она имела в виду. Грудь его тяжело вздымалась, дыхание стало частым и горячим.

— Хотите понюхать, мой король?

С этими словами королева притянула его к себе, и голова супруга уткнулась между её бёдер.

Звонкий, томный смех королевы наполнил просторную спальню.

****

Это были семь ледяных дней.

Семь медленно тянущихся суток — самых жестоких и холодных, прожитых в самом роскошном и прекрасном месте.

Роэллия сидела, запертая в тёмном, глухом уголке, обхватив себя руками, и дрожала всем телом. Даже в ситуации, где не могло быть и речи о возбуждении, плоть пылала и чего-то жаждала, и вынести эту унизительную похоть было невозможно.

Пытаясь спастись от наваждения, Роэллия судорожно втягивала воздух, пряча лицо между согнутыми руками, но всё было напрасно.

Как живому существу положено дышать, так и ей невозможно было избежать этого яда — этого зловонного, безжалостного аромата свечей.

Ах…

В тот миг ей пришлось осознать, почему они называют Флону «блудницей», презирают и страшатся её.

Бессильный человек не может защититься от аромата. Точно так же, как цветок на поле не может остановить ветер, — никто не способен уберечься от чар, что таятся в рассеивающемся в воздухе благоухании. Можно лишь убежать от запаха или уничтожить сам его источник. И именно этим воспользовалась Церковь, решив стереть Флон с лица земли.

Но даже осознав это, Роэллия ничего не могла сделать. Ведь и сейчас она оставалась здесь — униженно раздетая, запертая и беспомощная.

— Правда? Ты и вправду думаешь, что не можешь ничего сделать?

Внутренний голос прозвучал в сознании, заставив её растерянно взглянуть в пустоту и спросить в ответ:

— И что же я могу?

— Подумай. Что именно ты можешь? Церковь не боялась бы Флон так долго, если бы наша сила была беспомощной.

— Думаешь, это правда?

— Паладинов и Лампеса отправили только ради того, чтобы поймать обычную женщину, источающую аромат? Разве это не странно? Значит, в этом запахе скрыта какая-то сила — иначе быть не может.

— Какая сила?

— Это…

Голос внутри оборвался. В тот же миг послышался звук открывающейся двери.

Роэллия вздрогнула и подняла голову.

Кто-то вошёл в комнату, и сквозь приоткрытую дверь донеслись звуки, похожие на звериный рык — это была королева, и её стоны разносились по коридору оглушительно громко.

Когда дверь закрылась с глухим щелчком, эти звуки смолкли, но гнетущая тишина, воцарившаяся вместо них, лишь сильнее напугала Роэллию.

— К-кто здесь? — прошептала она.

Если бы это была горничная или старшая фрейлина, они бы сразу зажгли свет. Но тень, вошедшая в комнату, лишь вцепилась в закрытую дверь и тяжело дышала, не двигаясь с места.

В следующее мгновение вместе с ледяным ознобом её тело пронзил инстинкт:

Опасность. Сейчас произойдёт что-то ужасное.

Роэллия с трудом приподнялась и, дрожащими руками схватив тяжёлый халат, который набросили ей на плечи служанки, натянула его, прикрывая наготу. Она поползла назад, опираясь на руки, но ослабевшее тело не слушалось.

— Ха… — вырвалось у неё, когда ноги задели холодный пол. Каждый раз, когда кожа касалась камня, из её горла непроизвольно срывался тонкий, жалкий стон. Она торопливо зажала рот.

Мужчина, стоявший у двери, тяжело дышал — грудь его вздымалась и опадала, будто он сдерживал нечто, бурлящее внутри. Комната наполнилась влажным, липким звуком его дыхания, и Роэллия, осознав, что среди этих грязных вздохов слышится и её собственный, побледнела и стиснула губы.

— Как сказала… королева… Флона тоже… желает меня… — прохрипел он.

— Ч… что ты…

— Ха-а… ха-а… я… избранный… — пробормотал мужчина и, шатаясь, сделал шаг к ней.

От ужаса по её шее прошёл ледяной озноб. Но из-за ядовитого аромата между бёдрами всё отзывалось на опасность, подрагивая и источая влажное тепло — как будто ожидало прикосновения.

Она поняла: стоит ему дотронуться, и опьянённое телo, вопреки душе и воле, может само потянуться к нему.

По груди скользнул холод. Озираясь в поисках хоть какого-то укрытия, Роэллия судорожно обвела взглядом помещение, но вокруг не было ни единого уголка, где можно было спрятаться. Это была тесная, наглухо запертая комнатушка.

Не может быть…

Роэллия отпрянула, дрожащими руками упираясь в пол, пока к ней, волоча хромую ногу, приближаться мужчина.

— Не подходи!

Мужчина замер. Он недоумённо склонил голову набок, а затем снова двинулся вперёд.

— Стой! Я сказала, стой! Не подходи! — выкрикнула она отчаянно.

Мужчина снова вздрогнул, остановился, зажал лицо руками и сдавленно выругался. Его тело затряслось, он резко покачал головой, как пьяный, пошатываясь на месте.

— Я… избранный… — прохрипел он, будто твердя заклинание. — Я… тот, кому позволено… осквернить блудницу… я имею на это право!

Он судорожно бормотал, и вдруг, схватившись за рот, издал громкий рвотный звук.

Роэллия, ошеломлённо глядя на него, нахмурилась. Сердце у неё забилось болезненно гулко. Это было то же самое чувство, что она испытала, когда стояла перед Папой.

Осознания пронзило её, как удар грома: возможно, и у меня есть сила сопротивляться.

Спокойно. Возможно, я действительно смогу. Только… если сохраню спокойствие.

Но в тот самый миг мужчина, всё ещё корчившийся от рвоты, внезапно заорал звериным криком и начал бить себя по голове и по лицу.

Удары были такими яростными, что ей трудно было поверить, что он осознанно причиняет боль самому себе. Переносица треснула, и по лицу потекла кровь. Он ревел, как обезумевший зверь, а потом сплюнул сгусток тёмной крови и хрипло пробормотал:

— Ха… вот теперь… полегчало.

С этими словами мужчина поднял голову. Из темноты на неё смотрели блестящие, влажные глаза — жадные, как у змеи.

Роэллия, потрясённая его внезапным безумием, замерла на месте, а затем, опомнившись, отпрянула назад. Но не успела она сделать и шага, как он резко метнулся вперёд и схватил её за лодыжку.

— Отпусти!

— Н-нет… не отпущу. Не знаю, что ты со мной сделала… но теперь я выдержу. Так что теперь твоя очередь — испытать то же самое.

Он произнёс эти страшные слова спокойно, будто говорил о чем-то обыденном, и рванулся к её воротнику, пытаясь разорвать ткань.

Каждый раз, когда его рука касалась тела, Роэллия неосознанно вздрагивала, но пыталась сопротивляться, стиснув зубы.

Я смогу. Я должна.

Слабыми руками и ногами она отбивалась, даже не понимая, что делает, — просто повторяя про себя одно слово: смогу, смогу, смогу…

Он просунул руку под распахнутую одежду и схватил её за грудь. Волна отвращения поднялась в ней и придавила всё внутри.

Ужасно. Ненавижу. Нет. Совсем не хочу. Я сказала — нет!

Ей хотелось только одного — исчезнуть. Пусть всё кончится, пусть она умрёт, лишь бы это прекратилось. Слёзы и мольбы сжимали горло, и в глазах выступили кровавые жилки.

Хочу умереть.

Нет… хочу убить.

Я убью. Обязательно убью.

И этого мужчину, и королеву, что впустила его сюда!

— Умри.

— Что?

— Умри… умри! Не трогай меня. Умри!

Роэллия, прорываясь сквозь стон и слёзы, вдруг вцепилась в него и толкнула. В её глазах вспыхнула ненависть, а губы, до этого сдерживавшие рыдания, теперь испускали ужасные проклятия.

В тот миг в воздухе расплылось призрачное сияние, приняв форму бабочек, и окружило их обоих.

Ошеломлённый мужчина замер. И в тот же миг десятки внезапно появившихся бабочек облепили его.

118

Если бы у смерти был запах, то он пах бы как смрад, вьющийся вокруг Роэллии.

Отвратительный, как зловоние сточной канавы, он отдавал гниющей кровью. Казалось, воздух пропитался гарью и одновременно тяжёлым духом чего-то давно протухшего. Этот запах намертво прилип к её обонянию, будто хотел поселиться в лёгких.

Роэллия безмолвно смотрела перед собой. Мужчина, стоявший напротив, буквально рассыпался на глазах.

Он корчился, извивался, и когда наконец раскрыл рот, чтобы закричать, рой трепещущих крыльев устремился внутрь. Бабочки, одна за другой, ныряли в его глотку, и, вероятно, первым, что они обглодали, был язык.

Тело, с трудом поднявшееся на ноги, рушилось с каждым шагом. Каждый удар ступни о пол отзывался сухим, хрустким звуком. А когда он наконец грохнулся на пол, лицо уже невозможно было узнать: это было месиво, лишённое человеческих черт.

Роэллия прижала ладонь ко рту, глядя, как мужчина превращается во что-то иное, нечеловеческое. Её пальцы дрожали, но она не могла отвести взгляда. На покрасневших глазах собрались прозрачные капли. Веки дрогнули, и в какой-то миг круглая слеза сорвалась вниз, скользнув по бледной, окаменевшей от страха щеке. Полы распущенного халата сползли с плеч, и на обнажённой коже вздыбились крошечные мурашки.

Её тело больше не отзывалось на дурманящий запах похоти. Аромат, исходивший от самой Роэллии, теперь стал иным — резким, тяжёлым, он подавил и уничтожил всё остальное.

Она отступила назад. Крылья белоснежных бабочек становились всё более алыми, а фигура мужчины на глазах теряла свою внушительность, сжималась, словно испаряясь.

Что происходит? Как это возможно…

Роэллия неподвижно смотрела, как мужчина умирает, и вдруг прижала холодную ладонь к губам.

В ней смешались три чувства: облегчение от того, что опасность миновала; мрачное удовлетворение от гибели того, кого она яростно ненавидела, и страх. Страх перед тем, что она только что стала виновницей его смерти.

Все чувства обрушились на неё, словно шторм. Дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась. Роэллия поняла — ещё миг, и её сила вырвется из-под контроля.

Нет… нельзя…

Она крепко зажмурилась, пытаясь взять себя в руки. Отстранилась от мелькающих перед глазами образов, сосредоточившись лишь на одном — удержать ярость, успокоить бурлящую в теле энергию.

— Ха… хн…

Сила послушалась и постепенно стихала, подчиняясь её воле, но вдруг внутри что-то рвануло, взметнулось с новой, дикой волной. Роэллия распахнула глаза, и её лицо исказилось от ужаса.

Пусто.

Мужчина, пытавшийся её изнасиловать, исчез без следа. На его месте теперь мерцали бабочки, вспыхнувшие кровавым светом — они впитали в себя ту жизнь, которую только что оборвали.

Бабочки, словно осознав содеянное, начинали рассыпаться, теряя очертания. Их хрупкие, алые крылья истлевали на глазах. От этой завораживающе страшной картины подступила тошнота. Именно в этот миг она поняла: ей больше не остановить надвигающееся безумие.

Хьюго…

Сознание стремительно затуманивалось. Всё вокруг поплыло, словно она не очнулась ото сна. Пошатываясь, девушка опёрлась о пол. Взгляд терял фокус; она то закрывала, то снова открывала глаза, цепляясь за реальность.

Воздух вокруг неё изменился. Спокойное дуновение вдруг превратилось в поток ветра, который взвил её волосы, распахнул края халата.

Даже в этом полубессознательном состоянии Роэллия попыталась прийти в себя, тряхнула головой и стиснула зубы. Она боялась перейти грань и окончательно потерять контроль.

Не было рядом никого, кто смог бы сдержать её ярость, и Роэллия не представляла, что с ней станет, когда сила вырвется наружу.

В прошлый раз как всё было? Я сама потянулась к Хьюго, сама первой жадно искала его губы…

А если и теперь всё повторится? Если, потеряв контроль, я не смогу управлять телом, своей распухшей от силы душой — чего я тогда возжелаю? Эта мысль пугала её до судорог.

Но разум стремительно мерк, и страх был проглочен надвигающейся тьмой. Тело её качнулось и, ослабев, рухнуло на пол. За узким окном луна поднялась в небо, и тут же её заслонило облако.

Когда свет и тень переплелись, на Роэллию легла густая, живая тьма — и из этого чернильного мрака выступил силуэт мужчины с серебристыми, словно выкованными из лунного света, волосами.

А высоко над вершиной Башни Закалки, где дремала сила богов, наконец взошла седьмая луна, та самая, что ждала своего часа.

В тот же миг командир священных рыцарей, связанный багровыми путами, которые называли Божьим наказанием, медленно открыл глаза.

****

На самой вершине Лакримы, на шпиле, который называли Башней Закалки, сходились мощнейшие потоки солнечной силы. Но с наступлением ночи это же место становилось обителью луны.

День и ночь не могли существовать одновременно, но были обречены сосуществовать. Они делили одно и то же небо, разрезанное серпом времени, и жили каждый в своей половине мира.

Хьюго выжил лишь благодаря этой хрупкой гармонии.

Днём его душу сжигало солнце: небесный огонь раз за разом опалял её до пепла. Но когда над Башней поднималась луна и серебрила мрак, душа снова оживала и восстанавливалась.

Однако способность исцеляться не делала пламя менее мучительным.

Голос Бога, разрушавший рассудок, лип к сознанию и выжигал разум. Каждая минута тянулась, как десять лет, каждый день — как целое столетие. А может быть, в этом искривлённом, извращённом пространстве самого времени уже не существовало.

И всё же он выдержал.

Ради тебя, только ради тебя, Роэллия…

Ради твоей свободы.

Ради дня, когда тебе больше не придётся прятаться.

Ради жизни, в которой тебе не придётся бояться.

Хьюго медленно приоткрыл глаза и устремил мутный взгляд в пустоту. Со всех сторон его окружали стены, а прозрачный купол, украшенный солнечным орнаментом, преграждал путь лунному свету. И всё же сквозь мельчайшие щели лунные лучи просачивались внутрь, собирались в единую точку и вновь наполняли его жизнь силой.

Настала, наконец, седьмая луна.

Роэллия…

Он с трудом выдохнул это имя и улыбнулся пересохшими губами. Он сдержал обещание, данное Папе. Выстоял. Выжил. Теперь пришла очередь понтифику исполнить своё слово.

Пальцы, безвольно свисавшие, медленно сжались. Хьюго разжал кулак, снова напряг мышцы, вспоминая, каково это — чувствовать своё тело.

В тот же миг пламя священных пут, державших его, взвилось, словно на них пролили огонь. Но сейчас был не день, а час луны. И потому пламя, утратив власть, погасло, растворяясь в голубом сиянии святой силы, не оставив даже пепла.

Помутневший взгляд постепенно прояснился, дыхание выровнялось, ослабевшее тело вновь обрело мощь.

Нужно подняться.

Пробудиться.

Оставалось лишь несколько дней из десяти, обещанных Роэллии.

Десять дней, чтобы спасти ту, что, быть может, сейчас томится в холодном дворце, под властью бездушного короля и ледяной королевы. Маленький цветок, задыхающийся в их руках. И он клянётся — он вырвет её оттуда.

Хьюго всё-таки сумел погасить пламя, удерживавшее его в узах. Тело, висевшее в воздухе, тяжело рухнуло на пол — он пошатнулся, но не упал.

Израненная плоть, истерзанная болью, стонала и требовала покоя, однако Хьюго не обратил внимания и направился к выходу. Каждый шаг давался с трудом, словно к ногам были прикованы тяжёлые цепи. Такое бессилие он ощущал впервые за многие годы и оттого даже усмехнулся.

Далеко же ты зашёл, Хьюго.

Он стиснул зубы, проглотил вкус крови, унял боль в груди и пошёл дальше.

В конце этого пути его ждали обещание, которое он должен был исполнить, и судьба, от которой не уйти.

И вот, когда он коснулся ладонью массивных плотно сомкнутых дверей…

— Ах!

Дверь, будто отвергнув его, вспыхнула ослепительным жаром и отбросила Хьюго назад. Солнечная сила, которая обычно затихала с приходом ночи, теперь взорвалась, обрушившись на него всей своей мощью.

[ Куда ты собрался, если наказание ещё не окончено, мой ложный сын? ]

Голос звучал не в ушах — он проник прямо в душу, обжигая сознание. Хьюго вскинул голову и увидел перед собой пылающую дверь, что напоминала вход в саму преисподнюю.

В тот же миг угасшие огненные путы вновь ожили, взметнулись с пола и, извиваясь, бросились на него, обвивая руки и ноги.

119

Звук металлических шагов эхом отдавался по мраморному коридору.

На отполированном камне гулко звенели сапоги паладинов, украшенные печатью Святого Пламени. За каждым их шагом плавно колыхались ярко-синие знамёна — символ Ордена. Потоки ветра, ворвавшиеся в храм, касались суровых лиц рыцарей и стихали, растворяясь в священной тишине.

В конце величественной лестницы, ведущей к покоям Папы, путь им преградили другие паладины.

Беатрис медленно поднял взгляд и отметил перемену в их облачении. Чёрные доспехи из тёмной стали, багряные бархатные плащи, ниспадающие с плеч.

Называют они себя «Сынами Божьими» или «Громом Небесным» — что-то в этом роде. Какое бы имя они ни выбрали, всё это казалось ему пустым бахвальством.

Всего лишь неделя прошла с тех пор, как Крол Хэтс объявил о создании нового, более «высшего» рыцарского ордена. И словно всё было подготовлено заранее — появились доспехи, знамёна, и они напоказ начали принимать новичков. Причём не послушников Ордена, а обычных наемных рыцарей.

Беатрис, холодно прищурившись, взглянул на стоявшего наверху лестницы Крола Хэтса.

— Мы пришли к Его Святейшеству. Пропустите.

— Скажи, в чём дело, я передам, — в его голосе ясно звучало намерение не пропускать их ни на шаг дальше.

По обе стороны от Беатриса, словно по команде, усмехнулись Фейлон из Третьего ордена и Люк из Пятого. Не кто-нибудь, а сами главы рыцарских орденов явились сюда.

За всю историю Ордена подобного унижения ещё не случалось — чтобы тех, кто звался копьём и щитом Церкви, вот так бесцеремонно не допустили к Святому Престолу.

— Разве вы не паладин? — холодно произнёс Беатрис. — Не понимаю, зачем вы преграждаете нам путь.

Крол Хэтс усмехнулся, уголки губ чуть дрогнули.

— Даже братья, рождённые в одной утробе, не всегда сходятся во мнении. Так почему же те, кто служит под одним знаменем, непременно должны думать одинаково?

— И всё же речь идёт о судьбе самого ордена паладинов, — ответил Беатрис с едва заметным раздражением. — Удивительно, что вас это, похоже, вовсе не тревожит.

— Разве не говорят, что смерть идёт рука об руку с рождением? Закат всегда предвещает новый рассвет. Когда старое гибнет, рождается новое. Конечно, умирающим трудно примириться с этой истиной, — в его голосе слышалась холодная насмешка.

Смысл был ясен: умирать предстоит вам, не мне.

Беатрис криво ухмыльнулся, и в ухмылке его звякнул лёд.

— А вы способны бросить товарищей, с которыми клялись вместе жить и умирать? Что бы ни случилось, жизнь и смерть мы разделим сообща.

В этих словах прозвучала угроза: если погибать — то всем.

Воздух между ними натянулся, как струна. В тишине слышалось только тяжёлое дыхание. Они сверлили друг друга острым взглядом, не собираясь уступать. В тот миг, когда напряжение стало почти невыносимым, за спиной Крола Хэтса послышались шаги.

Первыми обернулись рыцари Второго Лампеса. Увидев приближающегося человека, они поспешно опустились на одно колено, склоняя головы в знак почтения.

— В святилище, где должно царить молчание, стоит такой шум, — раздался спокойный, но властный голос. — Что здесь происходит?

— Святейшество! — Крол Хэтс поднял голову. — Зачем вы вышли? Мы могли решить всё своими силами…

— Довольно. Мне незачем прятаться или избегать встречи, — ответил Папа. — Ну что же, сэр Беатрис, говорят, вы хотели видеть меня?

Он появился в сопровождении двух юных священников, и, мягко улыбаясь, посмотрел на стоявшего у подножия лестницы Беатриса. Улыбка казалась доброжелательной, но взгляд был холоден.

Беатрис и его спутники немедленно опустились на колени, склонив головы в знак уважения.

— Любопытно, — сказал Папа тем же мягким голосом. — Что же вы хотели узнать настолько неотложно, что пришли ко мне в доспехах, будто на войну?

Он прекрасно знал, зачем они пришли, и всё же делал вид, будто не понимает. От этого лицемерного вопроса лицо Беатриса застыло, взгляд упёрся в мраморный пол. На его месте любой паладин выглядел бы так же.

Раньше ему и в голову не пришло бы осмелиться на нечестивую мысль в отношении Папы — кем бы тот ни был, какими бы идеями ни жил, какие бы решения ни принимал.

Орден всегда верил, что Церковь существует ради истины и милосердия, ради того, чтобы, следуя строгому порядку и нравственному закону, приносить благо людям.

Но… то, что поведал Патрик о деяниях понтифика, не имело с этим ничего общего.

Тот, кто ради собственной цели способен исказить истину и отвергнуть милосердие.

Тот, кто мерилом порядка и морали делает самого себя.

Тот, кто использует человеческие жизни и страдания как средство достижения своих замыслов.

«Папа. Этот безумец. Он запер в том месте десятки уроборосов. Нет… он их создал».

Сначала паладины просто не могли поверить словам Патрика.

Создать уробороса? Как такое вообще возможно? Ведь уроборос — это человек, заражённый «чёрным пятном», превратившийся в чудовище. Существо, пожирающее человеческую жизнь и порождающее из своей плоти новых подобных себе тварей.

Орден долгие годы сражался с «чёрными пятнами» и уроборосами, стараясь искоренить заразу. В этих боях погибли сотни рыцарей. А число мирных жертв и вовсе не поддавалось подсчёту.

Они не могли поверить, что под землёй, прямо под святилищем, где Орден должен был стоять на передовой в борьбе со злом, заперты эти чудовища.

«Наверное, ради исследований. Церковь не могла поступить иначе», — пытались они найти оправдание.

Рыцари не сомневались в словах Патрика, но им отчаянно хотелось, чтобы он ошибался. Ведь если он говорил правду — что тогда станет со всем, во что они верили? Что останется от доверия, с которым паладины и народ этой страны веками взирали на Церковь?

Что значит теперь благодарность спасённых детей, плачущих от счастья? Или скорбь тех, кто потерял близких от лап уроборосов? Что значит их собственная клятва — защищать людей, даже ценой жизни?

Всё это обращалось в песчаный замок, воздвигнутый на лжи.

Для паладинов, гордившихся своей верой и служением Церкви, не существовало более страшного унижения и отчаяния.

С той ночи они начали действовать быстрее. Они отыскивали священников, которых якобы «отозвали» для исследований Папы, и тайно выполняли распоряжения, оставленные Хьюго, следя за каждым изменением в воздухе святилища.

Времени было мало, но сказать, что их усилия оказались напрасны, — было бы неправдой.

Каждый раз, когда появлялось «чёрное пятно», можно было проследить одно и то же — её источник всегда имел связь с Церковью. В землях, где влияние Ордена было слабым, очаги заразы обнаруживали слишком поздно. А когда на страну обрушивались засуха, наводнения или иные бедствия, подрывающие веру людей в Бога, частота появления меток заметно возрастала.

Но самым поразительным было другое: всякий раз после очищения заражённых территорий Церковь неизменно извлекала прибыль.

Выходило, что Папа сам вызывал «беды» по собственному усмотрению и обращал их в источник выгоды. А тех, кого использовали больше всего для уничтожения «чёрных пятен», были паладины. Прежде всех — Первый Лампес, Хьюго Брайтон.

И теперь именно его бросили в Башню Закалки, приговорив к жесточайшему наказанию.

Да, формально — из-за дела, связанного с Флоной, запретной силой, которую Церковь объявила ересью. Но если рассмотреть всё в целом, вывод напрашивался иной.

Похоже, Хьюго и остальные паладины попросту утратили для понтифика ценность. Или же их сила, вместо того чтобы служить орудием, начала внушать страх самому повелителю Церкви.

Беатрис вновь поднял взгляд и задержал его на изменившемся знамени Крола Хэтса.

«Новое пламя» — так они называли себя.

Но каким именно пламенем вы хотите стать? Ради чего горите?

Он не знал ответа, но был уверен в одном: их огонь пылает не ради тех идеалов и истин, которым служили Хьюго и паладины.

Потому выбора не осталось. Нужно было решить — что отбросить и чему остаться верным.

— Прошло семь дней, как вы обещали, Ваше Святейшество, — произнёс Беатрис. — Верните нам нашего командира.

Его голос гулко разнёсся по святилищу.

Папа не ответил. Его рыцари, чувствуя приближающуюся бурю, затаили дыхание. И вдруг из губ понтифика вырвался короткий смешок — что-то между вздохом и насмешкой. Затем он мягко цокнул.

— Раз уж всё дошло до этого… Дам тебе последний шанс.

Он медленно спускался по лестнице, и тихий шелест одежды сопровождал каждый шаг.

— Вы — достойнейшие рыцари, без которых этот храм не может существовать, — произнёс он, приближаясь. — Лишиться таких людей из-за одного отступника было бы слишком большой потерей для Церкви. Поэтому решай, здесь и сейчас, — в моём присутствии.

Папа остановился прямо перед Беатрисом, и, протянув руку, улыбнулся мягко, но в этой улыбке сквозил яд.

— Что выберешь? Безрассудно последовать за предателем Хьюго Брайтоном и потерять честь, славу и место под солнцем… или стать новым пламенем, которое озарит возрождение нашей Церкви?

120

Сморщенные руки Папы, на первый взгляд, ничем не отличались от рук обычного старика.

Руки, что никогда не поднимали ничего тяжёлого — разве что молитвенник. Тонкие, ухоженные, покрытые сетью морщин, но без единой мозоли, без единого шрама. Даже заусенцы были тщательно обрезаны — руки, предназначенные лишь для молитвы.

Трудно было поверить, что этими чистыми, морщинистыми руками он сумел породить бедствие и посеять смерть. Беатрис и теперь отказывался до конца признать это.

«Я не прошу вас необдуманно предавать то, во что вы верите. Но если решите быть верными Ордену — неизбежно станете моими противниками. И тогда… постарайтесь выжить. Нет ничего постыднее, чем болтаться в сомнениях меж двух сторон и в конце бесславно пасть».

Но он не мог отвернуться от брата, с которым делил и жизнь, и страдания. Не мог поверить, что его слова были ложью.

Значит, сейчас, в эту самую минуту, у него оставался лишь один выбор.

Беатрис осторожно принял протянутую руку Папы, поддержал её и приложился губами к его раскрытой ладони в знак почтения.

В тот миг, когда уголки его губ чуть приподнялись в довольной улыбке, в тишине прозвучал спокойный голос паладина:

— Милосердный Святейший отец, если он не выдержал испытания и умер, прошу, хотя бы тело его отдайте нам. Мы сами проводим его в последний путь.

На лице Папы, украшенном мягкой улыбкой, появилась трещина. Постепенно стирая с губ улыбку, он посмотрел на Беатриса сверху вниз. Но взгляд рыцаря, устремлённый на него, не дрогнул ни на мгновение. В этом взгляде уже читалось всё: решение принято.

И, словно подтверждая его волю, десяток паладинов, вставших за спиной Беатриса, последовали его примеру и вместе с ним преклонили колени.

Их решимость и выбор передались понтифику в тишине, тяжёлой, как свинец. С противоположной стороны рыцари Крола Хэтса обменялись приглушёнными словами, цокая языками и насмешливо осуждая паладинов, дерзнувших воспротивиться «воле Бога».

В этом грязном шёпоте сквозили зависть и искажённое восхищение к тем, кто выбрал дорогу, на которую они сами не осмелились ступить.

— Глупцы… — холодно пробормотал Папа после долгого молчания.

Проходя мимо рыцарей, всё ещё стоявших на коленях, он произнёс:

— Если вы так хотите — что ж, я покажу вам. Следуйте за мной.

****

Папа повёл Беатриса к вершине Башни Закалки. Взять с собой всех рыцарей было невозможно, и потому Беатрис последовал за ним в одиночку.

Винтовая лестница тянулась без конца. Возможно, из-за того, что здание было наполнено благословением Солнца, Папа, несмотря на преклонный возраст, поднимался по ступеням, ни разу не сбившись с дыхания.

Хотя по пути не висело ни одного фонаря, пространство озаряло мягкое, неведомое сияние. И когда они наконец достигли конца лестницы, Беатрис очутился на самом верху Башни Закалки — месте, о котором прежде лишь слышал.

— Смотри, — произнёс Папа, останавливаясь и указывая рукой на дверь, пылавшую, словно расплавленный металл. — Сможешь ли ты открыть её?

Дверь раскалилась добела; от неё исходил такой жар, что, стоило лишь приблизиться, кожу начинало обжигать.

Беатрис нахмурился, глядя на железо, к которому нельзя было прикоснуться, не то что открыть. Тогда Папа кивнул.

— Хочешь, чтобы я вернул тебе Хьюго Брайтона? Увы… это уже не в моей власти.

— Что вы имеете в виду, Святейшество? — спросил Беатрис, не скрывая тревоги.

Тухрескан преклонил колени перед раскалённой дверью и произнёс молитвенно:

— Как смертный может воспротивиться решению Бога? Если он не выходит, значит, Адеморс не простил его.

Когда Папа принялся шептать молитву, на его голос словно откликнулось само пространство: вокруг раскалённой двери заколебалась золотистая священная сила.

Безумный жар и ослепительное сияние обрушились на беззащитного рыцаря святого ордена, давя его всем весом. Стоило этой силе вспыхнуть, как затылок, где горел знак Бога солнца, пронзила обжигающая боль.

Пошатнувшись, Беатрис опустился на одно колено, зачарованно глядя на алую дверь, из которой вихрем вырывалась чудовищная святость.

Этот раскалённый металл напоминал не врата Элисиона, где обитает Бог, а вход в Тартанон — обитель безумцев и чудовищ. Видение было жутким, чуждым человеческому глазу.

Вот, значит, что чувствует человек, когда дерзает взглянуть на то, к чему смертным не дозволено прикасаться.

Глядя на дверь, которую невозможно было открыть человеческой силой, Беатрис ощутил, как на лицо медленно легла тень отчаяния.

****

Роэллия проснулась с ощущением необыкновенной лёгкости. С тех пор как она прибыла во дворец, казалось, будто к каждому движению приковано тяжёлое бремя, но теперь внутри было удивительно свободно.

Не ворочаясь, она открыла глаза и рассеянно уставилась на солнечные лучи, рассыпавшиеся перед ней, как нити золота. Некоторое время она неподвижно смотрела на тени решётки, странно знакомые и всё же чужие, а затем резко села.

— Ах… — выдохнула она.

Лицо, только что чистое и спокойное, побледнело до мертвенной белизны. Роэллия прижала ладонь к губам, чтобы сдержать короткий вздох, и торопливо огляделась.

Она вновь оказалась в своей прежней комнате — той самой, что соединялась с ложем королевы через тяжёлую занавесь.

Затаив дыхание, девушка прислушалась, но из-за занавеси не доносились ни стоны, ни звуки, разрезающие солнечную тишину.

Что происходит?..

Роэллия неподвижно смотрела в сторону занавеси.

Неужели всё это было сном? Если да — где начинался этот сон и где кончался? Встреча с Папой? То, как меня заточили в другой комнате? Вдыхаемый возбудительный аромат, появление мужчины, призванные бабочки?..

Или то, как эти бабочки разорвали мужчину на части?

Роэллия крепко зажмурилась, пытаясь стереть из памяти страшные образы, и покачала головой. Но воспоминание о бабочках, окрашенных в кроваво-красный цвет, не уходило.

Бабочки… Что же это за создания?

Без острых зубов, без когтей — и всё же они пожрали живое существо целиком.

Она всегда думала, что бабочки — лишь носители аромата, существующие, чтобы кружить людям головы. Но сила, заключённая в них, оказалась куда страшнее, чем она могла вообразить.

Роэллия опустила взгляд на дрожащие пальцы. Она ведь не убивала его сама, и всё же леденящее ощущение, которое она испытала, когда бабочки разлетелись, оставив после себя только пустоту, не уходило с кончиков её рук.

Она сжала кулаки, стараясь стряхнуть с себя этот холод, и в тот миг, откуда ни возьмись, на тыльную сторону ладони опустилась белая бабочка.

Роэллия вздрогнула и уже хотела смахнуть её, как вдруг воспоминания бабочки начали медленно проникать в сознание.

— Знаете ли вы, что ночь — это всего лишь огромная тень, которую рождает Земля, отвернувшись от Солнца?

Почти неосязаемый, сереброволосый мужчина поднял её с пола и прошептал эти слова ей на ухо.

— Так что не стоит слишком бояться ночи.

Бледное свечение, исходящее от него, проникало в её тело, постепенно усмиряя бурлившую в ней силу. Леденящая энергия аккуратно сворачивала разгорячённую мощь, и вот уже то, что мгновение назад грозило вырваться из-под контроля, обрело покой.

— Цветок, взращённый кровью, снова будет жаждать крови. Поэтому ни в коем случае не теряйте себя.

С этими словами мужчина мягко провёл ладонью по её лбу, поправил сползший ворот халата и почти коснулся её кожи лёгким, едва ощутимым поцелуем.

В следующую секунду он исчез, растворившись в серебре лунного света, скрытого под лунным ореолом.

Тень… Он приходил.

Тревога, мучившая Роэллию, постепенно утихла.

Если ночь — это великая тень земли, значит, возможно, однажды я снова увижу Тень.

И одна эта мысль принесла ей покой.

Только она начала дышать ровнее, когда дверь вдруг распахнулась, и в комнату вошла горничная с водой для умывания. Увидев, что Роэллия уже сидит, девушка на мгновение застыла, потом поставила таз на столик и поспешила выйти, чтобы сообщить, что Флона очнулась.

Роэллия сразу узнала в ней ту самую служанку, что всё это время тайно пыталась помочь ей, пусть и самыми незначительными поступками. Она поспешно окликнула девушку:

— Подожди! Подожди, пожалуйста! Мне нужно спросить кое-что!

Горничная, уже почти закрывшая дверь, замерла и нерешительно обернулась.

Роэллия глубоко вдохнула и тихо, но настойчиво произнесла:

— Скажи… сколько я спала? То есть… сколько прошло с того дня?

В прошлый раз, после того как ей дали возбуждающее зелье, она мучилась три дня подряд. Даже когда действие препарата прошло, Роэллия, истощённая до предела, уснула на целые сутки.

Хотя, если быть честной, она уже не была уверена, правильно ли считает время. Ещё до того, как ей подсыпали возбудитель, снотворное лишило её всякого чувства дня и ночи, а потом минуты и секунды смешались в неразличимую пелену.

Она больше не знала, сколько времени прошло с того момента, как она переступила порог дворца. Раньше Роэллия утешала себя мыслью, что всё ещё держит счёт, но теперь… всё иначе.

Она почувствовала, как в груди поднимается тревога. Даже представить не могла, сколько дней или ночей пролетело, пока она спала.

Это было совсем не похоже на тот день, когда ей впервые дали возбуждающее зелье. Ни стонов, что прежде доносились отовсюду, ни тяжёлого, влажного, почти осязаемого запаха в воздухе — ничего этого не было.

Свежесть, будто всё вокруг только что умыли утренним светом, сбивала её с толку, заставляя сомневаться, было ли вообще всё то, что она помнила.

Горничная пристально посмотрела на Роэллию, и вдруг чуть шевельнула губами, решаясь заговорить.

121

— Два дня.

— «Два дня»?..

Роэллия недоверчиво взглянула на горничную. Та кивнула.

— Да. Вы были без сознания два дня. Сегодня уже третий.

Сердце тяжело рухнуло вниз. Поверить в то, что она проспала двое суток подряд, было невозможно. А это означало…

Роэллия подняла побледневшее лицо, устремлённое в пол. К счастью, горничная ещё не ушла и наблюдала за ней, оценивая её состояние.

— Вы не знаете, сколько дней прошло с тех пор, как я попала во дворец?

Горничная снова замялась, но заговорила быстрее, чем прежде.

— Сегодня двенадцатый день.

Сердце Роэллии гулко ударило и обрушилось вниз.

Двенадцатый день.

Пока она спала, десять дней, о которых говорил Хьюго, давно миновали. А она всё ещё находилась здесь — в этом проклятом дворце. Это могло означать лишь одно.

Хьюго не пришёл.

Обещание, выгравированное под их сердцами, было нарушено.

****

Наверное, есть какая-то причина. Какая-то веская причина, о которой не может знать заточённая здесь я.

Роэллия, обхватив колени и съёжившись, снова и снова пыталась найти объяснение тому, почему он до сих пор не пришёл за ней — тому, чего она никогда не узнает.

Может быть, он просто немного опаздывает.

Если подумать, дорога до королевского дворца заняла почти два месяца. Какими бы способами Хьюго ни пытался ускорить путь, король и королева, ждавшие его столько времени, вряд ли согласятся отпустить её спустя каких-то десять дней.

Она лучше всех знала, до какой степени они, словно звери, предавались с ней похоти.

Значит, он просто ищет способ. Поэтому и опаздывает.

Ещё день… ну, два — и Хьюго обязательно придёт меня спасать.

Роэллия тревожно закусила ноготь и нащупала под грудью шрам — тот, что остался на голой коже, но уже не болел и лишь слегка выступал плотным рубцом.

Клятва, вырезанная на живом теле. Кровью и плотью. Ведь рыцарь святого ордена не стал бы давать пустых обещаний. Служитель Бога, человек веры… Но ведь он уже предал Бога.

Она помнила его крепкие руки, обнимавшие её, — руки, отвергшие Господа. Помнила губы, что вместо молитв прижимались к её губам, и глаза, которые должны были взирать к небу, а взирали на неё, задыхающуюся под ним.

В его объятиях Роэллия ощутила покой. Покой от осознания, что тот, кого сам Бог возлюбил, выбрал её.

Но если… это не так?

Роэллия подняла голову от колен и устремила взгляд в пустоту.

Даже обнимая меня, он по-прежнему мог пользоваться своей святой силой.

Даже когда вдыхал мой запах, утыкался лицом между моих осквернённых бёдер, шептал моё имя хриплым, развратным голосом и входил в меня своим членом…

Он всё равно владел святой силой.

Тогда она думала, что это лишь потому, что Бог всё ещё благоволит к нему. Или потому, что Бог просто не заметил их греха.

Но если… если это не так? Если он вовсе не отвернулся от Бога?

Если всё происходило с Его позволения? Если он лишь играл со мной?

— Хн…

К горлу подкатила тошнота. Она прижала ладонь к губам, но не смогла сдержать жгучий ком. Пленнице некуда было бежать — она просто выплеснула всё на пол, к своим ногам.

Мягкое, белоснежное покрывало тут же испачкалось и пропиталось зловонием. Роэллия вытерла рот тыльной стороной руки и, задыхаясь, попыталась вспомнить голос Хьюго — слова, которые он когда-то говорил ей.

«Так что держись за меня крепче, Роэллия. Не дай мне умереть. Я — нить твоей судьбы».

Он ведь так говорил.

«Всё будет хорошо. Когда всё это закончится, расскажи мне ещё о себе, Роэллия. Тогда и я расскажу тебе свою историю».

Он говорил это так, будто у меня действительно есть завтра. Будто у нас обоих есть будущее.

«Я приду в течение десяти дней».

Он обещал. Клялся, что придёт. Что обязательно придёт.

Побелевшие пальцы дрожали. Перед глазами плыла краснеющая полоска неба — приближалась ночь. Та самая проклятая ночь, когда король и королева сплетаются, как звери.

Как я всё это выдержу… С каким сердцем я всё это должна терпеть…

Горло жгло, внутри поднималась горькая, едкая желчь. Роэллия провела рукой по напряжённой шее, пытаясь унять боль, — и вдруг в ушах зазвучал голос Папы.

«Хьюго Брайтон обещал тебя спасти? Глупая. Неужели ты и вправду поверила в такую нелепую сказку? Что сын великого Адеморса явится спасать такую, как ты, — ту, что заслуживает смерти?»

Будто знал всё наперёд, Папа издевался надо мной.

Роэллия пыталась отрицать его слова, но внутри всё же дрогнула. Её пугала сама мысль, что он может оказаться прав. Что Хьюго действительно не придёт. И чтобы не утонуть в этом страхе, она ещё крепче вцепилась в обещание, которое он ей дал…

«Тогда во что ты веришь? В обещание Хьюго Брайтона? Бедняжка… жаль тебя. Хьюго не придёт за тобой…»

«Ты — существо, достойное смерти. Король и королева пожелали оставить тебя в живых, но как только их интерес угаснет, тебе не дадут и дня. Такие, как ты своим существованием приносите погибель Гарго».

«Флона, подобные тебе не могут оказать ни малейшего влияния на мой Орден».

Для её наивной веры это было поистине унизительно.

****

— В мире ведь так много прекрасных женщин. Правда, Розена? — напевно произнесла королева, разглядывая один за другим портреты знатных дочерей, выстроенные перед ней. В её голосе звучала лёгкая мелодия, настроение было приподнятым и даже радостным.

Розена, сидевшая рядом и ласкавшая белоснежную кошку королевы, мельком глянула на очередной портрет и улыбнулась.

— Разве можно верить тому, что пишет художник? Уверена, если бы этих дам привели сюда на самом деле, ни одна не осмелилась бы поднять голову рядом с вами, Ваше Величество.

— Верно, — подхватила другая придворная. — Ведь художники всегда стараются угодить заказчику и приукрашивают как могут. А вот в вас есть благородство, которое никакая кисть не передаст. В жизни вы куда прекраснее любого изображения.

— Да, да, совершенно верно!

— Чудно, что вы нисколько не изменились за десять лет. Просто поразительно!

— Значит, это не только мне показалось?

— У всех нас один и тот же взгляд, — с улыбкой добавила третья. — Есть редкая, вне вкусов и предпочтений, абсолютная красота. И именно такая — у вас, Ваше Величество.

Фрейлины, собравшиеся в королевской гостиной, одна за другой наперебой рассыпались в похвалах, стараясь не уступить Розене в усердии. Все говорили приятное, но даже мёд в избытке приедается.

В другое время королева, пожалуй, досадливо отмахнулась бы, однако сегодня не стала их останавливать. Ей просто было хорошо. Было ощущение, будто вот-вот случится нечто чудесное, будто весь мир лежит у её ног.

Ангсгарде рассеянно слушала болтовню придворных, перебирая портреты, и наконец выбрала один.

— Пусть будет эта. Мне нравится оттенок её глаз — светло-зелёный. Художник мог приукрасить что угодно, но этот цвет он бы не осмелился изменить.

— Дочь виконта Гестаула, Ваше Величество. Немедленно отправим письмо.

Так решилась судьба новой супруги графа Росхольта — дальнего родственника короля, недавно овдовевшего. Всего одним капризным движением руки довольной королевы девятнадцатилетняя девушка с глазами цвета весенней листвы оказалась обречена на этот брак.

Королева, довольная своим решением, откинулась на спинку длинного дивана и лениво утонула среди шёлковых подушек. С противоположного кресла её белая кошка ловко спрыгнула на пол и мягко запрыгнула ей на колени.

— Мяу.

Промурлыкав, кошка потёрлась головой о ладонь хозяйки. Королева, ощущая шелковистую шерсть под пальцами, вновь почувствовала себя владычицей всего мира и невольно улыбнулась.

Когда портреты убрали, а Розена вернулась на своё место, она осторожно наклонилась к уху королевы и тихо прошептала:

— Маг прибыл, Ваше Величество. Желаете его принять?

122

В Гарго, где почитали богов и превыше всего ставили божественную силу, магов не особенно жаловали. Здесь верили, что лишь способность, дарованная свыше самим богом, — истинная, святая и единственно дозволенная в этом мире сила.

Магия и святое могущество — на первый взгляд схожие явления, но их природа была совершенно разной.

Божественная сила превосходила во всём, что касалось изгнания зла и исцеления. Магия же была куда более универсальной.

Она опиралась на стихии, рассеянные в природе, и воплощалась в форме, какой её задумал маг, рисуя заклинательный символ. Эта сила могла быть разрушительной — управлять водой, пламенем, ветром, — а могла, напротив, ускорять рост растений или сохранять пищу и предметы в нетронутом виде, превращаясь в «консервирующее» заклинание. Магия принимала бесчисленные облики, следуя воображению и воле мага.

Королеве нужна была именно та сила, которой маги владели в искусстве врачевания. Торопливое беспокойство подталкивало её к действию. Ангсгарде без промедления поднялась с места.

— Не годится заставлять гостя ждать. Останьтесь здесь, я скоро вернусь.

Помахав рукой, королева направилась туда, куда вела её Розена.

****

— Сколько времени прошло с вашей первой брачной ночи?

— Только две недели.

— Хм…

Старый маг нахмурился, положив руку на живот королевы, лежавшей на кушетке.

Он закрыл глаза и сосредоточился, пытаясь нащупать нечто невидимое. Королева и Розена затаили дыхание, наблюдая за ним.

Тёплая, пульсирующая магическая энергия проникла в тело Ангсгарде. Королева ощущала, как по животу, следуя движениям мага, медленно расходится горячее течение.

Это было неприятно и странно, словно внутри всё перемешалось. Когда она терпеливо переносила ощущение, похожее на боль внизу живота, губы мага наконец разомкнулись.

— Обычно две недели — ещё слишком рано, чтобы что-то определить…

— Но ведь не настолько рано, чтобы ничего не заметить, верно? Если вы действительно мастер, то и слабый след не ускользнёт от вас.

В словах Ангсгарде прозвучала откровенная насмешка. Старый маг едва заметно дёрнул уголком губ, но не ответил и вновь сосредоточил взгляд на животе.

Так-то лучше. В конце концов, я заплатила немалые деньги за эти несколько часов.

Ангсгарде откинулась на спинку и с показным спокойствием наблюдала, как тот работает, хотя глаза её выдавали нетерпение.

Маг предупреждал: достоверно определить можно лишь спустя не меньше четырёх недель. Но королева не могла ждать. Если она, не ведая о зачатии, поступит неосторожно и потеряет столь ценное семя, — это будет непоправимо.

Чтобы действовать осмотрительно, она должна была знать наверняка. Узнать, прижилось ли в ней королевское семя.

— Ах. Чувствую.

— Что… что вы чувствуете?

— Совсем крошечное, едва уловимое… но оно есть. Да, без сомнения, есть.

Маг открыл глаза и улыбнулся королеве. В морщинах у рта заиграла уверенная улыбка, и сердце Ангсгарде бешено забилось.

— То есть вы хотите сказать…

— Да. Примите поздравления, Ваше Величество. Вы беременны.

В тот миг Розена, стоявшая рядом, вскрикнула, взывая к богам. Их взгляды встретились, и обе разом расхохотались.

Ангсгарде поднялась, сжала кулаки, прикусила губу, но улыбка всё равно не сходила с её лица.

Когда-то она думала, что радость — чувство ей уже чуждое. Весь мир давно лежал у её ног, и восторг стал для неё забытым воспоминанием. Но нет — эта новость пронзила её сильнее, чем тогда, когда она впервые увидела Флону.

— Поздравляю, Ваше Величество. Поистине… поистине счастливая весть!

— Розена.

— Вы столько пережили, — прошептала та, утирая слёзы пальцем. — Я так рада за вас.

Розена обняла королеву. Та, опираясь на её плечо, подняла лицо, озарённое ликующим светом.

— Награди этого человека, Розена. И немедленно извести Его Величество.

— Ах, зачем же он именно сейчас покинул дворец!

— Государственные дела, — рассмеялась Ангсгарде. — Но, уверена, узнав, он бросится сюда без промедления!

Сияя, она распахнула обе створки двери, за которой уже ожидали придворные, и властно произнесла:

— Устроим пир! На три дня и три ночи! Великолепный, блистательный праздник! Готовьтесь немедленно!

****

Праздник в честь беременности королевы был столь роскошен, что слово «великолепный» казалось слишком скромным. Всё готовили в спешке, но ни малейшей небрежности не чувствовалось.

Даже король, обычно равнодушный к увеселениям, щедро оплатил всё до последней свечи.

Неожиданная новость о пире сперва смутила знать, но слух о беременности королевы мгновенно заглушил все прежние пересуды и споры.

Король, находившийся в провинции Кампель, где располагались крупнейшие виноградники Гарго, прервал инспекцию и сократил двухдневный путь до одного — так спешил вернуться к жене.

Когда он, взъерошенный и запылённый с дороги, наконец прибыл во дворец, то, не обращая внимания на удивлённые взгляды придворных, прямо с порога направился к главному столу, где восседала королева.

— Анс!

— Ваше Величество!

Королева вскочила, и, не обращая внимания на сотни преклонившихся в поклоне вельмож, король бросился к ней.

Она стремительно шагнула ему навстречу и почти прыгнула в его объятия. Уткнувшись лбом в его плечо, шепнула дрожащим от волнения голосом:

— Вы слышали? Наконец… наконец и ко мне пришло дитя. Такое драгоценное дитя.

Король, слушая её сдавленный, почти плачущий голос, мягко погладил жену по голове. Его ладони были грубоваты, пахли пылью и ветром долгого пути, но Ангсгарде прижалась к нему крепче, будто этот запах был для неё самым дорогим в мире.

— Ты славно потрудилась, — сказал он, — поистине великое дело совершила.

— Как же могу я назвать это своим достижением, — ответила она с тёплой улыбкой. — Это наш общий труд, Ваше Величество.

Королева подняла голову, бросив на короля почти игривый взгляд. Тот рассмеялся, поддавшись её лукавству, и ещё крепче прижал супругу к себе.

— Раз уж беременность подтверждена, выходит, то самое тебе больше не нужно.

Ангсгарде в ту же секунду поняла, о чём идёт речь, и её лицо мгновенно окаменело.

В такой миг — когда весь мир должен был говорить лишь о радости, о будущем ребёнке, о грядущей славе их династии, — король вдруг вспомнил об этом. О том, что она давно вычеркнула из памяти.

Как он мог? В этот торжественный день, среди музыки, света и поздравлений, упоминать то, что было лишь средством, орудием, холодным инструментом ради зачатия?

Королева почувствовала, как в ней поднимается раздражение, но была слишком умна, чтобы показать его — тем более перед лицом множества свидетелей, да ещё и перед самим королём.

Собравшись, она улыбнулась, взяла его за руку и мягко повела к своему месту.

— Раз уж речь зашла о том самом, — сказала она негромко, — вспомнила, что в этой радостной суматохе мы забыли воздать должное той, кто сыграла ключевую роль в нашем счастье.

— Это верно, — согласился король, ухмыляясь. — Её вклад был немал.

Улыбка Ангсгарде стала чуть шире и холоднее.

— Ваше Величество, сегодня такой чудесный праздник, и вы с такой щедростью открыли казну, чтобы все могли разделить нашу радость. Было бы несправедливо, если бы главная виновница этого торжества осталась без приглашения. Что скажете — пригласим её на пир?

Все делали вид, будто не слушают и заняты разговорами, но стоило королю и королеве обменяться последними репликами, и шум в зале мгновенно стих.

Любопытные взгляды со всех сторон устремились к ним.

Каждый, кто хоть немного знал двор, понимал, о чём шла речь. Никто не осмеливался произнести это вслух, но все прекрасно знали, что скрывается за словами «то самое».

Король нахмурился. Предложение королевы ему не понравилось. Флона не была достоянием публики. Не зрелищем для толпы. Для него она была словно драгоценность, которую хочется держать при себе, под замком, в собственной опочивальне — лишь для его глаз.

Он ясно представлял, что случится, стоит только вынести её на свет: найдутся те, кто осмелится восхищаться, а может, и позариться на это сокровище.

Это моё. Моё, и только моё! Как ты смеешь!..

123

Сначала он уступил её Ангсгарде, но это не имело значения, ведь король и королева были единым целым. К тому же изначально она предназначалась им обоим, и король знал, что для королевы Флона не более чем «вещь».

Однако показать её всему двору было совсем иным делом. Мысль о том, что взгляды придворных могут осквернить её, вызывала у него острое отвращение.

Даже для Перфесдо, который никогда в жизни не испытывал привязанности ни к вещам, ни к людям, это чувство было новым и странным.

Само осознание того, что он называет что-то «своим» и тревожится, что это могут отнять, было непривычно и раздражающе.

Угадав его мысли, королева наклонилась ближе и шепнула на ухо:

— Порой нужно достать самое дорогое и показать его людям. Им следует напомнить, что королевская кровь — власть, способная обладать всем. Особенно теперь, когда Флона, некогда принадлежавшая Церкви, стала нашей. Разве это не убедит знать, что сила короны превзошла силу духовенства?

В потемневших от раздражения глазах короля мелькнул слабый отблеск интереса. Ведь превосходство Церкви над троном всегда было для него, словно мелкая, но мучительная заноза под ногтем. Нередко случалось, что слово Папы весило больше, чем слово самого монарха, и перед этим преклонялись все — и знать, и простой люд.

Королева права.

Показать, что Флона — некогда принадлежавшая лишь Церкви — теперь находится во власти короны, означало не просто привлечь внимание аристократии, но и продемонстрировать им укреплённую силу монархии.

Пусть ему и предстояло стерпеть оскорбительные, грязные взгляды, устремлённые на то, что принадлежало только ему, — разве не в этом заключалось искусство правителей: ради великой цели подавлять мелкое неудовольствие?

В конце концов, эти люди могут сколько угодно желать, но ни прикоснуться, ни тем более завладеть ею им не дано.

Они лишь будут стоять в стороне, бессильно облизываясь. Как всегда.

От этой мысли раздражение немного спало.

Перфесдо, будто и не хмурился прежде, взглянул на свою прелестную супругу и с мягкой, почти благостной улыбкой произнёс:

— Пусть будет по воле королевы.

Это было дозволение.

****

Служанки и горничные снова вбежали без предупреждения и начали срывать с Роэллии одежду, но она больше не сопротивлялась и не дрожала от страха, как прежде.

Пока хрупкое тело безвольно качалось под грубыми руками, её глаза, цвета спелой оливы, глядели куда-то в пустоту — словно душа давно покинула это тело.

— Почему у Флоны совсем нет сил? — нахмурившись, спросила Розена, державшая в руках платье и украшения, предназначенные для Роэллии. — Неужели снова отказывается от еды?

Самая старшая из горничных, Рубис, ответила без заминки.

— Мы пытались накормить её, но кроме воды она ничего не принимает. Стоит ей проглотить хоть немного пищи — сразу блюёт…

Розена устало вздохнула и прижала ладонь к виску.

Безжизненное тело Роэллии, обмякшее и истощённое, выглядело так, будто увянет окончательно с малейшим прикосновением.

Что же с ней творится?

Она, конечно, использовала аромат с возбуждающими свойствами, но ведь не давала ей напрямую зелье, как в прошлый раз. К тому же, на этот раз Роэллия не присутствовала при соитии короля и королевы, значит, и потрясение должно было быть куда меньше. Однако состояние её было явно ненормальным.

Неужели всё из-за того мужчины, которого тогда прислала Её Величество?

Королева тогда сказала: если даже от зелья возбуждения эффект был столь сильным, то стоит лишь опьянить её ароматом страсти и позволить мужчине овладеть ею — и благоухание будет несравнимо ярче.

Розена не могла не согласиться, в её словах был смысл. Поэтому она нашла надёжного человека и отправила его в покои Флоны. Сама же не решилась оставаться поблизости, лишь велела мужчине, предварительно напоённому святой водой, войти к ней самостоятельно.

Так прошли сутки.

Это, конечно, не было трёхдневным безумием, как в прошлый раз, но сутки, проведённые под властью аромата, не могли не привести к тому, что Розена поверила: Флона действительно провела ночь с тем мужчиной.

Проблема возникла потом — тот, кого она поручила устранить, чтобы не осталось следов, словно в воздухе растворился. Его искали повсюду, но мужчина исчез, будто и не существовал вовсе.

Однако расспрашивать Флону об этом напрямую было рискованно. Розена ограничилась объяснением, что, должно быть, тот испугался возможных последствий и сбежал.

На этом всё, казалось, и закончилось — до тех пор, пока Флона не очнулась, превратившись в пустую оболочку без малейшего признака жизни.

Розена какое-то время безмолвно наблюдала, как девушка, пошатываясь, словно кукла с обрезанными нитями, беспомощно подчиняется рукам служанок, а затем утратила к ней всякий интерес.

В конце концов, цель достигнута. Королева зачала, а значит, Флона своё предназначение исполнила.

Король, конечно, пожелал «цветок», и, возможно, мне придётся снова предоставить пленницу ему, но если она умрёт в нынешнем состоянии — ничего страшного.

Хотя нет… если вдруг случится выкидыш, будет беда. Придётся пока оставить её в живых.

После пира надо бы привести к ней магов или лекарей, чтобы проверить состояние этого тела, но сейчас важнее другое: надеть на неё платье и доставить на приём.

— Поторопитесь. Всё должно быть готово до ужина.

— Да, госпожа, — отозвались служанки.

И их руки задвигались ещё быстрее.

****

Прошло мгновение, и, моргнув, она осознала, что её несут куда-то, запертую в железной клетке, похожей на птичью. Ещё совсем недавно её насильно мыли и одевали, но стоило лишь на миг потерять сознание — и вот она уже в другом месте.

Сквозь гул в ушах доносились приглушённые звуки музыки и смеха. Роэллия приподняла голову и взглянула за прутья клетки. Она бывала за пределами комнаты лишь несколько раз, но даже без опыта поняла: лампы и украшения в коридоре сегодня были непривычно роскошны.

Праздник? Бал?

Она подумала об этом без всякого участия, и голова снова бессильно опустилась.

С того дня, как она очнулась, прошло уже несколько дней. Сколько именно — она не знала, но помнила, что ночь и день сменяли друг друга не один раз.

И всё это время она, как глупая, ждала Хьюго.

Он просто задерживается. Ведь он поклялся на крови, не может же он нарушить клятву.

Пожалуйста… приди. Прошу тебя, Хьюго.

Стараясь удержать в памяти тепло его рук и звук его голоса, она вновь и вновь посылала бабочек в сторону храма.

С тех пор как её заставили пить святую воду, силы заметно ослабли, и управлять бабочками становилось всё труднее. Но после того дня вдруг произошло нечто странное — сила начала возвращаться.

Парадоксально и смешно: тело угасало, утрачивало последние остатки жизни, а способность управлять бабочками становилась лишь сильнее.

Так или иначе, вернувшаяся сила позволяла ей без труда посылать бабочек в сторону Церкви. Они становились невидимыми для чужих глаз, порхали по разным местам, но нигде не было видно Хьюго.

Почему же я его не вижу? Неужели он не в столице?

Но ведь бабочки всегда знали, чего она хочет. Даже когда она не могла чётко сформулировать желание, они сами находили то, что ей было нужно. А если они не покидали храм, значит, Хьюго всё ещё там.

Разве возможно, чтобы она так отчаянно стремилась увидеть его — и всё напрасно? Нет, если только он сам не решил скрыться…

В тот миг её бабочка потеряла силу и осыпалась в воздухе пеплом.

Да… как же я раньше не догадалась? Хьюго знает, что я управляю бабочками. Если они не могут найти его, значит, он просто спрятался от них — спрятался от меня.

Роэллия почувствовала, как из неё уходит желание жить. Разочарование тяжёлым грузом навалилось на грудь, и душу заполнила тьма безысходности. Запертая в клетке, она спала, словно уже умершая, — без нужды в зельях и настоях, просто проваливаясь в забытьё снова и снова.

Но бабочки не повиновались её воле. Пока она спала, они поднимались в воздух и снова устремлялись к храму.

Они летели вопреки её приказам — туда, к странной высокой башне, куда невозможно приблизиться из-за обжигающего жара, исходящего от её стен.

124

Пылают, и снова пылают. Разлетаются, исчезают, обращаются в прах.

Бесчисленные бабочки летели к башне. Роэллия могла лишь беспомощно смотреть, как её создания сгорают в огне, не понимая, почему это происходит.

Не уходите, пожалуйста. Не летите туда…

Пусть они и не были живыми существами в полном смысле, но ей было невыносимо видеть, как бабочки исчезают одна за другой.

Лишь когда она с отчаянием стала звать их обратно, бабочки, наконец, дрогнули в воздухе и повернули к ней.

Зачем они туда тянулись? И что это за башня, из недр которой исходил столь неистовый жар?

Ответы, казалось, колыхались где-то в тумане — вот-вот поймаешь, и снова ускользают.

Не знаю. Больше ни на что не хватает сил.

Роэллия сидела с пустыми глазами, скорчившись в углу дребезжащей клетки. Она не ведала, куда её везут, и не могла представить, что ждёт впереди — что сделает её жизнь ещё более жалкой.

Наконец, мягко покачивавшаяся клетка остановилась. Мужчины, толкавшие её, молча отступили. На лицах служанок, шедших следом, отразилось напряжение.

За закрытой дверью звучала лёгкая музыка, женский смех, оживлённые мужские голоса. И вдруг среди этого веселья прорезался настороженный голос привратника:

— Ваше Величество, Флона прибыла.

Все звуки мгновенно стихли. Музыка, смех, разговоры — даже малейший шорох.

Без единого скрипа распахнулись створы дверей, и в зал плавно вкатили железную клетку, укрытую тонким шёлком.

В тягостной тишине только колёса под клеткой тихо перекатывались по полу, издавая ровный, гулкий звук.

И вот, когда клетка пересекла огромный зал и остановилась у подножия лестницы, ведущей к королю и королеве, Роэллия почувствовала, как по затылку пробежал холодок. Она подняла голову.

Хотя ночь стояла тёмная, под клеткой мерцал слишком яркий свет.

Где я?.. — едва успела подумать она, но усталость вновь навалилась камнем. Голова клонилась, готовая упасть на колени, как вдруг послышались шаги, спускавшиеся по лестнице.

Цок, цок. По одному лишь звуку можно было догадаться — высокий каблук, уверенная, тяжёлая поступь. Шаги остановились прямо перед клеткой. Под белым шёлковым покрывалом мелькнул подол красного платья, расшитого золотыми нитями. В тот же миг ткань, скрывавшая клетку, плавно сползла вниз и упала на пол.

— Боже мой!

— Это же она!

— Флона!

Сотни, а может, и тысячи людей разом указали пальцами на клетку, где сидела Роэллия. Их взгляды, острые, как лезвия, впились в неё со всех сторон, а протянутые руки, казалось, кололи воздух, пронзая её тело.

Затуманенные глаза Роэллии вдруг дрогнули, веки затрепетали. Толпа, ринувшаяся к клетке, где она сидела, казалась страшной, неумолимой лавиной. Ей хотелось отступить, спрятаться, но отступать было некуда — железные прутья со всех сторон запирали путь.

— Какая красавица!

— Этот аромат! Почувствуйте аромат!

— Пропустите! Я тоже хочу видеть!

Те, что раньше веяли веерами с напускной изысканностью и взирали на других свысока, теперь с бешеным блеском в глазах рвались к клетке, как обезумевшие звери.

Сквозь узкие промежутки между прутьями к ней тянулись руки, жадные, готовые вцепиться в неё. Испуганная Роэллия, дрожа, попыталась отползти назад, но сзади её схватили за волосы.

— А-а-а!

Она вскрикнула, судорожно вырываясь, отталкивая чужие пальцы, пока, наконец, не смогла забиться в самый центр клетки. Сжалась в комок, стараясь сделать себя как можно меньше, лишь бы не достали, не коснулись.

— Флона!

— Сюда! Повернись сюда!

— Боже, что за аромат! Ах, невыносимо восхитительно!

Все звуки, все вопли, всё тошнотворное смешение алчности, желания и голого любопытства сжимало её тисками. Она думала, что уже не способна бояться, но безумие, обрушившееся со всех сторон, снова парализовало душу.

Роэллия чувствовала себя добычей, брошенной в клетку со львами — каждый взгляд, каждый порыв чужих рук рвал её сердце на куски.

Холодный пот стекал по вискам, тело дрожало, мир кружился перед глазами, и в тот миг, когда казалось, что она вот-вот потеряет сознание, над всем залом прогремел громоподобный голос:

— Довольно! Прекратить!

С этим криком короля зал пронзил лязг металла — рыцари, охранявшие трон, выхватили мечи, и их клинки заскребли по мрамору. Звук был так остёр, что безумие мгновенно слетело с лиц обезумевших аристократов.

— О боже… что… что я натворил!

— Ваше Величество!

— Простите нас, Ваше Величество!

Толпа, ещё секунду назад рвавшаяся вперёд, метнулась назад, словно стая всполошённых пчёл. А король, стоявший на вершине лестницы, медленно начал спускаться, сверкая глазами, полными ярости. Его тяжёлый взгляд пронзал каждого, кто посмел протянуть руку к Флоне.

Наконец король, остановившись у подножия лестницы перед клеткой, долго и молча смотрел на Роэллию. В его взгляде мелькнуло нечто похожее на жалость, когда он увидел, как она дрожит от страха. Затем он резко обернулся и метнул тяжёлый взгляд на королеву, стоявшую позади.

— Пора прекратить это.

— Да, Ваше Величество. Думаю, зрелище было вполне достаточным.

Королева медленно улыбнулась и, лениво взмахнув веером, подала знак служанкам. Те поспешили — и белая ткань вновь легла поверх клетки, скрывая её из виду.

С заплаканными глазами, Роэллия до последнего смотрела на толпу — на тех, кто только что с восхищением, с исступлением, рвался к ней, а теперь, будто ничего не было, прятался за веерами и пятился.

Лица тех, кого она считала возвышенными, кем восхищалась, кому завидовала, — их уродливые, низкие, искажённые жадностью лица навсегда отпечатались в её воспалённом сознании.

****

Слух разлетелся мгновенно. Говорили, будто во дворце держат Флону взаперти и показывают её знати ради забавы.

Те, кто присутствовал на том злополучном приёме, с возбуждением рассказывали, что видели живую Флону собственными глазами; а те, кто не был приглашён, сгорали от любопытства и бегали по знакомым, пытаясь выведать подробности.

Так слух обрёл крылья и в одно мгновение разлетелся по всему Гарго.

Паладины, разумеется, тоже не могли не услышать о нём.

— Дворец нарушил обещание, — проговорил Фейлон, сдерживая раздражённый смешок.

Люк стиснул зубы и зло уставился в сторону дворца.

— Разве сделка с Флоной не должна была остаться тайной? Как они могли… во дворце!

С древних времён поимками Флон занимались именно паладины. Это было естественно — ведь речь шла о существе, владеющем запретной, нечистой силой. Обычные солдаты с ней бы не справились, а магов в Гарго было немного. Так что тот факт, что Флона находилась во дворце, означал лишь одно: Церковь и паладины передали её короне. Пусть об этом никто открыто не говорил, но всякому было ясно — именно так и подумают.

— Репутация Ордена снова окажется в грязи.

Лица паладинов помрачнели. Пусть нынешняя Церковь уже давно не была той, что когда-то воплощала их идеалы и служила прибежищем веры, всё же для них она оставалась домом — и оттого им было горько до тошноты.

— Чёрт, — выругался Фейлон и тяжело выдохнул.

Тут Патрик, до сих пор молча слушавший их разговор, вдруг оживился и посмотрел на братьев с блеском в глазах.

— А что, если нам использовать этот слух?

— Что ты имеешь в виду?

— Всё равно с Церковью нам больше не по пути. Мы держимся лишь потому, что нас ещё не успели выставить за дверь. Но долго так продолжаться не будет — наше место займёт Орден Нового Пламени.

При этих словах лица братьев ещё больше потемнели. Патрик был прав: их положение в Ордене и впрямь напоминало факел на ветру. Они по-прежнему выполняли поручения Хьюго, метались туда и сюда, но сам командир не появлялся, и это неведение давило и лишало покоя.

Но если они дрогнут сейчас — кто поведёт за собой остальных паладинов? Потому каждый из них лишь молча прятал тревогу.

— Так что же ты предлагаешь, Патрик?

— Раз уж всё зашло так далеко, — пошатнём сам Орден сильнее.

— Что? О чём ты говоришь?

— Надо раздуть слух ещё больше. Вот так, — сказал Патрик и наклонился ближе, шепча братьям свой замысел.

125

Как только Патрик договорил, паладины переглянулись — на их лицах не было ни улыбок, ни слёз.

Первым, как всегда, решение принял Беатрис.

— Попробуем.

— Трис!

— Сейчас не время выбирать средства и пути. Если нас вот так разгонят, то погибнет не только командир — мы сами не проживём и дня, это ведь всем ясно?

На лицах паладинов легла густая тень. Дело было не только в страхе умереть. Им было нестерпимо видеть, как рушится вера, ради которой они жертвовали собой.

Беатрис медленно обвёл взглядом братьев и твёрдо произнес:

— Папу нужно свергнуть. Мы должны открыть людям правду, чтобы больше никто и ничто не было принесено в жертву.

— Но…

— Даже если из-за этого падёт Адеморс, — сейчас мы обязаны поставить человека выше Бога. Я в этом уверен.

В глазах Беатриса вновь вспыхнуло пламя веры — той самой, что, казалось, уже угасла.

Для чего они вообще служили Богу? Зачем воспевали Его имя в Ордене? Во славу Божьего величия? Из восхищения Его силой?

Нет. Они следовали за Ним, потому что верили: Бог оберегает их. Они не сомневались, что если верить в Адеморса, то Его великая сила укроет слабых и жалких людей.

Но если всё это не так? Если тот Бог, в которого они свято верили, на деле никогда и не заботился о людях? Если Его «процветание» служило лишь Ему одному?

Тогда у них не осталось причин следовать за солнцем.

Нет долга перед отцом, что отрёкся от своих детей.

— Хорошо. Сделаем это.

— Да, сделаем! Всё, что в наших силах!

На поле брани рядом с ними плечом к плечу стоял Лампес. Даже теперь, поднявшись на Башню Закалки, он жертвовал собой, чтобы во имя высшей истины восстановить справедливость и оправдать невинно обвинённую Флону.

Они были связаны крепче кровных братьев.

— Ну что ж, действуем. Каждый — по своей части.

Солнце клонилось к закату. Нисходивший мрак скрывал их шаги, окутывая всё мягким покровом ночи.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

— Батюшки! Слышала новость? У королевы дитя под сердцем!

— Что ты такое говоришь! У королевы ребёнок?!

— Говорю же! Скоро на площади будут раздавать вино и пшеницу, так что можно сходить и спросить у дворцовых, правда ли это!

— Разве такая щедрость бывает не только в особые праздники, когда во дворце радость?

— Я ж тебе говорю — всё правда!

Голоса женщин, собравшихся у речки стирать бельё, становились всё громче. Женщины на противоположном берегу, выжимавшие мокрое бельё, навострили уши и обернулись, глядя на шумных сплетниц.

А те нарочно заговорили ещё громче.

— Ребёнок, подумать только! У королевы ребёнок… Да это же радость великая! Теперь нам не придётся тревожиться, что королевская династия прервётся!

— Верно, верно. Сколько уж лет говорили: странно, мол, ведь живут душа в душу, а детей всё нет и нет… Ну вот, наконец-то дождались.

— Хо-хо, а нам-то как хорошо! И вино дворцовое достанется, и праздник будет!

Женщины уже сглатывали слюну, воображая, как мягко ляжет на язык сладкое вино, когда позади раздалось громкое «кхак!» — кто-то плюнул.

Они обернулись: у ограды, у самого берега, стоял старик Брендон — хмельной, злой, и орал во всё горло.

— Радуетесь? Чёрта с два! Сбрендившие бабы! Вы хоть знаете, как она забеременела?!

— Как-как… Муж с женой в постель ложатся, вот и всё дело, что тут ещё знать-то?

— Ха! Гляньте-ка на этих невежественных баб. Вы не слышали, что на недавнем приёме королева упомянула Флону?

— Что? Флону?! Так выходит, это не сплетня?!

Зеваки, что до этого стояли поодаль, уши навострив, теперь один за другим начали оборачиваться в сторону старика Брендона и двух женщин средних лет, что спорили с ним. Некоторые даже бросили стирать и подошли ближе.

— А кто, по-вашему, поймал Флону? Конечно же, Орден! Но что это за безумие — ту самую Флону, что они сами схватили, держат теперь во дворце! И мало того — король с королевой выставили её на потеху публике во время пира! Это значит, что Орден, который орал, что ведьму нужно убить, продал её дворцу!

— Пр-продал?! Что ты несёшь, дед?!

— Орден ослеп от жадности и продал ведьму королевской семье. А чтобы скрыть этот позор, отправили Лампеса в Башню Закалки. И не кого-нибудь, а самого Хьюго Брайтона!

— Невероятно! Но ведь он не просто святой рыцарь! Если не он — кто тогда будет сражаться с чудовищами?!

Вокруг послышались сдавленные вздохи. Люди начали перешёптываться: действительно, в последнее время никому не попадались на глаза патрули паладинов. Эта догадка лишь усилила их тревогу.

Внутри столицы Чёрные пятна — предвестники скверны — появляются редко, по окраинам и у подножий гор они по-прежнему вспыхивают одно за другим, а вместе с ними показываются и чудовища.

А пока эти страшные, порочные твари не будут истреблены, им всем нужен Хьюго Брайтон. Пусть есть Второй и Третий Лампесы, но никто не мог сравниться с ним, когда дело доходило до истребления чудовищ — люди знали это по собственному опыту.

Тревожный ропот рос. И вдруг кто-то сзади крикнул, подхватывая общий шум:

— Так значит, правда, что Папа ненавидит Первого Лампеса, потому что его святость сильнее папской?!

— Что ты такое говоришь!

— Нет, нет, я слышал другое! Что он, мол, не из знатных — потому его и терпеть не могут! Хоть силён, но ведь безродный, всегда был бельмом на глазу у аристократов!

— Чёрт побери! Что, если родился голубых кровей, то уже всё дозволено?!

— Безумие! Ведь паладины слушают прежде всего Первого Лампеса, разве не так?

— Конечно, конечно! Без него кто нас защитит? Тот бестолковый Крол Хэтс, что ли?!

— Ох, уж не приведи Господь…

Как крохотный камешек, сорвавшийся с вершины, способен вызвать целый обвал, так и этот ропот стремительно превратился в бушующий крик.

Среди толпы, не привлекая внимания, стояли паладины в простых одеждах — они тоже подхватили возмущённый гул, усиливая его.

— Так дело не пойдёт! Надо идти в ближайшую часовню, спросить у священника, что происходит! И узнать, можем ли мы чем-то помочь! Чёрт побери, чтобы Орден торговал Флонами! Как можно было так низко пасть!

— Верно! Пошли, пошли!

— Пойдём, разберёмся!

И волна смятения поднялась не только там. Пока тревожная сумятица охватывала столицу, ею воспользовалась и другая группа — те, кто уже приближался к королевскому дворцу.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

— Ваше Величество, торговый караван семьи Хасанов из Лухрука услышал о вашей беременности и прибыл, чтобы преподнести поздравительный дар.

Королева, полулежав на мягком ложе и слушавшая стихи, которые читала своим певучим голосом знаменитая виконтесса Лусинта, бросила взгляд в сторону служанки.

— Караван Хасанов из Лухрука?

— Да, Ваше Величество. Очень известный торговый дом в Лухруке и на всём южном континенте. Они недавно начали вести дела с Гарго, и, вероятно, пришли с подарком, чтобы заручиться вашей благосклонностью.

— А-а, понятно.

Лухрук… Жаркая страна, где поклоняются множеству богов. Благодаря этому туда стекались люди со всех соседних земель, и их верования, смешавшись, породили особую, неповторимую культуру.

Из тех краёв в столицу часто привозили редкие пряности и знаменитую лухрукскую керамику — изысканные узоры на ней вдохновляли мастеров на создание ковров и гобеленов, которые пользовались особым спросом среди знати.

Королева, хоть и не разбиралась в искусстве, питала слабость к красивым диковинным вещам, и эта мода её занимала.

— Караван Хасанов — имя известное, — вполголоса сказала Розена, сведущая в торговых делах. — Они торгуют только предметами высшего качества. Думаю, не будет вреда хотя бы взглянуть на их товар.

Королева задумчиво провела пальцем по подбородку, потом кивнула.

— Пусть войдут.

126

— Из Лухрука прибыла Самира Хасан, дабы предстать перед достопочтенной королевой Гарго, — произнесла женщина, преклонившись перед троном.

Она была одета в традиционный наряд своей страны: несколько слоёв тончайших, почти прозрачных тканей, лёгких, как воздух, и платок, закрывавший голову, чтобы уберечься от солнца и песка.

Позади неё стояло не меньше десяти слуг, державших богатые дары от торгового дома, а трое из них вели тележку с грузом, накрытым тканью так, что невозможно было различить, что находится под ней.

Королева, сидевшая на возвышении, с интересом наблюдала за чужестранкой и, улыбнувшись, приветствовала её.

— Впервые вижу караван из Лухрука. Ваши женщины возглавляют торговые дома?

— Да, Ваше Величество. В Лухруке мужчины и женщины равны — людей там ценят по способностям. Мы решили, что в маленьком государстве, где живут народы разных племён, для развития важнее талант, чем происхождение или пол.

— Любопытно. Значит, женщины у вас активно участвуют в делах.

— Да, если обладают нужными умениями.

Королева рассмеялась, услышав столь вежливый ответ.

— Звучит так, будто вы говорите о себе, как о человеке с большими способностями.

— Я пыталась выразиться обходительно, но вы поняли меня сразу. Как и подобает мудрой и проницательной королеве, как о вас говорят.

Остроумный ответ Самиры вызвал улыбки не только у королевы, но и у фрейлин, собравшихся взглянуть на дары торгового дома. Всего несколько фраз — и атмосфера в приёмной смягчилась, наполнившись теплом и лёгкостью.

— Удивительное мастерство: умеете возвышать себя, не унижая собеседника. Вот почему вам удалось создать столь преуспевающий торговый дом.

— Вы слишком добры, Ваше Величество.

— Что ж, покажите, какие сокровища вы привезли.

Услышав дружелюбный оттенок в голосе королевы, Самира мягко кивнула и взглянула на стоявшего позади Карлайла. Тот немедленно открыл несколько сундуков, извлекая тюки с тканями и шкатулки с украшениями, и почтительно разложил их перед королевой.

— Это чёрный шёлк из коконов лухрукских шелкопрядов и изделия из рубинов, которыми мы особенно гордимся. Наш чёрный шёлк называют «жемчужным» — за его мягкий, гладкий, перламутровый блеск. Для Вашего Величества мы привезли лучший из лучших.

Когда Самира расправила отрез ткани, по залу прокатились восхищённые возгласы. Прозвище «жемчужный шёлк» оказалось не случайным: гладкая поверхность сверкала под светом люстры тонкими, живыми отблесками.

Красные и белые шёлка считались привычной роскошью, но чёрный — редкостью. Считалось, что именно на чёрном фоне любые украшения и кружева раскрывают свою красоту во сто крат ярче, но обращаться с ним было чрезвычайно трудно.

Однако подобные заботы были уделом портных, а никак не королевы. Её дело — выбрать понравившийся цвет.

— Прекрасно, — она провела пальцами по гладкой поверхности ткани и кивнула с удовлетворением. — Это самый красивый материал из всех, что я видела в последнее время.

— Пришёлся ли он вам по душе, Ваше Величество?

— Очень. Думаю, это будет лучший выбор для платья к зимнему балу. Как считаешь, Розена?

— Несомненно, ваше чутьё безупречно. Я подумаю над темой бала, которая подойдёт к вашему наряду.

Услышав ответ Розены, королева улыбнулась ещё шире. Самира, внимательно наблюдавшая за её реакцией, приблизилась на шаг и с заговорщицкой улыбкой прошептала:

— Если подарок пришёлся вам по сердцу, позволите показать дар и для ребёнка, которого вы носите?

— Для ребёнка? У вас есть и такой подарок?

— Разумеется. Это же дар в честь вашего благословенного зачатия — как же можно не принести ничего для малыша?

— Хо… любопытно.

Самира обернулась, и Карлайл подошёл к повозке, которую втащили в зал двое крепких слуг. Он дёрнул за покрывало, и тяжёлая белая ткань с шелестом упала на пол. Под ней показался огромный овальный сосуд из керамики.

— Что это?.. — в изумлении прошептала королева.

— Яйцо?

— Невероятно… неужели бывают яйца таких размеров?

Когда необычная и роскошная форма предмета предстала во всей красе, по залу прокатились восторженные возгласы. Самира, завладев всеобщим вниманием, шагнула вперёд и, став перед огромным яйцеобразным сосудом, начала объяснять:

— Это изделие называется «Яйцо Благословения». Его изготавливает орден Унгкра, что почитает богиню зачатия и рождения, — пояснила она с лёгкой гордостью.

— Унгкра? — переспросила королева, удивлённо приподняв брови. — Есть и такой орден?

— Да, Ваше Величество. Подобные яйца принято дарить беременным женщинам или знатным особам. Если поставить сосуд в детской комнате, туда, где чаще всего попадает солнечный свет, то через несколько дней — а порой и месяцев — керамика трескается, словно настоящее яйцо.

Глаза королевы загорелись от любопытства. Разбивающаяся сама по себе керамика — это было и впрямь необычно.

— Но если сосуд трескается, подарок теряет смысл, не так ли?

— Вовсе нет, — мягко улыбнулась Самира. — В Унгкра верят, что он не «разбивается», а «вылупляется», как живое яйцо. Чем скорее это происходит, тем большую удачу сулит. А по тому, что оказывается внутри, можно гадать о будущем ребёнка.

— О том, что внутри? Так выходит, при обжиге туда что-то кладут?

— Этого не знает никто, Ваше Величество. Только мастера из ордена Унгкра владеют этим секретом. Мы, простые торговцы, лишь передаём то, что создают они.

Проверить это было невозможно, но, зная, как много разных верований уживается в Лухруке, подобная история казалась вполне правдоподобной.

К тому же сама форма сосуда была настолько изящной, а узоры, выгравированные на его поверхности, — необычайно тонкими и утончёнными, что даже без всяких легенд вещь выглядела достойной восхищения.

— Удивительно, — произнесла королева, не сводя глаз с сияющей керамики. — Никогда прежде не слышала о подобных вещах…

— Дар вам не понравился, Ваше Величество? — осторожно спросила Самира.

— Нет, вовсе нет. Просто… — Королева прищурилась, переводя взгляд с «Яйца Благословения» на гостью. Её глаза сверкнули от любопытства, смешанного с подозрением. Тонкая, проницательная улыбка появилась на её губах.

— Известие о моей беременности объявили всего несколько дней назад, — произнесла она медленно. — А ваш караван, насколько мне известно, отправился из Лухрука несколько месяцев назад. Как же вышло, что вы заранее приготовили подобный подарок? Или это не для меня было предназначено — просто решили преподнести, раз уж подвернулся случай?

Зал загудел. Фрейлины и придворные зашептались, бросая на гостью тревожные взгляды.

Самира же осталась совершенно спокойна. Она слегка склонила голову и ответила мягким голосом:

— Должна признаться, Ваше Величество, это действительно мой первый выезд за пределы Лухрука. Торговцы придают первому путешествию особое значение: кто-то приносит жертвы богам, кто-то ищет благословения у священников.

Она искусно смешала правду с ложью. Да, купцы действительно придавали большое значение первой поездке, но этот путь был для неё далеко не первым.

Самира всегда действовала по одному правилу: ту правду, которую можно проверить, она говорила открыто; а всё остальное оставляла за завесой изящной лжи.

— Я поступила так же, — спокойно продолжила Самира. — Посещала разные ордена и принимала их благословения. Орден Унгкра был одним из тех, куда я зашла. Старший жрец, благосклонно ко мне отнёсшийся, сказал, что должна взять с собой этот сосуд. Мол, в Гарго скоро произойдёт священное зачатие — необыкновенное и благословенное.

— Ах, боги милостивые! — воскликнула одна из фрейлин.

— Как же дивно! — подхватила другая.

На самом деле орден Унгкра действительно существовал, но его влияние едва ли простиралось за пределы нескольких провинций — небольшая, почти забытая община, доживающая свой век в южных городках Лухрука. Даже если бы кто-то и решил проверить слова Самиры, отыскать следы ордена было непросто.

Подозрительный блеск в глазах королевы постепенно сменился мягким сиянием. Её взгляд стал задумчивым, почти трепетным. Все знали: королева Гарго долгие годы мечтала о ребёнке. И потому нынешняя беременность значила для неё гораздо больше, чем просто исполнение материнского желания. В ней таилась надежда — на наследие, на власть, на утверждение своего положения.

И потому Самира могла не сомневаться: королева не отвергнет подарок, каким бы странным ни казалось его происхождение. Даже если «особенность» этой вещи была выдумана, она всё равно станет символом надежды.

— Мне нравится, — произнесла королева, наконец отводя взгляд. — Стража! Перенесите сосуд в комнату рядом с моей спальней. Осторожно, чтобы ничего не повредить.

Так «Яйцо Благословения», окутанное ореолом загадочности и обмана, без единой помехи попало в королевский дворец.

127

Тухрескан задумчиво постукивал по подоконнику, глядя в сторону королевского дворца.

Как она может носить в себе Печать Святости?

С того самого момента, как он вернулся из дворца, перед глазами вновь и вновь вставали бледно-зелёные глаза Флоны, в глубине которых мерцало золотое сияние божественности.

Те ясные волны золотой силы — их невозможно было не признать. Это был несомненный след Бога.

Но как, каким образом какая-то Флона могла обладать этим? Как? Чем это объяснить?

Он перелистал все доступные записи, связанные с Флоной, — нигде не было упоминания о том, что в глазах этого существа когда-либо появлялась Печать Святости.

Значит, та Флона — особенная? Существо, не встречавшееся прежде в истории, странная аномалия, подобная Хьюго Брайтону.

На лбу Тухрескана пролегла глубокая морщина. Будь она редкостью или нет, но любые отклонения, происходящие во время его понтификата, были дурным знаком. Одного только Хьюго Брайтона хватало, чтобы свести его с ума, — и вот теперь ещё и Флона.

Он раздражённо вздохнул и начал мерить шагами комнату.

Печать Святости являлась уделом тех, кого избрал сам Бог. Никто не знал, по какому принципу совершается этот выбор, — но Тухрескан его не получил, тогда как Хьюго Брайтон получил.

Однако сейчас тот, кто был отмечен Божьим выбором, нёс наказание в Башне Закалки, а Флона — существо, отвергнутое самим Богом, — каким образом у неё мог проявиться священный знак?

Сколько бы он ни ломал голову, ответ не находился. Тухрескан машинально потянулся к висящей на шее реликвии и, перебирая пальцами цепочку, прошептал имя Бога.

— О, Адеморс, каков Твой замысел? Если же это не Твоя воля, то укажи мне путь.

В тот миг пальцы, перебирающие жемчужину на ожерелье, внезапно замерли.

Не Его воля?

Если это был не выбор Адеморса, а чья-то иная воля? Если те, кого считали исчезнувшими, вновь протянули руку к этому миру?..

Затаённое в глубине души подозрение, которое он долго отгонял как неуместное и пагубное, наконец подняло голову. Теперь оно стало реальностью, от которой невозможно было отвернуться.

— Нет! — выдохнул он.

Святая земля Гарго принадлежит только Богу Солнца, Адеморсу.

Разве не он сам, снизойдя вместе с громом и молнией, избрал это место и взрастил его? Как же могло случиться, что на эту священную землю покусился иной бог?

— Нельзя! — прошептал Тухрескан с глухим отчаянием. — Нельзя, чтобы на этой земле появилось место для другого божества.

Даже если Орден решит отделиться от Гарго, хозяином этой земли всё равно останется Адеморс. Это была истина, что не изменится, даже если сменятся века.

И потому, как некогда сам Господь управлял этой землёй, так и дети Адеморса — служители Ордена — обязаны были столь же ревностно хранить и защищать свои владения.

Но как?..

Королевский двор уже держал в руках слабое место понтифика, а его давняя мечта — основание Священного Королевства — всё откладывалась.

Нужно снова сжать короля и королеву в кулаке, встряхнуть их так, чтобы больше никогда не посмели угрожать мне.

В то время как Тухрескан мучительно обдумывал очередной шаг, с улицы донёсся гул.

— Правду… скажите!

— Говорят, что Флона…

— Лампес… тоже…

Он распахнул окно и настороженно прислушался. Среди обрывков выкриков всё чаще звучали слова, которые уже не раз жгли ему уши. Тухрескан с раздражением вспомнил, что та же суматоха стояла и вчера, и позавчера.

Сжав губы, он ударил в серебряный колокольчик, вызывая дежурного клирика.

— Что там за шум снаружи? — спросил он холодно.

— Это… — помощник понтифика, священник Берхито, склонил голову и замялся. Как бы ни было ему неловко, продолжать молчать перед самим Папой он не мог. После короткой паузы, почти шёпотом, он всё же выдавил из себя ответ.

— Верующие… требуют объяснений. Ходят странные слухи об Ордене и о королевском дворе. Священник Антонио старается их усмирить и разогнать, так что… полагаю, Вашему Святейшеству не стоит слишком тревожиться.

— Странные слухи, говоришь? Об Ордене и дворце? — прищурился Тухрескан. — Что за слухи?

— Ах… это… — Берхито замялся ещё сильнее.

Ему было стыдно произнести эти слухи вслух — настолько постыдные и унизительные, что язык отказывался. Тем более передо ним стоял человек, который для Ордена был почти отцом.

— Берхито.

Строгий, но мягкий голос понтифика растопил последнее колебание, и помощник уже не мог больше держать в себе позорную весть. Он заговорил, смущённо глотая, и проговорил те самые слухи, которые было так трудно выговаривать.

— Говорят, на пиру в королевском дворце выставили Флону. Верующие требуют: не продали ли Орден Флону дворцу? За деньги… продали ведьму? — прошептал он, слова застревали в горле.

— Что? — Папа мгновенно потемнел, но, в отличие от опасений Берхито, не сорвался с укором. Лишь сжал кулак и холодно уставился на улицу; его взгляд стал гораздо острее.

Глядя с угрюмым прищуром, он провёл внутренний расчёт и вдруг изменил тон.

— Нет, — пробормотал он, — скорее, это к лучшему. По такому случаю мы сможем покончить с Флоной.

Если верующие возмущаются столь громко, Орден получает безупречный предлог, от которого не сможет отказаться. К тому же, раз королева забеременела, нужда во Флоне отпала сама собой.

Когда эту аномалию устранят, а обезумевшие от страха король и королева явятся просить новую Флону, тогда Орден сможет продиктовать им куда более выгодные условия.

— Берхито, — произнёс Папа негромко, — передай Антонио, чтобы не усмирял народ. Нет, даже наоборот — пусть осторожно подзадорит их.

Берхито поднял голову, растерянно глядя на понтифика. На лице его читалось замешательство. Он хотел возразить, но не осмеливался.

— Почему у тебя такое выражение? — спросил Тухрескан с лёгким раздражением.

— Дело в том, — начал Берхито нерешительно, — что народ ропщет не только из-за Флоны.

— Что? — нахмурился понтифик.

— Они требуют Первого Лампеса.

— Что?!

— Каким-то образом им стало известно, что он заточён в Башне Закалки. А теперь, когда объявлено, что вновь созданный Орден Нового Пламени займёт место Первого рыцарского ордена, люди восстали. Они требуют, чтобы Хьюго Брайтона освободили.

Горы бед навалились одна на другую. Стоило Тухрескану решить, что хотя бы вопрос с Флоной близок к развязке, как снова этот проклятый Хьюго Брайтон оказался у него на пути.

С исказившимся лицом Тухрескан шумно выдохнул, пытаясь выдавить из груди гнев и усталость. Стиснув зубы, он поднял глаза — в них вспыхнуло жестокое, холодное сияние. Приняв решение, он произнёс низким, глухим голосом:

— Принеси из подземелья Святую Тьму.

Как ближайший доверенный понтифика, Берхито прекрасно знал, что скрывается за этими словами. Он не раз видел, как Тухрескан пользовался этим орудием, — и всё же давно уже то было под запретом.

— Э-э… зачем вновь?.. — выдохнул он с ужасом.

В последние годы этот предмет не извлекали вовсе. Даже если и применяли, то лишь по строгому плану — только вблизи Второго святилища. Почему же теперь понтифик велел принести его вот так, внезапно?

Тухрескан не ответил. Он лишь холодно взглянул на помощника — так, что любые дальнейшие слова замерли у Берхито на губах. Испуганный священник низко поклонился и поспешно выскользнул из покоев, почти бегом устремившись к подземелью.

Тем временем Тухрескан вновь позвонил в серебряный колокольчик и повелел другому приближённому:

— Позови Крола Хэтса.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

— Какая восхитительная вещь, Ваше Величество! — воскликнула фрейлина. — Разве бывает такая тонкая, изящная резьба?

На губах королевы появилась лёгкая улыбка.

Комната младенца, устроенная рядом с её опочивальней, уже была завалена диковинными дарами. У королевы едва округлился живот, а со всех концов света уже присылали подарки для ребёнка.

Королева принимала всё, ничего не отвергала. Она хотела, чтобы когда её дитя появится на свет и подрастёт, можно было рассказать ему: смотри, сколько людей со всего света прислали тебе подарки, ожидая твоего рождения.

Сказать ему: ты — драгоценное, бесценное, благородное создание. Весь мир ждал именно тебя.

Поглаживая практически плоский живот, королева перевела взгляд на огромное «Яйцо Благословения», установленное в центре комнаты.

— Керамическое яйцо, что будто вылупляется без всяких магических механизмов… Поистине чудесно.

— Да, Ваше Величество, — подхватила фрейлина. — И ведь говорят, в нём нет ни капли магии! Просто чудо какое-то. Ах, как хотелось бы увидеть тот миг, когда скорлупа треснет!

— Говорят, предмет, появившийся из яйца, предсказывает будущее ребёнка… Интересно, что же скрывается внутри этого? — задумчиво произнесла королева.

Она ласково провела ладонью по гладкой поверхности яйца и тихо напевала себе под нос. Её настроение, казалось, было безоблачным. Но Розена, наблюдавшая за ней из-за спины, всё же подошла ближе и нерешительно спросила:

— Ваше Величество… что мы будем делать с Флоной?

Мелодия мгновенно оборвалась. Королева медленно обернулась, её лицо застыло без единого выражения.

Под этим взглядом Розена склонила голову ещё ниже. Она знала: королева не терпела разговоров на эту тему. Но вопрос нельзя было больше откладывать.

— Только что приходил главный камердинер, — заговорила она осторожно. — Его Величество велел передать: если до конца дня не будет вашего согласия, он прикажет забрать Флону силой. Что повелите делать?

128

В глазах королевы, ещё недавно сиявших надеждой и ожиданием будущего с ребёнком, погас весь свет.

Не скрывая раздражения, она остановилась и устремила взгляд в пустоту. В прищуренных глазах на миг мелькнул жестокий отблеск, но вскоре лицо вновь обрело привычное, величаво-холодное выражение.

— Легко я её не отдам. Скажи, что у меня женское недомогание. Что чувствую себя плохо и нуждаюсь в покое хотя бы неделю. А потом, когда приду в себя, красиво наряжу и отправлю её сама. Пусть будет терпелив и подождёт.

Розена ещё ниже склонила голову, показывая покорность. Пусть в душе она и понимала, что слова королевы вряд ли воплотятся в жизнь, внешне всё должно было выглядеть так, словно приказ будет исполнен. Ради бедной моей госпожи.

Прошло уже несколько дней с тех пор, как король потребовал Флону. Он не давил открыто — всё-таки королева ждала наследника, — но его нетерпение становилось всё заметнее. И сомнительно было, сможет ли он продержаться хотя бы три дня, не говоря уж о неделе.

Врачи уверяли, что на ранних сроках есть риск выкидыша, и с тех пор он больше не приближался к жене. Мужчина, который всю жизнь не ведал похоти, вкусив женщину, словно переменился: даже взгляд стал другим. Беда лишь в том, что алчность и вожделение, пробудившиеся в нём, устремились не к законной супруге, а к Флоне.

— Настроение испортилось. Приготовь купель.

— Да, Ваше Величество.

По знаку королевы все, кто находился в покоях, поспешно вышли. Комната, доверху наполненная редкими и драгоценными вещами, погрузилась в тишину.

И в этой тишине вдруг шевельнулось и задвигалось огромное яйцо, стоявшее у окна.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Крик пронзил темноту.

Ночь была затянута тучами, и луна не пробивалась сквозь плотный мрак, когда в этой кромешной тьме вдруг появилось Чёрное пятно.

Первой добычей, поглощённой отравой, пропитанной злом, стали крысы — те, что беспрепятственно шныряли по городу. За ними — бродячие псы, потом кошки. А вскоре и лошади, укушенные чудовищными крысами, обратились в тварей.

Юго-восточная часть столицы, где жило больше всего простолюдинов, в одно мгновение превратилась в ад.

— М-монстр!

— Зовите Орден! Паладинов, скорее!

— А-а-а! Спасайся кто может!

Воздух наполнился воплями и густым запахом крови. Кто-то выбежал из дома в одном белье, кто-то заперся внутри и держал дверь изо всех сил, но исход был один — их всех настигала смерть, тела разрывали на части.

И вдруг, будто выждав подходящий момент, на улицах появились люди в белых плащах и доспехах.

— Рыцари Нового Пламени, защищайте народ! Истребите Чёрные пятна, спасите людей! Во имя Адеморса!

Крол Хэтс взмахнул мечом, и клинок вспыхнул ослепительным золотым сиянием. Он бросился во мрак. На него кидались обезумевшие звери, но он рассекал их священной силой, оставляя после себя обугленные тени.

— Не щадить никого! Свет Нового Пламени не прощает чудовищ!

Даже те, кто прятался глубоко под землёй, слышали гулкий, звенящий голос Крола Хэтса. Столичная стража, прибежавшая позже, не успела даже вмешаться — рыцари Ордена, выкрикивая боевой клич, уже метались по всем кварталам, заливая город светом и кровью.

В столице не осталось ни одного человека, кто бы не слышал их имени. И наконец, когда последняя тварь была уничтожена, Крол Хэтс возгласил о своей победе на весь город.

— Жители столицы, не бойтесь! Орден стоит рядом с вами и защитит каждого! Сияние Адеморса пребывает на клинке Рыцарей Нового Пламени, и потому наш народ не должен бояться ничего!..

— А-а-а! Уроборос! Уроборос явился!

В тот миг на лице Крола Хэтса, сиявшем самодовольной улыбкой, появилась трещина. Он обернулся на источник вопля и увидел, как к нему бегут люди, обезумевшие от ужаса.

— Уроборос? Как это возможно?! Робин, что происходит?!

— Не может быть! Святой отец Берхито уверял, что это место отмечено лишь для появления чудовищ, а не самого Уробороса!..

Ведь вся их затея заключалась в том, чтобы вызвать бедствие в пределах города и затем блестяще его усмирить. Всё должно было пройти под контролем, с минимальными жертвами. Черное пятно нарочно поместили в укромный угол — туда, где человек не ступает, где бегают разве что крысы по стенам.

— Хейли! Разве ты не должен был охранять Чёрное пятно?!

Но едва Крол Хэтс рявкнул это, как все взгляды устремились в ту сторону — и в ту же секунду воздух вновь разрезал отчаянный крик:

— А-а-а! По… пощадите!..

Когда из переулка донёсся крик Хейли, Крол Хэтс понял — случилось нечто из ряда вон выходящее. Остатки самоуверенности, ещё недавно светившиеся на его лице, мигом исчезли, уступив место тревоге. Он крепче сжал меч, чувствуя, как в пальцах нарастает напряжение.

— Чёрт побери! Похоже, всё пошло наперекосяк. Соберитесь! Если Уроборос действительно появился — бьёмся изо всех сил. Берегитесь заражения!

— Есть, командир!

В ненадолго утихшей суматохе вновь повисла тягучая, плотная тревога. И вскоре на фоне новых криков из мрака вырвались чудовища — человекоподобные твари и мохнатые звери, бросившиеся на рыцарей Нового Пламени.

Сражение, которое должно было закончиться за три-четыре часа, всё не прекращалось. Тучи разошлись, открыв луну, и тень, густо стелившаяся по переулкам, рассеялась. Вместо неё на землю легло лунное сияние, и то, что открылось взору, было невообразимо: весь грязный каменный настил переулка стал чёрным, словно покрытым смолой.

Святая вода, которую обронил священник из Ордена, — капля размером с ладонь, — размножилась, заполнив собой весь проход. Она впитала в себя лунный свет, разрослась, ширилась, будто дышала.

Битва, которую планировали провести силами дюжины рыцарей, теперь явно склонялась не в их пользу. Из пятнадцати человек, пришедших с Кролом Хэтсом, к тому моменту в строю оставалось только семеро. Он стоял, потрясённый до потери сознания, не в силах поверить в происходящее.

Почему… почему это случилось?!

Им удалось перекрыть район, чтобы твари и Уроборос не вырвались наружу, но это означало лишь одно — рыцари сами оказались в ловушке.

В тот миг, когда Крол Хэтс ощутил — ещё немного, и они не просто проиграют, а не выживет никто, — земля под ногами задрожала, и издалека донёсся крик:

— Паладины!

— Паладины пришли!

— Это сэр Патрик!

Люди, всё это время прятавшиеся в домах, словно крысы, теперь высовывались из окон и радостно кричали.

Крол Хэтс с недоверием обернулся, и в тот же миг молот, наполненный священной силой, обрушился на голову Уробороса, который уже бросался на него.

Всплеснула тёмно-алая кровь, а Крола Хэтса накрыло золотое сияние, отразившее проклятую жижу. Он поднял взгляд и увидел, как на него смотрит Беатрис, восседая в седле, — тот самый, что метнул молот.

— Вы целы? — спросил он спокойно.

— К-как вы… сюда…

— Услышав о появлении чудовищ, мы прибыли помочь Рыцарям Нового Пламени. Ни идеологические разногласия, ни личная вражда не могут стоять выше человеческой жизни.

Разве не так?

Эти слова не были произнесены, но Крол Хэтс словно услышал их в приглушённом, усталом взгляде Беатриса. Его губы дрожали, но ответа он так и не нашёл.

Стиснув зубы, Второй Лампес перехватил меч покрепче. Он не мог позволить себе выглядеть слабым перед людьми Брайтона.

Он был Лампесом. Пусть и не Первым, но всё же главой Священного ордена рыцарей.

— Паладины, — громко произнёс он, — следуйте за мной, кто хранит веру и следует святым заветам! Уничтожим Уробороса и очистим город от мерзких тварей! Рассвет близок — солнце вот-вот озарит нас своим светом! Победа будет за нами!

Голос Крола Хэтса вновь гулко разнёсся по городу. Рыцари Нового Пламени ответили ему громогласным криком, но остальные паладины, не обращая на него внимания, уже ринулись вперёд, обнажив клинки раньше него.

— Смотрите! Солнце всходит!

И правда — как и сказал Крол Хэтс, на горизонте занимался рассвет.

Так миновала ночь, которую все считали лёгкой и скоротечной, а она обернулась настоящим кошмаром.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

Что-то пошло не так.

Тяжёлое предчувствие пришло слишком поздно — когда всё уже случилось. Папа откинулся на спинку мягкого кресла и устало потёр лоб.

Ему нужно было лишь немного шума — ровно столько, чтобы люди снова вспомнили, насколько необходим им Орден.

Чтобы страх перед чудовищами, перед этим тёмным и зловещим злом заставил их осознать: только церковь способна защитить их. Всего лишь лёгкое потрясение, небольшой толчок.

Но эта «маленькая суматоха» за одну ночь вышла из-под контроля — так, что теперь он уже не мог ничего исправить.

130

— Чёрное пятно стало разрастаться само по себе? — глухо произнёс он.

— Да, Ваше Святейшество. Вначале это было всего лишь пятно размером с мужской кулак. Но утром, когда я снова заглянул туда, весь переулок уже почернел.

Папа тихо застонал и сжал виски. Даже если Берхито допустил ошибку и не сумел точно рассчитать количество священной воды, её всё равно не могло быть настолько много, чтобы покрыть целый переулок.

Чёрное пятно и впрямь со временем разрастается. То, что из точки может вырасти земля, — не странно.

Но не с такой скоростью.

Чтобы пятно размером с ладонь превратилось в сплошную чёрную землю, должно пройти как минимум неделя, а то и месяц. Никогда прежде — ни за годы наблюдений, ни в одном из многочисленных исследований — не случалось, чтобы почва так стремительно почернела.

Папа стиснул голову руками.

Что-то пошло не так.

Этого не должно было произойти. Опять возник непредвиденный фактор.

Почему? Откуда вновь эти отклонения? И почему именно при моем понтификате?

Нарушающий все законы святой рыцарь, девчонка-Флона с невиданной доселе Печатью Святости…

А теперь ещё и то божественное сияние, снизошедшее на Башню Закалки.

Пусть Тухрескан и не видел его собственными глазами, но он ощущал это безошибочно. Там, в самой Башне Возжигания, снизошёл Он.

Их Отец. Абсолютный. Адеморс.

Руки Папы задрожали. Лишь одного ощущения этой силы хватило, чтобы по всему телу прошел холодный пот — такое было давление. Он и представить не мог, выдержал бы ли, окажись лицом к лицу с самим источником этой силы.

Что же грядёт…

Это было похоже на то, как если бы ты знал, что в постели притаилась змея, и всё равно должен был лечь и уснуть. Под ногами холод, в груди — липкий страх.

Но если спросить, может ли он теперь остановиться… нет, уже не может.

Я зашёл слишком далеко.

Раз нельзя повернуть назад, остаётся лишь идти вперёд.

— Воззри на меня, Адеморс… — прошептал Папа.

Он поднял впалые глаза и уставился на закрытую дверь.

За той дверью стоял королевский посланник, принесший указ, о котором ему уже доложили. И всё же, даже не открывая, Папа прекрасно понимал, что в нём написано.

Король требовал разобраться с Чёрной землёй, пока она не распространилась дальше.

Будто он сам этого не знал. Разве в Ордене не понимали, что Чёрную землю нужно остановить, прежде чем она захлестнёт всё вокруг?

Проблема была в другом: у Церкви просто не осталось сил, способных очистить такой объём сразу.

Теми, кто обычно занимался очищением, были паладины. Точнее, Хьюго Брайтон и его отряд лучших рыцарей, что странствовали по стране, истребляя чудовищ и уничтожая Уроборосов.

Если заражение было невелико, с ним справлялись Крол Хэтс и его люди. Но нынешняя Чёрная земля источала слишком мощную порчу. И кто мог поручиться, что это пятно не начнёт вновь разрастаться?

Голова снова заныла. Он попал в собственную ловушку.

— Ваше Святейшество.

У ног Тухрескана стоял на коленях Берхито, подняв к нему виноватое лицо. Ведь всё это случилось из-за святой воды, что он сам окропил, — как могло быть спокойно на сердце?

Папа молча смотрел на молодого священника, которого сам воспитал, и тяжело вздохнул.

Солнце, ещё недавно заливавшее всё светом, клонясь к закату, окрашивало мир в густо-оранжевый цвет.

Снаружи, у стен собора, всё громче раздавались крики. С каждым часом их становилось больше — люди боялись, что с наступлением ночи Чёрное пятно оживёт вновь, и взывали к Папе, требуя действий.

— Скорее… ещё один Лампес!

— Покажитесь! Нам нужен Хьюго Брайтон!

— Святой Отец, умоляем, пусть Бог спасёт нас!

Крики пробивались сквозь плотно закрытые окна. Оранжевое небо тем временем густело, становясь пурпурным. Времени на раздумья больше не оставалось.

— Берхито.

— Да, Ваше Святейшество. Прикажите — исполню всё.

Губы Папы чуть дрогнули, но он снова плотно их сжал. Лоб его покрылся морщинами; он выдохнул, опустив голову. В этот миг за дверью послышался шум.

— Я сейчас узнаю, что происходит, Ваше Святейшество.

Берхито выбежал наружу и вскоре вернулся. При виде его застывшего лица сердце Папы болезненно сжалось.

— Ваше Святейшество, — выдавил Берхито, — Чёрная земля снова начала разрастаться.

Папа провёл ладонью по лицу, в глазах стояло отчаяние. Но, превозмогая тяжесть, он поднялся.

— Надо идти к Башне Закалки.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

— Вот как? Ночью случилось такое? — лениво откликнулась королева, полулежа среди подушек, пока музыканты играли и наполняли зал мягкими звуками.

Жест, с которым она подносила к губам виноградину, был вялым, утомлённым. Тело, утопающее в шелковых простынях, излучало праздное безразличие. В её голосе послышалась тень сожаления, но настоящего интереса не было — эти заботы её не касались.

Стоявшая рядом Розена, обмахивавшая королеву веером, решила добавить подробностей.

— Говорят, жилой квартал под Городской площадью в юго-восточной части столицы полностью разрушен. Всё оцеплено, туда никого не пускают. Из-за этого туда выдвинули большую часть стражи.

— Ах, какая трагедия, — протянула королева с мягкой ухмылкой. — И как же они с этим разобрались?

— Поскольку есть риск заражения, всех жителей района изолировали. Сначала туда направили новый рыцарский орден Папы, но сил оказалось недостаточно, и тогда вмешались паладины.

В равнодушных глазах королевы мелькнул живой интерес. Она вспомнила рассказ, что довелось слышать от королевской гвардии, сопровождавшей Флону, и сплетни, которые доносили служанки, ухаживавшие за девушкой.

Говорили, глава паладинов, Хьюго Брайтон, был очарован Флоной и потому поднялся ради неё на Башню Закалки. А под грудью у Флоны, дескать, выжжено его имя.

Королева знала и то, что из-за этого среди паладинов начались волнения. Этим и воспользовались, чтобы основать новый орден — Орден Нового Пламени, возглавляемый Кролом Хэтсом, любимцем Папы.

Папа стремился ослабить паладинов и укрепить новый орден, а теперь, как же иронично, вынужден снова прибегнуть к их помощи.

— Значит, среди тех паладинов был и сам Хьюго Брайтон?

— Об этом не упоминалось. Зато ходит весьма занятный слух. После того как мы показали Флону на приёме, стали поговаривать, что Церковь за огромные деньги продала её во дворец.

— Хо-хо… любопытно. И что дальше?

— Официально заявили, что Хьюго Брайтон был околдован ведьмой и заточён в Башне Закалки. Но, по слухам, сам Крол Хэтс и Папа пустили такую молву, чтобы наказать его — ведь Папа страшился держать рядом меч, сияющий ярче его собственной святой силы.

— Что? — Королева громко рассмеялась.

Смех королевы прозвучал звонко и искренне.

Слухи редко бывают надёжны, но и просто так, без всякой причины, они тоже не рождаются. И этот — наполовину ложь, наполовину правда.

Да, Папа действительно распустил орден паладинов, чтобы заменить их собственными людьми, и да, Хьюго Брайтон действительно был очарован Флоной.

Вот только в самом Ордене, разумеется, не желали, чтобы о том, будто их Лампес пал жертвой чувств к женщине, судачили на каждом углу. Поэтому наверняка пытались это скрыть — и как же им теперь должно быть обидно, если поговаривают, будто именно Церковь сама распустила этот слух.

— Вот она — карма! Настоящая карма, не находишь, Розена?

— Разумеется, Ваше Величество. Разве Орден не вёл себя беззаконно все эти годы? Всё уверяли, будто сам Бог их хранит, и творили, что хотели.

— Вот именно. Что толку в Божьем благословении, если народ отворачивается? Надо было с умом обращаться с тем, что имели, а не выдумывать какие-то новые Ордены.

Королева сладко потянулась. Она попросила музыкантов уйти — новая мелодия, хоть и называлась «современной», ей решительно не понравилась. И, впрочем, вряд ли могла быть полезна ребёнку.

Она направилась в покои, приготовленные для малыша. Стоило войти в зал, полный редких сокровищ и драгоценностей, как лицо её просияло, а настроение поднялось.

— Хм… интересно, когда это яйцо вылупится? До рождения ведь должно, верно?

— Да, Ваше Величество. Мы ежедневно его протираем и осматриваем. Как только появится хотя бы трещинка — сразу доложу.

— Хорошо, хорошо. Обязательно скажи мне, я хочу увидеть этот момент.

— Можете не беспокоиться.

— Ха-а… сегодня, пожалуй, лягу пораньше. В городе опять шумят из-за этой Чёрной земли, Его Величество, наверное, тоже занят, так что хоть сегодня не станет мне надоедать со своей Флоной. Наконец-то высплюсь.

Королева снова сладко потянулась, лениво осмотрела детскую комнату и, удовлетворённо кивнув, вышла наружу.

Как она и сказала, во дворце стояла редкая тишина. Даже королевская гвардия и рыцарский орден были целиком заняты происшествием с Чёрным пятном на юго-востоке.

И в тот самый миг, словно выжидая именно эту тишину, огромное яйцо вдруг треснуло — по скорлупе пошла широкая трещина, и из её глубины показался мужчина.

130

— Чёрное пятно стало разрастаться само по себе? — глухо произнёс он.

— Да, Ваше Святейшество. Вначале это было всего лишь пятно размером с мужской кулак. Но утром, когда я снова заглянул туда, весь переулок уже почернел.

Папа тихо застонал и сжал виски. Даже если Берхито допустил ошибку и не сумел точно рассчитать количество священной воды, её всё равно не могло быть настолько много, чтобы покрыть целый переулок.

Чёрное пятно и впрямь со временем разрастается. То, что из точки может вырасти земля, — не странно.

Но не с такой скоростью.

Чтобы пятно размером с ладонь превратилось в сплошную чёрную землю, должно пройти как минимум неделя, а то и месяц. Никогда прежде — ни за годы наблюдений, ни в одном из многочисленных исследований — не случалось, чтобы почва так стремительно почернела.

Папа стиснул голову руками.

Что-то пошло не так.

Этого не должно было произойти. Опять возник непредвиденный фактор.

Почему? Откуда вновь эти отклонения? И почему именно при моем понтификате?

Нарушающий все законы святой рыцарь, девчонка-Флона с невиданной доселе Печатью Святости…

А теперь ещё и то божественное сияние, снизошедшее на Башню Закалки.

Пусть Тухрескан и не видел его собственными глазами, но он ощущал это безошибочно. Там, в самой Башне Возжигания, снизошёл Он.

Их Отец. Абсолютный. Адеморс.

Руки Папы задрожали. Лишь одного ощущения этой силы хватило, чтобы по всему телу прошел холодный пот — такое было давление. Он и представить не мог, выдержал бы ли, окажись лицом к лицу с самим источником этой силы.

Что же грядёт…

Это было похоже на то, как если бы ты знал, что в постели притаилась змея, и всё равно должен был лечь и уснуть. Под ногами холод, в груди — липкий страх.

Но если спросить, может ли он теперь остановиться… нет, уже не может.

Я зашёл слишком далеко.

Раз нельзя повернуть назад, остаётся лишь идти вперёд.

— Воззри на меня, Адеморс… — прошептал Папа.

Он поднял впалые глаза и уставился на закрытую дверь.

За той дверью стоял королевский посланник, принесший указ, о котором ему уже доложили. И всё же, даже не открывая, Папа прекрасно понимал, что в нём написано.

Король требовал разобраться с Чёрной землёй, пока она не распространилась дальше.

Будто он сам этого не знал. Разве в Ордене не понимали, что Чёрную землю нужно остановить, прежде чем она захлестнёт всё вокруг?

Проблема была в другом: у Церкви просто не осталось сил, способных очистить такой объём сразу.

Теми, кто обычно занимался очищением, были паладины. Точнее, Хьюго Брайтон и его отряд лучших рыцарей, что странствовали по стране, истребляя чудовищ и уничтожая Уроборосов.

Если заражение было невелико, с ним справлялись Крол Хэтс и его люди. Но нынешняя Чёрная земля источала слишком мощную порчу. И кто мог поручиться, что это пятно не начнёт вновь разрастаться?

Голова снова заныла. Он попал в собственную ловушку.

— Ваше Святейшество.

У ног Тухрескана стоял на коленях Берхито, подняв к нему виноватое лицо. Ведь всё это случилось из-за святой воды, что он сам окропил, — как могло быть спокойно на сердце?

Папа молча смотрел на молодого священника, которого сам воспитал, и тяжело вздохнул.

Солнце, ещё недавно заливавшее всё светом, клонясь к закату, окрашивало мир в густо-оранжевый цвет.

Снаружи, у стен собора, всё громче раздавались крики. С каждым часом их становилось больше — люди боялись, что с наступлением ночи Чёрное пятно оживёт вновь, и взывали к Папе, требуя действий.

— Скорее… ещё один Лампес!

— Покажитесь! Нам нужен Хьюго Брайтон!

— Святой Отец, умоляем, пусть Бог спасёт нас!

Крики пробивались сквозь плотно закрытые окна. Оранжевое небо тем временем густело, становясь пурпурным. Времени на раздумья больше не оставалось.

— Берхито.

— Да, Ваше Святейшество. Прикажите — исполню всё.

Губы Папы чуть дрогнули, но он снова плотно их сжал. Лоб его покрылся морщинами; он выдохнул, опустив голову. В этот миг за дверью послышался шум.

— Я сейчас узнаю, что происходит, Ваше Святейшество.

Берхито выбежал наружу и вскоре вернулся. При виде его застывшего лица сердце Папы болезненно сжалось.

— Ваше Святейшество, — выдавил Берхито, — Чёрная земля снова начала разрастаться.

Папа провёл ладонью по лицу, в глазах стояло отчаяние. Но, превозмогая тяжесть, он поднялся.

— Надо идти к Башне Закалки.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

— Вот как? Ночью случилось такое? — лениво откликнулась королева, полулежа среди подушек, пока музыканты играли и наполняли зал мягкими звуками.

Жест, с которым она подносила к губам виноградину, был вялым, утомлённым. Тело, утопающее в шелковых простынях, излучало праздное безразличие. В её голосе послышалась тень сожаления, но настоящего интереса не было — эти заботы её не касались.

Стоявшая рядом Розена, обмахивавшая королеву веером, решила добавить подробностей.

— Говорят, жилой квартал под Городской площадью в юго-восточной части столицы полностью разрушен. Всё оцеплено, туда никого не пускают. Из-за этого туда выдвинули большую часть стражи.

— Ах, какая трагедия, — протянула королева с мягкой ухмылкой. — И как же они с этим разобрались?

— Поскольку есть риск заражения, всех жителей района изолировали. Сначала туда направили новый рыцарский орден Папы, но сил оказалось недостаточно, и тогда вмешались паладины.

В равнодушных глазах королевы мелькнул живой интерес. Она вспомнила рассказ, что довелось слышать от королевской гвардии, сопровождавшей Флону, и сплетни, которые доносили служанки, ухаживавшие за девушкой.

Говорили, глава паладинов, Хьюго Брайтон, был очарован Флоной и потому поднялся ради неё на Башню Закалки. А под грудью у Флоны, дескать, выжжено его имя.

Королева знала и то, что из-за этого среди паладинов начались волнения. Этим и воспользовались, чтобы основать новый орден — Орден Нового Пламени, возглавляемый Кролом Хэтсом, любимцем Папы.

Папа стремился ослабить паладинов и укрепить новый орден, а теперь, как же иронично, вынужден снова прибегнуть к их помощи.

— Значит, среди тех паладинов был и сам Хьюго Брайтон?

— Об этом не упоминалось. Зато ходит весьма занятный слух. После того как мы показали Флону на приёме, стали поговаривать, что Церковь за огромные деньги продала её во дворец.

— Хо-хо… любопытно. И что дальше?

— Официально заявили, что Хьюго Брайтон был околдован ведьмой и заточён в Башне Закалки. Но, по слухам, сам Крол Хэтс и Папа пустили такую молву, чтобы наказать его — ведь Папа страшился держать рядом меч, сияющий ярче его собственной святой силы.

— Что? — Королева громко рассмеялась.

Смех королевы прозвучал звонко и искренне.

Слухи редко бывают надёжны, но и просто так, без всякой причины, они тоже не рождаются. И этот — наполовину ложь, наполовину правда.

Да, Папа действительно распустил орден паладинов, чтобы заменить их собственными людьми, и да, Хьюго Брайтон действительно был очарован Флоной.

Вот только в самом Ордене, разумеется, не желали, чтобы о том, будто их Лампес пал жертвой чувств к женщине, судачили на каждом углу. Поэтому наверняка пытались это скрыть — и как же им теперь должно быть обидно, если поговаривают, будто именно Церковь сама распустила этот слух.

— Вот она — карма! Настоящая карма, не находишь, Розена?

— Разумеется, Ваше Величество. Разве Орден не вёл себя беззаконно все эти годы? Всё уверяли, будто сам Бог их хранит, и творили, что хотели.

— Вот именно. Что толку в Божьем благословении, если народ отворачивается? Надо было с умом обращаться с тем, что имели, а не выдумывать какие-то новые Ордены.

Королева сладко потянулась. Она попросила музыкантов уйти — новая мелодия, хоть и называлась «современной», ей решительно не понравилась. И, впрочем, вряд ли могла быть полезна ребёнку.

Она направилась в покои, приготовленные для малыша. Стоило войти в зал, полный редких сокровищ и драгоценностей, как лицо её просияло, а настроение поднялось.

— Хм… интересно, когда это яйцо вылупится? До рождения ведь должно, верно?

— Да, Ваше Величество. Мы ежедневно его протираем и осматриваем. Как только появится хотя бы трещинка — сразу доложу.

— Хорошо, хорошо. Обязательно скажи мне, я хочу увидеть этот момент.

— Можете не беспокоиться.

— Ха-а… сегодня, пожалуй, лягу пораньше. В городе опять шумят из-за этой Чёрной земли, Его Величество, наверное, тоже занят, так что хоть сегодня не станет мне надоедать со своей Флоной. Наконец-то высплюсь.

Королева снова сладко потянулась, лениво осмотрела детскую комнату и, удовлетворённо кивнув, вышла наружу.

Как она и сказала, во дворце стояла редкая тишина. Даже королевская гвардия и рыцарский орден были целиком заняты происшествием с Чёрным пятном на юго-востоке.

И в тот самый миг, словно выжидая именно эту тишину, огромное яйцо вдруг треснуло — по скорлупе пошла широкая трещина, и из её глубины показался мужчина.

130

— С Дитрихом всё будет в порядке? — Самира, с трудом продиравшаяся сквозь книгу, которую ей сунул Карлайл, с тревогой посмотрела в сторону королевского дворца.

Прошло уже три дня с тех пор, как они оставили там «Яйцо Благословения». Чтобы не подвергать тело излишней нагрузке, Карлайл уговорил знакомого мага из задворков привести Дитриха в состояние глубокого сна и поместить его внутрь.

Но то снадобье держалось максимум двое суток. Он должен был уже давно проснуться. Однако из дворца не доносилось ни малейших вестей.

Разбил ли он скорлупу? Даже если оболочка получилась прочной и просторной, крупному Дитриху внутри, должно быть, тесно.

Самира беспокоилась, не причинило ли это вреда его телу.

— Мы ведь заранее отрепетировали. Нужно просто верить, что он справится. Мы сделали всё, что могли.

— У-у-у! Что же делать! Я так за него волнуюсь! Совсем не могу ни о чём другом думать!

— Вы уверены, что это не просто отговорка, чтобы не заниматься?

— Что за вздор, Карлайл? Он же мой будущий жен! Разве не естественно, что я беспокоюсь о нём как мужа?

— Вы перепутали. Следовало сказать — «будущий муж» и «как жена».

— Всё равно! Он мой! Мой, понимаешь? А значит, я обязана вернуть его живым и невредимым! Это вопрос долга и чести!

— Вы говорите о долге и чести, обращаясь с человеком как с вещью… поразительно.

Разозлённая словами Карлайла, Самира с грохотом перевернула стол.

— Всё! Хватит! Я больше не буду учиться! Ты ужасный учитель! Безнадёжный тиран!

Обвинив Карлайла во всех грехах, Самира выскочила из комнаты, даже не оглянувшись. Карлайл, ошеломлённо глядя на опустевшее место, вздохнул и покачал головой.

Он поднял с пола упавшую книгу и пробормотал:

— Чёрт побери. Как только всё это закончится — ухожу в отставку.

Сил больше нет нянчиться с этой оторвой. К счастью, похоже, Самира уже подыскала себе напарника, так что я наконец могу с лёгким сердцем думать об отставке.

Только бы мой преемник уцелел.

Он перевёл взгляд на окно, где солнце медленно клонилось к закату, и осмотрел магический знак, вытатуированный на запястье.

Само «Яйцо Благословения» не было заколдовано, но человек, помещённый внутрь, — да. Как только Дитрих очнётся от оцепенения и начнёт двигаться, тонкая ледяная плёнка, обволакивавшая его тело, растает, и нанесённый на его запястье знак отзовётся.

Карлайл не стал говорить об этом Самире — та бы потом весь день не сводила глаз с его запястья.

— Похоже, проснулся, — пробормотал он.

Снежинка, выгравированная на коже, постепенно бледнела. Карлайл тихо усмехнулся и, глядя куда-то вдаль за окно, бросил вполголоса:

— Проклятый Гарго… сгинь уже к чёрту весь целиком.

Ни капли патриотизма к стране, что сожрала его и его семью, у него не осталось.

⊱⋅ ────── ❴ • ✿ • ❵ ────── ⋅⊰

«Яйцо Благословения» стало крошиться сверху вниз и беззвучно осыпалось.

Благодаря глазури, нанесённой на внутреннюю поверхность, всё происходило тихо. Сквозь треснувшую оболочку наружу выбрался мужчина с бледным, почти бескровным лицом.

Дитрих, пошатываясь, сошёл с пьедестала, на котором стояло яйцо, и зажал рот кулаком, кашляя. Дышать внутри было несложно — в роскошном орнаменте были спрятаны отверстия для воздуха, — но после нескольких часов неподвижности казалось, будто органы усохли.

Он тяжело выдохнул, опустившись на четвереньки, и осторожно пошевелил телом, разминая окаменевшие мышцы. Раздался хруст — суставы, словно ржавые петли, постепенно пришли в движение, и вскоре движения стали мягче, послушнее.

Вот значит, где я оказался.

Дитриха медленно обвёл помещение взглядом. Для детской комнаты убранство было чересчур роскошным: пышный балдахин над кроваткой, расшитый камнями и кружевом; инкрустированные окна, блестящие в лучах заходящего солнца; на стенах — портреты короля и королевы.

Повсюду громоздились горы подарков, даже не распакованных. Да что там — одной из этих коробок хватило бы, чтобы с десяток простых людей жили безбедно целый год. А уж ткань с балдахина… вряд ли хоть один крестьянин за всю жизнь смог бы позволить себе дотронуться до такой роскоши.

Дитрих искривился в мрачной усмешке, когда он окинул взглядом это ослепительное великолепие.

Когда-то он думал, что люди, живущие среди такой роскоши, действительно велики и благородны. Что те, кто снизу, даже мечтать не смеют о подобном, а те, кто живут наверху, творят великие дела. Что в их жилах течёт золото — потому-то они становятся королями и вельможами.

Но нет.

Они всего лишь взяли женщину с приятным запахом, сделали из неё игрушку, заперли, показывали на потеху толпе и называли это властью и благородством. Какая уж тут «высокая кровь», если в голове и сердце — одно гниение.

Дитрих стиснул зубы так, что в висках зазвенело, и не заметил, как в его ладони хрустнул предмет. Он опустил взгляд и чертыхнулся: золотое яблоко, которое он собирался положить на место разбитого яйца, помялось.

Чёрт…

Самира предупреждала, что это не настоящее золотое яблоко, а всего лишь позолоченное. Она специально придумала эту насмешку — мол, приятно будет смотреть, как они восхищаются мнимым чудом.

Под глянцем скрывалась гниль. Снаружи — блеск, но со временем, говорила Самира, поддельный лоск осыплется, и все увидят прогнившую сердцевину.

Теперь, раз яблоко помято, гниль проявится ещё раньше.

Значит, нужно закончить всё прежде, чем эти люди заподозрят неладное и начнут задавать вопросы Самире.

Самира сказала: «Свалю всё на непонимание — и дело с концом», но Дитрих не хотел ставить её под удар.

Пора действовать.

Он поднялся и, задействовав магию ветра, принялся выслеживать признаки присутствия Роэллии. Как и предполагала Самира, стража во дворце всё ещё дежурила, но возле покоев королевы не стоял ни один солдат.

После истории с ароматом Флоны здесь случилась серьёзная неприятность. С тех пор этот этаж, где покои королевы, почти не охраняют.

Что бы там ни произошло, Дитриху это было только на руку.

Выйдя в коридор, он пустил вперёд струю ветра, ползущую по полу, и направил её в каждую комнату этого этажа. Поток, проникая внутрь, вытеснял наружу застоявшийся воздух, и вскоре Дитрих уловил в нём множество запахов, смешанных и расплывчатых. Он сосредоточился, стараясь вычленить нужный — едва уловимый аромат, который искал.

Судя по услышанным когда-то разговорам, король жаждет заполучить Флону.

А королева, напротив, её остерегается — значит, держит сестру поблизости от себя, но под замком, в месте, куда король не посмеет сунуться. Так, чтобы можно было наблюдать за ней, не выпуская из-под контроля.

Где же ты… где?

Когда ветер, послушный его воле, пронёсся по центру коридора, он вдруг ощутил — из-за небольшой двери в углу доносился слабый, почти растаявший аромат.

Вот она.

Дитрих бросился туда.

То, что его магическая сила недавно окончательно пробудилась, было настоящим везением. Ветер — сила невероятно полезная: с его помощью он даже сейчас мог приглушить шаги, чтобы по холодным мраморным стенам не разносилось эхо.

Он бежал по тёмному коридору, чувствуя, как сердце гулко колотится в груди. Дитрих остановился перед дверью с висящим замком, вытащил из кармана заранее приготовленную шпильку и, глубоко вздохнув, стиснул дрожащие пальцы.

Осторожно, стараясь не шуметь, он вставил шпильку в скважину.

Открывать замки умела не только Роэллия.

Мальчишкой он, может, и не знал таких вещей, но повзрослев, ему довелось заниматься куда более грязными и отвратительными делами. На фоне всего пережитого этот замок казался ему детской игрушкой.

Наконец послышался желанный щелчок. Стерев пот со лба, Дитрих медленно повернул ручку и шагнул внутрь.

В комнате царила кромешная тьма. Казалось, её нарочно укрыли от любого проблеска света — это было тесное, душное пространство, пропитанное затхлым воздухом.

Посреди этой темноты стояла огромная решётка из толстого железа — настолько массивная, что занимала почти всё помещение.

Дитрих застыл на месте. Его лицо исказилось, когда он увидел, кто лежит за решёткой.

Она спала, свернувшись клубком, будто пойманная птица, лишённая крыльев, или бабочка с разорванными крыльями, утратившая надежду взлететь. Худое, хрупкое тело, сжавшееся в беспомощной позе, казалось почти невесомым.

Моя единственная сестра.

Моя прекрасная, любимая сестра.

Дитрих зажмурился, но тьма под веками только усилила боль. Он глубоко вдохнул, медленно открыл глаза и, едва дыша, прошептал, сквозь стиснутые зубы.

— Роэллия, — в его голосе слышались скорбь, отчаяние и нежность.

Я пришёл за тобой, сестрёнка.

131

Он вцепился в холодные прутья решётки и шептал имя Роэллии голосом, дрожащим от сдерживаемых всхлипов. Но сестра, распростёршаяся на полу, не откликалась на отчаянные мольбы. Худощавые, сгорбленные плечи, казались такими хрупкими, будто могли сломаться от одного прикосновения. И без того крошечная, она выглядела ещё меньше.

Глядя на неподвижную сестру, Дитрих впервые по-настоящему испугался.

Не случилось ли с сестрой что-то страшное? Иначе как она может так лежать — будто неживая?

— Элла, чёрт возьми… Элла, это я, Дитрих! Открой глаза, я пришёл. Слышишь? — шептал он почти беззвучно, не решаясь повысить голос.

Он просунул руку между прутьями, но она, напротив, ещё сильнее сжалась в центре клетки, будто хотела держаться подальше от любого прикосновения.

Её вид разрывал сердце. Он не замечал ни того, как в лунном свете поблёскивают золотые волосы, ни дорогой ночной рубашки. Его взгляд был прикован к иссохшим плечам.

— Пожалуйста… прошу тебя, Элла… это же я, я пришёл, — он уткнулся лбом в холодный металл и тяжело всхлипнул.

В тот миг спина Роэллии дрогнула. И тут же над её головой вспорхнула прозрачная бабочка. Дитрих замер, глядя, как она легкими тычками касается её волос.

Через мгновение девушка чуть повернула голову и медленно открыла глаза.

Почему я проснулась?

Мне нужно спать дальше. Я не хочу просыпаться. Не хочу ничего — совсем ничего. Почему…

Она хотела спать, пока не умрёт. Не открывать глаза, не возвращаться в этот мир. Раз уж нельзя было сбежать, оставалось хотя бы забыться.

Поэтому она насильно гасила в себе сознание. Даже когда служанки трясли её, пытаясь накормить, она прижимала лицо к полу, чтобы не открывать глаз. Ей хотелось только одного: чтобы жизнь потухла.

— Элла? — донёсся голос Дитриха.

Это галлюцинация? Я слышу его потому, что слишком сильно хочу этого? Или моё тело пытается заставить меня жить?

— Элла! Это же я — Дитрих! Я пришёл! — ударил он по решётке.

Роэллия вздрогнула и вскрикнула. Она резко подняла голову, испуганно озираясь, и широко распахнула глаза, не веря в происходящее.

Но человек за решёткой, тянущий к ней руки с отчаянной мольбой, был несомненно тем, кого она так отчаянно ждала. Волосы у него отросли, щёки осунулись, но эти тёплые, глубокие глаза — глаза её младшего брата.

— Неужели… Дитрих… это и вправду ты?

— Да, я. Это я, Элла. Я пришёл. Чтобы сдержать обещание. Я…

— Дитрих!

Она, пошатываясь, поднялась. От резкого движения потемнело в глазах и закружилась голова, но тело само тянулось вперёд. Она поползла к решётке на костлявых коленях. Ослабевшая девушка едва не упала, но он просунул руку между прутьев и успел подхватить её.

— Дит…

— Всё хорошо. Теперь всё будет хорошо. Правда.

— Д… Дитрих… как ты сюда… как… как вообще ты смог…

Роэллия провела дрожащими пальцами по его шершавой, но тёплой щеке, и в тот миг в ней смешались разом все чувства: страх, что она больше не увидит брата; тоска, иссушившая её; тревога за него. Всё это навалилось сразу.

Слёзы лились без остановки. Из-за дрожащих губ вырывались такие жалобные всхлипы, что голос её срывался на хрип.

— Всё хорошо… всё наладится, слышишь? Всё будет хорошо, — шептал он.

— Да, Дитрих… ты прав, — прошептала она, — всё будет хорошо.

Разделённые решёткой, они крепко держались за руки и выплакивали всё, что накопилось внутри. Сказать хотелось так много, но ни один не мог заговорить в такой момент.

Первым взял себя в руки Дитрих. Смахнув слёзы, он понизил голос:

— Остальное расскажу, когда выберемся отсюда. Нам нельзя терять время. Нужно уходить.

— Н-но как? Этот замок невозможно открыть.

— О чём ты говоришь?

— Старшая фрейлина сказала, что это особый замок. Просто так его не взломать. Даже король не может забрать меня, потому что без ключа клетку не открыть.

— Что?! Чёрт побери!

Дитрих поспешно наклонился к замку. Одного взгляда хватило, чтобы понять: механизм внутри устроен совсем не так, как у тех замков, что он знал.

— Нет… нельзя терять время. Это единственный шанс. Другого не будет!

Он с силой сунул приготовленную шпильку в отверстие замка. Она с дребезгом скользила внутри, наугад шаря по механизму, но ни один зубец не поддался. Несколько раз шаркнув впустую, он со злости ударил кулаком по замку. Роэллия вздрогнула и схватила брата за руку.

— Не надо, Дитрих! Ты поранишься!

— Какой же я идиот. Даже не подумал, что тебя могут держать в таком месте… Чёрт!!! Сейчас в столице появились монстры, поэтому и стража, и рыцари дворца переброшены туда. Проклятье! Это же идеальный момент!..

Она побледнела. Если он прав, второго такого шанса не представится.

К тому же она не знала, как ему удалось проникнуть во дворец, но было ясно: вряд ли удастся провернуть это дважды.

Что же делать?

Девушка прикусила губу, затем медленно выдохнула. Она раньше только мысленно перебирала эту возможность, но теперь, когда Дитрих был рядом… Может быть… всё получится.

— Я позову горничную. Скажу, что мне плохо. Тогда она будет вынуждена открыть решётку, чтобы осмотреть меня.

— У неё есть ключ?

— Когда у меня был сильный жар, служанка открывала дверь и приносила лекарство и воду. Старшая фрейлина обычно в это время не приходит. Они дежурят по очереди.

Дитрих и Роэллия переглянулись. Они понимали: для этого шага нужна решимость. Стоит ошибиться — и погибнут оба: она, решившаяся на побег, и он, проникший во дворец.

— Если это единственный способ, — тихо произнёс Дитрих, — тогда попробуем.

Роэллия посмотрела на него заплаканными глазами. Губы дрогнули, она крепко прикусила нижнюю губу и с трудом выдавила:

— У тебя есть кинжал?

— Зачем тебе?

— Просто… если есть, дай его мне.

— Надеюсь, ты не собираешься нападать на горничную?

— Нет. Просто дай на минуту, — девушка попыталась улыбнуться, чтобы его успокоить, и протянула руку.

Дитрих колебался, но всё же вынул из-за пояса короткий клинок. Роэллия быстро взяла оружие, приподняла юбку и полоснула себя по внутренней стороне бедра.

— Элла! — Дитрих даже не заметил, как сорвался на крик.

Она приложила палец к губам и тихо шикнула. Из ослабленного тела тут же пошла кровь, и на лбу мгновенно выступил холодный пот.

— Всё… всё в порядке. Это всего лишь небольшой порез. Я смогу остановить кровь.

— Пусть даже так — что за безумие ты творишь?!

— Кровь нужна, — ответила она сквозь стиснутые зубы. — Иначе они не откроют решётку.

Дитрих побледнел. Его сестра всегда была мягкой и пугливой, но время от времени она умела потрясать своей решимостью.

Как в тот раз, когда отец велел им разделаться с покойником. Тогда она, ещё совсем ребёнок, вытолкнула его за дверь и сама взялась за ту ужасную работу.

Каждый раз моя кроткая сестра становится жёсткой ради меня. Осознав это, Дитрих уже не мог её упрекать.

В угасающих светло-зелёных глазах блеснула настойчивая, отчаянная решимость — и это заставило его действовать.

— Спрячься, Дитрих. Я позову горничную.

Он посмотрел на неё с мучительной тревогой, но молча подчинился: стиснул зубы и нырнул в тень за комодом. Роэллия проводила его взглядом, и, тяжело дыша, схватилась за свисающий сигнальный шнур.

Шнур дёрнулся, и из комнаты дежурной служанки раздался тихий «дзыньк».

Дзынь. Дзынь-дзынь.

Раз. Два. Три.

Она выдержала одинаковые интервалы и снова дёрнула шнур. Почти сразу за дверью послышались шаги. Брат и сестра, встретившись глазами в темноте, затаили дыхание.

Дверь бесшумно распахнулась, и в комнату осторожно вошла горничная в ночной рубашке и с лампой в руке.

Увидев её лицо, Роэллия почувствовала, как сердце провалилось вниз.

132

Почему именно она…

Это была та самая служанка, — единственная, кто протягивала ей руку помощи.

Когда Роэллию, ставшую живым возбуждающим средством, привели к королеве — именно она шепнула ей предупреждение. Больше никто не сказал ни слова, а эта горничная осмелилась предостеречь пленницу.

И вот теперь именно она стояла перед ней.

Бледная Роэллия растерянно уставилась на женщину.

— Что-то случилось, госпожа?

В тишине мерцал только свет лампы. Горничная, спокойно ожидавшая ответа, осторожно подошла ближе. Было непривычно видеть её с распущенными волосами.

Она всегда так ходила?

Она знала, что каждое утро, еще до рассвета, дежурные горничные проведывают её. Но она почти всегда делала вид, что спит, и не видела, как именно они входят, в каком виде и что делают.

Даже когда у неё поднималась температура, она не обращала на них внимания, поэтому воспоминания были смутны.

В ночной рубашке служанка казалась просто обычной женщиной. Какой-нибудь соседкой или прохожей, чьё лицо мгновенно забываешь.

— Госпожа Флона?

— Живот… сильно болит. Словно кишки узлом скрутило. Кажется, кровь идёт.

Играла Роэллия неубедительно, но мокрые ресницы и дрожащий взгляд делали её жалкое притворство правдоподобным. Сюзанна — так звали эту женщину — всмотрелась в побледневшее лицо узницы, и вдруг ахнула, заметив на подоле ночной рубашки расползающееся тёмное пятно.

— Принесите другую одежду, пожалуйста. И простыни тоже придётся сменить…

— Д-да, конечно. Подождите немного. Мне нужно взять ключ и чистое бельё.

Горничная стремглав выбежала из комнаты. Роэллия, глядя ей вслед, едва слышно прошептала спрятавшемуся в тени Дитриху:

— Не убивай её.

— Что?..

— Не убивай. Она ни в чём не виновата. Просто делает то, что ей велено — иначе её казнят.

Она знала, что проявляет излишнее сострадание. Понимала: если хотят спастись наверняка, горничную нужно убрать. Но…

Он безмолвно смотрел на неё. В его взгляде мелькнула жалость. Затем за дверью послышался стремительный топот, Дитрих кивнул и снова скрылся в тени.

Дверь распахнулась. Запыхавшаяся горничная с взъерошенными от спешки волосами вбежала внутрь. Она опустила на пол принесённые одеяло и чистую одежду, затем поспешно сняла с шеи ключ.

— Сейчас посмотрю, госпожа. Больше ничего не болит?

Ключ был не простой, а с раздвоенным концом. Он вошёл в замок, и раздался чёткий щелчок.

Сюзанна протянула узнице руку, приглашая выйти. Роэллия положила ладонь на её руку, но вдруг подняла глаза и уставилась на что-то над головой служанки. Сюзанна, следя за её выражением, машинально подняла голову.

В тот же миг ей зажали рот.

— Ммф! Мх! Ммм!

Она в ужасе забилась, пытаясь вырваться, но хватка была слишком сильной. Сюзанна стремительно побелела. Испуганная девушка вцепилась Дитриху в руку.

— Мы же договорились не убивать её!

— Сестра.

— Прошу. Нам нужно только выбраться отсюда. Слышишь? Просто побудь тихо, пока мы не уйдём. Тогда никто тебя не тронет. Хорошо?

Смертельно бледная Сюзанна быстро закивала. Дитрих, оценивая обстановку, разорвал край принесённого ею одеяла, связал ей руки и заткнул рот.

Сюзанну била крупная дрожь. Паника затмила разум, но вскоре она всё-таки смогла собраться.

Если Флона сбежит, погибнет не только она сама — пострадает вся её семья, которая была у дворца в заложниках.

У родителей Сюзанны было три дочери и сын. Отец, давно сломавший ногу на стройке, перебивался случайными подработками; мать умерла при родах младшей. Теперь кормильцами были она, старшая дочь, и третий ребёнок — единственный брат. Самая младшая, девятилетняя девочка, ухаживала за больным отцом. А среднюю сестру, самую красивую в семье, отец выдал за богатого торговца — почти как товар. Муж забил её до смерти.

Сюзанна всякий раз вспоминала о покойной сестре, когда видела Флону. Может, поэтому она и прониклась к пленнице непрошенным сочувствием.

Ей стало жаль девушку, чья судьба казалась ещё несчастнее, чем её собственная. Это приносило странное облегчение: «По сравнению с ней моя жизнь ещё ничего…»

Но если сейчас Флона сбежит, «ещё ничего» обратится в настоящий ад. И брат, заточённый в подземной тюрьме, не избежит пыток.

Дешёвое сострадание позволительно, пока твоей жизни ничто не угрожает.

Сюзанна тряслась, подавляя всхлипы, но едва Флона и незнакомец скрылись, как вскочила на ноги. Руки были связаны слишком крепко, чтобы развязать их, но, навалившись всем телом, она распахнула дверь и вывалилась наружу.

Где-то в глубине души ей хотелось, чтобы узница всё-таки сбежала. Ей доставило бы странное удовлетворение увидеть перекошенные лица королевы и старшей фрейлины. Но обстоятельства требовали другого.

Шаркая связанными ногами, Сюзанна кинулась в комнату, где спали остальные горничные. Она билась головой в дверь, и лишь спустя мгновение та приоткрылась.

— С-Сюзанна! Что случилось?! — Джоан, спавшая на соседней койке, закричала, увидев её.

Как только сняли кляп, Сюзанна закричала так, что эхо гулко прокатилось по коридору:

— Флона сбежала!

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

— Папа всё ещё не прислал ответ?!

— Простите, Ваше Величество. Мы отправили гонца ещё раз.

— Чёрт возьми! Не следовало полагаться на придурка Крола Хэтса!

Перфесдо соскочил с трона и нервно ходил взад-вперёд у подножия лестницы. По бокам от него стояли министры и начальник придворных; они слушали отчёты рыцарей, направленных на юго-восток.

Уже более тридцати человек погибли. Среди жертв были королевские рыцари и паладины, но больше всего — простые жители здешних земель.

Если прошлой ночью оцепили лишь радиус в один километр, то теперь блокировали уже половину юго-восточного сектора. И всё равно чудовища и Уроборос не были подавлены — король не спал, терзаясь тревогой.

— Я с самого начала говорил, что плохо всё это кончится, как только Папа заговорил о создании нового ордена…

Этот старый дурак жаден и глуп. С тех пор как он распустил нормально действующий отряд паладинов, алчность затуманила ему голову — и вот итог.

— Папа уверял, что всё под контролем. Что даже с новым орденом ему нипочём чёрная земля и всякая тварь… А что мы видим? Чёрт возьми! Столицу разнесло не из-за вторжения, не из-за чумы — а от каких-то чудищ! Камердинер! Всё ещё нет ответа от Папы? Эй! Кто-нибудь, отправьте гонца ещё раз!

Слуга уже собирался бежать с новым поручением, когда к ним стремительно подбежал рыцарь в латах.

— Ваше Величество! Робин Утман, первый королевский орден, прибыл с докладом!

— Наконец-то! Ну же, входи!

Король просиял и жестом подозвал рыцаря. Тот пал ниц у его ног и торопливо заговорил, передавая долгожданную весть:

— Возрадуйтесь, Ваше Величество! Папа наконец выпустил Хьюго Брайтона из Башни Закалки. Он уже направляется на юго-восток!

133

Как только Хьюго вышел из Башни Закалки, прохладный воздух ударил ему в лицо. Тепло, всё ещё державшееся в теле, растворилось в предутреннем холоде — и лишь тогда он по-настоящему ощутил: он выбрался из этой проклятой башни.

Он сплюнул застоявшуюся во рту кровь и сделал медленный вдох. Лёд утренней стужи выдул остатки жара, бушевавшего в его жилах, и тело вновь обрело силы. Тогда обожжённая, почерневшая кожа, похожая на кору древнего дерева, затрещала и стала пластами осыпаться на землю.

Когда тяжёлая, будто гиря, кожа отвалилась, тело сделалось ощутимо легче. Хьюго сжал и разжал кулак, чувствуя, как по венам густо течёт синеватая сила.

Переполнявшая мощь подпитывала его истощённую плоть, поддерживала её, но до полного восстановления было далеко. Он провёл ладонью по покрытому холодным потом лицу, с трудом подавляя стон.

Муки, что он пережил, не были тем, что способен выдержать человек. Человеческая плоть — не больше чем пыль перед гневом божества. Если бы день не сменялся ночью, он бы разрушился под солнечным огнём и не выжил.

Но я выстоял. Я выдержал. И теперь снова стою на этой земле.

Теперь меня никто не остановит.

Переведя дух, он сделал шаг. В плотных городских кварталах куда быстрее было полагаться на собственные тренированные ноги, чем искать лошадь.

Мелькавшие вокруг улицы оставались позади, и он краем глаза взглянул на острый шпиль королевского дворца.

Стиснув зубы и удержав бурю в груди, Хьюго заставил себя повернуть к юго-востоку. В свисте ветра, скользившего у его уха, ему послышался голос Папы — тот самый, что молил бога выпустить его из башни.

«Великий Адеморс, умоляю… отпустите его! Гарго гибнет. Если Орден не справится с чудовищами, люди перестанут нам верить!»

Гулкий голос папы разносился по ту сторону наглухо закрытых железных дверей. Он был так силён, что слышался даже в затуманенном сознании Хьюго, который пытался отдышаться и гасил горевший днём огонь в теле.

Когда раскалённые двери, запечатанные цепями пламени, едва ощутимо отозвались на голос Папы, Хьюго сглотнул ругательство и напряг всё тело. Повреждения от дневного солнца ещё не зажили, и паладина прошибло холодом при мысли о том, что если сейчас он снова встретит испытание Солнца, то может не очнуться.

В этот миг двери дрогнули, угрожающе завибрировав, и цепи заходили ходуном, потянувшись в сторону закрытого проёма.

— Адеморс… а-а-а-а!

Снаружи раздался мгновенный вопль.

— Всё было лишь ради процветания Ордена… п-прошу… про… уф!

Что именно бог сделал с Папой, Хьюго не видел. Но когда дверь распахнулась, в его голове разнёсся тяжёлый голос божества:

[Иди. Туда, где обитает чудовище. Сын Луны, которого и сожрать мало. Во имя Солнца — стань героем.]

То, что Папа осмелился просить выпустить его из Башни Закалки, означало лишь одно: появилось чудовище настолько опасное, что оно грозило существованию самого Гарго.

Хьюго глубоко вдохнул и помчался туда, где, по словам Папы и Адеморса, кишели твари.

И действительно, дело было серьёзное: королевские рыцари с массивными щитами держали оборону и оцепляли место. Один за другим они обернулись к нему и, узнав, кто перед ними, восторженно загалдели.

— Ла… Лампес! Это Лампес!

— Хьюго Брайтон!

— Наконец-то!..

Гомон перерос в рёв. Королевские рыцари расступились, словно воды Красного моря, и из-за щитов выбежали паладины.

— Командир!

— Вы вернулись!

И рыцари, и простые жители выкрикивали его имя. Хьюго подошёл к паладинам и увидел вице-командира Второго рыцарского ордена — изнурённого, еле державшегося на ногах.

— Вы вернулись, командир, — сказал Беатрис, и громкий голос огромного мужчины дрогнул.

Хьюго посмотрел на измученное лицо товарища, и уголки его губ слабо поднялись.

— Гляди-ка, ещё подумают, что это ты поднимался в Башню Закалки.

Беатрис на мгновение застыл, затем натужно улыбнулся и провёл ладонью по щеке.

— Я так ужасно выгляжу?

— Эх, Трис, говорил же тебе умыться. Командир, мы вас ждали! — Чуть поодаль стоявший Люк, вице-командир Пятого рыцарского ордена, до того лишь ошеломлённо глядевший на Хьюго, вспыхнул от радости и подскочил, торопливо вытирая под носом влагу. Пальцы его дрожали.

Хьюго хлопнул Люка по спине и кивнул.

— Давно не виделись. Побеседуем позже, сначала доклад.

Люк моргнул, сбившись:

— С-сейчас… вы прямо сейчас хотите войти внутрь?

— Времени нет. Нужно разобраться с этим немедленно.

— Командир! Вам нужно отдохнуть и осмотреть свои раны! Мы справимся!

— Докладывай, — жёстко повторил Хьюго.

Наткнувшись на холодный, непреклонный взгляд командира, Люк склонил голову.

— В юго-восточной части, на входе в переулок, появилось мутировавшее Чёрное пятно. За ночь оно выросло с десяти сантиметров до двух метров.

— За одну ночь?

— Даже за полдня… Но вы точно в порядке, командир? — тревога в его голосе усилилась.

Беатрис тоже смотрел на Хьюго с беспокойством. Он понимал их чувства, но времени не было совсем.

Хьюго тихо выдохнул и сказал холоднее:

— Даже если бы я был не в порядке — сейчас не время сидеть сложа руки.

— Понял. Откладываю тревогу. Чёрное пятно появилось два дня назад. Людей туда не пускаем, но крыс удержать не смогли. Из-за этого…

— Крысы стали чудовищами? Это ведь не впервой.

— Нет, командир. Как и само пятно, чудовища мутировали. Раньше уроборосами становились только люди, теперь — и звери.

На лбу Хьюго легла глубокая складка. Если даже твари становились уроборосами, значит, заражение обрело собственную регенерацию.

А крысы — маленькие, быстрые, прячущиеся во тьме и сырости — были худшими врагами.

— И минуты покоя не дают, — пробормотал он и вытянул руку в сторону.

С металлическим лязгом вокруг него материализовалась цепь, охваченная ярким синим сиянием.

— Паладины, вперёд. Очистим тьму, — негромко приказал он.

Святые рыцари взревели и ринулись в наступление.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

По всему Гарго гремели крики и вопли — улицы ревели от звуков боя. Но если прошлой ночью эти звуки были пропитаны кровью, рыданиями и отчаянием, то сегодня в них слышались изумление и облегчение.

— Ла… Лампес! Это Лампес!

— Мы спасены! Спасены!

Те, кто не успел бежать и укрывался в развалинах собственных домов, завидев Хьюго Брайтона, рыдали от облегчения. Сапфировое пламя цепей, сиявшее как лунный свет, пронзали глотки чёрных тварей и разрывали уроборосов прежде, чем те успевали взорваться и размножиться.

Сотни рыцарей королевской гвардии и паладинов Крола Хэтса не могли остановить полчища чудовищ, а один человек делал то, что им всем было не под силу.

Крики людей стихли. В ночи, освещённой острым, бледно-голубым серпом месяца, слышались лишь предсмертные вопли порождений тьмы.

Мужчина, отвернувшийся от солнца, стоял по колено в чёрной и багряной крови и спасал людей.

134

Пока Хьюго и его паладины уничтожали и выжигали семена чудищ, расползшиеся внутри Гарго, наблюдавший за происходящим Крол Хэтс с запозданием вступил в бой.

— Рыцари Нового Пламени не знают страха! Смело в атаку!

Он вскочил на коня, вскинул меч высоко над головой, и его алый бархатный плащ взвился на ветру. На безупречно чистом лице, не запятнанном ни каплей крови, играли первые лучи рассвета, прорезающие тусклый предутренний свет.

Но стоило раненым внимательнее взглянуть на то, как он, выдвинувшись вперёд, размахивает мечом и изображает храбреца, — как с их уст сорвались грязные ругательства.

В ту же секунду неизвестно откуда прилетевшее протухшее яйцо шмякнулось Кролу Хэтсу в спину. Раздался влажный звук, и из разбитой скорлупы повалил отвратительный смрад. Крол Хэтс, побелев от злости, завертел головой и взвизгнул:

— Кто это! Кто посмел?!

По алому бархату размазались вязкие, сопливые разводы. Крол Хэтс перекосился от унижения. Алый цвет был дорогим и почётным, а бархат — тканью, которую простой человек едва ли мог бы позволить себе за всю жизнь. Красный бархатный плащ, символ Нового Пламени, теперь был опозорен протухшим яйцом — и выражение его лица стало жестоким.

— Трус! — выкрикнул кто-то.

— Лжец!

— Убирайся, пугало без таланта!

— Ты никого не спас! Какое к чёрту Новое Пламя!

— Как ты смеешь разыгрывать героя?!

Со всех сторон на рыцарей Нового Пламени обрушился поток обвинений. Смутившиеся рыцари в панике вытащили оружие и подняли его, оглядываясь по сторонам. В ответ на это в них полетели новые сгустки грязи.

— Чёрт! Неблагодарные!..

— Прекратите! Немедленно остановитесь!

Ещё минуту назад воодушевлённый отряд теперь был вынужден пятиться назад — не под натиском паладинов, не под давлением королевской гвардии и не из-за чудищ, а перед обычными гражданами. Их руки, сжимающие оружие, заметно дрожали.

— Да я этих!.. — Крол Хэтс уже занёс меч, собираясь рубануть в сторону людей. Но его остановил холодный низкий голос:

— Разве вы пришли сюда не чудищ побеждать?

Хьюго, стряхнув с клинка кровь и медленно приближаясь, встал прямо перед Вторым Лампесом. Тот дёрнулся и инстинктивно отступил. Хьюго молча смотрел на него.

— Скажите. С какой целью вы, называющие себя Новым Пламенем, явились сюда?

— Е-естественно… — запнулся Крол.

— «Естественно»?

— Чудищ победить, ха! Вы говорите так, будто мы собирались на людей напасть.

Он задрал подбородок, делая вид, что не понимает. Хьюго ухмыльнулся, принимая от подошедшего Патрика полотенце и вытирая руки.

— Паладины уже уничтожили всю эту мерзость, так что вам не придётся марать свои чистенькие клинки. Прошу заняться сбором и очисткой останков, чтобы эта дрянь не разнеслась как зараза. У меня есть дела.

— То есть нам, по-вашему, нужно заниматься уборкой?!

— А разве вам не стоит радоваться хотя бы этому? Здесь слишком много свидетелей. Представьте: вы ничего не сделали — и присвоите себе славу. Недовольных будет много… Так что поторопитесь. Иначе завтра вам будет трудно ходить с таким гордо поднятым подбородком.

Хьюго развернулся и ушёл, оставив позади трясущегося от злости Крола Хэтса. Патрик, оглянувшись через плечо, быстро догнал командира.

— Вы правда позволите им заниматься этим? Они ненадёжны.

— Поэтому вы и будете наблюдать. Оставлять всё им одним нельзя.

Патрик замер, недоверчиво посмотрев на Хьюго:

— А вы, командир?

— У меня есть дело. Присмотри за тылом.

— Командир… Вы всю ночь сражались с чудищами, вам нужен отдых.

Патрик побледнел и шагнул вперёд, преграждая ему путь. Но взгляд Хьюго, устремлённый на шпиль королевского дворца, не дрогнул. Кровь стекала с его опущенной руки, капая на землю. Он сжал кулак, скрежетнул зубами и уставился на дворец.

Пока он был заперт в башне, он потерял счёт времени. Сражаться с Богом, — не то, что можно вынести в здравом уме: дни распадались, часы растягивались, а время превращалось в бесформенную кашу.

И за это время прошло двадцать дней — вдвое больше срока, который он обещал Роэллии.

Почти месяц она держалась в одиночку во дворце.

Его словно вывернуло изнутри. Он едва сдерживал себя, чтобы не сорваться и не броситься туда бегом.

— Отойди, Патрик.

— Командир!

— Не раздражай меня. Ты всё равно меня не остановишь.

Хьюго резко оттолкнул его руку. Они знали друг друга ещё с ученических лет — не то чтобы дружили, но были ближе остальных. Мысли друг друга они, конечно, не читали, но настроение улавливали безошибочно.

Патрик пристально смотрел на него, затем тяжело выдохнул, сдёрнул шарф с горла и сказал:

— Если собираетесь идти — сначала выслушайте меня.

На обнажённой шее виднелся шрам — будто ему перерезали горло и зашили обратно. Хьюго остановился, нахмурился и тихо спросил:

— Ты выдрал печать молчания силой?

— Узнали, значит. Тогда угадайте, зачем мне её поставили.

Патрик следил за Папой по приказу Хьюго. Спустя недолгое время его схватили и привели к понтифику. Там ему и нанесли печать молчания — причина была очевидна.

— Ты увидел то, чего видеть не должен был.

Патрик кивнул.

— В подземелье Лакримы я обнаружил нечто странное. И, похоже, именно с его помощью папа создаёт уроборосов.

Хьюго побелел. Он на мгновение задумался, затем спросил:

— Что это было, Патрик?

Тот огляделся, наклонился и прошептал:

— Копьё. Огромное и невероятно прекрасное копьё… И, думаю, это то самое Лунное копьё из легенды об основании Гарго.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

Только после того как ему доложили, что Хьюго Брайтон выехал на место, король наконец смог лечь спать. За последние двое суток он почти не сомкнул глаз и был измотан.

Стоило ему коснуться подушки, как он провалился в сон. Но прошло совсем немного времени — и ему снова пришлось подняться: по коридору раздавался топот стражников, по дворцу — крики придворных.

Королева выбежала к нему в ночной рубашке; король, держась за пульсирующую голову, тоже поспешил наружу. К счастью, вскоре шум улёгся. Короля мутило от боли и злости, но, остро нуждаясь во сне, он отложил разборки и вернулся в постель.

Перфесдо Янкальт заснул только под утро. Он категорически запретил кому бы то ни было входить в покои до его пробуждения. Но едва он погрузился в настоящий сон, как мягкий шелестящий голос вырвал его из него.

— Ваше Величество, проснитесь. Ну же.

Сладкий голос королевы липко прильнул к его уху, но теперь тяготил ещё сильнее.

— Что ещё случилось, королева? Я велел никого не впускать и не будить меня.

Перфесдо раздражённо огрызнулся. Ангсгарде замялась, но затем снова напевно прошептала:

— Вставайте, Ваше Величество. Первый Лампес пришёл и требует вернуть ему Флону.

135

Сквозь окно просачивались ослепительные лучи рассветного солнца. Было настолько раннее утро, что, кроме нескольких придворных слуг, во дворце почти никто ещё не проснулся.

В этот час, когда под щебет птиц горничные обычно спешат подготовить королевские покои к началу дня, всё застыло из-за мужчины, занявшего королевскую приёмную и источавшего запах крови.

Патрик, сопровождавший Хьюго на случай непредвиденной опасности, стоял у окна и с тревогой наблюдал за Лампесом, который замер с закрытыми глазами.

Трудно было поверить, что тот самый мужчина, сейчас неподвижный и внешне спокойный, словно просто подставлявший лицо утреннему свету, всего мгновение назад изрыгал кровь.

Любой мог бы обмануться его безмятежным видом, но Патрика, видевшего, как командир харкал кровью прямо перед ним, от одной этой картины до сих пор подташнивало.

Почему бы ему не отдохнуть хотя бы день… зачем он так спешит?

Одного дня в Башне Закалки достаточно, чтобы свести человека с ума — а он провёл там целых двадцать. Едва выбравшись из места, где не может уцелеть ни тело, ни разум, Хьюго сразу же направился уничтожать чудищ.

А теперь он стоял здесь, не сомкнув глаз ни на минуту, толком не поев, — и это пугало.

Патрик знал ответ, но всё ещё не мог поверить.

Флона.

Неужели он действительно испытывает к ней особые чувства? Безумие, но если командир и вправду любит Флону…

Одного предположения было достаточно, чтобы у Патрика закружилась голова. А учитывая, что Хьюго мчался сюда, харкая кровью, не дав себе ни минуты отдыха, — вероятность была велика.

Величайший святой рыцарь в истории — и к женщине, которую Орден считал ведьмой…

Не знаю. Я правда запутался.

Папа сошёл с ума и держит уробороса в подземелье собора, рядом в вонючей луже гнилой крови торчит Лунное Копьё, глава паладинов любит Флону…

Патрик отогнал сумбурные мысли и закрыл глаза. Насильно освобождая забитую голову и вслушиваясь в тишину, он почувствовал, как ноет ещё не до конца зажившая рана на шее. Её нельзя было исцелить святой силой. Оставалось ждать, пока затянется сама, но даже тогда на коже надолго останется тёмный след, словно клеймо.

Печать молчания была священным заклятием, лишающим голоса: стоило снять её неверно — и можно потерять голос навсегда. Патрику повезло сохранить его, но ближайшее время каждое слово давалось с большим трудом, будто он проглатывает колючки.

Он машинально тёр шею, когда за дверью послышалось движение.

— Его Величество король прибыл.

Как только дверь распахнулась, Хьюго, неподвижно стоявший с закрытыми глазами, поднял голову.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

Король, занявший приёмную, излучал ярость, острую как игла.

Его обычно представительный, доброжелательный вид сменился свирепостью — как у аристократа, у которого выкрали самое дорогое. Одного этого вида было достаточно, чтобы у окружающих подкашивались колени.

Даже старший дворецкий, служивший ему десятки лет, не смел поднять голову и покрывался холодным потом.

А каков же был тот, кто стоял напротив?

Если король, сдерживая бушующее пламя, прожигал Лампеса яростным взглядом, то Хьюго Брайтон встретил его холодом вечных снегов.

Он стоял перед королём без тени робости, с такой прямой, почти вызывающе гордой осанкой и таким спокойным лицом, что это могло показаться дерзостью. Будто королевский гнев вовсе не мог ему навредить.

Но самым странным человеком в комнате была, пожалуй, королева, стоявшая между мужчинами: словно они были врагами, затеявшими смертельную дуэль.

Она встретила Лампеса — человека, чудом избежавшего смерти, — мягкой улыбкой, и одновременно успокаивающе погладила короля по спине.

Наблюдая за тем, как король, не находя слов, лишь подёргивал губами, Ангсгарде, поняла, что выбора нет, и заговорила за него:

— Вы хотите, чтобы мы вернули вам Флону?

— Да, Ваше Величество. Я пришёл забрать Флону.

Выслушав ровный ответ Хьюго, королева сдержанно кивнула, затем спокойно улыбнулась и уточнила:

— Значит, вы уже всё обсудили с Папой?

— С того момента, как я покинул Башню Закалки, все права на Флону принадлежат мне.

Хьюго Брайтон говорил без малейшего колебания. И только тогда в голове королевы сложилась ясная картина, что именно Папа и Лампес обменяли.

Она чуть смущённо улыбнулась, протянула руку слуге и попросила холодного чая. Пригубив чуть тёплый напиток, королева глубоко выдохнула:

— На самом деле… прошлой ночью, пока вы сражались с чудищами, у нас здесь тоже произошла неприятность.

Её низкий, чуть дрогнувший голос намекал на дурную весть. Хьюго прищурился. Он пристально следил за ней. Королева снова вздохнула и допила чай.

Её бледное красивое лицо сморщилось от показного сожаления, и Хьюго прекрасно знал, что это ложь.

Королева была хитрой женщиной: умела ждать, пока не получит желаемое, и безошибочно замечала чужие слабости.

Если король занимался государственными делами, то политикой управляла она.

Хьюго ждал, какая змеевидная фраза сорвётся с её языка, — и наконец, прикусив влажные губы и выдержав долгую паузу, Ангсгарде произнесла нечто неожиданное:

— Вы… любили Флону?

На миг все в приёмной перестали дышать. Она озвучила вопрос, который давно лежал у всех на сердце, но никто не решался его произнести.

Старший дворецкий, Патрик, горничная — все замерли, не издавая ни звука, и ждали ответа Хьюго Брайтона. А сам Хьюго оставался удивительно спокойным. Его лицо даже не дрогнуло: столь ничтожный вопрос не мог поколебать его.

Он повернул к королеве лицо, будто выточенное из благородного камня, и в тот миг, когда паладин открыл рот, король взревел:

— Не хочу это слушать!

— Ваше Величество, — королева нарочито удивлённо обернулась.

Король, кипя яростью, впился взглядом в паладина, ударил по подлокотнику трона и прорычал:

— Слушай внимательно, развращённый слуга Бога. Флона, которую ты привёл, умерла в королевском дворце.

Хьюго мгновенно исказился в лице. Он вскинул зловещий взгляд на короля, который посмел сказать ему столь вопиющую ложь.

Разглядывая неприкрытые эмоции Лампеса, король ухмыльнулся:

— Похоже, ты не понял. Тогда повторю. Флона мертва. Так что оставь свои нелепые чувства и возвращайся на своё место. Благословенный меч Бога, а позволяешь женщине собой управлять? Тебе хоть капля стыда знакома?

Но издевательский голос даже не достиг слуха Хьюго.

…Мертва? Кто? Роэллия?

Мозгу потребовалось время, чтобы осознать смысл этих слов. Пальцы похолодели. Сердце, только что колотившееся в предвкушении встречи с Роэллией, сорвалось вниз и ледяным грузом сдавило грудь.

Но, подумав ещё раз, он понял — слова короля не сходятся.

Сдерживая накатывающую бездну, Хьюго ровным голосом спросил:

— «Расправа» над Флоной — юрисдикция Ордена. На каком основании вы самовольно её казнили? И почему я нигде не слышал о казни Флоны во дворце?

— Естественно, не слышал. Это произошло прошлой ночью! Она попыталась сбежать, её убили на месте. И я не намерен больше слушать ни слова от Лампеса!

Король, взревев, вскочил с трона и покинул зал. Королева тяжело вздохнула и покачала головой, а растерянный слуга поспешил следом.

И тогда за его уходящей спиной раздалось:

— В таком случае…

Его остановил на пороге голос холодный, как иней, и глубокий, как ледяная бездна.

— …Отдайте мне её тело.

136

— Что ты сказал?.. — Король остановился и медленно обернулся. На смертельно побледневшем лице застыло убийственное выражение, а острый взгляд впился в Хьюго. — Труп, говоришь, принести?

Король сухо рассмеялся. Он схватил чашу с подноса, который держал придворный, и метнул её прямо в Хьюго, стоящего внизу.

— Как смеешь… ты, ничтожество. Как смеешь!

Король дёрнулся вперёд, уже готовый ринуться по лестнице, но королева успела перехватить его за локоть.

— Успокойтесь, Ваше Величество.

— Мало того что рыцарь, обязанный следовать за Богом, возжелал Флону, так он ещё осмеливается проявлять дерзость перед королём! Наглый ублюдок! Грязный, похотливый пёс!

Король бесновался, изрыгая оскорбления, но Хьюго, получивший удар чашкой по голове, стоял неподвижно — его лицо оставалось спокойным.

Патрик, глядя на спину Хьюго, с которой стекал горячий чай, молча стиснул зубы. Командир только вышел из Башни Закалки и, едва держась, отправился уничтожать чудищ и Уробороса. Он сделал то, чего не смогли ни король, ни королевские рыцари, ни даже рыцари Папы — защищал горожан, плевался кровью, но не отступил.

Пусть даже он одержим Флоной, но хотя бы сейчас Хьюго Брайтон не заслуживает унижения. Более того, гнев короля несправедлив. Если бы хотя бы речь шла о Папе — но почему король так бесится от того, что Лампес пришёл забрать Флону? Даже если, как он утверждает, Флона умерла прошлой ночью — тем более гневаться незачем.

Несправедливо. До абсурда несправедливо. Как они вообще смеют так обращаться с Лампесом, который защищает эту страну? Ни король, ни Папа — никто, носящие возвышенные титулы, не проявляет настоящего достоинства.

Пока Патрик мысленно негодовал, Хьюго, не пытаясь уклониться, стоял, весь облитый чаем, и провёл рукой по мокрым волосам. Всё, что Патрик мог сделать, — выхватить из рук горничной полотенце и протянуть его Хьюго, но тот поднял ладонь, показывая, что это не нужно. И, стоя без единого признака смятения, он прямо взглянул на короля.

— Если вы не можете предъявить мне тело, я буду считать, что Флона не умерла, и обыщу дворец.

По комнате пронеслись глухие вздохи. Лицо старшего придворного, наблюдавшего за происходящим, перекосилось, и он выругался. Король, вытаращившись на Хьюго, взревел:

— Что ты сказал? Ха! Ты считаешь, что имеешь на это право? Ты, холоп, которому просто повезло обладать крупицей святой силы возомнил себя богом?!

— Я использую Золотой Орден.

В тот же миг громогласный рёв короля мгновенно оборвался. Зал погрузился в тишину.

«Золотой Орден» — символ власти первого короля Гарго и Папы. Величайшая государственная награда, которую вручали только тому, кто спасал страну три раза или более. Единственный знак, позволявший просить о чём угодно — кроме передачи престола.

Обычно его хранили как символ чести и никогда не использовали. В лишь однажды, много веков назад, обладатель Ордена применил его, чтобы заключить брак с принцессой. С тех пор о подобных случаях не слышали.

Король и помыслить не мог, что Хьюго поднимет эту тему. Он застыл, и в этот момент королева, державшая его под руку, вдруг расхохоталась.

— Аха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха!

Что её так развеселило?

Королева смеялась так долго, что даже держалась за живот, потом утёрла выступившие слёзы. Стоявшая рядом старшая фрейлина тотчас подала ей аккуратно сложенный платок.

— Забавно. Вот уж действительно дивный цветок. Заставить командующего святым орденом дойти до того, чтобы применить Золотой Орден! Ваше Величество, теперь мы уже ничего не можем сделать. Ещё немного — и он вызовет всех паладинов и перевернёт королевский дворец вверх дном.

Это было сказано в шутку, но все в комнате понимали: Хьюго Брайтон действительно настроен именно так. И придворные, и гвардейцы — все следили за происходящим с напряжёнными лицами.

Король, осознав, что теперь угрозами ничего не добиться, беспомощно и злобно уставился на Хьюго. И в этом напряжённом, натянутом до звона молчании, когда никто не смел даже выдохнуть, первой заговорила королева.

— Похоже, теперь уж скрывать бессмысленно. Подождите немного, Лампес. Я приведу вам ту, кого вы ищете.

Она со спокойной улыбкой опровергла ложь о смерти Флоны и, развернулась, собираясь уйти. Но стоило ей повернуться спиной к Хьюго Брайтону, как улыбка мгновенно исчезла с её лица.

✧༝┉┉┉┉┉˚*❋ ❋ ❋*˚┉┉┉┉┉༝✧

После того как королева покинула зал, Хьюго ни на мгновение не отрывал взгляда от закрытой двери. Напряжение, стянувшее его тело, было несравнимо даже с тем, что он испытывал, когда ждал появления короля.

Роэллия.

Он беззвучно повторял это имя снова и снова — имя, тающее на кончике языка, словно сахар.

Сердце колотилось так сильно, что он то и дело глотал воздух, будто не мог вдохнуть.

Она сердится? Наверное, сердится, что я пришёл так поздно. Может, обиделась.

Нет — конечно, обиделась.

Роэллия ведь не в курсе моих обстоятельств, и потому ей пришлось ждать, не зная, приду ли я вовсе. А может… она уже и смирилась с мыслью, что я не вернусь.

Как мне её успокоить? Как сказать, как показать всё это чувство вины? Подарить что-нибудь? Ей понравится большое колье? Подарить дом? Или… или…

Ничто в его глазах не выглядело таким, что могло бы ей понравиться, — и от этого Хьюго нервничал ещё сильнее.

Она закатит глаза? Или скажет, что злится и не хочет разговаривать?

Нет. Неправда.

Если подумать, эта женщина всегда умела высказать всё до последнего слова. Значит, Роэллия выльет на меня весь свой гнев и всю обиду. И это нормально. Я могу извиняться сколько бы ни потребовалось.

Что бы она ни потребовала, какую бы цену мне ни пришлось заплатить — это не имеет ровным счётом никакого значения.

Лишь бы снова увидеть эти светло-зелёные глаза, похожие на весеннюю зелень; лишь бы прижать к себе эту хрупкую женщину; лишь бы услышать её тихий, нежный голос.

Ладони, сжатые в кулаки, вспотели. Он то сжимал кулаки, то разжимал, и, когда во рту пересохло от частых глубоких вдохов, снаружи послышались шаги.

Нутро перехватило от напряжения куда сильнее, чем тогда, когда он поднимался на Башню Закалки или в разрушенном теле выходил один против сотни чудищ.

Ах, Роэллия. Роэллия.

Слюна на языке стала сладкой, он сглотнул. И в тот момент дверь отворилась.

И женщина, ради которой он смог выдержать это бесконечное, мучительное время в башне, вошла вместе с королевой.

✧༝┉┉┉┉┉˚*❋ ❋ ❋*˚┉┉┉┉┉༝✧

— Прости... Я слишком поздно.

Увидев её, мужчина без малейшего колебания произнёс извинение. Он приближался шаг за шагом, и происходящее казалось ей нереальным: она растерянно смотрела на него.

— Роэллия.

Шаг, другой, третий… Чем яснее становился его облик, тем отчётливее прояснялось и её помутневшее сознание.

Она судорожно втянула воздух. Лёгкие резко расправились и снова сжались, голова закружилась. От внезапной слабости девушка пошатнулась, и он одним рывком подбежал и подхватил её.

— Роэллия.

Голос, который она думала, что уже начинает забывать, прилип к её ушам тяжёлой, тягучей сладостью. Роэллия подняла взгляд на мужчину, чья тень легла ей на лицо.

Это был не мираж, увиденный в утреннем тумане, не сон, в который она проваливалась от усталости. Это был настоящий Хьюго Брайтон.

Тот самый мужчина, что обещал спасти её, а затем бросил в этот ад.

Глаза налились красным, наполняясь слезами. Она хотела ответить и открыла пересохшие губы, но язык словно окаменел.

Нужно что-то сказать. Нужно хоть что-то сказать…

Хьюго, тихо глядя на неё, протянул руку и коснулся впалой щеки.

— Ты очень исхудала.

Шероховатая ладонь скользнула по коже бесконечно ласково и тепло — она помнила это прикосновение. Даже родная кровь не коснулась бы её так нежно.

И в этот миг сознание прояснилось окончательно.

Роэллия, до того безвольно прижимавшаяся к его груди, резко вывернулась, обеими руками оттолкнула его и сказала:

— Уходите. Вы мне больше не нужны.

137

Синие глаза треснули, будто по глубокому озеру прошла ледяная трещина. Он молча держал её за руку и неподвижно стоял, не понимая сказанного, — его губы едва шевельнулись.

— Роэллия?.. — мужчина прошептал её имя мягким, вежливым голосом.

И хотя в его тоне не было ни требования, ни давления, девушка не могла не услышать в нём множество вопросов.

Подняв голову, она увидела в поле зрения королеву, следившую за ними. Она вздрогнула, отвернулась, но удержать дрожь, пробежавшую по пальцам, уже не смогла.

«Ты ничего не должна говорить».

Голос королевы, звучавший перед тем, как Роэллия вошла сюда, царапал память.

«Что бы он ни обещал, за ним ты пойти не сможешь».

Худые, костлявые пальцы вцепились в её плечи, толкая её. Королева схватила Роэллию раньше, чем она успела опомниться после шока, и безжалостно затрясла. От этого мутный разум мгновенно прояснился. Осознав происходящее, девушка попыталась ухватиться за королеву, но та не дала ни единого ответа на её вопросы.

«Всё зависит от того, как ты себя поведёшь. Так что думай осторожно и веди себя правильно. Ты же не настолько бессердечная сестра, чтобы, польстившись на спасение у тебя перед глазами, своими руками отправить на смерть брата, который проделал весь этот путь сюда ради тебя».

Несчастье в том, что их побег провалился.

Они бросились из дворца, но стража оказалась куда быстрее, чем они рассчитывали. И только тогда Роэллия осознала, как она ошиблась, когда решила пощадить ту служанку.

Столько несчастий пережить — и всё равно она вновь глупо ошиблась.

Служанка не сдержала обещания. Её умоляли тихо посидеть, хотя бы пока они не выберутся, но стоило ей уйти, та тут же доложила о побеге.

Роэллия действительно успела по-глупому поверить, что та женщина может быть на её стороне. Что служанка лишь вынуждена творить зло по воле королевы, а сама по себе — добра. Что… может быть… она её отпустит. Она не замечала, насколько мелкой и поверхностной была жалость, мелькавшая в тех глазах.

Брата и сестру поймали ещё до того, как они успели покинуть главный дворец. Все выходы были мгновенно перекрыты.

Они не знали. Сколько бы рыцарей ни выехало за стены дворца уничтожать чудищ, число стражников, охраняющих короля и королеву, никогда не уменьшалось.

— Элла, беги без меня.

— Нет!

— Я им не нужен, но ты — да. Если тебя снова схватят, ты никогда отсюда не выберешься!

И в этот миг ветер подхватил её тело.

Роэллия, впервые столкнувшись с подобным, забилась в испуге. Перед ней мелькнуло побледневшее лицо Дитриха — и она поняла: ветер создал он.

Но куда сильнее удивило её другое: пока он сосредоточенно колдовал, не заметив опасности, за его спиной к ним приближались стражники с длинными копьями.

— Берегись, Дитрих!

В памяти всплыло, как плечо Дитриха разорвала цепь Хьюго. Голова опустела от ужаса. И тут сверху на них опустилась сеть, непонятно откуда прилетевшая.

Разъярённый король лишь после того, как узнал, что пойманный мужчина — её брат, немного усмирил ярость. Королева устало потёрла лоб и приказала разделить их и запереть, пообещав решить их судьбу утром.

Так она оказалась тут всего лишь несколько часов назад. Роэллию заковали, облили святой водой, а затем силой заставили выпить её. Уже почти лишённая сил, едва держащаяся в сознании, она увидела, как королева снова пришла к ней — но на этот раз, чтобы обрушить на неё угрозы.

«Ничего не говори. Не забывай, кто у нас в руках. От твоего ответа зависит его судьба. Ты остаёшься здесь по собственной воле».

Роэллия ещё не успела понять, что именно нельзя говорить и кому, когда дверь резко распахнулась. И там стоял тот, кого она так отчаянно ждала. Тот самый святой рыцарь, который обещал забрать её через десять дней.

Неизвестно, что с ним происходило всё это время, но он исхудал. Мягкой ладонью Хьюго коснулся её щеки, и девушка поняла: она скучала по нему куда сильнее, чем думала.

Почему только сейчас? Почему так поздно? Знаешь ли ты, как долго я ждала?

Она хотела ударить его в грудь и выплеснуть всю боль, но взгляд королевы за его спиной заставил Роэллию оледенеть. «Не те слова», — говорили эти глаза.

И ей пришлось произнести не то, что кипело в груди.

— Уходите. Вы мне больше не нужны.

Её руку и талию жгло в том месте, где он держал её. Она вырвалась и отступила назад. На лице мужчины, будто поражённого ударом грома, проступило глубокое отчаяние.

— Что… ты сказала?..

Хьюго судорожно искал в её лице причину такого поведения. Он снова протянул руку, но она отшвырнула его ладонь и отступила ещё на шаг.

— Не трогайте меня.

— Роэллия.

— Уходите. Мне больше нечего вам сказать.

— Ты хоть понимаешь, что говоришь?

Как же не понимать. Эти слова рвут меня изнутри — так больно, что хочется разорвать себе губы. Если бы ты понимал, как сильно я ждала тебя, ты бы не осмелился спрашивать.

Она прикусила внутреннюю сторону губы и отвела взгляд. Он сделал шаг к ней — она это почувствовала — но как раз в этот момент вмешалась молчавшая до сих пор королева.

— Не знаю, слышал ли ты, Лампес, но я ношу дитя.

Нежный голос и лёгкие шаги приближались к Роэллии. Та рефлекторно хотела отступить, но через усилие сдержалась.

Королева подошла вплотную, мягко обняла её за плечи и потянула к себе, добавив ласковым голосом:

— И всё это — благодаря ей.

Хьюго, до того впившийся в Роэллию взглядом, наконец повернулся к королеве. Та смотрела на девушку как на самое милое в мире существо, убирала прядь с исхудавшей щеки и шептала:

— Возбуждающий аромат Флоны удивителен.

Глаза мужчины дрогнули. Он только-только спустился с башни и не мог знать о беременности королевы, поэтому смотрел на неё пристально, пытаясь понять, не лжёт ли она.

— Одно лишь её присутствие… один её запах, что течёт в ней… Знаете ли вы, насколько он разрушителен? Ах… да вы, конечно, знаете, Лампес. — Королева заговорщически улыбнулась. — Раз уж вы успели оставить имя под её белоснежной грудью, как же вам не знать?

Королева скользнула пальцами по груди Роэллии. Она уже почти коснулась места под грудью, где было выгравировано его имя, но Хьюго перехватил её руку и процедил:

— Не смейте заниматься грязными уловками.

Его ледяной взгляд грозил разорвать королеву. Ангсгарде болезненно сморщилась, а сопровождавшая её старшая фрейлина закричала:

— Лампес! Как вы смеете прикасаться к телу Её Величества!

Королева лишь отмахнулась свободной рукой и отдёрнула запястье.

— Даже столь целомудренного Лампеса способна вскружить такая потаскушка. Так что я прекрасно понимаю ваше желание владеть ею.

Она умилённо погладила Роэллию по щеке и отступила на шаг назад. Девушку от прикосновения королевы пробрал холод, но сопротивляться она не могла, поэтому стиснула зубы и терпела.

— При таком аромате любой мужчина возбудится. Даже Его Величество, который более тридцати лет был неспособен к этому, вмиг пришёл в действие.

Она сказала непристойное о короле так легко, что никто не смог её остановить. Даже сам король, неподвижно стоящий на троне.

— Ах да, вы ведь знаете, Лампес, что когда Флона источает запах возбуждения, это значит, что она сама тоже возбуждена? — обернулась королева и уточнила сладким голосом.

И Хьюго не мог не понять — этот вопрос был ловушкой. Он холодно посмотрел на неё, а затем медленно перевёл взгляд.

— Я не верю словам королевы.

Ледяной голос сжал сердце Роэллии.

— Я слушаю только тебя. Так что…

Он взял девушку за подбородок и развернул к себе, требуя, чтобы она сказала правду глядя ему в глаза.

— Скажи мне своими устами, Роэллия.

138

Сказать это вслух?

Чтобы я сама рассказала, как меня опоили возбуждающим средством, от которого я сорвалась в неконтролируемое желание и несколько дней подряд сходила с ума? Или чтобы объяснила, что я, как дура, верила, что ты придёшь, и бесконечно ждала тебя, пока мною пользовались, как хотели?

Я стала зрелищем в клетке, перестала быть человеком, превратилась в орудие чужой похоти! Чтобы всё это я сейчас рассказала тебе, кто всё ещё кажется таким возвышенным?

Причём прямо здесь, под взглядами короля и королевы, что держат Дитриха в заточении…

Роэллия медленно моргнула. Покрасневшие глаза заслезились, однако она изо всех сил распахнула веки, удерживая слёзы.

Прошло лишь около трёх недель. Она не знала точное число дней, но понимала, что прошло около двадцати с лишним. И за это время он остался благородным. А вот она — нет.

Если бы только можно было, она бы погрузилась в ледяную воду и не вылезала, пока всё тело не побелело. Хоть в землю уйти, хоть под воду — лишь бы спрятаться так глубоко, пока этот навязчивый запах, до сих пор сочащийся из неё, наконец не исчезнет.

Она хотела стереть из памяти время, когда в самом «благородном» месте мира её обращали в самое ничтожное, унизительное существо. Но чтобы доказать свою невиновность, ей придётся пересказать всё это страшное время. А Роэллия не хотела. Она была слишком измучена, чтобы снова поднимать на поверхность те пытки и изливать своё отчаяние.

И всё это — ради чего? Всё равно, пока Дитрих в этом дворце, мне отсюда не вырваться.

Ах, какая же я несчастная. Моя жизнь — сплошная горькая насмешка.

От того, насколько её судьба абсурдна и кривобока, у неё сорвался пустой смешок. Но чувство жалости к себе длилось недолго. Она отвернулась от Хьюго, а затем, чтобы окончательно уйти от его взгляда, развернулась.

— Простите, но мне нечего сказать.

Чтобы удержать показное спокойствие, она снова и снова сжимала и разжимала кулак, пряча его в складках длинного подола. А когда в поле зрения попало улыбающееся лицо королевы, тело обмякло от отчаянной слабости.

Она оказалась между тем, кто требует правду, и той, кто требует ложь. Её положение было невыносимо жалким и отвратительным.

— Тебе… нечего сказать? — он переспросил медленно, не веря своим ушам. В низком, мягком тембре, который она помнила таким тёплым, звенела ледяная нота.

Роэллия не видела его лица, но чувствовала — Хьюго злится на неё. Стиснув зубы, она выдохнула то, что так пыталась удержать.

— Так почему вы опоздали?

На один день, всего на один день приди ты раньше. Тогда бы я с радостью пошла за тобой. Тогда бы я отбросила всю эту обиду.

— У меня были причины… чёрт побери…

Он осёкся, понимая, что собирается выдать жалкое оправдание. Шумно выдохнув, Хьюго откинул с лица растрёпанные волосы. Она услышала, как он глубоко втянул и выдохнул воздух, будто собирал себя по кускам.

Вот и правильно. На этом всё и должно закончиться.

Мои несчастья никуда не денутся. А для него я стану просто мимолётным знакомством.

Девушка прикусила дрожащие губы и посмотрела на королеву так, будто спрашивала: довольна? Королева растянулась в улыбке и едва заметно кивнула — так, чтобы видела только она.

— Я пойду.

Роэллия хотела уйти из этого места. Хоть на холодный каменный пол лечь, лишь бы оказаться там, где никого нет, где можно свернуться калачиком и поплакать.

Тело было свинцовым. Громадное отчаяние давило так сильно, что казалось — оно её раздавит. А может, и хорошо бы — если бы меня раздавило прямо сейчас.

Она уже почти повернулась, когда Хьюго схватил её за запястье.

— Если ты злишься — злись, Роэллия. Не обращай внимания на короля и королеву. Они ничего не смогут сделать ни тебе, ни мне.

Она распахнула глаза. Её разозлила эта наивность — слова о том, что «они ничего не смогут сделать».

Конечно, тебе легко говорить! Ты ничего не пережил. А я? Я пострадала. И страдаю до сих пор.

Как ты можешь так говорить, когда не знаешь ничего? Когда сам не сдержал обещание?!

Стиснув зубы, она посмотрела на него злобно, почти яростно. Но даже под её свирепым взглядом он не дрогнул. Более того, в его синих глазах пылал огонь.

Роэллия резко выдернула руку.

— Не говорите ерунду! Я сказала — не надо!

— Ты…

— Мне нравится жить здесь. Да, нравится этот огромный, роскошный дворец! А если я пойду за вами — что это изменит? Ничего! Так что уходите! Идите! Оставьте меня в покое!

Её сорвавшийся голос полоснул Хьюго ножом.

Слёзы потекли по щекам девушки, но в них было больше ярости и отчаяния, чем боли. Она раздражённо сморщила лицо и оттолкнула его.

Конечно, массивный мужчина не мог качнуться от слабого толчка. Снова пошатнулась только она. Хьюго по инерции протянул руку, чтобы её поддержать, но и эту помощь она отбросила.

У него дёрнулся уголок глаза. Он перевёл взгляд со своей оттолкнутой ладони на девушку, затем криво усмехнулся.

— Ты правда… правда меня…

Его взгляд был полон боли от пережитого предательства, и это возмутило Роэллию до глубины души. Ведь предали её. Она одна имела право злиться и плакать.

— Что я такого сделала, что вы смотрите на меня так, господин рыцарь? Предали тут меня!

— «Предал»?.. Это ты называешь предательством? Я ведь… я ведь ради того, чтобы спасти тебя…

Хьюго стиснул зубы, и голос его прозвучал так страшно, что её на мгновение пронзило. Сердце болезненно, но терпимо кольнуло. А затем прозвучало нечто куда более жестокое.

— Да, в итоге ты оказалась хуже скотины.

Эти жестокие слова заставили Роэллию поднять на него взгляд, в котором ещё блестели непросохшие слёзы.

Хьюго сам не верил, что такое сорвалось с языка. Он несколько раз провёл ладонями по бледному, перекошенному лицу. Казалось, его разрывало от боли после этих слов: глаза у него увлажнились, будто он изо всех сил сдерживал слёзы.

Этот его вид казался ей очередным обманом.

Именно фальшивая надежда и сделала меня «хуже скотины». Именно из-за твоих обещаний я глупо и преданно ждала спасения.

Если бы я не была Флоной, если бы не любила тебя, если бы не верила твоим словам… Всё было бы иначе.

Надо было отрешиться от этого чувства. Надо было бежать ещё тогда, в заброшенном храме…

— Да уж, скотина явно лучше меня.

Он несколько раз горько рассмеялся в пустоту, а затем посмотрел на неё таким взглядом, какого она никогда не видела.

Лицо его исказилось, словно он плакал без слёз. Хьюго зажмурился и дрожащими губами произнёс:

— Спрошу в последний раз. Ты правда… не пойдёшь со мной?

Тяжёлая, мозолистая, до боли знакомая ладонь потянулась к ней. Она помнила это прикосновение. И помнила, что чувствовала, когда держала Хьюго Брайтона за руку.

На одно короткое мгновение ей захотелось забыть всё и протянуть руку в ответ.

Просто взять его за руку.

— Флона.

Как будто прочитав её колебание, королева негромко окликнула её.

Хьюго тут же исказился яростью, но Роэллия уже дрогнула. Этого мягкого, едва слышного зова оказалось достаточно, чтобы её решение склонилось в другую сторону.

Она отвернулась от протянутой руки. Мало того — повернулась к нему спиной и пошла к королеве. Она ощущала прожигающий взгляд короля, смотрящего на неё с жадным блеском, но не остановилась.

Пока он опаздывал, Дитрих ради неё проник в этот ужасный дворец. Она не могла оставить его.

Металл доспехов звякнул, раздались тяжёлые шаги. Хлопнула дверь — и священная сила, наполнявшая пространство, исчезла.

Роэллия так и не оглянулась и закрыла глаза.

Прим. пер. Про скотину я офигела, конечно, но здесь это отсылка к 20-м главам, где Хьюго и Роэллия обсуждали, будет ли скот с благодарностью принимать еду от палача. Так что это не оскорбление в современном смысле, просто наш рыцарь решил сказать, что Роэллия — неблагодарная свинья, хахаха

139

Королева, уже собиравшаяся наполнить бокал вином, остановилась и поставила бутылку. Со стороны ещё не было заметно, но она, ежедневно касавшаяся ладонью собственного живота, уже чувствовала, как он едва уловимо округляется. Точнее сказать, не округляется, а словно становится плотнее.

Как бы то ни было, под этой тонкой кожей несомненно рос ребёнок. Значит, нельзя пить всё подряд. Погладив чуть затвердевший живот нежным движением, она позвонила в колокольчик, вызывая служанку.

— Принеси сок.

Перед сном королева обыкновенно позволяла себе бокал арфосского вина — маленькая личная радость. Аромат, кислинка и то, как оно мягко проходило по горлу, — всё идеально соответствовало её вкусу; один бокал приятно согревал тело и помогал заснуть.

Королева погладила живот и тихо прошептала:

— Мать так старается ради тебя. Расти крепким и стань опорой своей матери. Хорошо?

Хотя твоему отцу, одурманенному очередным цветком, нет до тебя никакого дела.

Криво усмехнувшись, она медленно подошла к окну. Сад, укутанный мягким светом, серебрился под луной, сверкая удивительной красотой. Что бы ни творилось внутри дворца, этот вид оставался умиротворённым и безмятежным.

Вскоре служанка принесла свежевыжатый сок. Когда королева допила примерно половину, в комнату вошла старшая фрейлина, растрёпанная и взволнованная. Ангсгарде улыбнулась и спросила:

— Вижу, она сопротивлялась.

— Не знаю, откуда в ней взялись такие силы, но Флона яростно отказывалась пить.

— Ещё бы. На её месте я бы так и поступила, — невозмутимо ответив, королева допила сок.

Эта спокойная манера на миг заставила Розену задержать на ней взгляд. Королева улыбнулась ей.

— Почему так смотришь? Думаешь, что я бессердечна?

— Нет, Ваше Величество. Как можно…

Розена склонила голову ниже, скрывая лицо, но королева без труда прочла выражение, спрятавшееся под этим поклоном.

— Такова власть. Она может сделать даже милосердного человека беспощадным. И чем больше власти в руках, тем сильнее она меняет тебя.

Королева приказала Розене дать Флоне определённое снадобье. Лекарство, которое она велела дать, было полной противоположностью тем, что сама Ангсгарде принимала для зачатия. Оно не давало ребёнку закрепиться в утробе, даже если зачать удастся.

Однократного приёма мало, но дело было срочным, поэтому дозу увеличили. А значит, велика вероятность, что Флона почти наверняка больше никогда не сможет забеременеть.

Но что поделать. Семя короля нельзя рассеивать где попало. Потомство короля может родить только законная королева.

— Меня винить не стоит. Во всём виноват Его Величество, который во что бы то ни стало пытается сорвать цветок.

Было бы ей спокойнее, отдай она Флону Лампесу? Королева и об этом задумывалась.

Но, к сожалению, она была ей ещё нужна. Даже если дитя в утробе, никто не мог гарантировать, что оно родится живым и здоровым в такую эпоху. Неизвестно и то, выживет ли младенец после рождения. Пусть дети королевской семьи были крепче, чем у простолюдинов, но и среди них трое из десяти выживали.

Пока у меня не будет троих детей, она должна оставаться живой. А до тех пор Его Величество должен по-прежнему желать её аромат…

Если оставить всё так и не позволить Флоне быть с королём, навязчивая одержимость правителя, привыкшего получать всё, только усилится. Рано или поздно её всё равно пришлось бы отдать ему. Однако даже если он будет с ней, нельзя допустить, чтобы она понесла от него — пусть даже случайно. Поэтому её и накормили лекарством.

— Я нервничаю. Жаль, что нельзя выпить сегодня.

— Я зажгу благовония для сна. Спите спокойно.

— Да. Пожалуй, так и сделаю. Она так ужасно кричала… я наверняка увидела бы кошмар, не расслабься я заранее, — королева покачала головой и сняла с себя халат.

Тень от луны, скользнувшая по краю окна, невольно вызвала перед глазами образ Лампеса, державшего Флону за запястье.

Увидеть, как суровое лицо того высокомерного мужчины так исказилось… Пожалуй, это было самым забавным в сегодняшнем дне.

— Для всех, кроме Его Величества, сегодня несчастливый день, — усмехнувшись, королева легла на широкую кровать. Когда Розена натянула на неё тёплое одеяло, её взгляд упал на собственную руку. На коже тянулись глубокие следы ногтей — следы того, как отчаянно вырвалась Флона.

Ощущая себя чудовищем, Розена тихо покинула покои королевы.

Как и сказала Ангсгарде, для всех это был несчастливый день.

✧༝┉┉┉┉┉˚*❋ ❋ ❋*˚┉┉┉┉┉༝✧

«Сегодня ты будешь служить королю», — сказала ужасные слова старшая фрейлина и силой влила горькое зелье в рот Роэллии. Девушка визжала, царапала, щипала и отталкивала служанок, державших её за руки с обеих сторон, отчаянно сопротивляясь.

Дитрих пришёл её спасать — и был схвачен. Хьюго пришёл забрать её — и был изгнан. Теперь у неё действительно не осталось ничего. А человек, которому нечего терять, неизменно становится жестоким.

«Отпустите… отпустите меня! Я вас всех прокляну. Даже умерев, не умру по-настоящему и вернусь, чтобы столкнуть вас в ад пострашнее того, куда вы бросаете меня!»

В светло-зелёных, обычно мягких и кротких, как молодые побеги, глазах проступили кровавые жилки. Череда проклятий вырывались из разодранных губ. Роэллия, которая раньше ни разу не билась так яростно, потому что боялась ранить служанок, державших её, теперь сама рвала их кожу ногтями.

Такого сопротивления от неё никто не ожидал: все обливались потом, некоторые уже были ранены, но отступить они не могли.

«Если будешь дальше рвать одежду, придётся втащить тебя туда голой. Этого хочешь? Или дать лекарство насильно? Взять тебя, как бесчувственный кусок мяса, и бросить к его ногам?»

Увидев кровь, Розена сорвалась, и именно от её слов сопротивление Роэллии постепенно угасло. Как бы она ни билась, её всё равно потащат к королю, даже если она потеряет сознание.

Может быть, это моё наказание за то, что я оттолкнула руку Хьюго.

Она заплакала. От насильно скормленного зелья и святой воды тошнило.

Наверное, стоит позвать бабочку.

Она уже видела собственными глазами, как бабочка может пожрать человека. Тогда она уверяла себя, что то было не по её воле. Но если подумать… уничтожить того мужчину хотела не бабочка — хотела она сама.

Бабочка лишь последовала её желанию.

Сначала Роэллия отказывалась признавать это. Как бы ни была ситуация отчаянна, признать, что она сознательно навредила человеку, было невыносимо.

Но теперь она думала иначе.

Почему я не могу причинить вред тому, кто хочет меня сломать? Раз уж он собирался меня уничтожить, значит, должен быть готов и сам умереть.

Эти люди ничем не отличаются от того мужчины. Король, королева, старшая фрейлина — нет ни одной причины не уничтожить их.

Но проблема начиналась после того, как она призовёт бабочку.

А если я снова упаду без чувств? В прошлый раз мне просто повезло… но есть риск потерять контроль… Если кто-то ещё пострадает, королевский двор наверняка заметит мою силу. Тогда меня свяжут по рукам и ногам куда крепче, чем прежде.

Если бы я была одна — одно дело. Но Дитриха схватили. Его могут использовать, чтобы надавить на меня.

Ни одной хорошей мысли не приходило в голову. Казалось, что со всех сторон тупик. Ничто ещё не сдавило ей горло, а дышать уже было нечем.

Пока слёзы струились из раскрасневшихся от крови глаз, одна из служанок, державших её, едва слышно пробормотала:

— Простите. Мне правда очень жаль.

Стоило ей слегка повернуть голову, и она едва не расхохоталась от бессилия: это была именно та служанка. Та самая, которую она пожалела, когда бежала. Роэллия попробовала не смотреть на девушку и отвела взгляд вниз.

— У меня тоже семья в заложниках.

Лучше бы она не говорила ничего. Лучше бы дала мне ненависть — хоть что-то, на что можно опереться.

Роэллия зажмурилась и перекосилась в лице.

Во всём виновата моя собственная глупость.

Если бы я только убежала прежде, чем Дитрих пришёл за мной. Если бы меня поймали и убили — брат хотя бы остался бы жив….

Ошибкой было верить, что стоит потерпеть чуть дольше — и Хьюго придёт за мной. Лучше бы я ему не верила.

Если бы я пыталась сбежать от него, когда он схватил меня, если бы даже попалась снова… Я бы хотя бы не успела привязаться к нему. Тогда бы не ждала ничего от его обещаний…

Но всё это были жалкие, поздние сожаления.

Прошлое уже не изменить. Но хотя бы будущее…

Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони.

Служанки вели её всё выше, минуя спальню королевы, и остановились только на последнем этаже.

Кажется, мы прошли пять пролётов.

Когда служанки открыли дверь, она, прикидывая высоту, собралась с духом.

Сегодня она не оставит после себя ни единого сожаления.

140

Роэллию толкнули внутрь, и тяжелая дверь решительно захлопнулась у неё за спиной.

Спальня короля почти не отличалась от покоев королевы, но всё же ощущалась куда более мужской из-за тяжёлых тёмных занавесей, рыцарских доспехов с обнажённым мечом и герба королевского дома на стене.

Прислонившись спиной к закрытой двери, она дрожащим взглядом окинула помещение.

Шесть окон, но они наверняка заперты. Даже если бы и были открыты — мы примерно на пятом этаже, если не выше.

Прыгни я вниз — меня ждёт лишь смерть… Нет. Возможно, умереть прямо здесь — лучшее, что может быть.

Что у неё оставалось в жизни, на что она могла бы надеяться? Если бы только можно было уйти отсюда вместе с Дитрихом — она рискнула бы чем угодно. Но если шанс выжить был лишь у одного из них… или если для них обоих впереди оставались только унижение и нищета…

Прикусив дрожащую нижнюю губу, девушка подавила подступившие слёзы. В этот момент раздалось потрескивание — и в тёмной тени вспыхнул огонёк.

— Наконец-то мы остались наедине.

Она вздрогнула и оглянулась: король зажигал лампу. В полумраке его тень легла длинной полосой, тянущейся к ступням Роэллии. Она отпрянула, будто это не тень, а Чёрное пятно, которого нужно бояться. Но было поздно — дверь заперта, отступать некуда.

— Н-не подходите.

— Какой у тебя красивый голос. Похож на звук арфы.

— Я сказала — не подходите. Я… я закричу!

Смешная угроза, не похожая даже на угрозу, показалась королю забавной; хрипло усмехнувшись, он медленно двинулся к ней. Маленькая, побелевшая от ужаса и загнанная в угол дрожащая девушка напоминала зайца, запуганного гончей.

Но какой бы жалостливой ни была добыча — тетиву ради неё не ослабляют.

В мире нет ни одной жизни, которую нельзя назвать жалкой. Какая бы судьба ни была у каждого живого существа — оно должно выполнить своё предназначение. А предназначение добычи, выпущенной на охоту, — принять стрелу и умереть славной смертью.

И для Перфесдо Янкальта Флона ничем не отличалась от этой добычи. Разве что, она была такая красивая и милая, что ему хотелось немного дольше поиграть с ней.

— Как бы громко ты ни кричала, как бы ни визжала и ни плакала — сюда никто не придёт. Здесь нет никого, кто смог бы услышать твой голос.

Все во дворце знали, насколько силён аромат Флоны в течке. И этой ночью он тоже должен был подняться, поэтому большинство слуг заранее ушли на нижние этажи, где в страхе заперлись в своих комнатах. Кроме старшего камердинера и старшей фрейлины, которые дежурили в ожидании.

— Так что кричи сколько пожелаешь. Пока горло не сорвёшь. А я… буду наслаждаться твоими стонами, словно приятной музыкой, — буднично произнёс король чудовищное признание.

Роэллия, чувствуя, как по коже бегут мурашки, отчаянно искала путь к бегству. Она отступала всё дальше, в самый угол, и вдруг её тело качнулось — девушка потеряла равновесие и рухнула на пол. Она вскинула голову, но король уже стоял прямо перед ней.

— Ты, наверное, не знаешь, но здесь уже распылён афродизиак. Просто я использовал меньше, чем в прошлый раз, так что реакция придёт не сразу.

Лишь теперь она различила тяжёлый, приторный и отвратительный запах, стелящийся по комнате. Оказывается, это были не только страх и напряжение — не только от них ей становилось жарко и перехватывало дыхание.

Она стиснула зубы. Опираясь одной ладонью в пол и сжав в кулак другую, она дышала прерывисто и тяжело, когда король протянул руку и коснулся её щеки. Просто прикосновение к щеке — а по телу пробежал холодок, словно по коже ползли насекомые.

От насильно выпитой святой воды её тошнило, и желудок выворачивало. Едва удержав рвоту, она стиснула зубы, а король с обожанием прошептал:

— Как же ты мила, даже так испуганно дрожа. Я буду беречь тебя. Беречь сильнее, чем собственную королеву…

Его взгляд был затуманен. Роэллия увидела в его мутных глазах своё отражение. Она была слабой, беспомощной, дрожащей от страха — такой же, как всегда. В тот миг напряжение, парализовавшее её, резко отпустило. Онемевшие от холода пальцы вновь порозовели. Тело, дрожавшее от ужаса, вернулось под её контроль. Она даже оставила бессмысленную попытку задерживать дыхание, чтобы не вдыхать возбудитель.

Спокойно посмотрев на короля, девушка сказала:

— Если вы хотите «беречь» меня, тогда позвольте спросить.

Король, ласкавший её мягкую щёку, замер и взглянул на неё. В глазах, налитых похотью, мелькнуло ликование — впервые Флона сама произнесла нечто похожее на осмысленные слова.

— Умная девочка. Знаешь, как схватить шанс. Говори — что хочешь?

— Я хочу знать, что стало с моим братом, которого схватили прошлой ночью.

Король недовольно скривился: ему не нравилось, что из уст Флоны звучит просьба о другом мужчине. Но, напомнив себе, что речь о родном брате, Перфесдо Янкальт всё же ответил:

— Он жив. Раз уж он твой брат, я лично приказал вылечить его раны и дать ему место, где он сможет отдохнуть. Не волнуйся.

— Я хочу сама убедиться, что с ним всё в порядке, Ваше Величество. Его ранили у меня на глазах и утащили как будто полумёртвого. Пожалуйста… позвольте лишь увидеть его. Если вы дадите мне такое обещание… — Она выдохнула последние слова и, всё ещё прижимаясь лицом к его ладони, заставила непослушные губы растянуться в улыбку. — …я подарю вам всё, что у меня есть. Даже своё сердце.

Перфесдо растерянно смотрел на маленький нежный цветок в своей ладони. Очевидно, это ложь — а всё равно сладко, невозможно не поверить.

Он слышал, что этот цветок уже отдал своё сердце Лампесу. И именно поэтому тот надменный паладин, размахивая Золотым Орденом, прорвался в королевский дворец, не успев даже смыть чёрную кровь демонов.

Но цветок отверг его и упал ко мне в ладонь. Должно быть, она испугалась настолько, что поняла — чтобы жить дальше, ей придётся держаться за меня.

И эта хитрость тоже казалась королю очаровательной. Сколько же нужно заставить её плакать, сколько мучить, чтобы сорвать эту маску, сотканную из лжи? От одной мысли внизу у него налилось тяжёлой силой.

Какая прелесть.

Усмехнувшись, король потискал её щёку и губы.

— Что бы я с тобой ни делал — ты будешь улыбаться, будто тебе это в радость. Договорились?

Наивные светло-зелёные глаза дрогнули. Узнав в этом дрожании остатки чистоты, король снова довольно улыбнулся и потянул за шнур, соединённый с комнатой старшего камердинера.

— Я велю привести твоего брата.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

То ли он принял противоядие, то ли выработал устойчивость к аромату, но король, находясь с Роэллией в одном помещении, выглядел совершенно нормально и ничем не отличался от себя обычного.

Он лишь с лёгкой забавой на лице усадил её к себе на колени и то и дело щекотливо трогал её лицо, талию, бёдра, но до возвращения старшего камердинера не сделал больше ничего.

Девушка, изо всех сил игнорируя королевские руки, которые то и дело пытались пробраться под одежду, тревожно посматривала на дверь. К счастью, камердинер вернулся довольно быстро и привёл Дитриха в королевскую спальню.

Слова короля о том, что вокруг никого нет, были правдой: кроме Дитриха, там были лишь камердинер и один стражник.

Увидев, как брат почти падает на пол, она вскочила.

— Дитрих!

Дитрих, бессильно уставившись в пол, вздрогнул, узнав её голос, и приподнял голову.

— Элла…

141

Король не обманул: ему действительно оказали какое-то лечение, поскольку между полами рубашки виднелись бинты. Лицо у Дитриха побледнело, но благодаря чистой одежде он выглядел не хуже, чем раньше.

Какое счастье.

Она с облегчением перевела дух и сделала шаг, намереваясь подойти к брату. В тот же миг король дёрнул её за запястье назад и вновь усадил к себе на колени.

— Я не позволял тебе двигаться.

Он грубо притянул её, дрогнувшую от испуга, и заключил в объятие. Роэллия ощутила, как губы касаются шеи. Тело, пропитанное действием сильного афродизиака, предательски откликнулось на это грубое прикосновение.

— П-подождите… ммм…

Стоны, вырывающиеся помимо воли, унижали её. Она до боли прикусила губы, но разгорячённое тело теряло силу всякий раз, когда король сжимал её.

— Элла!.. — Дитрих, наблюдавший за ними с отчаянием и безысходностью во взгляде, вскочил на ноги, звеня кандалами на руках и ногах.

Поняв, что пленник вот-вот кинется вперёд, стражник, стоявший у него за спиной, ударил его ногой, заставляя рухнуть на пол. Дитрих всей грудью ударился. На этот раз уже Роэллия резко поднялась и, обернувшись к королю, удерживавшему её запястье, сказала:

— Подождите, пожалуйста. Дайте хоть взглянуть на него.

— Пусть он и родственник, но видеть тебя рядом с другим мужчиной я не желаю.

Она стиснула губы и метнула злой взгляд на рыцаря, пнувшего Дитриха, но король, обнимая её за талию, этого не заметил и горячо прошептал:

— Ты просила показать тебе брата. Этого достаточно, не так ли?

Его ладонь, блуждающая по линии талии, становилась всё более требовательной, а тело Роэллии — всё горячее и податливее. Дитрих, глядя, как король возится с его сестрой, болезненно исказился в лице.

Ещё чуть-чуть, Дитрих. Я всё закончу.

Перехватив поднимавшуюся к груди руку короля, Роэллия оглянулась на стражника и камердинера, приведших Дитриха:

— Здесь только эти двое, Ваше Величество?

— О чём ты?

— Кроме вас, меня и их… на этаже есть ещё кто-нибудь?

— Нет. Этаж полностью очищен.

— Хорошо.

Она пристально посмотрела на камердинера и стражника — и вокруг неё едва заметно поднялся цветочный ветерок. Хотя окно было закрыто, её волосы дрогнули и тихо закачались. Светлые пряди, отражающие красноватый свет лампы, колыхались, словно вечернее ячменное поле.

Король, заворожённо глядевший на развевающиеся волосы, вдруг ощутил что-то неладное и больно сжал её запястье.

— Ты… что сейчас…

Он не успел договорить: рыцарь и камердинер одновременно завизжали. Король, вздрогнув, обернулся и увидел, как сотни бабочек, появившихся неизвестно когда, облепили их тела и разрывали плоть.

— А-а-а! А-а-ах!..

— По… пощади… мх!

Смерть, творимая бабочками, была тихой и благоуханной. Их крылья, перекрывающие рты и глаза, дрожали, превращая вопли в беззвучное молчание; тяжёлый запах крови сменился цветочным ароматом и заполнил комнату.

Первым исчез рыцарь в прочных доспехах. Буквально за мгновение железная броня и плоть под ней растворились, будто его бросили в раскалённое горнило. На полу остались лишь несколько капель крови, которые тут же исчезли, когда на них опустилась бабочка.

Это было жутко и странно… но завораживающе красиво. Король, побелевший как полотно, окаменел. Даже Дитрих, окружённый сотнями бабочек и всё ещё сидевший на полу, не мог отвести взгляда.

Порозовевшие от человеческой крови бабочки заполнили огромную королевскую спальню. Шум их крыльев был оглушительным, но вскоре и он растворился, смешавшись с закручивающимся цветочным вихрем.

Король, наконец придя в себя, рванул к шнурку от сигнального колокола, но десятки красных бабочек прилипли к его руке.

— Ах! Убирайтесь! Убирайтесь!!

Перфесдо Янкальт захлебнулся рваным криком — бабочки полезли ему в рот. Король метался и бился об пол так, словно его трясла чудовищная лихорадка: он катался по комнате, задыхаясь от паники.

Пока он корчился, Роэллия вырвалась, бросилась к Дитриху, схватила его за руку и рывком подняла на ноги.

— Надо… уходить, Дитрих… времени… нет… ха…

— Элла! Ты в порядке? Что… что здесь…

— Быстрее, Дит! Пошли!..

То ли из-за афродизиака, то ли из-за отклика силы, заставившей бабочек пожирать людей, жар стремительно накатывал на неё. Перед глазами кружило, лёгкие и сердце словно охватило пламя, но она ещё держалась.

— Эти бабочки выпили слишком много крови. Уф… Они уже не смогут ничего сделать королю. Разве что… заслонить ему глаза или сожрать язык.

— Сестра!

— Пойдём. Скорее!..

Она вцепилась в руку Дитриха и потащила его к окну. Распахнув плотные шторы и выйдя на террасу, они оказались в центре ураганного ветра — и бабочки разом вырвались наружу.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

Мужчина, шагавший молча, вдруг остановился как вкопанный и обернулся. Над ними висел закат, и на фоне окрашенного густой лиловой краской неба, торчали шипастые шпили королевского дворца. Над острыми башнями сгущались чёрные тучи. Казалось, вот-вот пойдёт дождь.

— Командир… — Патрик, шедший позади, осторожно окликнул Хьюго.

Он даже представить не мог, какой позорной и унизительной была для него измена Флоны. Ради того чтобы спасти её, тот добровольно поднялся в Башню Закалки, а эта проклятая женщина предала Лампеса.

«Флона — человек. Она ничем от нас не отличается».

Лампес прав. Флона, без сомнения, человек: эгоистичная, жадная, меняющая сторону, как только ей выгодно. Ради такой женщины командиру не стоило жертвовать ничем.

Да, Папа и церковь долгие годы преследовали Флон, и у неё наверняка накопились обиды, но сейчас преданной оказалась вовсе не она. Предали Лампеса.

— Пойдёмте, командир. Вам нужно отдохнуть, — Патрик мягко поторопил его.

Хьюго стоял, не двигаясь, всё так же устремив взгляд на дворец. Прошли сутки с тех пор, как он покинул Башню Закалки, но он толком не отдыхал. Какой бы он ни был железный человек, но он не бог — тело требует передышки.

— Командир…

Неужели у него остался хоть какой-то след сожаления? Неужели, несмотря на всё, что она с ним сделала, ему всё ещё жаль эту женщину?

Патрик вспомнил Флону, которую видел в приёмной. Она и правда была настолько красива, насколько ходили слухи. Стройная, хрупкая фигура — словно одинокий лепесток. Плавные движения — мягкие, как ветер, гуляющий в ивах. Одно лишь её присутствие наполняло воздух ароматом, щекочущим ноздри.

Но на этом всё. Сколько бы красоты или благоухающей прелести в ней ни было, Патрик ничего к ней не почувствовал. Он уже знал, что такое «любовь». Это чувство, которому святому рыцарю не подобало поддаваться, но остановить его одним лишь усилием воли было невозможно.

Он позволил себе чувствовать и надолго погрузился в этот жар лихорадки. И даже теперь, когда стоило ему вспомнить ту женщину, сердце болезненно сжималось.

Говорили, что Флона способна в одно мгновение пленить мужчину, и потому Патрик немного нервничал — но, к счастью, на него это никак не подействовало. Наверное, потому, что он уже отдал своё сердце целиком одной-единственной женщине.

Если уж я, рыцарь первого ранга, неуязвим перед её чарами, то вряд ли Лампес полюбил её из-за какого-то магического воздействия. Это не чары, не аромат. Это его собственное, чистое чувство. Его истинное сердце…

А кто, как не святой рыцарь, лучше всех знает, насколько тяжело и бесстрашно любить кого-то? Поэтому Патрик не мог счесть Хьюго слабым или жалким.

Если остатки чувства можно пережить всего за одну ночь — то это даже к лучшему.

Патрик больше не торопил Хьюго. Он просто ждал, спокойно и молча наблюдая за ним.

Лиловое небо постепенно темнело, сгущаясь в глубокую ночь. Когда над сумерками поднялся тонкий, как ноготь, месяц и по чёрному небу раскинулась серебристая полоса Млечного Пути…

— Бабочки, — сказал Хьюго, до этого стоявший неподвижно, будто стал частью каменной колонны.

142

Тучи закрыли небо. Крылья бабочек, напитавшиеся влажным воздухом, медленно разрезали их, поднимаясь выше. Роэллия, смертельно побледнев, посмотрела вниз — туда, где уходила в пропасть казавшаяся бесконечно далёкой земля.

Высота была никак не меньше пятого этажа. Более того, потолки в королевском дворце выше обычных, так что эта высота значительно превосходила стандартную.

Выживу ли я?

Рука, сжимавшая перила, нервно дрожала. Уверенности не было, но выбора — тоже. Перед глазами вспыхивали белые искры, сознание уплывало. Жар, поднявшийся с нижней части живота, змеёй полз к голове.

Она перевела дыхание и вновь призвала бабочек. Десятки особей облепили железные оковы, стягивавшие руки и ноги Дитриха, и цепи осыпались.

— Получилось!

Я смогла расплавить даже цепи!

Раз уж бабочки полностью пожрали рыцарские доспехи, она решилась попробовать — и вышло. Радость длилась недолго: чем сильнее она направляла силы, тем стремительнее разгоралось неуправляемое пламя, раскаляя тело.

— Как так… как бабочки могут… такое… — ошеломлённый Дитрих переводил взгляд с освобождённых рук и ног на Роэллию, но, увидев её белое как мел лицо, понял, что это сейчас не главное. — Что с тобой? Тебе плохо? Это из-за бабочек?

— Наверное… но ничего. Не волнуйся. Главное другое, Дитрих, ты сможешь отсюда спрыгнуть? В прошлый раз ты использовал ветер, да? Значит, сможешь?

Дитрих глянул вниз через её плечо. Высота где-то больше тридцати метров. Падать предстоит строго вертикально. Ошибка — и смерть мгновенная. В лучшем случае мы отделаемся ужасными переломами.

— Если воспользоваться ветром — думаю, смогу спуститься. Но сразу двоих я не удержу.

— Т-тогда спускайся первый, потом заберешь меня. Быстрее!

Хотя этаж был пуст и, вероятно, их ещё никто не заметил, неизвестно, кто и откуда мог выскочить. Чтобы пересечь этот огромный дворец и выбраться наружу, нужно было спешить.

— Ладно, тогда я спущусь и поймаю тебя…

— Никуда вы не пойдёте! Никто из вас!!!

Король, которого они считали поверженным, подскочил и мёртвой хваткой вцепился в её запястье. Из горла Роэллии вырвался пронзительный крик.

— П-пусти! Пусти! Отпусти меня!!!

— Не пойдёте! Не уйдёте! Стража! СТРАЖА!!!

Из его плотно сомкнутых глаз текли кровавые дорожки, но язык работал — он завопил, не жалея голоса. Как он смог наощупь отыскать Роэллию — непонятно, но хватка короля была отчаянно цепкой.

— Отпусти! Отпусти меня!!!

— Элла!

Дитрих схватил короля за талию и резко рванул назад. Но тот держал Роэллию так яростно, что отцепить его было непросто. Она попыталась вновь вызвать бабочек, но тело, вздыбленное жаром, перестало слушаться. Ветер закружился вокруг неё, разнося запах цветов.

Возбуждение, страх, беспомощность, ярость, тревога… Смешавшийся аромат пронёсся под дворцом, вздымая травы и кусты.

— Н-нет… — Роэллия зажмурилась, переводя дыхание, но понимала: вдвоём им уже не сбежать. С того момента, как она вызвала бабочек, она была готова к этому. — Дитрих! Со мной всё будет нормально, беги! Я задержу короля.

Она схватила брата за плечи, пытаясь толкнуть его к выходу, но в тот же миг он резким движением отбил её руку и тихо сказал:

— Нет. Уходить первой должна ты, Элла.

Она не успела возразить, как тело резко отшатнулось назад. Девушка моргнула — и она уже перевалилась через перила, на которые только что опиралась.

— Ди… Дит… ДИТРИХ!

Дитрих, только что стоявший в шаге от неё, стремительно отдалялся. Она в отчаянии махнула рукой, пытаясь ухватиться за перила, но ветер тянул её вниз.

Сквозь размывающееся зрение она увидела Дитриха. Он смотрел на неё с решимостью, без тени сожаления, и даже с едва заметной улыбкой.

— Беги, Элла. Не оглядывайся — беги!

Её тело, неумолимо несущееся к земле, остановилось за миг до удара — мягко, словно поставленное чьей-то рукой. Невредимая, она коснулась ногами земли и поспешно подняла голову.

Лица Дитриха не было видно. Неужели тот проклятый король всё ещё держит его? Она уже хотела послать бабочек проверить, как вдруг Дитрих, ухватившись за перила, наклонился вниз и закричал:

— БЕГИ! Хочешь, чтобы моя смерть была напрасной? БЕ-Е-Е-ГИ, РОЭЛЛИЯ!!

Его крик грянул одновременно со звуком свистков. Содрогнувшись, Роэллия поддалась инстинкту — ноги сами понесли её вперёд.

Трепещущая бабочка, появившаяся из ниоткуда, полетела перед ней, прокладывая путь. Она бежала за ней, но слёзы застилали глаза.

Нельзя… Я не должна убегать… так нельзя…

Обидный, давящий душу плач вырвался наружу. Разумом она отказывалась бежать, но громовой голос Дитриха всё так же гремел в ушах, насильно толкая её вперёд.

«Хочешь, чтобы моя смерть была напрасной? Беги, Роэллия!»

Ты… умрёшь? И прикажешь мне бросить тебя и бежать? Нет. Нет, нет! Так нельзя. Как я могу оставить Дитриха?

Душа бунтовала против самой этой идеи, но она понимала, что не имеет права мчаться обратно в руки тех, от кого он пытается её спасти.

Что же делать… что же мне делать…

Мысли носились вихрем.

Аромат, источаемый раскалённым телом, крепчал. На её пути, в местах, где она успевала пробежать, трава и деревья вырастали и увядали враз, нарушая естественный ход природы. Беспорядок и отчаяние, овладевшие ей, проникали в её запах, и зелень вокруг дворца бешено трепетала.

Ноги налились свинцом. Она задыхалась, но не только от нехватки кислорода — мысль о том, что она оставляет Дитриха, становилась невыносимее.

Тогда… умрём. Лучше умереть здесь, но вместе.

Она не представляла, как сможет жить, зная, что Дитрих погиб из-за неё.

Где мне скрыться с таким телом, которое источает аромат? Куда идти? К тому же безумие уже началось: рано или поздно я потеряю волю или сознание.

— Не уйду. Нет… я не пойду.

Да и что, в конце концов, стоит моя жизнь? Я ведь и так жила, как крыса в сточной канаве.

Ей удавалось не отчаиваться только потому, что у неё была родная душа, с кем можно было разделить даже жёсткую, холодную картофелину.

Всё дело было в надежде. В надежде, что завтра она сможет улыбнуться, как сегодня. В надежде, что хуже уже не будет.

«Спрошу в последний раз».

Она думала, что если немного потерпеть — возможно, ей удастся быть с Хьюго.

«Ты правда не пойдёшь со мной?»

Но теперь, когда все надежды развеялись, она не видела причин жить дальше.

Остановившись, чтобы перевести дыхание, Роэллия медленно обернулась. Она подняла ногу, чтобы сделать шаг назад — туда, откуда бежала. Но в ту же секунду острый предмет чиркнул по её щеке и шлёпнулся на землю.

Она вздрогнула. В расширенных светло-зелёных глазах отразились десятки стрел, летящих вниз, словно дождь. Прятаться было поздно. Пара стрел точно должны были пронзить её.

Вот и всё. Я даже не успею вернуться к тебе, Дитрих.

Смирившись с судьбой, она закрыла глаза. Хоть бы повезло, и одна из стрел вонзилась прямо в лоб — так я умру мгновенно. Она даже чуть усмехнулась этой мысли.

С последней, никчёмной слезой, сорвавшейся с её щеки, стрелы, летевшие по дуге прямо в неё, одна за другой вонзились в землю и деревья с неприятным, морозящим звуком. Но странно было другое: тело, стоящее под этим дождём стрел, не ощущало ни боли, ни удара. Зато была другая сила — крепкие руки, сжавшие её обмякшее тело.

Сердце тут же отозвалось на знакомые запах и силу. Слыша собственное гулкое сердцебиение, она с усилием приподняла слипшиеся от слёз веки и увидела мужчину, раскинувшего над ней свой плащ, словно щит. И пока одной рукой он удерживал его, защищая её, другой — стирал кровь с её щеки.

Хьюго, глядя на неё трепещущим, неверящим взглядом, тихо прошептал:

— Теперь всё будет в порядке, Роэллия. Я тебя защищу.

143

Цепи, разрезающие небосвод, со свистом пронеслись у самого уха. Закутанная в огромный плащ, пропитанный запахом Хьюго, Роэллия прижималась к нему, пока он стремительно уносил её прочь от королевского дворца.

Она приоткрыла заплаканные глаза и уставилась на стремительно отдаляющуюся тень дворцовых стен. Заторможенный разум с опозданием начал осознавать происходящее. Встрепенувшись, она дёрнулась, сопротивляясь его хватке.

— П-пусти… меня… Я… не, ха… нельзя…

— Ты сейчас нестабильна. В таком состоянии ты сорвёшься, Роэллия.

— Мне всё равно, ха… оставь… меня.

Она без сил подняла руку и попыталась ударить его по плечу, но это, разумеется, не могло причинить ему вреда. И всё же Роэллия вновь и вновь отталкивала его, мотала головой, не замечая, что чем отчаяннее сопротивлялась, тем крепче обнимали её эти огромные руки.

Так нельзя. Как можно вот так — одной — остаться в живых?

Проглатывая ком за комом обидные слёзы, она умоляла оставить её здесь, позволить умереть.

Чем дальше оставался вдали дворец, чем реже свистели за спиной преследующие их стрелы, тем сильнее рушилось её сердце. Даже если она спасётся — это будет жалкое существование. То будет жизнь, питающаяся жертвой Дитриха, паразитирующая на ней.

Девушка плакала так, будто рушилась её душа.

Ветер, словно откликаясь на её рыдания, выл мрачно и рвался вокруг. Сгустившиеся грозовые тучи дрожали, как будто ощущали её плач, и роняли капли дождя — точно её слёзы.

Нет, не надо. Так жить нельзя.

Мысль о том, что она выжила, оставив Дитриха позади, была ей постыдна и мучительна. Роэллия стыдилась собственных рук, что тянули брата в гибель, пока сама цеплялась за бегство, дарованное ей Хьюго.

— П-пусти. Пожалуйста… пусти меня, хн…

Но сильнее всего её разрывала на части другая вещь — тот миг утешения и радости, который она ощутила, когда в шаге от смерти снова увидела Хьюго.

Она так жалела те дни, когда верила его обещаниям, так корила себя за то, что своевременно не бежала от него, так презирала собственную любовь к нему и называла её глупой… И всё же — она обрадовалась тому, что он пришёл за ней. И на мгновение позабыла о брате, который остался там, чтобы спасти её.

Роэллия ненавидела себя за это. Её раздражало и унижало, что тело — это ничтожное тело — ощущает тепло его огромных, крепких рук.

— Пусти. Я сказала… пусти… я…

Жар, кипящий в теле, говорил, что её силы на исходе. Как только капли дождя коснулись кожи, ей стало казаться, что она ещё сильнее распалялась.

Каждый выдох превращался в горячее облачко пара. Несколько раз выплёвывая из груди этот кипящий жар, она, всхлипывая, прошептала, глядя туда, где дворец уже полностью исчез из поля зрения:

— Я… к Дитриху… должна… вернуться…

В тот миг плечи Хьюго, несущегося так быстро, что воздух свистел в ушах, слегка дрогнули, но потерявшая сознание Роэллия этого движения не почувствовала.

Мозолистые ладони сжимали хрупкую женщину так крепко, что могли переломить её. За прошедший месяц черты Хьюго стали ещё резче, суровее, но взгляд, которым он смотрел на женщину в своих руках, был теплее и мягче, чем когда-либо.

Он выдохнул прерывисто, будто выталкивал застаревший ком в груди, и осторожно коснулся губами её лба.

Дитрих.

Услышав имя, которое он и не надеялся услышать вновь, Хьюго наконец понял, что вызывало у него вопросы в её поведении перед королевой.

Он пришёл. Обогнал меня. Пришёл спасать тебя… раньше меня.

Обычный человек, ничтожный с точки зрения королевской семьи, но осмелившийся проникнуть в это логово зверя. Ни рыцарь, ни дворянин — безрассудный мальчишка.

— Ха.

Не веря происходящему, он хрипло усмехнулся, но эмоции, отражённые в его глазах, нельзя было скрыть смехом. В глубине ярко-синих глаз клубилось нечто тяжёлое, ледяное, густое.

Это было ближе к самоуничижению, чем к ярости, ближе к печали, чем к раздражению. Самоуничижение родилось от того, что он не смог первым добраться до неё. Печаль — что она отдала частицу своего сердца тому мужчине.

Но слишком велика была его жажда обладать ей, чтобы он мог пасть духом от такой мелочи. Столь грубое, яростное, неприкрытое чувство трудно было описать благородным словом «любовь».

Поэтому, Роэллия, что бы там ни произошло в моё отсутствие — я всё равно не отпущу тебя. Я лишь прошу прощения, что опоздал к тебе к обещанному дню…

Ты стала моей женщиной с того самого момента, как я решил тебя забрать. И даже если это разрывает душу на десятки кусков, я тебя не отпущу.

Нет, может, она уже разорвана на десятки кусков…

Хьюго криво улыбнулся и ещё крепче прижал Роэллию, чтобы ей не было холодно и страшно.

Небо благоволило ему — дождь пошёл ещё сильнее. Да, он скрывал даже лунный свет, но зато благодаря густой тьме ему было проще спрятаться.

Выбравшись за пределы города, Хьюго обернулся, но позади никого не было.

Патрик сам вызвался стать приманкой, и, скорее всего, основная часть стражи рванула следом за ним. Те немногие, что пытались гнаться за Хьюго, давно отстали.

Бросить лошадь и бежать было мудрым решением. В таком ливне лошадь оставила бы следы. Или привлекла бы внимание…

Хьюго, на мгновение остановившись в темноте, перевёл дыхание и перехватил лежавшую на руках Роэллию удобнее.

— Ха… хн… А-ах!

Мучительные стоны нарастали, воздух вокруг неё всё сильнее дрожал. Дождь пока подавлял запах, но если её накроет срыв, то даже ливень не сможет скрыть его влияние на всё вокруг.

Как я и думал. Нужно туда.

Оценив направление дождя, он поправил плащ, укрывающий Роэллию, и снова ринулся вперёд. Его шаги, прорезающие тьму, не знали колебаний.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

Всё тело наполнилось жаром, закипало изнутри. Сознание, казалось, ещё держалось, но взять себя в руки было невозможно. Девушка скорчилась, издавая мучительный стон. Прохладный звук дождя немного усмирял жар, но в какой-то момент и он перестал отчётливо доноситься.

Тяжело, больно, невыносимо!..

Она бежала, хотя и не на своих ногах. Судорожные, торопливые шаги, спасавшиеся от погони, передавались ей через вибрацию.

Я бегу? От чего?..

В голове царил хаос. Детские воспоминания смешались с теми, что пришли после взросления. Отец, приведший маленького Дитриха, кладбищенская земля с тошнотворно-жутким запахом, сладкий печёный батат, который они жарили там…

И вдруг откуда-то послышалась прекрасная мелодия. Обернувшись, она увидела шкатулку, подаренную Дитрихом ей на восемнадцатилетие.

Моя музыкальная шкатулка…

Даже оставив позади тело отца, она взяла с собой шкатулку. Столько лет Роэллия не решалась её открывать, чтобы не повредить заводной механизм, и только сейчас осознала, что напрочь забыла о подарке.

Стоило ей протянуть руку к шкатулке, лежавшей на земле, как чья-то ладонь резко схватила её за запястье и потянула вперёд.

— Беги, Роэллия!

Это был Дитрих. Он тянул её за собой так же отчаянно, как в тот день, когда спасал её с кладбища.

Ты был жив!

Она едва успела протянуть к нему руку, когда что-то холодное и жуткое схватило её за лодыжку.

— Ты не уйдёшь! Думаешь, я тебя отпущу?!

Глаза короля были выедены бабочками, и из этих кровавых пустот текли кровавые слёзы. Он висел у неё на ноге.

Роэллия завизжала и попыталась отпрянуть, но в ту же секунду король, державший её, схватил Дитриха за лодыжку.

Нет! Нет, Дитриха нельзя!

Она протянула руку, чтобы отцепить короля от брата, но её движение остановилось в пустоте. Синий плащ заслонил обзор, и в следующую миг она уже висела в воздухе, стремительно уносимая прочь — от Дитриха, от короля, от всего.

Нет! Нельзя! Надо забрать Дитриха! Нет!

Как бы она ни вопила, огромные руки, державшие её, не выпускали. Они были неподвижны, как скала, и это вызывало в её душе отчаяние и ярость.

Когда я так нуждалась в тебе — тебя не было. А теперь… почему… почему сейчас?!

Пусти меня. Пусти. Я не хочу! Я не пойду!

Её мольбы и плач тонули в рёве — перед ней в одно мгновение ударила молния. И в тот же миг, переполнявший её разум хаос смешался с ещё одним чуждым, незнакомым воспоминанием.

***

Прим. пер. В новелле 174 главы, все переведено до конца еще 26 декабря 2025 года. Прочитать историю целиком можно на бусти https://boosty.to/heylalala?postsTagsIds=17168175  за 200 рублей

144

— Беги!

— Стоять! Не смей!

— Хватайте Флону! По приказу короля!

— Принесите её в жертву богу Солнца!

Несмотря на приближавшиеся сумерки, солнечные лучи обжигали кожу. То была коварная проделка светила — белая ночь. И множество людей гнались за ней. С мечами, с факелами, с верёвками — все, как один, преследовали её с яростью голодных чудищ.

Отойдите. Уйдите. Оставьте меня!

Обожжённое тело горело огнём. Бежать, прижимая тяжёлый живот, становилось нестерпимо трудно.

Тяжёлый живот? Роэллия с недоумением посмотрела на себя. Круглый выступающий живот казался ей чужим. Да и мелькавший перед глазами пейзаж был незнаком.

…Где я? Кто я? Это сон?

Но всё вокруг ощущалось слишком живым, слишком реальным.

— Вон она! Хватайте её!

Пламя, впившееся в край плаща, тянулось за ней огненным хвостом. Солнечный свет, жаждущий сжечь даже тень собственного брата, внушал омерзение.

Проклятый Адеморс!

Выжав из себя последние силы, она погасила огонь на магическом плаще, скрывавшем её присутствие, как лунная тень. Но ткань уже наполовину сгорела.

Алчное Солнце и Гарго, разжигавший вражду между братьями, — всё вызывало в ней ненависть. Они не могли обуздать собственную похоть, а винили её — называли распутным цветком, соблазняющим их. Три унизительных пальца, тычущие в неё, и три лживых языка, не видящих, что грязь застилает им глаза.

От всего этого её тошнило.

Ради чего… ради таких существ я жертвовала собой? Почему отвернулась от матери, делилась зерном, распускала цветы, дарила плоды?

Горькая злоба переходила в самоиронию и самобичевание. И когда едкая горечь подступила к горлу, дитя в утробе внезапно толкнулось, будто говоря: «Я же с тобой».

Ах… мой ребёнок…

Утирая слёзы, она рванула в высокие заросли кукурузы, надеясь скрыться, — и этим себя погубила. Люди с факелами подожгли поле.

— А-а-а-а!

Огонь был повсюду. Бежать было некуда. И когда она поняла, что сейчас её настигнут и обесчестят, — падающая звезда разорвала край горизонта, рухнув прямо перед ней.

— Я их задержу. Беги, Флона.

Он был весь в крови.

Чтобы защитить её, он отдал ей свой плащ, пронзил копьём солнечную тень, чтобы задержать погоню, и, едва держась на ногах, примчался сюда. Он был изранен.

— Стеллиос!

— Всё хорошо. Всё будет хорошо. Мы ещё встретимся. Я обязательно вернусь за тобой.

Он стоял спиной к ней, лицом — к бушующему огню, который пожирал сухое поле. Она не видела его лица.

Покажи его мне. Хотя бы раз. Твои прекрасные, чистые синие глаза, которые я люблю. Дай мне уверенность, что ты выживешь. Прошу…

Понимая, что теряет время, она всё же вцепилась в край его одежды и умоляла. Потому что если не сейчас — она больше не увидит его. Хотела хоть раз запечатлеть его черты.

Он медленно повернулся. Пол-лица было не узнать — ожоги и стекающая кровь исказили его до неузнаваемости. Но ради неё он улыбался.

— Иди. И живи, пока я не вернусь. Справишься?

У него были глаза холодного оттенка, которые каждый раз, когда смотрели на неё, светились тёплым светом. И улыбка синего сияния — до боли прекрасная, так любимая ею.

— …Да. Я буду ждать.

Ответ Флоны наложился на душу Роэллии, как две совпавшие тени. Глаза мужчины в видении слились с глазами Хьюго, смотревшего на неё.

Я буду ждать. Пока ты не придёшь. В этот раз точно…

В этот раз… в этот…

Голос видения отдалялся. А боль, наоборот, становилась всё ближе. Сердце разрывалось — грудь пронзило такое острое чувство, что из уст Роэллии вырвался пронзительный крик.

— А-а-а!!!

— Роэллия!

Голос, звавший её с отчаянной тревогой, ударил в сознание. Она, хватая ртом воздух, распахнула глаза и в ужасе огляделась.

— Бежать… надо бежать. Люди… нет, огонь… а-а!

— Всё уже хорошо. Всё хорошо, Роэллия. Тише…

— Нет! Н-нет, не хорошо… Д… Дитрих… он всё ещё там…

Прошлая боль и настоящая реальность спутались в чудовищный клубок. Её бил озноб, тело сковывали судороги, но она всё равно упиралась, пытаясь ползти. Холодный пот капал на тёмную землю. Она не понимала — бежать или возвращаться. Нужно было спасаться, но ноги не слушались. Надо было вернуться во дворец, но там её ждала смерть.

Я же обещала жить. Обещала выжить и ждать тебя…

От резкой вспышки боли тело затряслось ещё сильнее. И чем яростнее были судороги, тем ощутимее вздрагивала земля под ними. Из почвы пробивалась зелень, камни крошились, сочные листья мгновенно высыхали и скручивались. Всё отзывалось на бурлящую в ней силу Флоны.

Больно… помогите… спасите… избавьте от жара… пожалуйста…

В тот миг, когда пальцы вслепую метались по воздуху, крупная жёсткая рука перехватила её ладонь. И в тот же миг между пересохших губ проник прохладный, сладковатый вдох.

Язык, мягко раздвинув её губы, принёс с собой сладкую божественную силу. Роэллия, как птенец, принимающий пищу из клюва матери, жадно глотала её. Она не могла мыслить. Ею двигало только чистое желание выжить.

Ещё… ещё… ещё…

Чем сильнее она прижималась языком, тем быстрее отступала боль. Чем шире раскрывала рот, тем больше силы вливалось в неё. Мужчина отчаянно обнимал её за шею, пахнущую ветром, требовательно прижимал ближе. От этой безысходной жажды, от того, как она всем телом приникала к нему, из губ Хьюго, отдававшего ей всю свою силу, вырвался сдавленный стон.

— Роэллия…

Сначала он сдерживал себя, стараясь лишь передать ей силу, но вскоре уже не мог терпеть. Схватив её сухие щёки, он начал жадно целовать, втягивать, ласкать этот маленький горячий язык.

Хьюго понимал: она делает это не потому, что узнаёт его. Но остановиться не мог — слишком велика была жажда, которую он испытывал к Роэллии. Фраза «я скучал» была слишком ничтожна, чтобы описать его чувства. Даже «я тосковал» не вмещала этот огромный, болезненный ком в груди. Ему нужно было слово куда более первобытное, инстинктивное.

Я боюсь. Вот оно.

Он строил из себя спокойного, но боялся всего: что не сможет вернуться к ней; что не сумеет защитить её, как обещал; что его сил окажется мало; что снова потеряет её. С этим чудовищным ужасом на плечах он бросился против Солнца, игнорируя боль, рвавшую тело, и мчался, пока не нашёл её. Даже её сопротивление не сломило его. Потому что в глубине её глаз застыла крошечная, едва уловимая нотка нерешительности — и она держала его крепче любого обещания.

Он прошёл весь этот ад, чтобы снова заключить Роэллию в объятия.

Как же этот миг может быть не сладким? Как не таять от ощущений этих губ, о которых я мечтал?

Хьюго целовал её так, будто делился плотью и душой, выливая в неё всю свою силу. И даже если бы она высосала его божественную энергию до самого дна, он, наверное, только улыбнулся бы в блаженстве. Метка Адеморса жгла затылок, но он не обращал на неё ни малейшего внимания. Он только глубже прижимал к себе тонкое тело, без остановки гладил иссохшие щёки.

В тусклых, помутневших от боли светло-зелёных глазах постепенно прояснилось сознание. И в тот миг, когда она узнала мужчину, который держал её и целовал, Роэллия побледнела, оттолкнула его обеими руками и закричала:

— Не подходи! Убирайся!

145

Она дёрнулась в припадке, оттолкнула его и отшатнулась. Руки и ноги слабо дрожали, но взгляд, впившийся в Хьюго, был пронзительным, безумно ярким.

— П-почему ты здесь?

Её тонкий голос дрожал и звучал жалко. Лицо было белее бумаги, губы тряслись, но она изо всех сил смотрела ему в глаза и злилась.

— И где мы? Куда ты меня привёл?

Мечущийся взгляд скользил по тёмному пространству. Было сыро, пахло мхом. Сквозь лианы, свисавшие с обрушившегося потолка, пробивался лунный свет, но его не хватало, чтобы толком разглядеть обстановку вокруг.

В ответ на её волю из воздуха возникли бабочки. Словно светлячки, они разлетелись, подсвечивая руины. Когда мир прояснился, Роэллия наконец увидела, на чём лежит.

Алтарь?..

То, что она приняла за пещеру, оказалось заброшенным рукотворным святилищем. Всё вокруг было древним, стёртым временем. Но пространство было наполнено чистой, почти священной силой. Она мягко обволакивала её измотанное тело и помутневшее сознание, будто открывая в нём второе дыхание.

Но это ещё не значило, что всё в порядке.

Прижав руки к судорожно бьющемуся сердцу, девушка пыталась сдержать крик. Она стискивала зубы, стараясь подавить хриплое дыхание, но безуспешно. Будто гигантская игла пронзила ей голову — жуткое предчувствие прошило её насквозь.

Сила вот-вот вырвется из-под контроля. И на этот раз — сильнее, чем когда-либо.

— Роэллия.

Беспорядочно мечущийся взгляд вернулся к мужчине, позвавшему её по имени. В затуманенных глазах блеснули слёзы. Она стиснула зубы, но тяжёлая слезинка всё равно скатилась по щеке.

— Роэллия.

Шершавые пальцы коснулись мокрой кожи. Она вздрогнула и отшвырнула его руку.

— Не прикасайся ко мне!

В отражении её влажных, полных упрёка и злости глаз мелькнуло исказившееся лицо Хьюго. От этого ей становилось ещё противнее.

Почему ты делаешь такое лицо? Потому что я не дождалась? Это ты не сдержал слово!

Каждый день в королевском дворце был адом. Она была не человеком — лишь сосудом для чужой похоти. Она потеряла контроль над телом, а святая вода, которую её заставляли пить, ежедневно рвала внутренности.

Но я держалась. Потому что ты сказал, что придёшь. Что заберёшь меня. Что уведёшь… в свой мир.

Она даже понимала, почему Хьюго ни разу не смог прийти посмотреть на неё. Это ведь дворец — туда не так просто попасть. Всё хорошо, просто забери меня через десять дней… пожалуйста…

Но ты не пришёл. А мой дурак-брат снова пытался меня спасти и едва не погиб.

Всё рухнуло. Не осталось ни будущего, ни надежды.

— У-уходи! Уходи! Ненавижу… не подходи!

— Успокойся. Иначе нас обнаружат.

— Не прикасайся! Лучше умереть, чем снова поверить тебе!

В синих глазах прорезалась трещина. Хьюго сжал зубы, но не сделал ни шага. Только смотрел на неё.

Мелькнувшая в его взгляде боль на миг порадовала её — но тут же Роэллию накрыло отвращение к самой себе.

Примитивная, жалкая радость. Дешёвая злоба.

Я знаю. Конечно, знаю.

Что моя обида ничего не меняет. Что он не предал меня окончательно. Что пусть и поздно, но он пришёл забрать меня — значит, не бросал.

Знаю.

Слёзы хлынули с новой силой. Возбуждение, переполнявшее тело, подтолкнуло сердце, и едва утихший поток силы вновь рванулся наружу. Подступила тошнота. Казалось, внутренности рвутся и срастаются вновь, а голова вот-вот взорвётся от боли.

Мир перед глазами поплыл, и вдруг сотни бабочек взметнулись вверх. Белые и красные, они смешались и озарили тьму разрушенного святилища. Лианы, опоясывавшие алтарь, зашевелились, как живые змеи, вьющиеся по стенам. Мох и трава прорастали и тут же засыхали снова.

Началось.

— А-а-а-а!

Сильные руки подхватили бьющуюся в конвульсиях девушку. Он поймал её разлетающиеся руки, обвил ими свою шею и, тяжело дыша, приник к приоткрытым губам.

Руки, что секунду назад отталкивали его, теперь крепче сомкнулись в объятии. Она жадно глотала сладкую божественную силу, как долгожданную холодную воду. Приоткрыв затуманенные глаза, она покачала головой, глядя на него.

Ненавижу. Уходи. Прочь!

Она не хотела снова ему верить. И смысла не было. Она не хотела жить.

Но её измученное тело, вопреки всему, безумно впитывало силу, которую он отдавал. Жалость к себе, злость и отчаянная воля к жизни сплелись в один тугой узел.

Пока она толкала, хватала, обнимала и царапала его, Хьюго молча отдавал себя. Пусть разорвёт на куски — неважно. Её горячий язык, впившийся в него, был для него всем.

Хотя сначала это она втянула его язык, чтобы выкачать силу, вскоре инициатива перешла к нему. Он прикусил её губы, подхватил ослабевший язык, втянул в свой рот. Слюна, скапливавшаяся между их губами, капала вниз. Он слизывал её, будто жалел потерять даже каплю.

Роэллия, пытаясь отдышаться, всхлипнула:

— О… отпусти. Оставь… оставь меня… Просто дай мне умереть.

Женщина, говорящая о смерти таким утомлённым голосом, вызывала у него жалость. В груди Хьюго всё сжалось от боли.

Из потрескавшихся губ вырывалось слабое, угасающее дыхание. Маленькое тело, утратившее волю к жизни, казалось ему безумно хрупким.

Смешно, но та боль, что он пережил, чтобы вернуться к ней, уже не имела значения. Это было само собой разумеющейся жертвой.

Да, он сорвался, когда она отказалась от него перед королевой. Но стоило увидеть её заплаканные глаза — всё рухнуло.

Она могла бы его бросить. Он — никогда.

Как я могу бросить женщину с такими глазами? Как повернуться и уйти?

Она стала всем для меня. Не только моя жизнь — смерть тоже принадлежит ей.

Даже если бы она переспала с этим Дитрихом у меня на глазах, я не смог бы отречься от Роэллии.

Такова была их связь, выжженная на душе: её нельзя стереть или оборвать. Только отдать всё. Тело, душу, волю — до последней капли.

Я не могу остановиться, пока не отдам этой женщине всё.

— Ты можешь ненавидеть меня. Можешь говорить, что я тебе противен — ничего с этим не поделать. Но… — Он криво улыбнулся, поднял её обессиленную руку и поцеловал тыльную сторону ладони. — Сейчас… позволь мне хотя бы спасти тебя, Роэллия. Пусть поздно… но позволь защитить тебя хотя бы сейчас.

Голос Хьюго звучал почти ровно, но когда она встретилась с ним взглядом, сразу стало ясно, насколько отчаянно он это сказал. Она поморщилась, уставилась на него, а потом медленно опустила голову.

Её жалкая воля к жизни снова шевельнулась всего лишь от его слов. Отвращение к себе подступило к горлу.

Раз я не могу отказаться от руки, которую он протягивает, значит, решимости умереть во мне нет…

Хьюго, будто прочитав её сомнение, опустился на колени.

— Иначе нас обнаружат. Я-то смогу сражаться… но твой Дитрих умрёт, пытаясь тебя защитить. Ты этого хочешь?

Роэллия вздрогнула и подняла голову: она увидела мужчину, который смотрел на неё так, будто ему сжимали горло.

146

Почему ты делаешь такое лицо?

Девушка смотрела сверху вниз на его лицо, перекошенное от подступающих рыданий. На человека, который всё ещё верил, что Дитрих — её возлюбленный, но при этом был готов отдать ей всё.

В тот же миг раздиравшая душу боль отступила, и остались лишь синие глаза, что пронзали её насквозь.

Когда Роэллия, сбитая с толку, всё так же глядя на него сверху вниз, невольно потянулась рукой к его щеке, Хьюго наклонился к ней и поцеловал кончики тонких пальцев.

Его губы осторожно скользнули от мочки уха вниз, к шее. Тихий выдох коснулся тонкой кожи, и она ощутила, как сухие губы касаются линии шеи, глубоко вбирая её запах. В этот миг сердце Роэллии будто окатило ледяной водой.

В конце концов, и этому мужчине нужно только одно.

Этот проклятый запах.

Запах Флоны.

В глазах Роэллии, устремлённых в пустоту, померк свет. По застывшей щеке медленно скатилась слеза.

— Я…

Сознание затуманилось. В дрогнувшем сердце вспыхнули яростные обида и злость.

— Я не позволю тебе вдыхать мой аромат.

Аромат, некогда дозволенный Хьюго, отдалился. Движения мужчины, скользившие по её гладкой коже, застыли.

Роэллия усмехнулась, глядя ему прямо в глаза. Она была уверена, что он хоть немного исказится в лице, но рыцарь оставался спокойным.

— Мне плевать. Мне не нужен твой аромат. Мне нужна ты.

Мерзавец.

— Тогда умоляй, — прошептала она, глядя на него заплаканными глазами.

С тех пор как в ней зародился этот аромат, умоляла всегда она: «Пощади меня!», «Отпусти!». А под конец — «Приди за мной, пожалуйста…»

Я молила отчаянно, снова и снова. И какими глазами он смотрел на меня? Сначала — словно на какую-то скотину. Потом — с тенью жалости. А в конце… да, в конце он смотрел так, будто ему по-настоящему жаль, будто хотел меня успокоить.

Она почувствовала, как поднимается боль, и до крови прикусила сухую губу. В этот миг у Хьюго невольно дрогнул нерв по краю века.

— Ту самую женщину, которая в твоих глазах была хуже скотины. Ту, что, как убогая, цеплялась за жизнь и умоляла…

Она получала удовольствие, напоминая ему все эти жестокие слова.

— Попробуй и ты цепляться.

Уголки её губ изогнулись в улыбке, и по щекам потекли слёзы.

— Попроси остаться в живых. Попробуй умолять меня.

Бледное, словно напитанное лунным светом лицо мужчины оставалось прекрасным даже сейчас. Схватив руками ноющую в агонии грудь, Роэллия злобно смотрела на Хьюго свысока.

Я ненавижу этого мужчину. Он втянул меня в этот ад. Хозяин холодных цепей. Тот, кто сначала презирал меня, потом ненавидел, затем сжалился — и в конце концов пал. Глупец, который рухнул по своей вине.

Пусть эта ненависть была бессмысленной, пусть обвинения — напрасными. Она всё равно хотела его ненавидеть. Она будет его ненавидеть.

— Я же говорила тебе. Надо было дать мне умереть.

Если ты не смог прийти в обещанный день… тебе следовало оставить меня в покое. Ты должен был позволить мне вернуться к Дитриху и дать умереть рядом с ним…

— Хн! Ах!..

Дыхание снова перехватило. Сердце кипело. Приступ, ненадолго унятый поцелуем, вернулся. Роэллия стиснула зубы, обеими руками хватая себя за грудь, чтобы заглушить стон, и в этот момент Хьюго вновь опустился на колени у её ног.

С искажённым от муки лицом она смотрела, как он берёт её окровавленную ступню. Как обхватывает тонкую лодыжку и припадает губами к грязному, иссечённому ранами подъёму стопы.

Его прикосновения были осторожны, будто он держал нечто бесценное. Разорванная плоть на ступне уже очищалась, под действием исходящей от него святой силы становясь белой и гладкой, но его губы касались вовсе не этих, залеченных магией мест.

От голени, исполосованной острой травой, и лодыжки, перепачканной землёй, — до самой подошвы, облепленной засохшей кровью. Не осталось ни одного участка, которого бы не коснулись его губы. И будто идя по святому паломническому пути, Хьюго с благоговейной преданностью принялся обсасывать грязные кончики её пальцев.

— Хн… что… что ты… Прекрати, не надо!

Девушка вздрогнула, невольно пытаясь оттолкнуть его, но он крепко перехватил её лодыжку и прошептал, глядя ей прямо в лицо:

— Пожалуйста. Прошу тебя, живи. Роэллия.

Частые поцелуи поднимались по подъёму стопы, по голени — к колену. Он всё так же стоял на коленях, словно вознося молитву, и держал её с благоговением, но движение его губ было змеиным — порочным и сладострастным.

— Пожалуйста.

Его умоляющее лицо уткнулось в разошедшиеся полы её бессильно распахнутой одежды. Влажный язык проник между вздрагивающих, плотно сжатых бёдер. Руки его напряглись, раздвигая ей ноги.

— Прошу, пожалуйста…

Густое, пропитанное мольбой дыхание утонуло между её разведённых бёдер.

─── ⊹⊱✿⊰⊹ ───

Святая сила, устремлявшаяся между сплетённых тел, взорвалась и заполнила еэ до краёв. Энергия Хьюго, накатывавшая волнами, начала мгновенно успокаивать её распаленную душу.

Каждый раз, когда он вводил член во влажную промежность и силой наполнял её чистой святой силой, Роэллия чувствовала, как живот раздувается, словно она объелась.

Он наваливался на неё, как яростный прибой.

Она кричала, била его, много раз отвергала, но священная сила, которую Хьюго вливал, была так сладка и прохладна, что она, забыв даже свою обиду, снова и снова бессознательно цеплялась за него.

Вся боль, которая грозила убить её, рассеялась. Она беззвучно кричала, и её дрожащие руки снова и снова впивались в его спину.

— Роэллия.

Всегда ровный голос мужчины теперь звучал низко и глубоко, как трясина. Давление, с которым её внутренности сжимали член, превращалось в такое наслаждение, что он сходил с ума.

Каждый раз, когда он вновь чувствовал в своей власти это маленькое, хрупкое, дорогое создание, — радость и возбуждение белым пламенем прожигали сознание.

Он сдерживал порыв вбиваться в неё с той жестокостью, на какую звала природа, и вместо этого снова и снова впивался губами в тонкую шею. Сладкого аромата, способного растопить душу, не было, но уже одно лишь то, что он держал Роэллию в объятиях, заставляло разум уплывать.

— Ах… Роэллия. Роэллия…

Её маленькое, худое тело безвольно прижималось к его массивной фигуре. Ему хотелось поглотить эту женщину целиком. Остаться с ней единым целым, касаясь только друг друга, забыв всё прочее — навеки…

Одной этой мысли хватило, чтобы у основания позвоночника прошёл разряд, и волна наслаждения прокатилась по телу. Тело, которое раз за разом разрушалось и регенерировало, когда он бросался в испытания, теперь словно вновь возрождалось внутри её лона.

Сила кипела и переливалась через край. Одновременно с этим закипало и клеймо Адеморса. Оно полыхало, пытаясь вытолкнуть энергию Роэллии и придавить лунную силу, переполнявшую Хьюго.

Неприятная боль раздражала, но наслаждение от того, как эта женщина дрожит и сжимается вокруг него, изгоняло все тревоги и муки.

Как глубоко он ни нырял лицом, как глубоко ни вдыхал, никакого запаха не чувствовал, словно Роэллия отвергла его. Хьюго, с одной стороны, было мучительно, но в то же время — происходящее до безумия возбуждало его.

На этом теле, лишённом запаха, останутся только мои следы.

Девушка, измазанная его слюной и запахом его тела, казалась целиком его. Словно частью его самого, которую он наконец смог вернуть в себя.

Он тяжело выдохнул, глядя на всхлипывающую под ним Роэллию. В зрачках, кипящих жаждой обладания, отражалось её лицо.

Наконец-то.

Наконец-то.

Наконец-то я получил свой цветок.

147

Ночь тянулась мучительно долго. Открывала она глаза или нет — разницы почти не было. Едва приходила в себя — и вновь проваливалась в беспамятство.

Священную силу принимала в себя Роэллия, но тем, кто жадно тянулся к ней, словно иссохший от жажды человек, был Хьюго. Казалось, он не вынесет и мгновения, если их связь прервётся, и потому не останавливался, вновь и вновь врываясь в неё.

Она, как голодный ребёнок, жадно глотала его священную энергию и подстёгивала его, но он, не выказывая ни крупицы мучения, напротив, упоительно стонал. Поцелуи, стоны и хлюпающие звуки следовали без перерыва.

Она уснула, и, распахнув глаза, уставилась в пустоту. Обессилившее тело обмякло, словно из него из него вынули душу. У Роэллии не было даже сил пошевелить пальцем, не то что поднять веки.

Больно…

Она так много плакала, что воспалённые уголки глаз жгло. А место, что ночь напролёт принимало мужчину, саднило.

Сколько раз он входил в меня?

Сколько раз эта сила, запертая в моём никчёмном теле, выходила из-под контроля, выворачивая меня изнутри?

Когда для счёта перестало хватать и десяти пальцев, девушка сдалась.

Ночь была и нежной, и жестокой, но именно она усмирила силу, рвавшую душу на клочки. Чем больше она думала об этом, тем сильнее поражалась тому мужчине. Всю ночь он не смыкал глаз, уничтожая чудовищ, — и в таком состоянии снова собрал и отдал ей всю свою священную силу до последней капли.

По идее, он должен был просто рухнуть без сил. Но Хьюго уже проснулся — его рядом не было.

Куда он ушёл?

Она с усилием поднялась и огляделась. Сквозь щели в обвалившемся потолке струился слабый свет, но его было недостаточно, чтобы понять, день сейчас или ночь.

Роэллия осторожно выпустила наружу бабочку. На крылья бабочки, выскользнувшей меж каменных глыб, хлынул солнечный свет. Судя по положению солнца, время было уже далеко за полдень.

Где же я?

Пейзаж, который она увидела глазами бабочки, был ей незнаком. Храм стоял на холме — вокруг раскидывалась панорама Гарго. А внизу виднелась знакомая линия реки.

Значит, где-то у безымянных равнин, ведущих на юго-запад. Насколько я знаю, здесь крутые горы, и Чёрные пятна часто появляются, так что люди сюда почти не ходят…

Она и подумать не могла, что в такой глуши, где нет ни дорог, ни следов человеческих ног, скрывается разрушенное святилище.

Она обвела взглядом пустынный холм, где не было даже тени человеческого присутствия, и в порыве пробормотала:

— Может, сбежать…

…Сейчас у меня, кажется, есть шанс. Ни стражи, ни даже прохожих не видно — значит, некому будет меня заметить и доложить.

Она уставилась в пространство и криво усмехнулась. Да куда я сбегу? Способность прятаться у меня есть?

А Дитрих?

Плечи бессильно опустились. Хотелось бросить всё, но мысль о том, что Дитрих может быть жив, заставила её вновь выпрямиться.

Да, умирать ещё рано.

Даже если умирать — то лишь после того, как вытащу Дитриха, хотя бы его тело, из того ада, что зовётся королевским дворцом. А для этого нужно прийти в себя.

Стиснув зубы, она спустила ноги с алтаря. Плащ Хьюго, что укрывал её, словно одеяло, бесшумно соскользнул, обнажив голое тело.

Думала, после ночных мучений тело будет грязным, но, на удивление, оно было чистым. Как будто кто-то тщательно вытер меня… каждый участок…

И без лишних догадок ясно, чьих это рук дело. Но как у него нашлись силы ещё и на это?

Этот мужчина вообще устаёт? Он что, не знает, что такое тяжесть, усталость? Да он просто чудовище…

Даже раненый зверь ложится и с наступлением ночи закрывает глаза. А он — нет. Словно не умеет отдыхать, словно в отдыхе для него таится смертельная опасность.

Кстати, он ведь исхудал. Похоже, последний месяц тоже был для него не просто лёгкой прогулкой. Его чистые, ясные глаза остались прежними, но окружавшая его аура стала куда свирепее, а взгляд — глубже и тяжелее.

Высокая, резко очерченная переносица, отбрасывавшая тень; под ней — пересохшие, потрескавшиеся губы; грубые ладони…

Нет, нет. Не хочу задумываться об этом.

Роэллия подняла аккуратно сложенную у подножия алтаря одежду. Она оделась, затем выпустила остальных бабочек, позволяя свету разлиться вокруг. Даже следуя за ними, она видела вокруг лишь мрак и безлюдные закоулки, но странным образом страха не испытывала.

Медленно ступая вперёд, девушка осматривала подозрительное разрушенное святилище. Оно отличалось от того места, где жил Тень. Здесь обрушения было больше, холод ощущался сильнее. И хотя в этом месте было что-то смутно знакомое, она никогда прежде его не видела.

Этот узор… Луна?

На обвалившейся колонне был вырезан незнакомый орнамент. Это был не солнечный знак Адеморса и не цветочный мотив, который она видела в храме Тени.

Узор, изображавший лунные фазы — от тонкого серпа до полной луны, — был прекрасен и чужд. Такой прекрасный, что вызывал почти щемящую тоску…

Девушка неосознанно провела пальцами по этому узору, но вздрогнула и поспешно отдёрнула руку. Сжав кулак, она последовала за бабочкой глубже в святилище. Слабый, но отчётливый запах воды доносился откуда-то дальше. Это был не затхлый запах стоячей воды, а чистый, прозрачный аромат.

Она долго шла по тоннелю, похожему на пещеру, но в конце концов оказалась перед тупиком. Похоже, из-за землетрясения грунт обрушился — путь впереди провалился, и идти дальше было невозможно.

Роэллия заглянула вниз, в тёмную пропасть. Запах воды исходил отсюда. Прислушавшись, она уловила едва заметный звук текущей воды.

— Там внизу, наверное, протекают грунтовые воды.

От плеска воды вдруг пересохло в горле, и ей захотелось немедленно хоть чем-то смочить его.

Спуститься, что ли… Говорят, что вода, текущая под землёй, чистая и её можно пить сырой. К тому же люди здесь не живут, значит, и загрязнить её ничем не могли.

Она наклонилась чуть сильнее, намереваясь хотя бы примерно понять, какой глубины этот провал. Бабочка, что летела впереди, попыталась осветить дно, но тьма была настолько густой, что одной бабочке не под силу было разогнать её.

Роэллия выпустила ещё несколько бабочек и направила их вниз. Когда их свет наложился один на другой, чёрная бездна слегка дрогнула в бледном мерцании.

Она осматривала стену обрыва, пытаясь понять по свету бабочек, есть ли хотя бы место, куда можно поставить ногу, — и в этот момент за её спиной раздался стремительный топот, а затем в одно мгновение её обхватили за талию.

Твёрдая ладонь одним рывком прижала Роэллию к груди. Вздрогнув от неожиданности, она ухватилась за руку, похожую на каменную глыбу, что сжимала её талию. От испуга даже крик не вырвался, она только судорожно вдохнула, хватая ртом воздух, и в этот миг за её спиной прозвучал дрожащий голос Хьюго.

— Чёрт возьми, Роэллия. Пожалуйста, не умирай. Не пытайся умереть. Я что угодно сделаю…

Что за вздор?

Ошеломлённая девушка крепче ухватила руки мужчины, который держал её так, что она едва могла дышать.

Неужели он думает, что я хотела броситься вниз? Она как раз собиралась спросить его, какого чёрта он себе вообразил, когда…

Не веря собственным глазам, она уставилась на крупную руку. Роэллия смотрела на неё так, будто это был единственный канат, удерживающий её от падения.

— Пожалуйста… — прошептал он.

Этой рукой он рвал чудищ в клочья и голыми пальцами выдирал сердце Уробороса.

Эта рука, что без тени страха сжималась в кулак перед насмехающимися королём и королевой.

А сейчас она дрожала, сжимая её талию так, будто, стоит ему выпустить её — и всё кончено.

Страница книги Тебе, кто называл меня блудницей в интернете

Table of Contents

Пролог

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

1 - 42

1 - 43

1 - 44

1 - 45

1 - 46

1 - 47

1 - 48

1 - 49

1 - 50

1 - 51

1 - 52

1 - 53

1 - 54

1 - 55

1 - 56

1 - 57

1 - 58

1 - 59

1 - 60

1 - 61

1 - 62

1 - 63

1 - 64

1 - 65

1 - 66

1 - 67

1 - 68

1 - 69

1 - 70

1 - 71

1 - 72

1 - 73

1 - 74

1 - 75

1 - 76

1 - 77

1 - 78

1 - 79

1 - 80

1 - 81

1 - 82

1 - 83

1 - 84

1 - 85

1 - 86

1 - 87

1 - 88

1 - 89

1 - 90

1 - 91

1 - 92

1 - 93

1 - 94

1 - 95

1 - 96

1 - 97

1 - 98

1 - 99

1 - 100

1 - 101

1 - 102

1 - 103

1 - 104

1 - 105

1 - 106

1 - 107

1 - 108

1 - 109

1 - 110

1 - 111

1 - 112

1 - 113

1 - 114

1 - 115

1 - 116

1 - 117

1 - 118

1 - 119

1 - 120

1 - 121

1 - 122

1 - 123

1 - 124

1 - 125

1 - 126

1 - 127

1 - 128

1 - 129

1 - 130

1 - 131

1 - 132

1 - 133

1 - 134

1 - 135

1 - 136

1 - 137

1 - 138

1 - 139

1 - 140

1 - 141

1 - 142

1 - 143

1 - 144

1 - 145

1 - 146

1 - 147

1 - 148

О книге