Ветер, ласкавший моё лицо, воскресил в памяти времена годичной, а может, и двухлетней давности. Тогда мы с Пи Фа поехали на море вместе.

Середина октября на Ко Крадад (который Пи Фа до самого нашего приезда упорно называл «Крадад») — маленьком, никому не ведомом острове. Он плоский, как лист бумаги, без холмов, характерных для других островов. Но название его происходит не от этого; когда-то он был покрыт бумажными деревьями, но, увы, все они уступили место кокосовым пальмам.

На острове живёт больше сотни оленей, и это была одна из причин, по которой мы туда отправились. Пи Фа в восторге воскликнул: «Да это же Нара посреди моря! Было бы безумием не поехать!» Так я и посвятил свой скудный отпуск этому крошечному безымянному острову с оленями.

Все не так, как здесь.

Там морская вода прозрачная и голубая, прямо как имя “Пи Фа”. (имеется в виду небо). Песок здесь нежно-желтого цвета, чистый и нетронутый. На закате светит большое солнце. Пи Фа пытается построить замок из песка, но волны разбиваются о него, каждые две минуты захлестывая и разрушая его... Стадо оленей. Они бежали за нами, хаотично, но мирно. Здесь нет ничего похожего, кроме ветра, который заставляет меня чувствовать, что я вот-вот расправлю крылья и взлечу.

Я собираюсь отправиться в полет через несколько минут. Вообще-то, мне следовало сделать это уже давно, но последний проблеск сомнения цепляется за мои крылья, удерживая меня здесь, позволяя ветру трепать волосы и развевать рубашку. Я вглядываюсь в ночное небо, надеясь разглядеть яркую звезду перед полётом. Но все, что я вижу, - это самый глубокий оттенок синего.

Я знаю, что там, наверху, сотни, тысячи, миллионы или даже триллионы звезд, но этот сумасшедший город так ярко освещен, что, к сожалению, затмевает красоту природы. Часто я не могу избавиться от чувства раздражения, хотя знаю, что этот искусственный свет для многих является признаком жизни и смерти.

Я думал, что больше ничего не почувствую, но на самом деле страх по-прежнему является моим постоянным спутником. Кажется, говорят, что те, кто ни во что не верит , уже мертвы. Раньше меня переполняли миллионы чувств и эмоций, которые бушевали во мне и подталкивали меня туда, где я в итоге оказался. И когда я убедился, что мне больше не нужен этот мир, тяжелое бремя эмоций постепенно ослабло. Тревога, гнев, одиночество, даже печаль — все, что, как мне казалось, терзало мою плоть, исчезло.

Я не боюсь пожалеть о своём решении. Мне не о чем жалеть и не за что извиняться. Это доступно лишь тем, у кого за душой что-то есть, но у меня нет ничего. Есть только я сам, никчёмный, не имеющий сил даже заставить себя дышать. Так что этот страх — лишь последний сохранившийся инстинкт живого существа.

Когда я сталкиваюсь с ситуацией, угрожающей выживанию, разумная ткань в моём черепе выделяет страх в качестве предупреждения, используя сомнение как последнюю отчаянную попытку удержать меня. Я всё ещё отчётливо его ощущаю, но, увы, это ничего не меняет.

Я посмотрел вниз. Никто не проходил мимо моего дома. Конечно, была почти полночь, и на улице было мало людей. Даже охранник, вероятно, задремал в своей каморке. Поэтому я был относительно уверен, что из-за меня никто не пострадает. Возможно, будет неразбериха, но какая разница. Я больше не хотел переживать из-за этого. Что будет после моей смерти, не имело ни малейшего значения, пытался я убедить себя.

Я глубоко вздохнул, наверное, уже в пятый раз. Страх мешал мне дышать полной грудью, поэтому я перевёл взгляд с земли внизу и устремил его прямо перед собой. Напротив была крыша другого здания через дорогу. Офисное здание. Я никогда по-настоящему не замечал его раньше, и решил, что теперь уже слишком поздно это делать.

Если только что-то не привлечёт моё внимание.

На крыше кто-то стоит. Кто-то, кто, я был уверен, никак не мог там оказаться, и это тот самый человек, который привёл меня туда, где я нахожусь сейчас.

— Пи Фа.

Не может быть.

Это не он.

— Прыгай.

Он был на другой стороне улицы, но я отчетливо слышал его голос, шепот эхом отдавался в моих ушах. Я даже заметил, как слегка насмешливо дернулись его губы. Он, казалось, жалел меня, зная, что я не осмелюсь прыгнуть, и в то же время ожидал, ожидал, когда моё тело рухнет на бетон внизу, с переломанными конечностями, обезображенное, а мозг превратится в ужасное месиво. Он ждал, когда моя душа и тело окончательно разделятся.

Возможно, это знак.

Мой страх постепенно ослабел и исчез, едва я подумал об этом.

—Пи Фа, ты пришёл забрать Вона?

Пи Фа не ответил, только улыбнулся в ответ. Хотя это была не та улыбка, к которой я привык, она чудесным образом успокоила моё сердце.

— Прыгай.

Он повторил ту же фразу, на этот раз отчётливее.

— Чего ты ждёшь? Прыгай, сейчас же!

Я смотрел на его лицо, слёзы наворачивались на глаза, но в то же время широкая, необъяснимая улыбка расползалась по моим губам. Я лишь знал, что хочу улыбнуться, улыбнуться ему в последний раз как человек из плоти и крови, которого можно коснуться, потому что после этого я стану прахом, невесомой материей, лишённой субстанции, и моё имя начнет постепенно стираться временем.

Но что касается меня и Пи Фа, мы будем вместе навечно.

— Хорошо, — тихо ответил я, раскинув руки, словно птица, готовящаяся расправить крылья.

—Подожди меня, Вон.

Я закрыл глаза и бросился вниз с вершины здания, сердце сжимала тоска.

—Нет.

Я ответил нерешительно, скользя взглядом по отчёту о пациентах, которым назначена операция на завтра. В голове у меня было две мысли: о работе, конечно, и о человеке на другом конце провода, и я не мог игнорировать этот вопрос, хотя и понимал, что это не очень разумно.

—Нет, — сказал я низким, твёрдым голосом, чуть более настойчиво, чем прежде, когда собеседник начал хныкать и отказался принимать мой первоначальный ответ.

—Не будь ребёнком.

— Почему? Я же хочу, чтобы ты пошёл.

Я устало вздохнул. Я не знал, как описать этого человека. Иногда он был послушным, как глупый щенок, а иногда упрямился, как четырехлетний ребенок, который все время спрашивал “почему” и звал свою маму.

— Я знаю. И я говорил уже много раз — я не хочу идти.

—Жестокий ты тофу!

— Так-так.

— Поганый негодяй.

— Пхи Фа.

Тот, чьё имя я назвал, замолчал, когда я обратился к нему серьёзным тоном четвертого уровня — почти максимального. Но я знал, эта тишина была не из-за чувства вины. Тот взрослый мужчина, хоть и внушительный внешне, вовсе не считал зазорным так ныть передо мной. Он просто затих, закатывая глаза и что-то бормоча себе под нос, словно издеваясь над моей серьёзностью.

—Если будешь слишком часто закатывать глаза, они могут так и остаться.

— Пи Фа не закатывал глаза.

— Знаешь, на днях один пациент рассказывал, что закатил глаза своей девушке за её спиной и солгал, что не делал этого. Через три дня ему почудилось, будто кто-то—

—Ай! *Закатывает, закатывает* Я только разок закатил!

Я не смог сдержать смешок. Загнать этого парня в угол было проще простого. Он был самым большим трусом из всех, кого я знал. Из-за этого стоило лишь связать что угодно с потусторонним, как этот трус выкладывал все начистоту.

—Чего ржёшь? Не смешно. — голос в трубке звучал раздражённо. Хотя он и понимал, что я дразню его намеренно, каждый раз он всё равно съёживался от страха. — Пи Фа просто хотел, чтобы ты когда-нибудь пришёл посмотреть, как он играет в футбол. Разве это слишком много?

— Не слишком, но я не понимаю, зачем им так отчаянно нужно, чтобы я пошёл. Я же не умею играть в футбол, да и смотреть за игрой не умею тоже.

— Я хотел, чтобы ты пришёл, посидел и посмотрел.

— Он что, ребёнок? Мне что, нужно сидеть и наблюдать, как он играет с друзьями? — я ворчал по-детски, не отрывая глаз от экрана компьютера. Что-то показалось мне странным. Не знаю, то ли у пациента необычное состояние, с которым я не сталкивался, то ли ординатор, писавший этот отчёт, просто кое-как сдал информацию.

— Болельщики всех остальных приходят, почему же парень Пи Фа не может?

— Значит, короче говоря, завёл ты парня только чтобы хвастаться перед друзьями, да?

— Фа определенно есть чем похвастаться, кроме гордости, но его парень определенно достоин того, чтобы им похвастаться! Мы так редко видимся

Тук-тук-тук.

— Мне нужно идти, Пи Фа, работа, — немедленно прервал я его, услышав стук в дверь. Тот, кто только что ныл и жаловался, тут же умолк. Хотя он часто ведёт себя как ребёнок, Пи Фа никогда не создаёт мне проблем на работе. Он проглотил все свои слова и легко ответил.

— Ладно, возвращайся к делам. Потом ещё позаимствую твоё время, — и положил трубку так, словно и не жаловался вовсе.

— Войдите.

Я отозвался как раз в тот момент, когда дверь открылась.

— Профессор, тот случай, о котором я говорила утром.

— М-м, что там? — я откинулся на спинку кресла, стараясь расслабиться по максимуму, зная, что эти ординаторы меня побаиваются (или даже боятся), хотя я ни разу не угрожал и не ругал их. По правде говоря, я был самым добрым человеком в отделении. Но, возможно, всё из-за того, что я не особенно весел и улыбчив, особенно когда устаю; мое лицо в такие моменты выглядит еще менее приветливым. Поэтому втайне они любили называть меня «Строгий брат».

Что, собственно, означало: «Вы уже сделали предварительную оценку?»

— Всё сделано, — нерешительно произнесла ординатор третьего года. Хотя её речь была чёткой, глаза и язык тела ясно выдавали желание поскорее покинуть кабинет. — Пациент — ASA класс 3, ИМТ 40, интубирован. Процедура была сложной.

— И каков ваш план?

— Посмотрим, насколько сложной окажется интубация. Попробуем позицию «рампы», адекватную оксигенацию, ВПНК для апноической оксигенации и видеоларингоскопию».

— Приготовьте трубки разных размеров. Приготовьте ларингеальную маску. Если и это не сработает, вероятно, придётся использовать фиброоптическую интубацию в сознании.

Она, казалось, нуждалась в нескольких секундах, чтобы перевести дух после того, как выпалила длинную вереницу терминов. Я не стал сразу отвечать или задавать вопрос, хотя слова уже вертелись на языке, и дал ей время отдышаться и расслабить напряжённые плечи. Я думал, несколько секунд тишины помогут ей успокоиться, но, странно, она, кажется, занервничала ещё сильнее, и мне самому начало казаться, что я вот-вот задохнусь.

— А если фиброоптика не сработает? — спросил я. —  Падение сатурации, респираторная поддержка... что ещё?

— Трахеостомия, — мгновенно выпалила она, словно промедление даже на секунду заставит мои когти впиться ей в лицо.

— М-м, хорошо, — я слегка кивнул.

— Э? — ординатор слегка расширила глаза. Она смотрела на меня с недоумением.

— Тогда всё в порядке, действуйте, как сказали.

Она моргнула. Я предположил, что она ожидала от меня большего, чего и я бы хотел, но, честно говоря, не знал, что добавить, поскольку говорить больше было не о чем.

— Или вы хотите, чтобы я присутствовал? — начал я гадать о её предпочтениях, думая, что эта фраза может передать мою заботу.

— Э-э... пожалуйста, делайте так, как вам удобнее, профессор.

Но это мало помогло.

— Тогда я не пойду, — спокойно ответил я. Женщина-ординатор, кажется, на десятую долю расслабилась, но я не был уверен, то ли от облегчения, что я не войду в операционную, то ли от того, что, похоже, она скоро уйдёт. — Позовите, если что.

— Да, — она быстро поклонилась. — Спасибо, профессор.

Я слегка кивнул, прежде чем вернуться к своим делам. Ординатор  поспешно развернулась и почти побежала к двери моего кабинета, словно это была тёмная комната для допроса особо опасных преступников. Такое поведение задевало меня.

— Нонг Доктор.

— Да...?

Женщина выпрямилась и быстро обернулась на звук моего голоса. Её лицо выражало такое изумление, будто она при свете дня увидела призрака.

— Вчерашний случай прошёл превосходно, — сказал я ровным голосом. Я только сейчас осознал, что не сказал того, что хотел, ещё со вчерашнего дня. — Вы единственная, кого я могу отпустить с уверенностью, что вы справитесь самостоятельно.

Выражение ее лица слегка изменилось. Конечно, она все еще выглядела как человек, который увидел привидение, но ее взгляд смягчился. Спокойная уверенность расправила её плечи. Наконец мне показалось, что она снова дышит нормально, в привычном ритме.

— Большое спасибо, наставник.

Она вышла с широкой улыбкой, которую, я уверен, никогда прежде не видел на её лице. По крайней мере, я не был причиной этой улыбки. На самом деле, единственная улыбка, на которую я был способен, была вымученной. Останусь ли я в её глазах «Строгим братом» и после этого?

17:13. Я спустился на лифте с четвёртого этажа. Сегодня у анестезиолога была напряженная работа, поэтому я ушел с работы значительно позже обычного. Это изрядно меня вымотало, но моё настроение обычно мало влияет на окружающих. Будь я в духе или нет, они всё равно будут считать меня раздражительным, так что нет смысла особенно стараться и притворяться (чего я всё равно никогда не делаю).

Как только свет за дверью операционной погас, я быстро собрал свои вещи и выбежал на улицу. Не только потому, что отчаянно хотел уйти с работы, но и потому, что меня ждали.

Я поспешил вперед, не глядя на встречающихся людей, и через несколько минут оказался на больничной парковке. Беглый взгляд определил мою цель. Этот вид должен был принести облегчение, но, увы, я лишь глубже вздохнул.

Под деревом, на узкой дорожке, сидел молодой человек. Даже сидя там, было ясно, что он высок и хорошо сложен. На нём была облегающая чёрная футболка, выцветшие джинсы прямого кроя, чёрные кроссовки с белой полосой и бейсболка того же цвета, что и футболка, надетая, чтобы скрыть растрёпанные волосы. В правой руке он держал стакан с ярко-красной жидкостью - несомненно, содовой с лаймом. Его мизинец был изогнут крючком, на нём висел пакетик с фрикадельками. Левой рукой он протягивал стакан бродячей собаке у больницы, которая с большим энтузиазмом облизывала его, и я был почти уверен, что там тоже были фрикадельки.

— Давно ждёшь? — я остановился перед ним. Любитель собак поднял на меня взгляд и произнёс с бесстрастным выражением:

— С четверть пятого.

— Прости, я сильно задержался, — извиняющимся тоном сказал я. Я знал, что он придёт вовремя, но у меня не было даже времени написать ему, что работа затянулась. Вернее, время было, но я легкомысленно предположил, что он и сам поймёт: раз я задерживаюсь, значит, срочные дела.

— Всё в порядке, — он медленно покачал головой, и румянец на его щеках заставил меня почувствовать себя ещё виноватее. Потому что это означало, что ему было тяжело не только от ожидания; жара тоже была невыносимой.

И ещё вот это.

— Мне пришлось сидеть здесь и составлять Тонгу компанию.

— Тонгу?

— Вот, — он кивнул в сторону чайного окраса собаки, которая теперь сидела рядом, облизываясь. Она смотрела на него сверкающими глазами, с нетерпением ожидая следующего угощения.

— С чего ты взял, что его зовут Тонг?

— Сам дал имя.

— С каких пор?

— Давно. Мы не так уж часто виделись, — небрежно ответил он, поглаживая голову Тонга, словно показывая, как они близки. — Он всегда приходит навестить меня, когда я здесь. Мы большие друзья».

— Потому что знает, что, раз пришёл, значит получит еды.

— Не может же он быть таким жадным, — его ровный голос звучал серьёзно, полностью противореча содержанию речи. Это была одна из черт характера, заставлявшая считать его чудаком. Что интересно, операционная медсестра недавно сказала, что я тоже такой. — Вообще-то, я купил фрикадельки для тебя, но Тонг был голоден, так что я отдал всё ему.

— Ты голоден?

— Пи Фа был голоден и съел целых три шампура сам!

Пи Фа легко признался, как всегда. Это заставило меня улыбнуться против воли. Я опустился на колени перед ним, приподнял козырёк его кепки, полностью открыв лицо. Хотя щёки были раскрасневшимися, а на лице выступили капельки пота, смотреть на него было невероятно успокаивающе.

Он действительно красив. Слишком красив, чтобы сидеть здесь и делиться фрикадельками с бродячей собакой.

— Почему не ждал в машине? Разве не жарко? — спросил я, доставая маленькую упаковку салфеток, чтобы вытереть его пот.

— Жарко, но я не могу сидеть снаружи совсем один», — ответил красавец. Любой другой, услышав это, подумал бы, что он шутит, но что до меня? Я знаю, что ничего не могло быть серьёзнее. — Или, может, в следующий раз Пи Фа позволит мне прокатиться с ним в машине?

— Хочешь воспользоваться Пи Фа?

— Ребенок.

Он криво усмехнулся. Я знал, он не шутил, а просто прощупывал почву. Если бы я глупо поддался и разрешил, в следующий раз он, вероятно, привёл бы своего лучшего друга Тонга посидеть в машине с кондиционером.

— В следующий раз, если придётся долго ждать и не захочешь сидеть в машине, можешь посидеть внутри здания. Или в приёмной, это недалеко.

— Нет, спасибо, не хочу быть среди людей, — сказал Пи Фа, запрокидывая голову, чтобы мне было удобнее вытирать пот со лба. Я сдвинул его кепку почти с головы и промокнул салфеткой линию роста волос. Это не сделало его свежим, будто после душа, но было лучше, чем ничего. — Я сегодня итак насмотрелся на них.

Для окружающих Пи Фа мог казаться самым дружелюбным щенком в мире, но на самом деле он — мой робкий кот. Он покладистый, весёлый, разговорчивый, и я думаю, все, кто знает Пи Фа, говорят, что с ним легко подружиться, не осознавая, что они — посторонние, чужаки для его круга. Робкий кот общается с ними, но не намерен впускать на свою территорию.

Пи Фа — знаменитость, это очевидно. Невозможно, чтобы кто-то настолько красивый ускользнул от внимания публики. Сколько ни прячь или ни маскируй, прекрасное рано или поздно обнаружат. Так что Пи Фа, подобно коту в стеклянной клетке, проявляет себя естественно, одновременно проводя четкую границу между собой и внешним миром. Лишь немногим людям позволено переступить эту границу, и, без сомнения, я — один из них.

— Пойдём, — я взял Пи Фа за руку, помогая ему подняться. Он обернулся и легко помахал на прощание Тонгу, и его лицо в этот момент выражало куда больше грусти, чем когда он провожал меня на работу. Я начинал немного уставать от этого ледяного, любящего чай парня.

— Было тяжело, последний случай, — сказал Пи Фа, когда мы отъезжали от больницы. Прохладный воздух кондиционера в машине высушил его пот. Я предложил ему снять кепку, но он отказался, сказав, что причёска не в порядке.

— Да, пришлось присматривать за сестрой, — безразлично ответил я, слегка откинув спинку сиденья. Только сейчас, сидя на мягком сиденье и чувствуя прохладу, я осознал, как устало моё тело.

— Так ты пропустил?

— Пациент пришёл в себя.

— О, это пугает.

Дальнейших объяснений не требовалось. Даже не будучи врачом, можно догадаться, что пробуждение пациента во время операции — нечто недопустимое. А для меня как анестезиолога особенно. Моя работа — поддерживать баланс между оптимальными условиями, ходом операции и безопасностью пациента. Любое затруднённое дыхание, икота, лёгкое движение или повышение давления из-за боли считаются серьёзными рисками. Всякий раз, когда такое случается — будь то по моей вине или по вине ординатора, с которым я работаю, — в голове проносится образ «худшего сценария».

— Он не был в полном смысле «в сознании», но наркоз был слишком поверхностным, поэтому он тяжело дышал и двигался. После этого произошел эффект домино.

— Это был настоящий хаос.

— Это было тяжело, — вздохнул я, вспоминая беспорядок в операционной. Инциденты, когда пациент в сознании, хоть и не смертельны, всё равно должны учитываться...

Вся команда сидела как на иголках. Ординатор третьекурсник, допустивший ошибку, был совершенно раздавлен. Что до меня, сотрудника, присматривавшего за ним, когда мы вышли из операционной — он не просто ошибся, он ошибся в случае, где хирург был свирепее ротвейлера — я первым принял удар. Но поверьте, эмоционально это куда сильнее ударило по тому молодому человеку, чем по мне.

— Бедняга, — сказал Пи Фа, проводя рукой по моей голове (или, точнее, взъерошивая волосы). — Что хочешь поесть? Пи Фа приготовит.

— А ты не устал? — спросил я, всё ещё откинувшись назад с закрытыми глазами. — Целый день на съёмках, да?

«Но у меня ничего особенного, всё та же рутина».

— А какая Ая в жизни? Красивая?

— Оооочень красивая! — Пи Фа протянул слово, заставив меня расхохотаться. Видимо, та актриса наполовину японского происхождения должна быть поистине ослепительной; иначе этот обычно невозмутимый как скала оператор не стал бы восхвалять её столь открыто.

— Вживую она ещё красивее, чем на экране. Когда она играла детектива, Пи Фа не думал, что она так выделяется.

— Так что, фотографии получились удачные?

— Это также зависит от мастерства фотографа, малыш, — я протянул руку и слегка толкнул его в плечо, чувствуя лёгкое раздражение. Навыки Пи Фа действительно не имеют равных, и не только в Таиланде. Он фотограф моды такого уровня, что я порой чувствую себя незнаменитым парнем известного актёра. Но даже так его хвастливая манера действительно раздражает.

— Вот хвастун.

— Эй! Так ты думаешь, что у Пи Фа нет таланта?

Мой мужчина, топовый фотограф, сделал обиженное лицо. Вождение не было препятствием для его детского поведения по отношению ко мне, потому что, помимо того, что он великолепный фотограф, он ещё и мастер надувать губы, этот Пи Фа.

Он также отличный водитель. Мне никогда не приходится беспокоиться о его вождении, будь то мастерство или безопасность; он всегда справляется на отлично.

— Если ты не хорош, то я не знаю, кто тогда хорош, — спокойно сдался я. Результат был очевиден: я не мог спорить с ним о его способностях. — Просто подожди и увидишь.

— Вероятно, пройдёт еще много времени, прежде чем это выйдет.

— Думаешь, я не смогу дождаться?

— Просто говорю, что пройдет много времени. Эй! Этот ребёнок! — рука, лежавшая на рычаге переключения передач, потянулась и ущипнула меня за щёку. Он не был со мной особенно нежен. Пи Фа щипал и мял мою щёку, пока моё лицо не исказилось, а рот не скривился в уродливой гримасе. Увидев мой вид, полный стоического страдания, он расхохотался, явно позабавившись. Он делал это так часто, что мне уже лень было останавливать.

— В последнее время, когда Пи Фа называет меня «малыш», мне странно щекотно, — сказал я, потирая щёку после того, как его рука отпустила.

— Почему? Нельзя так называть?

— Мне уже тридцать два.

— Хочешь сказать, я старый? — его взгляд оставался прикованным к дороге, но выражение лица не сулило ничего хорошего. С тех пор как ему стукнуло тридцать, Пи Фа стал невероятно чувствителен к возрасту, хотя внешне это никак не проявлялось.

— Я ещё ничего не сказал.

— Если ты чувствуешь, что ты больше не ребенок, тогда как насчет Пи Фа, который называет тебя ребенком?

— Так вся жизнь в том, чтобы быть молодым или старым? Вон не считает себя старым; он просто уже не молод.

— Так может сказать даже тот, кому всего тридцать два.

— Так что, тридцать семь — это действительно так плохо?

— Ай — он вскрикнул так, будто я плеснул в него кипятком. Этот мальчишка застонал и пожаловался, когда я впервые за день упомянула его возраст. Я действительно не понимаю Пи Фа.

Зачем так переживать из-за возраста? В последнее время он совсем не выглядит на свои годы. Он выглядит намного моложе своих лет, и никто бы не догадался, что в этом году ему исполнилось тридцать семь, если бы он сам не сказал (а он обычно не говорит). «Зачем людям нужно взрослеть? Я не хочу взрослеть».

— В последнее время я не особо повзрослел, — пробормотал я.

— Может, сейчас ещё не так плохо, но через три года Пи Фа будет сорок, а Вону — всего тридцать пять. Не будет ли Вон стесняться, что у него парень старше?

— Сорок лет — и ты уже старик? Куда спешишь? — вздохнул я. — Словно твоя жизнь закончится в сорок. —  Да ладно тебе, это не в первый раз, — устало сказал я, испытывая одновременно усталость и сочувствие к нему. — Когда тебе было тридцать, мне было двадцать пять, и мы все равно справлялись без проблем.

— Но это не то же самое...

— И так будет продолжаться, Пи Фа. Это естественно. Я даже рад, что буду рядом с тобой, когда ты будешь взрослеть, не только с двух до трёх, с трёх до четырёх, с четырёх до пяти, с пяти до шести. Я буду наблюдать за всем этим.

Мои слова успокоили ворчуна. Пи Фа не стал возражать, только слегка дернул уголком рта, как будто хотел улыбнуться, но сдерживался. Я не понимал, почему он так себя ведёт.

—Если хочешь улыбнуться, то улыбайся, — протянул я, не думая, что мои слова произведут впечатление. Я просто сказал то, что думал. Но это нашло отклик в душе слушателя. — Ты когда-нибудь притворялся?

— Это было похоже на то, как если бы ты только что сделал Пи Фа предложение, — сказал Фа, улыбаясь.

— Я бы сделал предложение, — спокойно ответил я, — Если бы кто-то другой меня не опередил.

— В таких делах тебе до Пи Фа далеко, маленький поросенок.

Если хотите узнать, кого Пи Фа считает «своим», проще всего обратить внимание на прозвища. Пи Фа любит давать прозвища всем, кто ему близок, причём каждому по несколько раз, в зависимости от его настроения и происхождения человека. У меня столько прозвищ, что я их почти все не помню. Большинство из них связаны с едой: тофу, свиная колбаса, варёное яйцо, фрикадельки и так далее. Их так много, что каждый день появляются новые, и мне уже надоело спрашивать, откуда взялось каждое из них.

— Да, да, ты молодец. — Я тоже не собирался его перебивать. — Когда позвонит организатор, пожалуйста, поговори с ним.

— Конечно. Может, он и не сможет связаться с тобой, но он может связаться с Пи Фа.

— Ладно, в следующий раз поговори с ним сам. Ты просто напрашиваешься на головную боль.

— Это значит, что если Пи Фа...

— Но прежде чем принимать какие-либо решения, ты должен спросить меня, — перебил я его, точно зная, о чем он думает. — И не устраивай на свадьбе ничего странного, Пи Фа.

— Я знаю, — протянул он, надув губы и явно недовольный тем, что я его раскусил. На самом деле он уже должен был к этому привыкнуть. Неужели он думал, что за восемь лет я ничего о нем не узнал? Сейчас я готов ради тебя на все.

Часть Фа.

— Хорошо…Не торопись.

Свет периодически мигал, сопровождаясь знакомым звуковым сигналом. С тех пор как я освоил камеру, я слышал этот звук по меньшей мере миллион раз. Он похож на звук, с которым открывается дверь машины, и на звук, с которым открывается дверь в квартиру Вона. Он вызывает похожее чувство предвкушения, но не совсем такое же. Звук, с которым открывается дверь машины, сигнализирует о том, что вот-вот начнется работа, что я вот-вот поеду домой или что вот-вот увижу Вона. А вот звук, с которым открывается дверь в квартиру,

— Хмм.

Это значит, что я вот-вот встречусь с Воном. Неужели я радуюсь только из-за Вона, а не из-за работы? Я никогда раньше об этом не задумывался.

— Отлично, просто замечательно, — сказал я, проверив последний набор снимков на мониторе. — Съёмку можно заканчивать. Вы все отлично поработали. Спасибо.

В ответ раздались тихие возгласы и вздохи, а потом все разошлись, чтобы закончить свои дела. Модель, похожая на европейку, подошла ко мне, чтобы поблагодарить, а затем ушла со своей свитой. Стилисты начали убирать гримёрную и упаковывать косметику. Осветители выключили свет и начали перетаскивать оборудование, как будто давно ждали этого момента. Я тоже его ждал. Я люблю фотографировать, но это не значит, что я не люблю отдыхать. Мне нравится этим заниматься, но чувство удовлетворения от проделанной работы не менее приятно.

— Пойдем поедим? — раздался голос рядом, пока я укладывал вещи в коробку для хранения. Мне не нужно было поднимать голову, чтобы понять, кто это.

— Я сегодня занят, — спокойно ответил я.

— Опять на свидание идёшь?

— Почему ты так говоришь? Ты что, ревнуешь?

— Ну конечно, — протянул Оскар, и его лицо исказилось от нескрываемого отвращения. Каждый раз, когда он корчил такую гримасу, мне казалось, что мир несправедлив. Некоторые люди изо всех сил стараются выглядеть как можно лучше, но в итоге выглядят странно и нелепо. В то же время другие стараются выглядеть непривлекательно, но, как ни странно, выглядят хорошо. Оскар был одним из таких людей. В мире моды лицо, достойное Оскара, называют «модельным». В отличие от большинства кинозвёзд и интернет-знаменитостей, Оскар обладает пленительной красотой. А ещё он отличный водитель. Мне никогда не приходится беспокоиться о том, как он ведёт машину, — ни из-за его навыков, ни из-за того, что он соблюдает правила. Он всегда отлично справляется.

У него асимметричные глаза, высокий нос с небольшой горбинкой, на щеках россыпь веснушек, а подбородок острый. Добавьте к этому широкие плечи и рост выше 180 см, и вы поймёте, что даже один поход с ним в кафе-мороженое — это повод для гордости. И даже если не брать в расчёт нашу дружбу, он по-прежнему остаётся одной из моих любимых моделей.

— Я понимаю, что ты очень хочешь поужинать с Пи Фа, но, пожалуйста, не заставляй меня умолять, — сказал я, застегивая вторую сумку с фотоаппаратом.

— Пожалуйста, перестань вести себя так отвратительно, — поморщился Оскар. — Не смей меня ругать за такое поведение.

— Если Вон расстроится из-за чего-то подобного, свадьбы в этом году не будет.

— Хм, — усмехнулся Оскар. Я не мог понять, что он чувствует: раздражение, ревность или и то, и другое. — А может, мне стоит прийти к вам на ужин? Что ты готовишь?

— Извини, но сегодня бесплатной еды не будет, — я тут же поднял руку, чтобы его остановить. — У нас встреча в ателье.

— Свадебный костюм?

— Да.

— Хочешь узнать моё мнение? — спросил молодой манекенщик, сверкнув глазами. Иногда мне кажется, что он больше меня рад предстоящей свадьбе. Он что, думает, что он жених или что-то в этом роде? — Я лучше всех знаю, что подойдёт Вону.

— Серьёзно, даже если ты мой друг, я всё равно могу дать тебе в морду.

— Ох... — застонал Оскар, плюхнулся на стул и обхватил штатив для камеры так, словно его сердце вот-вот разорвётся. — Я тоже хочу нарядиться.

— Хм? —  Я резко развернулся.

— Я имею в виду, что женюсь на ком-то другом, — быстро поправился он. — Не ревнуй без причины.

— Тебе нельзя доверять.

— Ты думаешь, я настолько плохой, что стану претендовать на парня своего друга?

— А что, если мы расстанемся?

— Ты собираешься бросить его?

— Вот! — я поднял штатив, а мой змееподобный друг автоматически вскинул руку, принимая защитную стойку.

— Опусти оружие! — Оскар пренебрежительно взмахнул рукой. — Я просто шучу.

Я медленно опустил оружие (штатив), но не сводил глаз с этого опасного парня.

Хоть я и знал, что Оскар никогда бы так не поступил, я все равно разозлился.

С тех пор как я начал встречаться с Воном, Оскар постоянно нахваливал его, говорил, какой он классный.

У меня безупречный вкус, но, может быть, ему не стоит так расхваливать его.

Разве это не моя обязанность?

— Ты вот-вот женишься, а все еще ревнуешь, — сказал Оскар, изображая досаду.

— Я буду ревновать до самой смерти.

— Хотел бы я, чтобы «Фа» восьмилетней давности услышал эти слова.

Я ничего не ответил, просто пожал плечами, не обращая внимания на то, что он откопал старую легенду и пересказал ее, потому что, в конце концов, это была правда, хоть и довольно неприятная для меня.

— Я правда не могу пойти с тобой поужинать. Может быть, в следующий раз, — сказал я, перекидывая сумку через плечо.

— Да, да, иди. Думаешь, я заставил бы тебя отказаться от встречи с портным, чтобы поужинать со мной?

— Как и раньше.

— Но не в этот раз, — тихо проворчал Оскар. — Как я мог так подставить Вона?

— Он ещё не закончил.

— Просто веди себя прилично.

Вежливый человек ответил протяжным голосом и, совершенно обессилев, прислонился подбородком к штативу камеры.

Увидев это, я не мог не пожалеть модель, которой приходится есть в одиночестве. Что я мог сделать? Сейчас для меня нет ничего важнее свадьбы.

— Иди поешь с детьми. Они скоро уйдут, — предложил я.

— Нет, спасибо, я лучше пойду в свою комнату и закажу что-нибудь на ужин.

— Снова пытаешься вызвать сочувствие, да?

— Если ты всё равно собираешься выбрать своего парня, то не жалей меня.

— Ладно, тогда пошли.

— Хорошо! — воскликнул Оскар. Я рассмеялся. Хотя это и было похоже на шутку, мне действительно пора было уходить. Я ласково взъерошил волосы своего лучшего друга, собрал вещи и вышел из студии.

Часть Вона.

Дни, когда мы с Фа свободны, случаются редко. Почти каждый раз нам приходится самим всё организовывать. Приходится немного подстраиваться, чтобы всё получилось, иначе у нас не было бы возможности побыть вместе. И эти свободные дни мы обычно не тратим на поездки или что-то в этом роде. В основном мы просто хотим быть вместе.

Я поставил пакеты из супермаркета на кухонный стол. Сегодняшний поход за продуктами был проще обычного, потому что мне нужно было купить всего понемногу, в основном те ингредиенты, которые мы обычно не используем. Поскольку шеф-поваром на ужине будет Пи Фа, я воспользовался свободным временем утром, чтобы сбегать в магазин и купить всё для него. Конечно, все прошло гладко, потому что у Пи Фа с утра была онлайн-встреча с представителями международного агентства. У него не было времени спросить, почему я пошел за продуктами один, хотя обычно мы ходим вместе.

Тишина в доме навела меня на мысль, что второй обитатель дома где-то уединился.

Где же он может быть? Если сейчас день, то Пи Фа точно не в спальне, потому что он говорит, что спальни предназначены только для сна. Значит, если он не смотрит фильм в гостиной, то, скорее всего, чем-то занят на заднем дворе.

Как я и предполагал, первое, что я увидел, выйдя за дверь, была его широкая спина. У Пи Фа было свое укромное местечко в саду. Это была не совсем теплица, но по конструкции она была похожа на нее, только более открытая и воздушная. По обеим сторонам росли большие деревья, дававшие тень. Внутри стоял длинный деревянный стол, идеально подходивший для демонстрации растений в горшках, которые Пи Фа старательно выращивал. В центре стоял прямоугольный деревянный стол, на котором он размещал все, что хотел показать. Сегодня на нем лежали краски для плакатов, кисти разных размеров и прозрачное ведро с водой цвета воды в канале. Рядом на мольберте стояла рама для холста, деревянный стул и красивый мужчина, сосредоточенно работавший над мазками, совершенно не обращавший внимания на звук моих шагов.

Пи Фа страстно увлечен искусством. На самом деле я тоже (это одна из причин, по которой мы с ним нашли общий язык с первой же встречи). Но у него есть нечто большее, чем у меня. Я не знаю, как описать это одним словом. Иногда это похоже на одержимость, на опьянение, иногда — на свободу духа, а иногда — на стержень, который объединяет все вокруг него. Возможно... Я бы назвал это верой — страстью, которую Пи Фа испытывает к искусству, в отличиие от меня. Это пылкая вера, и именно поэтому он может посвятить свою жизнь тому, что любит, в то время как я предпочитаю посвятить себя тому, что у меня хорошо получается, — медицине.

Я взял запасную раму для холста и мольберт, которые стояли в сторонке, и развернул их рядом с Пи Фа. Мне не нужно было красться или двигаться тихо, как вор, потому что, пока я не кричал и не звал его, Пи Фа не отрывал глаз от холста. Даже сейчас он не замечает, что я здесь. Пи Фа всегда такой, когда на чем-то сосредоточен.

Когда он чем-то увлечен, то часто забывает обо всем на свете. Или, другими словами, весь его мир сужается до размеров холста.

Прошел почти час, и наконец я держал в руках его портрет. На моем холсте был изображен Пи Фа, его кисть касалась поверхности перед ним. Выражение его лица было расслабленным, но в то же время серьезным, как будто он обо всем забыл. Жаль, что я не нарисовал его выцветшие джинсы, оставив только белую футболку. В следующий раз попробую изобразить его целиком. Мне очень нравится, как пояс его брюк облегает нижнюю часть талии и как из-под него выглядывает нижнее белье. Если бы я нарисовал Пи Фа таким, это могло бы довести меня до оргазма без какой-либо другой физической стимуляции.

— Хм... — наконец мир Пи Фа начал обретать очертания. Он выпрямился, не сводя глаз с собственной картины на холсте, а затем медленно покрутил шеей, чтобы размять затекшие мышцы. Когда он начал поворачиваться, его взгляд встретился с моим, и я сел рядом с ним.

— Оу!

Пи Фа слегка вздрогнул, заметив, что я за ним наблюдаю.

— С каких пор ты тут сидишь?

— Примерно час, — спокойно ответил я, окуная кончик кисти в стакан с водой.

— И ты мне ничего не сказал?

— Мне нечего говорить.

— По крайней мере, мог бы предупредить, что ты здесь.

— Кто бы посмел тебя отвлечь?

Фотограф нахмурился, встал и нежно поцеловал меня в макушку. Он спрятал обе руки за спину, боясь испачкать меня краской, хотя мне было все равно.

— Но это действительно опасно. А вдруг сюда ворвется грабитель или выползет змея?

— Должно быть, это что-то серьезное, — сказал я, нанося серую краску на волосы Пи Фа на холсте. Я решил добавить немного тени, чтобы они выглядели мягче и реалистичнее, как настоящие волосы, к которым я прикасаюсь каждый день. —Может, попробуешь не так сильно давить?

— Я стараюсь.

— Все равно не получается.

— О боже... — тихо простонал Пи Фа, но не стал возражать.

— Оо! Ты нарисовал Пи Фа? — спросил он, прежде чем переключиться на что-то другое.

— М-м, — тихо ответил я, не отрывая взгляда от картины и тщательно прорисовывая волосы Пи Фа. На этот раз у меня неплохо получилось. Кажется, я полная противоположность Пи Фа: лучше всего у меня получаются те вещи, за которые я даже не берусь.

— Как красиво, — сказал Пи Фа. — Ты нарисовал меня таким красавчиком!

— Брат Фа и так красавчик.

— Хи?

— Этот Пи Фа тот, кого я хочу видеть каждый день.

Мой собеседник молчал, пока я отводил взгляд от холста, обмакивал кисть в краску и поворачивался к нему.

— Что? —   спросил я, потому что Пи Фа продолжал смотреть на меня странным взглядом.

— Если бы Вон был женщиной, у нас была бы целая куча детей еще до того, как мы поженились. — Пи Фа,

Я расхохотался. Я хотел шлепнуть его по руке, но у меня уже были грязные ладони. В итоге я просто пнул его в голень, смущенный его грубой шуткой.

— Пи Фа превратился в красивого дельфина! - Сказал Пи Фа, посмеиваясь, и увернулся от моего пинка.

— Дельфина?

— Помнишь тот документальный фильм, который мы смотрели вместе прошлой ночью? У дельфинов-самцов сильное сексуальное влечение, и они могут заниматься сексом по нескольку раз в день.

— Но ведь это длится всего двенадцать секунд, верно?

Молодой дельфин прикрыл рот рукой и широко раскрыл глаза, как будто не мог поверить в то, что я сказал, хотя именно он первым поднял эту тему.

— Эта свиная колбаса такая вкусная!

Пи Фа подошел ко мне сзади и обнял меня, обхватив руками за шею, но все еще стараясь не испачкать меня краской. Он крепко обнял и поцеловал меня в ухо и шею; его желание подразнить меня было поистине непреодолимым.

— Неужели прошло всего двенадцать секунд? — прошептал он тихим голосом.

— А как ты думаешь, это правда?

— Пи Фа никогда не записывает. Это ты должен вести.

— Я никогда не считал, — честно ответил я, наклоняя шею, чтобы ему было удобнее уткнуться в нее лицом. Выступающий нос Пи Фа прижался к моей коже. Он сделал глубокий вдох, как будто хотел вдохнуть в свои легкие каждую частичку моего аромата. — Но, честно говоря, это заняло не двенадцать секунд.

— Меньше?

— Клянусь богом, Пи Фа, — саркастически возразил я. Я услышал тихий смешок молодого человека, похожего на дельфина. Конечно, он прекрасно знал, что двенадцать секунд — это в тысячу раз меньше его обычного среднего времени.

— Клянусь, — тихо прошептал он, не отрываясь от моего затылка. Его испачканные краской ладони высохли, и он начал водить рукой вверх по моей руке. От тепла его губ, коснувшихся моей шеи, по спине побежали мурашки. Я закрыл глаза, пытаясь подавить охватившее меня возбуждение. Я не хотел отталкивать его, но в то же время не думал, что стоит поддаваться ему сейчас.

Я снова услышал его смех.

Пи Фа нежно прикусил мочку моего уха и просунул руку мне под футболку. Его горячая ладонь намеренно коснулась моих сосков, заставив меня слегка напрячься. Я знал, что он просто хочет меня подразнить, но мысленно представлял, как он сметает все со стола, поднимает меня и укладывает на себя, срывает с меня хлопковые брюки и дорогое нижнее белье, которое он мне купил, а потом заполняет пустоту внутри меня. Внезапно его тело с такой силой прильнуло ко мне, что я задрожал. Старая деревянная ножка стола, должно быть, жалобно застонала. Но мы оба были бессердечны до последней секунды. Мой прекрасный мужчина безжалостно уничтожит меня вместе с этим деревянным столом.

— О!

От ласк Пи Фа у меня ослабели руки, кисть выскользнула из пальцев, и я инстинктивно попытался поймать ее обеими руками. Кисть, испачканная серой краской, затанцевала у меня в руках и наконец упала на пол, оставив на моих ладонях серые разводы.

— Ну и бардак. — Пи Фа неохотно отстранился, потому что я испортил атмосферу. Он тихо усмехнулся, сходил за влажной тряпкой и вернулся, чтобы вытереть мне руки, без тени раздражения.

— Мне правда не стоит носить его постоянно, — вздохнул я, злясь на себя. Я заметил пятно на кольце на безымянном пальце левой руки — обручальном кольце, которое Пи Фа подарил мне три месяца назад.

— Всё в порядке, — небрежно произнёс Пи Фа. Он опустился передо мной на колени и осторожно стёр пятно с серебряного кольца, украшенного красивым бриллиантом.

Конечно, это не такой огромный камень, как в женском обручальном кольце. Носить что-то подобное показалось бы мне странным. Даже выбирая мужское кольцо, Пи Фа постарался остановиться на максимально простом дизайне — он знает, что я терпеть не могу всё слишком броское.

Ну… за исключением него самого.

— Ты можешь стереть пятна. Я специально выбрал такую модель, чтобы ты мог носить его каждый день, — с улыбкой сказал Пи Фа, аккуратно убирая следы краски с моих волос. — К тому же это кольцо безумно дорогое. Носи его почаще, чтобы оправдать потраченные деньги, пожалуйста.

Я рассмеялся, глядя на красивого мужчину, который был на пять лет старше меня, и мысленно поблагодарил себя. Восемь лет назад, по какой бы то ни было причине, я приобрёл его — и теперь был безмерно благодарен за это. Потому что всё, что я когда-то потерял, вернулось ко мне тысячекратно, стотысячекратно.

Мне нравится слышать свой смех, когда я рядом с ним.

— Ты тоже носишь его каждый день, да? — спросил я, глядя на серебряное кольцо, которое было очень похоже на мое, на его безымянном пальце.

— Да, — ответил Пи Фа. — Я ношу его постоянно. Теперь я ношу с собой камеру вот так.

Без лишних слов фотограф принял необычную позу, держа в руках камеру, — казалось бы, ничего не выйдет, но кольцо было хорошо видно.

— Твои друзья тебя возненавидят за такую театральщину, — усмехнулся я и погладил своего парня по голове рукой, которую только что вытер.

— Это и есть главная цель, — с гордостью ответил он. — Пусть завидуют! Пи Фа женится!

— Ты так рад?

— Конечно рад, — тут же ответил будущий жених. — Я ждал этого всю жизнь. Я хотел жениться, хотел быть с человеком, которого люблю до смерти.

Пи Фа говорил с улыбкой, выглядя словно воздушный шарик, переполненный счастьем. Я боялся, что если он попытается вместить в себя еще больше счастья, то лопнет и исчезнет прямо у меня на глазах. Это было бы ужасно.

— Теперь, когда я нашел того самого, я не могу дождаться дня, когда смогу жениться на тебе!

Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду, когда говорит «не могу». Это уже третье предложение руки и сердца с тех пор, как мы вместе. Даже не хочу представлять, как расстроится этот маленький комочек счастья, если я снова ему откажу.

— Просто подожди. Мы еще даже арку для свадьбы не установили.

— Не волнуйся, Пи Фа уже заказал арку из разноцветных воздушных шаров. На нашей свадьбе она точно будет.

— Пи Фа, — тихо сказал я.

— Шучу, — ухмыльнулся он, произнеся это своим обычным милым голосом. «Никаких разноцветных шаров».

— А если Вон не против?

— Это хорошо, тогда мне не придется звонить в магазин воздушных шаров и отменять заказ.

— Идиот.

Я легонько оттолкнул голову этого глупца, прежде чем он успел схватить меня за руку.

Пи Фа поцеловал тыльную сторону моей ладони, а затем кольцо, которое он собственноручно надел мне на палец.

— Не снимай кольцо, ладно? — тихо сказал он. Его лицо стало серьезнее, чем раньше, и я это почувствовал. — Если только ты меня больше не любишь. Если ты все еще любишь меня, носи его не снимая.

Его обещания были выражены в его взгляде и теплых прикосновениях. Мне казалось, что мы уже женаты, прямо здесь, на заднем дворе, только вдвоем.

Ни арки, ни свидетелей, ни священника, ничего, кроме меня, его и двух колец на наших пальцах.

Легкий ветерок колыхал листву, а воробьи неустанно чирикали.

Кисти были испачканы краской, деревянный стол — в засохших пятнах краски, а над головой висело ведро с цветной водой, похожей на стоячую воду в канале. Руки Пи Фа были перепачканы засохшей краской для плакатов.

Его рисунки — это мои работы.

А на его холсте — изображение стрекозы.

— Если ты так говоришь, значит, я упустил свой шанс снять его, — сказал я.

— Это хорошо, — ответил он с улыбкой. — Очень хорошо.

Не знаю, почему Пи Фа сегодня решил нарисовать стрекозу. Он никогда раньше не говорил об этом. Мы никогда не смотрели вместе документальные фильмы о стрекозах, и я почти ничего не знаю об этих насекомых.

Но это изображение вызвало у меня чувство тревоги и перемен. Возможно, оно означало начало нашего брака, а может, и нет.

Я вышел из ванной. Пи Фа, который уже принял душ, сидел на кровати и ждал меня. На нем были его обычные очки, и он был погружен в чтение нового романа, который его увлек. Как обычно, он был полностью поглощен сюжетом и не замечал ничего вокруг. Даже когда я встал в изножье кровати, он не обратил на меня никакого внимания.

В конце концов я сдался, перестал пялиться на заядлого книголюба и плюхнулся на свою половину кровати. Матрас прогнулся под моим весом, и Пи Фа слегка вздрогнул, но ничего не сказал. Он лишь бросил на меня короткий взгляд и снова сосредоточился на книге.

Когда я придвинулся ближе, книжный червь автоматически обвил меня руками. Пи Фа притянул меня к себе еще ближе, не отрывая глаз от захватывающей истории на страницах. Я положил голову ему на грудь и стал слушать, как ровно бьется его сердце, словно колыбельную. Мне больше ничего не было нужно.

Я просто люблю быть рядом с ним, особенно когда он такой взбалмошный и в то же время спокойный. Это мой золотой момент. Он такой классный, когда молчит.

— Переверни мне страницу, — тихо попросил Пи Фа. Я молча перевернул страницу, посмеиваясь про себя над нашим поведением. Один хотел нежности, другой — читать, но не хотел, чтобы его оставили в покое.

Поскольку правая рука Пи Фа обнимала меня, он не мог сам переворачивать страницы.

— Ты закончил? — спросил я, когда он спокойно дочитал обе страницы.

— Ещё нет, — ответил Пи Фа. Он помолчал секунд десять, а потом снова заговорил: — Всё, закончил.

Я снова перевернул страницу.

Так мы просидели еще довольно долго. Это было не намного удобнее, чем обычно, и казалось немного безумным, но мне было весело. По-своему весело.

— Ты еще не устал? — спросил Пи Фа.

— Нет, — просто ответил я и слова перевернул страницу. На этот раз Пи Фа даже не успел подать знак: моя рука двигалась сама по себе, как будто знала, что он дочитал страницу. Прошло минут двадцать, и я постепенно расслабился. Я крепко обняла Пи Фа, как будто обнимала подушку. Мне было так тепло и уютно, что не хотелось двигаться. Пи Фа нежно поцеловал меня в макушку, словно желая усыпить, хотя я совсем не хотел спать.

— ...Я правда хочу заняться сексом, — тихо пробормотал я.

— Что? — Пи Фа резко обернулся. Он наклонился, чтобы посмотреть на меня, и на его лице появилось растерянное выражение, отчего я рассмеялся.

— Шучу, — сказал я, хихикнув и легонько похлопав его по груди. — Давай, читай дальше.

— Ты уверен? — спросил Пи Фа, широко раскрыв глаза от страха, что я совру, чтобы его успокоить, хотя на самом деле я не имел в виду ничего такого. Отчасти мне просто нравилась эта атмосфера, а с другой стороны я хотел его подразнить. — Я могу.

— Правда? — Я рассмеялся, а Пи Фа продолжал смотреть на меня, часто моргая и не понимая, шучу я или нет.

— Ладно, — кивнул он. — Иди в ванную. Пи Фа ждёт.

Я уставился на него, гадая, действительно ли он думает о том, о чём говорит, или просто дразнит меня. Как бы хорошо мы ни понимали друг друга, Пи Фа всегда был таким игривым. Он постоянно придумывал новые способы меня подразнить. Вот почему общение с этим человеком требует большого самообладания.

— Чего ты так насторожился? Давай, — усмехнулся Пи Фа. — Или хочешь, чтобы я пошёл с тобой?

— Это точно правда?

— О да, точно! — твёрдо ответил он. — Ты ведь хотел это сделать, да?

Я мгновение смотрел ему в лицо, а потом вздохнул и положил голову ему на подушку.

— Я не хочу.

— Ого! — воскликнул Пи Фа, удивлённо глядя на меня. — Что это? То в гору, то под гору, как при менопаузе!

— Я не хочу этого делать.

— Но ты ведь хотел, да?

— Но Пи Фа не хотел.

Пи Фа молчал. То, что он не стал возражать, означало, что я был прав, и это не было напряжённым моментом. Мы всегда были такими. Мы наблюдаем друг за другом и общаемся настолько честно, насколько это возможно, и, конечно, не обижаем друг друга.

— Но ты можешь это сделать, — сказал Пи Фа, поглаживая меня по голове. Он нежно провёл пальцами по моим волосам, словно играя с маленьким длинношёрстным щенком. — Сейчас может показаться, что ничего не происходит, но как только ты разденешься, Пи Фа будет в деле.

Я рассмеялся. Так всегда. Я даже представить себе не могу, что когда-нибудь разозлюсь на Пи Фа за его слова. Он может показаться странным, несущим всякую чушь, но на самом деле все, что он говорит, тщательно продумано. Он просто странный, но не бездумный.

— Может, в следующий раз, — небрежно ответил я. — Мне лень.

— Действительно?

— Хм…

Пи Фа несколько секунд смотрел мне в лицо, а потом слегка кивнул, как бы говоря: «Теперь я тебе верю». Наконец-то.

— Ладно, тогда давай спать. — Пи Фа закрыл книгу, положил её на прикроватную тумбочку, снял очки, лёг и укрылся тем же одеялом. — Иди сюда, поросёночек, обними меня.

Я придвинулся ближе, чтобы он мог меня обнять, как и просил. Пи Фа нежно поцеловал меня в лоб и прошептал:

— Увидимся во сне.

Он повторял это каждую ночь, пока это не стало нашей традицией.

Тишина окутывала нас всего несколько минут, пока мой беспокойный разум вдруг не подкинул мне мысль, которая давно не давала мне покоя.

— Пи Фа, — и мой рот тут же зашевелился, — ты уже спишь?

— Ещё нет, — вяло ответил Пи Фа. — Что случилось?

— Ты сказал Бигу, что хочешь, чтобы он был шафером?

— Ещё нет.

— Скажи сейчас, а то мы опоздаем.

— Угу, — просто ответил Пи Фа. Его короткий ответ вызвал у меня смутное ощущение, что он что-то скрывает.

— Или ты не хочешь, чтобы он был шафером?

— Хочу, — ответил Пи Фа. — Биг — старший брат Пи Фа.

— Почему ты ноешь? Хочешь, я сам им скажу?

— Нет, не надо... — в его голосе слышались детские нотки. Если бы мне пришлось угадывать, то я бы предположил, что Пи Фа сделал что-то, за что его отругал старший брат.

Теперь он дуется и отказывается с ним разговаривать. Он всегда такой, хотя очень любит брата. — Но Биг всегда меня ругает. Я уже слишком ленив, чтобы с ним разговаривать.

Вот видите? Я никогда не ошибался в своих догадках.

— Просто веди себя так, чтобы не злить его.

— Что бы Пи Фа ни делал, он злится.

Я вздохнул. Я могу понять, почему Пи Фа так сказал. Эти двое — братья, которые практически полные противоположности друг другу. Старший — серьёзный парень, соблюдающий все правила. Он — воплощение идеального старшего сына в азиатской семье. Младший же — свободолюбивый парень, который не позволит никому и ничему помешать ему вырваться за рамки. Из-за этого мы с Пи Фа всегда были на ножах. Единственное, что у них общего, — это внешность. Если хотите узнать, как будет выглядеть Пи Фа через пять лет, просто посмотрите на Пи Яя.

— Что ж, тогда хорошо. Будет здорово, если он станет шафером.

— Ты можешь помириться с Пи Яй от моего имени?

— Ладно, но только старший брат хочет получить один конверт.

— Ого, значит, Биг много на себя берет, да? — младший брат скорчил гримасу, и его бормотание рассмешило меня. — Лучше бы шафером был Бенни.

— Бенни уже договорился, что будет мальчиком с цветами.

— А я не могу взять его на две должности?

— Не можешь.

Будущий жених тяжело вздохнул, как будто наступил конец света, когда понял, что не может пригласить своего семилетнего племянника в качестве шафера на свою свадьбу.

— Ох, от одних мыслей об этом я начинаю скучать по Бенни.

— Хм, я давно его не видел, — я кивнул в знак согласия.

В последнее время мы оба были так заняты работой и подготовкой к свадьбе, что у нас не было времени навещать нашего маленького племянника. Раньше мы виделись по несколько раз в месяц. — Нам правда нужно найти время, чтобы сходить к нему.

— Ты пытаешься уговорить Пи Фа пойти к Бигу, да?

— Это было неизбежно. Ты что, так и будешь на него злиться?

— Хм, — раздражённо фыркнул Пи Фа. Если бы не то, что я наконец-то удобно устроился, этот идиот получил бы пощёчину. — Я помирился с ним только потому, что скучал по Бенни. Пи Фа хочет купить новый конструктор «Лего», чтобы поиграть с Бенни.

Я невольно улыбнулся, представив, как Пи Фа играет с Беном, сыном старшего брата. Они с Беном невероятно похожи, как два неразлучных друга. Они часто проказничают, за что старший брат их ругает, но это никак не умаляет их игривости.

Когда Пи Фа играет с Беном, это не похоже на игру взрослого с ребёнком. Скорее, это похоже на то, как два ребёнка веселятся вместе. Они говорят на одном языке, как друзья одного возраста. Тётя ведёт себя так, будто у неё больше власти. Я, который обычно не слишком энергичен, нахожу это очень милым.

Мне тоже нравится наблюдать за тем, как Пи Фа играет со своим племянником.

— Тебе правда так нравится играть с детьми? — спросил я.

— Хмм… Я не знаю. Раньше я не особо задумывался о том, нравится мне это или нет. Наверное, я понял, как весело играть с детьми, когда родился Бенни.

— Тогда почему ты не хочешь завести своего?

Пи Фа рассмеялся в ответ на мой вопрос. Он не ответил, наверное, потому что задумался. Я уже знал ответ, поэтому сделал вид, что это несерьезный вопрос, на который не нужно отвечать.

— Серьезно?

Но мне действительно нужен ответ.

Пи Фа на мгновение замолчал. Думаю, он был удивлен тем, что я вдруг поднял эту тему после того, как мы много лет назад поговорили об этом и пришли к согласию.

— Как я уже говорил тебе, — спокойно ответил Пи Фа, — я не хочу детей. Ты же знаешь, Вон.

— Да, знаю. Но прошло много лет. Может быть, со временем ты передумаешь и познакомишься с Бенни. Думаю, Пи Фа может изменить свое мнение.

— Я не собираюсь ничего менять, — ответил он без колебаний. Честно говоря, от этих слов у меня перехватило дыхание. — А ты хочешь что-то изменить?

— Не знаю.

— Вон однажды сказал, что не хочет растить ребенка.

— Да, но тогда я думал только о себе. — С каждым словом, которое слетало с моих губ, образ в моей голове становился все более четким. Я не осознавал, чего хочу, пока не попытался произнести это вслух. — Я не мог представить себя в роли отца, но теперь... когда я представляю себя в роли отца вместе с Пи Фа... думаю, это не так страшно, как мне казалось.

Пи Фа молчал, но я знал, что в его голове царил хаос. Шестерёнки бешено крутились, механизм раскачивался вверх-вниз, как на американских горках.

— Возможно, я пересмотрел свои взгляды. Тогда, когда мы договорились не усыновлять ребёнка, я искренне согласился. Но теперь я думаю, что мы оба справимся. Мы готовы во всех отношениях, и в финансовом плане, и с точки зрения работы. Возможно, нам придётся тщательнее планировать своё время, но я теперь работаю в штате, так что всё не так напряжённо, как раньше. А работу Пи Фа можно перераспределить, если мы захотим.

Я понял, что говорю дольше, чем рассчитывал. Неужели я всё это время думал об этом? Никогда.

— У меня есть знания. Я хочу быть врачом. Я уверен, что смогу вырастить здорового ребенка. И самое главное... — я сделал глубокий вдох, прежде чем продолжить, — Я думаю, что этому ребенку очень повезет, если его отцом будешь ты, Пи Фа.

Пи Фа слишком молчалив. Надеюсь, он не заснул и не сбежал раньше меня.

— Пи Фа определенно станет отличным отцом. Я в этом уверен.

— Но чтобы стать хорошим отцом, нужно в первую очередь искренне хотеть им стать.

Его ответ мало чем отличался от того, что я ожидал, но все равно было тяжело его услышать. Я все знаю: я знаю, что Пи Фа не хочет детей, и знаю почему. Но я все равно надеюсь, что наши отношения изменят его мнение, как изменили мое.

Я сам изменил свое мнение благодаря ему. Но с Пи Фа все может быть иначе. Я не могу его переубедить.

— Возможно, Вон прав. Пи Фа сможет вырастить ребенка здоровым и счастливым. Но будет ли Вон в порядке, если все это время Пи Фа не будет его настоящим отцом?

Я не могу отрицать, что Пи Фа прав, но в то же время смириться с разочарованием непросто, особенно если это разочарование исходит от человека, от которого я ожидал слишком многого, возможно, даже невозможного, до такой степени, что он начал чувствовать себя неловко.

— Воспитывать детей и быть отцом — это разные вещи, Вон. Играть с чужими детьми несколько раз в месяц — это не то же самое, что иметь собственного ребенка.

Я все знаю, но все равно хочу, чтобы он сделал это ради меня. Хочу, чтобы он передумал. Я хочу, чтобы он забыл обо всём, через что ему пришлось пройти. Я хочу, чтобы он отпустил эту боль. Я хочу, чтобы его раны зажили. Я хочу изменить его прошлое, чтобы у него было то будущее, которого я для него хочу.

— Я так рад, что ты так сильно в меня веришь, Вон.

Но у меня ничего не вышло.

— Но Пи Фа не может быть чьим-то отцом.

***

— Не забудь ланч-бокс, — предупредил меня Пи Фа, прежде чем я вышел из машины, как будто знал, что я его возьму. Я совсем забыл, что на заднем сиденье лежит мой обед.

— Хорошо. — Я взял сумку и ланч-бокс, который собрал для меня Пи Фа. Он делает это не каждый день из-за своего непредсказуемого графика, но в основном, если у него есть время и продукты, Пи Фа собирает мне еду, чтобы я мог поесть на работе. Он делает это с тех пор, как я стал интерном.

— Пока.

— Да, сэр, — Пи Фа слегка улыбнулся, перегнулся через сиденье и легонько чмокнул меня в щёку. — Удачи.

— И тебе того же, Пи Фа, — ответил я, прежде чем открыть дверь машины и выйти. — До вечера.

— Да.

Пи Фа закончил своё прощание улыбкой и лёгким взмахом руки, как корейская знаменитость на камеру, после чего его машина отъехала от больницы. Я какое-то время смотрел ей вслед, испытывая странное чувство. Обычно я не стою и не смотрю вслед машине Пи Фа до тех пор, пока она не скроется из виду. Но в последнее время между нами возникла какая-то странная атмосфера, и мне становится не по себе почти каждый раз, когда мы расстаёмся.

С той ночи мы не говорили о ребёнке. Я не поднимала эту тему. Пи Фа ведет себя так, будто того разговора никогда не было, и это, наверное, хорошо. Но меня раздражает то, что я все равно чувствую, что между нами происходит что-то странное. Пи Фа по-прежнему ведет себя как обычно, но я не знаю почему. Мне все равно кажется, что его что-то постоянно беспокоит. Он по-прежнему заботится обо мне и относится ко мне так же, как и всегда, но что-то его тревожит, и он отказывается об этом говорить, хотя обычно я был бы первым, к кому он обратился бы, что бы ни случилось.

«Вздох».

— Мэнди, чем ты его заткнула? — проворчал Чианг, глядя на меня с крайним раздражением. Я знал, что срываю всем обед (в 14:00), но ничего не мог с собой поделать. — Хватит вздыхать.

— Мой друг спорит со своим парнем, — Глой легонько похлопала меня по плечу, чтобы успокоить. Я подумал: «Спасибо тебе за это», потому что хотел сделать то же самое, но у меня не было сил пошевелиться. — Одинокие люди, просто заткнитесь.

— Ты тоже одинока.

— Я не одинок и делаю все правильно, в отличие от тебя, одинокого и злобного.

— Я начинаю понимать, почему я одинока.

Я сидел и смотрел, как дерутся двое моих друзей, и даже не пытался их разнять. Втайне я гадал, что было бы, если бы пациенты увидели, как сотрудники бьют друг друга по голове. Хм... наверное, ничего бы не случилось, разве что за ужином все бы об этом посплетничали.

А вот старшие преподаватели волнуются. Они вечно попадают в неприятности из-за пустяков.

— Посмотри на это, Глой, — пожаловался Чианг, после того как попытался подраться, но потерпел сокрушительное поражение, несмотря на то, что он крупный и сильный мужчина. Доктор Чианг, специалист по ортопедии, восхищался молодыми ординаторами, но, глядя на его состояние, я не мо понять, что в них такого впечатляющего. — Я говорю правду, а ты ведёшь себя так, будто не можешь этого принять.

— Что значит «правда»? У меня просто нет времени. Ты что, не знаешь, что даже у хирургов нет времени на всё?

— Он здесь только для того, чтобы пялиться на девушек, как какой-нибудь похотливый ортопед.

— Ого! Какие стереотипы. Есть много хороших ортодонтов.

— Но не ты.

— Ты что, правда зациклился на ортопедической хирургии?..

Я медленно потягивал вторую чашку кофе, стараясь не обращать внимания на детские перепалки этих двоих. Я бесцельно листал телефон, а потом зашел в чат, чтобы проверить, ответил ли Пи Фа, но сообщений от него не было. Обычно я не сижу так и не жду его ответа. Я знаю, что он ответит, как только у него появится время воспользоваться телефоном, но сейчас мои мысли слишком разрозненны. Меня тревожит его обычное поведение.

— Эй...Он действительно расстроен, — Чианг наконец перестал спорить с Глой и переключил внимание на меня. На самом деле в этом не было необходимости: я и сам не хотел об этом говорить. — Не переживай. С ним все будет в порядке. Мы даже не сильно повздорили.

— Иногда, когда все так, мне просто хочется поспорить, чтобы поскорее с этим покончить.

— Холодная война, — Глой слегка кивнула, словно прекрасно меня понимая.

— Это удушающее чувство, да? Я понимаю.

— Все... как в тумане, — медленно ответил я. — Он не изменился, но и не стал прежним. Это сложно объяснить.

— Возможно, он тоже в стрессе и пытается найти выход, — Глой ободряюще похлопала его по спине. — И ты тоже не виноват. Правильно, что мы говорим об этом, чтобы знать, чего хочет каждый. Это лучше, чем держать все в себе и не обсуждать.

— Но дело в том, что мы уже говорили об этом. Пи Фа всегда был категоричен: он совершенно не хочет детей. Но я все равно поднял эту тему.

— Я понимаю, Пи Фа, наверное, чувствует давление, — непринужденно сказал Чианг, за что получил еще одну оплеуху от Глой за то, что сболтнул лишнего.

Но я не виню Чианга, потому что думаю так же, как и он. — Я не говорю, что Вон не прав, но и Пи Фа тоже не прав. У каждого свои причины. Просто их потребности не совпали.

— Но я понимаю, Вон, — Глой проигнорировала слова Чианга и повернулась ко мне, чтобы нежно сжать мое плечо. — Найти хороших людей непросто, а Пи Фа просто потрясающий. У него хорошая работа, деньги, он красив, у него хороший характер, и он ответственный. На его месте, даже если бы я изначально не хотела детей, после встречи с таким человеком я бы, наверное, передумала.

— Внутренний мир, — пробормотал он.

— Те, кто думает только о том, как бы прокормиться, не поймут.

Глой повернулась, чтобы съязвить в адрес человека, который «день за днём цепляется за жалкие крохи».

— Если подумать, просто невероятно, что Чианг до сих пор не женат. Обычно симпатичные врачи-ортопеды не доходят до уровня штатных сотрудников. Если у них нет девушки, с которой они встречаются ещё со времён интернатуры, они сразу же женятся. Некоторые даже заводят детей, не закончив специализацию. Только мой друг до сих пор ни с кем не связал свою жизнь. Он такой независимый и немного странный.

— Зачем так заморачиваться? — равнодушно пожал плечами Чианг, его совершенно не волновало, что его считают упрямым глупцом в медицинском халате.

—  Вот именно, ты не задумываешься о таких вещах, поэтому тебе уже за тридцать, а ты до сих пор не женат, — саркастично сказала Глой с самодовольным видом.

— Вот именно, ты слишком много думаешь о таких вещах, поэтому тебе уже за тридцать, а ты до сих пор одинока, — парировал Чиенг.

Впервые я почувствовал, что мои отношения создают проблемы для других.

Пока Глой и Чианг выясняли отношения во второй раз, у меня зазвонил телефон. Увидев входящий номер, я почти сразу понял, кто мне звонит.

— Да, — ответил я на звонок, и через несколько секунд зазвонил телефон Глой.

Мы все одновременно вскочили, а молодой врач-ортопед поднял голову и заморгал, уставившись на нас ничего не понимающим взглядом.

— Ты уже уходишь? — спросил Чианг.

— Пока-пока, — одновременно помахали мы с Глой на прощание, прежде чем каждый из нас взял свою чашку с кофе и поспешил из кафетерия в отделение неотложной помощи.

В неотложке сегодня, как и всегда, царил хаос. Если бы я сравнивал больницу со страной, то отделение неотложной помощи я бы поместил в столицу, потому что это действительно город, который никогда не спит.

В отделение Глой пришла с 22-летним пациентом, который попал в автомобильную аварию. Он жаловался я на сильную боль в животе, особенно в левой его части, боль при дыхании и болезненность при пальпации верхней левой части живота. Анализы крови и аспирация жидкости из брюшной полости однозначно указывают на разрыв селезенки со значительным внутрибрюшным кровотечением. Поэтому необходима срочная операция. Доктор Глой — ведущий хирург, а я, как обычно, буду анестезиологом.

Как анестезиолог, я должен тщательно собрать анамнез и оценить состояние пациента перед каждой операцией, чтобы подобрать наиболее подходящий метод анестезии. В данном случае я получил информацию от родственников пациента (скорее всего, от его девушки) о том, что у пациента в анамнезе была злокачественная гипертермия (аллергическая реакция на анестезию), а также что он лечился от депрессии и тревожности и регулярно принимал селективные ингибиторы обратного захвата серотонина (СИОЗС). Судя по информации, которую мне предоставила девушка пациента, он принимал оба препарата.

Эсциталопрам и сертралин, которые стимулируют серотониновые нейроны, назначаются относительно небольшому числу пациентов с депрессией. Честно говоря, их прием сопряжен со значительным риском опасных побочных эффектов. Однако, исходя из текущего состояния этого пациента, я не думаю, что это станет серьёзной проблемой. Гораздо важнее убедиться, что в операционной, на оборудовании и во всех лекарствах нет ничего, что могло бы спровоцировать реакцию на анестезию.

Атмосфера в операционной была спокойной, как и при большинстве операций. Хотя слова «разрыв селезенки» или «кровотечение» звучат пугающе, состояние этого пациента не считалось критическим. Если не возникнет никаких осложнений (или того, что мы в просторечии называем «волком в овечьей шкуре»), шансы на выздоровление были вполне реальными.

Пока операция шла гладко, у меня, как у анестезиолога, которому почти ничего не оставалось делать, кроме как следить за состоянием пациента, было немного свободного времени. Глой шепотом рассказывала медсестре о новом профессоре, а ординатор-первокурсник, наблюдавший за операцией, медленно приближался ко мне.

— Профессор, — тихо прошептал он, — вам звонят.

— Ответьте. Скажите, что я в операционной, — небрежно ответил я, даже не взглянув на ярко светящийся экран телефона.

— Я принял звонок. Сказали, что это срочно.

Услышав это, я кивнул, показывая, что хочу, чтобы трубку поднесли к моему уху. Я решил, что, скорее всего, кто-то снаружи звонит, чтобы узнать о пациенте на одной из коек или сообщить дополнительную информацию.

Что касается пациента, которому сейчас делали операцию, я мог только молча скрестить пальцы и надеяться, что ничто не нарушит тишину и спокойствие во время этой операции.

— Алло.

Я спросил, и голос на другом конце провода ответил почти сразу. Я нахмурился, удивленный тем, что это был голос Оскара, а не медсестры или врача из больницы.

— Э-э, что случилось, Ос?

— Извини, что отвлекаю тебя от работы, но это действительно не терпит отлагательств. —  От его серьезного тона у меня бешено заколотилось сердце. Оскар обычно такой же шутник, как и Пи Фа, поэтому я редко вижу его серьезным. — Успокойся.

— Брат Ос... что случилось?

И для меня это совсем не хороший знак.

— Пи Фа… небеса…

В конце этой фразы у меня в ушах зашумело. По телу прокатилась волна жара. Ком в груди сжался и начал яростно колотиться, пока боль не разлилась по всему телу. Внезапно я почувствовал, что не могу нормально дышать: сколько бы воздуха я ни вдыхал, его все равно не хватало.

Это... неправда.

Должно быть, что-то пошло не так. Если это не ошибка Оскара, то, наверное, я ослышался.

— Я что-то не так понял? — мой голос дрожал, и я старался говорить как можно тише, чтобы эта мысль осталась только в моей голове и не дошла до остальных, которые были сосредоточены на операции и непринужденном разговоре.

— Вон…

— Вы уверены? Врач подтвердил это перед тем, как позвонить и сообщить?

— Мы всё проверили. Пожалуйста, послушай нас. Мы знаем, что это

трудно, но сейчас никто, кроме тебя, не справится.

— Это неправда. Вы все сговорились, чтобы снова разыграть Вона, да?

— Нет, Вон, это не шутка.

— Нет...

В лучшем случае это мог бы быть звонок от медсестры, которая сообщает важную информацию, что-то, что семья только что вспомнила о пациенте. Эта информация может заставить нас в срочном порядке изменить планы. Многие из нас могут оказаться в ситуации, когда придется решать проблему до окончания операции. Но это не тот случай.

Дело не в человеке, лежащем на операционном столе, и не в каком-то конкретном пациенте, за которого я несу ответственность. Дело в людях за пределами больницы, в людях, из-за которых я чувствую себя подавленным и удрученным, когда ем, в людях, о которых я забываю, когда нахожусь в операционной, в людях, с которыми я собираюсь разобраться после работы, чтобы наконец вернуть всё на круги своя.

— Небо и правда потемнело.

Я попытался отрицать услышанное, но Оскар не дал мне такой возможности. Он говорил с такой убеждённостью, и хотя я чувствовал, что он вот-вот заплачет, он без колебаний повторил эту ужасающую правду.

— Врач сказал, что он был уже мёртв, когда приехала скорая. В аварии выжил только второй участник, поэтому их обоих доставили в больницу.

Я больше не хотел ничего слышать. Наверное, это очередной сон. Пи Фа всегда смеётся и называет меня глупым, потому что мне постоянно снится, что он умирает. Когда сон сбывается, я просыпаюсь и плачу. А он смеётся и обнимает меня. «Пи Фа должен дожить до ста лет, да? Свинка ты эдакая, тебе только кажется, что Пи Фа так часто умирает!» В конце концов я перестаю плакать и смеюсь вместе с ним.

И в этот раз всё так же.

Мне нужно проснуться.

— Я слышал, что у этого парня серьёзные проблемы. Врач сказал, что у него разрыв селезёнки. Можешь считать меня придурком, но я правда не хочу, чтобы он выжил. Местные говорят, что этот придурок вёл себя как идиот, пытался подрезать Фа, а потом врезался в него.

Но чем дольше я слушал голос на другом конце провода, тем глубже погружался в сон. Я уже не надеялся проснуться. Я слишком глубоко увяз в этом кошмаре.

— Если мой друг умрёт, а этот ублюдок выживет, значит, этот мир несправедлив.

Оскар безудержно рыдал, он едва мог говорить, а я не проронил ни слезинки. Почему? Неужели мне было грустно? Или я злился? Я не знал. Никто не мог мне сказать.

— У него есть имя? — спросил я. — У того, кто сбил Пи Фа.

— Полиция попросила меня сфотографировать его удостоверение личности. Сейчас.

Голос на другом конце провода звучал приглушенно, потом раздался шорох. Наверное, он искал фотографию. Через несколько секунд Оскар ответил: — Нашел. Имя...

Сначала я подумал, что это просто совпадение. Слова «автокатастрофа», «разрыв селезенки» или «ребенок» были недостаточно конкретными, чтобы делать какие-то выводы.

Поэтому я хотел получить окончательный ответ, который подтвердил бы все мои предположения.

— Фамилия тоже известная.

Сначала я думал, что это не имеет отношения к человеку, лежащему без сознания на кровати, но теперь я так не считаю.

— Профессор, — позвал меня анестезиолог, когда показатели жизнедеятельности пациента на кровати изменились, — у пациента очень высокая температура.

Я попросил ординатора повесить трубку, а сам вернулся к операционному столу. Нет, разве это уместно? Я даже не заметил, что стою здесь.

Этот человек — кто-то, кто беззаботно гонял по дороге, полной ничего не подозревающих людей, живущих с предельной осознанностью, невинных людей, направляющихся к своей цели. Невозможно знать, насколько это важно или кто их ждёт. Этот человек забрал человека, которого я любил больше всего в жизни, и теперь я изо всех сил стараюсь помочь ему выжить.

Когда он импульсивно издевается над незнакомцами на улице, задумывается ли он о том, что это неправильно? Поймет ли он когда-нибудь, сколько жизней и сердец может лишить это мимолетное удовольствие? Если жизнь других людей для него ничего не значит, то что тогда говорить о его собственной жизни? Стоит ли защищать жизнь человека, лежащего на операционном столе?

— Учитель...

— Вон, — окликнула меня медсестра, прежде чем вмешалась Глой, которая была занята операцией. Она на мгновение взглянул на меня, стоявшего у изголовья кровати. Этого было достаточно, чтобы понять: он почувствовала, что со мной что-то не так.

— Что с пациентом?

Я на мгновение замолчал, изо всех сил стараясь взять себя в руки и обдумать всю информацию, чтобы дать ответ, который, как мне казалось, был лучшим из возможных в тот момент.

— Возможно, серотониновый синдром, — ответил я. — У пациента депрессия и анемия, он принимает эсциталопрам и сертралин.

— А это не злокачественная гипертермия? — спросила Глой. Внезапно мне показалось, что она делает это нарочно.

[Злокачественная гипертермия — нарушение регуляции кальция в скелетных мышцах, вызванное усилением метаболизма под воздействием стимуляторов, таких как анестетики. Это приводит к повышению уровня углекислого газа в крови, мышечным спазмам, высокой температуре, учащённому сердцебиению, ацидозу и повышению уровня калия в крови, что может привести к сердечной аритмии и даже к смерти.]

— Проверь мои знания. — Глой — хорошая подруга, но она часто не может скрыть свою склонность к соперничеству, и это соперничество обычно достается мне. Но я обычно не обращаю на это особого внимания. И в этот раз ничего не изменилось. — У него в анамнезе...

— Но он не был напряжен, — спокойно возразил я. — Симптомы похожи, но если бы это действительно была миастения, он бы напрягался. Кроме того, и лекарство, и устройство изготовлены без использования веществ, провоцирующих миастению. У него не должно быть на них аллергии.

Глой ничего не ответила. Она даже не издала ни звука в знак согласия, и я не мог разглядеть выражение ее лица под хирургическим халатом.

На мгновение в операционной воцарилась тишина. Никто не произносил ни слова, пока не зазвучал сигнал монитора жизнедеятельности.

В тот момент, когда из зияющего брюшного отверстия хлынула красная жидкость, сердца всех присутствующих в операционной забились в унисон. Каждый лихорадочно пытался решить возможные проблемы, выполняя свои обязанности по мере сил. Однако один из них, казалось, не испытывал того страха за жизнь пациента, который должен был испытывать, в то время как другой, хоть и был в отчаянии, делал все возможное, чтобы спасти пациента.

В конце концов, пациент умер.

Я не могу описать свои чувства. Сказать, что я рад, было бы слишком грубо. Я врач и, что еще важнее, человек. Я не могу радоваться чьей-то смерти. Каждый раз, когда я не могу спасти пациента, у меня разрывается сердце. Я чувствую себя виноватым и сочувствую тем, кто еще жив и с надеждой в глазах ждет за дверью операционной, молясь о защите своих близких высшей силе, которая даже не умеет держать скальпель. Я чувствую себя виноватым из-за того, что часто не могу ответить на их пылкие надежды.

Но, честно говоря, я уже не так убит горем, как раньше.

Его смерть не выбила меня из колеи так, как должна была. Я словно находился где-то между радостью и печалью. Я помогал ему, чем мог, хотя мое сердце было разбито и наполнено гневом, потому что я хотел, чтобы его постигла еще более страшная участь, чем та, что выпала на долю моего любимого. Я хотел, чтобы он до конца своих дней чувствовал себя виноватым за то, что отнял у меня моего парня. Я хотел, чтобы он очнулся и взял на себя ответственность за все, что с ним произошло, и чувствовал, что умирает медленной смертью с каждым вздохом. Вот почему я помогал ему — не только потому, что я врач, но и потому, что хотел, чтобы он очнулся и дышал в аду на земле, как дышу я, а не умер, так и не узнав ничего подобного.

Почему страдать приходится только мне?

Что я сделал не так?

Боже, что я сделал не так?

Многие могут подумать, что врачи знакомы со смертью не хуже монахов и гробовщиков, но я, как врач, видевший бесчисленное множество мертвых людей, наблюдавший за трупами в таком состоянии, что меня начинало тошнить от одного взгляда на них, даже лично провожавший живых в мир мертвых, видевший, как некогда румяные лица бледнеют и приобретают зеленовато-бурый оттенок, — я знаю, что это совсем другое. Этот опыт не помог мне справиться с собственной утратой.

Совсем не помог.

Я почти не чувствовал своего тела, и даже душа моя, казалось, была цела лишь наполовину. Я оставил все в больнице и поехал в судебно-медицинский институт.

Перед этим я отправил все необходимые документы Оскару и своему старшему брату, чтобы они передали их в полицейский участок. После того как я закончил выполнять свои врачебные обязанности, у меня наконец появилась возможность вернуться к роли его возлюбленного.

Я не хотел заходить. Я пытался убедить старшего брата, что не хочу этого видеть, но он твердил, что я пожалею, если не увижу все своими глазами. Он был так жесток. Неужели он хотел, чтобы я тоже умер?

В конце концов я сдался. Я подумал, что хуже уже не будет. По крайней мере, я бы доказал, что это не ошибка: лежащий там человек действительно был Пи Фа, а не просто кто-то, похожий на него.

Как только я открыл дверь, у меня перехватило дыхание. Я никогда раньше не чувствовал такого запаха, хотя и сталкивался с ним, когда учился на медицинском факультете. Он был мне незнаком. Я старался не смотреть по сторонам и смотрел только на спину офицера, который вел меня вперед. Позади меня шли старший брат и Оскар, которые, казалось, пристально следили за мной.

Это самое ужасное зрелище, которое я видел за свои тридцать два года, и я не думаю, что какое-либо другое зрелище когда-нибудь сотрет его из моей памяти.

Мой возлюбленный, самый прекрасный мужчина на свете. Я мог бесконечно любоваться его красотой: красивым лицом, лучезарной улыбкой и сладким ароматом, который всегда окутывал меня, когда он обнимал меня. Теперь всего этого нет.

Его кожа бледная, почти зеленая, лицо опухшее, а тело покрыто ранами. В нем нет ничего от того Пи Фа, которого я помню. И все же я уверен, что это он.

Это действительно он.

— О...

Все, что было у меня в желудке, — вода, кофе, обед, который приготовил Пи Фа, — вдруг поднялось по пищеводу. В горло ударил кислый запах. Я зажал рот рукой, выбежал из морга, из здания и вырвал все, что было в желудке, под большим деревом.

— Фу... — меня действительно вырвало всем, что было в желудке. Я чуть не вывернул все внутренности наизнанку. Горло горело, лицо пылало, в ушах звенело, по щекам текли слезы, перед глазами все плыло. Это была самая сильная реакция, которую когда-либо давало мое тело.

— Вон... — за мной выбежал старший брат. Он подошел ко мне, похлопал по спине и протянул салфетку, а потом... — Просто воды. —  Не знаю, где он ее взял. Может быть, у персонала в морге, потому что я уверен, что не первый, кого здесь вырвало.

— Ты в порядке?

Я покачал головой и рухнул на пол, закрыв лицо руками и безудержно рыдая. Как он мог спросить такое? Неужели я должен с этим смириться? Я и так едва сдерживал слезы, пытаясь закончить операцию, зная, что того, кого я люблю, больше нет. И теперь мне еще и это видеть?

— Почему... — мой голос звучал совсем не так, как обычно. Это был чужой голос, голос человека, которого растоптала судьба, голос души, кричащей о том, что хочет покинуть свое тело, потому что существование в этой физической оболочке невыносимо больно.

— Почему... почему... почему...

— Вон... — старший брат притянул меня к себе. Раньше я думал, что он очень похож на Пи Фа. Иногда я даже путал их.

Но сегодня я знаю, что это не так. Они совсем не похожи. Ни капельки.

Тепло, которое я раньше получал от Фа... у моего старшего брата его больше нет.

— Все в порядке. Я всё ещё с тобой. И Бен тоже. Вон, ты не один.

— Почему... почему... — в голове у меня крутилось только одно слово. Я больше ничего не воспринимал.

— Почему... почему... почему! — кричал я, колотя себя в грудь и по голове, потому что не знал, кого наказывать. Настоящий виновник эгоистично покинул этот мир. Теперь только я, ни в чём не повинный, должен расплачиваться за его поступок, и у меня нет возможности что-то изменить.

— Вон, Вон... успокойся, — старший брат пытался удержать меня за руки, чтобы я не убежал. Оскар выбежал из здания в панике. Я знал, что он хочет мне помочь, но он мог только стоять и смотреть, как я плачу. — Пойдём домой, пожалуйста. Я отвезу тебя домой. С остальным я разберусь позже.

— Почему... почему... — почему этот мир такой несправедливый?

— Почему... Пи Фа... почему...

Почему Бог не может видеть меня счастливым?

Я вообще не участвовал в похоронах. Я просто очнулся от сна, который был таким глубоким, что казалось, будто я вообще не спал. Я надел чёрную одежду, которую приготовил для меня Оскар, и сел в церкви, как он и велел. Я никому не сказал ни слова, даже родственникам Пи Фа, о том, что он не был религиозен. Согласно моему удостоверению личности, я единственный христианин в семье, поэтому мой старший брат решил, что мы должны провести христианскую панихиду, и я не стал возражать, потому что это ничего бы не изменило.

В конце концов, Пи Фа всё равно умер.

Я сидел на скамье, слушая молитвы и соболезнования, которые пролетали мимо меня. Многие пытались заговорить со мной, выражая сочувствие, но я не мог выдавить из себя даже вежливую улыбку. Я сидел неподвижно, как статуя, и смотрел, как мой старший брат блаженно улыбается всем вокруг, словно не замечая происходящего. Неужели он не понимал, как сильно я, стоящий здесь, хочу последовать за ним?

Даже когда все гости разошлись, я продолжал сидеть, переводя взгляд с портрета Фа на букет цветов, лежащий рядом с ним.

Белые цветы вперемежку с нежными бледно-розовыми — я думал, что на нашей свадьбе они будут выглядеть еще прекраснее. Но Фа, будучи таким эгоистом, приберег все эти красивые цветы для себя.

— Вон.

Это был кто-то, сидевший рядом со мной. Я не повернулся, чтобы посмотреть, кто это, но по голосу понял, что это он.

— Соболезную, — сочувственно сказал он, — Глой заразилась.

— Это был экстренный случай, поэтому мне пришлось уйти пораньше. Он сказал, что завтра зайдёт к тебе домой.

Хм... Я слышал это слово сотню раз, но не знаю, сколько людей по-настоящему понимают, как сильно я сейчас сожалею о случившемся. Ни Глой, ни Чианг никогда этого не поймут.

— Я знаю, что тебе сейчас очень тяжело, но я верю, что ты справишься. И я уверен, что Пи Фа чувствует то же самое.

Откуда мне знать? Может быть, Пи Фа переживает за меня. Что касается других вещей, он, наверное, на 100 % уверен, что я справлюсь сам. Но в этом... может быть, он не так уж мне доверяет. Но если бы это было так...

— И... я знаю, что сейчас тебе, наверное, не хочется ничего слышать, но я подумал, что должен хотя бы сказать тебе вот что.

Почему все вокруг постоянно мне это говорят? Я знаю, что они не хотят этого слышать, но, пожалуйста, дайте мне это сказать. Я знаю, что сейчас не время, но я должен это сказать. Они действительно переживают или просто делают то, что считают нужным, чтобы почувствовать себя лучше и не оставаться безучастными в этой ситуации?

— В больнице сейчас очень напряжённая обстановка. Они оперировали пациента, которому удалили селезёнку из-за разрыва, и он скончался, — прошептал Чианг, и в его голосе явно слышалось беспокойство. — Ты же знаешь, что он сын влиятельного политика. Сначала мы сказали им, что состояние его сына не критическое и шансы на успешную операцию высоки. Но в итоге его сын умер от аллергической реакции на анестезию. Они собираются подать на вас в суд, потому что утверждают, что сообщили анестезиологу о том, что у их сына аллергия на анестезию.

Умер... из-за аллергической реакции на анестезию.

О чём ты говоришь? У этого парня не было аллергии на анестезию. Я даже не использовал препарат, на который у него аллергия, чтобы его усыпить. Он умер от потери крови. Все в операционной это видели.

— Он очень серьезно настроен. Дело дошло до профессора Нопа, и он сказал, что добьется твоего увольнения, чего бы это ни стоило.

Вот так просто.

Неужели моя жизнь и без того недостаточно ужасна?

— Он сказал, что ты намеренно убил его ребенка, потому что... ты злился из-за Пи Фа.

Если бы я знал об этом, я бы так и сделал. В конце концов, неважно, кто я — врач или убийца. Концовка все равно будет одна и та же.

— Но я знаю, что ты этого не делал, поэтому и говорю тебе. Я знаю, что сейчас тебе, наверное, не до этого, но если ты оставишь все как есть и ничего не предпримешь, Вон, тебя могут посадить. Ты же знаешь, какими страшными могут быть эти влиятельные люди.

Партнер умирает, пациент умирает, увольнение, суд, тюрьма.

Я начинаю злиться на Пи Фа за то, что он бросил меня разбираться со всем этим дерьмом в одиночку. Он что, думает, я такой сильный? Думает, я такой же способный, как он, и могу сам пройти через этот ад? Неужели он и правда хочет, чтобы я жил без него?

— Пожалуйста, умоляю тебя, борись. Я так за тебя переживаю.

Бороться?

Бороться, даже зная, что не победишь?

Ситуация не улучштся, потому что единственное, чего я хочу, уже не вернуть. Я борюсь, даже зная, что, даже если судьба будет на моей стороне и я выиграю, моя жизнь уже не будет прежней.

Так за что же я борюсь?

Думаю, я поступил правильно, не вернувшись домой, а оставшись в кондо. Потому что, если бы я вот так умер в своем доме, моему старшему брату было бы трудно его продать. Я предпочел умереть здесь.

Это место лучше. Возможно, оно какое-то время будет шокировать людей, но они быстро об этом забудут.

Теперь меня здесь нет.

Он исчез вместе с Пи Фа. Возможно, если бы они умерли примерно в одно и то же время, мы бы встретились.

Мы могли бы встретиться сразу же. Мы могли бы даже взяться за руки и вместе пройти через врата загробного мира.

Я не знаю, существует ли загробная жизнь на самом деле, и если да, то так ли она ужасна, как о ней говорят.

Это нам предстоит выяснить позже.

Он уже давно смотрел на меня.

Мужчина, стоявший на крыше напротив, высокий, хорошо сложенный, был еще больше похож на Пи Фа, чем его старший брат Пи Яй. Даже с такого расстояния он казался мне похожим на Пи Фа. А может, это из-за расстояния. Я не знаю. Наверное, я схожу с ума. У большинства людей, находящихся при смерти, бывают такие галлюцинации.

Я думал так до тех пор, пока не услышал его голос.

Он был таким отчетливым, словно кто-то шептал мне прямо в ухо:

— Прыгай.

Даже звук был похож на его голос.

Должно быть, это действительно был Пи Фа.

Пи Фа знал, как сильно я хочу его увидеть, поэтому сам пришел за мной. Как мило! В каком бы мире мы ни оказались, Пи Фа всегда будет таким же, как прежде, всегда готовым быть рядом со мной.

Тем не менее я улыбнулся ему и без лишних вопросов согласился сделать то, что он велел.

Когда мое тело стало легким, а страх, сжимавший сердце, начал отступать, на мой безымянный палец села стрекоза с прозрачными крыльями. На тот самый палец с кольцом, которое подарил мне Пи Фа.

— Даже на такой высоте есть стрекозы? — удивился я, одновременно вспомнив рисунок стрекозы, который Пи Фа нарисовал во время праздника на нашем заднем дворе.

— Она выглядит точь-в-точь как...

Пока я размышлял о том, насколько знакомой мне кажется эта стрекоза, я случайно пошевелил рукой, и она улетела. Нет, она полетела вниз. Стрекоза нырнула в воздух, и я даже не уверен, что стрекозы обычно летают в таком направлении.

Возможно, это второй знак.

Не только человек в здании через дорогу, но и эта стрекоза.

— Чего ты ждешь? Прыгай, сейчас же!

Как я мог отказаться, когда Пи Фа позвал меня таким голосом?

— Подожди, пока я выполню твою просьбу.

Подожди, стрекоза.

Я медленно закрыл глаза и позволил силе тяжести подхватить меня. Ветер обдувал мое тело. Он был таким прохладным и свободным. Это было то, что я искал. Я больше ничего не боялся.

Меня так клонит в сон.

Наверное, пора спать.

— Вон. — эхом прозвучал голос в моей голове, прежде чем я потерял сознание. Он был похож на голос Пи Фа, но я хорошо его знал.

Это не мой старший брат.

Я проснулся. И это проблема.

Самая большая проблема, которая, как мне кажется, вообще не должна была возникнуть, заключается в том, что я уверен: все произошедшее не было сном. Я действительно поднялся на крышу кондо и действительно позволил себе упасть. Я до сих пор чувствую холодный ветер на лице и переворачиваются мои внутренности.

Логично предположить, что я должен был разбиться вдребезги о бетон перед домом, а не лежать вот так в своей комнате с кондиционером.

Несколько минут я лежал, уставившись в потолок, медленно двигая частями тела, приходя в себя, полностью сосредоточившись и осознавая, что все органы в моем теле функционируют нормально. Я мог свободно дышать, хотя в груди было какое-то мимолетное ощущение пустоты, которое я даже не мог описать.

В моей спальне был выключен свет, но в комнате не было полной темноты, потому что шторы были раздвинуты. С улицы проникал свет, и я мог различить силуэт человека, лежащего на длинном диване у изножья моей кровати.

Кто?

Мало того, что я не смог умереть, так теперь еще и должен проснуться и разбираться с грабителями, которые вломились в мою комнату? Или прыжок с крыши — это слишком легкая смерть? Насколько же я грешен, чтобы заслужить такое?

— Ты проснулся?

По спине пробежал холодок, когда таинственный молодой человек нарушил тишину. Он сидел спиной к кровати, но чувствовал, что я не сплю, хотя я не шевелился, не садился и не издавал ни звука.

— Ты проснулся раньше, чем я думал.

Но если подумать... его голос кажется таким знакомым.

— Я думал, ты будешь слабее.

Вот оно...

Я осторожно приподнялся и сел, не сводя глаз с его спины. В голове была полная каша из мыслей. Что мне делать? Вызвать помощь? Но где мой телефон? А может, мне и не нужно ничего делать. Если я все равно хотел умереть, пусть этот вор делает со мной все, что хочет: с моими вещами, деньгами, жизнью. Мне не нужно сопротивляться.

Так стоит ли мне бояться?

— Кто ты? — спросил я ровным голосом, крепко сжимая одеяло дрожащими руками. — Как ты попал в мою комнату? И почему я здесь?

— Ты много спрашиваешь.

— Я имею право спрашивать.

— Но это не значит, что я должен отвечать, верно?

— Ты должен ответить, — я постарался, чтобы мой голос не дрожал. Мужчина больше не спорил. Он встал и медленно направился к двери спальни. Его тень была высокой и внушительной. Я думал, что если он решит что-то со мной сделать, я буду в полном проигрыше.

Легче было бы смириться со смертью.

— Если ты не ответишь, я вызову полицию.

Он молчал и стоял неподвижно. Я попытался сфокусировать взгляд на его лице, но его заслонила тень.

— Позволь мне предупредить тебя: хорошенько подумай, прежде чем что-то делать. Даже если ты меня убьешь, я ничего не почувствую. Я все равно хочу умереть. Но если ты убьешь меня в надежде забрать мои деньги и вещи, ты не сможешь жить спокойно. Мой парень был знаменитостью, он умер всего несколько дней назад, и это до сих пор у всех на слуху. На меня вот-вот подаст в суд один политик. Если со мной вдруг что-то случится, как ты думаешь...

Щелкнул выключатель.

Комната внезапно осветилась, прежде чем я успел договорить. В свете лампы я увидела лицо таинственного мужчины, который до этого был скрыт в тени. Он стоял перед дверью, держа руку на выключателе, и смотрел на меня с нейтральным, слегка раздраженным выражением лица.

— Чушь какая-то, совсем не похоже на человека, который хочет умереть.

Наконец я понял, почему его голос показался мне таким знакомым. На самом деле было странно, что я не узнал его с первого взгляда. Возможно, я был сбит с толку и дезориентирован, мой мозг работал не в полную силу.

То, что я должен был вспомнить, казалось лишь смутно знакомым. Но, честно говоря, шокировал меня не только голос.

— Брат... Фа, — мой голос оборвался, словно что-то застряло у меня в горле. Сердце колотилось так сильно, что я слышал его стук в ушах.

Я часто моргал и тайком щипал себя, но чувствовал только боль. Это не помогало мне очнуться от этого бредового сна. Что бы я ни делал, он продолжал стоять там и смотреть на меня с бесстрастным выражением лица, которого Пи Фа никогда раньше не показывал.

— Хватит себя щипать, — устало сказал он и медленно побрел обратно к тому же дивану. Он остановился позади меня, прислонился к подлокотнику и уставился на меня. — Можешь щипать себя сколько угодно, мне от этого не станет легче.

Это правда. Мне не кажется, я не сплю и у меня не галлюцинации, хотя все происходящее кажется нелогичным.

— Если ты проснешься, то...

Внезапно!

Его голос затих, но я знал, что он ничуть не удивился, когда я вскочил с кровати и бросился к нему в объятия. Я крепко прижался к нему, ощущая тепло его тела, пытаясь вдохнуть знакомый запах, но ничего этого не было. Объятия были односторонними и не такими теплыми, как я помнил.

Но разве это важно? Он стоит прямо передо мной. Он может двигаться, вставать, ходить, связно говорить и осознает мое присутствие. Вот что важно. Мне все равно, как это произошло, правильно это или нет. Главное, что я снова обниму Пи Фа, а все остальное неважно.

— Что ты делаешь? — проворчал он своим обычным медлительным голосом. — Отпусти меня.

— Пи Фа, — я прижал Пи Фа к себе еще крепче, не обращая внимания на его жалобы, хотя прекрасно знал, что Пи Фа никогда бы так не сказал. Он бы никогда не отказался от моих объятий. Но мне все равно хотелось его обнять. Я бы ни за что не отпустил его, только не во второй раз.

— Пи Фа, прости меня. Прости за эгоизм. Прости, что давил на тебя, зная, что ты чувствуешь. Я больше так не буду. Я не стану заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь.

— Я сделаю все, что ты захочешь, Пи Фа. Пожалуйста, не оставляй меня снова.

Пожалуйста... пожалуйста.

Наконец я снова расплакался.

Это лучшее, что я мог сделать с тех пор, как все это началось. Я не могу мыслить здраво, я просто плачу и плачу. Стоит мне заговорить о Пи Фа — нет, даже просто подумать о нем, — и мои глаза снова наполняются слезами.

— Я согласен на все, Пи Фа. Пожалуйста, не уходи.

— Это... — сказал он безразличным голосом, резко контрастировавшим с переполнявшими меня эмоциями, — Похоже на ужасные отношения.

Закончив говорить, Пи Фа оттолкнул меня. Я попытался сопротивляться, но тщетно. Он оторвал мои руки от себя, просунул ладони мне под мышки и поднял меня, как будто я был маленьким щенком весом меньше килограмма. Он несколько раз поднял и опустил меня, хмурясь, и наконец поставил на землю.

— Он такой легкий! Он что, набит ватой или чем-то еще?

Это так странно (как и все остальное, что происходит сейчас).

Обычно Пи Фа был очень сильным, он легко поднимал меня, но не так, как сейчас. Обычно Пи Фа несет меня, как человек, несущий другого человека, но сейчас он обращается со мной, как с маленьким щенком. Он необычайно силен.

— Перестань плакать. Я знаю, что ты рад видеть меня, но я не тот, по кому ты скучал, — спокойно сказал он, подошел и сел на край моей кровати. Этот Пи Фа вел себя так, будто все было в порядке, — его слова и действия были совершенно естественными. Но на самом деле, если отбросить мое страстное желание, в нем не было ничего естественного.

— Пи Фа... — начал я.

— Перестань меня так называть, — строго сказал Пи Фа. — Я не... Пи Фа... и не...

как бы ты меня ни называл.

Ему, похоже, было неловко произносить свое имя, и он продолжал смотреть на меня раздраженным взглядом, как будто его заставили здесь находиться.

— Как это не так? Перестань надо мной издеваться! — возразил я. Я не настолько сошел с ума, чтобы не понимать причинно-следственные связи, но я верил в то, что видел.

Я видел это своими глазами и чувствовал всем сердцем, что человек передо мной — настоящий. Это был мой Пи Фа.

— В какие бы игры ты ни играл, Пи Фа, не перегибай палку. Я не шучу.

— Клянусь богом, ты действительно думаешь, что я — это он.

— А с чего бы мне думать иначе?

— Ты прекрасно знаешь с чего.

Между нами повисло неловкое молчание. Я напрягся, чувствуя, как будто невидимые руки скользят по моему телу, а потом крепко хватают меня, заставляя стоять на месте и смотреть на него.

— Ты своими глазами видел его тело. Ты видел, как его укладывали в гроб. Ты знаешь, что он мертв, — сказал он ровным голосом, и от него повеяло холодом. Я почувствовал это сразу после того, как он меня обнял. От него не исходило той теплой, безопасной ауры, которая была у Пи Фа. — И по тому, как ты сейчас на меня смотришь, ты понимаешь, что мы с ним — не одно и то же.

В нем совсем нет эмпатии. Этот Пи Фа бессердечен, в отличие от прежнего Пи Фа, который был полон сострадания и окружен теплым солнечным светом, а не холодными, пустынными океанскими глубинами, как человек, стоящий передо мной.

— Может, ты меня и не знаешь, но ты не мог не узнать его, верно?

Мне пришлось увидеть то, чего я не хотел видеть, услышать то, чего я не хотел слышать, и думать о том, о чем я не хотел думать. Я пытался отгородиться от всего и сосредоточиться только на том, что Пи Фа вернулся ко мне, хотя в глубине души, в той ее части, которая была самой дальней, я знал, что это не тот человек, которого я хотел видеть.

Он действительно похож на Пи Фа. У них одинаковое телосложение и черты лица, только у того, что стоит передо мной, волосы короче. У него есть шрамы на лице, которых не было у Пи Фа: один у виска, другой — на правой скуле. Его тело внешне кажется более мускулистым, чем у Пи Фа, — я обнаружил это, когда воспользовался возможностью и обнял его. Если бы на Пи Фа был полностью черный костюм, он выглядел бы таким же сексуальным и загадочным.

Он похож на Пи Фа... но я его не знаю. Он как будто через многое прошел, через что-то гораздо более жестокое и бесчеловечное, чем все, что когда-либо выпало на долю моего Фа. Кажется, ему безразлично все на свете. Должно быть, он презирает слово «любовь» и мои поцелуи и мог бы убить меня и физически, и морально, не испытывая при этом чувства вины.

— Что...что случилось? — Я не осмеливался произнести вслух, что Пи Фа не вернулся, что его на самом деле здесь больше нет. Мне оставалось только не обращать на это внимания.

— Я видел, как ты собирался покончить с собой, — спокойно ответил он. — Ты стоял крыше здания через дорогу.

— Я видел тебя, — ответила я. — И слышал.

— Так и должно быть.

— Как ты это сделал?

— В каком смысле?

— Во всех смыслах. — Я даже не знаю, какого ответа ждал от него. Я думал, что все под контролем, но когда меня вернули в реальность, у меня закружилась голова и я совсем запутался. Теперь я уже не понимаю, что реально, а что нет. Может, я и правда схожу с ума.

Мне казалось, что я прыгнул, но на самом деле это было не так.

— Я пришел за тобой. Я так долго ждал, когда ты прыгнешь, но ты не решался. Пришлось тебя подтолкнуть. Сначала я обрадовался, что ты наконец-то решился, но потом, когда ты прыгнул, все пошло не по плану.

— Подожди, — я поднял руку, чтобы он замолчал.

Я не понял.

— Что ещё тебя смущает? — спросил он.

— Всё, — ответил я, выделяя каждый слог. Неужели он не понимает, что несёт чушь? Он просто говорил первое, что приходило в голову, не заботясь о том, понимает ли его слушатель. — Что ты здесь собираешься забрать? И вообще, кто ты такой?

— А! — он щёлкнул пальцами, как будто внезапно осознав, что совсем забыл о самом важном. — Ты знаешь Жнеца?

— Жнеца... как Мрачного Жнеца, — пробормотал я.

— Мрачного Жнеца, да?

— Мрачного Жнеца, — задумчиво повторил он моё слово, но в конце концов слегка кивнул, как будто говоря: «Да какая разница, мне лень об этом думать. Да, можешь называть меня так».

У меня голова идёт кругом. Сейчас я склоняюсь к мысли, что окончательно сошёл с ума, потому что это единственное правдоподобное объяснение.

Иначе как бы я мог выдумывать такие фантастические и притянутые за уши сценарии?

Но ведь обычно люди, страдающие бредовым расстройством, не осознают этого, верно? Если бы я понимал разницу между тем, что реально, и тем, что мне только кажется, разве это можно было бы назвать бредом? Или так и должно быть? Чёрт, я в этом не разбираюсь. Может, стоит позвонить другу-психиатру?

— Кто из нас двоих сумасшедший — ты или я? — спросил я, совершенно не зная, что ответить. Он просто посмотрел на меня и тяжело вздохнул. Не понимаю, почему я так его раздражаю. Разве не я должен был устать первым? — Мрачный Жнец? Что за бред? Ты что, роман пишешь?

— Да, оба такие, правда? — он снова вздохнул. — Иди сюда.

Он ласково поманил меня, как свою любимую собаку.

— Что?» Я настороженно прищурилась.

— Иди сюда.

— Что ты собираешься делать? Почему ты мне не говоришь?

— Я тебе объясню.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Он вглядывался в мои глаза, и выражение его лица было лишено всякого смысла. Невозможно было понять, о чем он думает. Пожалуй, это был самый опасный признак для человека, которого ты совсем не знаешь.

Но, как ни странно... я просто сделал, как он сказал.

Я подошел к нему и остановился напротив. Он слегка развел колени и притянул меня к себе, чтобы я встал между его ног. Затем он посмотрел на меня, взял мою правую руку и приложил ее к своей шее.

— Что...

— Ты не чувствуешь? — перебил он меня, пока я все еще не понимал, что он делает.

— Держи вот так.

— Что ты делаешь?

— Ты правда врач? — его голос звучал ровно, но я уловил в нем явное раздражение. Но откуда он узнал, что я врач? Он что, заранее навел обо мне справки?

— Возьми себя в руки, — он серьезно посмотрел мне в глаза, — ты чувствуешь?

Я попытался успокоиться, сделал глубокий вдох, сосредоточился на ощущениях на кончиках пальцев и ладони и через несколько секунд понял, что он хотел мне сказать.

У этого человека не было пульса.

— Ты уже понял?

— Как такое возможно? — растерянно спросил я. Внезапно я почувствовал  странное ощущение в животе, и по коже побежали мурашки.

— Ты что, призрак?

— Ты можешь перестать дурачиться?

— Только у мертвых нет пульса.

— Да, потому что я не человек.

Что мне делать в этой ситуации? С кем я имею дело? С сумасшедшим?

Или с призраком? Или я действительно умер и это какое-то испытание, чтобы понять, попаду ли я в рай или в ад?

Если это действительно так, то могу ли я попасть в рай? Пи Фа никогда не попадет в ад.

Пожалуйста, позволь мне отправиться к нему.

— Я... не понимаю, — прошептал я, пытаясь осознать происходящее. Но это было слишком сложно, сложнее, чем наука, в которую я верил всю свою жизнь.

Смерть — это момент, когда тело перестает функционировать. После этого самое совершенное живое существо превращается в бесформенную массу плоти и костей, которую кремируют и предают огню, а прах хоронят в земле, чтобы он стал удобрением и вернулся в природу, из которой произошел. И на этом все. После этого не происходит ничего. Ни души, ни загробной жизни, ни Страшного суда, ни...

Мрачного жнеца.

— Мертвые не могут попасть туда сами, их должен кто-то проводить, — спокойно сказал он.

— Туда? — я удивленно поднял бровь. — Куда?

— Ты умер или хочешь узнать что-то еще?

— А если ты не скажешь, как я пойму?

— Я просто понимаю, что есть место, куда тебе нужно попасть, но ты не можешь отправиться туда один, тебе нужен проводник. Я здесь, чтобы стать твоим проводником. Я имею в виду... По крайней мере, поначалу.

— А сейчас?

— Не знаю, — равнодушно ответил он. Его поведение раздражало меня.

В эти безумные вещи и так-то трудно поверить, но те, кто должен знать больше, просто ленятся объяснять.

— А что насчёт тебя?

— Если честно, я даже не знаю, кто ты такой.

Его голос изменился, когда он произнёс эту фразу. Он продолжал смотреть на меня, не отрывая взгляда, словно искал ответ. Несколько раз я чуть не потянулся к нему, чтобы поцеловать, из-за его лица, похожего на лицо Пи Фа, но мне пришлось сдержаться, напомнив себе, что я думаю не о нём.

— Пожалуйста, объясни мне что-нибудь, — прошептал я. — Пожалуйста.

— Что такого сложного в том, чтобы понять то, что я сказал?

— Все сложно. Я думал, что схожу с ума, и выдумал историю о Мрачном Жнеце, чтобы себя успокоить.

Он снова вздохнул, слегка покачал головой, словно в замешательстве, а затем поднял руку и закрыл мне глаза. Его рука была огромной, он мог бы закрыть ею всё моё лицо. А если бы захотел, то мог бы раздавить мне голову, но он этого не сделал.

В тот момент, когда мой мир погрузился во тьму, я почувствовал, что меня с силой толкнули. Меня подбросило в воздух, и на мгновение я завис в невесомости, а потом снова ощутил землю под ногами. Мне показалось, что нужно открыть глаза, и я послушался инстинкта и огляделся.

Земля, на которой я стою, — мягкий мелкий песок пустыни. Надо мной — ночное небо, ни луны, ни звезд, ни единого облачка. Воздух ледяной, и мое тело вздрагивает от малейшего дуновения ветерка. Куда ни глянь, везде одно и то же. Нет ничего, кроме неба и песка. Я не знаю, куда идти.

Я продолжал идти, не зная, в какую сторону направляюсь, но понимая, что не могу просто стоять на месте. Расстояние от исходной точки до моего нынешнего местоположения становилось все больше и больше, но я совсем не чувствовал усталости. Я мог идти так еще долго, не останавливаясь. Даже не зная, куда я иду, я понимал, что идти вот так не совсем плохо.

Потом я увидел вдалеке что-то и радостно побежал туда. Чем ближе я подходил, тем отчетливее оно становилось. Это был мост, и в этом не было никакого смысла. Откуда посреди пустыни взялся мост? Для чего он нужен? Неужели я дошел до края пустыни?

Я не знаю. Я знаю только, что это и есть цель, которую я ищу. Я должен туда попасть...

Неожиданно

Но не успел я добраться до моста, как все исчезло в одно мгновение. Мне показалось, что меня снова куда-то тянут. В следующий миг я уже стоял на том же месте, в своей спальне, у изножья кровати, между длинных ног мужчины, который был очень похож на Пи Фа. Он убрал руку, закрывавшую мне глаза, и посмотрел на меня с непроницаемым выражением лица.

— Ты еще не умер. Ты не можешь туда попасть, —  спокойно сказал Мрачный Жнец.

— Туда... — повторил я.

— Ну и как тебе? — он слегка приподнял бровь. — По-прежнему кажется, что это выдумка?

Мне потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, и в конце концов я смирился с тем, что все, произошедшее за последние сутки, было на самом деле. Моя жизнь по-настоящему ужасна. Я поднялся на крышу, увидел мужчину, который был очень похож на Пи Фа, и он велел мне прыгнуть. Я действительно прыгнул, и меня спас... Мрачный Жнец.

Мрачный жнец, который выглядит точь-в-точь как мой парень.

Он сказал, что то, что я видел, — это царство между жизнью и смертью. После того как тело перестает функционировать, душа попадает туда, но обычно это происходит не так долго, как мне показалось, потому что Мрачный Жнец направляет ее к мосту.

То, что я видел, было правдой: это был настоящий мост, перекинутый через пустыню. Каждая душа должна попасть туда с определенной целью, но Мрачный Жнец сказал, что мне пока рано об этом знать.

— Твое имя появилось на экране, а это значит, что сегодня ночью ты должен был умереть. Но когда ты был уже готов прыгнуть, произошло что-то странное.

— Странное? —  Я в замешательстве повторил его слова. Я отступил назад и прислонился к дивану (конечно, я не мог стоять там вечно), а Мрачный жнец как раньше удобно устроился в изножье моей кровати, как будто это место принадлежало ему. — Что странного?

— Пока ты умирал, я думал, что умру тоже, — тихо ответил он, как будто сам был в таком же замешательстве от происходящего.

— Я думал, ты умер.

Как только я закончил говорить, он снова бросил на меня раздраженный взгляд.

Я опять что-то не то сказал?

— То, что я не человек, как ты, не значит, что я не могу исчезнуть, — ответил он. — Я слышал, что бывают события, из-за которых такие, как я, исчезают, но никто не может сказать, что это за события.

— О... — я медленно кивнул, начиная понимать, о чём он говорит. — Но этот инцидент, о котором ты говоришь, он как-то связан со мной?

— Похоже на то. — Мы с тобой родственные души?

— Не говори глупостей.

— Оу

— Я тебе не парень, — твёрдо сказал он. — Сколько раз я тебе это говорил?

— Но ты действительно на него похож, — не удержался я. Несмотря на то, что у них было много различий, они не были настолько существенными, чтобы их нельзя было узнать. Если бы мы сделали Пи Фа новую причёску, добавили бы ему шрам над бровью, заставили бы его больше заниматься спортом и одели бы его с ног до головы в чёрное, я уверен, он был бы похож на человека, стоящего передо мной.

— Верно. Так и должно быть.

— Что ты имеешь в виду?

— Если бы Мрачный жнец выглядел устрашающе или был незнаком, ты бы бросился ко мне и обнял, как сделал только что?

Одного этого предложения мне было достаточно, чтобы сразу понять его ответ. Я подумал, что в этом есть смысл. Когда чувствуешь себя потерянным или напуганным, знакомое лицо успокаивает. Так иногда делают педиатры, наряжаясь в милые костюмчики, чтобы завоевать доверие маленьких пациентов и заставить их перестать плакать.

— Он — человек, которого ты любил больше всех на свете, — медленно произнёс юный Мрачный жнец. — Вот почему я на него похож.

В последние мгновения своей жизни я больше всего на свете хотел увидеть Пи Фа. Стоило мне увидеть его лицо, и я перестал чего-либо бояться. Он придавал мне спокойствия и смелости. Если бы мне предстояло умереть, я был бы очень рад, если бы именно он забрал меня туда, куда мне нужно было отправиться. Я бы пошел с ним, не задавая никаких вопросов.

Но, с другой стороны, мне казалось жестоким то, что он использовал лицо того, кого я люблю. Он использовал меня как инструмент для манипуляций . Он дал мне надежду, а потом разрушил ее, оставив меня разочарованным и опустошенным, как сейчас.

Но в обычной ситуации обычные люди, скорее всего, не узнали бы эту правду. Они бы знали только, что их близкие пришли за ними. Если бы Мрачный жнец был просто проводником, то время, которое он проводил бы с душами, было бы очень коротким. Он бы просто сохранял спокойствие, притворялся бы, пока не доберется до места назначения, и на этом все. Каждая душа чувствовала бы себя умиротворенной и довольной, зная, что по крайней мере в самый одинокий момент своей жизни у нее была возможность в последний раз пройтись рядом с близкими, даже если это происходило посреди ледяного моря.

Я спросил:

— Значит ли это, что твой облик будет постоянно меняться в зависимости от того, в какого духа ты вселишься?

— Можно и так сказать, — медленно кивнул он. — Но на самом деле у меня нет ни лица, ни тела. Я всего лишь образ в твоих глазах.

— Но я только что крепко тебя обнял.

— О, сейчас это не считается.

— Что это значит?

— Это значит, что ты особый случай. Ты не обычный дух. Нет, ты даже не дух, ты еще не умер. Если бы ты не умер, ты бы не смог меня видеть. Вот почему я должен быть в человеческом обличье, чтобы мы могли поговорить.

— Если ты собираешься притвориться человеком, почему бы тебе не заставить свое сердце биться? Это жутковато.

— А как бы ты отличал людей от Мрачных жнецов, если бы я сделал это?

— Просто поставь метку. Можешь даже на лбу, чтобы было хорошо видно.

— Эй, я тебе не булочка на пару!

Меня раздражает, что я никогда не смогу с ним поспорить, хотя он, похоже, невероятно ленив и не хочет ничего объяснять. Он никогда не сдастся и всегда будет заставлять меня чувствовать себя невинным, наивным ребенком.

— Итак, вкратце... Ты спас меня, потому что боялся умереть. Я правильно понимаю?

— Да, — мгновенно ответил он. — Но я пока не знаю, в чем причина. Так что, пока я ищу ответ, ты ни в коем случае не должен умереть.

— Эмм... вот так».

Впервые кто-то говорит мне прямо: «Не умирай». Раньше я думал, что помимо желания жить меня удерживают на этом свете любовь к другим, осознание того, что меня любят, и понимание, что я кому-то дорога. Из-за этого мне казалось, что я еще не могу умереть. Но после смерти Пи Фа я так уже не думал. Меня больше ничего не сдерживает — ни любовь, ни мечты, ни жажда развития. У меня ничего не осталось.

Но теперь есть Мрачный жнец, который приказал мне не умирать, потому что если я умру, он тоже умрет. Забавно, правда? У меня действительно ничего не осталось. Даже моя последняя причина жить — ради кого-то другого, и я даже не знаю, кто это. Честно говоря, мне больше не хочется жить.

— Сколько времени это займет? —  спросил я.

— В смысле?

— Сколько времени потребуется, чтобы найти ответ?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Но я сделаю это как можно быстрее. Однажды когда я узнаю ответ и решу проблему, я дам тебе знать. А потом, если ты захочешь умереть, я не буду тебе мешать.

Ему действительно было всё равно. Ему было всё равно, выживу я или умру. Единственное, что имело значение, — это то, что он сам не должен умереть. Было невероятно странно слышать эти слова от человека, который был похож на Пи Фа, потому что настоящий он никогда бы не сказал ничего подобного, никогда бы не стал заботиться о своей жизни больше, чем о моей. От этих мыслей мне стало совсем грустно.

Я очень скучаю по Пи Фа.

— Сегодня ты можешь отдохнуть, — сказал Мрачный Жнец, вставая и слегка потягиваясь. — У меня спина болит от того, что я так долго сидел в одной и той же позе. Я ухожу.

— Тебе правда нужно идти..? — выпалил я, хотя не должен был этого делать.

Я понизил голос, но это не помогло: он всё равно всё услышал.

— Да, — он повернулся и посмотрел на меня с невозмутимым видом. — Хочешь, я останусь и убаюкаю тебя?

Было бы здорово увидеть перед сном лицо Пи Фа, но, если подумать, мне, наверное, будет трудно уснуть, когда он здесь. Я просто держался, потому что хотел видеть лицо Пи Фа, вот и всё.

— Нет, спасибо, — резко ответил я.

— Я ухожу, — он махнул рукой, открыл балконную дверь и вышел.

— Подожди, ты, дверь...

Я инстинктивно крикнул ему, что это не дверь в спальню (хотя это было очевидно, как он мог не знать?). Он не обернулся, чтобы послушать, и я пошел за ним на балкон, но, когда открыл дверь, там была только пустота ночи.

Он исчез.

Он нигде не прячется. И внизу его тоже нет.

— Призрак... определенно призрак.

Прошли сутки. Я все еще на том же месте. Лежу в той же постели и не встаю. Я ничего не ел и не пил, даже в туалет не ходил. Я не понимаю, что делаю. Не знаю, что делать дальше. Стоит ли встать с кровати и вернуться к нормальной жизни?

Ни за что. Если я выйду на улицу, меня просто завалит соболезнованиями от всех и каждого. Репортёры будут снова и снова задавать мне одни и те же вопросы о том, как я переживаю внезапную смерть своего жениха. Это такие глупые вопросы. Как я могу переживать смерть своего парня? Счастлив?

С прошлой ночи я не брал в руки телефон. Мне пытались дозвониться многие, в том числе мой старший брат Оскар, Чианг, Глой и многие другие с неизвестных номеров (вероятно, из СМИ). Я не хотел ни с кем разговаривать, поэтому вел себя как проблемный ребенок, заблокировал все контакты и весь день пролежал под одеялом.

В больнице, особенно в моем отделении, сейчас, наверное, царит хаос, ведь я внезапно исчез, не сказав ни слова. Я знаю, что поступил невероятно безответственно, но мне плевать. Просто увольте меня. Я больше не хочу этим заниматься. Если я сейчас вернусь, директор, скорее всего, вызовет меня на большое совещание, где руководители и старшие врачи будут отчитывать меня. Они попытаются заставить меня взять на себя ответственность за то, чего я не совершал. Этот крупный политик, наверное, сделает все, чтобы меня посадили в тюрьму в обмен на жизнь его сына.

Все хорошо.

Я лучше умру здесь.

Время тянулось медленно, словно убивая меня. Я мог смотреть только на потолок в спальне. Все остальное время я думал о Пи Фа. До того как мы купили наш дом, эта квартира был нашим первым домом. Пи Фа практически перевез сюда все свои вещи, но всегда говорил, что просто временно остановился у меня. Он прибегал к этому трюку еще с тех пор, как мы начали встречаться. Даже после того, как я прошел несколько курсов, он так и не вернулся в свою квартиру. В конце концов мы купили дом вместе, чтобы ему больше не приходилось говорить, что он просто остановился у меня.

В полной тишине я услышал звук, который был непривычен. Откуда-то донесся сигнал уведомления — точно не с моего телефона, потому что я его выключил. По какой-то причине я медленно сел на кровати, встал и пошел на звук. Найти его было несложно: в темноте светился экран моего айпада. До этого я даже не замечал, что планшет лежит на кофейном столике перед диваном.

Когда я его туда положил? Не помню.

Я взял его в руки и не нашел ничего важного. Только письмо от бренда, в котором я состою, с предложением акции, которой я никогда не воспользуюсь. Я усмехнулся про себя, вспомнив об этом, но вместо того, чтобы положить планшет обратно, стал листать непрочитанные уведомления, как будто мне больше нечем было заняться. И вот моя бесцельная бесцельность привела меня к кое-чему.

Три дня назад мне пришло уведомление о чате от моего старшего брата. На заблокированном экране я увидел только то, что он прислал фотографию. Я почти уверен, что в последнее время мы с ним не общались. Мы возобновили общение только в тот день, когда произошел инцидент с Пи Фа. Так что же он мне прислал?

Из любопытства я открыл чат. Увидев название чата, я понял, что сообщение пришло не от старшего брата, а от Пи Фа. Не знаю, когда он зашел в мой айпад, но, должно быть, давно, потому что я почти не пользуюсь LINE на нем. Кажется, только Пи Фа заходит во все приложения, не опасаясь кражи личных данных.

Я позволил себе заглянуть в переписку между Пи Фа и Пи Яем, мысленно спросив разрешения: «Можно, Пи Фа?» Он не ответил, но я знал, что он не против. Пи Фа никогда не жалуется на такие вещи, он никогда не скрывал от меня ничего (кроме предложения руки и сердца).

Фа назвал свой чат «Big Bro». Я думал, они нечасто общаются, но, просмотрев сообщения в чате, понял, что они переписываются чаще, чем я думал (хотя в основном это переписка между Фа и Бенни). Особенно на этой неделе Big Bro общался с Фа каждый день. Что касается того, о чем они говорили... последняя фотография, отправленная три дня назад, говорит сама за себя.

Big Bro:

Давай выберем.

Пришли фотку.

На фото — скриншот с сайта. На нем длинный список контактных номеров. В верхней строке экрана написано: «Государственный приют для сирот и детей, оставшихся без попечения родителей».

У меня задрожали руки. Нет, все тело тряслось. Чем больше я читал их переписку, тем сильнее сжималось сердце. Меня снова охватило то чувство, которое я испытал в первый день, когда узнал об уходе Пи Фа.

Big Bro: Но сначала тебе действительно стоит посоветоваться с Воном.

Пи Фа: Я уже с ним посоветовался, но сначала хочу сам все проверить.

Это было совсем не то, чего я ожидал. Я отказался от этой идеи. Хотя это немного противоречит моим желаниям, для меня  нет ничего важнее, чем Пи Фа. Я могу прожить без детей, но я не смогу жить без Пи Фа. Вот что я хотел сказать ему после возвращения домой в тот день.

Хотя я и подумал, что это ультиматум с его стороны, Пи Фа сказал "нет",что означало, что он не передумает. После той ночи он вел себя так, словно ничего не произошло, и больше никогда не упоминал при мне о ребенке. Вместо этого он пошел посоветоваться со своим старшим братом, который его раздражал, потому что он знал, что никто не разбирается в юриспруденции лучше, чем его старший брат, ведь юрист из известной фирмы.

Я перечитал разговор братьев, стараясь глубоко дышать и сдерживать слезы, потому что, если я сейчас начну плакать, я больше ничего не смогу понять.

Big Bro: Превосходно

Нонг Ку - герой.

Пи Фа: несомненно. Я пошел и спросил его. Как я могу этого не сделать?

хахахаха.

Я ничего не понимаю. Все неправильно. Моя жизнь не должна была так закончиться. Еще один шаг, и у меня было бы все, чего я хотел. Я собирался официально выйти замуж за мужчину, которого любил, то, что, как я всегда думал, никогда не произойдет в этой стране, по крайней мере, пока мы оба живы. Я бы стал профессором медицины, у него было бы много возможностей в качестве фотографа за границей, и у нас были бы замечательные дети.

Я просто хочу, чтобы Пи Фа стал отцом. Я хочу, чтобы он знал, что сможет справиться с этой ролью, даже несмотря на то, что его детство было не из приятных. Я хочу залечить его душевные раны. Я хочу, чтобы он знал, как повезло этому ребенку, что у него есть такой отец, как он. Я хочу доказать, что Пи Фа совсем не похож на своего отца. Я хочу, чтобы он увидел себя таким, каким я его вижу.

— Пи Фа.

Но я знаю, что такое мышление эгоистично. Я не имею права доказывать что-либо, чего человек от меня не хочет. Я не могу навязывать свои убеждения людям, которых люблю. Я не имею права указывать им, что правильно и что следует делать. Я не имею права бередить чьи-либо душевные раны, независимо от того, сколько во мне любви или искренней доброжелательности.

Теперь мне больше нечего отдать. Нечем пожертвовать. Единственное, что осталось, — это мое никчемное дыхание, никому не нужное. Но если смерть этого ребенка действительно моя вина, тогда забери мою жизнь. Пусть все это закончится.

Я больше не могу этого выносить.

Я ходил взад-вперед по комнате, открывая ящики и роясь в поисках инструмента, который мог бы мне помочь, но безрезультатно. Потом я подумал, что, должно быть, хранил его в одном из ящиков в спальне. Поэтому я пошел в гостиную и порылся в шкафах, думая, что это может быть тот самый случай. Через некоторое время я, наконец, нашел его.

В моей руке был большой канцелярский нож. Я отломил кусочек лезвия, чтобы заточить его, затем глубоко вздохнул, изучая вены на запястье. Это было не так страшно, как я думал. Возможно, это было потому, что я врач, я все это видел. Разрезание человеческой кожи, кровь, хлещущая как вода, печень, почки, кишечник, сердце, мозг — я видел это так же часто, как ем свою пищу. Так что разрезать собственную руку было несложной задачей.

Но где я должен делать разрез? На самом деле, если порезать руку, то это не приведет к летальному исходу. Разрезать нужно очень глубоко. Если разрезать по всей длине руки, кровеносные сосуды будут повреждены сильнее, и ты потеряешь больше крови. Но ты, вероятно, еще долго будешь испытывать боль, прежде чем умрешь.

Или нанести удар ножом в момент смерти?

Хм... но чтобы убить одним ударом, требуется много силы. Особенно с канцелярским ножом, который не такой острый, как хирургический. Если я не умру, это будет проблематично.

Ни одно из лекарств в этой комнате не является эффективным; все они в чрезмерных дозах причиняют страдания, но смерть неизбежна.

Наверное, было бы проще просто дать мне умереть от обезвоживания.

А как насчет веревки?

Такой длинной веревки нет. Даже если бы она была, она была бы недостаточно прочной. Нужно ли мне пойти и купить ее? Где бы я мог ее купить в такое время? Хм... или, может быть, подойдет простыня?

С этой мыслью я бросил резак и побежал в спальню, прямиком к кровати. Я уже собирался откинуть простыни, пока мои глаза осматривали потолок, пытаясь найти что-нибудь достаточно прочное, чтобы выдержать мой вес, что-нибудь, что не рухнет. У меня перехватило дыхание. Кажется, что здесь может быть возможно что-то такое.

Мне потребовалось всего несколько минут, чтобы все приготовить. Как только я разобрался, все прошло гладко. Не успел я опомниться, как оказался стоящим на стуле. Это чувство было похоже на то, что было прошлой ночью, перед тем, как я спрыгнул с крыши, — страх и нерешительность, но гораздо менее сильные. Возможно, это потому, что я однажды я уже проходил через это, и теперь у меня есть еще одна причина желать  смерти. Надеюсь, на этот раз это сработает.

— Прости, господи, — пробормотал я. На этот раз я не заплакал. Я не знаю, было ли это потому, что я был сильным, или потому, что я уже плакал, пока у меня не кончились слезы. — Прости меня за то, что я была эгоистом. Теперь я знаю, как сильно ты меня любишь.

Но это хорошо. Теперь я могу по-настоящему широко улыбаться Пи Фа, когда вижу

его.

—Пусть в следующей жизни у нас будет общая дочь.

Пришло время.

В этот раз.

Внезапно

Я шагнул со стула, готовясь к мучительной боли от удушья. Я знал, что это будет мучительно, но если я смогу это вынести, то вся эта боль закончится.

Нет. Это было не так больно, как я думал. Простыня, которую я привязал к потолку, даже не душила меня.

— Ты действительно ничего не понимаешь, не так ли?

Я действительно шагнул со стула, и мои пальцы оторвались от опоры, но я не задохнулся, потому что кто-то подхватил меня одной рукой и поддержал под ягодицы.

— Я же говорил, что тебе не позволено... тебе не позволено умирать.

С ним я чувствовал себя настоящим щенком или котенком. Когда мы впервые встретились, он взял меня на руки и стал играть со мной, приговаривая, что я легкий, как плюшевая игрушка. А теперь он просто появляется из ниоткуда, хватает меня, когда я собираюсь повеситься, и устало ворчит, как будто я ребенок, который натворил дел, играя в свои игрушки.

— Ты.

— Не прошло и дня, а ты уже пытаешься себя убить? — спокойно спросил он, снимая меня с простыни, на которой я висел в петле, и, подойдя к кровати, бросил меня на нее, как куклу, а не взрослого человека весом почти шестьдесят килограммов. — Разве ты не помнишь, что я тебе говорил?

Я не знал, что ответить. Когда я думал об этом, я даже не вспоминал о нем. Я забыл обо всех этих странных, невероятных вещах. Призраки или жнецы — мне было все равно. Я просто хотел избавиться от этих чувств. Мне было все равно, даже если бы этот человек растворился в воздухе, потому что я перестал дышать. Это его история. Я всю жизнь спасал жизни, и вот что я за это получил.

— Думаешь, я просил тебя об этом? — Он скрестил руки на груди, наблюдая за происходящим. Как будто я был непослушным ребенком, а он — крайне недовольным родителем. — Кажется, я ясно дал понять: «Нет». Это был приказ.

Хм... похоже на то.

Но какое мне до этого дело? Меня даже не интересуют вещи, за которые я отвечаю. Кем он себя возомнил, чтобы командовать мной? Я что, похож на человека, который до сих пор боится угроз и наказаний? Не шути так.

— Ты ничего не скажешь? — сурово сказал он, недовольно прищурившись. Я молча сидел и слушал его бессвязную речь. — Если ты не можешь ничего сказать, почему бы тебе не извиниться? Ты чуть не убил меня.

— Я хочу умереть.

Это единственное, что я хочу сказать прямо сейчас.

— Нет, — твёрдо ответил он. — Ты хочешь умереть, но я — нет.

— Почему я должен следовать за тобой? Это моя жизнь.

— Это и моя жизнь тоже. Почему я должен следовать за тобой?

Я не мог с ним спорить. Он был прав. Я мог хотеть умереть, так почему бы ему не хотеть жить? Но разве это справедливо? Где ещё можно найти способ связать жизни двух незнакомцев?

Если бы ты связал свою жизнь с Пи Фа, я бы и слова не сказал.

— Неужели быть Мрачным жнецом так здорово? — спросил я его, сам не зная, какого ответа жду. Правильный ли это вопрос? Может, я разозлил его настолько, что он превратит меня в лягушку или какое-нибудь другое странное существо. Но разве Мрачные жнецы обычно проклинают людей?

— Не очень, — бесстрастно ответил он, — но нет причин умирать.

— Значит, нет причин и оставаться.

— Да, я остаюсь, потому что пока не хочу умирать.

Я смотрел ему в глаза, пытаясь найти ответы на несуществующие вопросы. Я не знал, чего хочу от него, но в то же время ждал, что он даст мне что-то взамен. Что-то, что он знает, а я нет. Что-то, что поможет положить конец всему, что происходит сейчас.

— Нет, у тебя что-то должно быть, — вздохнул я, опустив взгляд на тыльную сторону ладони. На безымянном пальце левой руки по-прежнему было то же кольцо. — Никто не живёт без цели.

Юный Мрачный Жнец не ответил. Он вздохнул, и на его лице отразилась та же скука, что и всегда, когда я заговаривал с ним. Это лишь укрепило меня в мысли, что он не имеет никакого отношения к Пи Фа, потому что Пи Фа никогда бы не стал вздыхать, глядя на меня. Даже если бы мне было на что пожаловаться, он бы и виду не подал, что его это раздражает.

— Ладно, ответь на мой вопрос, — сказал он после минутного молчания.

— Вон.

Я слегка вздрогнул, услышав своё имя из его уст. На мгновение голос Мрачного Жнеца показался мне таким знакомым. Так же говорил Пи Фа, когда ему нужно было обсудить со мной что-то серьёзное.

Но... откуда он знал моё имя? Или это общеизвестная информация, которую должны знать Мрачные Жнецы? Вполне вероятно.

— Я зову тебя по имени, — снова раздражённо произнёс Мрачный Жнец.

— Я слушаю, — ответил я.

— Нет, ты должен смотреть на меня, — строго сказал он. Его голос больше не был похож на голос Пи Фа. — Если ты слушаешь, смотри на того, кто говорит.

— Что? —  Не имея выбора, я поднял голову и встретился с ним взглядом, хотя в глубине души старался не смотреть ему в лицо. Потому что, хоть я и знал, что он не тот, кто мне нужен, я все равно думал о нем, но его лицо не давало мне покоя.

— Ты снова собираешься покончить с собой?

— Нет.

Я ответил мгновенно, как будто это была автоматическая реакция, и мой тон и выражение лица выражали уверенность, хотя в глубине души я так не думал.

— Даю тебе еще один шанс ответить.

— Нет, — твердо повторил я. — Я уже ответил. Чего еще ты хочешь?

— Ложь.

От его ответа у меня снова побежали мурашки по спине. Он не обвинял меня, не загонял в угол. Он знал, он знал наверняка, как будто сидел у меня в голове.

— Тогда о чем ты спрашиваешь, если все равно не поверишь?

— Дело не в том, что я тебе не верю, — ответил он, — а в том, что это правда. Ты солгал.

— С чего ты взял, что я лгу?

— Потому что я слышу все, о чем ты думаешь.

От его слов у меня по спине побежали мурашки. Мне показалось, что меня засунули в морозильную камеру: было холодно и душно, я не мог дышать. И дело было не в смысле его слов, а в том, как он их произнес.

Голос эхом отдавался у меня в голове, каждое слово было отчетливо слышно, хотя он не произнес ни звука.

Это уже слишком. Он проделывает со мной эти странные вещи снова и снова без всяких объяснений. Он что, пытается меня запугать?

— Я не угрожал.

Он снова в моей голове.

— Что за чушь ты несешь? Я стою прямо здесь.

— Эй! Хватит! — рявкнул я, теряя терпение. Его голос, гремевший у меня в голове, пока он стоял с плотно сжатыми губами, одновременно пугал и раздражал. Черт возьми. — Что ты делаешь?

— Показываю тебе, что ты не можешь мне лгать, — невозмутимо ответил надоедливый Мрачный Жнец. — Если бы я просто сказал тебе, ты бы всё равно не поверил. Поэтому я показал, чтобы не объяснять по несколько раз.

Я потерял дар речи. Мало того, что его жизнь связана с моей, так он ещё и обладает сверхчеловеческой силой, может появляться и исчезать, как призрак... а теперь ещё и читает мои мысли и телепатически со мной общается?

Моя жизнь становится всё более пугающей.

— Значит ли это, что ты знаешь всё, о чём я думаю? Я спросил.

— Да, — ответил он, и его лицо по-прежнему было таким же унылым, как и всегда.

— И ты можешь разговаривать со мной так же, как только что, прямо сейчас?

— Да.

— В любом месте?

— Да.

— И ты далеко можешь зайти?

— Да.

— Ты обычно так со всеми разговариваешь?

— Нет.

— Тогда почему я могу?

— Не знаю.

— А!

Я думал, у него есть ответы на все вопросы. На самом деле он просто знает гораздо больше меня (который ничего не знает), но в целом это не помогло прояснить ситуацию.

— Я же сказал, что это в первый раз. Прошло всего двадцать четыре часа. Чего еще ты ожидал? — Мрачный жнец скрестил руки на груди и неодобрительно посмотрел на меня. — Но, возможно, если бы никто не создавал проблем, я бы знал больше.

— Я даже не просил их приходить, — пробормотал я себе под нос.

— Думаешь, я позволил бы тебе умереть? — Конечно, он услышал мои слова. Он знал даже то, что я не произносил вслух. — Перестань вести себя как ребенок.

— Ребенок? — Услышав это слово, я невольно нахмурился. — Я ребенок?

— Да, — бесстрастно ответил он. — Он несет чушь. Он уже не ребенок, так кто же он тогда?

— Ты знаешь, сколько мне лет?

— Так ты теперь собираешься использовать возраст как оружие?

— Я просто говорю, что я уже не ребенок.

— А ты знаешь, сколько лет мне?

Я замолчал. Это довольно интересный вопрос. Как Мрачные жнецы определяют свой возраст? Было ли у них детство или они такими рождаются? Сначала я думал, что они бессмертны, но, учитывая обстоятельства, похоже, что они могут умереть (хотя, возможно, это происходит в исключительных случаях). Если так, то, скорее всего, они живут невероятно долго, может быть, по четыре-пять сотен лет, как вампиры.

Значит, этот Мрачный жнец старше меня?

— А теперь можешь называть меня «братом»? — Он полез в карман брюк, слегка приподняв бровь, словно злорадствуя над своей победой в этом раунде, хотя я еще ничего не сказал, а просто подумал об этом про себя.

— Нет, — твердо ответил я.

— Хм, — равнодушно пожал плечами юный Мрачный Жнец. Похоже, ему было все равно, как я его называю, — он просто наслаждался победой в споре. После этого в комнате воцарилась тишина. Он был не из тех, кто заводит разговор, а я не знал, что сказать. Я задала все свои вопросы, и спорить больше было не о чем. Я взглянул на простыню, свисающую с потолка, и почувствовал грусть. Не знаю, было ли это из-за того, что я увидел нечто подобное в своей комнате, или из-за очередного провала.

Но внезапно простыня, висевшая на потолке, рухнула на пол, а мы с Мрачным Жнецом остались на месте. Конечно, это была не моя работа. Если бы кто-то и мог это сделать, то это был бы тот, кто стоял передо мной, засунув руки в карманы.

— Не заставляй меня избавляться от всего, что можно использовать как оружие, — спокойно сказал Мрачный Жнец, пока простыни, сваленные в кучу на полу, медленно разворачивались и аккуратно складывались. — Я не хочу обращаться с тобой как с заключённым, поэтому, пожалуйста, соблюдай правила. А правило всего одно.

Я отвернулся, не желая ничего обещать, но и не желая больше с ним спорить. Сейчас я могу думать только о том, чтобы исчезнуть, сбежать от реальности, с которой столкнулся. Но этот Мрачный Жнец не даёт мне уйти, как будто того, что я пережил, недостаточно.

— Ладно, если ты устал, ложись спать. — Мрачный Жнец не стал заставлять меня что-то говорить. Он ровным голосом подобрал аккуратно сложенную простыню, бросил её на кровать, а затем вернулся за стулом, стоявшим в центре комнаты, и поставил его на место. — Выключить свет?

Я на мгновение замолчал. Мрачный жнец повернулся ко мне, положив руку на выключатель, и стал ждать ответа. Я слегка кивнул. Я совсем не устал, ведь за последние несколько дней ничего не делал. Но сейчас было бы неплохо немного полежать. Правда, я не собирался засыпать. Мне просто хотелось тишины и покоя.

— О, подожди, — Мрачный жнец, кажется, что-то вспомнил. Он еще не выключил свет, но указал на меня указательным пальцем и слегка повернул запястье. У меня на мгновение закружилась голова, а когда я снова открыл глаза, сложенные простыни были аккуратно разложены на матрасе. Они были такими же гладкими и натянутыми, как простыни горничной в пятизвездочном отеле. — Теперь можешь спать.

Мне казалось, что я попал в волшебный мир, как в сбывшуюся детскую мечту. Разница была лишь в том, что все было не таким ярким и захватывающим, как я себе представлял. Почти все, что делал Мрачный жнец, словно крало мимолетные мгновения из моих воспоминаний, делая их обрывочными, но не успевал я опомниться, как происходило что-то невозможное.

Свет погас, и в комнате воцарилась темнота. Я машинально лег, хотя еще несколько мгновений назад думал, что не устал.

Внезапно меня накрыла волна сонливости. Едва моя голова коснулась подушки, тело стало тяжелым, а веки — такими тяжелыми, что я не мог их открыть. И снова все быстро померкло, вместе с моим последним осознанным действием.

Не помню, чтобы я включал кондиционер на такую низкую температуру. Даже под одеялами мне пришлось свернуться калачиком, как улитке. Воздух был невероятно прохладным, и мне пришлось открыть глаза. Первое, что я увидел, была темнота. Было еще рано, а значит, я проспал всего несколько часов.

Я медленно моргал, постепенно привыкая к темноте. Я обвел взглядом комнату, переводя взгляд с потолка на край кровати, а потом...

— Ой! — я подскочил от неожиданности, увидев в темноте кого-то, сидящего рядом с кроватью. И он не просто сидел, а смотрел на меня, и мой крик его, похоже, совсем не напугал.

— Что ты делаешь?! — закричал я и потянулся к прикроватной лампе. Свет осветил его лицо, и я смог лучше разглядеть его выражение. Но, честно говоря, мне было все равно, вижу я его или нет, потому что на его лице, как и всегда, не было ни капли эмоций.

— Что? — спокойно спросил психически неуравновешенный Мрачный Жнец, не выказывая никаких признаков беспокойства, словно он и не подозревал, насколько странны его действия.

— Это я должен у тебя спросить. Почему ты просто пялишься на меня? — я в отчаянии взъерошил волосы. — Я думал, ты ушел.

— Как ты можешь туда ходить? Ты же можешь снова тайком покончить с собой!

— Я не буду этого делать!

— Прости, но ты не можешь мне лгать, — Мрачный Жнец медленно покачал головой. — Если у тебя будет возможность, ты обязательно это сделаешь.

— Но ты же видел, что я спал, да? Как я мог покончить с собой во сне?

— Если ты можешь заснуть, значит, ты можешь и проснуться. Вот ты и проснулся.

Я действительно потерял дар речи. Он отвечал на все вопросы с тем же безучастным выражением лица, делая вид, что ничего не знает, не понимает, насколько странны его действия, и что это только я поднимаю шум.

— Ты не можешь все время вот так на меня смотреть, — тихо сказал я.

Мое сердце постепенно возвращалось к нормальному ритму после того, как за несколько мгновений до этого оно чуть не остановилось от шока.

— Почему бы и нет? Я же сказал, что отныне буду с тобой двадцать четыре часа в сутки.

— А? — удивленно воскликнул я. — Когда ты это сказал?

— Перед тем, как ты лег спать.

— Ты мне ничего такого не говорил.

— О... правда? — с невозмутимым видом спросил странный Мрачный Жнец. Я начал подозревать, что он либо действительно не помнит, либо нарочно меня разыгрывает. — Похоже, ты забыл. Что ж, скажу тебе сейчас. Отныне я буду с тобой все время.

— Ты с ума сошел?! Нет!

— Я не спрашивал твоего разрешения.

— Ой!

— Пока я не найду решение этой проблемы, я буду присматривать за тобой двадцать четыре часа в сутки.

Я поднял руки и покачал головой, не зная, что делать. Он был таким упрямым. Я понимал, что не смогу с ним спорить, потому что он с самого начала не собирался прислушиваться к моему мнению. Только я должен был выполнять его приказы. Неужели так и должно было быть? Я ничего не понимал.

— Послушай, даже если бы я действительно попытался покончить с собой, ты бы все равно меня остановил, верно? Не нужно все время так за мной следить.

— Нет, в прошлый раз мы чуть не упустили момент, — сказал он. В его словах чувствовалась серьезность. — И я не допущу, чтобы это повторилось. Отныне я не спущу с тебя глаз.

— Тогда я этого не сделаю...

— Даже если ты не покончишь с собой, мне всё равно придётся присматривать за тобой, потому что твоя судьба полна взлётов и падений, она непредсказуема. Даже если бы ты не хотел умирать, могли произойти другие события, которые привели бы к твоей смерти.

— Что это значит? — спросила я.

— Твоё имя, — ответил он, — на доске последнего дня.

Я моргнул, но его объяснение не помогло мне ничего понять. Мрачный жнец, вероятно, заметил моё замешательство и продолжил объяснять.

— Мрачный жнец видит имя умирающего на доске за 24 часа до его смерти. Эта доска называется «Доска последнего дня».

— Так... моё имя на доске?

— Да, — уверенно ответил он. — Оно несколько раз появлялось и исчезало, не знаю почему. Поэтому я должен присматривать за тобой сам. Я больше не могу доверять доске.

Хоть он и объяснил всё это, мне всё равно было не по себе. Он хочет, чтобы я был рядом с ним 24 часа в сутки 7 дней в неделю? Я даже не могу постоянно быть рядом с Пи Фа. Не слишком ли это?

— Тебе не нужно обращать на меня внимание. Делай, что хочешь. Я просто буду рядом с тобой всё время, вот и всё.

— Кто бы мог подумать, что ты на такое способен?

— Может, ты будешь первым. Попробуй.

Я глубоко вздохнул. Похоже, он не передумает, что бы я ни сказал. Должно быть, моё благополучие очень важно для него, раз он жертвует временем, которое мог бы потратить на сбор душ, чтобы следить за мной. Я уже не понимал, что мне следует чувствовать: свою значимость или обременительность.

— Что бы я ни сказал, ты ведь не уйдешь, да? —  спросил я.

— Да, — как всегда, твёрдо ответил он, — спорить бессмысленно.

— Ладно, — пожалуй, это единственный ответ, который я могу ему дать (хотя он меня и не спрашивал). Я не знаю, чем всё это закончится и насколько плохо будет, если он будет следить за каждым моим шагом. Сейчас я не могу мыслить здраво, так что пока просто соглашусь. Разберусь с этим позже, когда придумаю, как от него избавиться. — Как скажешь.

— Хорошо, — кивнул юный Жнец. — И даже не пытайся от меня сбежать, это совершенно невозможно.

— О! — разочарованно воскликнул я. Я совсем забыл, что он знает всё, что происходит у меня в голове. Разве это не нарушение прав человека?

Он явно вторгается в мою личную жизнь!

— Вторжение — это попытка проникнуть на чужую территорию без разрешения владельца, но я ничего такого не делал. Твои мысли просто пришли мне в голову. И ты такой один, остальные духи так не умеют, уж поверь мне.

Он отвечал на все мои вопросы с непроницаемым лицом. На самом деле он выглядел немного раздражённым, как будто его злило, что он вынужден постоянно слышать мои мысли, но ничего не мог с этим поделать, кроме как смириться.

— Ты уверен, что мы не родственные души?

— Я думал, врачи не так подвержены заблуждениям.

Я тут же заткнулся. Никто и никогда не называл меня заблуждающимся.

Я сам всегда считал, что в моей жизни всё подчиняется науке и разуму, пока впервые в жизни не встретился с Мрачным Жнецом. Если жнецы существуют, то и другие сверхъестественные существа тоже не выдумка. Купидон тоже должен существовать!

— Я просто спросил. Я и не думал, что кто-то вроде тебя может быть моей второй половинкой, — сказал я, слегка надув губы от досады.

— А ты думаешь, что твой покойный парень был той самой второй половинкой?

— В смысле?

Назойливый Мрачный Жнец не стал мне отвечать. Он пожал плечами, его лицо было бесстрастным, и его совершенно не волновало, что его слова задели меня за живое. Я не знаю, родственные души мы или нет. Я даже не знаю, существуют ли родственные души на самом деле. Но я люблю его. Разве я не могу просто поверить, что он — тот самый, кто создан для меня?

— Я могу снова лечь спать. От разговоров с тобой у меня голова раскалывается, — пробормотал Мрачный Жнец. Не могу поверить, что он это сказал. Это у меня голова раскалывается, а не у него!

— Так ты не спишь?

— Мне не нужно спать.

— Что это значит? — нахмурился я. — Ты никогда раньше не спал?

— Э-э...

— Ты не устал?

— Нет.

Так?

Мрачный жнец никогда не устает, верно?

— Очень хорошо.

— Что?

— Я тоже хочу стать Мрачным жнецом.

Настоящий Мрачный жнец пристально смотрел на меня. От него исходила какая-то эмоция, которую я не мог распознать, но она странным образом тревожила меня. Не знаю, может, я случайно сказал что-то, что его задело, но я просто сказал это, потому что так думал на самом деле.

— Нет, на самом деле ты этого не хочешь, — медленно произнес низкий, глубокий голос.

— Я не знаю, какова настоящая жизнь Мрачного жнеца, но даже если бы мне не приходилось чувствовать усталость, это было бы лучше, чем моя нынешняя жизнь.

— Если я не буду уставать, у меня никогда не будет передышки.

— Если я все равно не буду уставать, зачем мне отдыхать?

— Я имею в виду тело.

Каждый раз, когда он смотрел мне в глаза, мне казалось, что он пожирает мою душу, медленно, неторопливо, нежно, но в то же время пугающе. Словно крошечные крупицы счастья, даже самый слабый проблеск надежды, полностью исчезали. Даже я, у которого не осталось ни счастья, ни надежды, чувствовал себя подавленным каждый раз, когда встречался с ним взглядом. Наверное, это еще одно отличие от Пи Фа.

— Мое тело не устало, но мой разум может устать, и в основном он устает от споров с тобой. Так что ложись спать.

Мрачный жнец быстро прервал меня. Он слегка взмахнул рукой, и прикроватная лампа с шумом погасла. Я почувствовал, как меня мягко толкнули обратно на кровать, и одеяло автоматически натянулось мне до груди без каких-либо моих усилий. Сколько бы раз это ни происходило, это все равно страшно.

Я дал тишине сделать свое дело, пытаясь заставить себя уснуть, уговаривая себя отдохнуть, но ничего не помогало. Так я и лежал в темноте с открытыми глазами, время от времени поглядывая на человека рядом с кроватью. Мрачный Жнец не смотрел на меня постоянно, как я ожидал. Он развернул кресло к окну, где шторы были слегка раздвинуты, открывая вид на ночное небо. Конечно, смотреть на небо было гораздо приятнее, чем наблюдать за тем, как кто-то спит.

Мне было интересно, о чем он думает, потому что с тех пор, как мы познакомились, я ни разу не мог угадать, что у него на уме. С другой стороны, он легко мог читать мои мысли и даже разговаривать со мной телепатически, но я ничего не мог с этим поделать. У меня было такое чувство, будто я разговариваю с кем-то, кто стоит за стеной, за неприступной стеной, через которую мне не перелезть. Я слышал только его голос, но это были заранее подготовленные ответы, лишенные каких бы то ни было искренних эмоций.

Но есть ли у Мрачных Жнецов сердце? Судя по выражению их лиц, им чуждо сочувствие. Может быть, они и не были созданы для того, чтобы испытывать такие чувства? В таком случае, что это — грусть или везение?

— Когда ты уже уснешь?

Голос Мрачного Жнеца, раздавшийся рядом с моей кроватью, нарушил тишину. Я вдруг понял, что он слышал все, о чем я думал. Как неловко!

Теперь он точно знает, о чем я думал, пока не мог уснуть.

— Я больше не хочу спать, — тихо ответил я.

— Ты лишаешь меня покоя.

— Что ж, тогда прошу прощения. — Ничего не поделаешь. Если бы у меня был выбор, я бы тоже не хотел об этом думать. — Ты так и будешь сидеть?

— Да, — ответил он, по-прежнему сидя и глядя в окно.

— Тебе не скучно?

— Нет.

— Ты обычно с кем-нибудь разговариваешь, например с другими Жнецами?

— Нет.

Теперь я понимаю, что он действительно ни с кем не разговаривает. Его коммуникативные навыки — минус миллиард.

— Ты...

— Ты правда не собираешься спать? — перебил он меня, когда я уже собирался задать следующий вопрос.

— Я сказал, что не могу уснуть.

— Тогда помолчи.

— Я и так молчу. Это ты подслушиваешь мои мысли.

Он вздохнул, явно слишком устав, чтобы спорить. Он прекрасно понимал, что эта ситуация неизбежна для нас обоих. Мы были как в ловушке, не могли отдалиться друг от друга, в наших головах не осталось личного пространства. Если подумать, то, наверное, хорошо, что я не слышу его мыслей, иначе он бы точно скоро сошёл с ума.

— Ты...

— Ладно, не хочешь спать — не надо, — сдался молодой Жнец. Он откинулся на спинку стула, вытянул ноги и запрокинул голову, глядя в потолок, как будто у него больше не осталось сил бороться. Он больше не хотел бороться со мной. — Ещё вопросы есть?

Обычно я сам задаюсь этим вопросом, когда ко мне приходят ординаторы. Я знаю, что это моя работа, и хорошо, что они спрашивают, но, к сожалению, в те дни, когда я совершенно измотан, я сам себе кажусь ужасным врачом.

— Как тебя зовут? — спросил я, и в ответ повисла странная тишина. Я думал, что это должен быть самый простой вопрос. Простое имя не должно ни на что натолкнуть, верно? — Если ты собираешься и дальше ходить за мной по пятам, я должен знать, как тебя зовут.

Молчание затянулось еще на мгновение, прежде чем он решился заговорить.

— Сипси.

*примечание: สิบสี่ (S̄ib s̄ī̀) с тайского означает четырнадцать и далее я буду называть его Сипси.

— Четырнадцать? — неуверенно повторил я. — Четырнадцать чего?

— Это мое имя.

— Твое имя — Четырнадцать... Сипси — это число, верно?

— Да.

Странно.

— Что странного?

Он снова это услышал!

— Я никогда раньше не встречал людей, чье имя состоит из набора цифр.

— Таких много, — сказал он. — Один, два, три, девять. Есть даже один по имени Четыре.

— Да, но я никогда не видел двузначных чисел, таких как четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать или семнадцать. Кому расскажи – не поверят.

— Нууу... может быть?

— Почему Сипси?

— А почему тебя зовут Вон?

— Почему ты спрашиваешь?

Он не ответил. Я разочарованно вздохнул. С ним очень трудно разговаривать.

— Меня так назвали родители, — быстро ответил я. — Ладно, я ответил.

Теперь дай мне свой ответ.

— То же самое.

Услышав ответ, я расстроился еще больше, но в то же время почувствовал себя немного глупо. На самом деле то, как он задал вопрос, уже было ответом. Он как будто сказал: «Очевидно, что кто-то задал этот вопрос. Что за глупый вопрос».

Но ведь у Мрачных жнецов тоже есть родители, верно? Или, может быть, когда-то они были людьми. Мне любопытно, но, наверное, лучше не спрашивать. Пока это кажется немного навязчивым.

— Они мне не родители, но кто-то другой дал мне это имя.

Я снова забыл, что в моем собственном мозгу есть еще кто-то. Наверное, мне понадобится время, чтобы привыкнуть к этой странной ситуации.

— Он сказал, почему назвал тебя Сипси?»

— Угадай.

— Что ты сказал?

— Угадай почему?

— Это потому, что ты родился четырнадцатого?

— У меня нет дня рождения.

— Или потому, что ты четырнадцатый Мрачный жнец?

Он молчит. Значит ли это, что я угадал?

— А, вот оно что.

Точно! Я неплохо соображаю, да?

— Значит ли это, что должны быть Мрачные жнецы с именами один, два, три, четыре и так далее?

— Да.

— Сколько их всего?

— Не знаю.

— Должно быть, много, — пробормотал я. Каждый день умирают бесчисленное количество людей. Я, как человек, который живет и спит в больнице, хорошо это знаю. То, что я вижу, — это уже много, так что количество смертей, которое Мрачный жнец видит каждый день, должно быть ужасающе большим. А если им приходится собирать и сопровождать души одну за другой, как это делал Четырнадцатый, значит, их должно быть довольно много. — Тогда понятно, почему человек, давший им имена, выбрал числа. Если их так много, придумывать красивые слова с хорошим смыслом было бы утомительно.

— Погоди. — Но тебе ведь не обидно, что так вышло, правда? — спросил я.

— Тот человек умер. — Нет, — спокойно ответил он. — Никто больше не помнит его имени. Помнят только прозвище.

Мне кажется, это довольно грустная фраза, но, возможно, ее понимаю только я. Сипси было все равно, как его зовут. Он просто занимался своим делом, не требуя, чтобы кто-то помнил его имя.

— Чем больше я слушаю, тем больше мне кажется, что имя Сипси тебе подходит, — сказал я, глядя на его затылок, словно от него исходила какая-то мощная эмоция. — Как имя персонажа в аниме.

— Думаю, да.

Он остался таким же равнодушным, как всегда, и даже не поблагодарил меня за комплимент. Я начинаю задаваться вопросом, является ли это типичной чертой Мрачных Жнецов или просто его индивидуальной особенностью.

— Моя мать долго не могла забеременеть. Родители много лет пытались завести ребенка. Они обошли множество врачей, но ничего не помогало. Тогда они стали молиться Богу, и вскоре после этого моя мать забеременела.

Поэтому меня назвали Вон (что означает «умоляющая» или «согласная»). — Я продолжал говорить, сам не понимая, зачем рассказываю эту историю Сипси, ведь ему все равно было неинтересно.

Но я не мог уснуть, и в такой ситуации разговор с ним был не так уж плох.

— Другие родственники были против, потому что считали это имя несчастливым. «Вон» означает, что мне всю жизнь придется умолять и просить о чем-то других. Но моя мать настояла на этом имени. Она сказала, что в будущем именно мне придется доказывать, что это имя не приносит несчастий.

— И что, уже доказала? — с удивлением спросил он в ответ. Я думал, он меня даже не слушает.

— Думаю, да, — ответил я. — Я все делаю сам, никогда ни у кого ни о чем не прошу.

— Значит, твоя мать была права.

— До того дня, пока не умер мой парень.

Оглядываясь назад, я впервые задумался об этом. Эту историю мне в детстве рассказала мать, и я до сих пор отчетливо ее помню. Она сказала, что, когда я вырасту, я докажу всем, что для того, чтобы просить, не обязательно умолять. Если бы я подумал об этом неделей раньше, то мог бы с уверенностью сказать, что никогда ни о чем не просил.

— В тот день... я умолял всех, кого только мог вспомнить, даже Бога, в которого так свято верила моя мать, но в которого не верил я. Наверное, вы понимаете, да? Я гей. Мне было трудно идти по этому пути. Поэтому мать никогда не заставляла меня ходить в церковь. Можно сказать, что она все понимала, но, думаю, в глубине души она стыдилась водить своего сына-гея в церковь.

— Значит, ты ненавидишь Бога?

— Ненавижу? Не думаю. Я его даже не знаю.

— Но ты умолял его.

— Не только его. — Я глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Странно, что я еще могу это делать. Всего несколько часов назад я едва мог дышать.

— Я молил обо всем, о чем только мог подумать: о родителях, о небе, о воздухе, о Вселенной, обо всех богах из всех религий. Я молил обо всем. Потому что в тот момент я понял, что бессилен.

От одних воспоминаний у меня сжимается сердце. Боль не утихла. Конечно, она не могла исчезнуть так быстро. Особенно в моем случае — она не утихнет никогда. Пока я жив, она будет сопутствовать каждому моему вздоху, проникая в каждую клеточку моего тела, пока я не умру. И после всего этого ты все еще хочешь, чтобы я остался?

— Если бы я встретил тебя раньше, смог бы ты мне помочь? — спросил я Сипси, и в моем сердце вспыхнула надежда. Может быть, он смог бы мне помочь. — Нет, но что насчет сейчас? Смог бы ты вернуть Пи Фа?»

— Мертвые мертвы, — спокойно ответил он. Холод в его голосе разозлил меня, хотя я знал, что он не сделал ничего плохого.

— А что, если это была ошибка?

— Ошибок не бывает.

— Это я. Это я совершил ошибку, — возразил я, не желая, чтобы он лишил меня последней надежды.

— Ты еще не умер.

— Но брат Фа...

— Ты — причина, по которой он боялся смерти.

Я ахнул. Все слова, которые я собирался сказать в ответ, застряли у меня в горле. Сердце дрожало, глаза жгло. Мне казалось, что меня проклинают жестокими словами, хотя Сипси не сказал ничего подобного.

— Пи Фа... боялся? — мой голос сорвался. Я пытался сдержать слезы, но не мог. Особенно когда речь шла о Пи Фа — это было невозможно.

— Большинство людей боятся смерти —  Не знаю, может, мне просто показалось, что голос Сипси смягчился, когда он это сказал.

— Это нормально.

— Ты его видел?

— Нет, он не мой.

Думаю, фраза «Он не мой» означает, что Сипси был не тем Мрачным жнецом, который забрал душу брата Фа.

— Но ты его знаешь.

— Я знаю всех, кто был в твоей жизни.

— А ты знаешь, когда он... умер? —  Даже сейчас я вздрагиваю каждый раз, когда мне приходится произносить слово «смерть». Я не похож на человека, который прожил со смертью всю свою жизнь. Ответ на этот вопрос давил на меня, как многотонный камень. — Он был очень напуган перед смертью?

Мне кажется, что я задыхаюсь, просто думая о последнем страхе Пи Фа. Насколько он был напуган? Страдал ли он? Звал ли меня в тот момент? Чем больше я об этом думаю, тем сильнее разбито моё сердце, но я всё равно хочу знать.

— Он умер мгновенно, он даже не успел испугаться.

Тёплые слёзы потекли по моим вискам. Я закрыл глаза, пытаясь сдержать рыдания. Я надеялся, что ему не придётся страдать, что ему не придётся терпеть боль перед смертью. Но услышать такое... это всё равно жестоко. Пи Фа изо всех сил старался прожить свою жизнь в течение тридцати семи лет, пытаясь собрать по кусочкам свою семью, чтобы стать полноценным человеком. Это была почти половина его жизни, но всё это исчезло в одно мгновение.

Самое лучшее, что было в моей жизни... исчезло в мгновение ока.

Не знаю, сколько я проплакал прошлой ночью, пока не уснул, но, наверное, достаточно долго, чтобы окончательно выбиться из сил и наконец заснуть, хотя поначалу мне казалось, что я вообще не смогу сомкнуть глаз.

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь шторы, начал щипать глаза, и я уже не мог спать. Но когда я попытался открыть глаза, это оказалось непросто. Эта пульсирующая боль вокруг глаз... Наверное, я так сильно плакал, что у меня снова опухли глаза. Но насколько сильно они могут опухнуть? Настолько, что я даже не могу открыть глаза?

— Эй!

Пока я пытался разлепить веки, раздался громкий мужской голос. Звук доносился снаружи. Мои закрытые глаза внезапно распахнулись от удивления. Я вскочил с кровати и в панике выбежал из спальни, следуя за источником звука.

Первое, что я увидел, — это Сипси, стоявший перед дверью в комнату, которая была распахнута настежь. Там сидел Оскар, широко раскрыв глаза и уставившись на Сипси, а рядом с ним — невысокая женщина, которая, если я правильно помню, была сотрудницей управляющей компании. Она стояла, держа в воздухе ключ-карту, с крайне растерянным выражением лица, в котором читались шок и неверие.

Работа началась рано утром.

Я начал день с того, что долго извинялся перед управляющей за то, что доставил ей столько хлопот и расстроил ее в столь ранний час.

К счастью, она не затаила на меня обиду, и больше у нас не возникало никаких проблем.

Тем временем Оскар потерял сознание, и мне пришлось попросить Сипси помочь занести его в комнату. Сначала он сопротивлялся (хотя едва держался на ногах), но когда я строго сказал, что если он будет упрямиться, то может спать за пределами комнаты, а сам я его не понесу, он наконец согласился на помощь Сипси.

Оставив Оскара на диване в гостиной, Мрачный жнец тут же умчался в спальню. Он сказал, что не любит сталкиваться с другими непривязанными духами (он считал меня духом; не знаю, когда это началось), поэтому хотел спрятаться. Но он пообещал, что сразу же выйдет, если я буду при смерти.

— Тебе лучше? — спросил я Оскара, к которому уже вернулся румянец. Когда я впервые увидел его перед дверью в комнату, его лицо было белым как мел.

— Да, — медленно кивнул Оскар, не отрывая руки от носа, к которому был поднесён ингалятор. Казалось, он вот-вот снова потеряет сознание. — Призрак ушёл?

— Я же сказал, что это не призрак.

— Но он... — Оскар замолчал, поняв, что сказал это слишком громко. Он бросил взгляд в сторону моей спальни, а потом наклонился ко мне и зашептал:

—Подозрительно, — сказал он, — он выглядит точь-в-точь как Фа. Ты уверен, что это не призрак?

— Какой призрак появится средь бела дня и откроет мне дверь?

— Небесный призрак.

— Не говори глупостей, — устало покачал я головой. — Это не призрак, это... — я замолчал, не зная, как рассказать Оскару о Сипси.

— Кто?

— Я бы сказал, что он мой друг.

— Друг? — Оскар удивлённо поднял бровь, его голос зазвучал недоверчиво. — Какой друг? Я никогда о таком не слышал. Если у Вона есть друг, который выглядит точь-в-точь как Фа, то Фа не мог не знать его. А если Фа знал, то и мы должны знать.

Я потерял дар речи. Он был прав. Мой ответ звучал неправдоподобно, но что еще я мог сказать? «Он, Мрачный жнец... теперь он будет со мной».

Это я должен был сказать?

— Мы только познакомились, — уклончиво ответил я, потому что другого правдоподобного ответа у меня не было. Я не мог сказать, что он брат Фа, а если бы Оскар спросил об этом Большого Брата, это была бы совсем другая история.

— Где ты его нашел?

— На улице.

— На какой улице?

—….

— Хорошо... на улице, — О боже, Оскар поймал меня на лжи. Что за безумие? — Ты просто вышел и встретил его.

— Ты куда-то собираешься?

— В такой момент Вон готов делать все что угодно.

Этот ответ сработал. Оскар замер. Тревога в его глазах сменилась печалью и заботой. Он протянул руку и коснулся моего колена, легонько сжимая его в знак поддержки.

— Мы понимаем. Мы знаем, что тебе очень тяжело, но, пожалуйста, не пропадай вот так. Все очень за тебя переживают.

— Прости, — только и могу сказать я. Я знаю, что Оскар искренне переживает за меня.

Он один из лучших друзей Пи Фа, один из немногих, кому он доверяет больше всего, и он всегда был для меня как старший брат. Но сейчас я не могу думать ни о чьих чувствах, кроме своих собственных.

— Ладно, не переживай. Хорошо, что с тобой все в порядке, — ответил он, легонько похлопав меня по плечу. — Так где ты был?

— Что ж... Просто бесцельно бродил. Сходил на прогулку, потом вернулся и лег спать здесь. — «Бесцельно бродил» относилось к моему эксперименту с прыжком со здания, а «лег спать в комнате» — к эксперименту с повешением. Но я надеюсь, что он не сможет расшифровать эти загадочные послания.

— И этого парня ты тоже привел, да? — Оскар до сих пор шептал, когда речь заходила о Сипси, как будто все еще считал его призраком.

— Ну да.

— Ему можно доверять?

— Да. — Я не знаю. Даже сейчас я не знаю, хороший он человек или плохой. Но точно могу сказать, что он, скорее всего, не испытывает ко мне никаких чувств и вряд ли собирается меня убить, потому что это единственное, что он строго-настрого запретил мне делать. — Он хороший человек.

Мне хочется рассмеяться. Я ничего не знаю о Сипси, но должен сказать, что он хороший парень, чтобы угодить Оскару.

— Как ты понял, что он хороший человек? Ты же знаешь его всего несколько часов.

Это правда. У меня правда совсем крыша поехала.

— Ладно, хорошо. Я могу сказать. Обычно я не так легко завожу друзей, но, кажется, этот парень действительно хороший.

Оскар прищурился и уставился на меня так, словно хотел просверлить во мне дыру.

— Ну вот и все.

— Ты с ним уже переспал? — перебил он меня вопросом, от которого у меня глаза на лоб полезли.

— Ты с ума сошел! — я шлепнул его по плечу за такую чушь, от которой у меня чуть сердце не остановилось. — Мы просто друзья. Он просто составил мне компанию, между нами ничего нет.

— Вон, ты можешь нам все рассказать.

— Брат Ос, я говорю правду, — твердо заявил я. — Между нами ничего нет.

— Но обычно Вон так себя не ведет, — сказал он с таким серьезным выражением лица, что я не осмелился возразить. — Ты никогда никого не приводишь к себе в комнату, даже своих друзей. А это человек, с которым ты только что познакомился.

— Но между нами действительно ничего нет, — повторил я, потому что не знал, что еще сказать. — Это совсем не то, что вы думаете.

— Это Фа.

— Я знаю, что он очень похож на Фа, но это точно не он.

Это уже слишком. Они думают, что я пошел на вечеринку, встретил парня, похожего на Пи Фа, привел его к себе в комнату, чтобы заняться с ним сексом, а потом перестал с кем бы то ни было общаться? Это прямо как в порнофильме!

— Старший брат...

— Внимательно посмотри на его лицо. Шрам над бровью, другие шрамы, он с ног до головы в черном костюме и при этом несет меня на руках! Я такой большой, а он несет меня, как щенка или котенка.

— Тебе не страшно? — спросил он.

Честно говоря, страшно, но что я могу поделать? Даже если он страшный, я все равно не могу от него сбежать, пока не придумаю, как избавиться от Мрачного Жнеца или, может быть, как покончить с собой до того, как он меня спасет.

— Мечтай дальше.

Черт возьми! Я снова о нём забыл!

Я взглянул в сторону спальни, раздражённый тем, что он вмешивается в мои мысли. Я думал, что он оставит меня в покое после того, как я уйду спать в спальню, но оказалось, что он всё это время подслушивал.

— Я же сказал, что не подслушивал. Ты сам мне на ухо прошептал.

— Да сам ты пошепчи на ухо дяде…

— Ха?

Я застыл, увидев озадаченное выражение лица Оскара после того, как я случайно выругался в адрес этого Мрачного Жнеца. Он что, решил, что я сошел с ума?

— Сойти с ума — это нормально.

Прекрати это!

Я мог лишь мысленно его проклинать.

— Ладно, теперь я помолчу.

— Вон, с тобой все в порядке? — Оскар посмотрел на меня с еще большим беспокойством. Конечно, сначала он был подавлен и удручен, отказывался разговаривать. Потом он исчез, и связаться с ним тоже было невозможно. А потом он привел в свою квартиру незнакомца, похожего на его погибшего бойфренда, и начал разговаривать сам с собой.

Это уже не просто безумие, это что-то на грани.

— Всё в порядке, — я попытался выдавить из себя улыбку, не зная, искренняя ли она. — Всё не так плохо, как поначалу.

— Правда?

Это неправда.

— Действительно?

Я выдавил из себя улыбку.

— Ты снова врешь, — снова прозвучал голос в моей голове.

Заткнись, Сипси.

— Ладно, посмотрим.

— Но мне всё равно не по себе, — сказал Оскар. — Честно говоря, мы совсем не доверяем твоему другу.

Мы не знаем, гангстер он или член мафии.

Он выглядит так, будто точно связан с мафией.

Сипси — член мафии? Хм... А похож, но с таким характером он, скорее всего, не впишется ни в одну компанию или банду.

Скорее всего, его возненавидит вся банда.

— Спасибо, — сказал Сипси ровным тоном, но с явным сарказмом.

— Нет, ты слишком много думаешь, — небрежно сказал я, вдруг поняв, что до сих пор не предложил гостю что-нибудь выпить. Осознав это, я встал и направился на кухню. По крайней мере, это было вежливо, а главное — позволяло избежать бесконечного разговора.

— Откуда тебе знать? Нельзя судить о таком, просто взглянув на человека.

— Ну, вот поэтому и нужно подождать и посмотреть. Не спеши с выводами… Ай!

— Вон.

Казалось, всё произошло за долю секунды. Я по-прежнему беззаботно шаркал ногами и наступил на нож, который оставил здесь вчера вечером. Острое как бритва лезвие вонзилось мне в пальцы, и я закричал от боли. Оскар вскочил с дивана и бросился ко мне, чтобы посмотреть, что случилось.

— Ни на минуту нельзя оставить одного?

Но, к сожалению, кто-то оказался быстрее. Человек, который прятался в спальне, избегая всех, кроме меня, набросился на меня в ту же секунду, как я открыл рот, чтобы закричать. Он оказался рядом ещё до того, как человек, сидевший всего в нескольких метрах от меня Оскар, поднялся на ноги.

— Ты…

— Ты что, хочешь всё время видеть моё лицо?

Сайт переводчика https://t.me/grimmielov

Сипси не спускал с меня глаз, пока мне перевязывали рану, хотя и отказался сесть рядом. Мрачный жнец предпочел прислониться к стене и наблюдать за происходящим издалека, позволив Оскару делать перевязку. Не понимаю, чего он так боится. Неужели он думает, что друг моего парня убьет меня ватными палочками и физраствором?

— Почему ты сам не обработаешь рану? — раздался в моей голове низкий раздражающий голос. Я взглянул на Сипси и слегка покачал головой, давая понять, что его вопрос абсурден, но это его, похоже, не удовлетворило.

— Ты же врач. Ты знаешь, как лечить раны, лучше, чем он. А вдруг он обработает твою рану кое-как и она загноится?

— Спасибо, Оскар, — сказал я Оскару, вместо того чтобы ответить Сипси, потому что Оскар, наверное, решил бы, что я сошел с ума, если бы я вдруг повернулся к жнецу и ответил на его вопрос, не дав ему и рта раскрыть. — Ты хорошо накладываешь повязки.

— А как иначе, если ты так подробно объясняешь каждый шаг? — со смехом ответил Оскар. Я повторил его слова, обращаясь к Сипси, а затем взглянул на сурового офицера, стоявшего рядом со скрещенными на груди руками, и приподнял бровь, давая понять, что такая маленькая рана меня не убьет.

— Ты уверен, что тебе не нужно в больницу? — Но, похоже, Мрачного жнеца не так-то просто было успокоить, хотя из нас двоих именно я разбирался в этом лучше всех. Кто лучше разбирается в ранах — врач или Мрачный жнец? На этот вопрос ответил бы даже ребенок из детского сада. — Ладно, как хочешь. Только не дай мне увидеть, что из-за этой раны что-то случится. Я с тебя шкуру спущу.

Я пробормотал что-то похожее на ворчание Мрачного Жнеца, а потом почувствовал, как кто-то легонько толкнул меня в голову. Оскар, который обрабатывал свои раны, в замешательстве поднял глаза, когда я вдруг словно отключился посреди разговора.

— Сонный, — быстро выпалил я с неловкой улыбкой, незаметно сунув руку за спину и показав средний палец парню в чёрном, который стоял там и позировал. Было очевидно, что это дело рук Сипси. Он не только вмешивается в мои мысли, но и может телепатически бить меня по голове? Разве у Мрачных Жнецов нет правила не причинять вреда людям?

— Ну вот и всё, — сказал Оскар, закончив перевязывать мою рану. Она выглядела неплохо. (Конечно, мне приходилось следить за каждым его движением, чтобы он не нервничал.) К счастью, рана была не такой глубокой, чтобы накладывать швы. В противном случае я бы расплакалась, если бы мне пришлось столкнуться с внешним миром, особенно с больницей. Это последнее место, куда я сейчас хочу попасть.

— Не забудь обработать рану, доктор.

— Да, — ответил я с улыбкой. Разговор с кем-то знакомым удивительным образом согревал моё сердце, пусть и совсем чуть-чуть. Я это чувствовал, потому что уже давно не ощущал ничего подобного. — Прости, что заставил тебя так волноваться.

— Всё в порядке, — ответил Оскар с нежной улыбкой. Его глаза уже не светились так, как раньше. Обычно он был весёлым и жизнерадостным, как солнце, — настоящий друг Пи Фа. — Это наш долг.

— С каких это пор ты стал беспокоиться о Воне?

— С тех пор, как это стало моим долгом, — ответил он. — И, наверное, в будущем этот срок станет ещё длиннее.

Я прекрасно понял, что он имел в виду. В глубине души мне не нравилось, что Оскар решил, будто он должен присматривать за мной вместо моего брата. Фа, если бы ты действительно хотел остаться, я уверен, ты бы и сам справился. Так что дело вовсе не в этом. Дело в том, что, по-моему, у меня нет причин оставаться здесь.

Как только эта мысль пришла мне в голову, я почувствовал зловещую ауру, исходящую из-за моей спины. Я украдкой взглянул на Сипси. Он стоял, скрестив руки на груди, и сверлил меня взглядом, словно говоря: «Я знаю, о чем ты думаешь».

— Ты уверен, что не хочешь остаться у нас на ночь? — в третий раз спросил меня Оскар. Похоже, он действительно хотел, чтобы я остался, но я не мог понять, что им двигало сильнее: нежелание оставлять меня одного или нежелание оставлять меня наедине с Сипси.

— Мы можем подготовить для тебя комнату. Там есть все необходимое. Тебе не нужно ничего с собой брать.

— Все в порядке, я и сам справлюсь, — но я все равно стоял на своем.

— Ты с этим человеком, да? — он наклонился ко мне и осторожно прошептал.

Сначала Оскар принял Сипси за призрака, а теперь решил, что он опасный мафиози. Если бы я сказал ему, что этот человек на самом деле не призрак и не мафиози, а Мрачный жнец, он бы снова упал в обморок?

— Ты уверен?

— Я уже жил здесь раньше, все в порядке.

— Действительно? —  Сипси снова вмешался в мои мысли. Это неправда. Это

противоречит всему, что я думаю. — Я не согласен с тобой только в одном, — возразил он, и это было правдой. Он не согласился со мной только в одном, но это было именно то, чего я хотел больше всего.

— Вон...

— Сейчас я действительно в порядке. Я бы предпочел побыть один в тишине, - быстро перебил я, понимая, что Оскар так просто не сдастся, если я не проясню ситуацию. — Он скоро уедет.

Последнюю фразу я произнес тихим шепотом, хотя прекрасно знал, что Сипси никогда не оставит меня в покое. Но такая ложь, вероятно, заставила бы Оскара больше доверять мне.

—  Значит, одиночество сейчас действительно будет лучшим выходом?

— Да, — ответил я тем же уверенным тоном, который использую, когда пытаюсь быть профессионалом перед своими коллегами и пациентами. — Но если что-нибудь

случится, я немедленно тебе позвоню. Хорошо?

— Да, договорились.

Хотя он все еще казался обеспокоенным, мой старший брат, казалось, почувствовал некоторое облегчение. Он все еще украдкой поглядывал на Сипси с недоверием до самого последнего момента, даже прошептал мне, когда я провожал его к лифту:

— Поторопись и отправь его обратно. —  Я мог только кивнуть в знак согласия, хотя в глубине души знал, что, сколько бы я ни пытался уговорить его уйти, он не уйдет.

— Ты ничего не собираешься делать? —  Проводив Оскара, спросил я у Сиписи, который сидел, скрестив руки, на диване посреди гостиной. Он по-прежнему ничего не делал.

Мое лицо, как всегда, ничего не выражало. Я думал, что у меня непроницаемое лицо, — люди часто мне об этом говорят. Но с тех пор, как я встретил этого Мрачного Жнеца, я стал на удивление хорошо выражать эмоции.

— Что ты собираешься делать? — спросил он в ответ.

— Ничего.

— Тогда я не буду ничего делать.

К этому моменту я уже убедился, что он не шутит. Если речь идет о жизни и смерти, то понятно, что он сделает все, чтобы спасти свою жизнь. Но его действия были поистине невероятными.

— Разве ты не должен забирать чужие души? — спросил я, медленно прихрамывая и садясь на маленький диванчик рядом с ним. Сипси смотрел на меня, но не предлагал помощь. В его глазах не было и намека на беспокойство, которое должно быть у нормального человека. Теперь я верил, что у жнецов действительно нет чувств. Пока я жив, ему, скорее всего, все равно.

— Конечно, — спокойно ответил Сипси. — Вообще-то я должен это делать, но если я уйду, кто присмотрит за тобой? — Ты все равно хочешь умереть. Я не оставлю тебя одного.

На мгновение я почувствовал себя медсестрой в больнице. Когда пациентов привозят в реанимацию после попытки самоубийства, то, как только их жизни ничего не угрожает, их кладут на кровать, стоящую ближе всего к стойке с медсестрами, и рядом с ними постоянно находится кто-то из родственников. За ними наблюдают 24 часа в сутки, как и за мной сейчас. Но, думаю, медсестры, которых я знаю, гораздо добрее Сипси.

— Ладно, как хочешь, — сказал я, не зная, что еще можно с ним обсудить. Результат был бы тот же: ему не было интересно слушать мое мнение. Сипси волновало только то, выживу ли я.

Когда я замолчал, Сипси тоже не проронил ни слова. Он сидел неподвижно, словно погрузившись в раздумья, но я знал, что, если я хоть немного пошевелюсь, он тут же это почувствует. Мы оба молчали, не разговаривали, просто бесцельно смотрели в стену. Я ничего не хотел делать и даже боялся, что мне придется что-то предпринимать. Я боялся совершить ошибку. Боялся, что даже самое незначительное мое действие только усугубит ситуацию, особенно в ситуации, когда смерть не является выходом. Если бы случилось еще что-то из ряда вон выходящее, я бы точно не справился.

Должен признаться, когда я впервые увидел Оскара, я испугался, что он поднимет тему новостей. Неважно, что это было — реакция общественности на внезапную смерть такой известной личности, как Пи Фа, в результате несчастного случая, или осложнение в виде смерти другого участника происшествия — сына известного политика, у которого поначалу были шансы выжить, но который умер во время операции, когда анестезиологом был бойфренд Пи Фа, — все это было слишком похоже на совпадение.

Еще одна пугающая вещь — судебный иск. Я не хочу, чтобы кто-то говорил мне, что нужно бороться. Я уверен, что не сделал ничего плохого, но если дело раздувают до таких масштабов, значит, все это действительно направлено против меня. Только против меня и влиятельных людей. Исход уже ясен. Больница, скорее всего, бесполезна: администрация заботится только о том, чтобы поддерживать свой безупречный имидж, а не о том, чтобы установить истину. Они просто хотят, чтобы все закончилось быстро и тихо, зная, что вскоре люди забудут о случившемся. Никому нет дела до того, кто прав, а кто виноват. Всем просто нужна тема для обсуждения, чтобы принять участие в каком-нибудь светском мероприятии, в деталях которого они не разбираются, чтобы удовлетворить свои моральные подозрения, а потом уйти.

Хорошо, что Оскар ни о чем этом не упомянул. Его интересовало только мое состояние, как будто он просто хотел узнать, жив ли я и в порядке ли, и не умер ли, как его лучший друг. Ему повезло, что у меня ничего не вышло. Но если бы я попытался... Я оборвал свои мысли, осознав, что в моей голове я не один, что кто-то еще меня слушает. Сипси, как всегда, не шевелился. Он даже не смотрел на меня. Не знаю, слышал ли он, о чем я думаю, но хорошо, что я вовремя остановился. Я знал, что мои следующие мысли приведут в действие устройство для предотвращения самоубийств номер Четырнадцать.

— Я пойду в душ, — сказал я после того, как мы довольно долго сидели в тишине, словно медитируя. В голове у меня крутилось: «Я не принимал душ два дня. Мне очень хочется в душ. Я весь липкий, я слишком грязный. Мне нужно в душ». Этот цикл повторялся снова и снова.

Сипси повернулся и уставился на меня. Казалось, он пытался прочесть мои мысли, но, думаю, все, что он услышал, было: «Я хочу принять душ, я весь взмок, я хочу принять душ», — и он кивнул, не возражая. Этот метод работает.

— Если ты задумаешь что-то странное, я сразу же войду за тобой.

Черт, да перестань ты уже об этом думать!

Мой первый душ почти за три дня дался мне с трудом: нужно было следить за тем, чтобы рана на ноге не намокла. Признаюсь, сначала я подумал: «Да и ладно, пусть рана гноится и загнивает». Но потом я подумала: «Это меня не убьет. Если у меня появятся хоть малейшие симптомы, меня сразу же увезут в больницу». Так что от идеи навредить себе я отказался. Мне нужно было изо всех сил стараться заботиться об этом теле, хотя на самом деле мне отчаянно хотелось его бросить. Когда я остался один, даже в ванной, мой разум начинает сходить с ума, накручивая всевозможные мысли и проигрывая их в голове, пока я окончательно не погружаюсь в свои мысли, как и всегда. Эта рана на ноге все усложняет. Она напоминает мне о том, как два или три года назад я случайно наступил на осколок разбитой плитки на заднем дворе. Он был таким острым, что я так сильно истек кровью, что Фа упал в обморок (хотя это я поранился). Рана была похожа на эту, но тогда мне не приходилось мучиться, принимая душ в одиночку, как сейчас. Тогда я был, наверное, самым счастливым раненым человеком на свете. Пи Фа делал все за меня, мне почти не нужно было двигаться. Когда я принимал ванну, мне нужно было просто лежать в ванне, подняв ноги, а обо всем остальном он заботился сам. Когда мы выходили на улицу и начинался дождь, Пи Фа позволял мне ехать у него на спине, потому что не хотел, чтобы моя рана намокла. Признаюсь, в тот момент я не испытывал особой благодарности, потому что думал, что это нормально, когда пара заботится друг о друге, когда кто-то из них болен. Если бы он не позаботился обо мне, кто бы это сделал? Но теперь я сижу и плачу в ванной, потому что мыться с такой раной на ноге очень тяжело. Жизнь без него невыносима. Я не могу ему позвонить. Не могу пойти за ним. Я ничего не могу сделать. Нет. Может быть, теперь могу.

Тук-тук-тук.

Стук в дверь ванной заставил меня вздрогнуть и прервать ход моих мыслей.

— Хватит думать.

Голос за дверью звучал как всегда раздражённо. Конечно, Сипси слышал, о чём я только что думал.

— Когда закончишь, выходи. Не заставляй меня входить.

Мои разрозненные мысли лопались, как мыльные пузыри, от укола иголкой 14-го размера. Мне хотелось воспротивиться и просто лечь в ванну, но я знал, что если так сделаю, Сипси, скорее всего, выломает дверь и сам вытащит меня из ванны. Дело в том, что я не хотел, чтобы он видел меня таким. Так что лучше не надо. Я найду другую возможность.

— Ты все еще не прекратил.

— Я знаю! Выхожу! — раздражённо крикнул я в ответ, медленно выбрался из ванны, схватил халат и, прихрамывая, вышел. Я думал, что Сипси стоит там, скрестив руки на груди, и сверлит меня взглядом, но, когда я открыл дверь, увидел совсем не то, что ожидал.

Первое, что меня встретило, это его широкая спина. Сипчси сидел на корточках на полу, повернувшись спиной к двери в ванную.

— Что ты делаешь? — растерянно спросил я.

— Поднимайся.

— Что?

— Залезай мне на спину, я отнесу тебя в твою комнату.

Я застыл на месте, снова и снова спрашивая себя, не ослышался ли я. Но то, что я увидел, в сочетании с тем, что, как мне показалось, я услышал, было слишком неправдоподобно, чтобы мне это привиделось. Если и была какая-то правдоподобная причина, то только в том, что это был сон.

— Давай быстрее, — сказал он усталым голосом, словно ему лень было что-то объяснять. — Не заставляй меня уговаривать тебя нести.

— Но я могу идти сам.

— Можешь, но ты втайне проклинаешь меня про себя.

О, так он это слышал, да?

— Я тебя совсем не оскорблял, — бесстыдно возразил я. Нет, я уверен, что совсем его не оскорблял.

— Ты сказал, что у меня нет чувств.

Услышав эти слова от Сипси, я застыл. Мысли, которые я считал безобидными, вдруг показались мне отвратительными. Неужели он расстроится?

Может быть, у него и правда есть человеческие чувства, просто он не умеет их выражать.

— Это не значит ничего плохого.

— Нет, на самом деле у меня меньше чувств, чем у человека. Я ничего не чувствую, когда ты так говоришь обо мне.

Но я знаю, что для людей эти слова имеют значение.

Сипси ответил ровным, бесстрастным голосом. Может быть, это только я пытался понять, какой он на самом деле и что он чувствует.

— Хватит думать и залезай. Если я понесу тебя по-другому, ты снова будешь ворчать.

Он что, обо мне?

Ладно, не знаю, какое у меня было выражение лица, но каждый раз, когда он меня нёс, мне было неловко. Он поднимал меня и опускал, как обезьяна, несущая львёнка из «Короля Льва», а в последний раз он обхватил меня под бёдрами, как чирлидер. Так что же такого странного в том, что мне не нравится, когда он меня несёт?

Но этот раз будет исключением. Я не могу отказаться. Во-первых, я устал ходить хромая, а во-вторых, такая поза кажется вполне нормальной. Если мне так удобнее, то почему бы и нет?

Я наклонился вперёд и прижался к спине Сипси. Как только он почувствовал мой вес, он тут же обхватил меня руками под бёдрами и резко встал, словно забыв, что я вцепился в его спину, как обезьянка. Если бы он не придерживал меня за ноги, я бы упал назад и ударился головой об пол. Но не знаю, стоит ли мне за это его благодарить.

Спина Сипси была такой же широкой, как у Пи Фа, но мне казалось, что он более мускулистый, сильный, как спортсмен, в то время как Пи Фа был просто сильным художником.

От него исходил знакомый запах, но я не мог вспомнить, где я его чувствовал. Это был невероятно успокаивающий аромат, но чем больше я его вдыхал, тем сильнее мне хотелось плакать. Каждый раз, когда он рядом, мне кажется, что я больше никогда не буду счастлив.

Сипси распустил волосы перед шкафом, а потом подошёл и тихо сел на диван. Из-за того, что он сидел ко мне спиной, я расслабился, хотя и не должен был, потому что его спина была точно такой же, как у Пи Фа, когда у него были короткие волосы.

— Тебе вообще не нужно в душ? — спросил я, наугад схватив из шкафа футболку и шорты и надев их.

— Почему? Ты ждешь, когда я отвлекусь?

— Нет, — резко ответил я. — Просто мне стало интересно, моются ли вообще Мрачные Жнецы. Каждый раз, когда я тебя вижу, на тебе одна и та же одежда.

— Обычно я не принимаю душ, — ответил он, — и у меня только один комплект одежды.

Я поморщился. Внезапно я вспомнил о людях, которые никогда не моются и всю жизнь носят одну и ту же одежду. Даже у Синдзи и Нобиты по несколько комплектов одинаковой одежды. Но, с другой стороны, если то, что сказал Сипси, правда — что у Мрачных Жнецов на самом деле нет тел, — то неудивительно, что им не нужно принимать душ или переодеваться. Эти образы существуют только в глазах их духов.

— Так это теперь считается нормальным? — продолжил я. — Это человеческое тело?

Да, это ненормально.

— Тогда тебе нужно принять душ.

Сипси молчал. Я не мог читать его мысли, но, если бы мне пришлось гадать, то, вероятно, он впервые осознал, что должен заботиться о своем человеческом теле, как это делают обычные люди. А может, он прост— Да, этоДа, это ненормально.

— Тогда тебе нужно принять душ.

Четырнадцатый молчал. Я не мог читать его мысли, но, если бы мне пришлось гадать, я бы предположил, что он, вероятно, впервые осознал, что должен заботиться о своем человеческом теле, как это сделал бы любой нормальный человек. А может, он решал, какую ложь сказать мне, чтобы не принимать ванну — занятие, незнакомое Мрачному жнецу.

— Если ты собираешься остаться у меня, тебе нужно принять душ, — спокойно сказал я, вытирая еще влажные волосы маленьким полотенцем. Вообще-то я хотел высушить их феном, но поленился. Пусть сохнут сами. — Ты не можешь остаться здесь без душа.

— О, я знаю.

— Ты можешь принять душ?

— Я не настолько глуп.

— Тогда пошли.

Он немного помолчал, прежде чем встать и пройти прямо в ванную, даже не оглянувшись на меня. Он был смущен тем, что ему нужно принять душ?

— Тебе не нужно полотенце? - Спросил я сзади. Юный Жнец обернулся и протянул руку, вместо того чтобы ответить. —Возьми одно. — Я полез в шкаф и достал запасное полотенце. Сипси взял его и поплелся в ванную.

Пока Мрачный Жнец впервые принимал душ, я лежал на кровати, раскинувшись на ней, с еще мокрыми волосами. Звук льющейся воды в ванной странным образом успокаивал меня. Внезапно мне показалось, что я попал в машину времени и перенесся в прошлое, в момент, который уже не вернуть.

Я сидел на кровати, а Пи Фа принимал душ. Обычно он проводил в ванной от двадцати до тридцати минут, что довольно долго для обычного человека. Пи Фа был невероятно чистоплотным и тщательно следил за собой с головы до ног. Несмотря на то, что внешне он выглядел как небрежный, слегка неряшливый фотограф, на самом деле он был довольно тщеславным.

Крак!

Хотя этот Мрачный Жнец возился так же долго, как и Пи Фа, думаю, причина была не в его особых навыках, а в том, что он впервые принимал ванну.

— Ну как? — спросил я, когда услышал, как открылась дверь. Я по-прежнему лежал, уставившись в потолок. — Понравилось тебе в первый раз принимать ванну?

— А что в этом такого? Это всего лишь душ, — спокойно ответил Сипси.

Я уже давно за ним наблюдаю.

— Мне нужно переодеться? — Мрачный Жнец в человеческом обличье сменил тему. Сипси, похоже, не хотел говорить о том, что принимал душ. Это было забавно, но у меня не было сил смеяться или подшучивать над ним. — Нет, я оденусь так же.

— Ну хватит! — я тут же сел, услышав, что Мрачный Жнец собирается натянуть на себя, такого свежего и благоухающего, свой командный костюм. — Я тебе...

Слова застряли у меня в горле, когда я увидел его. Сипси стоял неподалеку, завернувшись в полотенце. Крошечные капельки воды блестели на его широкой груди и плечах. Его короткие волосы были влажными и торчали в разные стороны. Он был суровым, но на удивление красивым. Кроме того, больше всего мое внимание привлекли татуировки на его теле.

Это был корень дерева или трещина в земле — я не совсем уверен. Она занимала значительную часть его мускулистой груди, тянулась через левое плечо к спине. С этого ракурса он был похож на фарфоровую статуэтку, которая вот-вот треснет и разобьется вдребезги. Хрупкий, но невероятно сильный. Я просто не мог понять, как такое возможно.

Идеально!

Щелчок пальцев привел меня в чувство. У меня громко стучали зубы, и в этот момент я понял, что случайно оставила рот открытым.

А щелчок пальцев означал, что Сипси использовал свою силу, чтобы заставить меня закрыть рот.

Смущающе.

— Ни в коем случае, — быстро возразил я и встала с кровати, чтобы одеться. Если я позволю ему и дальше стоять там, демонстрируя свое тело, у меня могут возникнуть странные мысли. А я точно не хочу, чтобы Сипси узнал о них. Из постели...

— Ты ведёшь себя так, будто никогда раньше не видел мужчину без рубашки, — в шутку пробормотал Сипси. Я сделал вид, что не услышал, чтобы не задеть его самолюбие.

Конечно, я никогда в жизни не видел обнажённого мужчину. Я бесчисленное количество раз видел Пи Фа без одежды. Его тело всегда делает наши занятия любовью такими волнующими. Я изучил каждый его сантиметр и могу с уверенностью сказать, что оно просто фантастическое.

Но сейчас, когда я смотрю на Сипси, я не могу понять, хорошо это или плохо. Я никогда раньше не исследовал тело другого мужчины, кроме своего возлюбленного. Вот почему это так странно, непонятно и неловко.

Я знаю только, что Сипси... ест по-другому.

— Вот, возьми, — я протянул ему футболку, спортивные штаны и нижнее бельё.

Всё это принадлежало Пи Фа. Он часто носил эту футболку и спортивные штаны, но нижнее бельё было новым. У Пи Фа всегда было больше этих вещей, чем ему было нужно. — Они тебе идеально подойдут, Пи Фа. У вас с ним один размер!

— Не знаю, — Сипси взял одежду. Он взял пару тёмных трусов, осмотрел их, а потом пристально посмотрел на меня. Я немного смутился от его пристального взгляда, но через мгновение понял, что он пытается сказать.

— Ты правда собираешься просто стоять и смотреть? — спросил Сипси.

Поняв, что не стоит вести себя как назойливый домовладелец, я быстро отошел к дивану и сел спиной к Сипси, как он сделал, когда я одевался.

— Ты уверен, что мы одного роста? — как ни в чем не бывало спросил Сипси, словно его совсем не смущало то, что он обнажил передо мной свое тело. Кажется, только я считаю это странным. Может, это потому, что у меня был только один парень?

— Насколько я могу судить, вы примерно одного роста, — я старался вести себя как обычно, как и он. — Даже если и не совсем, то разница невелика. Их можно носить.

— Хмм… Наверное, да, — ответил он, — но эти трусы немного жмут.

— Серьезно? — я резко развернулся, не веря своим ушам, и совсем забыл, что сейчас не лучшее время для споров.

Сипси медленно подтянул серые спортивные штаны до талии, встретился со мной взглядом с нейтральным выражением лица и слегка приподнял бровь. Этот жест заставил меня почувствовать себя так, будто надо мной насмехаются. Он как будто говорил: «Хочешь посмотреть? Ну, что-то в этом роде».

Я отвернулся, как только взял себя в руки. Мне было так неловко, что хотелось провалиться сквозь землю. Я вообще не привык находиться рядом с кем-то, кроме Пи Фа. Мне совсем не нравится это чувство.

— Я пошутил, — непринужденно сказал Четырнадцатый. — Все сидит идеально. Мы с ним, наверное, одного роста.

— Я же тебе говорил, — пробормотала я себе под нос, а потом чуть повысил голос и спросил: — Ты закончил?

— Закончил.

Получив положительный ответ, я снова повернулся к нему. На этот раз Сипси был в таком состоянии, что я мог хорошо его рассмотреть. На нем была любимая синяя футболка Пи Фа, в которой он почти все время ходил в первую ночь, проведенную в нашей квартире. И светло-серые спортивные штаны, которые я называю «штанами Шинчана», потому что у него их около десяти пар, как и у Шинчана, у которого в шкафу одни и те же вещи. Если смотреть на него вот так, он действительно похож на Пи Фа.

Его прическа напоминает мне Пи Фа в первые годы наших отношений. Короткие волосы, открывающие лицо и глаза, делали его похожим на страстного юношу. Но, к сожалению, Сипси не производит такого же впечатления. Он больше похож на взрослого, который многое пережил. В нем нет той ауры счастья, которая была у Пи Фа.

— В таком виде ты выглядишь гораздо лучше, — я попытался вернуться к реальности. Было очень неприятно постоянно о чем-то думать, даже когда в ситуации не о чем было думать. — Знаешь, в черном костюме ты выглядишь устрашающе.

— Но ты, кажется, меня не боишься.

— Я все время тебя боюсь.

— Действительно? —  Сипси приподнял бровь. — Почему я никогда не испытывал ничего подобного?

Одно только слово «Мрачный жнец» сразу же вызывает в памяти слово «страшно». Но если даже звезда четырнадцатого уровня не может распознать мой страх, возможно, я лучше скрываю свои чувства, чем мне кажется.

Или... На самом деле я никогда его не боялся.

— Ты, — окликнул я его. Сипси уставился на меня, ожидая, что я продолжу.

— Может, выйдем на улицу?

Я знаю, что, возможно, поступаю неправильно. Но если бы у меня было больше вариантов, было бы лучше. Я мог бы выбрать другой путь, поступить умнее, чем бросаться в гущу самых страшных демонов, которые только могут встретиться на пути такого человека, как я, в этот самый момент.

Куда бы я ни пошел, за мной наблюдают. Одни взгляды устремлены прямо на меня, другие — с любопытством, а иногда глаз вообще не видно, но я чувствую, что за мной наблюдают, что обо мне сплетничают и осуждают, хотя я ничего не сделал.

Сипси шел не рядом со мной, а на три-четыре шага позади. Я велел ему переодеться из спортивных штанов в джинсы, надеть шапку и маску, чтобы скрыть лицо, потому что он был слишком похож на Пи Фа и его могли перепутать. Особенно учитывая, что новость о смерти Пи Фа распространилась со скоростью лесного пожара. Если бы Сипси появился на публике, это могло бы вызвать панику.

На самом деле я и сам привлекаю к себе внимание. Я чувствую, что многие меня узнают. Некоторые бросают на меня взгляды, а потом быстро отворачиваются и что-то шепчут своим спутникам. Некоторые даже тайком фотографируют меня на телефон. Они узнают меня даже в шапке. До сих пор я не осознавал, что стал знаменитостью.

Конечно, быть одновременно бойфрендом недавно умершей знаменитости и подозреваемым в преступлении — довольно смелый поступок.

Но ничего страшного.

— Думаю, нам стоит повернуть назад, — эхом прозвучал в моей голове голос Четырнадцатой, когда мы ускорили шаг, направляясь к людному тротуару.

Я все еще хочу продолжить прогулку подумал я, уверенный, что он меня услышит.

— Не думаю, что ты действительно хочешь продолжать, — возразил Сипси. — Ты напуган.

— Вполне естественно бояться, когда на тебя так смотрят.

— Тогда зачем ты выходишь?

— У меня есть место, куда я хочу пойти.

— Но все, о чем ты думаешь, — это просто продолжать идти дальше.

Я не мог ему ни в чем солгать. У меня действительно не было цели, я просто хотел выйти на улицу. И он не был охранником, а я — заключенным. Он не имел права мне запрещать. Но в то же время пелена моего страха, вероятно, затуманивала его восприятие.

— Я хочу выйти на улицу, — подумал я. — В комнате мне не сидится.

— Но после того, как ты вышел, тебе не стало легче.

— Сипси. Я просто хочу прогуляться. Оставь меня в покое.

В конце этой фразы голос в моей голове умолк. Думаю, с Сипси я могу манипулировать своим восприятием. Часто я чувствую его присутствие, даже когда он ничего не говорит, как будто мы молча разговариваем по телефону, каждый о своем. А иногда я его совсем не чувствую, и сейчас как раз такой случай. Может быть, он раздражен и не хочет больше со мной разговаривать. Так даже лучше.

Мы шли все дальше и дальше от дома, пока не оказались в незнакомом районе. Я уже проезжал здесь, но впервые шел по тротуару. Это была школьная зона, и здесь было довольно тихо, потому что все дети были в школе. Лишь несколько уличных торговцев сидели в одиночестве у забора в ожидании окончания занятий. Я еле волочил ноги, слушая шум проезжающих машин. В голове у меня повторялось одно слово.

Иди, иди, иди, иди, иди.

Иди, иди, иди, иди, иди.

Иди...

Я сделал глубокий вдох и в ту же секунду свернул с тротуара на оживленную боковую улочку. Я бежал изо всех сил, ни на что не глядя, потому что чем больше я смотрел, тем сильнее пугался, а в тот момент у меня не было времени бояться.

Умоляю тебя.

Всего одна машина.

Раздался гудок. В этот момент мне показалось, что я вырвался на свободу.

— Да что ж за проклятье.

Голос прозвучал прямо у меня над ухом. Я ничего не почувствовал. Не потому, что мне было слишком больно, а потому, что ничего не произошло. Я по-прежнему был в порядке. Изменилось только мое тело: оно стало теплее, и меня окутал знакомый запах отчаяния.

Я медленно открыл глаза и обнаружил, что все еще стою на тротуаре, а Сипси крепко обнимает меня. Как такое возможно? Я ведь только что добежал почти до середины дороги.

— Думаешь, я бы позволил тебе вот так умереть?

Я с трудом сглотнул, по спине все еще бежали мурашки от мысли о том, что я могу умереть, но все равно выживу и останусь им. Сипси уводил меня все дальше и дальше от смерти, снова и снова предлагая мне отчаяние, пытаясь убедить меня, что такой, как я, никогда не достигнет своих целей. Даже если бы я захотел умереть, я бы не умер.

Вокруг ничего не изменилось. Все выглядело как обычно, словно кто-то сумасшедший не прыгнул под машину. Все машины мчались вперед, не сбавляя скорости. Продавец фрикадельками сидел, зевая и отмахиваясь от мух. Только я знал, что произошло.

— Ты слышал? — прошептал я, дрожа всем телом. Конечно, я был напуган. Было бы ложью сказать, что я не испугался, когда только что выбежал на улицу.

— То, о чем я думал...

— Нет, — ответил Сипси. Он по-прежнему обнимал меня. Я знал, что это не проявление нежности, а попытка удержать меня на месте. — Ты продолжаешь думать о странных вещах, повторяешь одни и те же слова. В этом нет смысла.

Значит, мои попытки контролировать свои мысли в надежде отпугнуть его на самом деле сработали. Я просто подумал, что слишком зациклился на этом имени. Какой человек все время думает только о «прогулке»? Было бы странно, если бы он ничего не заподозрил.

Я ничего не ответил, и Сипси больше ничего не сказал. Он медленно ослабил объятия, а потом схватил меня за руку и повел обратно тем же путем, которым мы пришли. Его хватка на моем запястье была совсем не крепкой, мне казалось, что он едва касается меня. Но мысленно я не мог вырваться. Он не отпускал меня. Он знал, что мне нельзя доверять.

— Помедленнее, — сказал я ему, когда мы прошли какое-то расстояние. У Сипси длинные ноги, и один его шаг равен двум моим. Чем быстрее он шел, тем сильнее мне хотелось бежать, чтобы не отставать. — Я устал.

— Это потому, что ты отказался есть.

— Нет, ты просто быстро ходишь.

— Нам нужно остановиться, чтобы купить рис.

Сипси, казалось, вообще меня не слушал. Он просто говорил о том, о чем хотел. Но после этого я почувствовал, что его темп постепенно замедляется. Он не шел медленно, но я мог за ним угнаться, не уставая. Тогда я узнал еще кое-что о Мрачных Жнецах: они часто говорят не то, что имеют в виду.

Мы почти дошли до дома, когда Сипси остановил меня у небольшого уличного кафе. Это было мое любимое место. Когда бы я здесь ни останавливался, я обязательно заходил сюда хотя бы раз в день. Это было маленькое заведение с одним официантом и стариком-поваром, всего на пять столиков, но меню было обширным, все блюда были вкусными, а цены — такими низкими, что казалось, будто полицейский под прикрытием расследует преступление.

— Мне, пожалуйста, рис с базиликом и свининой, не острой, и глазунью, — Сипси без запинки сделал заказ, как будто делал его уже миллион раз. Он даже назвал те же блюда, что и я обычно.

— Как ты узнал? — прошептал я, пока мы сидели за столиком перед кафе. Он все еще держал меня за запястье, но не слишком крепко, и я был слишком растерян, чтобы попросить его отпустить мою руку.

— Что? — спросил Сипси ровным тоном, с таким же бесстрастным выражением лица, как и всегда.

— Меню, — ответил я. — Откуда ты знаешь, что я ем?

— Я знаю о тебе всё.

Когда он сказал «всё», он, вероятно, имел в виду всё. Всё, что знаю я, всё, что знает Пи Фа, а он знает всё. Это странно, и я не знаю, что мне чувствовать в первую очередь: восхищение, благодарность, недоумение или страх. Я не знаю, как к нему относиться.

(До сих пор в этом деле не было никакого прогресса, потому что мы не смогли связаться с анестезиологом, который проводил операцию.)

Из телевизора, висевшего на стене магазина, доносился голос репортерши. Содержание новостей привлекло внимание мое и Сипси. Я знал, что речь шла обо мне; анестезиологом, о котором они говорили, был я. Вот почему я мог только опустить голову, глядя на свое запястье, которое держал Сипси, пытаясь успокоиться и прислушаться, хотя внутри я дрожал от страха и был на грани того, чтобы сойти с ума.

[Мы уже предоставили всю информацию полиции. Как всем известно, я, как хирург, выполнял свои обязанности наилучшим образом соответствуя всем хирургическим стандартам. Случай мистера Шанона можно назвать не очень сложным. Когда его доставили в больницу, он не был в критическом состоянии; у него была только потеря крови, что потребовало хирургического вмешательства для восстановления селезенки.]

Этот голос...это Глой, моя подруга, спокойно дает интервью журналистам. Она уверенно отвечала на вопросы в своем обычном стиле. Я всегда восхищался ею за это, потому что я не очень хорош в общении, особенно перед аудиторией. Я ненавижу бесконечные разговоры с незнакомцами. Это одна из причин, почему я решил  специализироваться на анестезиологии. Но сегодня мне действительно не понравилось то, как говорила Глой.

[В ходе расследования официальные лица обнаружили, что в тюбике для инъекций действительно были остатки лекарства. Более того, введенный препарат спровоцировал злокачественную гипертермию, состояние, которое было у пациента в анамнезе. Это стало причиной тяжелой аллергической реакции во время операции, приведшей к смерти пациента.]

Вау... это потрясающе.

Я не могу поверить, что она могла сказать такое, не испытывая никаких чувств.

[Во время операции мы консультировались по этому поводу. Медсестры заметили, что у пациента была высокая температура и учащенное сердцебиение. Я спросил, не миастения ли это, но анестезиолог подтвердил, что это серотониновый синдром, потому что пациент уже принимал антидепрессанты.]

Да, верно. Что я сказал не так? У этого пациента вообще не было аллергии на анестезию. В трубке не могло остаться никаких лекарств. Перед операцией я несколько раз проверил, чтобы убедиться, что все старые лекарства были смыты. Инъекции анестетика и миорелаксанта были сделаны правильно. Я не был настолько беспечен, чтобы дать пациенту неправильное лекарство. Вы можете проверить эту информацию в записях об анестезии. Я понятия не имею, откуда у вас вся эта неточная информация.

[Что касается намерений, я бы предпочел воздержаться от комментариев, поскольку никто не может сказать наверняка, кроме самого пострадавшего. Насколько я знаю, анестезиологу позвонили и сообщили о смерти его парня перед операцией. Затем, во время операции, раздался еще один звонок. Я не уверен, что они обсуждали, но не думаю, что это было связано с работой. После этого он приехал, чтобы помочь с операцией. Вот что в то время это происходило в полевых условиях.]

Ложь, сплошная ложь.

До операции я понятия не имел, что происходит. Я вошел в операционную, не зная, что Пи Фа ушел. Почему Глой так сказала? Она хотела, чтобы все подумали, что я намеренно убил пациента? Зачем вы это сделали?

[А анестезиолог знал, что мистер Шанон был еще одним участником автомобильной аварии, в которой пострадал мистер Фа?] - спросил репортер.

[Да, он знал. Безусловно.]

Она не колебалась. Это безумие.

Я старался не смотреть, но не мог больше сопротивляться. Я поднял глаза на экран телевизора. Глой была одета официально, ее волосы были аккуратно зачесаны назад, а макияж был как у кинозвезды — такую ее сторону я бы никогда не увидел на работе. Она произнесла эти слова с непоколебимой уверенностью, и по ее взгляду было видно, что она тщательно все обдумала. Она хотела убить меня; она не шутила.

— Поверить не могу, что ты ей это позволил, — спокойно сказал Сипси. На его лице не было и следа беспокойства, но я почувствовал разочарование и намек на насмешку в его голосе. — Теперь эта красотка может говорить все, что захочет.

— И что мне теперь делать?

— Единственное, чего ты сейчас хочешь, — это умереть. Я знаю, — голос Сипси зазвучал у меня в голове. Он не сводил с меня глаз, его губы были плотно сжаты, но слова эхом разносились в моей голове: — Но ты не можешь Единственно Я никогда не дам тебе умереть. По крайней мере, в ближайшее время.

Мы не слышали друг друга. Да, именно поэтому я и сказал, что ничего не могу сделать.

Я передал ему эту это мысленно, а не вслух, пока мы сидели перед рестораном в окружении людей.

— Нет, ты можешь всё, кроме смерти, — твёрдо ответил он.

Тогда я впервые заметил, что глаза Сипси были абсолютно чёрными — в них не отражалось даже проблеска света. В отличие от глаз Пи Фа — они были ясного светло-коричневого оттенка. Говорят, мало кто обладает настолько глубокими чёрными глазами, и он первым показал мне свои. Они оказались прекраснее, чем я представлял, — но в то же время пугающими. Мне казалось, что моя душа может быть легко похищена, если я буду смотреть в эти глаза слишком долго.

— На твоём месте я не умер бы, пока не разобрался с этой лживой стервой, — сказал он.

И впервые за много дней я почувствовал, что мысли о самоубийстве уже не так сильно меня одолевают.

Каждый кусочек риса был для меня пыткой, словно это была моя последняя трапеза перед казнью. Я с трудом пережевывал и проглатывал знакомый на вкус жареный базилик с рисом. Раньше это блюдо было таким вкусным, что я не мог его есть в каком-либо еще месте. Но сегодня каждый кусочек ощущался как пресный кусок теста, обрывки бумаги и комки земли. Я не чувствовал куса ни одного из ингредиентов. Более того, чем больше я ел, тем сильнее меня тошнило.

Сипси сидел напротив меня и смотрел в телефон.

(Невероятно, у Мрачного Жнеца, который никогда не принимает душ, есть телефон!) Он не пялился на меня и не заставлял есть, но я знал, что, если я не буду есть, он будет пилить меня, как будто я не справляюсь с работой. Поэтому мне приходилось делать вид, что я ем, пусть даже по одному зернышку за раз. По крайней мере, это было лучше, чем затевать очередной спор. Сейчас мне было не до этого.

Мысли о Глой все еще не давали мне покоя. Раньше я вообще о ней не думал. Хотя мне стало немного не по себе, когда я услышал об этом от Чианга, я не стал зацикливаться на этом, думая, что рано или поздно она все равно умрет, а люди могут делать все, что хотят. Но после того, как я услышал ее интервью и своими глазами увидел, как непринужденно она произнесла эти слова, я не могу выбросить их из головы.

Несмотря на то, что некоторые черты ее характера сложно понять, это не умаляет моей дружбы с ней. Глой — способная женщина, амбициозная и трудолюбивая. Она приложила больше усилий, чем кто-либо другой, чтобы стать хирургом — цель, которую она поставила перед собой еще во время учебы в медицинском институте. Она всегда заботится обо мне и переживает за меня, и обычно она первая подходит ко мне, потому что знает, что я не из тех, кто сам проявляет инициативу. У Глой так много хороших качеств, что я закрывал глаза на некоторые ее раздражающие черты, пока сегодня не понял, что они меня совсем не раздражают. Что-то терзало ее сердце. Это что-то таилось там очень долго. Я видел его, но думала, что оно не опасно. Я не обращал на него внимания, пока оно не созрело и не высвободило свою силу, и в конце концов оно уничтожило само себя.

— Что ты собираешься с этим делать? —Сипси нарушил молчание. Он по-прежнему не отрывал глаз от экрана телефона, но я догадывался, что он уже давно прислушивается к моим мрачным мыслям. — Если это так тебя беспокоит, думаю, тебе стоит что-то с этим сделать.

— С чем этим? — медленно спросил я. — Что это за «что-то», о котором ты говоришь?

— Докажи свою невиновность.

— Как?

— Если ты не сделал ничего плохого, почему бы не найти способ это доказать?

— Я не сделал ничего плохого.

— Докажи это.

Я так устал с ним спорить. Сипси ведет себя так, будто знает все на свете, и говорит так, будто может делать все, что захочет, просто потому, что ему так хочется. Конечно, разве может жизнь Мрачного Жнеца быть такой сложной? Он должен выполнять свой долг. Ему не нужно бороться с присущей жизни несправедливостью. Человеческое общество ничем не отличается от обычных людей вроде нас.

— Думаешь, мой мир действительно так идеален? — спросил Сипси своим обычным низким голосом. Он не выглядел раздраженным, хотя и слышал все мои саркастичные замечания. — Злоупотребление властью существует везде. Даже после смерти не факт, что все будет просто и справедливо.

— И даже зная все это, ты все равно призываешь меня бороться?

— Разница между нулевым и одним процентом, — Мрачный жнец на мгновение поднял на меня взгляд, словно желая понять, насколько я понимаю, о чем он говорит, — она огромна.

Его окутывал постоянный туман печали, подавленности и отчаяния.

Сипси. Я чувствовал это с самого начала и до сих пор. Однако слова, которые слетели с его губ, полностью противоречили моим чувствам. Не думаю, что вселять надежду — одна из обязанностей тех, кто сеет смерть. Они должны заставлять таких, как я, бросать всё, избавляться от привязанностей и возвращаться к нормальной жизни, когда приходит время. Разве не в этом смысл смерти? Наверное, он действительно не хотел умирать.

— Честно говоря, я тоже этого хочу, — тихо вздохнул я. — Я не хочу, чтобы меня называли убийцей, и я знаю, что должен что-то сделать, но мне страшно.

— Страшно уже сейчас.

— Да, я знаю. Но это слишком страшно. Сейчас, когда я смотрю на ситуацию, я понимаю, что на моей стороне никого нет. Я совсем один. Если бы Пи Фа был здесь, он бы точно был рядом со мной. Но теперь он...

Внезапно у меня снова встал ком в горле. Я такой раздражающе слабый. Стоит мне произнести его имя, как я тут же начинаю плакать, и, наверное, так будет ещё очень долго. Может быть, мне никогда не станет легче.

— Его больше нет... Что мне делать? Я сражаюсь с ними в одиночку. Столько людей хотят, чтобы я оказался за решёткой. Думаешь, меня спасут, если я просто выйду и буду отрицать все обвинения?

— Я не говорю тебе отрицать, я говорю тебе доказать.

— Но...

— Невероятно, что без него ты — жалкое ничтожество.

Слова Сипси были подобны острому ножу, пронзившему моё сердце. В его глазах не было и намёка на шутку, и чем дольше я вглядывалась в его тёмные, почти чёрные глаза, тем больше в них было разочарования и жалости.

— Судя по твоей биографии, начиная с рождения и до сегодняшнего дня, можно сказать, что ты — сильный человек, выросший в хорошей семье. Несмотря на то, что твои родители прожили недолго, ты стойко перенес утрату и был воспитан сестрой твоего отца, которая окружила тебя заботой. Благодаря этому ты стал гораздо более социально устойчивым человеком, чем среднестатистический обыватель. Ты никогда не хвастаешься тем, что у тебя есть или чем ты являешься, но уверен в себе. Ты считаешь, что хорошие отношения, которые у тебя сложились, — это результат твоего высокого самоуважения. Ты обладаешь индивидуальностью выше среднего уровня и, что самое важное, очень точно оцениваешь свои способности во всех аспектах — или, можно сказать, ты видишь себя абсолютно реалистично.

Я сидел, замерев, слушая неуёмную болтовню Сипси обо мне, словно передо мной был искусственный интеллект. Не знаю, откуда он взял всю эту информацию, но в его устах она звучала невероятно правдоподобно. Он утверждал, что знает обо мне всё. Неужели он действительно так хорошо меня изучил? Я думал, что он знает обо мне столько же, сколько и я, но на самом деле он, похоже, знал даже больше.

— У тебя есть потенциал, чтобы максимально раскрыть свои способности, и, по прогнозам, ты этого добьёшься. К сорока годам ты окажешься на самой вершине пирамиды, среди 0,1 % самых успешных людей.

Я и не подозревал, насколько я неординарный.

— Но сейчас ты опустился на самое дно только из-за одной потери, что необычно для человека с такой высокой стрессоустойчивостью, как у тебя.

Всего одна потеря?

— Как ты можешь так говорить? — я уставился на него, не в силах поверить, что он сказал это мне в лицо, особенно после того, как вся эта пафосная информация почти убедила меня. — Ты употребил слово «всего» в связи со смертью моего парня?

— Большинство людей за свою жизнь переживают потерю близкого человека в среднем от десяти до двадцати раз.

— Ты хочешь сказать, что я не должен грустить из-за того, что у меня когда-то умер парень? Ты это пытаешься сказать?

— Нет, — голос Сипси зазвучал тверже. — Я хочу сказать, что ты можешь горевать из-за потери, но не должен терять веру в себя только потому, что его больше нет рядом и он не может указывать тебе, что делать.

Меня все еще не отпускала обида из-за этого грубого замечания, но взгляд Сипси заставил меня остановиться и прислушаться к этим жестоким словам, какими бы неприятными они ни были.

— Я не могу сказать, получится у тебя или нет, но могу сказать, что ты уже не тот, каким знал тебя твой парень.

Каким же человеком ты был на самом деле, Пи Фа?

Если бы Пи Фа был здесь, что бы он сказал мне сейчас? Поверил бы он, что у меня получится? Счел бы он меня потрясающим? Каким человеком он считал меня в тот момент, когда восемь лет назад решил признаться мне в своих чувствах? Я хочу задать ему столько вопросов. Если бы Пи Фа мог подтвердить, что верит в меня, может быть, у меня бы все получилось.

— Было бы здорово, если бы ты верил в себя хотя бы вполовину так же сильно, как он верил в тебя.

На мгновение мне показалось, что именно этого я и ждал — поддержки, в которой нуждался от Пи Фа. Сипси был ее проводником. Его голос, то, как он говорил, как произносил эти слова, были так похожи на голос Пи Фа, что я на мгновение подумал, будто он сидит прямо передо мной.

Но это ощущение исчезло, как только я встретился с ним взглядом. Ничто не может его заменить.

Мой телефон зазвонил, прервав ход моих мыслей. Я не слышал его несколько дней, потому что специально выключил, но мне пришлось оживить его снова, потому что Оскар попросил меня об этом перед отъездом. Кто звонил? Неужели репортёры всё ещё не сдаются?

Я устало вздохнул, но все же неохотно подошел к телефону, который стоял на зарядке на столике в углу гостиной. Сначала я хотел просто проверить, не Оскар ли это звонит, потому что это был единственный звонок, на который мне нужно было ответить. Если бы это был какой-то другой номер, мне бы не повезло: я бы, как обычно, сбросил вызов. Но когда я увидел сохраненное имя, мои планы начали рушиться.

— Да... отец.

Я совсем не ожидал этого звонка.

Сегодня мне пришлось принимать двух нежданных гостей, хотя изначально я планировал принять всех. Один только Оскар уже вымотал меня, не говоря уже о бесконечных спорах между мной и Сипси. Не думаю, что мне стоит взваливать на себя еще больше проблем. Если бы не тот факт, что я не мог отказать этому гостю.

— Пожалуйста, присаживайся, — я жестом указал новому посетителю на диван, а затем налил ему стакан воды. Он огляделся, словно оценивая обстановку (довольно грубый жест, но я решил не подавать виду). Что касается моего соседа по квартире, то он снова заперся в спальне — не только потому, что не хотел никого видеть, но и потому, что этот человек был тем, кого Сипси ни в коем случае не должен был видеть.

Я пока не готов объяснять, в чем дело, и было бы лучше, если бы мне больше никогда в жизни не пришлось говорить с ним о Сипси.

— Значит, ты жил здесь до того, как купил дом? — спросил он, закончив осмотр моей квартиры.

— Да.

— Ого, она огромная. Должно быть, очень дорогая. От этих слов у меня бешено заколотилось сердце, потому что я понял, что это может стать началом неловкого разговора, который растянется еще на много страниц. — Сколько она стоит? Около десяти миллионов?

Видите? Я никогда не ошибаюсь. Этот мужчина уже не молод, он отец и дедушка, но никогда не знает, что сказать, а чего не стоит. Его конек — вести неприятные разговоры, от которых окружающим становится не по себе. Я виделся с ним всего несколько раз, но уже вижу его насквозь.

До того как я начал встречаться с Пи Фа, я только слышал о проблемах, которые возникали из-за родственников со стороны мужа. Я и подумать не мог, что сам окажусь в таком положении. К счастью, Пи Фа уже давно практически не общался с родителями. Его старший брат — единственный член семьи, которого он по-прежнему считал родственником. Поэтому на меня не повлияла «разруха» (Пи Фа любил это слово), которую устроили его родители. Я встречался с ними всего несколько раз по необходимости, и каждый раз Пи Фа полностью меня защищал. Он даже не подпускал родителей ко мне.

— Не совсем, — нерешительно ответил я тихим голосом и натянуто улыбнулся, надеясь, что он поймет, что я не хотел отвечать на этот вопрос. Но я подумал, что, возможно, слишком многого от него жду. — Я купил ее очень давно. Тогда квартиры не стоили так дорого.

— Значит, сейчас цены взлетели до небес, верно? — его голос звучал заметно воодушевленно. Конечно, ничто не приводило этого человека в такой восторг, как деньги, будь то его собственные или чужие. — Почему бы не продать ее? Ты мог бы сдавать ее в аренду. У тебя и так огромный дом. Ты мог бы сдавать и эту квартиру. Зачем оставлять ее пустой?

— Ну, мне все равно нужно пользоваться этой комнатой. Она близко к больнице, так что мне удобнее, когда я дежурю по ночам.

— Тогда почему бы не продать дом? — его воодушевление быстро сменилось резким тоном, что неудивительно. Ему никогда не нравилось то, что я говорил или делал. — В любом случае, ты здесь один. Зачем жить в нескольких местах?

Я глубоко вдохнул, изо всех сил стараясь сдержаться и не поддаться его настрою. Я убеждал себя, что спорить бессмысленно: «Не спорь. Лучше не связываться с такими людьми. Просто закончи дело поскорее и отправь его восвояси».

— Что у вас за дела к Вону, пап? — резко сменил я тему, оборвав его на полуслове. Мне показалось, что это лучший способ вести себя с такими людьми, как «тот, кто сказал это по телефону».

Он уставился на меня, пыхтя и отдуваясь, и в его глазах явно читалась обида. Наверное, дело было в том, что я перебил его, не подумав о его чувствах. Честно говоря, я никогда так ни с кем не поступаю. Только такие люди, как он, заслуживают такого грубого обращения.

— Вчера я разговаривал со своим адвокатом, — сурово сказал он.

— С адвокатом? — от этой фразы мне стало не по себе.

— Вчера я разговаривал со своим адвокатом, - сурово сказал он.

— С адвокатом? —  От этого предложения мне стало не по себе. Пожалуйста, пусть это будет просто из-за того, что я слишком много переживаю.. — С вашим адвокатом?

— Считай его адвокатом Фа.

—  Он связался вами?

— Нет, я сам с ним связался, — невозмутимо ответил мой назойливый тесть, как будто считал, что поступает правильно. Возможно, в других семьях так и есть: сын умирает, и родители имеют право поговорить с адвокатом. Но в случае с Пи Фа я не могу поверить, что он всё ещё смеет вмешиваться в это дело. — Что... разве это запрещено?

— Зачем папа с ними связался?

— Ну! Мой сын умер, так почему я не могу поговорить с адвокатом? — Мужчина, утверждавший, что он его отец, начал повышать голос. Мое вызывающее поведение, должно быть, его раздражало (я ему никогда не нравился), к тому же он, вероятно, уже знал, что ему сказал адвокат. Скорее всего, он вообще не хотел со мной церемониться. Но что с того? У меня не было причин уступать. — Или ты не собирался рассказывать мне о завещании?

Да, действительно. Он пришел из-за этого.

— Я просто не думал, что мне нужно что-то вам рассказывать, — спокойно ответил я, не испытывая ни малейшего страха, хотя старик, стоявший передо мной, выглядел так, будто хотел меня задушить. Если бы он захотел, я бы не стал ему мешать. Я бы не только исполнил его желание умереть, но и отправил этого негодяя за решётку. Это была беспроигрышная ситуация.

— Даже не надейся. — И, конечно же, как только я подумал о смерти, в голове у меня зазвучал знакомый голос.

— Тебе нечего сказать? — Лицо старика покраснело, как у пьяницы. Мои слова окончательно вывели его из себя. — Значит, ты хочешь оставить всё себе?

— Так и должно быть, не так ли?

— Что ты сказал? — гневно рявкнул он, но мне было всё равно.

— На самом деле было бы несправедливо говорить, что я всё присвоил, потому что Фа сам написал завещание. Он оставил всё мне, я ничего не отбирал у отца.

— Ах ты ублюдок! — взревел он. Конечно, этот человек всегда использовал свои эмоции как оружие. Его гнев был решением проблемы, козырем в рукаве, сдерживающей силой и даже наказанием. Он применял его ко всем: к жене, старшему брату и, что хуже всего, к младшему сыну Фа, который не хотел учиться в школе, как того хотели родители, и с детства не скрывал свою гомосексуальность. — Не думай, что теперь, когда Фа нет, ты можешь разговаривать со мной как вздумается!

Именно этот человек заставил Пи Фа с юных лет работать, чтобы заработать денег на учёбу по любимому делу. Из-за этого у него не было такого детства, как у его друзей, и он всем говорил, что у него нет родителей. Из-за этого он чувствовал себя чужим и думал, что не заслуживает того, чтобы жить в этом мире наравне со всеми. Мое сердце чуть не разорвалось, когда он однажды сказал мне, что Пи Фа с самого рождения был чудовищем.

Этот человек проклинал, унижал и избивал моего возлюбленного только за то, что тот не оправдал его ожиданий. Он обращался с Фа так, будто тот был не его сыном, а каким-то чужаком, не человеком из плоти и крови с живым сердцем. Он создал ад на земле и хладнокровно всадил нож в сердце собственного сына, даже не взглянув на него. Если бы не успех Фа, вопреки его проклятию, все было бы по-другому. Именно из-за него Пи Фа не хочет иметь детей.

— На самом деле, даже если бы Пи Фа был здесь, я бы сказал то же самое. Если папа и сделал что-то не так, то только потому, что раньше Пи Фа сам со всем справлялся. Поэтому мне не приходилось вмешиваться. —  Даже произнося эти слова, я чувствовал, что они звучат невероятно высокомерно.

Мужчина передо мной был старше меня и являлся отцом моего возлюбленного — я никогда этого не забывал. Но если бы Пи Фа был здесь, я уверен, он бы не упрекнул меня за то, что я так разговариваю с его отцом. — То, что я не вмешивался в дела отца, уже само по себе большой знак уважения. Я не люблю так разговаривать со старшими, но папа поначалу не проявлял ко мне уважения.

— Что в этом такого неуважительного? Разве я что-то тебе сказал? Я просто пришел узнать о наследстве моего сына. Но ты даже не можешь затронуть эту тему! Почему?! Ты злишься, потому что боишься, что я отниму у тебя наследство?!

— Я не боюсь, что отец попытается что-то у меня забрать, потому что это все равно мое. Как бы он ни хотел, он не сможет этого сделать.

— Ого... ты смеешь так со мной разговаривать, Вон?

— Я злюсь не из-за того, что боюсь, что его отец отнимет у меня наследство, — перебил я его, уже не сдерживаясь. Меня охватила жгучая ярость. Чем дольше я смотрел на его лицо, тем сильнее злился, перед глазами все плыло. Я и не подозревал, как сильно ненавижу этого человека. До сих пор мы жили в разных мирах. Фа делал все возможное, чтобы его отец не пересекался с нашим миром. Наверное, в этом и была причина: его отец был таким эгоистом, что не заслуживал того, чтобы делить этот мир с кем-то еще. — Но я злюсь из-за того, что даже сейчас вы ничего не поняли. Как вы смеете спрашивать меня об этом? Я серьезно, неужели вам не стыдно?

—Эй! Следи за языком! — заорал он, хлопнув ладонью по столу и покраснев от гнева. Я лишь надеялся, что он не выйдет из себя и не набросится на меня, потому что мне было бы неприятно причинять вред старику. — Хороший или плохой, я все равно твой тесть! Прояви хоть немного уважения!

— Значит, пап, ты смирился с тем, что Пи Фа — муж Вона? — Обожаю сарказм. Нет лучшего способа заставить собеседника скривиться от досады, чем этот. — Значит, вы смирились с тем, что мы можем любить друг друга? Вы не против, что у вас сын-гей, пап?

— Будь кем хочешь. Разве я когда-нибудь заставлял вас расстаться? Я не делал этого, потому что ничего не мог с собой поделать. Если бы Фа не порвал со мной, я бы не обращался с ним как со свиньей или собакой только потому, что он гей.

— Лечитесь.

Мои слова на мгновение заставили его замолчать. Наверное, он лихорадочно подбирал слова, чтобы осадить такого неуважительного сопляка, как я. Каждое слово, слетавшее с его губ, было актом мести, болезненным возмездием, призванным показать собеседнику, что с ним лучше не связываться. Но со мной все было по-другому. Я говорил не для того, чтобы самоутвердиться или показать, кто здесь главный.

— Вы никогда его не поддерживали, никогда не принимали его, даже не считали его своим сыном. Вы проклинали его, как будто он совершил убийство, оскорбляли его на каждом шагу. Но когда он добился успеха, вы вдруг увидели в нем своего сына. Вам не кажется, что это немного возмутительно?

Я говорю, потому что Пи Фа больше не может говорить. Это лучшее, что я могу для него сделать.

— На похоронах Пи Фа ты пробыл минут десять, просто чтобы показаться родственникам и репортёрам в качестве его отца. Ты не спросил ни о чём: ни о том, как у меня дела, ни о том, не нужно ли мне чего-нибудь. Первое, что ты сделал после смерти сына, — позвонил адвокату и спросил о наследстве. А потом начал кричать на меня, что я ничего не получу. Ты что, до сих пор этого не понял? Он никогда ничего не давал Вону, ты только причинял ему боль. А теперь, когда он умер, чего ты от меня ждёшь?

Мои чувства к этому человеку, если бы их можно было собрать в один том, заняли бы сотню страниц. Это сплошные проклятия и подробный рассказ о его злодеяниях, о жестоких поступках, которые он совершал по отношению к моим близким на протяжении всей их жизни, не испытывая при этом ни капли раскаяния. Я бы с радостью рассказал ему обо всём, но боюсь, что не доживу до того момента, когда смогу это сделать.

— И что ты от меня хочешь? Фа не хотел меня видеть. Он говорил, что я ему не отец.

— Но это ты во всём виноват! — закричал я, теряя самообладание. С моих губ сорвался тихий вздох. Сипси, должно быть, уже измучился. — Ты не можешь просто взять и разорвать отношения с сыном. Ты никогда себя не будешь винить.

Старик стиснул зубы. Наверное, он представлял, как перегрызает мне глотку, и это было нормально. Давай, злись на меня сколько хочешь, ненавидь меня ещё сильнее, чем сейчас. Надеюсь, он проведёт остаток жизни, терзаясь этой обидой.

—  Ты презираешь его, как многоножку или дождевого червя, и боготворишь своего старшего сына, как бога. Хорошо, что у его старшего брата есть совесть. Поэтому он любил Пи Фа и заботился о нем, и эта доброта передалась его сыну. Вообще-то я не хотел тебе говорить, но раз уж ты проделал такой путь, чтобы спросить, скажу: Пи Фа отдал часть денег Бенни, но я сам с этим разберусь.

— Что ты сказал?! — Конечно, разговоры о деньгах его всегда расстраивают. Особенно когда он узнает, что другие что-то получили, а он нет. Казалось, жадный старик тут же преобразился. — Он отдал деньги моим внукам, а не своему отцу, мне? О чем ты только думал?! Разве ты не боишься попасть в ад?!

— Вы отец и есть его ад. С чего бы ему отдавать деньги отцу? Ты что, еще не понял?!

— Что-то вроде этого... Это уже слишком. Этот человек безнадежен.

Как хорошо, что Пи Фа не знает об этой мерзости. Он не заслуживает того, чтобы проходить через это.

— Постыдись, папа. Я знаю, что Пи Фа тайком давал тебе деньги. Он давал их много раз, и каждый раз большими суммами. Но разве ты не понимаешь, что он делал это, чтобы избавиться от проблемы, чтобы ты не докучал мне? Он делал это не ради алиментов и не из сыновней почтительности. Потому что ты его даже не воспитал.

Пи Фа слишком хорош, чтобы быть сыном таких подонков. Ради всего святого, он явно родился не в том месте.

— Даже не заикайся о наследстве. Папа должен быть благодарен Пи Фа. Хоть ты и не растил его, хоть и обращался с ним не как с человеком, он все равно был так добр, что дал тебе денег, расплатился с твоими долгами и даже позволил прийти и просить у него еды. Папа, тебе действительно повезло, что у тебя такой замечательный сын, который столько делал для тебя. На твоем месте я бы не осмелился просить еще о чем-то.

— Не смей на меня наговаривать, Вон! — взревел старик. — Ты без умолку ругаешь меня, обвиняешь в том, что я живу за счет сына. А сам чем лучше? Я его отец! Я привел его в этот мир! Хоть я и чужой ему, ты обманом и манипуляциями заставил его полюбить тебя и завещать все наследство тебе одному. Кто на самом деле наживается на смерти Фа?

— Папа, послушай. Даже без денег я могу жить в достатке и без труда обеспечивать себя. — бесстрашно возразил я. Любой, кто услышал бы мои слова, наверное, разозлился бы, но именно поэтому я их и произнес. Никто не заслуживает услышать от меня эти слова больше, чем этот человек. — А что касается всего, что я получил от Пи Фа, то я скажу тебе прямо: я заслужил это больше, чем кто-либо другой. Спроси любого, и все скажут, кто всегда был рядом с Пи Фа, кто верил в него с тех пор, как у него ничего не было. Я не вижу ничего странного в том, что он так сильно меня любил.

— Вот видишь! В конце концов, ты и сам сделал это ради денег, — усмехнулся он. Этот человек, который случайно оказался его отцом, не понял ни слова из того, что я сказал. Мне казалось, что если бы он был цветком, это придало бы мне смелости. — В конце концов, ты просто хотел заполучить то, что было у него. Не нужно притворяться милым или неблагодарным. Ты просто сеешь семена и надеешься на урожай.

— Но я хотя бы вложил деньги, — упрямо возразил я. — Я уже вложил деньги, так что же странного в том, что я хочу получить прибыль? А ты, папа? Во что ты вложился? Или просто сидел сложа руки, унижал других и паразитировал на них? А теперь, когда результаты налицо, ты хочешь получить свою долю? Не может быть, чтобы ты был таким бессовестным.

— Вон!

Старик был в ярости. Он взмахнул рукой, и стакан со стола упал на пол и разбился вдребезги. Вода выплеснулась и на меня.

— Я хочу выйти, — ледяным голосом произнес Сипси. Он был похож на зверя, жаждущего вырваться из клетки. Нет, мне нужно его остановить.  Если он выйдет, все станет только хуже.

Мой отец никогда не поверит, что он — кто-то другой, похожий на Фа, и точно решит, что я все выдумал. Скоро эта новость распространится, и история выйдет из-под моего контроля. Вот почему я должен держать Сипси подальше от этого человека.

— Тогда будь осторожен, я пока не хочу умирать.

Я уже знаю. Я дал ему обещание в глубине души, а потом Сипси замолчал. Но я знал, что он все еще здесь, внимательно следит за происходящим и держит руку на пульсе.

— Не смей так говорить! Небеса тебя больше не защитят! —  вскочил мой тесть, указывая на меня дрожащим от ярости пальцем. — Ты уже одной ногой в тюрьме, но так и не усвоил урок. Сколько бы у тебя ни было десятков или сотен миллионов, в конце концов ты будешь есть тюремную баланду!

Вот оно что. Он наверняка знает, что произошло. С такими новостями он просто не мог не знать. Но прошли дни, а он так и не пришел узнать, что случилось. Даже сейчас ему, похоже, неинтересно узнать правду. Если бы он не был так взбешен, то ничего бы не сказал. Наверное, он уже поверил, что я действительно сделал что-то подобное. Так что теперь в его глазах я не только презренный гей и человек, который пришел спорить о наследстве его сына, но еще и убийца.

— Даже не думай использовать деньги, которые оставил тебе Фа, чтобы нанять адвоката или подкупить кого-то, пока у тебя не останется ни гроша. Иначе я заставлю тебя ответить. Подумай о совести. — Старик презрительно усмехнулся.

Он смотрел на меня так, словно я был невиновным, а не преступником, которому все сошло с рук, потому что никто на меня не донес.

— Мой сын работал не покладая рук. Он обеспечивал тебя всем, что ты хотел. Он дал тебе вдвое больше того, что дали тебе твои собственные родители. Вместо того чтобы вести себя хорошо и проявлять уважение к нему, воспитывая себя, ты пытаешься стать убийцей.

— Ты правда думаешь, что это сделал я, пап? — спокойно спросил я.

Я не злился из-за ложного обвинения. Я и не ждал, что он мне посочувствует или поверит.

Сейчас я испытываю скорее лёгкое удивление.

— Об этом говорят улики, — уверенно ответил он. — Я знаю, что ты злишься из-за того, что он сбил Фа на машине и убил его, но разве это не глупо?

По крайней мере, подумай о своём будущем. Приглашения на свадьбу уже разосланы. Что теперь скажут жители деревни? Один человек погиб в автокатастрофе, а другой сядет в тюрьму. Ты станешь предметом сплетен. Вместо того чтобы тебя жалеть, все будут тебя презирать.

Тебе противно?

Теперь... для всех я просто презренный человек?

— Мне жаль Фа. Даже после смерти о нём продолжают сплетничать. Я снова и снова предупреждал его, чтобы он хорошенько подумал и сделал правильный выбор. И вот что случилось: он женился на убийце. Разве не этого он хотел?

Старик саркастически рассмеялся. Его взгляд, его голос, его слова вызывали отвращение. Он насмешливо ухмыльнулся, глядя на меня с удовлетворением, полагая, что одержал верх в этой схватке. Он думал, что сможет ранить меня этими словами, что я стану достаточно слабым, чтобы он мог этим воспользоваться. Что ж, я рад, что он так думает.

— Такова карма детей, которые не слушаются родителей.

Нет ничего отвратительнее, чем поступки глупца, который считает себя умным.

— «Если ты думаешь, что я действительно могу кого-то убить, зачем ты так врываешься ко мне в комнату? Разве ты не боишься? — холодно спросил я, одарив его улыбкой, которой он никогда в жизни не удостаивался. — Ты же знаешь, я не просто использую лекарства.

Лицо старика побледнело. Он и представить себе не мог, что кто-то когда-нибудь будет смотреть на него так ужасающе. Это было странное, новое и в то же время... прекрасное чувство.

— Не смей мне угрожать, Вон! — он напустил на себя суровый, вызывающий вид, но я знал, что в глубине души он начинает нервничать. Конечно, для него я был убийцей, психически неуравновешенным человеком с извращённой сексуальной ориентацией. — Я могу позвонить в полицию и добиться твоего ареста, психопат, негодяй.

— Пап, можешь ругать и критиковать меня сколько угодно, я знаю, что ты всё равно не послушаешь, — перебил я его, прежде чем он начал нести всякую чушь.

— Дело в том, — сказал я, — что если папа ещё раз так заговорит о Пи Фа, я покажу ему, что я ещё больший психопат, чем он думает.

— Ты!

— А теперь можешь идти.

Жадный старик был в ярости, на его висках вздулись вены. Казалось, он готов разорвать меня на куски, но в то же время он был в ужасе от мысли, что может не справиться с таким психопатом-убийцей (по его мнению), как я. Поэтому мой тесть отступил, не в силах ничего сделать, — типичная реакция для тех, кто много болтает, но на деле оказывается трусом.

— Ой! И ещё кое-что, пап, — сказал я, провожая его до лифта. На самом деле я не хотел быть таким вежливым, но если бы я не воспользовался своей ключ-картой, то он не смог бы спуститься на лифте. Так что я решил оставить ему последнее напутствие, прежде чем двери лифта закроются. — Эта квартира стоит пятнадцать миллионов бат. Я сам её купил.

Он сверкнул на меня глазами, вероятно, желая захлопнуть двери лифта прямо перед моим носом, но я придержал их рукой, и он не смог сбежать.

С чего бы мне упускать такую возможность и не сказать то, что я хотел сказать?

— Но та, другая, стоит тридцать миллионов... Пи Фа купил её для меня.

— Чёрт возьми! — он был на грани взрыва, и как только он закончил говорить, я тут же убрал руку. Двери лифта медленно закрылись, а старик внутри был так зол, что казалось, будто у него вот-вот случится удар.

— Прощай, пап. Надеюсь, мы больше никогда не увидимся.

Не могу с уверенностью сказать, что сейчас я счастлив, но, по крайней мере, всё не так плохо, как раньше. Более того, я начинаю понимать, что пытался мне сказать Сипси.

— Ты страшнее, чем я думал.

Это было первое, что сказал мне Сипси, как только открыл дверь и вернулся в комнату. Осколки стекла на полу и лужа воды исчезли, как будто ничего и не было. Думаю, он снова воспользовался своими «способностями Мрачного Жнеца», потому что ковёр не мог высохнуть за несколько минут.

— И что с того? — вяло спросил я, волоча ноги и падая на диван без сил. Споры с людьми отнимают больше сил, чем я думал. Я даже не так сильно уставал во время дежурства. — Ты что, начинаешь меня бояться?

— Нет, — спокойно ответил Сипси. Он стоял неподвижно и смотрел на меня, словно что-то обдумывая. — Просто теперь ты мне нравишься еще больше.

— Действительно?

— Хм, раньше ты казался слишком жалким. Я был раздражен.

— Значит, тебе нравится, когда я злюсь?

— Мне нравится, что ты не сдаешься.

Я бы не сдался... это правда, я такой человек.

Хотя со стороны я могу показаться вялым и безразличным, на самом деле я прекрасно осознаю свои недостатки. Я не стану извиняться, если не сделал ничего плохого, и не буду пассивно принимать на себя вину за других. Я такой с детства, и у меня была прекрасная возможность проявить эти качества, когда я учился на медицинском факультете и проходил интернатуру. В то время все было ошибкой, и всегда находились люди, готовые растоптать эти ошибки. В тот период я был не кем иным, как борцом за права и справедливость, поэтому мой старший коллега Пи Фа какое-то время называл меня «Воителем в белом халате».

Думаю, Пи Фа просто нравилось, что меня не так-то просто переубедить.

А может, и нет.

— Я правда такой раздражающий? — я откинулся на спинку дивана и запрокинул голову, глядя в потолок. В центре моего поля зрения парил круглый огонек.

— Да, — прямо ответил Сипси. Он был настолько прямолинеен, что я задумался, есть ли у Мрачных жнецов хоть какие-то навыки общения. — Пока ты не оскорбил отца своего парня, я думал, что ты не такой уж и раздражающий.

Я тихо рассмеялся, едва слышно, но это странным образом придало мне сил. Как будто все системы моего организма заработали лучше, а лицевые мышцы получили новую нагрузку. Конечно, это была лишь слабая улыбка, ведь до широкой улыбки было еще далеко, но, возможно, это был знак, что мне не стоит больше медлить.

— Сипси, — окликнул я его. Он не ответил, но, когда я повернулся к нему, он смотрел на меня, что, вероятно, означало, что он ждет, что я скажу. — Я хочу кое-что сделать.

— Что?

— Я хочу доказать.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Я не ждал похвалы, но его бесстрастное лицо и молчание были довольно холодными.

По крайней мере, я хотел узнать его мнение, ведь он сам сказал, что хочет, чтобы я боролся.

— Что ты думаешь? — спросил я.

— Я думаю, ты можешь делать всё, что захочешь.

— А если я захочу умереть?

— Кроме смерти, — сказал Сипси почти одновременно со мной.

Сказать, что он прочитал мои мысли, было бы не совсем верно, потому что он действительно меня понял.

— Перестань об этом думать, а потом делай всё, что хочешь.

— Ты мне поможешь?

— Нет.

— Ого... то есть ты хочешь, чтобы я сражался в одиночку? — я выпрямился, разочарованный отсутствием сочувствия у Мрачного Жнеца.

Честно говоря, я даже не знал, чего ожидал.

— Какой бессердечный.

— Моя единственная задача — следить за тем, чтобы ты не умер.

— Если я действительно попытаюсь с ними сразиться, это будет очень опасно. Они могут послать людей, чтобы убить меня, если я доставлю им неприятности.

— Вот почему я сказал, что ты можешь делать всё, что хочешь. — Его лицо было таким же холодным, как всегда, невыразительным, словно его не волновало ничего на свете.

Но, не знаю почему... мне казалось, что я могу ему доверять.

— Что касается твоего выживания... это моя обязанность.

Внезапно я почувствовал невероятную лёгкость. Я никогда ещё не ощущал себя так свободно.

Когда кто-то говорит тебе, что ты можешь делать всё, что хочешь, не беспокоясь о жизни или смерти, это кажется даже лучше, чем я ожидал. Потому что это значит, что я могу вести себя настолько безумно, насколько захочу.

На самом деле я не боюсь смерти. Я по-прежнему так считаю. Для меня смерть лучше, чем жизнь без Пи Фа. Но сейчас я думаю, что не смогу умереть спокойно, если не исправлю всё, что можно. Я не хочу, чтобы мою историю вспоминали каждый раз, когда речь заходит о Пи Фа.

«Тот парень, чей парень — убийца» или «Его бойфренд — врач, убивший пациента». Я бы до конца своих дней чувствовал себя виноватым, если бы слышал, как люди так говорят о Пи Фа. Я хочу, чтобы его оправдали, даже после его смерти. Я хочу, чтобы люди говорили о нем только хорошее. Потому что Пи Фа всю жизнь винил себя за то, чего не совершал. Так что еще не поздно покончить со всем этим и умереть.

— Ты все еще думаешь о смерти, да?

Сколько бы Сипси ни жаловался на меня, он не сможет отнять у меня желание умереть.

Сайт переводчика https://t.me/grimmielov

Я в третий раз поправил солнечные очки и выглянул из окна машины. Из здания выходили врачи и медсестры. Я снова взглянул на наручные часы, чтобы вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как я незаметно припарковался на стоянке медицинского колледжа. Если мои расчеты верны, прошло около получаса.

Человек, сидевший на пассажирском сиденье, не проронил ни слова. Он сидел, скрестив руки на груди, и смотрел в окно, делая вид, что ему что-то интересно. Но я знал, что на самом деле ему не до чего не было дела. Ему просто надоело ждать, потому что он не мог оставить меня одного в квартире. Другими словами, хоть он и злился, но не осмеливался жаловаться, потому что, если бы он произнес хоть слово, я бы ответил: «Я тебя не звал. Возвращайся».

Сегодня утром Сипси был одет точно так же, как Пи Фа: в черную футболку с короткими рукавами, такие же брюки прямого кроя и кроссовки.

С головы до ног он был одет в вещи Пи Фа, и на его фоне Мрачный жнец выглядел совсем юным. Думаю, хозяин не стал бы возражать, если бы кто-то воспользовался его вещами. Лучше уж так, чем они будут пылиться без дела.

Честно говоря, я бы ни за что не осмелился отдать кому-то одежду или другие вещи Пи Фа, даже пожертвовать их. Так что Сипси можно было бы одолжить их на время.

На самом деле так даже лучше. Я как будто каждый день вижу Пи Фа.

— Перестань так на меня смотреть, — тихо сказал Сипси, не отрывая взгляда от окна машины и даже не глядя на меня, сидящего рядом. Но он, похоже, знал, что я тайком наблюдаю за ним, как будто у него были глаза на затылке. Хм, может, так оно и было.

— Не прячься. Я тебе не бойфренд.

— Сначала я почти поддался чарам, — ответил я, — но как только ты открыл рот, все изменилось.

— Тогда хорошо, что я вмешался.

— Не мог бы ты улыбнуться?

— Нет, — без колебаний ответил он. — Я знаю, о чем ты думаешь. Не пытайся меня обмануть.

Я вздохнул. Честно говоря, я не пытался его «обмануть». Это была просто бесстыдная просьба. Я часто думал о Пи Фа. Несмотря на то, что Сипси так похож на Пи Фа, ощущения, которые я испытываю, глядя на него, совсем другие. Пи Фа не такой. Даже когда он не улыбается, на его лице читается дружелюбие.

Когда он улыбается, от него исходит какое-то особое тепло. Сипси же может выражать только два чувства: стандартное холодное выражение лица и раздражение, которое лишь немного отличается от стандартного выражения.

— Ты же знаешь, как я напряжен. Неужели тебя убьет одна улыбка? — проворчал я, понимая, что веду себя глупо. Я знал, что Сипси не обязан мне угождать, но раз уж мы вынуждены проводить вместе 24 часа в сутки, разве не было бы мило с его стороны хоть что-то для меня сделать? К тому же я просто попросил его улыбнуться, ничего особенного.

— Не убьет, — ответил он, — но я не буду улыбаться.

Вот он какой, этот Мрачный Жнец по имени Сипси. Он бесчувственный, несговорчивый и совершенно непонятный. Для него существует только «то, что нужно сделать». Все остальное он отвергает, как будто так запрограммировано.

— Ладно, не хочешь улыбаться — не надо, — сказал я, не поддавшись на его мольбу о сочувствии. — Пусть я так и сгнию. Так-то лучше. На обратном пути я могу просто съехать с моста и покончить со всем этим.

— Хватит угрожать мне, как ребенку.

— Скоро мы узнаем, была ли это угроза.

Теперь вздохнул уже Сипси. Он по-прежнему не смотрел мне в глаза, но я знал, что его раздражает мое постоянное приставание, мои просьбы делать бессмысленные вещи, которые, если честно, вовсе не были бессмысленными. Они помогали мне взбодриться и пережить этот день. Но у этого Мрачного Жнеца просто не было сердца, чтобы понять это.

— Даже если ты съедешь с моста, ты не умрешь, — невозмутимо сказал Сипси. — Разве ты уже не пробовал? Разве кто-то умер после этого?

Он был прав. В последние несколько дней у меня периодически возникали мысли о самоубийстве, особенно по ночам, когда вокруг стояла тишина. Я неподвижно лежал на кровати. Сипси спал на диване в изножье кровати. В моей голове оживал Пи Фа. Он приносил мне столько счастья, столько счастья, что даже дышать было мучительно. Эта мучительная боль заставляла меня вскакивать с кровати и пытаться покончить с собой разными способами, но, как видите, я все еще здесь, потому что Сипси меня не пускает.

Будь то прыжок с балкона, бегство на улицу, передозировка, использование острых предметов, смешивание ядов в ванной и многое другое — отчаяние толкает меня на все возможные способы избавиться от этих чувств. Но в конце концов всегда появляется он и мешает мне. Теперь мне начинает казаться, что это игра. Я — персонаж, чья цель — умереть, а Сипси — мой противник, который должен сделать все возможное, чтобы я продолжал жить. Кажется, что роли здесь поменялись местами, в отличие от обычных игр, но, возможно, в этом и заключается ее странное очарование, которое не найти больше нигде.

Может, я и сумасшедший, но иногда... Я начинаю думать, что это забавно.

Интересно, сколько еще он сможет меня защищать.

— Это она?

Голос Сипси вырвал меня из моих собственных мыслей. Я проследил за его взглядом и понял, что он был прав: у Мрачного Жнеца зрение было лучше, чем я думал.

Стук ботинок по паркету в ровном ритме приближался. Мое сердце колотилось в три или четыре раза быстрее, чем звук шагов, потому что я никогда в жизни не думал, что совершу что-то настолько рискованное (за исключением попытки самоубийства). Разительный контраст с Сипси, который казался таким спокойным и расслабленным, словно был в отпуске.

Но давайте пока забудем об этом. Цель уже близко.

— А-а-а! — она чуть не закричала во весь голос, но, к счастью, я вовремя зажал ей рот.

Такое поведение ничем не отличается от поведения вора-психопата, но... Ладно, сейчас у меня не так много вариантов.

— Успокойся, — прошептал я, прижимая к себе хрупкое тело женщины и крепко зажимая ей рот, чтобы она снова не закричала. — Это я.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, словно увидела привидение, и пыталась вырваться, но постепенно успокоилась, услышав мой голос. Теперь я мог отчетливо видеть ее лицо под козырьком кепки. Увидев, что она затихла, я медленно отпустил ее, хотя немного переживал, что она может сбежать. Но рядом были и я, и Сипси. Я понимал, что это отвратительная мысль, но такая хрупкая женщина не смогла бы в одиночку противостоять двум мужчинам.

— Вон... — Глой тихо позвала меня по имени, глядя на меня так, словно не могла поверить, что я здесь. Я несколько дней пытался с ней связаться, но она избегала меня. — Что ты здесь делаешь?

— Разве это не очевидно? — спокойно ответил я. — Я звонил тебе бесчисленное количество раз. Если бы ты ответила, мне не пришлось бы ехать в больницу.

— Извини, я не ответила на твой звонок. В последнее время я была очень занята...

— В какое дело ты лезешь? — перебил я, чувствуя, как во мне закипает гнев. Ее испуганное выражение лица, когда она увидела меня, только еще больше вывело меня из себя. Глой вела себя так, будто боялась меня, будто я был опасной угрозой, которая в любой момент могла причинить ей вред, а она — жалкой жертвой. — Неужели так важно расспрашивать обо мне других людей?

Я сам жертва.

Жертва такого обманщика, как она.

— Вон... тебе не следует здесь находиться, — прошептала Глой, оглядываясь по сторонам, словно боялась, что меня застанут. Конечно, я под подозрением. Повестка уже пришла. Сейчас я просто тяну время, чтобы собрать доказательства своей невиновности. Если бы не Сипси, применивший какой-то трюк (какой-то метод, который используют Мрачные Жнецы; он сказал, что временно скрывает меня от чужих глаз), меня бы уже арестовали, допросили и предъявили бы новые обвинения. — Они тебя ищут, — добавила она.

— Нет, — раздражённо ответил я. — Не нужно мне ничего такого рассказывать, Глой. Я знаю, что со мной происходит. Ты не обязана мне помогать.

— Вон... я могу объяснить.

— Хорошо, тогда объясни. — Чем дольше я смотрел на её лицо, тем сильнее во мне закипал гнев, грозя вырваться наружу. Я не мог поверить, что когда-то испытывал такие чувства к своей подруге. — Объясни, почему ты ложно обвинила меня.

— Я ложно обвиняю тебя? — за долю секунды страх в голосе Глой сменился недовольством. Она вела себя так, будто это я её клевещу. — Когда я кого-то оклеветала? Всё, что я сказала, — правда.

— Я серьёзно, Глой. — Невероятно, что она могла говорить это с таким невозмутимым видом. Или, может быть, из-за того, что она постоянно лгала, ей стало казаться, что это правда, потому что нормальный человек так бы не поступил. Виновный изображает жертву? Откуда у неё такая наглость?

— Мы с тобой вместе в операционной. Мы оба знаем, что произошло.

Я могу понять, что ты лжёшь перед другими, но зачем ты устраиваешь представление передо мной?

— А ты сам не переигрываешь? — вызывающе возразила Глой. — Ты прекрасно знаешь, что сделал. Ты злишься из-за того, что он сбил и убил Пи Фа, но ведь это ты своими руками сделал ему инъекцию.

— Что за чушь ты несёшь, Глой? У тебя что, совсем крыша поехала? — я тоже не собиралась отступать. Услышав имя Пи Фа из её уст, я разозлился ещё сильнее.

Гнев и мучительная боль в сердце были очевидны. — Я проверил всё перед операцией. Я много раз говорил тебе, что там не было триггеров.

— Ты что, всему веришь, что тебе говорят? Можно сказать что угодно. Даже если они говорят, что там нет триггеров, это может быть неправдой.

— Если ты так думала, почему не попросила проверить оборудование и лекарства?

— Ну, сначала я ничего не подозревала насчёт тебя.

— Глой, перестань вести себя так, будто ты впервые в операционной. — Я начал повышать голос, но Сипси, стоявший позади меня, толкнул меня локтем, чтобы я говорил тише. На нём были шляпа и маска, так что Глой не видела его лица, но я чувствовал, что она периодически с опаской поглядывает на Сипси.

— Там были не только мы с тобой. Там медсестры, ассистенты, врачи и студенты-медики. Думаешь, никто бы не узнал, если бы я тайком давал пациентам другие лекарства, как ты говоришь?

— Тогда почему никто не встал на твою защиту? — резко спросила Глой, и на ее губах заиграла легкая насмешливая улыбка. Думаю, она сама не осознавала, что делает, потому что за все время нашего знакомства я ни разу не видел ее такой.

— Я твержу об этом уже несколько дней. Почему никто не выступил в твою защиту и не подтвердил твою невиновность? Если бы ты этого не делал, кто-нибудь уже вступился бы за тебя.

Верно. Даже те, кто был в операционной, ничего не сказали.

Только Глой дала интервью о случившемся. Странно, но, думаю, никто не хочет рисковать, вмешиваясь в подобные дела.

Умер пациент, а в деле замешаны крупные политики. Правильно это или нет, но это опасно. Пока их не объявили виновными, лучше хранить молчание и жить своей жизнью.

Насколько мне известно, всех, кто был в операционной в тот день, вызывали на допрос, но я не слышал, чтобы кто-то давал показания, противоречащие словам Глой. Похоже, наконец пришла моя очередь.

— Я не знаю, как ты могла так поступить и почему ты это сделала, но я уверен, что ты знаешь правду, — тихо сказал я. В мыслях я душил ее обеими руками, но на самом деле мог лишь сжать кулаки и впиться ногтями в ладони. — Ты прекрасно знаешь, что я этого не делал. Я не пытался его убить и не убил его случайно.

Глой посмотрела на меня дрожащими глазами. Да, я увидел страх в ее взгляде. Для меня это было равносильно признанию. К сожалению, я не мог использовать ее страх в качестве доказательства в свою защиту.

— Тот, кто совершил ошибку, сам ее и спровоцировал. Из-за тебя он потерял больше крови, чем следовало. Из человека, который наверняка выжил бы, он превратился в умирающего на операционном столе. Ты прекрасно это знаешь.

Странно было думать, что однажды мы с Глой окажемся в такой ситуации. Мы почти никогда не ссорились. Несмотря на то, что у неё есть привычки, которые я не совсем понимаю, а ей, возможно, не нравятся некоторые мои привычки, Глой — хорошая подруга. Возможно, я не считаю, что мы с ней идеально подходим друг другу во всех отношениях, но я никогда не хотел вычёркивать её из своей жизни.

— Я точно знаю, что к чему, — Глой упрямо продолжает стоять на своём, и я никогда этого не пойму. И если она будет упорствовать, то, думаю, скоро перестанет отличать реальность от того, что ей хочется считать правдой. — И ты тоже должен это знать.

— Вообще-то, Глой, я хотел сегодня поговорить с тобой по душам, на случай если мы неправильно поняли друг друга, и вместе найти решение. Но, судя по тому, что ты сказала, ты, похоже, больше не хочешь искать решение, — сказал я, и сердце моё наполнилось разочарованием. Хотя я был зол из-за её лжи и ложных обвинений, я не мог ничего предпринять, не поговорив с ней лично. К сожалению, она сама лишила себя этого последнего шанса.

— У меня есть своё решение, — ответила Глой. Её голос звучал твёрдо, но, к сожалению, это не соответствовало тому, что читалось в её глазах. — И было бы гораздо лучше, если бы ты вышел и признался в содеянном. Я знаю, это тяжело, но бегством ты ничего не добьёшься, только усугубишь ситуацию. Лучше признай свои ошибки сейчас. Я верю, что так у тебя будет больше шансов.

— Признаться в том, чего я не делал, да? — спросил я, хотя и не ждал ответа. — Я думал, ты хорошо меня знаешь, Глой. Я бы никогда не признался в том, чего не совершал. Я не стану извиняться, если не виноват. Так что если ты думаешь, что, манипулируя мной, заставишь меня поверить в свою неправоту, значит, ты совсем меня не знаешь.

— Дошло до того, Вон, что ты просто...

— Но с этого момента я заставлю тебя понять меня, — перебил я её. Не было смысла давать ей возможность договорить. Для меня Глой окончательно утратила способность говорить правду.

— Если ты думаешь, что сейчас защищаешься, я покажу тебе, как по-настоящему защитить себя.

Глой крепко сжала зубы. Она изо всех сил сдерживала нахлынувшие эмоции. Наверное, ей хотелось наговорить мне много всего, но пока было не время. Ей нужно было притворяться идеальной жертвой, пока все не закончится.

Забавно, правда? Одни люди отчаянно пытаются избавиться от статуса жертвы, а другие делают все возможное, чтобы создать себе образ несчастной жертвы.

— Вон...

Но вдруг Глой сделала то, чего я никак не ожидал. Она бросилась вперед и попыталась схватить меня за руку. Я подумал, что она, скорее всего, не хотела причинить мне вред или угрожать мне, а просто хотела воспользоваться нашей близостью, чтобы снова попытаться меня переубедить.

И вдруг!

— Осторожно.

Но Сипси думал не так, как я. Он встал передо мной и холодным голосом скомандовал. Сипси был словно железная стена, заслонившая меня, и в то же время от него исходила невероятно враждебная аура, заставившая меня отступить на несколько шагов. «Разве ты не говорил, что просто будешь стоять и слушать?» — подумал я.

— Я не доверяю этому человеку, — мысленно обратился ко мне Сипси, пока я не сводил глаз с Глой. — Лучше не сближаться с ней.

Думаю, Сипси перестраховывался. Глой подставила меня, обвинив в смерти пациента, потому что это был лучший способ выжить, но я не думал, что кто-то вроде Глой решится напасть на меня.

— Ты слишком оптимистично оцениваешь других людей, — тут же возразил Сипси. Даже в моей голове его голос звучал раздражённо. — Попробуй смотреть на других так, как они смотрят на тебя.

Что это значит? Он что, хочет сказать, что другие люди всегда были обо мне плохого мнения? Мне тоже жаль.

— Кто ты такой? — Глой подозрительно прищурилась, глядя на Сипси.

К счастью, он закрывал лицо, потому что, если бы Глой его увидела, наверняка возникли бы новые проблемы. — Тебе-то какое дело?

Сипси, конечно, молчит. Он не отвечает ни на чьи вопросы, кроме моих. (Даже когда я его спрашиваю, он иногда не отвечает.)

— Возможно, это неизбежно, — ответил я за своего друга и потянул Сипси за собой, чтобы он встал рядом со мной. Сначала он немного сопротивлялся, но в конце концов подчинился.

— У тебя есть друзья, о которых я не знаю?

— Тебе не нужно знать всё о моей жизни, — ответил я. — Даже я только сегодня узнал, что ты можешь так подло поступить со своим другом.

Мне показалось, что в голове у меня зазвенело. Последнее предложение, должно быть, очень обрадовало Сипси, но Глой, скорее всего, была с ним не согласна. Она выглядела так, будто хотела меня задушить. Ее поведение показалось мне знакомым — так же она вела себя, когда я спорил с отцом Пи Фа. Похоже, в последнее время многие хотят мне насолить.

— Ты еще пожалеешь, что не поверил мне, — процедила Глой сквозь зубы.

— Нет, — ответил я, подарив ей самую искреннюю улыбку, на какую был способен. — Это ты еще пожалеешь... за то, что сделала со мной.

Когда первый вариант — переговоры — не сработал, мне пришлось вернуться в свою квартиру, чтобы собраться с мыслями. Я пытался понять, как найти доказательства своей невиновности. Хорошая новость в том, что ответ на этот вопрос был очевиден с самого начала: я знал, что это за доказательства. Но плохая новость в том, что я не знаю, как их получить.

— Пора ужинать, — сказал Сипси, закрывая комикс и не забывая отогнуть край обложки, чтобы отметить страницу, на которой остановилась.

Похоже, за то время, что он провел здесь со мной, он лучше освоил эту мангу. Я предложил ему почитать комиксы Пи Фа, и причина проста. Не потому, что я хочу сделать из него второго Пи Фа, чтобы утешить свое разбитое сердце (хотя это интересный вариант), а потому, что его постоянное пристальное внимание ко мне днем и ночью слишком настораживает. Мне нужно было найти какое-то хобби для этого маленького мстителя, и чтение японских комиксов показалось мне хорошей идеей. Он берет комикс в руки всякий раз, когда у него появляется свободное время, даже когда мы куда-то идем, хотя я даже не знаю, когда он начал брать его с собой.

Но нельзя отрицать, что все то время, что я провел с ним, Сипси был увлечен чтением комиксов, и я видел, как на него накладывается образ Пи Фа.

— Я не голоден, — равнодушно ответил я, не отрывая глаз от экрана телефона, как и все предыдущие часы. — Ешь сам.

— С чего бы мне есть? — Сипси встал из-за углового столика и подошел ко мне, сидящему на диване в центре гостиной. — Ты, наверное, так истощен, что у тебя совсем память отшибло.

Я вспомнил об этом только после его слов. Я был так увлечен незнакомой темой — криминалистикой, — что совсем забыл о том, что Мрачные Жнецы питаются определенной пищей. — Извини, — небрежно извинился я, — я забыл, что тебе не нужно есть.

— А ты не забыл, что тебе тоже нужно есть?

— Я еще не голоден.

— Ты должен поесть.

— Сипси...

— Ты конечно молодец, — спокойно сказал Сипси. — Но твой вес неуклонно снижается. Не думай, что ты сможешь таким образом покончить с собой, потому что я все равно тебя насильно накормлю.

Я никогда не планировал покончить с собой, уморив себя голодом, потому что это слишком сложно. На то, чтобы умереть, уйдет слишком много времени, не говоря уже об агонии от голода и боли, которую испытывает организм, когда его системы дают сбой. Как бы сильно я ни хотел умереть, мне не хватит смелости выбрать такой мучительный способ. Кроме того, как сказал Сипси, я никогда не умру от голода, пока за мной по пятам следует Мрачный жнец.

— Я не хочу есть, — честно признался я ему. Последние несколько дней он заставлял меня есть. Каждый прием пищи был для меня пыткой. Стоило мне откусить пару раз, как меня начинало тошнить. Я знаю, что все это из-за стресса, который уже давно превышает норму, но я не знаю, как с этим справиться. Если бы я мог контролировать свои чувства, я бы сделал это в тот день, когда умер Пи Фа, а не ждал, пока мое тело взбунтуется, до сегодняшнего дня.

— Можно я не буду есть? Хотя бы один раз?

— Думаешь, это смягчит мое сердце? — голос Сипси был холоден, как айсберг. Он даже не моргнул в ответ на мои мольбы, и мне стало не по себе. На мгновение мне показалось, что Пи Фа отвергает меня, смотрит на меня безжизненным взглядом и говорит, что больше меня не любит. — Мне все равно, хочешь ты есть или нет. Твой долг — есть, чтобы не умереть.

— Один раз я могу и не поесть.

— Когда я говорю «бессмертный», я имею в виду, что ты не заболеешь, потому что каждый раз, когда человек заболевает, риск смерти возрастает.

— Ни один человек не застрахован от болезней. Некоторые болеют всю жизнь и в конце концов умирают от старости.

— Откуда тебе знать, сколько кто-то проживет? Сипси скрестил руки на груди и посмотрел на меня. Его слегка вздернутый подбородок говорил о том, что он считает себя выше меня. Честно говоря, чем тут гордиться, если ты выше такого, как я, у которого ничего нет? — Здоровые люди живут дольше тех, кто постоянно болеет. Не нужно быть врачом, чтобы это знать.

— И что с того? Множество здоровых людей ходят по улицам, их сбивают машины, и они умирают, — саркастически ответил я. — Даже те, кто здоров и редко болеет, могут умереть внезапно.

Для врача и жнеца очень странно спорить о смерти. Мы оба прекрасно с ней знакомы. Моя работа — сокращать разрыв между жизнью и смертью для моих пациентов, а Сипси — устранять последствия моих неудачных миссий. Я вижу всё, что позволяет наука и матушка-природа, а Сипси... он видит всё, что за их пределами. Возможно, потому, что он видит больше, чем я, он понимает это лучше. Было бы здорово, если бы я был таким же бесчувственным, как он.

— У каждого своё время, — Сипси на удивление хорошо сохранял свою бесчувственную невозмутимость. Интересно, слышит ли он сейчас мои мысли?

— И сейчас не твоё время, так что я не позволю тебе нарушить правила.

— Если моё время ещё не пришло, то, как бы я ни старался, я не умру.

— Да, — ответил он. — Как ты думаешь, зачем я здесь?

Кажется, победить его невозможно, хотя обычно я выигрываю дебаты. Думаю, я быстрее всех и систематичнее всех выстраиваю логические цепочки. Единственный человек, с которым мне было приятно спорить, — это Пи Фа. Сипси — второй в этом списке.

— Хватит ссориться, просто скажи, что ты хочешь съесть, — резко спросил Сипси. Его вопрос заставил меня задуматься о том, что он ведет себя немного противоречиво. Он всегда говорил, что ему плевать на мое мнение, но каждый раз, когда наступало время ужина, он приносил мне мое любимое блюдо. Можно ли это назвать заботой? — И не надейся, что я настолько заботлив, чтобы принести тебе твою любимую еду. Мне просто нужно, чтобы ты съел как можно больше. Если я принесу тебе что-то, что тебе не понравится, ты начнешь возмущаться и откажешься это есть.

Ну вот и все. Он разрушил все мои надежды.

— Ты уже знаешь, что я люблю есть. Зачем ты снова спрашиваешь?

Сипси замолчал. Думаю, он копался в закромах своего мозга в поисках любимого блюда, которое сегодня пробудило бы мой аппетит. Его серьёзный вид заставлял меня нервничать, потому что, честно говоря, мне вообще не хотелось ничего есть, даже пить. Было интересно наблюдать за тем, как Мрачный жнец угадывает мои мысли.

— Тушёная свинина с маринованной листовой горчицей, — наконец произнёс Сипси после десятисекундного молчания.

— Что?

— Тушёная свинина с маринованной листовой горчицей по рецепту твоего парня, — ответил он с тем же бесстрастным выражением лица, что и всегда. Но при одном упоминании этого блюда у меня ёкнуло сердце. — Думаю, я справлюсь.

Для меня как для человека это можно назвать новым (или, скорее, странным) опытом. Конечно, совсем другое дело — жить с Мрачным жнецом, который постоянно следует за мной по пятам, как тень. Я начинаю к этому привыкать, но всё равно не хочу ни с кем об этом говорить, потому что не хочу, чтобы меня обвинили в том, что я настолько убит горем, что сошел с ума, у меня начались галлюцинации и в конце концов я окажусь в психиатрической больнице. Сейчас не время для этого.

И когда я говорю «новый опыт», я имею в виду не только то, что Мрачный жнец каждый день принимает душ и приятно пахнет, или то, что Мрачный жнец пристрастился к манге. Теперь Сипси вышел на новый уровень человечности: он надел фартук и приготовил для меня ужин. Сначала я хотел его остановить, но, увидев это уверенное выражение на его лице, не смог удержаться от любопытства и захотел узнать, как Сипси готовит. Поэтому я не стал ему мешать и просто наблюдал за ним издалека, потому что он настаивал, что ему не нужна помощь.

Его движения были на удивление ловкими. На самом деле Сипси с самого начала легко справлялся со многими человеческими делами. Мне даже не нужно было его учить или направлять. Возможно, это потому, что он каждый день работает с людьми и поэтому хорошо знаком с нашими привычками и может легко им подражать. Иногда он не понимает, зачем люди делают те или иные вещи, например смотрят спектакли или даже читают.

Когда я впервые показал ему его любимый мультфильм, он, казалось, ничего не понял. Он спросил: «Зачем людям знать всякие истории, о которых они даже не подозревают? Почему люди так зациклены на том, что, как им известно, выдумано? Я не понимаю, какая в этом польза или удовольствие». Но теперь, когда он сам попробовал, думаю, Мрачный жнец наконец понял суть этого занятия.

Теперь я думаю, что Сипси — практически полноценный человек. Он делает всё то же, что и я, за исключением еды и сна, которые не обязательны для Мрачного Жнеца. Но, несмотря на это, он, кажется, всё больше и больше старается слиться с окружением. Если в первые несколько дней он просто сидел и смотрел на меня всю ночь, то теперь он учится отдыхать. На самом деле он не спит, а просто притворяется, что спит, как и я. Что касается еды, то мы пока не нашли компромисс. Заставлять его есть что-то лишнее было бы странно, а мне было бы неловко, если бы он сидел и смотрел, как я ем. Так что пока я просто позволяю ему готовить, а задача Сипси — напоминать (и заставлять) меня есть вовремя.

Сипси быстро научился готовить. Самым долгим было, наверное, ожидание доставки продуктов. В моём холодильнике не было ничего, кроме воды, так что ему  пришлось заказывать всё онлайн в супермаркете и ждать, пока курьер привезёт заказ в кондо. Он всё делал сам, но всё равно спрашивал меня о различиях между разными ингредиентами. Он знал, чего хочет, но человеку, который собирает урожай смерти, было непросто выбирать из такого разнообразия.

Поэтому мне пришлось рассказывать ему о разных сортах свиного фарша, о разнице между свежей и квашеной капустой, о вкусе каждой приправы и о различиях между брендами одной и той же приправы. Это был своего рода мини-курс «Как ориентироваться в супермаркете».

Мрачному Жнецу понадобилось меньше часа, чтобы приготовить еду и сварить рис. Я сидел и смотрел, как он двигается, и не успел опомниться, как ужин был готов и стоял на столе.

Я с трудом могу описать свои чувства, глядя на большую миску с тушеной свининой и квашеной капустой, к которой подали горячий рис, от которого поднимался пар. Впервые с тех пор, как я остался один, я уделил столько внимания еде. Раньше мне было все равно, что я ем, потому что все блюда были одинаковыми — пресными, труднопоглотимыми, от которых меня чуть не стошнило. Но этот ужин был другим. Я с нетерпением ждал, когда смогу наконец его съесть.

— Нужно есть ртом, — спокойно сказал Сипси, убираясь на кухне. Он более организованный, чем Пи Фа. Обычно Пи Фа любил немного посидеть, прежде чем начать убираться. Но, может быть, дело в том, что Сипси сегодня не нужно есть, и он торопится, чтобы занять себя, пока я ем. — Просто сидеть и смотреть недостаточно.

— Я знаю, — тихо ответила я, не желая с ним спорить. Затем, испытывая смешанное чувство страха и тревоги, которого никогда раньше не испытывала, я взяла ложку. Это была всего лишь еда, но у меня было такое чувство, будто я готовлюсь к чему-то, чего не могу толком описать, — то ли радуюсь, то ли грущу из-за того, что мне предстоит ее попробовать.

Блюдо выглядело в точности как то, что готовил Пи Фа, — идеальная копия. Свиной фарш был размером с фрикадельки, квашеная капуста нарезана на небольшие кусочки, бульон был золотисто-оранжевого цвета, а плавающие в нем перчики чили так и манили к себе. Даже запах был невероятно похожим.

Внезапно я словно перенесся в прошлое, в наш дом. После изнурительных смен я возвращался домой как измотанный зомби, и Пи Фа всегда готовил это блюдо, чтобы меня взбодрить. Однажды я сказал ему, что после него чувствую себя таким свежим, что хочу вернуться на работу (но это было невозможно!).

— Оно... такое же. — Как тебе это удалось? — спросил я Сипси, все еще держа ложку в руке и не решаясь потревожить воспоминания, лежащие в тарелке.

— Это... — начал я.

— Всё по памяти, — спокойно ответил Сипси, раскладывая свежевымытую посуду на сушилке.

— По моей памяти? — удивился я. Конечно, я бесчисленное количество раз ел это блюдо. Я знаю ингредиенты, но не рецепт. Его знает только Пи Фа. Так как же Сипси собирается извлечь его из моей памяти?

Но вскоре его молчание стало ответом. Сипси на мгновение взглянул на меня, а затем снова повернулся к мокрому краю раковины и принялся тщательно протирать его тряпкой, а я просто наблюдал за его действиями, размышляя над ситуацией. Воспоминания, о которых он говорил, — не мои.

Сипси извлёк рецепт из памяти Пи Фа. Он единственный в мире, кто может приготовить это блюдо так, как мне нравится.

— Как ты это сделал? — мой голос звучал тихо. Я тянул время, пытаясь собраться с мыслями. С одной стороны, мне не терпелось попробовать этот знакомый вкус, но с другой — я боялся. Боялся, что этот вкус напомнит мне о нём. — Ты видел все воспоминания Пи Фа?

— Нет, — ответил Сипси, — я могу видеть только общие воспоминания. Только он может видеть личные воспоминания.

— Сэр?

— Тот, к кому я отведу тебя после смерти.

Я представил себе «его» — хорошо одетого мужчину лет пятидесяти, величественного и импозантного, восседающего на высоком троне по другую сторону моста в ожидании заблудших душ и Мрачного жнеца, чтобы те предстали перед судом в загробной жизни.

— Рецепт есть в моей общей памяти. Есть два рецепта этого блюда, — сказал Сипси, накинул на край раковины мокрую тряпку, включил воду и стал медленно мыть руки, словно, как и я, тянул время.

Но как может быть два рецепта этого блюда? Я всегда видела, что П’Фа готовит его с одним и тем же вкусом.

«В первом рецепте при мариновании свиного фарша не используется сахар, а перца чили в два раза меньше, чем во втором рецепте».

«Так какой же рецепт вы выбрали?»

«Второй, — Четырнадцатилетняя повернулась ко мне и посмотрела в глаза, — потому что твой парень записал, что это рецепт Вона».

И тут я впервые осознал, что блюда, которыми мы так наслаждались вместе, на самом деле не были любимыми рецептами повара.

Пи Фа любил сладкие десерты, но почти никогда не добавлял сахар в солёные блюда. Но поскольку я врач и кладу сахар почти во всё, что готовлю, я не могу отличить то, что считается сладким, от того, что и так сладкое. Что касается острой пищи, Пи Фа не может есть её такой же острой, как я, но он сказал, что это блюдо вкуснее всего в остром варианте. Поэтому я ни о чём не подозревал. Но теперь я начинаю понимать. Интересно, готовил ли Пи Фа когда-нибудь по рецепту, который ему действительно нравился.

Я опустил ложку в тарелку с супом, зачерпнул и поднес ко рту, глубоко вдыхая его аппетитный аромат. Чем дольше я вдыхал этот запах, тем яснее понимал, что блюдо в точности такое же, как то, что я ел раньше. И как только я почувствовал вкус на языке, на глаза навернулись слезы.

Я пытался сдержать слезы, потому что мне казалось, что будет неловко рыдать над острым супом с квашеной капустой. Это было бы совершенно нелепо. Но я ничего не мог с собой поделать.

Свиной фарш, квашеная капуста и бульон были выложены поверх риса. Я запихнул все это в рот за один раз — огромная порция чуть не вывалилась наружу, но я все равно все съел. Я тщательно пережевывал все ингредиенты, наслаждаясь каждым кусочком, и дал волю слезам, ни о чем больше не заботясь.

Это было так вкусно, всегда так вкусно. Такой вкус мог придать только Пи Фа, и, признаюсь, в последнее время я совсем о нем забыл. Я любил его стряпню больше, чем любое блюдо в самом знаменитом ресторане. Но с тех пор, как его не стало, я больше не вспоминал о его блюдах. Возможно, в глубине души я боюсь, что эти вкусы заставят меня еще сильнее тосковать по человеку, который их готовил.

И это была первая еда, которую я съел не через силу. Я с удовольствием проглотил каждый кусочек, хотя из-за слез и рыданий это было непросто, но это не умаляло ее вкуса. На душе у меня было легко, но в то же время я чувствовал себя все более одиноким, потому что только что понял, что мне не хватает еще одной вещи, связанной с Пи Фа. Этот список становится все длиннее и длиннее, и я не знаю, когда он закончится.

Наверное, я буду скучать еще по миллиону вещей, связанных с Пи Фа.

Сипси сел напротив меня. Он ничего не сказал, хотя видел, что я ем и одновременно плачу. Я подумал, что ему, наверное, вообще нет до меня дела. В лучшем случае он, наверное, обрадовался, что я наконец-то могу поесть. Но всё же я мысленно поблагодарил его за то, что он сидел здесь и читал комиксы, вместо того чтобы оставить меня одного, как обычно.

— Спасибо, — мой голос дрожал, я не смел встретиться с ним взглядом. Я опустил голову, доедая свою порцию, и поспешно вытер слёзы тыльной стороной ладони, смутившись. Я надеялся, что он не подумает, будто я сошел с ума и расплакался из-за вкусной еды. — Было очень вкусно, спасибо тебе большое.

Сипси ничего не ответил. Он так увлечённо вчитывался в мангу, что, казалось, не слышал меня, но я уверен, что он всё слышал. Он знал, как много для меня значит этот ужин.

Великолепный ужин подошел к концу. Я доел суп до последней капли, а свиной фарш, квашеную капусту и рис съел подчистую. Я был так сыт, что чувствовал вздутие живота, но не думал, что это причиняет боль. Даже если бы мой желудок лопнул и я умер от переедания, я бы все равно ушел с кухни довольным и сытым.

— Молодец, — первое, что сказал Сипси, опустив журнал комиксов и увидев пустую тарелку на столе. Я надеялся, что он доволен моим ужином. — Теперь тебе можно не бояться умереть от голода.

— Ты собираешься заставлять меня есть это каждый день?

— Не знаю, — Сипси пожал плечами. — Если ты откажешься есть то, что заказал, нам снова придётся выуживать рецепт из головы твоего парня.

— Я попробую что-нибудь другое, — сказал я, чувствуя себя немного виноватым. — Необязательно постоянно готовить для меня.

— Я понимаю.

— И вдруг ты почувствовал себя моим должником?

От слов Сипси мне стало стыдно за то, как я с ним обращался всё это время. Я постоянно спорил с ним по любому поводу. Если он что-то делал не по собственной воле, то это я его заставлял.

Но после того, как я впервые попробовал его стряпню, в моём сердце проснулись чувство благодарности и уважения.

— Разве я не должен быть внимателен к тебе?

— Не знаю, — равнодушно ответил Сипси. — Мне всё равно.

— Значит, если бы я попросил тебя сделать для меня что-то ещё, ты бы не возражал, да?

Юный Мрачный Жнец снова перевёл взгляд с комикса на моё лицо. Он слегка нахмурился, прищурился, в его глазах мелькнуло недоверие, но он не стал сразу возражать или отказываться.

— Что ты хочешь сделать? — он спросил.

— Ты можешь читать мои мысли.

— Твои мысли сейчас очень сумбурны.

Вот оно что. Если у меня в голове много сложных мыслей, он не сможет нормально меня прочитать, да?

— Отвези меня в больницу, — сказал я.

— Ха?

— Мне нужно в больницу, и ты должен мне помочь.

Сайт переводчика https://t.me/grimmielov

Страница книги Мрачный возлюбленный в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

О книге