Пролог

Взгляд никак не желал отрываться. Я не была под гипнозом, но это продолжалось уже довольно долго. Я опустила голову и, согнувшись так, что начала ныть шея, смотрела на «это». Однако ничего не менялось. «Это» не тушевалось под моим пристальным взглядом, оставаясь аппетитно-упругим и, как ни в чем не бывало, прикреплённым к моему телу.

Я нерешительно подняла руку и положила ладонь на «это». Стоило слегка сжать пальцы, как сквозь грубую ткань ощутилась сводящая с ума мягкость плоти. Судя по тактильным ощущениям — всё настоящее. Я сжала сильнее, почти с жадностью, и грудь, полностью заполнившая ладонь и даже выпирающая наружу, определённо не была моей.

— …

Как минимум, на два размера больше. Сжав зубы, я снова помяла эту плоть, которая была по меньшей мере на два размера больше, чем грудь «настоящей меня» — мой единственный комплекс. Проснувшись, я обнаружила, что изменилась не только грудь. Я по привычке поскребла крошечную родинку под ногтем указательного пальца. Пятнышко, отдалённо напоминающее сердечко, тоже было чем-то, чего у меня никогда не было. Не только ногти, но и форма рук и ног, и даже волосы с секущимися кончиками — всё это было не моим. Это не моё тело.

Кто ты, чёрт возьми? Чья это туша?

С глухим звуком «пак!» затылок обожгло огнём. Перед глазами заплясали искры. Грубый, хриплый женский голос, полный мокроты, вульгарно ударил по ушам.

— Поглядите-ка на эту суку, с бела дня свои сиськи наминает, хернёй страдает.

— …

— Ненавижу таких блядей, что на мужские руки падки.

Женщина с растрёпанными волосами после химической завивки выплюнула слова с презрением. Когда она цокнула языком, в её рту мелькнули жёлтые зубы, и к горлу подступила тошнота от отвращения. Видимо, прочитав презрение в моих глазах, лицо женщины ожесточилось.

— Глянь, эта дрянь, когда ей люди говорят, ещё и зенки свои—

Пак, пак. Полетели тяжёлые оплеухи, ставшие за последние дни уже привычными, и я рефлексивно вжала голову в плечи. Закрыв голову руками, я свернулась калачиком, пряча лицо между коленями, и терпела удары, сыпавшиеся на спину и затылок.

Это наверняка сон. Проснусь и подумаю: «Надо же, какая херня приснилась». Танцоры и менеджер — все поржут над таким нелепым кошмаром.

Я бормотала слова, которые твердила себе сотни раз за прошедшую неделю. Однако— Холод в помещении, где почти не работало отопление, слабый запах мочи, пинки, прилетающие в спину и бока. Все пять чувств кричали об одном. Это реальность.

Сцепив зубы и терпя удары ногой по пояснице, я уставилась на грудь, которую только что ощупывала. На дешевой, грубой синей ткани, прямо на груди, были пришиты несколько цифр. Я снова впилась в них взглядом.

Номер заключенного 89-7059. Это было моим именем в этом месте.

Глава 1

«Я свободна, потому что это я!»

В 1988 году эта фраза из рекламы стала настоящим хитом и ушла в народ. Спустя всего год после съёмок в этом ролике я взлетела в ранг суперзвезд. Мой образ — в наушниках, с кассетным плеером в руке, танцующая под музыку, — был воплощением свободы. Рекордсмен по числу первых мест в музыкальных чартах, 14 недель подряд на вершине хит-парада, женщина, на которую больше всего хотели быть похожими, самая сексуальная певица. Был ли в Корее хоть кто-то, кто не знал танцующую певицу Гым Ми? Люди любили меня, и я тоже любила себя. До недавнего времени — точно.

Последний момент, который я помнила в своём теле, был таким. Тот день ничем не отличался от других: подготовка нового альбома, репетиция хореографии, дорога домой. Машина «Daewoo LeMans», за рулем которой сидел мой менеджер, остановилась перед моим домом, апартаментами на Ёыйдо, где я жила с самого дебюта, около полуночи. Он сказал, что поищет место для парковки, и велел мне подниматься первой. Я вышла из машины, прошло минуты две-три, так что примерно в 12:05 я шла по двору комплекса. Как и всегда в это время, вокруг было тихо и безлюдно. Кажется, мне даже стало немного жутковато. В тот момент, когда я ускорила шаг, направляясь к видневшемуся впереди подъезду, раздался глухой удар, и голову пронзила острая боль. Прежде чем я успела понять, что происходит, что-то горячее и густое потекло по лбу и затылку. Пахнуло металлической вонью крови, и мне показалось, что я слышу чье-то тяжёлое дыхание, но тут же потеряла сознание. А когда очнулась — оказалась в этом дерьме. В теле совершенно незнакомой женщины, в месте, куда я никогда не должна была попасть, открыла глаза — просто абсурд.

— 7059-я! У тебя жвачка к подошве прилипла, что ли?! А ну шевели ногами!

— …

Крик надзирателя вернул меня в реальность. Нигде в его фразе не прозвучало моё имя «Гым Ми», но я пошла. Очередь, застывшая было на месте, наконец двинулась.

— Это та сучка, да? Которая билась в истерике, утверждая, что она певица Гым Ми.

— Ох, и не говори, в последнее время сюда каких только психопаток не привозят.

Сзади донёсся тихий шёпот, полный брани. Мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять — это обо мне. Время, когда я отрицала реальность, уже прошло. Не обращая внимания, я медленно волочила ноги. Холод бетонного пола просачивался сквозь тонкие подошвы белых резиновых тапок — «комусинов».

Сегодня была среда — день, когда раз в неделю разрешалось пользоваться баней. По пятнадцать человек за раз, заключённые из трёх общих камер выстроились перед кранами, идущими вдоль стены. О зеркалах и речи не шло; от плитки, покрытой налётом, и плесени, расползшейся по углам потолка, несло сыростью и затхлостью.

— На помывку пять минут!

Начальник Пак, зачем-то зайдя внутрь, проорал то, что все и так знали. Он не спешил поворачиваться и уходить, его глаза шарили по нам, маслянисто поблескивая, словно смазанные жиром. «Извращенец грёбаный, вечно он эту херню творит», — пробормотал кто-то со злостью, но на этом всё и закончилось. Скрип — я повернула вентиль, и оттуда хлынула чуть теплая, почти ледяная вода.

— Угх.

Сжав зубы, я начала мыться. Как только вода коснулась тела, губы и голову защипало. Видимо, задела места, куда вчера била староста камеры.

Хотелось бы проверить, насколько всё плохо.

В этой проклятой тюрьме зеркала не найти, хоть глаз выколи. Однажды я осторожно попросила у Йе Рай одолжить зеркальце, но в ответ получила лишь насмешки. Мол, зачем тебе в камере такая вещь? Чтобы разбить и перерезать себе глотку? Вот стерва. Откуда мне знать, я же в тюрьме никогда не была.

— …

Я где-то читала, кажется, на странице какого-то дешёвого еженедельника, что одержимость духами существует, но чтобы такое случилось на самом деле... и именно со мной? Даже в страшном сне не могло присниться. Да ещё и оказаться запертой в теле женщины, гниющей в углу тюремной камеры. Судя по гладкой коже рук без единой морщинки и упругости лица на ощупь, она примерно моего возраста. Ощущение было такое, словно меня заперли в тёмной комнате без единого луча света. Может, если увижу своими глазами, станет легче? Я хотела увидеть лицо той, в ком заперта.

— Три минуты!

Надзиратель яростно забарабанил по железной двери душевой, напоминая об оставшемся времени. Я выключила воду и вытерлась полотенцем, похожим на грязную тряпку. Чистой сухой одежды не было, так что пришлось натянуть влажную тюремную робу, небрежно брошенную в корзину.

— Эй, ты для кого свои сиськи в воде отмачивала?

Когда я собиралась выходить, уха коснулось горячее дыхание. Слова казались такими влажными, что в ухе стало липко. Нахмурившись, я обернулась: староста камеры, Ван Нё, оглядывала меня с ног до головы с таким выражением лица, будто я ей до смерти противна.

— Может, мне тоже тебе их помять?

Ван Нё была так же отвратительна на язык и руку, как и на вид. Здоровая, как мужик, она, говорят, села за то, что забила человека до смерти. Я на своей шкуре испытала тяжесть её ручищ, похожих на крышки от котлов, всего пару дней назад. Но мой характер был таков: кто бы ни нарывался на драку, я должна ответить, иначе не успокоюсь. Я злобно уставилась в мерзкие глаза Ван Нё, сканирующие моё тело.

— Только попробуй.

— И что ты сделаешь, сучка?

В ответ на ухмыляющуюся жирную рожу я показала средний палец.

— Голову лучше помой, от тебя свининой несёт.

— …Ах ты, ёбаная блядь!

Ван Нё, как разъярённый бык, выпустила пар из ноздрей и замахнулась, чтобы ударить меня по голове. Насколько тяжела её рука, я уже знала и проверять снова не собиралась. Я пулей вылетела из душевой. Затылок ломило, словно меня вот-вот схватят за шкирку. Я тут же вцепилась в надзирателя, стоявшего у железной двери бани.

— Офицер!

Дыхание сбилось. Я пробежала всего ничего, но воздух в груди заканчивался.

— Ха-а… ха… я…

Я схватилась за грудь, пытаясь отдышаться. Внезапно телу стало плохо. В глазах на мгновение темнело и снова прояснялось. Восстанавливая дыхание, я инстинктивно шарила рукой в поисках опоры. Кончики пальцев коснулись ткани, и я, сама того не осознавая, вцепилась в неё. Дыхание перехватывало. Кажется, я умираю, спасите.

— 7059-я, уберите руки и отойдите назад.

Очень низкий, глубокий мужской голос раздался над головой. Услышав этот звук, я наконец смогла сделать долгий выдох, и бешено колотящееся сердце начало постепенно возвращаться к нормальному ритму. Ощутив, как втянутый воздух наполнил лёгкие, я только тогда подняла глаза. Мужчина был высоким, как скала. Пришлось задирать голову так высоко, будто смотришь на горную вершину. Взгляд скользнул по аккуратно застёгнутым пуговицам форменной рубашки до самой шеи и остановился на выступающем кадыке. В этот момент, совершенно неуместно, он показался мне чертовски сексуальным, и я смутилась. Подняв подбородок и запрокинув голову ещё чуть назад, я увидела чёткую, мужественную линию челюсти. Пухлые губы красивого цвета с четким контуром и гладкую переносицу, словно вылепленную мастером. Надзиратель носил форменную фуражку, надвинутую глубоко на лоб, и её короткий козырёк отбрасывал тень, скрывая верхнюю часть лица. Пока мой взгляд пытался проникнуть в тёмную бездну его тенистых глаз, к моим ногам глухо упала фраза, лишённая всяких интонаций.

— 7059-я, руки убрала и отошла назад.

Теперь голос звучал куда решительнее, и я наконец разжала пальцы, сжимавшие серую рубашку. Я мельком глянула в сторону двери душевой. Ван Нё высунула багровое от злости лицо наружу и скрипела зубами. В голове промелькнула быстрая мысль, и я, недолго думая, подалась лицом к надзирателю.

— Посмотрите на мои губы, пожалуйста?

— …

— Всё разбито, да? Очень больно.

Я состроила плаксивую гримасу. Я почувствовала, как скрытый тенью взгляд надзирателя задержался на уголках моих губ, разбитых позавчера Ван Нё. Демонстративно выпятив губу, я скосила глаза, оценивая обстановку. Коротко прозвенел звонок, оповещающий об окончании времени помывки. Ван Нё, перекинув полотенце через плечо, вышла, раскачиваясь и глядя в мою сторону, а в дальнем конце коридора показался начальник Пак, который ненадолго отходил. Начальник Пак славился своей жестокостью к заключённым. Мне стало страшно. Если сейчас ошибусь, то все мои ухищрения пойдут прахом, и я окажусь в ещё большей беде. Заключённые, закончившие мыться, начали выходить и строиться по одной или по двое. Вопреки моему растущему беспокойству и нетерпению, тот, кого я просила осмотреть губы, хранил молчание. Терять уже нечего. Пан или пропал. Я задрала край старой тюремной робы.

— Болят не только г-губы, здесь тоже больно.

Я не притворялась и не врала: беспорядочные удары кулаками и ногами Ван Нё оставили синие отметины на моей спине, животе, солнечном сплетении и под грудью. При каждом движении суставы скрипели, а плоть ныла. Боясь, что он не увидит, я выставила вперед бок. Я почувствовала, как тяжёлая грудь без лифчика сместилась в сторону. В этой чертовой тюрьме всё решали деньги. У этой большегрудой девчонки не было денег даже на лифчик, поэтому под робой она ходила с голой грудью.

— …

Я надеялась, что глаза надзирателя, стоящего передо мной нерушимой стеной, смотрят не на выглядывающий низ груди, а на россыпь синяков на рёбрах. Я захныкала:

— Кажется, кости сломаны. Так больно-о…

— Офицер Ги, что там происходит?!

Вечно краснорожий, как пьяница, начальник Пак шёл к нам, размахивая дубинкой. Офицер Ги. Я повторила про себя звание надзирателя, стоящего передо мной. От мужчины не веяло ни каплей тепла. Впрочем, откуда у надзирателя возьмётся сочувствие к заключённой? Даже увидев моё покрытое синяками тело, офицер Ги никак не отреагировал. Всё пропало. Сейчас меня снова швырнут в камеру, где Ван Нё уже точит на меня зуб. Я крепко зажмурила глаза.

— 7059-я, оправься и следуй за мной.

— …

— Идём в медпункт. Сейчас же.

Как только я выпрямилась, офицер Ги концом дубинки слегка подтолкнул меня в плечо. Я переставила ноги, словно подгоняемая этим толчком. Пройдя несколько шагов, я, ковыляя, украдкой оглянулась и увидела женщин, выстроившихся в шеренгу, чтобы вернуться в камеры. Я ускорила шаг. Словно так я могла навсегда уйти подальше от того места.

Глава 2

Мы шли по длинному серому коридору, миновав несколько дверей, которые нужно было отпирать ключом. Всё это время офицер Ги не проронил ни слова. Я осторожно косилась на мужчину, идущего позади примерно в шаге от меня. Даже просто находясь рядом, он подавлял своим присутствием. «От одного его вида дышать становится тяжелее. Видимо, рождён быть надзирателем», — подумала я, семеня ногами.

Спустя еще минут пять мы наконец остановились перед дверью с табличкой «Медпункт». Офицер Ги коротко постучал и открыл дверь.

— Офицер Ги!

Женщина в белом халате расцвела в улыбке, приветствуя нас — точнее, офицера Ги. На её щеках, совершенно неуместный в этом мрачном месте, проступил румянец.

— Офицер, вы хорошо провели отпуск?

— Да. Здесь 7059-я. У неё ссадины в области солнечного сплетения и живота, нужно осмотреть.

В отличие от приветливой женщины, офицер Ги говорил только по делу. Взгляд женщины переместился на меня. Круглые очки, круглые глаза, круглое лицо. В ней не было ни одного острого угла — сплошная округлость. Я тут же нахмурилась, изображая боль.

— Кажется, это не просто ссадины. Кости ломит… А ночью я так стонала от боли, что даже спать не могла…

Я старалась говорить как можно жалобнее, и женщина с серьёзным видом указала на кушетку у стены.

— Возможно, повреждены ребра. Попробуйте прилечь вон туда.

Как прилежная ученица, я, держась за бок, забралась на кушетку. Когда я легла ровно, в глаза бросился белый потолок с облупившейся краской. Комната была крошечной, едва ли больше пары квадратных метров. Один шкаф с лекарствами под замком, железный стол и кушетка — вот и всё убранство. Называть это «медпунктом» было даже как-то неловко. Если не считать керосиновой горелки, это место мало чем отличалось от камеры. Ах да, ещё слабый запах косметики — вот и вся разница. Подойдя ко мне, женщина осторожно расстегнула пуговицы на моей тюремной робе. Вдруг она что-то вспомнила и посмотрела на офицера Ги, стоявшего у двери.

— Эм, офицер Ги. Ей нужно раздеться для осмотра…

Разве такие слова на него подействуют? Здешние надзиратели, будь то мужчины или женщины, не считали заключённых за людей. Чувствовать на себе липкие взгляды сквозь решётку, когда переодеваешься или справляешь нужду в ведро ночью, здесь было обычным делом.

— Я буду в коридоре.

Офицер Ги послушно открыл дверь и вышел. Женщина улыбнулась, словно ожидала этого, но всё равно выглядела весьма тронутой. Она не сводила глаз с двери, пока та не закрылась и его силуэт не исчез.

— …

— Ох…

Только тогда вспомнив обо мне, женщина поспешно привела лицо в порядок и расстегнула оставшиеся пуговицы. При виде жёлтых и синих синяков, рассыпанных по всему животу, её выражение стало серьёзным.

— Я буду нажимать, скажите, если боль будет сильной.

Женщина некоторое время надавливала на мои ребра в разных местах. Я специально кряхтела громче, притворяясь, что мне больнее, чем есть на самом деле. Мой расчёт был прост: если заподозрят перелом, отвезут в больницу, а там я смогу разузнать, что происходит снаружи. В идеале — лечь на пару недель на обследование и переждать.

— Хм… Судя по боли в области рёбер, можно заподозрить трещину.

Успех. Я надеялась, что мне хотя бы разрешат сделать рентген.

— Я дам вам несколько таблеток обезболивающего. Принимайте по одной, когда будет больно, но не больше трех в день.

— …Обезболивающее? А если с костями что-то не так? Разве не нужно в больницу?

— В больницу? Хм, вам сейчас трудно дышать? Боль настолько невыносимая, что говорить не можете? Лёгкое не пробито ребром, и вы не кричите от адской боли, так что обезболивающего будет достаточно.

— …

Другими словами, пока лёгкое не пробито и я не при смерти, никакой больницы мне не видать. Жри обезбол и терпи. Внезапно стало очень тревожно. Что, если в этом теле я действительно заболею чем-то смертельным? Если я умру здесь по-настоящему, что тогда будет со мной? Половина моих жалоб была симуляцией, так что сейчас это было неважно, но я вдруг остро ощутила реальность тюрьмы. Даже если заболеешь, нормального лечения здесь не дождёшься. Видя, что я молчу, женщина, видимо, истолковала это по-своему и тихо вздохнула.

— Понаблюдаем за состоянием, и если боль не утихнет, я подам запрос на внешний осмотр. Не волнуйтесь, Ё Хи.

Одно имя в конце её фразы резануло слух. Ё Хи.

— Доктор, то, как вы меня сейчас назвали… это моё имя?

В её круглых глазах мелькнуло удивление. Наклонив голову, женщина вскоре, кажется, всё поняла. В её взгляде появилась нескрываемая жалость, и она разомкнула тонкие губы.

— Да, 7059-ю зовут Ё Хи. Хам Ё Хи. Красивое имя, правда?

Хам Ё Хи. Казалось, в тёмную комнату проник тонкий лучик света. Словно появился канал связи с неизвестным существом, чью личность я не могла постичь. Хам Ё Хи, Ё Хи. Значит, я Хам Ё Хи. Нет, это тело. Женщина ласково взяла меня за руки.

— Я знаю, как тебе тяжело. Говорят, все, кто попадает сюда — грешники, но я знаю, что Ё Хи — добрый человек. Тот, кто может навзрыд плакать перед Господом и каяться, уже готов к спасению. Ты ведь знаешь это, Ё Хи?

Пухлые пальцы женщины тепло обхватили мою худую, длинную ладонь. На белой стене за её спиной я увидела крест. В этот момент сердце болезненно сжалось. Дыхание перехватило от эмоций, подступивших к горлу из самой глубины души. Слезы покатились по щекам, капая вниз.

— Вот так, Ё Хи. Всё хорошо, всё хорошо…

— Хы… хнык…

Я не знала, почему плачу. Скорбь нахлынула внезапно, словно меня накрыло невыносимыми чувствами, неподвластными контролю.

— Всё хорошо… Помнишь день, когда мы встретились впервые? В тот день ты тоже смотрела на крест и горько плакала… Тогда я поняла. Наша Ё Хи готова получить прощение… Она — агнец, за которым присмотрит Господь…

Я не могла помнить ничего подобного. Это были не мои воспоминания. И всё же моё тело, словно выдрессированное этими воспоминаниями, содрогалось в рыданиях, извергая горестные всхлипы. Женщина, будто всё понимая, медленно гладила меня по спине.

— Бедная наша Ё Хи, такая слабохарактерная, невинная овечка… Как же ты страдала, совершив такой грех… Потеряла дар речи, рассудок помутился.

Слушая её своеобразное утешение, я некоторое время продолжала всхлипывать. Странно, но после того, как я выплакалась, на душе стало немного легче.

— Ё Хи, пусть другие тычут пальцем и называют грешницей, я так не думаю. Потому что я знаю, как мучительно ты каялась, когда пришла сюда.

— …Я… так делала?

Я подняла опухшие от слез глаза, и женщина с жалостью кивнула.

— Ты была сама не своя. Молчала, смотрела в одну точку, а потом вдруг начинала кричать, буянить, нести какой-то бред… А потом пришла сюда, увидела Господа, долго плакала, и тебе стало лучше. Вот как сейчас, даже заговорила. Тебе будет становиться всё лучше и лучше, Ё Хи.

— …

— Я буду помогать тебе до конца. Так что давай, м? Попробуем справиться. Если что-то нужно, приходи в любое время. Я предупрежу офицера Ги, хорошо?

Я поспешно привела мысли в порядок. Кажется, в медпункте можно получить гораздо больше, чем я думала. Возможно, даже ответ на вопрос, который интересовал меня больше всего.

— И-извините…

— Зови меня доктор Ан, как и раньше, Ё Хи.

— …Доктор Ан.

— Мм?

— …Можете… показать мне зеркало?

Я чувствовала себя так, словно сражаюсь с невидимым врагом. Конечно, хозяйка этого тела мне не враг, но всё же мне было безумно интересно узнать, в чьей плоти я заперта. Доктор Ан снова округлила глаза. Поморгав несколько раз, она коротко вздохнула и встала. Открыв запертый на замок железный шкафчик, она достала что-то из своей кожаной сумки.

— Это будет наш секрет.

Щелк. Доктор Ан открыла квадратную пудреницу и протянула её мне. Я медленно подняла зеркало. Сердце забилось так бешено, словно катилось кубарем с горы.

— …

Увидев лицо в зеркале, местами запачканном косметикой, я на мгновение лишилась дара речи. Я разглядывала глаза, нос, губы, отражённые в маленьком зеркальце, затем отстранила руку, чтобы увидеть небольшое лицо целиком. И снова по деталям: цвет глаз, изгиб бровей, линию губ, ровные зубы.

— Ё Хи, тебе так хотелось увидеть своё красивое личико?

Доктор Ан сказала это шутливо-укоризненным тоном, но я не смогла улыбнуться. Лицо в маленьком зеркале было слишком… чонсын-матго — жалким, унылым, раздражающим, несущим печать несчастья и, в то же время, чертовски красивым, чтобы принять эти слова за шутку. И это было лицо совершенно незнакомого человека, которого я видела впервые в жизни.

Глава 3

От женщины в медпункте удалось узнать довольно много. Имя моего тела — Хам Ё Хи, возраст — двадцать три года. Приговорена к семи годам заключения, отсидела около двух, переведена из другой тюрьмы совсем недавно. Но более важное дело было после этого.

— Доктор, вы, случайно, не слышали никаких новостей в Сеуле о Гым Ми?

— Гым Ми? Это кто? Подруга?

Это было нелепо. Она что, телевизор не смотрит? Не знать меня. Раз уж я примерно поняла ситуацию с нынешним телом, нужно было узнать, где находится и что делает моё настоящее тело. Не вселилась ли в него эта Хам Ё Хи? В порядке ли «я» после той аварии? Я сгорала от нетерпения и беспокойства. Мысли вернулись к той ночи перед жилым комплексом. Боль того момента ощущалась так живо, словно это происходило сейчас, и я невольно потрогала затылок. Кто же это был? Кто мог затаить на меня такую злобу? Менеджер? Или тот фанат-психопат, что слал странные письма? Судьба топ-звёзды такова, что ненависти получаешь столько же, сколько и любви, так что враги у меня были. Но не верилось, что есть кто-то, готовый пойти на убийство.

От тревоги и беспокойства я грызла ногти. Тем временем я уже оказалась перед ставшей привычной железной решеткой. Лязг. Замок открылся, заржавевшая дверь отворилась, и обитатели тесного пространства уставились на меня. Повинуясь толчку в спину, я нехотя, шаркая ногами, вошла внутрь. За спиной с безжалостным грохотом захлопнулась железная дверь. Стоило вдохнуть, как в ноздри ударила смесь затхлости и специфического запаха женских тел.

Чхончжинская женская тюрьма. Так называлось место, где я была заперта. Я никогда внимательно не смотрела новости, так что знать об этом месте не могла. Да и в обычной жизни я бы никогда сюда не попала. Оставаясь стоять, я оглядела лица присутствующих в камере.

Ван Нё, возлежащая у стены словно королева, была здесь главной — старостой камеры, или «паханом». Я подумала, что лидером камеры, вероятно, становится тот, кто тупо сильнее всех, совершил самое жестокое преступление или получил самый долгий срок. Ван Нё подходила под все критерии. Ван Нё, которая вечно искала повод придраться ко мне, оскалила зубы в ухмылке.

— Чего встала, не заходишь, дорогая? Я заждалась.

Сидевшая рядом с Ван Нё Йе Рай вытаращила глаза и свирепо рявкнула:

— Че встала и зенки вылупила, сука? Йе Рай, её «шестерка», и раньше меня недолюбливала, но сегодня в её взгляде читалась особая убийственная злоба.

Я сняла белые резиновые тапки и ступила на желтый линолеум. Прошла к своему месту, которое, разумеется, пустовало, села и прислонилась спиной к стене. От того, что место было у параши, доносился слабый запах мочи. Словно пытаясь защититься, я обхватила колени руками. Ван Нё захихикала и бросила:

— Не ссы, сучка. Хотела бы я засунуть тебе обратно тот фак, что ты мне показала, да лень сегодня, спать охота. Считай, повезло тебе, дорогая. Ван Нё застонала «ы-гы-гы», изображая, что у неё ломит поясницу, и Йе Рай тут же проворно достала подушку и положила на пол. Укладывая своё огромное тело, Ван Нё открыла рот:

— Эй, Нун Каль. А ну раскинь картишки, что там по судьбе на завтра.

Услышав прозвище, девушка примерно моего возраста, которую звали Нун Каль, на коленях подползла ближе к Ван Нё. Она достала что-то из маленького тканевого мешочка на поясе штанов и слегка рассыпала содержимое по полу. С шелестящим звуком несколько зерен ячменя покатились по линолеуму.

— Так-с, посмотрим… Нун Каль закрыла глаза и, слегка раскачиваясь вперед-назад, начала что-то бормотать. Выглядело это довольно правдоподобно, так что я невольно засмотрелась.

— …Небо и земля, духи и бодхисатвы… Наш генерал говорит… Завтра удача великая будет, большая удача прет!

— Психопатка. Ван Нё и Йе Рай загоготали. Даже мне она показалась сумасшедшей. Какая может быть «большая удача» в тюрьме? Говорили, что она попала сюда за мошенничество, изображая фальшивую шаманку, но, надо признать, изображала она талантливо.

Пока я об этом думала, голова Нун Каль вдруг резко дернулась в мою сторону. Угол наклона и само движение были настолько неестественными, словно кто-то свернул ей шею. Когда наши взгляды встретились, мое тело мгновенно окаменело. Её зрачки, расширенные до черноты, смотрели в разные стороны: один на меня, а другой — куда-то мимо, в пустоту. Говорили, что она брешет, будто своим косым глазом видит призраков. Но в этот миг белок её глаза странно заблестел, словно она и вправду увидела привидение.

— Ты. Нун Каль указала на меня пальцем, словно выпуская невидимую стрелу. Склонив голову под жутким углом, она улыбнулась и прошептала:

— Другая сучка вселилась?

— …

— Думаешь, сможешь обмануть?

Сердце ухнуло вниз. Стоило мне осознать смысл её слов, как сердце забилось с бешеной скоростью. Я облизнула пересохшие губы и только собралась открыть рот, как… Ш-ш-ш-ш-шарк. Нун Каль стремительно подползла ко мне на коленях и схватила за лицо. Это выглядело не по-человечески жутко. Я ахнула, не успев даже выдохнуть, когда Нун Каль прильнула своим косым глазом к моему.

— Тебя ждет великая беда.

— …

— Ты здесь сдохнешь.

— …

— Как только сделаешь хоть шаг отсюда — ты умрешь.

Её слова звучали настолько серьезно, что я даже не могла возразить, назвав это бредом. От этого почти утверждения мои едва смоченные губы снова пересохли. Этот мрачный шепот был таким зловещим, словно меня облепили липкой грязью, от которой хотелось отплеваться.

Когда во рту, пересохшем от страха, снова начала скапливаться слюна, расширенные зрачки Нун Каль вернулись к нормальному размеру. Она равнодушно посмотрела на свою руку, сжимавшую мои грудки, словно ничего не произошло, и тут же на коленях уползла обратно. То, как она принялась собирать рассыпанные зерна ячменя, ничем не отличалось от того, что я видела в прошлые недели. Я была из тех, кто не верит ни в шаманов, ни в духов, ни в суеверия. У меня даже не было сценических примет, которые обычно есть у других. Но сейчас, когда случилось невероятное и необъяснимое, мне нужно было хоть за что-то зацепиться. Я поспешно схватила Нун Каль за запястье, пока она собирала зерна.

— Послушай, Нун Каль, что это значит?

— А? Что?

— Ты же только что сказала мне… что я умру.

— Я?

Нун Каль сделала вид, что понятия не имеет, о чем речь. От разочарования мне захотелось заорать.

— Сказала, что если выйду, то умру…

— Эй, тупая пизда. Естественно, если заключенная сбежит из тюрьмы, её пристрелят, думаешь, в живых оставят? Ван Нё проворчала это с презрением.

— Жила как немая, рот на замке держала, а как открыла — так одна чушь лезет.

Йе Рай, массирующая руку Ван Нё, мерзко поддакнула. Ван Нё, жуя пластиковую соломинку от конфет «Аполло», выплюнула:

— Сдохнешь — это точно. Я тебя когда-нибудь так отлуплю, что только пыль полетит. Хи-хи. Ван Нё почесала голову и, понюхав пальцы, загоготала.

Нун Каль чопорно поджала губы:

— Я иногда несу чепуху, Генерал время от времени спускается в меня.

Она безответственно пожала плечами, мол, ничего не поделаешь, собрала мешочек и вернулась на свое место. Я почувствовала опустошение. Пока я сидела, потерянная, как человек, из которого выкачали все силы, Йе Рай тихонько подошла, больно сжала мое предплечье и прошипела:

— Слышь, ты. Если будешь хвостом крутить перед офицером Ги, я тебя сама прикончу.

— …

— Еще раз сиськи вывалишь и устроишь этот цирк — увидишь, что будет.

— …Да не интересно мне это дерьмо.

— Короче, я слежу за тобой.

Почему все судят по себе? Каждый день здесь — это выживание и сплошные вопросы, у меня не было сил обращать внимание на слова Йе Рай. Я решительно вырвала руку. Развернувшись, чтобы пойти на свое место, я чуть не вскрикнула. Мой взгляд упал на кого-то, кто сидел неподвижно, как каменный истукан, не издавая ни звука.

— …Напугала.

Испугалась я или нет, женщина с аккуратно собранными в пучок волосами продолжала сидеть, прислонившись к стене, с неизменно отсутствующим выражением лица. Перебирая четки в одной руке, эта женщина носила в камере прозвище Баль Ба Да. Её загорелое коричневое лицо было испещрено пигментными пятнами и морщинами, так что возраст угадать было невозможно. Может, около шестидесяти? Несмотря на то, что она была самой старшей в камере, её присутствие было незаметным. За прошедшую неделю я ни разу не слышала её голоса.

— …Ха.

Только сейчас реальность снова накрыла меня. В комнате размером с туалет в моей квартире жили пять человек, включая меня. И все они были преступницами, которым нельзя доверять ни на йоту. У меня была надежда, что, раз это случилось внезапно, однажды всё так же внезапно вернется на свои места. Но в этот момент меня посетило дурное предчувствие: всё будет совсем не так просто.

Глава 4

Тюремная жизнь была бесконечным повторением вчерашнего и репетицией завтрашнего. Дни катились по наезженной колее. Подъем в 6:30 утра, перекличка, затем завтрак порциями, распределенными по камерам. Как само собой разумеющееся, мытье посуды полностью легло на мои плечи.

После еды заключенные из общих камер расходились по назначенным мастерским на принудительные работы. Утром я занималась простым трудом — упаковывала одноразовые палочки в целлофан, а после обеда шила. Тюремный труд должен был помочь найти работу после освобождения, поэтому все стремились попасть на деревообработку или парикмахерское дело, но ко мне это не относилось. Я все равно не собиралась задерживаться в этом теле до конца срока.

Будучи довольно сообразительной, я за несколько дней освоила тюремные порядки. И расставила приоритеты. Определила, что мне нужно больше всего и что поможет мне продержаться.

— Доктор, вы не могли бы узнать хоть какие-то новости о певице Гым Ми? Я её фанатка…

— Ё Хи, не интересуйся такими греховными вещами. Это время дано тебе Господом для очищения твоей души.

Вот так доктор Ан из медпункта ответила на мою просьбу. Проклятье, я — «греховная вещь»? Разумеется, в камере не то что телевизора, не было ничего, откуда можно было бы узнать новости из внешнего мира. Я хотела позвонить в агентство, но звонки разрешались только в случае смерти или тяжелых травм. И то лишь с разрешения начальника тюрьмы. Физическое заточение было удушающим, но невозможность связаться с кем-либо за стенами этой тюрьмы мучила еще сильнее. Я надеялась, что если к Хам Ё Хи придет семья или друзья, я смогу как-то расспросить их, но прошло уже больше месяца, а вызова на свидание для номера 7059 так и не последовало. Я становилась все более нервной.

***

После раздачи обеда и перед началом дневной смены было время, когда можно ненадолго выйти на спортивную площадку и погреться на солнце. «Спортивной площадкой» этот пустырь с земляным полом можно было назвать с натяжкой, но, так или иначе, это был единственный шанс вдохнуть свежего воздуха, поэтому все, включая меня, ждали этого часа. Солнце светило тускло, ветер, касавшийся кожи, был холодным, но здесь воздух двигался, а не стоял затхлым болотом. Я вдыхала его изо всех сил, словно человек, желающий почувствовать, что он все еще жив. Мутное небо было открытым, но со всех сторон нас окружали стены. Взгляд упирался в острую колючую проволоку на вершине высокого ограждения. Вряд ли кто-то собирался перелезать через эту стену, но сторожевая башня возвышалась так, словно надзиратели поклялись не упустить ни одной души. Если у тебя нет крыльев, выбраться отсюда невозможно. Говорят, человек ко всему привыкает, но меня тошнило от того, что я уже начала привыкать к этому месту. Я присела, прислонившись к стене. Тусклый луч солнца упал на лоб.

Тук. Что-то упало к моим ногам. Опустив взгляд, я увидела пакетик конфет «Аполло» с забавным персонажем на упаковке, шуршащий на зимнем ветру. Подняв глаза, я увидела Нун Каль, чьи короткие волосы были собраны в два куцых хвостика.

— …Что это?

— Ешь.

— …

— Там нет яда, ешь давай.

Когда я продолжила молча смотреть, Нун Каль присела рядом на корточки и, дурачась, положила пакетик «Аполло» мне на ногу. Я лишь опустила глаза, разглядывая его. Когда я в последний раз ела сладкое? Такие лакомства здесь были большой редкостью. Разумеется, всё стоило денег. Я никогда не оказывала Нун Каль никаких услуг, чтобы заслужить такое угощение. «Не принимай ничьих одолжений без причины» — это была одна из истин, усвоенных мной за время карьеры певицы. Тем более в таком месте, кишащем преступниками.

— Не надо, забирай. Я не буду.

— Я вообще-то часто несу чушь. Иногда, когда Он приходит, у меня вот так… крыша едет.

Разве она не села за мошенничество, притворяясь шаманкой? Врала она и правда беззастенчиво. Словно прочитав мои мысли, Нун Каль неловко продолжила:

— Не-е, ну, что бы я там ни болтала, ты не бери в голову. …И еще, ну, когда ты показала фак Ван Нё, у меня на душе прям полегчало.

Значит, это извинение за те слова и благодарность за дерзость в адрес Ван Нё. Хотя за этот фак мне порвали рот. В голове сами собой всплыли слова, которые Нун Каль бормотала в тот день.

«Другая сучка вселилась?»

Предсказания про удачу или неудачу можно было игнорировать, но это я никак не могла пропустить мимо ушей. Я поколебалась, но все же открыла рот.

— …Послушай, Нун Каль, насчет того, что ты сказала тогда…

— О, офицер Ги идет.

Нун Каль прошептала это, отводя взгляд. Я проследила за направлением её косящего глаза и тоже повернула голову. Видимо, была пересменка: из железных ворот административного корпуса вышла высокая фигура. Топ-топ. Длинные ноги шагали через площадку, и под тусклым зимним солнцем фигура офицера Ги предстала во всей красе. Я и в тот раз подумала, что он очень крупный мужчина, но при дневном свете это впечатляло еще больше. Когда я выступала в ночных клубах или на мероприятиях, одного менеджера для охраны не хватало, и компания часто нанимала вышибал. Офицер Ги был на голову выше тех громил, с длинными ногами и широкими плечами, на которых можно было легко взвалить пару мешков риса. Звучит странно, но его телосложение было таким, что любой, взглянув на него, подумал бы: «Вот это мужик». На нем были черные форменные брюки, матовые туфли и темно-синяя зимняя куртка поверх рубашки, но благодаря его фигуре даже эта казенная одежда сидела на нем безупречно, как сшитая на заказ. Фуражка была надвинута низко, а на поясе висела та самая дубинка, которой он толкал меня в плечо.

— Этот «пенчхун-и» хорош собой, скажи?

— …Пенчхун-и?

— Офицер Ги, говорю.

Нун Каль с заговорщицким видом кивнула в его сторону.

— Полный тормоз. Все бабы тут с ума сходят, а он как дерево. Хоть в руки давай — не возьмет. Хотя, как по мне, не то чтобы не может, скорее не хочет.

— …

— Все хотят на него запрыгнуть. Посмотри.

Как и сказала Нун Каль, атмосфера на площадке, до этого вялая, как увядшая трава, разительно переменилась. С того момента, как офицер Ги вышел из ворот, липкие, жадные взгляды начали блуждать вокруг него. Некоторые заключенные откровенно раздевали его глазами. Была там и молоденькая девчонка, которая накручивала косу на палец и не мигая смотрела на него, надеясь поймать ответный взгляд. Но офицеру Ги было плевать на окружение. Он пересекал площадку ровным шагом, ни разу не повернув головы без нужды.

— Думаешь, мало таких, кто специально его зовет, чтобы постоять за дверью и сиськи показать? А он даже не смотрит, не трогает, только уши краснеют. Вот они и зовут его тормозом или святошей. Дуры.

— …

— Некоторые аж из штанов выпрыгивают, потому что он даже на таких сушеных вобл, как мы, не кидается. Но такой, как офицер Ги... Нет, они бы и на воле такого мужчину так близко не увидели.

Я молча согласилась. Даже мне, привыкшей жить среди разряженных людей под яркими софитами, было очевидно, что офицер Ги притягивает взгляд.

— Забей, он стена, просто стена.

Нун Каль помахала рукой перед моим лицом.

— Офицер Ги не сквернословит и единственный из надзирателей держит нас за людей, вот бабы и треплют языками, надеясь как-то подкатить. Но, по-моему, бесполезно. Офицер Ги…

Я ждала продолжения, но Нун Каль замолчала. Она лишь провожала странно расфокусированным взглядом офицера, идущего через центр площадки.

— В общем, так. Об офицере Ги даже не мечтай. Знаешь Йе Рай из нашей камеры? Она по нему сохнет до безумия. Будь осторожна. Кажется, что она просто подпевала Ван Нё, но на самом деле она самая страшная. Ты же, онни, знаешь, какое тут одинокое место? Ревность может свести человека с ума.

Я вспомнила женщину с длинными волосами до груди. «Красивая психопатка» — так её называли, или она сама придумала это прозвище? Ей было за тридцать. Слышала, что она села за мошенничество или растрату. Ни здесь, ни на воле я бы не хотела связываться с таким типом людей.

— Я о таком не мечтаю. Мне плевать и на офицера Ги, и на кого бы то ни было.

Это было правдой. Для меня имели значение только мои приоритеты. Узнать новости снаружи, сообщить о себе и найти того, кто поможет.

— Вот и правильно, так тебе спокойнее будет. Видишь ту женщину с высокой прической?

Там, куда незаметно указывала Нун Каль, стояла женщина лет сорока с модной химической завивкой. Для тюрьмы прическа выглядела слишком шикарно. К тому же на ногтях у неё был красный лак.

— Она пахан из третьей камеры. Вроде за брачную аферу сидит. Короче, когда она только попала в третью, была точь-в-точь как ты.

— В смысле, как я?

— Ну, вечно битая, всех матов наслушалась, спала у параши, нюхая мочу.

— …

— А знаешь, как она стала паханом третьей камеры?

Нун Каль выдержала паузу и прошептала еще тише, хотя и так говорила едва слышно.

— Она делает начальнику Паку «это».

«Это». Нун Каль оттопырила мизинец, словно выдавая великую тайну.

— Пару раз отсосала начальнику Паку, и всех, кто её травил, раскидали по другим камерам. Теперь она собрала вокруг себя удобных ей девок и строит из себя королеву.

— Разве такое возможно?

Нун Каль цокнула языком, глядя на меня как на несмышленую.

— Онни, а ты, оказывается, наивная? Поэтому тебя и лупят постоянно. Если бы притворилась покорной и легла под Ван Нё, жила бы спокойно.

Я уже твердо решила: пусть мне переломают кости или вырвут все волосы, но перед Ван Нё я не прогнусь.

— Раз ты, онни, еще не поняла, я тебе объясню. По крайней мере, в этой женской тюрьме Чхончжин, если не «это»…

— Нун Каль изобразила непристойный жест, просунув палец в кольцо из пальцев другой руки. Затем соединила большой и указательный пальцы в кружок, а остальные три растопырила, изображая деньги.

— …то вот это — единственный способ выжить.

Секс или деньги. Либо торгуешь телом, либо платишь.

— Тебе, онни, особенно надо быть осторожной, ты красивая.

Я и сама это знала. Везде красивые женщины без покровителей становились самой легкой мишенью, а Хам Ё Хи была идеальным примером: красивая и совершенно беззащитная. Удивительно, как она вообще продержалась до сих пор без серьезных происшествий.

— Ты проверяла, сколько у тебя на счету денег?

— …Нет.

— По мне, так ты голь перекатная.

Нун Каль окинула меня жалостливым взглядом.

— Но все равно проверь. Родственники должны были хоть что-то закинуть. Купишь хотя бы «Чокопай», сунешь Ван Нё — может, она станет меньше на тебя вызвериваться.

Слушая Нун Каль, я подумала, что мир здесь ничем не отличается от того, что снаружи. Секс или деньги — в конечном итоге, миром движут только эти две вещи. И тут мне пришла в голову мысль.

— А на эти деньги можно купить журнал или газету?

— Журнал или газету? Такое сюда не пропускают. Надзиратели под предлогом цензуры сами всё читают и выбрасывают.

— …

— Но не то чтобы совсем нет способов.

— Способов? Каких?

Нун Каль, казалось, колебалась, говорить или нет.

— Я куплю тебе «Чокопай», Нун Каль.

— …Да нет, не то чтобы я что-то выпрашивала. Ладно, думаю, ничего страшного. Найди в прачечной «Чок Сэ».

— Чок Сэ?

— Ага. Она таскает любые вещи и новости с воли.

— А…

Чок Сэ. Сорока-болтушка. Я кивнула. Видя, как усердно я киваю, Нун Каль с видом благодетельницы добавила:

— Ну что, мне спросить за тебя?

— Ты можешь?!

— Пф, делов-то. Несложно.

— Тогда прошу, пожалуйста. Узнай, есть ли какие-нибудь новые новости о певице Гым Ми…

Нун Каль посмотрела на меня с непониманием.

— Онни, ты реально не в себе? Чок Сэ берет дорого, а ты хочешь потратить это на сплетни о какой-то певице?

— …Для меня это важно.

Со смесью презрения и жалости на лице Нун Каль неохотно кивнула.

— Эх, ну и жизнь у тебя, онни… Ладно, узнаю

— Хык!

Нун Каль, отвечавшая с ленцой, вдруг в ужасе вскочила с места. Я удивленно подняла глаза, но мою тень перекрыла другая, более густая. Подняв голову, я увидела, как под тусклым зимним солнцем блеснула эмблема на фуражке, заставив меня на миг зажмуриться. Нун Каль дернула меня за руку, и я тоже неловко поднялась.

Мужчина — офицер Ги — молча наклонился и поднял то, что упало у моих ног. Его аккуратная, большая рука повертела пакетик. Упаковка с забавным персонажем зашуршала. Низкий голос, твердый, как и характер этого мужчины, разрезал сухой зимний воздух и достиг моих ушей.

— Вы же знаете, что проносить личные вещи на спортплощадку запрещено.

— Да, да! Простите, офицер Ги. Как оно вообще сюда попало?

Нун Каль заговорила преувеличенно заискивающим тоном, пытаясь подчеркнуть, что это вышло случайно. Судя по моим наблюдениям за время пребывания здесь, правила в этой тюрьме были строгими, но гибкими. За одно и то же нарушение можно было попасть в карцер, если не повезет, или отделаться выговором, если повезет. Всё зависело исключительно от того, на какого надзирателя нарвешься и в каком он будет настроении. Повезет ли мне сегодня?

— За нарушение правил — запрет на посещение спортплощадки на три дня.

Всего-то 15 минут после обеда. Но лишиться даже этого значило провести весь день запертой в душной камере и мастерской.

— Эм, офицер Ги.

Лицо мужчины повернулось ко мне. Стоя спиной к солнцу, офицер Ги казался темным силуэтом. Чувствуя необъяснимое волнение, я уставилась на третью пуговицу его рубашки и осторожно произнесла:

— Может… простите на первый раз?

Исключения бывают всегда. Я состроила самое жалобное и трогательное выражение лица, на которое была способна. Я надеялась, что в этот момент моя репутация сыграет мне на руку. Мол, это ошибка жалкой 7059-й, которую вечно избивают в камере и которая иногда ведет себя как сумасшедшая, так почему бы не простить? Но ответ прозвучал гладко и бесстрастно, словно отшлифованный наждачкой.

— Исключений не бывает. Номер 7059, запрет на выход на площадку на три дня.

Ах… Не слушая моего тихого вздоха, офицер Ги развернулся и зашагал обратно на свое место. «Тормоз», «святоша» — всё это бред. Офицер Ги, сухо бросивший казенную фразу и ушедший прочь, был просто бесчувственным чурбаном. Я с раздражением смотрела в удаляющуюся спину мужчины, уносившего в руке конфискованный пакетик «Аполло». Вот же не везет. …Но, стоп, откуда он узнал, что «Аполло» мой? Нун Каль положила его у моих ног, я его даже в руки не брала.

Пи-и-ик. Раздался противный звонок. Всего 15 минут. Погревшись в тусклых зимних лучах, я с тяжелым сердцем, чувствуя себя как недосушенное белье, поплелась за железную дверь.

Глава 5

После трех дней, когда солнце я видела лишь сквозь решетку, я поклялась себе, что больше не буду в открытую нарушать правила. А заодно решила не рассчитывать на удачу. Уже то, что со мной случилось нечто из рубрики «мистические истории» в третьесортном журнале, да еще и угораздило оказаться в теле заключенной из всех возможных вариантов, говорило о том, что удачи у меня осталось немного.

Ровно через три дня после того, как я попросила Нун Каль, пришел ответ от Чок Сэ.

— «Новости шоу-бизнеса, ноябрьский номер», спецвыпуск о Гым Ми. Три пачки сигарет.

Услышав шепот Нун Каль перед выходом в мастерскую, я решительно кивнула. Узнав, что нужно оставить три пачки сигарет в условленном месте в обмен на журнал, я впервые за долгое время почувствовала, как мне стало легче дышать. Уже два месяца я отбывала срок в теле незнакомой женщины. Как бы я ни убеждала себя в том, что мой рассудок в порядке, иногда всё же закрадывались сомнения: а не сошла ли я с ума? Ведь всё это полный бред. А что, если я действительно чокнулась? Если, как говорят Ван Нё и Йе Рай, у меня просто поехала крыша? Но я четко помнила свою жизнь как Гым Ми. Свой день рождения, место рождения, нищее детство, все взлеты и падения до дебюта, восторг на сцене, вкус любимой еды, духи, даже мужчин, с которыми спала — я помнила всё. Это не могло не быть моей жизнью.

До сих пор я чувствовала себя так, словно дрейфую в утлой лодчке посреди океана, не умея ею управлять. Но теперь я наконец получила зацепку. Словно нашла единственную ниточку, способную связать два разрозненных мира.

«Да, ты же Гым Ми. Ким Гым Ми по прозвищу "Упрямица" из района Ёнчхон, квартала Ссанми. Не забывай, как ты добралась до вершины. Значит, и в этой дерьмовой ситуации найдешь выход».

Я укрепляла свою волю, словно занималась самовнушением. Я уже поставила ногу на гору, осталось только перевалить через неё. Конечно, впереди будет другая гора, но я верила, что с тремя пачками сигарет я без проблем преодолею первую вершину. Однако проблема, как само собой разумеющееся, уже поджидала меня.

— Денег на счете нет? Что вы имеете в виду?

Я переспросила начальника Пака, который раздавал заказанные товары через решетку, вцепившись в прутья. Сверяясь с журналом, он ответил с раздражением:

— Нет, значит нет, что за вопросы… Вот, смотри, номер 7059, баланс 0 вон.

В рукописном журнале напротив моего номера действительно в графе «сумма» было пусто. Я не могла поверить.

— Почему ноль? Я сижу уже два года, как может быть, что нет ни копейки…

— Откуда мне знать.

Поскольку это не касалось его лично, начальник Пак ответил безразлично. Но для меня это была не та проблема, от которой можно отмахнуться словами «А, ну ладно».

— Может, при переводе забыли записать? Не может быть, чтобы семья или друзья, или кто-то еще не прислали ни гроша за всё это время.

— Не знаю я. Номер 5983, выходи, забирай заказ.

Йе Рай оттолкнула меня от двери и забрала свои вещи через окошко для раздачи. Я тут же снова вцепилась в решетку.

— А как же работа в мастерской? Я же работала, неужели и за это ничего нет?!

За работу по 8 часов в день, утром и днем, платили небольшие деньги, сумма зависела от мастерской. Заключенные, у которых не было поддержки с воли, покупали на эти деньги предметы первой необходимости. Осознав реальность своего положения, я прилежно ходила на работу. И поверить, что у меня нет ни гроша, было невозможно. Руки сжали прутья до побеления.

— Вы же врете? Я два месяца работала, как может быть 0 вон, это ошибка, правда?! Что-то здесь не так…!

Конечно, я предполагала, что денег будет немного. Заключенным без гроша приходилось довольствоваться минимумом казенных вещей. Имущество Хам Ё Хи, бедное и убогое, было тому подтверждением. Пока другие покупали на свои деньги белые кеды без шнурков, Хам Ё Хи всё еще ходила в резиновых тапках, и даже лифчик, который нужно было покупать, она не могла себе позволить, так и ходя с болтающейся грудью. Но чтобы совсем ноль — я даже представить не могла.

— Это же вручную пишут, может, мои деньги куда-то утекли? Вы же можете проверить! Ну пожалуйста?

По словам Нун Каль, такое случалось сплошь и рядом. Присвоить копейки заключенных и не записать в книгу — проще простого. Что может сказать преступница в тюрьме, где надзиратель — царь и бог? Но мне было жизненно необходимо. В этой книге должна была быть сумма, достаточная хотя бы на три пачки, нет, хоть на одну. Для меня это было синонимом надежды. Я была в отчаянии. Моя мольба, перешедшая почти в плач, видимо, задела начальника Пака, и его лицо мгновенно ожесточилось. Глаза, смотревшие в журнал, злобно уставились на меня.

— Тц… Слышь. Эй, 7059, ты берега попутала? Сука… Ты думаешь, ты тут на курорте?! Думаешь, надзиратель у тебя на побегушках?!

— …

— Эти твари совсем страх потеряли, за собак нас держат. Ах вы, бляди…!

Ярость начальника Пака вспыхнула мгновенно. Лицо налилось кровью, он швырнул журнал. Связка ключей на поясе с лязгом ударилась о решетку. С противным скрежетом дверь открылась, и я попятилась назад. Прозвище начальника Пака было «Кабан». Не только из-за тучного телосложения, но и потому, что, разозлившись, он бросался на всё без разбора, круша вещи и людей. Сейчас он был явно в бешенстве. Шея и лицо побагровели от гнева.

— Эй, 7059.

Палец начальника Пака ткнул меня в плечо. От толчка я отступила еще на шаг.

— Тебе смешно? Раз с вами разговаривают, возомнили себя людьми?

С каждым тычком в плечо я пятилась всё ближе к стене.

— Собрали тут мусор, который и людьми-то назвать нельзя, пытаемся исправить, а они нас за дураков держат!

Сильный толчок, и моя спина с глухим звуком ударилась о стену. Лопатку пронзила боль. Начальник Пак своей толстой ладонью похлопал меня по щеке.

— Блядь, у кого что болит, тот о том и говорит, думаешь, деньги твои украли?

Глаза начальника Пака маслянисто блеснули.

— Эй, запомни хорошенько.

Его кулак, тяжелый как молот, вдавил мое тощее плечо в стену.

— Ы-х…

Когда он давил на ключицу, боль была такой, что слезы сами наворачивались на глаза. Я стиснула зубы.

— Вы, твари.

Тычок.

— Ваши копейки.

Тычок, тычок.

— Мне и даром не нужны, брезгую.

Схватив меня за грудки, он швырнул меня в сторону, и я упала на пол.

— 7059, я слежу за тобой.

Бросив многозначительную фразу, словно предупреждая, что ждет лишь повода, начальник Пак посмотрел на меня сверху вниз, как на кучу дерьма. Тьфу. Плевок с белой пеной упал на пол. Стук его каблуков удалялся, оставляя грязные следы на желтом линолеуме. Лязгнула и закрылась железная дверь.

— Вечно эта психопатка устраивает концерты. Ни дня спокойно не проходит.

Йе Рай выплюнула слова с раздражением. Ван Нё, разрывая упаковку с булочкой «Порымдаль», купленной на свои деньги, и запихивая её в рот, захихикала.

— Сама всё потратила, а теперь орет «верните деньги». Мне нравится эта наглость.

— Эй, хорош пялиться, быстро вытирай!

Тряпка прилетела мне в голову. Воняющий сыростью серый лоскут скользнул по лицу и упал на бедро. Рука, вытиравшая плевок начальника Пака, мелко дрожала. Не потому, что я боялась его. И не от унижения. В этот момент больше всего меня пугало осознание: у меня нет денег на три пачки сигарет. Всего три пачки сигарет внушали мне ужас. Всего лишь сигареты.

— Нун Каль, ты не могла бы купить мне сигарет?

Перед выходом в мастерскую я схватила Нун Каль и спросила с отчаянием.

— Онни, я тоже на мели. Какие три пачки, у меня даже на одну нет, я прокладки экономлю.

— Тогда, может, сначала возьмем журнал, а деньги я обязательно отдам Чок Сэ…

— Ни в коем случае. Чок Сэ очень придирчивая. Если так вести дела, она в следующий раз даже слушать не станет, онни.

Нун Каль решительно замотала головой.

— У тебя нет друзей или семьи, кому позвонить? Как так, за два месяца никто не пришел на свидание? У вас плохие отношения?

Даже если она спрашивала, я не могла ответить.

— Онни, Чок Сэ сказала, что подержит вещь только три дня. Ей нужно закупать новый товар, так что долго хранить не будет. Поняла? Достань деньги за три дня, ладно?

Глава 6

Три дня, три пачки сигарет. Снаружи это было плёвым делом. Пачка новых «88 Lights» стоила 450 вон, три пачки — от силы 1350. Для бедняков и это были деньги, но, как я уже говорила, я была «Гым Ми». Если бы я была заядлой курильщицей, для меня не составило бы труда купить хоть сотню блоков, не то что пачек. Но внутри этих стен всё было иначе. Сигареты, самый желанный предмет роскоши, ценились среди заключённых на вес золота. Смогу ли я достать три пачки за три дня? Я тут же помотала головой, отгоняя мысли о «если». Я была реалисткой. Не предавалась пустым мечтам. Вместо того чтобы надеяться на «авось», лучше было найти то, что я могу сделать прямо сейчас. Успокоив сбившееся дыхание, я начала перебирать способы раздобыть деньги в этой тюрьме.

Первый: написать письмо семье Хам Ё Хи с просьбой прислать денег на счёт. За два месяца ни одного письма, не говоря уже о свиданиях. К тому же я не знала адреса. Даже если отбросить эти причины, письмо будет идти больше недели. Значит, этот вариант отпадает.

Второй: одолжить сигареты у других заключённых. Не у таких нищих, как Нун Каль, а у тех, у кого, похоже, водились деньги. Например…

— Кхм, простите, что отвлекаю вас от отдыха, но мне нужно кое-что сказать.

После ужина, закончив мыть посуду, которая, как всегда, досталась мне, я встала посреди камеры. Вода была такой ледяной, что руки онемели. Потирая замёрзшие ладони друг о друга, словно муха, я обратилась к сокамерницам, наслаждавшимся свободным временем перед перекличкой. Ван Нё, лежавшая в углу, Йе Рай, выдёргивавшая у неё седые волосы, и Нун Каль, рисовавшая какие-то нелепые талисманы, повернули головы в мою сторону. Только Баль Ба Да, как всегда, сидела с каменным лицом, уставившись в пол. Под их взглядами, полными скепсиса и ожидания очередной глупости, я выпрямилась, стараясь выглядеть как можно увереннее.

— Вы видели вчера, что у меня на счету ноль, хотя я работала. Но мне очень нужно. Поэтому, если у кого-то есть возможность, одолжите мне, пожалуйста, три пачки сигарет.

Едва я закончила, в тесной камере повисла тишина. А затем её разорвал грубый, скрежещущий хохот, похожий на звук наждачки по дереву. Ван Нё каталась по полу от смеха, держась за живот. Я увидела ухмылку Йе Рай и жалостливый взгляд Нун Каль.

— Ой, не могу… Поглядите на эту дуру, какая милашка!

Ван Нё ржала так, что мне стало неловко. Деньги нужны были мне, но такое отношение задевало. Я ведь вежливо попросила.

— Я не шучу. Я серьёзно.

— «Я силёзна гавалю». Вот умора.

Йе Рай передразнила меня, противно скривив губы. Вот же сучка. Я начала закипать, но сдержалась.

— …Я не просто прошу, я верну. С процентами.

— И что ты нам сделаешь, если одолжим?

— …Буду выносить ночной горшок, мыть посуду.

— Ты и так это делаешь, наглая ты морда.

Делаю? Да, делаю, но это не было моей «обязанностью» изначально.

— Тогда мне перестать это делать?

— Гляньте на неё. Эй, ты угрожаешь?

Ван Нё фыркнула с презрением. Йе Рай поддакнула, как вредная золовка:

— Не хочешь — не делай. Мы просто скажем надзирателям, что ты отлыниваешь. Думаешь, тут кто-то за тебя вступится?

Общая камера — это единый организм. Теоретически у каждого свои обязанности, и если кто-то не выполняет свою часть, страдает весь быт. И наказание тоже может быть коллективным. А я всего день назад попала под горячую руку начальника Пака.

— …Тогда, кроме этого, я буду убираться. И буду брать меньше еды.

Жидкий суп, в котором нечего выловить, рис пополам с ячменём и пара пресных закусок — вот и весь рацион три раза в день. Порция была на пятерых, но прожорливая Ван Нё съедала больше половины, так что оставалось немного. И даже от этого я готова была отказаться, пока не верну долг.

— Офигеть, какое великое одолжение, ха.

Йе Рай, рассматривая ногти, бросила это с пренебрежением. Сама-то готова глотку перегрызть за лишний кусок, а тут строит из себя.

— …Тогда я вообще откажусь от ужина.

Отказаться от ужина совсем — это было серьёзным решением даже для меня. Ночь в тюрьме наступает рано. Проработать весь день и дотянуть до утра без крошки во рту — страшно даже представить. Но у меня не было других карт на руках. Внезапно стало так жалко себя и так обидно. Почему я должна через это проходить? Что я такого сделала?

— Эй, мне аж смотреть на тебя больно, так жалко.

Ван Нё, запихивая в рот кремовую булочку, загоготала. Йе Рай пронзила меня взглядом, острым как игла, с головы до ног.

— Выглядит так, будто на всё готова, только прикажи.

Крем, размазанный по губам ухмыляющейся Ван Нё, выглядел тошнотворно. Внезапно к горлу подступила тошнота. Перед глазами всё поплыло, звуки и образы смешались в хаос. Насмешливые лица, презрительные взгляды, унизительные слова. Чувство отчуждения, беспомощности окутали меня, как знакомый воздух родины. Странно, в моей жизни такого не было. Волоски на затылке встали дыбом, пальцы задрожали.

Шеп-шеп.

Неясные голоса медленно расползались в голове. Звуки превращались в предложения, отпечатываясь в мозгу, как фотографии.

Посмотрите на эту идиотку. Тупая, ничего не знает.

Чего я не знаю?

Я выхватила одну раздражающую фразу и спросила, но ответа не последовало. Чей-то голос в голове непрерывно шептал мне в уши другие слова.

Вся мировая глупость, похоже, собралась в башке этой суки. Ведёт себя как полная дура.

Меня мутило.

Ты хоть что-то умеешь делать нормально? Она опять ревет. Ох, как достала. Блядь, даже пощупать сиськи — такую цену ломает. Зачем ты вообще живёшь? В чем смысл твоего существования?

Ззззз. Фразы то становились громче, то тише, кружась в голове одновременно. Душно, сейчас вырвет. Тошнота невыносимая. Словно десятки людей говорят разом, и только я слышу этот гвалт. В глазах все кружилось. В мутном водовороте слов и предложений чей-то голос, полный злобы, ударил прямо в ухо:

Ты даже не знаешь, с кем трахается твой муженёк, да?

В этот момент что-то хлынуло из глубины желудка. Чёрная ночь, перила террасы — нет, это тюремная стена? Что-то острое, колющее изнутри, рвётся наружу, поднимаясь по пищеводу.

Уэ-э-эк.

С хриплым звуком, царапающим горло, я выблевала всё то немногое, что съела.

***

Я знала, что есть люди, которые меня ненавидят. Знала, что те, кто улыбается мне в лицо, за спиной поливают меня грязью и насмехаются. Знала про слухи: мол, нет ни одного танцора, с кем бы Гым Ми не спала; мол, нет мужчины, которого она не соблазнила бы своими движениями бёдер; мол, она переспала со всеми продюсерами и директорами телеканалов, чтобы подняться так высоко. На рынке, где царили невинные и хрупкие певицы вроде Ха Су Мин или Ли Чжи Юн, я была вызовом, провокацией, шоком. Большинство людей восхищались моей прямотой на ТВ и в журналах, но я прекрасно знала, что есть и те, кто смотрит на меня с завистью и злобой. Но что с того? Мне было плевать, кто меня ненавидит, кто презирает, кто сплетничает за спиной. Их слова были ножами, но долетая до меня, они тупились и не могли оставить даже царапины. Такой уж у меня характер. Я — Гым Ми. Пусть дерзкая, но уверенная в себе, ни перед кем не склоняющая голову, живущая жизнью, о которой все мечтают. Да, это я. Если я чего-то хочу, я не сижу и не жду удачи, я иду и беру, даже если придётся отнять у другого. Ким Гым Ми — именно такой человек. Я такой человек, но я определённо…

— Доктор, наверное, я совершила какой-то страшный грех…

Говорят, бывают грехи, совершенные по неведению. Может быть, когда я жила как Гым Ми, я сделала что-то не так. Честно говоря, я не могла с уверенностью сказать, что не дала никому повода для ненависти. Может, я сделала что-то, за что заслужила удар по затылку в тёмном переулке, или совершила грех, достойный такого наказания. Не знаю, как доктор Ан истолковала мои слова, но она тихо вздохнула и сжала мою руку.

— Ё Хи, мы все грешники. Никто не безгрешен.

— …Даже вы, доктор?

— Конечно.

Странная женщина. Говорить такое перед человеком, который сидит в тюрьме за реальное преступление. Религия делает людей такими смиренными? Я мельком глянула на крест на стене медпункта. Странно, но при виде него сердце болезненно сжималось. Я поспешно отвела взгляд.

Попытка достать три пачки сигарет провалилась. Оглядываясь назад, я понимала, что повела себя глупо, но ситуация была настолько отчаянной, что я потеряла способность рассуждать здраво. Глядя на Ван Нё и Йе Рай, было очевидно, что они не одолжат мне денег. Лучше бы я просто приставала к прохожим с просьбой купить сигарет.

— … — Что случилось? Ё Хи?

— Доктор.

Когда я позвала её изменившимся голосом, глаза за круглыми очками медленно моргнули, как у коровы. Я с мольбой вцепилась в пухлые пальцы доктора Ан.

— Доктор, я… мне очень жаль просить, но не могли бы вы положить мне немного денег на счёт? Я верну.

Доктор Ан молча смотрела на меня, ожидая продолжения.

— Мне… мне очень нужно кое-что… Я хотела купить, но оказалось, что на счету ноль, а с семьей… связи нет.

Доктор Ан глубоко вздохнула, словно всё поняла. «Спасена, получилось», — пронеслось в голове с облегчением.

— Ё Хи, прости, но сотрудники тюрьмы не могут класть деньги на счета заключённых.

— Почему? Почему?

— Ну… скажем так, по административным причинам.

Доктор Ан неловко улыбнулась. Если подумать, это логично. Здесь полно преступников, и нельзя гарантировать, что они не начнут шантажировать сговорчивых сотрудников, вымогая деньги. Я услышала звук, с которым разбилась очередная надежда.

— А что именно тебе так нужно, Ё Хи? Хочешь чего-то вкусного?

Надежда снова робко подняла голову.

— Я… мне не еда нужна. Не могли бы вы достать мне три пачки сигарет?

— …

— Любые подойдут, «88», «Sol» или «Jangmi» — без разницы. Если достанете всего три пачки…

Добродушное круглое лицо пошло трещинами. Выражение, лишённое острых углов, вдруг стало острым, как осколки разбитой чаши. В уголках глаз проступило слабое презрение.

Глава 7

Доктор Ан холодно отняла свою руку. Её голос, сухой и жёсткий, как оправа её очков, резанул слух.

— Ё Хи, ты совершила такое страшное преступление и всё еще цепляешься за мирские, греховные вещи?

— …Что?

— Разве ты не хотела стать новым человеком, исправиться? Я думала, ты раскаялась и решила стать слугой Божьим, начать новую жизнь.

Лицо доктора Ан выражало не просто разочарование — это было отвращение. Женщины с мягким, как пух одуванчика, лицом, которая была для меня единственным теплом в этой серой и чёрствой тюрьме, больше не существовало. Знакомая скука и презрение проступили на её пухлых щеках. Столкнувшись с реакцией, совершенно противоположной моим ожиданиям, я на мгновение лишилась дара речи.

— А, нет, я просто…

— Ё Хи, неужели тебе так хочется курить? Тем более человеку, который устроил пьяный дебош снаружи…

— …

— Ты не помнишь, как спьяну избила человека? Зачем ты снова тянешься к этой низкопробной отраве, м?

Она, видимо, говорила о моем преступлении. Кажется, нанесение телесных повреждений? Я не знала, что это случилось по пьяни. С виду такая тихая, эта Хам Ё Хи, похоже, была той еще штучкой. В любом случае, мне отчаянно нужна была помощь доктора Ан, поэтому я сбивчиво начала оправдываться.

— Нет, доктор. Всё не так, на самом деле я…

Со скрипом отодвинув стул, доктор Ан встала.

— Кажется, вы в порядке, можете идти, номер 7059.

Это был приказ убираться, не терпящий возражений. Она повернулась ко мне спиной, и её белый халат взметнулся так резко, словно от ветра. Этот холодный жест заставил меня проглотить все оправдания и встать. Пока она вызывала конвоира по телефону, я стояла в углу медпункта, как «настоящая преступница». Доктор Ан нарочито шумно перебирала лекарства в металлическом шкафчике, стараясь не смотреть в мою сторону.

— 7059-я, на выход.

Как обычно, мужчина в низко надвинутой фуражке отдал приказ, стоя за дверью. Доктор Ан, видимо, была очень зла, потому что даже офицеру Ги, которого она так рада была видеть, лишь коротко кивнула, не поворачивая головы. Я нерешительно сделала несколько шагов, оглянулась на доктора Ан и поплелась к выходу. Стоило выйти в коридор, как лицо обдало холодом и сыростью — ни следа того тепла, что было в медпункте. Мои белые резиновые тапки шлепали по серому цементу под безмолвным конвоем.

Прошёл день. Если я сегодня-завтра не достану три пачки сигарет, мой шанс испарится. Надежда таяла, как соляной столб посреди реки. Внутри всё горело от тревоги, я чувствовала себя человеком, стоящим на берегу и беспомощно наблюдающим, как уплывает что-то важное. Дыхание перехватывало, словно мне в глотку затолкали носок.

Что я такого сделала? Чем я провинилась, чтобы быть запертой в теле этой чужой женщины и чувствовать всё это?

Больше всего меня ранило отношение доктора Ан. Холодность женщины, которая когда-то дарила мне крупицы тепла, вновь напомнила о полной изоляции от мира, которому я принадлежала. Доброта, поддержка, утешение — всё то, что было моим по праву за стенами этой тюрьмы, здесь было недоступно. Я чувствовала себя отверженной. Осознание того, что я больше не могу рассчитывать на такие простые вещи, застряло комом в груди. В горле застрял не носок, а страх. Липкий ужас от мысли, что я, возможно, никогда не смогу вернуться к прежней жизни. Слезы, которых не было даже когда меня били и унижали, вдруг хлынули ручьём. Что мне теперь делать? Что я вообще могу? Я даже три пачки сигарет достать не способна, на что я гожусь? Неужели мне остаётся только ждать в теле этой незнакомки, пока не истечёт срок? Глаза обожгло, и горячие капли покатились по холодным щекам.

— …Хы.

Я пыталась проглотить рыдания, но звук всё равно вырвался наружу. В этот момент я забыла, что нахожусь в тюремном коридоре, что рядом идёт надзиратель. Да какая разница. Мне было обидно, горько и невыносимо грустно. Рыдания рвались наружу, словно всё это время копились где-то на дне и теперь переполнили чашу.

— Хы… хнык, хы… уа-а…

Волоча ноги в белых тапках, я продолжала реветь. В конце концов я перестала сдерживаться и разрыдалась в голос. Я больше не могла терпеть. Я села на корточки прямо там, в коридоре, и заплакала навзрыд, как ребёнок. Сверху, словно иней, опустился холодный, ровный голос.

— Номер 7059, встать и идти.

— Хы-ык… Что я вообще сделала…

— Номер 7059, немедленно встать и идти вперёд.

— …Уа-а…

— 7059!

Опять это проклятое «7059». Злость вспыхнула во мне.

— Иду я, иду!

Я рявкнула в ответ. Любой другой надзиратель ударил бы меня, отправил в карцер или обложил матом, но офицер Ги был стеной. Стеной, о которую можно биться, в которую можно плевать, на которую можно орать — она останется непоколебимой.

— Хы… ук.

Я снова встала. Вытирая лицо, мокрое от слез и соплей, я сделала шаг. То ли силы меня покинули, то ли стёртая подошва подвела, но нога скользнула по серому полу, и я повалилась вперёд.

Ах, сейчас ударюсь. Неужели неудачи ещё не закончились?

Как сильно будет больно? Я зажмурилась, видя приближающийся серый цемент. Но боли от удара носом или перелома ключицы не последовало. Вместо этого что-то мягкое, но упругое надёжно подхватило моё падающее тело. Открыв глаза, я увидела длинную руку офицера Ги, преградившую мне путь. Тёмно-синяя ткань его куртки, в отличие от шершавой тюремной робы, была гладкой на ощупь. Офицер Ги без лишних движений поставил меня на ноги. В этот миг в нос ударил незнакомый, но странно приятный запах. Не затхлый запах женских тел, не едкий запах дешёвого порошка из прачечной, не пыль — а свежий, прохладный аромат. Офицер Ги пах зимним лесом. Я на миг задумалась, была ли я когда-нибудь в зимнем лесу, чтобы знать этот запах, но, так или иначе, пахло хорошо. Ароматом, которого не встретишь нигде в этой тюрьме. Это выбило меня из колеи. Я скучала. По кому-то, кто мог бы дать мне чувство надёжности и защищенности, кто принял бы меня такой, какая я есть. Я отчаянно нуждалась в добром, теплом человеческом лице. Возможно, именно поэтому я так привязалась к пушистой доброте доктора Ан. Мне хотелось, чтобы меня крепко обняли. Не эта тонкая, изношенная роба, не грязное одеяло, похожее на тряпку, а что-то плотное, тёплое и живое. Я хотела, чтобы меня обняли. Этот импульс захлестнул меня. Убедившись, что я твердо стою на ногах, офицер Ги убрал руку с моего плеча. Как обычно, он собирался отступить на шаг назад. Нет. Не хочу. Не хочу отпускать это. Хотя бы сейчас. Я жадно потянулась за теплом, которое вот-вот ускользнёт. Протянула руки и прижалась к груди, обтянутой тёмно-синей курткой. Сквозь зимнюю куртку чувствовалась твердая грудь офицера Ги. Я попыталась обхватить его за талию, но из-за его широкой грудной клетки и плотной одежды мои руки не сомкнулись. Я вцепилась в края его куртки, боясь, что он отстранится.

— …Номер 7059, не прикасаться к офицеру.

— …Чуть-чуть.

Я потерлась лицом о чужую грудь, не получив разрешения. Вместе с мужским запахом я почувствовала запах «снаружи». Запах мира без стен. Мужчина, разумеется, был теплым. В его дыхании был жар жизни, которого, казалось, у меня уже не осталось. Я чувствовала себя мертвой, а он был живым. Я завидовала этому теплу и отчаянно в нем нуждалась. Мои замерзшие плечи и голая шея ныли от холода, и это было так грустно. В тот момент я, наверное, была в отчаянии.

— …Может, обнимете меня крепко, всего один раз?

Под козырьком фуражки губы мужчины были плотно сжаты. Не обращая внимания, я снова уткнулась лицом в куртку офицера Ги.

— Мне так холодно…

Разумеется, ответа не последовало. Честно говоря, даже в этот момент я сама удивилась своей изворотливости. Где-то в глубине души мелькнула шальная мысль: раз женщина с химической завивкой стала паханом третьей камеры благодаря начальнику Паку, может, и я смогу облегчить себе жизнь, прилипнув к офицеру Ги? Не буду отрицать, что на долю секунды такая надежда появилась. Но эта слабая надежда лопнула, как передутый шарик, столкнувшись с реальностью: передо мной был офицер Ги. Может, с начальником Паком это и сработало бы. Но с офицером Ги — без шансов.

— Руки убрать, встать на место. 7059.

Я медленно разжала руки и шмыгнула носом. Было немного неловко. Грубым рукавом робы я вытерла глаза и, не дожидаясь приказа, сама пошла вперёд. Пройдя шага три-четыре, я услышала за спиной размеренный стук каблуков офицера Ги. Было стыдно, но я утешала себя тем, что здесь нет свидетелей, и что офицер Ги, несмотря на неприятные для него объятия, не отправил меня в карцер. Волоча ноги, я дошла до мастерской. Я низко поклонилась офицеру Ги, который передавал меня надзирателю цеха. Он развернулся и ушёл, даже не взглянув на меня.

Глава 8

Весь день прошел без толку. После жидкого супа и риса с бобами на обед я уселась, прислонившись к стене, надеясь поймать хоть немного тусклых солнечных лучей. Даже от такого солнца резало глаза, но я терпела. Нужно было изо всех сил придумать, как быть дальше.

Вдалеке, в сторожевой будке у спортплощадки, я заметила офицера Ги. Слишком далеко, чтобы разобрать, чем он занят, но он точно был там. Не желая нарваться на неприятности и получить нагоняй, если вдруг он заметит мой взгляд, я быстро отвернулась. В это время, видимо, была пересменка, потому что начальник Пак, таща своё грузное тело, пересекал площадку со стороны административного корпуса. Один и тот же вид — человек идёт через двор, — но какая огромная разница. Это было совсем не похоже на то, как шёл здесь офицер Ги пару дней назад. Атмосфера на площадке тоже изменилась: женщины делали вид, что заняты своими делами, словно мимо пробегала бешеная собака, которую лучше не трогать. Только пахан из третьей камеры, та самая с модной укладкой, посмотрела на начальника Пака с кокетливой усмешкой. Подмиг. Заметив её взгляд, она подмигнула, и даже с такого расстояния было видно, как выдающиеся скулы начальника Пака слегка приподнялись в улыбке.

— …Ну и вкус у неё.

Я прищурилась, оценивающе разглядывая начальника Пака. Коренастый, невысокий, с выпирающим животом, который натягивал молнию куртки до предела. Лицо… само по себе напоминало крысиное из-за скошенного подбородка, что придавало ему какой-то подлый вид. А из-за лишнего веса и жирного второго подбородка он походил на откормленную крысу, живущую в амбаре богача. Глядя, как он идёт, то и дело поправляя тесные брюки в паху, я задумалась. Если бы мне предложили стать паханом в обмен на то, чтобы отсосать ему… смогла бы я? От одной мысли стало противно. Лучше сдохнуть. Видимо, я ещё не достигла дна отчаяния, раз так рассуждаю, усмехнулась я про себя. Погруженная в эти мысли, я не сводила глаз с начальника Пака, пока он не пересек всю площадку. Не потому, что всерьёз раздумывала над его предложением, а скорее от желания наброситься на него прямо сейчас и получить хорошую взбучку. Накинуться, выплеснуть злость, повыдирать ему волосы, а потом быть избитой до полусмерти. Тогда меня точно отвезут в больницу, и оттуда я смогу позвонить в агентство. Или найти сильного шамана. Или напасть на него сзади. Пригрозить убить, если не принесёт три пачки сигарет. Я преследовала его мрачным взглядом, перебирая в голове эти тёмные мысли. И совершенно не замечала, что за мной тоже кто-то наблюдает.

— Что, сегодня не побираешься на сигареты?

Когда после переклички мы готовились ко сну, Йе Рай язвительно поддела меня. Её лицо лоснилось от какого-то жира, и это бесило. Раньше я бы промолчала, но сейчас я была истощена. Бессилие и пустота поглотили меня, хотелось бросаться на всё, что движется.

— Отвали. У такой нищебродки, у которой и одной сигареты не найдётся, я не прошу.

— Ах ты, сучка…

Бах-бах. Надзиратель ударил дубинкой по решётке снаружи.

— Опять сретесь? А ну заткнулись и легли спать, ясно?

Йе Рай, бормоча проклятия, расстелила свою постель. К счастью, моё место у параши было далеко от неё. Если бы мы спали рядом, она бы меня ночью, наверное, придушила. Я расстелила тонкий стёганый матрас и накрылась грубым тёмно-синим одеялом. Подушка была маленькой и жалкой, едва хватало на голову. Пытаясь хоть как-то её взбить, я нащупала что-то внутри.

— …

Внутри подушки ощущалось что-то чужеродное. Угловатое, твёрдое, но поддающееся сжатию. По форме и жесткости напоминающее… Я судорожно вздохнула и зажала рот рукой. Увидев на ладони квадратную пачку, я едва не закричала от радости, как человек, нашедший остров сокровищ. Пачка «88 Lights», о которой я так мечтала, смирно лежала на моей руке. Кто? Кто положил её в мою подушку? Я быстро сунула сигареты обратно под подушку и, не поворачивая тела, оглядела лежащих позади меня. Может, Нун Каль? Но она бы сказала. Баль Ба Да? Женщина средних лет ни с кем не разговаривала, включая меня. Даже если в камере взорвётся бомба, ей будет всё равно. Йе Рай? Ван Нё? Если только они обе сошли с ума на мгновение.

Так или иначе, у меня появилась пачка сигарет. В душе, похожей на выдохшуюся газировку, начала подниматься пена надежды. С этим можно хотя бы попытаться заговорить. Выражение «выход есть всегда», кажется, придумали для таких моментов. В сердце, весь день скованном холодом, начало разливаться тепло. Замёрзшее тело словно коснулось горячего пола в натопленной комнате. Дышать стало легче. Всего одна пачка сигарет сделала это со мной. Всего одна пачка стала моей надеждой. Вместо того чтобы положить голову на подушку, я осторожно прижала её к груди и легла. Кто бы это ни был, я обязательно найду его и отблагодарю. Когда верну своё тело, приглашу на концерт, дам диск с автографом, позову в гримёрку — клянусь, я отплачу за это. Впервые с тех пор, как я очнулась в теле Хам Ё Хи, я смогла выдохнуть сладко и спокойно.

Поясницу защекотало. Чья-то рука скользнула под верх одежды и начала настойчиво гладить. Я дёрнулась во сне. Но рука не отступала. Я знала эту большую руку.

Уже утро…

Я прошептала привычные слова с ноткой кокетства, и в ответ раздался низкий, глубокий смех. Этот смех, всегда приятный слуху, мягко коснулся уха. Рука продолжила дразнить и щекотать.

Хватит, хватит уже. Тебе на работу пора, дорогой.

Я, как обычно, попыталась успокоить шалуна. Но я знала, что так просто он не отступит. От его бесцеремонных прикосновений внизу живота начало разливаться приятное тепло.

Ну хватит… щекотно…

Я захныкала, и ответ не заставил себя ждать.

Мне мало. Мне тебя не хватает.

Лицо невольно залилось румянцем. Мужчина был ненасытен. Если пропустить хоть одну ночь, он вёл себя так, словно мир рухнет. Горячее дыхание обожгло ухо. И хриплый, словно с мокротой, стон.

— …

Я открыла глаза, и зрение прояснилось мгновенно. Здесь не было такой роскоши, как сон в темноте. Это привилегия тех, кто не совершал преступлений. Повернув голову вслед за светом лампочки, я увидела прямо перед собой лицо Ван Нё с мутными, расфокусированными глазами. Когда она успела перелечь? Ван Нё плотно прижалась ко мне сзади, обнимая, и проговорила с видом благодетельницы:

— Дам тебе пачку сигарет.

Сказав это, она, словно только этого и ждала, грубо схватила меня за грудь. Крик, похожий на визг, вырвался из моего горла.

— А-а-а-а!

Я орала, надеясь, что надзиратель, делающий обход раз в час, окажется рядом, но толстая ладонь Ван Нё тут же заткнула мне рот. Мыча и сопротивляясь, я с трудом разжала губы и со всей силы укусила подвернувшийся палец. Хруст. Раздался звук рвущейся плоти.

— А-а-а-к!

С воплем боли Ван Нё отдёрнула руку. Во рту остался металлический вкус крови. Я билась в конвульсиях, пытаясь вырваться.

— Заткнись, сука!

Рявкнув это, Ван Нё ударила меня своей тяжёлой ладонью по лицу. Удар был таким мощным, словно меня хлестнули мокрой тяжёлой тряпкой. Голова загудела, в глазах потемнело, и крик застрял в горле.

— Подумаешь, потрогала разок, чего орешь…!

Противно, мерзко, ненавижу. Я изо всех сил вырвала руку. Схватив горсть её жёстких волос, я потянула так, словно хотела оторвать скальп.

— …Кх-а-а-а-к!

Ван Нё взвыла и только тогда ослабила хватку. В моей руке остался клок её кудрявых волос.

— Ах ты ж тварь бешеная!

Ван Нё схватила подушку, которой только что душила меня, и начала беспорядочно лупить ею куда попало. От удара пачка сигарет, спрятанная внутри, вылетела и упала на пол. При виде этого моё сердце оборвалось. Пыхтящая от ярости Ван Нё заметила маленькую коробочку у своих ног и подняла её.

— Это чё такое?

— Отдай! Это моё!

— У нищей оборванки без копейки за душой — откуда это? Украла? Свистнула у кого-то?

— Это моё, отдай!

Шум разбудил всех, притворяться спящими было уже невозможно. Одна за другой женщины поднимались. Мне было плевать, проснулись они или нет. Мои глаза были прикованы только к пачке «88 Lights» в руке Ван Нё.

— Отдай! Отдай мне!

— Говори, откуда взяла, воровка!

Не знаю, чей это был подарок, но это была моя с трудом обретённая удача. Потерять её значило потерять не просто пачку сигарет, а единственную спасительную соломинку в этом душном аду. По крайней мере, мне так казалось. Я была не в себе.

— Отдай, говорю!

С воплем я бросилась на неё. Я знала, что против Ван Нё, которая ростом и весом не уступала мужчине, у меня нет шансов, но всё равно кинулась в атаку. Ван Нё легко отшвырнула меня одной рукой, словно надоедливую муху. Всё ещё тяжело дыша, с красным от неудовлетворённого желания и ярости лицом, она подошла ко мне. Её рука-клешня вцепилась мне в волосы.

— Воровка! На чужое позарилась, бесстыжая дрянь!

Тяжелая ладонь с размаху ударила меня по щеке. Инстинктивно я стиснула зубы, но они всё равно заныли от удара.

— Ты хоть знаешь, что я человека до смерти забила? Ты сегодня сдохнешь.

Ван Нё трясла меня за волосы, как пыльную тряпку. Кожа на голове натянулась так, что казалось, вот-вот лопнет, но от ударов по голове я уже плохо соображала, боль притупилась. «Сука», «тварь», «убить мало» — с каждым ругательством Ван Нё прилетала оплеуха, тяжелая, как удар кулаком. Из носа хлынуло что-то горячее.

— Хватит уже…! Вы её так и правда…

Нун Каль попыталась вмешаться, но под свирепым взглядом Ван Нё тут же сжалась и замолчала. Ван Нё, яростно раздувая ноздри, посмотрела на моё лицо, залитое кровью, и, словно швырнув мусор, отпустила мои волосы.

— Считай, тебе сегодня крупно повезло, поняла? Я тебя, воровку грязную, живой оставила, хотя могла бы прикончить.

Сквозь узкие щели заплывших глаз я видела синюю пачку в руке Ван Нё.

Я не воровка. Я не крала. Это моё. Изначально моё. Это моё.

— …М-моё… к…

Кха-ха, я закашлялась. Если у меня отберут это, я не выживу. Тело, может, и выживет, но я, та, кто внутри, сломаюсь, потеряю надежду и угасну. Дрожащими руками я уперлась в пол и поднялась. И тут же бросилась на спину Ван Нё.

Отдай, это моё, отдай!

Пока Ван Нё на секунду опешила от моего безумного напора, я вцепилась зубами. Когда она попыталась стряхнуть меня своими ручищами, я изо всех сил укусила её за ухо.

— А-а-а-а-к!

Издав вопль, полный боли, какой я от неё еще не слышала, Ван Нё начала молотить меня по спине и голове своими каменными кулаками. Но я не разжала челюсти. Я не прежняя «Хам Ё Хи». Я не та женщина, которая позволит отобрать у себя единственное сокровище. Я — Ким Гым Ми, «Упрямица» из Ссанми. Ван Нё, собрав все силы, оторвала меня от себя и швырнула на пол, зажимая ухо рукой и воя от боли. Глядя, как кровь течет по её жирному лицу, я сплюнула. Тьфу. Кусочек плоти, несомненно принадлежавший уху Ван Нё, шлепнулся на пол.

— Ы-а-а, а-а-а-а-а!

Ван Нё взбесилась. Как раненый зверь, которого нужно было добить сразу, а не просто разозлить, она двинулась на меня, полная убийственной злобы.

— Угх!

Удар ногой в спину, потом в живот — боль была такой, что я даже не смогла вскрикнуть. Ван Нё, окончательно потеряв рассудок, била меня руками и ногами без разбора, не собираясь щадить. Как червяк на земле, я лишь корчилась и стонала, не в силах сопротивляться. Бах! Мощный пинок пришёлся прямо в солнечное сплетение. Дыхание перехватило. Я не могла выдохнуть. Интуиция подсказала: вот и всё. Теперь точно конец. Вопли беснующейся Ван Нё, крики Нун Каль, бьющей в решётку, звон ключей и противный скрежет металла — всё это смешалось в угасающем сознании. Последним, что я увидела, были чёрные форменные туфли, шагнувшие в поле моего зрения, прежде чем тьма поглотила все чувства.

Глава 9

— Знаешь художника по имени Эдуард Мане?

Не знаю, кто это.

— Когда я впервые увидел тебя, я вспомнил одну его картину.

Мне плевать на картины, я ничего в этом не понимаю.

Лицо горит от стыда за собственное невежество. Но холодная, сухая рука гладит мою щеку, словно находя очаровательным даже это.

— Ты была точь-в-точь как женщина на той картине.

— …

— Прекрасна.

Я нерешительно перебираю пальцами сложенных рук, но вскоре набираюсь смелости и спрашиваю. Мне стало безумно интересно узнать о той женщине на картине, на которую я похожа. Я хочу стать ближе к этому мужчине хотя бы так. Хочу принадлежать его миру.

— …Как называется эта картина?

Уголки его губ плавно приподнимаются, рисуя изящную кривую. Словно лаская, мужчина выдыхает шёпот, похожий на ветер, мне в ухо. Шеп-шеп. Ответ мужчины рассыпается, как вздох. Вместе с этим я медленно открыла глаза. Белый потолок с облупившейся краской встретил меня, как знакомое лицо. Морг-морг. Веки были тяжёлыми и шершавыми. Я попыталась поднять руку, чтобы потрогать их, но тело не слушалось. Едва повернув глаза, я увидела желтую бутылку с лекарством, висящую на штативе.

— Ё Хи, вы пришли в себя?!

Со звуком отодвигаемого стула в поле зрения появилась женщина в очках-стрекозах. «Доктор Ан. Часто мы видимся», — хотела сказать я вслух, но губы лишь беззвучно шевельнулись. Во взгляде доктора Ан, устремлённом на меня, снова читалось то прежнее сострадание.

— Ничего не говорите. Вы сейчас сильно пострадали.

Судя по капельнице, которую просто так не ставят, это было похоже на правду. Я лишь моргнула, и доктор Ан глубоко вздохнула.

— Говорят, издевательства продолжались уже давно?

— …

— …Мне правда жаль. Честно говоря, видя синяки на Ё Хи, я думала, что вы просто подрались. Здесь такое случается часто. …Ха-а, видимо, я тоже стала частью этого места.

Доктор Ан винила себя, хотя это была не её вина. Не только она, любой поступил бы так же. Это место, куда попадают люди, заслуживающие наказания, и никого не волнует, что здесь происходит. Я с трудом разомкнула пересохшие, потрескавшиеся губы и выдавила звук.

— …Я… ухо… отгрызла… ей…

— Не волнуйтесь, там только немного кожи порвалось. Ё Хи, ваше состояние куда серьёзнее.

Жаль. Надо было перегрызть глотку.

Пока я утешала себя этой мыслью, полная сожаления, доктор Ан взяла меня за руку.

— Ё Хи, в тот раз я была слишком строга. Я думала, что Ё Хи — человек, близкий к моему идеалу. Работая здесь столько дней, я видела многих, кто хотел искупить вину, но в конце концов большинство из них либо менялись, либо притворялись. Поэтому я подумала, что Ё Хи стала такой же. Забавно, правда? Ё Хи всего лишь хотела сигарет, подумаешь. Какой это грех.

Голос доктора Ан задрожал в конце фразы вместе со вздохом. Я, конечно, не знала, что она так обо мне думает. Видимо, первоначальная хозяйка этого тела казалась доктору Ан весьма достойным человеком. Доктор Ан встала и открыла ящик железного стола. Достав что-то, она вернулась к кровати и вложила это мне в руку. Я почувствовала гладкий материал, обернутый в целлофан.

— Если это поможет Ё Хи немного продвинуться по пути покаяния, думаю, я могу это сделать.

Опустив взгляд, я увидела три пачки «88 Lights», смирно лежащие в моей руке.

— Не могли бы вы убираться в медпункте перед перекличкой? Я договорюсь в дежурной части.

Уборку во всех зданиях тюрьмы, кроме административного корпуса, выполняли заключенные. Особенно в медпункте или комнате воспитательной работы, где было легче и иногда перепадали крохи с барского стола, уборку доверяли только примерным заключенным. Доктор Ан предлагала мне такую работу. На мгновение мне стало интересно, как я выгляжу. Насколько жалко я должна была выглядеть, чтобы получить такое предложение? Доктор Ан похлопала меня по руке и продолжила:

— Раз в месяц, видите тот ящик? Я буду класть туда по пачке сигарет. Это всё, что я могу сделать.

Доктор Ан подбодрила меня, сверкая своими характерными теплыми глазами. Получить такую трепку и в итоге заработать уборку в медпункте перед отбоем и пачку сигарет. Я подумала, что не зря меня избили. Хотя разбитые губы горели огнём.

***

Ван Нё в качестве наказания посадили в карцер. Хотя это я откусила ей ухо, но, судя по всему, моё состояние было куда тяжелее. Я получила сравнительно легкое наказание — запрет на прогулки во дворе на неделю. Всё равно тело так ломило, что я бы и не смогла выйти на холодный ветер. Одно только отсутствие Ван Нё сделало тесную камеру довольно приятным местом. «Шестерка» Йе Рай злобно зыркала на меня, но, видимо, напуганная моим ночным безумством с откусыванием уха, открыто меня не трогала. К тому же, сам факт, что Ван Нё отправили в карцер, похоже, поверг всех в немалый шок. Все заключённые до дрожи боялись карцера — «одиночки». Не имея такого опыта, я понимала это лишь как тоску от невозможности буянить в тесном пространстве. Так или иначе, впервые с тех пор, как я открыла глаза в теле Хам Ё Хи, в тесной камере воцарился мир.

Три раза в неделю, после ужина и перед перекличкой, я ходила убираться в медпункт. По дороге меня всегда сопровождал офицер Ги. Возможно, доктор Ан специально назначала уборку на его ночные смены, чтобы увидеться с ним. В любом случае, мне это было выгодно со всех сторон.

Через Нун Каль я снова попросила узнать новости снаружи. Сложив то, что дала доктор Ан, и то, что я отстояла у Ван Нё, у меня было четыре пачки сигарет. Но Чок Сэ, из-за того что я нарушила слово в прошлый раз, потребовала пять пачек. Говорят, беда не приходит одна, но когда я была готова рассмеяться от безысходности, всё решилось на удивление легко.

— …В тот день я поздно вмешалась.

С этими словами Нун Каль неловко протянула мне пачку «Jangmi». Я молча смотрела на пачку сигарет, а потом спросила:

— Это ты тогда положила сигареты мне в подушку?

— Какие сигареты? Это не я.

Хм… Видя, что я не беру пачку и просто смотрю, Нун Каль вложила её мне в руку.

— Эй, ну прости. Ты же знаешь, онни, здесь тоже нужно уметь выбирать сторону. Как бы я ни ненавидела Ван Нё, у меня нет такой смелости, как у тебя, чтобы кидаться на неё. И посмотри, видишь? Если бы я была на твоем месте, у меня бы кости наружу торчали, я бы умерла. …Но всё равно, прости. Кхм, так что просто бери это. Быстрее.

Если подумать, и тогда на площадке, и с Чок Сэ, Нун Каль была ко мне добра без всякой причины.

— Нун Каль, почему ты так добра ко мне?

— …Потому что ты, онни, кажется, нездешняя.

Бросив эти слова, Нун Каль резко развернулась и пошла своей дорогой.

— … Кажется, нездешняя.

Эти слова странным эхом отозвались в груди. Я крепко сжала пачку сигарет в руке.

К тому времени, когда синяки на лице почти сошли, а раны на губах полностью зажили, пришёл ответ от Чок Сэ.

Спрятать сигареты в кладовой для белья в мастерской.

Пять пачек сигарет были собраны, всё было готово. Я чувствовала себя так, словно собрала сто жемчужин, чтобы призвать дракона. Все перенесённые страдания пронеслись перед глазами. Но я не расслаблялась. Я ещё не перевалила через гору, а это место такое, где в любой момент может появиться кто-то, кто всё испортит.

Мастерская находилась далеко от моего места работы, поэтому я решила использовать время уборки в медпункте перед перекличкой. Охранял меня только офицер Ги, так что, думаю, всё должно пройти гладко. Честно говоря, я немного недооценивала офицера Ги. Его отсутствие эмоций казалось мне признаком мягкотелости. Мужчин я повидала до тошноты много. Мои любовные похождения иногда обсуждали как сплетни, но большинство из них были правдой. Суть в том, что я не была наивной в оценке мужчин. Офицер Ги, за которым я наблюдала всё это время, был, как бы сказать… нелюдимым и похожим на стену, но, по-моему, пр осто застенчивым. Тот факт, что он не наказал меня, когда я внезапно обняла его в коридоре, подтверждал это. Знаете, есть такой тип мужчин-«святош», которые поджимают хвост, если женщина начинает действовать активно. Так что, если что-то случится, я была уверена, что с одним офицером Ги я справлюсь одной левой. Я спокойно прорабатывала план.

Наконец настал решающий день. Спрятав пять пачек сигарет на животе, я вышла из камеры. Как всегда, мы с офицером Ги шли по слабо освещенному серому коридору. План в моей голове был уже готов. Словно небо помогало мне, доктор Ан под предлогом работы задержала офицера Ги, пытаясь перекинуться с ним парой слов. Косясь на них и делая вид, что усердно убираюсь, я схватилась за живот.

— Офицер Ги… Ох, у меня живот скрутило, можно мне в туалет сбегать?

— …Идите вперёд.

— Живот болит? Дать обезболивающее?

На предложение доктора Ан я замахала руками.

— Нет, это другой живот, в туалет надо… Очень срочно, я быстро сбегаю. Ладно?

Я добавила взглядом: «Доканчивайте свой разговор», передавая своё намерение. Скажу прямо, это было совсем не просто. Принцип тюрьмы таков, что заключенным запрещено передвигаться без надзора. Но везде есть исключения и лазейки, и примерных заключенных иногда посылали с поручениями в другие мастерские или административный корпус. Я, не будучи даже примерной заключенной, надеялась на такую привилегию. Я нервничала, в горле пересохло. Взгляд офицера Ги устремился на меня.

— Иди скорее, 7059-я.

Моим спасителем, как и ожидалось, стала ангел доктор Ан. После того как меня жестоко избили, она стала заметно снисходительнее ко мне. Я кивнула и пулей вылетела за дверь. Если свернуть направо по коридору от медпункта, там был туалет, а в конце коридора — дверь, ведущая в мастерские. Из жилого блока в мастерские обычно ходили под конвоем, но так как движение там было частым, отдельной охраны не было, и, насколько я знала, перед перекличкой двери не запирали. Благодаря небеса за удачу, я быстро побежала к мастерской. В темной, выключенной мастерской слышался лишь гул работающих машин. Облизнув пересохшие губы, я деловито искала прачечную. Рядом с железной дверью, откуда пахло водой и хлоркой, было то самое место. Открыв дверь и войдя, я увидела аккуратно сложенные стопки стираных полотенец, тюремных роб и одеял в комнате размером около трех квадратных метров. Ориентируясь при свете луны, падающем из окна, я на ощупь пробралась между стопками белья. Задрав край одежды и зажав его подбородком, я вытащила пять пачек сигарет, туго замотанных в растянутую майку. Снова завернула их в майку и засунула между стопками полотенец в корзину, о которой говорила Чок Сэ. Товар обещали передать так, чтобы его было легко забрать, так что теперь я была спокойна. Я еще даже не получила то, что хотела, но слезы уже подступали к глазам. Слишком много сил ушло на то, чтобы добраться до этого момента.

Всё, теперь начало. Всё будет хорошо.

Бормоча это, я с облегчением выдохнула. Щелк. Со звуком выключателя вспыхнул свет, и всё вокруг внезапно озарилось. На мгновение я застыла, словно меня облили воском. Я медленно повернулась. Высокий мужчина стоял в дверях, словно демон-страж.

— Это явно не туалет.

— …

— Что вы здесь делаете?

Глава 10

Как всегда, офицер Ги, в низко надвинутой фуражке и аккуратно застёгнутой рубашке, выглядел странно холодным. Решив, что это из-за незнакомого места и неловкой ситуации, я поспешно разлепила пересохшие губы.

— А… Дело в том, что я, когда работала днем, кое-что забыла…

— Разве номер 7059 работает не в швейном цехе?

Взгляд офицера Ги блуждал возле корзины с полотенцами, куда я только что сунула сигареты. Я быстро попыталась отвлечь его внимание.

— Ой, сейчас подумала, кажется, я по ошибке положила шитье в кладовую!

Отговорка была нелепой, но я надеялась, что офицер Ги не станет придираться. В конце концов, в кладовой для белья не хранилось ничего ценного, так что всё должно было быть в порядке. Однако офицер Ги, не говоря ни слова, слегка порылся в корзине. Свёрток, тщательно обмотанный белой майкой, сразу же бросился ему в глаза.

— …Офицер Ги, это на самом деле…

— Проносить вещи, не разрешённые надзирателем, запрещено.

Знаю. Но разве надзиратели не закрывают на такое глаза, даже если знают? Ван Нё и другие паханы, я знала, подносили надзирателям разные вещи, купленные на свои деньги, чтобы наладить с ними отношения. Как мог существовать такой человек, как Чок Сэ, который проносил вещи с воли? Только благодаря надзирателям, вроде начальника Пака, которые брали взятки и делали вид, что ничего не замечают. Но, похоже, офицер Ги был не из таких. Он взял сверток с сигаретами в руку.

— Конфискуется.

— Что? Нет, нельзя, нет!

Каких трудов мне стоило это добыть! Лучше сразу убейте. Доктор Ан обещала давать мне по пачке в месяц, но на эти сигареты у меня уже были другие планы. К тому же, если начинать копить заново, чтобы попросить об услуге Чок Сэ, пройдут месяцы. А мне нужно было срочно. Может, этот журнал с новостями обо мне ничего и не изменит. Но я должна была знать. Казалось, это даст мне возможность дышать. Позволит продержаться в этой беспросветной тьме. Я схватила офицера Ги за запястье, когда он забирал сигареты. Его взгляд сверху вниз вонзился мне в лоб. Я не осмелилась поднять глаза и промямлила, умоляя:

— Послушайте, прошу вас… Можете закрыть глаза на это всего один раз?

— …

— Для меня это очень, очень важно, пожалуйста…

Я быстро вытащила одну пачку из свёртка и протянула ему.

— Я дам вам это, так что только один раз…

Лучше пожертвовать одной пачкой и достать её снова, чем лишиться всех пяти.

— Подкуп надзирателя карается карцером.

— …

Словно не желая больше слушать, он, держа свёрток в белой ткани, повернулся, чтобы уйти. Все мои страдания пронеслись в голове, как киноплёнка. Нет, не хочу. Я больше так не выдержу. В отчаянии, чувствуя, что это последний шанс, я схватила его.

— Постойте, тогда что-нибудь другое, я могу дать другое…

Его огромная фигура замерла, и он обернулся ко мне. Я ляпнула это, но в голову не приходило ничего, что я могла бы предложить прямо сейчас. Что у меня есть? Что я могу дать, чего бы захотел офицер Ги?

«А знаешь, как она стала паханом третьей камеры? Она делает начальнику Паку "это"».

То, что мне вспомнился тот шёпот на площадке — это помощь небес или их издёвка? Мысли перенеслись в тот день, когда я, рыдая в коридоре, обняла офицера Ги. Он не обнял меня в ответ, но и не оттолкнул. Может быть, да, может быть.

— Как насчет того, чтобы я сделала для вас… кое-что другое?

Голос слегка дрожал, но не от стыда. Я была готова использовать это тело, если оно станет моим спасением. Ван Нё и начальник Пак меня не привлекали, но офицер Ги — другое дело. Офицер Ги был ничего. Я не видела его лица без фуражки, но фигура у него была отличная, и, что самое главное, от него хорошо пахло. Спросите, можно ли так использовать чужое тело? Когда просыпаешься в тюрьме в чужом теле против своей воли, вряд ли будешь рассуждать о морали.

— Я же сказал, что подкуп надзирателя карается карцером.

Сухой голос офицера Ги ударил по ушам. Если так пойдёт дальше, я не только лишусь сигарет, но и загремлю в одиночку. Я выпалила первое, что пришло в голову, от безысходности.

— Нет, не поэтому… Я просто, мне, вы мне нравитесь!

— …

— Я, то есть, офицер Ги… вы мне нравитесь…

Сама себе роешь могилу, Ким Гым Ми. Может, лучше сразу откусить себе язык? Офицер Ги молчал, то ли поражённый, то ли желая меня ударить. Украдкой взглянув на него, я заметила кое-что. Цвет, который, возможно, станет моим спасением. Сбивчиво, неуклюже, но оттого странно искренне, признание вырвалось наружу.

— …Нра-нравитесь. Офицер Ги.

Под тусклой лампочкой его уши, и без того красные, стали пунцовыми. Офицер Ги краснел от моего признания, как подросток.

— По-поэтому… У меня такое положение… Э, всё равно меня накажут. Но я решила воспользоваться моментом и признаться…

Даже мне это признание казалось верхом нелепости. Ни ситуация, ни атмосфера не подходили. Мужчина, который поверит в такое, должен быть не в своем уме. Кто клюнет на такое очевидное вранье ради спасения шкуры?

— …Вот как?

Его всегда ровный тон в конце фразы чуть дрогнул и пошёл вверх. Я подняла голову: мужчина, чьи уши всё ещё пылали, потирал подбородок. Я кивнула, словно готова была вывернуть душу наизнанку. Нравишься, нравишься. Так что давай замнём это дело. О том, что будет дальше, я особо не думала. Ну что может сделать офицер Ги? До того самого момента я действительно недооценивала его. Я думала, этот скромник растеряется от признания женщины, оставит сигареты на месте и, немного ошарашенный, выйдет из комнаты.

«Что может сделать этот тормоз, офицер Ги?» — думала я.

— И что ты собираешься сделать?

— …А?

— Ты сказала, что сделаешь что-то другое.

— А…

Я немного растерялась от неожиданного требования, но, может, оно и к лучшему. Как говорила Нун Каль, мне тоже нужен был «канал» в этой тюрьме. Было бы неплохо иметь страховку, чтобы не дрожать от страха, не быть избитой и не мучиться из-за пяти пачек сигарет. Я, Ким Гым Ми, всегда так жила, так что ничего сложного.

— Что бы вы хотели, чтобы я… сделала…?

— Не я.

— …Что?

Низкий голос офицера Ги прозвучал неожиданно.

— Не я, а что номер 7059 хотел сделать.

— А, я…

Изначально я собиралась предложить минет, но, подумав, решила, что для офицера Ги это будет слишком резко для начала. Если сразу начать с тяжёлой артиллерии, можно испортить его, да и после такого «застенчивого» признания сразу лезть в штаны — будет выглядеть подозрительно. Я опустила взгляд, изображая смущение.

— Я… это… поцеловать хотела… бы.

Пф-ф. Мне показалось, я услышала тихий смешок. Звук, будто сдувается шарик. Подумав, что ослышалась, я подняла глаза: офицер Ги всё так же с каменным лицом и красными ушами. Наверное, ветер в окно подул. Когда я, запрокинув голову, посмотрела на него, офицер Ги прикрыл рот кулаком и тихо кашлянул. Видимо, очень стеснялся.

— Тогда давай попробуем.

— А?

— Попробуем, говорю. Поцеловаться.

Атмосфера странно изменилась, но я была не в том состоянии, чтобы анализировать. Я понимала, что это шанс, но сердце почему-то тревожно забилось. Вкрадчивый голос мужчины продолжил:

— Не будешь?

— Нет, да-да. Буду… Давай, мы.

«Мы». Видимо, это слово ему понравилось, потому что уголки его красивых губ слегка приподнялись. Но как начать? Он такой высокий. Надо притянуть его лицо… Пока я в растерянности то протягивала руки, то сжимала их, офицер Ги помедлил, а затем присел на стопку стираных одеял. Я, как провинившийся ребенок, перебирала пальцами, но, поняв намек, подошла к нему. Встала между его разведённых ног и присела на его правое бедро. Я почувствовала, как офицер Ги коротко вдохнул.

Глава 11

Я заметила это еще в прошлый раз, но сейчас, прижавшись к нему, поняла окончательно: офицер Ги — очень крупный мужчина. Его широкие плечи, распирающие рубашку, и твердая грудь мне уже были знакомы, но и бедро, на котором я сидела, было каменным, без намека на мягкость. Даже не видя его обнаженным, я могла представить тело, сплетенное из тугих мышц.

— …

Это был далеко не первый мой поцелуй с мужчиной, но я нервничала до дрожи. Раз уж я сама предложила, нужно было быстро поцеловать его и покончить с этим, но тело почему-то не слушалось. Сидя так близко, я еще сильнее ощущала его запах. Глядя на его безупречно выглаженную рубашку на груди, я почувствовала, как пересохло во рту. Не знаю, как он истолковал мое молчание, но с коротким вздохом «А…» он снял фуражку. Подняв большую руку с рельефными венами, он откинул назад растрепавшиеся волосы.

— Вау…

Неуместный возглас сам вырвался у меня. С тех пор как я вошла в эту кладовую, я вела себя как полная дура, но ничего не могла с собой поделать. Лицо офицера Ги без фуражки произвело на меня такое впечатление. Лоб, скрытый до этого козырьком, и глаза, вечно прятавшиеся в тени, теперь открылись моему взору, приковывая внимание каждой деталью. Удлиненные глаза без двойного века, прямой нос, четко очерченные губы — всё было красивым по отдельности и гармоничным вместе. Чистая кожа без единого следа щетины и алые губы выглядели на удивление чувственно. Даже при таком тусклом освещении лицо мужчины сияло. Вот почему он так глубоко надвигал фуражку? Жаль прятать такое лицо. И встретить его в таком месте — какая расточительность. Я завороженно скользила взглядом по лбу, глазам, носу, губам, потом отстранялась, чтобы охватить всё лицо целиком.

— …У меня что-то на лице?

— А, нет. Просто вы… очень красивый, офицер Ги.

Услышав комплимент, мужчина снова покраснел до кончиков ушей. Застенчивый красавчик. В этот момент я отлично понимала Йе Рай и женщин из других камер, которые из кожи вон лезли, чтобы показать ему грудь. Слова вырвались сами собой:

— Вы кому-нибудь показывали это лицо?

— …Что?

Это было чувство, непонятное даже мне самой. В отличие от меня, он был свободен, мог носить фуражку или снять её, когда захочет, и наверняка ходил снаружи, демонстрируя всем свою красоту. Эта очевидная мысль вдруг вызвала раздражение. Странное чувство собственничества.

«Только я должна видеть это лицо, он должен смотреть так только на меня» — такие нелепые мысли крутились в голове. Кто мы друг другу? Я всего лишь сижу у него на коленях.

— …Офицер Ги, вы так в моем вкусе. Вы знаете?

Уши и шея мужчины залились густым румянцем. Мне чертовски понравился этот цвет. В офицере Ги была какая-то незрелость, которую хотелось сорвать и попробовать. В отличие от его зрелого тела, в нем чувствовалась неопытность. Сколько ему? Двадцать пять? Встречался ли он вообще с женщинами? Судя по внешности, опыта должно быть хоть отбавляй, но судя по поведению — девственник. Если бы я предложила такому отсосать, он бы, наверное, в обморок упал.

— Не… будешь?

От его осторожного вопроса сердце екнуло. Это было совсем не то волнение, что раньше. Я впервые видела лицо офицера Ги так близко. В его темно-карих глазах отражалась Хам Ё Хи.

«Ты должна понять, Хам Ё Хи. Мы обе попали в переплет, но я-то в большем проигрыше, верно? Радуйся, что это не начальник Пак».

Я медленно протянула руки и обхватила лицо офицера Ги. Его щеки под моими ладонями были холодными и твердыми, как зима. Сухие губы соприкоснулись. В отличие от моих, шершавых и потрескавшихся, губы офицера Ги были мягкими и нежными. Тонкий аромат лосьона коснулся носа. Мы замерли так на мгновение, просто прижавшись друг к другу, а потом я отстранилась. Затуманенный взгляд офицера Ги, словно приклеенный, следовал за моими губами.

«Этот парень, несмотря на внешность, похоже, даже не целовался толком? Потерять голову от такого…»

— Это… всё?

— …А?

— Это всё, что ты можешь сделать?

Странная манера офицера Ги обрывать фразы была непривычной, но у меня не было права указывать на это. В данной ситуации кто здесь хозяин положения, было очевидно. Чтобы выкрутиться и обеспечить себе будущее, мне нужно было ему угодить. К тому же, внутри вспыхнуло упрямство. Его слова прозвучали как насмешка: «И это всё, на что ты способна?»

— Нет, конечно нет.

Я снова притянула лицо офицера Ги к себе. Едва коснувшись его губ, я нежно засосала нижнюю губу. Почувствовала, как вздрогнуло его тело. Я ласкала его губы, посасывая и облизывая, и они слегка приоткрылись. Воспользовавшись моментом, я скользнула языком внутрь. Мой язык сплелся с его мягким, податливым языком. Даже в такой ситуации человек остается рабом инстинктов — низ живота сладко потянуло. Ощущение соприкосновения языков было теплым и приятным.

— М-м, ух…

Услышав мой тихий стон, дыхание мужчины вдруг стало прерывистым. Офицер Ги, до этого медливший, начал отвечать на поцелуй с напором. Его тело наклонилось ко мне. Влажные звуки поцелуев эхом разнеслись по комнате. Всего лишь соприкосновение слизистых. Я думала, это будет обычный поцелуй, ничего особенного, ведь я целовалась с мужчинами не раз. Но от того, как его язык всасывал, оглаживал, терся и толкался, по затылку побежали мурашки. Мужчина, офицер Ги, действовал неуклюже, но жадно.

— Ах… ыт.

Стон сам вырвался из горла. Чувства вспыхнули мгновенно, словно меня бросили в огонь. Ах, ы… Каждый мой невольный стон офицер Ги проглатывал своим ртом.

— Хыт!

Словно отреагировав на мой стон, офицер Ги повернул голову. Он широко открыл рот и протолкнул свой язык глубоко, словно хотел вылизать меня до самого корня языка. Казалось, он меня сейчас сожрет. Это было настойчиво и одержимо. Я, которая держала его лицо и, казалось, управляла поцелуем, теперь цеплялась за его предплечья, принимая на себя шквал его поцелуев, обрушившихся как бомбардировка. Если бы не его рука, твердо поддерживающая меня за талию, я бы опрокинулась назад.

— Ух, подож…

Губы, разомкнувшиеся на секунду, чтобы глотнуть воздуха, тут же снова слились воедино. Это был яростный, хищный поцелуй, словно он хотел выпить даже мой выдох. Я теряла рассудок. Его большая рука, смирно лежавшая на бедре, вдруг с силой сжала мою грудь. Он мял её, как тесто, заполнив ладонь и сильно сжимая.

— Ха, ыт!

Сильно пососав мой язык, офицер Ги медленно отстранился. Звук его тяжелого, влажного дыхания тихо разносился по комнате, заполненной тканью. Губы офицера Ги, распухшие и истерзанные, были пунцовыми. Сердце гулко колотилось. Сексуальное возбуждение, восторг от стимуляции пронзали меня от низа живота. Такого ощущения я не испытывала никогда в жизни. Опустив взгляд, я увидела, как ткань его брюк на левом бедре натянулась. Что-то длинное и твердое, похожее на ветку, отчетливо выпирало. Я сглотнула. Переведя дыхание и опустив взгляд еще ниже, я увидела, что его большая рука всё еще лежит на груди тюремной робы с номером 7059. Он сжимал её, словно заявляя права. Так как лифчика не было, твердый сосок ощутимо упирался в его ладонь. Офицер Ги поспешно убрал руку и, смутившись, отвернулся. Его уши были красными, как спелые яблоки. При виде этого меня посетило предчувствие. Я протянула руку и коснулась этого алого цвета. Когда я нежно потерла мочку его уха, широкие плечи мужчины напряглись. Я повернула к себе лицо мужчины, на которое можно было смотреть бесконечно. И прошептала таинственно и чувственно:

— Вы мне так нравитесь, офицер Ги.

Офицер Ги снова посмотрел на меня как завороженный.

— Нравитесь, очень.

Что ты можешь дать мне? Что я могу получить от тебя? Красивое лицо, приятный запах. Просто смотреть и вдыхать — этого недостаточно.

— Ах, полегче…

Рука, сжимавшая грудь, стала слишком грубой, и я тихонько пискнула. Хватка тут же ослабла. У этого мужчины даже манеры были правильными. «Тормоз» офицер Ги, скромник, который теряет голову от одного поцелуя. Чувствуя, как дыхание снова сбивается, я еще раз убедилась в своем предчувствии. В этой скучной и душной тюрьме офицер Ги станет отличной альтернативой. Он станет прекрасной «закуской», которой можно насладиться, попользоваться и выбросить, когда надоест. Всё-таки выход есть всегда.

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав! boosty.to/fableweaver

Глава 12

[Шок! Топ-звезда Гым Ми в коме! Звезда сцены упала на больничную койку. «Мы верим в чудо» — фанаты всю ночь молятся у больницы.

Ночью XX числа прошлого месяца топ-звезда Гым Ми, возвращавшаяся домой после записи нового альбома, получила серьезную травму головы в результате несчастного случая и была доставлена в больницу. Сообщается, что она до сих пор не пришла в сознание и находится в коме. Представитель агентства заявил: «Есть следы сильного удара по голове, и состояние на данный момент критическое». Тем временем полиция проводит расследование в отношении лиц, которые могли иметь обиду на Гым Ми…]

Рука, державшая журнал, мелко дрожала. «Спецвыпуск о Гым Ми», занимавший целых две страницы, начинался с описания текущего состояния пострадавшей и переходил к реконструкции событий того дня. Поскольку из сумочки ничего не пропало, версия об ограблении отошла на второй план, уступив место предположениям о нападении одержимого фаната, который долгое время преследовал звезду. Внизу статьи были фотографии президента агентства, менеджера и главного хореографа с мрачными лицами, сделанные в тот день, когда я в последний раз репетировала. Рядом был снимок фанатов, молящихся у больницы.

В носу защипало, глаза наполнились горячей влагой. Я медленно провела рукой по странице.

Я здесь, ребята. В этом безумном месте, в теле незнакомой женщины.

— Онни, ты чего плачешь? Гым Ми умерла?

Внезапный вопрос Нун Каль прозвучал прямо над ухом. Услышав это, я невольно вытаращила глаза. Кто тут умер? Я живее всех живых! Несмотря на мой свирепый взгляд, Нун Каль больше интересовалась журналом в моих руках.

— Ого, она в коме? Почему?

— …Какой-то ублюдок ударил её по голове.

— Ох, какой ужас. Ц-ц-ц… Впрочем, по её физиономии видно, что к этому всё шло.

— Что не так с её физиономией?!

Я сама не заметила, как заорала, но Нун Каль пропустила это мимо ушей, указывая на фотографию, где я позировала в соблазнительной позе.

— У неё под глазами распутство написано… Я сразу поняла, как только увидела, как она пупком вертит. У неё лицо женщины с «красным персиком» (прим.: в физиогномике — признак привлекательности, но и несчастий из-за мужчин). Наверняка залезла к женатому мужику в штаны, вот и получила.

Что ты вообще знаешь… Я фыркнула, выпуская пар из ноздрей, но возразить было особо нечего. Мои отношения с мужчинами действительно были сложными. По крайней мере, так говорили.

— Самый близкий человек — корень зла.

Этот незнакомый голос прозвучал жутко. Точно так же, как в тот день, когда она предрекла мне смерть, если я выйду отсюда. Почувствовав, как по рукам побежали мурашки, я тупо переспросила:

— …Что ты сказала?

Я слегка повернула голову и увидела, что её косящий глаз снова уставился на меня. От этого странного, блестящего взгляда по спине пробежал холодок. Её расфокусированный взгляд скользнул по мне вниз и уперся в журнал. Палец Нун Каль ткнул в фотографию, где были президент агентства, менеджер и главный хореограф.

— Корень зла здесь. Здесь он.

— …

— Один из этих троих знает, кто пробил ей голову.

Президент Ким Ман Су, менеджер Ли Хон Бэ, хореограф Чхве Чхоль. Все трое были со мной с самого дебюта. Президент был мелочным человеком, который лез даже в покупку носков для костюмеров, несмотря на свои доходы. Но стал бы он резать курицу, несущую золотые яйца? Менеджер Хон Бэ всегда выглядел измотанным моим графиком. Если у него и была обида, то только из-за переработок, но ведь он сам составлял это расписание… К тому же, он скорее уволится, чем решится ударить кого-то по голове. Максимум — ударит себя и упадет в обморок. И, наконец, хореограф Чхоль. Хм… Если выбирать того, с кем я чаще всего ссорилась, то это, безусловно, он. Я часто импровизировала, если музыка меня захватывала, и это вызывало трения с танцевальной командой. Но это были здоровые споры людей, любящих танец, а не повод для того, чтобы разбить мне голову теми руками, которыми он показывал движения диско.

И тут я вспомнила слова Нун Каль.

— То есть, один из этих троих знает преступника?

Не один из них — преступник. Стоп, или это одно и то же? Знает преступника, но молчит? Почему не пойдет в полицию? Неужели соучастник?

— Нун Каль, повтори еще раз. Они не преступники?

Я ткнула пальцем в фотографию, переспрашивая, и глаза Нун Каль округлились.

— …А? Чего? О чем ты, онни?

Словно услышав какую-то чушь, она поморгала своими большими косыми глазами, поковыряла в ухе и вернулась на свое место у стены, как ни в чем не бывало. Ха… Ну конечно. На что я надеялась? Верить мошеннице, которая села за то, что якобы видит призраков, было глупо с самого начала. Даже если её слова звучали пугающе многозначительно.

Я смотрела на мрачные лица троих мужчин в журнале, контрастирующие с моим цветущим лицом на фото. Я так жаждала узнать новости о «Гым Ми», но легче не стало. Наоборот, тяжесть внизу живота только усилилась. Тяжело вздохнув, я аккуратно закрыла журнал и спрятала его между подушкой и одеялом. Сдалась ли я? Черт с два. Наоборот, я поняла, что нужно делать прямо сейчас.

***

— «От пары прикосновений не убудет, верно? Для чего ты бережешь это тело? Черт, девка должна быть сговорчивой».

Кто-то однажды сказал мне это. Конечно, я не помню кто. Может, это воспоминание не моё, а «Хам Ё Хи». Чем дольше я находилась в этом теле, тем чаще чужие воспоминания смешивались с моими. В любом случае, я была полностью согласна с этим советом. У меня нет кучи денег на счету, я не сильна, как Ван Нё. В этой тюрьме мои возможности были крайне ограничены, а помощь мне была нужна как никогда. Мне нужен «блат». Мне нужна надежная крыша. Мне нужна веревка, за которую можно ухватиться в этой клетке. И на прошлой неделе, кажется, кончик этой веревки коснулся моих пальцев. Очень ненадежно. Почему ненадежно? Потому что встретить офицера Ги оказалось сложнее, чем я думала. То, что это тюрьма, я — заключенная, а он — надзиратель, не означало, что мы видимся каждый день. Когда он был мне не особо нужен, он появлялся повсюду, но стоило мне начать искать его глазами — как назло, мы почти не пересекались. Даже если наши графики совпадали, это длилось всего несколько секунд, мы проходили мимо друг друга, не успев перекинуться и словом. Так что с того дня никакого прогресса в наших отношениях не было. К тому же офицер Ги, в отличие от начальника Пака, который открыто пялился, был таким скромником, что даже когда я смотрела на него в упор, проходя мимо, он делал вид, что не замечает. А под козырьком его фуражки вообще невозможно было разглядеть выражение лица. Поэтому я с нетерпением ждала времени уборки в медпункте. Это был почти единственный шанс остаться наедине.

Перед перекличкой, услышав свое имя, я послушно встала. Пока я шла к двери, где меня ждал офицер Ги, я чувствовала спиной убийственный взгляд Йе Рай. Натянув белые резиновые тапки и выйдя за дверь, я услышала, как за спиной захлопнулась решетка.

— Здравствуйте, офицер Ги.

Он не ответил на мое приветствие, лишь кивком указал на коридор. Я развернулась и зашагала по серому полу. Путь от камер до медпункта занимал около 10 минут обычным шагом. Слышались лишь мои слегка шаркающие шаги и поступь офицера Ги в шаге позади меня. Прошла минута, но он молчал, и мне пришлось заговорить первой.

— Почему в прошлый раз вы не пришли на уборку, офицер Ги?

Сухой, лишенный интонаций ответ пришел с задержкой.

— У меня был выходной.

— А, понятно…

И снова — топ-топ, только звук двух пар ног. Я притворилась смущенной и тихо произнесла:

— …Честно говоря, я ждала. Вас, офицер Ги…

— …

Проигнорировал. Я украдкой глянула на него снизу вверх — он смотрел только вперед и шел с безразличным видом. Что это? Отношение офицера Ги было настолько сухим, что невозможно было представить, что этот же мужчина так страстно и жадно целовал меня в тот день. В чем дело? Неужели он уже передумал? …Не может быть. У меня была к нему просьба. Просьба, которую никто, кроме него, не смог бы выполнить. Я не рассматривала вариант отказа, точнее, у меня не было плана на случай отказа, поэтому я начала нервничать. Слова полились из горла с поспешностью.

— Я скучала.

— …

— …Тот день, я всё время думаю о нем… Это было… как сон.

Вспомни тот день, как мы сплетались языками. Разве ты не помнишь, как твой член затвердел у меня под бедром?

Это было моим способом соблазнения. Максимально возможным в этом холодном коридоре. Но, к сожалению, в коридоре по-прежнему раздавались лишь звуки шагов. Стыд и чувство провала поползли от кончиков пальцев вверх по ногам. Я физически ощутила, что значит «гореть от стыда». Ирония в том, что, призывая его вспомнить тот день, я сама возбудилась. При мысли о лице мужчины без фуражки, в глубине трусиков стало влажно. Кхм-кхм. Я неловко кашлянула, пытаясь скрыть смущение.

— Пришли, Ё Хи.

Доктор Ан, встретившая меня, была не в белом халате, как обычно, а в пальто. Видимо, она часто сморкалась — кончик носа был красным, как у оленя Рудольфа. Она заговорила гнусавым голосом, так как нос был заложен.

— Я, хнык, простудилась. Офицер Ги, можно я пойду пораньше?

Офицер Ги кивнул, и доктор Ан, попрощавшись со мной взглядом, вышла из медпункта. Раз уж человек, который так стремился перекинуться с ним хоть словечком, уходит, значит, ей действительно плохо. Для надзора за уборкой хватало одного человека, так что отсутствие доктора Ан было не критично. Офицер Ги оставил деревянную дверь открытой и встал в коридоре, скрестив руки на груди и глядя в мою сторону. Под его взглядом я начала медленно убираться. Тело двигалось привычно, но в голове царил хаос.

Да что с ним такое? Что за отношение? Нужно дать хоть какую-то щель, чтобы я могла вклиниться, а он стоит как стена. Неужели после одного поцелуя интерес пропал? Этого не может быть. Если так, что мне делать?

Все мои планы строились на использовании офицера Ги, и у меня не было запасного варианта на случай его исчезновения.

Пока я об этом думала, уборка, как назло, закончилась. Я еще даже не придумала, как поджарить или сварить офицера Ги.

— Всё закончили?

Офицер Ги вошел в медпункт и спросил.

— …Да.

Он, как положено, окинул взглядом комнату и кивнул. Провал. Отношение офицера Ги было настолько деловым и сухим, словно того страстного поцелуя никогда не было. Я ждала, что он, как всегда, кивнет на дверь, приказывая выйти. Я лихорадочно соображала, что предпринять, когда вдруг дверь медпункта, бывшая всё это время открытой, закрылась. Офицер Ги потянул за ручку, проверяя, и когда раздался щелчок замка, он повернулся ко мне и снял фуражку.

— …Офицер Ги?

Он слегка встряхнул головой, и его густые, шелковистые черные волосы рассыпались в живописном беспорядке. Открыв свой чистый, высокий лоб, офицер Ги с тем самым странно-эротичным лицом, которое заставило меня намокнуть, произнес:

— То, что ты скучала — это правда?

Глава 13

Скрывала ли тень от козырька фуражки такой взгляд?

Уголки его глаз, покрасневшие, как у смущенного подростка, казались странно воспаленными. Совсем как в тот день.

Твою мать. Сработало.

Я медленно кивнула.

— …Да. Очень, очень скучала.

Ха-а… Тихий вздох сорвался с его губ. Следом прозвучал негромкий приказ.

— На кровать. Забирайтесь.

«Кроватью» в этой комнате называлась единственная в медпункте кушетка. Та самая хлипкая железная койка, на которой я лежала, задрав рубашку, после побоев.

— …

Я немного замешкалась. Может быть, потому что офицер Ги, с красным, как наливное яблочко, лицом, указывал на кровать? А может, потому что всё развивалось куда быстрее, чем я ожидала.

Всё-таки все мужики одинаковые.

Сняв тапки, я забралась на кушетку и легла ровно. Сложив руки на животе, я стала ждать, когда офицер Ги подойдет. Ощущения были не такими уж плохими. Наоборот, впервые с тех пор, как я очнулась в этом теле и в этой тюрьме, сердце забилось от предвкушения.

— Что вы делаете?

— …А?

Лежа, я приподняла голову и посмотрела на него. С крайне смущенным видом, до красноты в ушах, он тихо кашлянул и продолжил:

— Я имел в виду, сядьте на кровать.

— …А.

Я поспешно встала и свесила ноги с кушетки. Офицер Ги присел рядом, едва касаясь края бедром. Мои ноги болтались в воздухе, не доставая до пола, а его длинные ноги уверенно упирались в землю. Я неловко уставилась на носки его туфель. Не то чтобы мне совсем не было стыдно. Даже просто сидя, он держал осанку прямо и твердо. С расстояния в ладонь я ощущала его специфический, прохладный и свежий запах. Внезапно захотелось прикоснуться к нему, но одновременно возникло странное желание сбежать.

— В тот день. Низкий голос прозвучал как-то зловеще.

— Это было явным нарушением служебных обязанностей.

— …

— Этого не должно было случиться.

Лицо мужчины омрачилось глубоким чувством вины. Он вздохнул так тяжело, словно священник, нарушивший обет безбрачия и предавшийся мирским утехам, погрузившись в хаос собственных чувств, поправ профессиональную этику. В этом было что-то аскетичное.

Нет, так не пойдет. С таким телом и лицом — какое, к черту, воздержание? И вообще, мне от тебя кое-что нужно.

Я поспешно протянула руку и накрыла его ладонь, на которой проступали вены, своей. Широкие плечи мужчины слегка дрогнули. Его рука была такой твердой, что казалось, даже там есть мышцы; я сжала её с силой.

— Не говорите так, офицер Ги… Это я виновата. …Такая, как я, посмела к такому человеку, как вы…

Я опустила голову, бормоча конец фразы, и почувствовала его взгляд на своей щеке. Впервые я была рада, что оказалась в этом теле. По крайней мере, у Хам Ё Хи было лицо, от которого мужчины сходили с ума.

— …Такая грешница, как я, посмела возжелать такого благородного и чистого человека, как офицер Ги… Я не должна была. Я знаю…

— …

— Я должна была смиренно каяться в месте для наказания, а не питать такие чувства. Это ужасно, я понимаю. И то, что вам неудобно, тоже естественно… С такой женщиной, как я…

Я нарочито опустила глаза, словно эмоции переполняли меня и мешали говорить.

Кто такой офицер Ги?

Наблюдая за ним недолгое время, я смогла уловить некоторые черты его характера. Он отличался от других мужчин. Он был совершенно другой породы, нежели начальник Пак и ему подобные, которые пускали слюни и пыхтели, как собаки при виде кости, стоило лишь бросить на них взгляд. В офицере Ги было некое благородство. Даже его внешний вид говорил об этом. В отличие от других надзирателей, которые днями носили форму в пятнах от ручек или супа, его рубашка всегда была безупречно чистой, а стрелки на брюках — острыми, как лезвие. Многие приходили на работу с перегаром, но от офицера Ги всегда пахло свежестью. Его туфли блестели, без единой пылинки, а волосы под фуражкой всегда были аккуратно подстрижены, словно он ходил к парикмахеру каждый день. Так как лица было не разглядеть, взгляд невольно падал на щеки и уши: кожа вокруг красивых губ была гладкой, без синевы от щетины, и даже уши были красивой формы. Судя по разговорам других надзирателей, он никогда не опаздывал и соблюдал график смен с точностью до секунды. Даже когда он приходил в мастерскую объявить конец смены, он делал это ровно в назначенное время, в отличие от других, лениво зевающих и еле передвигающих ноги. Исходя из этих наблюдений, напрашивался вывод: он — педант. И внешне, и внутренне. Честно говоря, то, что мужчина с таким характером позволил случиться тому страстному поцелую в прошлый раз, было удивительно. Или, если посмотреть с другой стороны, это говорило о том, насколько соблазнительной была для него «Хам Ё Хи».

Выдержав паузу, я медленно заговорила:

— Но… ведь здесь тоже живут люди, разве можно иначе?

Там, где живут люди, скапливаются желания. В соседней камере сидела женщина, которую трижды сажали за мошенничество: она не только просадила всё своё состояние на альфонса, но и обокрала семью и друзей. Казалось бы, после такого мужчин надо ненавидеть, но она на прогулке постоянно повторяла:

— Я могу жить без денег, но без мужика — нет.

Это для меня самое страшное наказание. И при этом кокетничала с каждым проходящим надзирателем. В конечном счете, так оно и есть. Это место наказания, здесь нужно подавлять свои желания, но человек не может не искать отдушину, пусть и в ограниченных рамках. Будь то секс, еда или тщеславие — человек не может жить, полностью подавляя инстинкты. Иначе это был бы монастырь, а не тюрьма. А уж чувства симпатии к кому-то — о чем тут говорить. Офицер Ги, работающий здесь, должен знать это лучше всех.

И действительно, он молча слушал меня, словно отчасти соглашаясь.

— …Простите, что я, забыв стыд, посмела питать к вам чувства. …Раз вы говорите, что это была ошибка…

Я медленно отпустила его руку, которую держала всё это время.

— …Я откажусь от своих чувств…

— …

— Чтобы не доставлять вам неудобств, я буду вести себя…

В тот момент, когда я убирала руку, собираясь вернуть её на колени в знак того, что сдаюсь, хвать! — грубая рука с выступающими венами схватила меня за тонкое запястье. Вопреки внешнему виду, ладонь оказалась довольно мягкой. Я осторожно подняла глаза. Между его удлиненных век черные зрачки смотрели на меня пронзительно.

— Что значит «откажусь от чувств»?

Запястье горело. Не менее горячим был и взгляд мужчины, пылающий, как огонь. Что значит? В такой ситуации «отказаться от чувств» обычно означает «перестать любить». Разве можно истолковать это иначе? Пока я размышляла, офицер Ги продолжил:

— Вы имеете в виду, что переключите свое внимание на другого мужчину?

Осознав смысл его вопроса, я опешила. На какого мужчину в этой тюрьме я могла бы переключиться после офицера Ги? Разве что ослепнуть. Или если бы мои глаза, привыкшие смотреть на небо, вдруг решили уставиться в грязь. Но офицер Ги выглядел серьезным. Его холодный взгляд, казалось, готов был немедленно выявить и покарать любую ложь. Может, это профессиональное? Я облизнула пересохшие губы. Его взгляд на мгновение задержался на этом движении, а затем снова поднялся к глазам.

— Н-нет, не то… Я имела в виду, что перестану… любить. Раз вам неприятно, я всё закончу…

Когда я сбивчиво объяснилась, испепеляющий огонь в его глазах тут же угас. Затем на его лице отразилась борьба. Отведя взгляд куда-то вдаль, он, казалось, о чем-то напряженно размышлял. Он смотрел на мою руку, которую всё еще сжимал. Держать или отпустить? Его мысли читались как открытая книга. Наблюдая за этим, я вдруг почувствовала смутную тревогу. Что-то не так? Почему на душе так неспокойно? Пока я пыталась найти причину этого странного чувства, большой палец мужчины начал осторожно поглаживать мое запястье.

— Не отказывайтесь. От этого чувства.

— …

— …Здесь тоже живут люди, и номер 7059 — тоже человек…

Человек. Такой же, как я. Такой же человек, как ты. От этих слов сердце почему-то екнуло. Я подняла глаза и встретилась с его взглядом. Он назвал меня человеком, но смотрел так, словно собирался сожрать. Чье это воспоминание? Кажется, я когда-то уже видела эти глаза. Почему-то я заколебалась. Почему?

— Всё в порядке.

— …

— Попробуйте.

Словно приказывая прекратить думать, офицер Ги вынес вердикт. Это прозвучало почти как приказ.

— Люби меня. Сколько хочешь.

Глава 14

Горячие губы коснулись тыльной стороны моей руки. Просто кожа коснулась кожи, но возникло ощущение, что в этом месте меня обожгло.

— …

Я на мгновение растерялась. Всё шло так, как я хотела, но почему-то внутри росло странное беспокойство. Если сравнивать, я чувствовала себя как антилопа в передаче про животных на 9-м канале. Как будто я бежала изо всех сил, думая, что спаслась, но, оглянувшись, увидела льва прямо за своей спиной. В последнее время меня часто посещало это чувство. Словно кто-то преследует меня, заставляет оглядываться, хотя позади никого нет. С одной стороны, это было естественно. Я в тюрьме, в чужом теле, а моё настоящее тело умирает в больнице, и я даже не знаю, кто виноват. Было бы странно чувствовать себя нормально в такой безумной ситуации. Я снова подняла глаза на мужчину передо мной. С невинным видом, словно подросток, он нежно поглаживал моё запястье, как будто это было его заветное желание. Да, это был тот самый офицер Ги, которого я знала. Чувства вины за то, что соблазняю наивного мужчину, не было. В конце концов, офицер Ги тоже получал то, что хотел. И не то чтобы он мне не нравился. Он был красивее любого мужчины, которого я видела, и хоть был немного «тормозом», но его сдержанность мне даже нравилась. Он не был вульгарным бабником, и это было плюсом. И всё же, тревожное чувство не отпускало. Почему?

«Приди в себя, Ким Гым Ми. Собираешься просидеть 7 лет в теле этой дурочки, зная только её имя? Сделай хоть что-нибудь, устрой скандал, вызови шамана, но не сиди сложа руки. А эти бесплотные страхи — к черту».

Собравшись с духом, я положила руку на щеку офицера Ги. Как я и думала, кожа была гладкой и мягкой. Даже в такую холодную погоду она не была обветренной или шершавой, а приятной на ощупь, теплой. Мужчина смущенно опустил глаза, и это тоже было мило. У офицера Ги определенно был талант волновать женские сердца. Мы смотрели друг другу в глаза, изучая, но это длилось недолго. Медленно губы мужчины приблизились. Чем ближе он был, тем отчетливее я ощущала запах его лосьона. Не знаю марки, но пахло дорого. Внезапно возникло дежавю, сердце ухнуло вниз, и в этот момент наши губы встретились.

Этот поцелуй разительно отличался от предыдущего. Между моими губами скользнули его мягкие, полные губы. Сквозь влажное прикосновение плоти его толстый, нежный язык осторожно возвестил о вторжении. Я слегка приоткрыла рот, и он медленно, словно успокаивая, начал проникать глубже. Поцелуй, который начал офицер Ги, напомнил мне давно забытый первый поцелуй из юности. Мягкий, волнующий, заставляющий сердце биться как сумасшедшее. Мне было мало. Не знаю, специально или случайно, но его язык отступал каждый раз, когда касался моего. Хочу больше. Я слегка наклонила голову, и поцелуй стал глубже. В этот момент я услышала тихий смешок мужчины. Смеется? Почему?

— …М-м…

Времени на раздумья не было. Как я заметила и в прошлый раз, офицер Ги целовался отменно. Видимо, талант. Бывают же мужчины, которые в первый раз в постели ведут себя так, будто у них огромный опыт. Редкость, конечно. Словно его язык был намазан сахарином — чем больше мы целовались, тем больше хотелось сплетаться языками и лизать его. Я обвила его шею руками и притянула еще ближе к себе. Влажные звуки наполнили медпункт. Керосиновая горелка давно остыла, но мне было не холодно. В его крепких, горячих объятиях меня бросало в жар.

— Ха… а…

Когда мы разомкнули губы, между нами потянулась и оборвалась тонкая серебряная нить слюны. Влажные красные губы, прерывистое дыхание, затуманенный взгляд. Глаза офицера Ги горели возбуждением так явно, что любой бы подумал, что мы занимались чем-то непристойным. А ведь это был всего лишь поцелуй. В прошлый раз он грубо тискал мою грудь, но сегодня офицер Ги не коснулся моего тела ни пальцем. Только губы, только поцелуй. И всё же мои трусики промокли. Внизу живота сладко ныло. Хотелось стянуть с него брюки, оседлать и двигаться в такт своим желаниям. Словно осознав, насколько мы близки, офицер Ги отстранился, его уши снова покраснели. Забавно, но это меня успокоило. Не потому, что я боялась секса, хотя и фантазировала о том, как стягиваю с него штаны, а потому, что почувствовала: инициатива в моих руках. Этот педантичный, старомодный мужчина, который не знает, что делать с женщиной, вешающейся ему на шею, и ограничивается лишь поцелуями — он был мне по душе. Если ситуация изменится, я смогу легко от него избавиться. Обвести вокруг пальца такого мужчину для меня, Ким Гым Ми, проще простого.

Я притворилась смущенной, помедлила, а затем осторожно коснулась верхней пуговицы своей робы. Пластиковая пуговица выскользнула из потертой петли. Одна, две, три… и до последней. Я сбросила одежду с плеч, обнажая грудь. Глаза мужчины дико заметались. От внезапного холода соски затвердели. Я поежилась от прохлады, и белая, пышная плоть тяжело качнулась. Кадык офицера Ги дернулся от напряжения. Удивительно, но он совсем не выглядел глупо. Несмотря на дрожащий взгляд и очевидную выпуклость в брюках, он не спешил. Бывают люди, которые жадно набрасываются на еду, а бывают те, кто отступает шаг назад, чтобы сначала насладиться видом и подумать, как лучше распробовать блюдо. Офицер Ги был из вторых.

Большая рука мужчины безвольно последовала за моей. Когда я положила её на свою грудь, меня обдало жаром — то ли от его желания, то ли от температуры его тела.

— Ах… тепло…

Это не было пустой фразой. Его ладонь была горячей, как печка. Я тихо застонала, и он вздрогнул, сжимая пальцы. Моя белая грудь, не помещавшаяся в его огромной ладони и выпирающая наружу, представляла собой зрелище, от которого даже у меня сжалось внизу живота.

— Ха… офицер Ги… Потрогайте… меня?

— …

— Можно, ну же?

Я кокетливо поторопила его, и замершая рука начала двигаться. Мять-мять. Сначала осторожно оценивая вес и форму, движения становились всё смелее. Даже от этих простых, лишенных изысков движений у меня вырвался стон. Любая бы застонала, видя перед собой красавца, который, облизывая губы, не может оторвать взгляда и рук от твоей груди.

— Ах… хорошо…

Откинувшись назад и опираясь на руки, я полностью предоставила ему одну грудь. Мужчина, жадно смотревший на вторую, тут же завладел и ею. Грудь Хам Ё Хи, которая была минимум на два размера больше моей настоящей и которую я считала обузой, теперь, словно в благодарность за страдания, дарила мне наслаждение. Видимо, это была эрогенная зона этого тела. Или же всё дело в том, что это офицер Ги так ритмично и с нужной силой разминал её. Голова кружилась. Ноги сами собой раздвигались, тело извивалось, но я всё еще могла себя контролировать. Пока мужчина, который, казалось, готов был мять мою грудь вечно, вдруг не наклонил голову и не взял сосок в рот.

— Ах! …Ха-а…

Он поиграл с ним языком, а затем начал покусывать губами. Тщательно вылизав порозовевшую ареолу, он начал сосать грудь. С новой силой, яростно, как младенец, жаждущий молока. Рот был занят одной грудью, поэтому вторую он нещадно мял рукой. Он месил её, как упругое тесто, и от этих движений мое дыхание сбилось.

— Ха-а-ах… Офицер… Ги…

Я слышала только свои невольные стоны и непристойные звуки ласк. Руки, на которые я опиралась, ослабли, и я упала на спину. Но его губы не отрывались. Он последовал за мной, продолжая сосать с такой силой, словно хотел выпить меня до дна, полностью опьяненный этим.

— Офицер Ги…

Когда я позвала его по имени, он снова накрыл мои губы своими. Забыв про недавнюю нежность, наши языки сплелись в густом, страстном танце. Его торс навалился на меня. Я обняла его за шею, притягивая ближе, и его огромное тело послушно подалось вперед.

— Ха…

Разве поцелуи бывают такими головокружительными? Чем больше мы целовались, тем сильнее я возбуждалась. Сквозь прикрытые веки я видела, что он полностью поглощен процессом. Внезапно наши взгляды встретились. Офицер Ги, словно очнувшись от сна, резко отпрянул.

— …

— …Почему остановились? Мне так нравилось.

Я сказала это затуманенным голосом, и он смущенно прикрыл мокрые губы ладонью. Мужчина, у которого покраснели даже виски, выглядел чертовски сексуально. Так, что хотелось его сожрать. Именно поэтому с моих губ сорвались слова, которых не было в планах.

— Может, мне… отсосать вам?

Глава 15

Лицо офицера Ги стало красным, как спелая хурма. Удивительно. Если бы так себя повел кто-то другой, будь то мужчина или женщина, я бы назвала это притворством, но в его случае язык не поворачивался. Этот румянец на щеках, как бы странно это ни звучало в данной ситуации, был красивым, словно у новобрачной.

Так вот что чувствует жених, развязывая ленты на одежде невесты в первую брачную ночь?

Я почувствовала себя опытным, повидавшим виды женихом, который заполучил юную, невинную жену, и усмехнулась про себя.

— Я хочу увидеть «это», офицер Ги. Нельзя?

Мужчина колебался. Не знаю, из-за стеснения или из-за своего профессионального долга.

Неужели там всё так скромно?

Да нет. Когда я видела бугор на его брюках, он выглядел внушительно. Неужели показалось? Теперь мне действительно хотелось проверить.

— Офицер Ги-и…

Я протянула это с капризной ноткой, и он, облизав губы, после секундной нерешительности медленно положил руку на ремень. Но он снова застыл, мучая меня ожиданием, пока я не начала легонько поглаживать его бедро, подбадривая. Наконец, решившись, он расстегнул ремень. Вслед за молнией показалась выпуклость, готовая разорвать ткань черного белья. Рука с выступающими венами опустила резинку трусов и извлекла член наружу.

— …Ого.

Это был возглас удивления и восхищения. Удивления от того, как он умудрялся прятать это в брюках, и восхищения тем, что у человека вообще может быть орган такого размера. Разве такое не показывают в передачах про лошадей? Кажется, я видела что-то подобное. Чье это воспоминание — моё или Хам Ё Хи? Видя, что я застыла с открытым ртом, офицер Ги, видимо, истолковал это по-своему и начал оправдываться:

— …Странно выглядит?

— А, нет. Дело не в этом…

Разве это справедливо? Почему Бог даровал одному человеку всё сразу?

У офицера Ги даже член был произведением искусства. Гордо эрегированный, он отличался даже цветом. Чисто-розовый ствол, гладкий, как нежная женская кожа, с плавным изгибом, увенчанный головкой в форме гриба, чуть более яркого оттенка. То, как он подрагивал, источая прозрачную смазку, выглядело слишком невинно для члена. Такой толстый и длинный, что мог сойти за дубинку, он при этом был гармоничным и красивым по форме и цвету, как скульптура. Настолько, что желание попробовать его на вкус возникло само собой. Я невольно наклонилась вперед.

— …Ах!

Стоило мне взять головку в рот, как он заполнился до отказа. Ощущение было ошеломляющим, но тихий стон мужчины над головой затмил всё. Когда я провела языком по щели на головке, откуда сочилась прозрачная капля, офицер Ги откинулся назад, опираясь на руки и запрокинув голову.

— Ах…

Стон мужчины был приятен слуху. У звука нет формы, но каждый раз, когда офицер Ги издавал этот низкий, сдавленный стон, казалось, что его вибрация щекочет всё мое тело. Низ живота заныл, а ноги напряглись.

— Кхэ.

Видимо, я перестаралась от возбуждения. Попытавшись без подготовки запихнуть в рот эту громадину, я тут же выплюнула её. Кончик члена, глубоко проникший в горло, задел чувствительную точку, и меня пробил кашель.

— Кха, кхэ, кха…

— Вы в порядке?

Из-за приступа кашля мое тело накренилось, и мужчина подхватил меня под мышки, приподнимая. Какой позор, этот физиологический кашель никак не прекращался. Глаза наполнились слезами. В такой момент — и такой конфуз, как стыдно…

— Глупенькая.

Услышав это, я на миг сердито прищурилась.

Я тут стараюсь, сосу ему, а он меня дурой называет…!

Но стоило мне взглянуть на офицера Ги, как мой взгляд смягчился. Его лицо оставалось бесстрастным. Но в глазах, встретившихся с моими, удивительным образом читалась нежность. Это было странно. Словно огонек посреди замерзшего озера. Он осторожно вытер слезу в уголке моего глаза и тихо добавил, словно находя это милым:

— Такая неумеха.

— …

Он говорил так, будто моя неловкость доставляла ему удовольствие. На жесткой медицинской кушетке сидят двое: одна вытирает слезы, другой — со спущенными штанами. Странная картина, не правда ли? На мгновение я отстранилась, глядя на нас со стороны, но тут же пришла в себя.

— Я сделаю. Я смогу.

Оттолкнув руку мужчины, которая всё еще касалась моего мокрого лица, я снова наклонилась. Кажется, он стал еще больше, чем минуту назад. На этот раз я обхватила ствол рукой. Когда я лизнула его — лизь, лизь — кадык мужчины дернулся. Приноровившись, я медленно взяла головку в рот. Заглотить всё целиком было нереально, а мужчина чутко реагировал даже на малую стимуляцию, так что я решила не жадничать.

— Ха… ух.

Используя вакуум во рту, я посасывала головку — чмок-чмок, а рукой водила вверх-вниз по стволу. Подняв глаза, я увидела, что офицер Ги смотрит на меня, сильно нахмурившись. В его глазах, где раньше тлел лишь слабый огонек, теперь полыхал пожар. Не отводя взгляда, я продолжала работать языком и губами. Странно, но сосать член офицера Ги не казалось мне унизительным. Ни отвращения, ни брезгливости. Наоборот, это возбуждало. Твердость члена, который каменел с каждым движением рта, и лицо офицера Ги, затуманенное наслаждением, заводили меня. Не знаю, чем он мазался, но даже кожа его была приятной на вкус.

— Ха… а-а…!

Когда я сильно всосала головку, мужчина запрокинул голову. Вены на члене в моей руке вздулись. Головка, которую я катала во рту, как леденец, налилась кровью и раздулась. Интуитивно почувствовав, что финал близок, я собралась сделать последнее усилие, но…

— Хва-тит…!

Офицер Ги отстранил меня и встал. Держа свой член с видом повелителя, высокомерно, он стоял передо мной и смотрел сверху вниз. Такой взгляд я часто видела в тюрьме. Но этот был другим. Если другие надзиратели смотрели на меня с презрением, как на мусор, то это был взгляд хозяина. Взгляд, заявляющий права на свою собственность.

— …Ха-а… Хыт…!

С коротким стоном и нахмуренным лбом офицер Ги кончил. На мою белую грудь брызнула сперма. Он продолжал смотреть на меня сверху вниз тем же взглядом. Горячая жидкость коснулась кожи, и в нос ударил запах цветов каштана. Он всегда столько кончает? Из пунцовой головки продолжали вылетать белые струи. Казалось, всё кончилось, но следовал еще один выстрел, и еще. Словно в его семени был афродизиак — я, даже не испытав оргазма, почувствовала странное опьянение, просто принимая его извержение на себя. Наконец, когда всё закончилось, лицо офицера Ги изменилось. Смутившись, он оглядел следы своего бурного финиша и мгновенно покраснел. Он поспешно достал платок из заднего кармана брюк и начал осторожно вытирать мою грудь.

— Простите.

Тихо пробормотав извинения, он начисто вытер сперму, стекающую по холмам моей груди. Случайно задев сосок, он заставил меня снова почувствовать пронзительную искру удовольствия. Услышав мой стон, он закусил губу, сделав лицо монаха, терпящего адские муки. Подхватив меня под мышки, он поставил меня на ноги и натянул робу обратно на плечи. Затем начал застегивать пуговицы, снизу вверх. Когда он дошел до последней, я накрыла его руку своей.

— Офицер Ги.

— …

Когда наши взгляды встретились, я вспомнила мысли, которые посещали меня перед вечерней перекличкой, когда я сидела у стены. Может, я привязалась к этому телу, пока жила в нем, но мне часто становилось жаль Хам Ё Хи. Не по какой-то особой причине, а просто потому, что казалось расточительством, что такое лицо и тело будут гнить в тюрьме 7 лет. В этот момент я подумала то же самое об офицере Ги. Высокий лоб, прямой нос, брови и глаза, словно нарисованные кистью, губы идеальной формы и цвета, точеная линия челюсти — такая внешность была редкостью. Как произведение искусства. Офицер Ги, он был прекрасен. Как бюст, который скульптор, любимый богами, ваял всю жизнь, чтобы преподнести небесам. Поэтому было жаль, что он заперт в этой мрачной тюрьме. Пусть Хам Ё Хи здесь не по своей воле, а офицер Ги — по своей, но оба они растрачивали свою молодость впустую. Может, поэтому мое сердце дрогнуло, стало непривычно мягким. Возможно, это была истома после бурной сцены. Я нежно взяла офицера Ги за подбородок, заставляя смотреть на меня.

— Вам понравилось?

От меня сильно пахло его семенем. Но это не вызывало отвращения. Наоборот, дарило чувство, похожее на облегчение. Раз он оставил на мне столько следов, он не сможет сделать вид, что меня не знает. Офицер Ги смотрел на меня изучающе. Я занервничала. В тот момент, когда его взгляд дрогнул, низкий голос, эхом отдающийся в груди, зазвучал в моих ушах.

— Я действительно… нравлюсь вам?

Нравишься ли ты мне? Конечно.

Я зарылась лицом в его грудь и обняла его. Я слышала, как гулко стучит его сердце у меня под ухом. Прижимаясь к его твердой груди, я ответила без колебаний:

— Да, нравитесь. Офицер Ги. …Очень, очень нравитесь.

Он был человеком, скупым на эмоции. Даже кончая, он лишь слегка нахмурился, так что, видимо, он не из тех, кто легко выдает свои чувства. Но он тоже человек, и его сердце было честным. После моего признания оно забилось быстрее, а когда я потерлась щекой о его грудь и обняла крепче, оно заколотилось, как у бегуна. Осмелев, я подняла голову и спросила:

— …Эм, офицер Ги, мне ведь можно продолжать вас любить, да?

В этом вопросе была крошечная доля сомнения и страха, что этот чурбан всё-таки выберет профессиональный долг, а не страсть. Взгляд офицера Ги, устремленный на меня сверху вниз, был черным. Я блуждала в этой непроглядной бездне, пытаясь понять, что там скрыто, когда он обхватил мое лицо ладонями.

— Я же сказал. Люби сколько хочешь.

Его губы коснулись моего лба.

— Если уверена, что потом не пожалеешь.

Пожалею? Вряд ли.

Меня больше пугала мысль о том, что я упущу эту спасительную веревку и буду кусать локти. Странно, но ни к начальнику Паку, ни к другим надзирателям у меня не возникало желания броситься в объятия. Видимо, у меня просто высокие стандарты. Я решила думать так просто.

— Не пожалею. О том, что полюбила вас, офицер Ги.

Когда я снова прижалась к нему, его сильные руки крепко обняли меня. Те самые руки, которые даже не шелохнулись, когда я плакала и просила обнять меня в тот раз, теперь надежно и тепло смыкались вокруг меня. В душе я ликовала, ухватившись наконец за спасительный канат. Я была счастлива. Глупая, я даже не подозревала, что эти объятия станут капканом.

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав (до 50 главы)! boosty.to/fableweaver

Глава 16

Ван Нё вернулась из карцера. После десяти дней в «одиночке» она выглядела ужасно: лицо опухло и побелело, кожа стала дряблой. Она казалась слегка не в себе. Я ожидала, что она сразу же вцепится мне в волосы, но, на удивление, Ван Нё была тихой. Едва войдя в камеру, она бросила на меня убийственный взгляд, но тут же упала лицом в подушку, захрапела и провалилась в сон.

— Это естественно, онни. Карцер кого угодно вымотает.

Во время прогулки по спортплощадке Нун Каль шептала мне на ухо.

— Ты тоже там была, Нун Каль?

— Нет, но кто ж не знает? Говорят, там так тесно, что даже свет не проникает, и сидеть можно, только поджав колени. Чтобы лечь, нужно прижаться спиной к стене, иначе не поместишься. В этой тесной тьме ты и ешь, и срёшь, и ссышь… Ох, даже думать об этом ужасно.

Нун Каль передернула плечами, словно отгоняя кошмар.

— Представь, каково там было Ван Нё с её тушей? Удивительно, что она с ума не сошла… Обычно после карцера люди какое-то время ведут себя тихо. Кто захочет снова попасть в этот ад, едва выйдя оттуда? Слишком высокая цена за то, чтобы просто выдрать тебе волосы, онни.

Если так, то карцер — весьма эффективное наказание. Мысль о том, что Ван Нё какое-то время меня не тронет, заставила меня вздохнуть свободнее.

— На солнце хоть жить хочется, да, онни?

Как и сказала Нун Каль, сегодня светило солнце. Уезд Чхончжин, где находилась женская тюрьма, был местом, о котором я, будучи Ким Гым Ми, даже не слышала, и погода здесь чаще была пасмурной, чем ясной. Мерзкое местечко, даже погода под стать.

— О? Офицер Ги идет.

Моя голова рефлексивно повернулась на звук. Из сторожевой будки вышел офицер Ги, как всегда, в низко надвинутой фуражке.

— Вау… Сегодня он еще круче выглядит.

— …

Обычная темно-серая форма, простой и скучный дизайн, ничего особенного. Но, как и сказала Нун Каль, на офицере Ги она сидела идеально. Его длинные ноги, которые отличали его от других надзирателей, и широкие плечи, которые не могла скрыть даже форменная куртка, делали одежду похожей на сшитую на заказ. Мой взгляд невольно скользнул к его левому бедру. Даже не видя, я могла представить, как он лежит там, выпирая под тканью. В этот момент наши взгляды встретились. Точнее, я увидела, что взгляд из-под козырька направлен куда-то в мою сторону.

— Кхм…

Я неловко кашлянула и взяла Нун Каль под руку. Я потащила её прочь, ускоряя шаг, и Нун Каль послушно семенила за мной, болтая о всякой ерунде, которую я пропускала мимо ушей. Вскоре над площадкой разнесся пронзительный звук сирены, объявляющий об окончании прогулки. Заключенные, разбросанные по площадке, выстроились в длинную очередь у входа в жилой блок. Мне хотелось еще немного побыть на солнце, поэтому я намеренно шла медленно и встала в самом конце. Я видела надзирателя у входа, который следил за тем, как мы заходим по одному, и офицера Ги, который стоял, заложив руки за спину, и наблюдал за происходящим у стены. Очередь таяла, и вот уже передо мной осталась только Нун Каль. При возвращении в общие камеры после прогулки каждого обыскивали у поста охраны. Только пройдя этот досмотр, можно было попасть в коридор жилого блока. Это была формальность, но если не повезет, можно было нарваться на неприятности.

— Номер 7059, сними верх.

Неужели сегодня мне не повезло? Надзиратель, часто дежуривший на посту у спортплощадки, небрежно указал подбородком на мою куртку. Ему было лет двадцать пять, не больше. Нун Каль говорила, что он новенький, работает всего пару месяцев, но уже нахватался дурных манер.

— Не слышишь? Снимай верх, говорю.

Предлог был правдоподобным. Проверить, не проносят ли заключенные запрещенные предметы, обмененные на площадке. В тюремной робе не было карманов, поэтому вещи прятали самыми невероятными способами: за поясом, в отворотах штанов, между грудей. Но других он проверял, просто похлопывая по одежде, а меня заставил оголить грудь. Это бесило.

— Ты не слышишь приказ надзирателя? Снимай.

Молокосос… Во мне вскипело упрямство, желание сопротивляться тем, кто пытается меня сломать. Я была без лифчика, так что снять верх означало выставить грудь напоказ.

— Эй! 7059!

Его голос стал грубым и угрожающим. Разница была лишь в том, получу я удар перед тем, как раздеться, или нет. Раздеваться всё равно придется. — …

Быть битой не хотелось. Я прикусила губу и потянулась к верхней пуговице, когда…

— Достаточно, прекратить. Пропускай.

— Ох, офицер Ги!

Молокосос, стоявший развязно, тут же вытянулся в струнку, увидев вошедшего в будку гиганта. Он был не маленького роста, но рядом с офицером Ги выглядел как школьник. Деловой тон офицера Ги был обращен ко мне.

— Номер 7059, у вас спрятано что-нибудь под одеждой?

— …Э, нет! Нет, ничего нет.

— Следуйте за теми, кто в коридоре, возвращайтесь в камеру.

Как только офицер Ги вмешался, молокосос без возражений пропустил меня. Он выглядел напуганным и потерял ко мне всякий интерес. Я медленно поплелась прочь, шаркая тапками. Проходя мимо мужчины, который делал вид, что не знает меня и изучает какие-то бумаги, я на мгновение крепко сжала его мизинец и отпустила. Взглянув на него снизу вверх, я встретилась с его глазами и подмигнула левым глазом. На его шее напряглась жилка, но тут же исчезла. Я шла в конец очереди в коридоре, пряча улыбку.

***

Мы с офицером Ги встречались три раза в неделю, в тот короткий промежуток времени, пока я ходила убирать медпункт.

«Номер 7059, на выход», — слышался его низкий голос, и я, бросив свои дела, вставала с нарочито безразличным видом. Десять минут ходьбы по серому коридору в белых резиновых тапках. Мы не говорили друг другу ни слова. Оба смотрели только вперед, словно незнакомцы. Я брала метлу и убиралась, пропуская мимо ушей болтовню доктора Ан, адресованную офицеру Ги. Если это не генеральная уборка, всё заканчивалось за 15 минут.

«Спасибо за работу, Ё Хи», — говорила доктор Ан, и я выходила из медпункта, чтобы вернуться в камеру. Это был обычный вечерний распорядок три раза в неделю. Конечно, так было до недавнего времени.

— Ха… ах…

Сегодня руки мужчины были нетерпеливы. Ему было мало мять мою грудь через одежду, и его рука скользнула под просторную тюремную робу. Его горячая ладонь прилипла к голой коже и тут же сжала грудь. Звук наших сплетенных языков смешивался с далеким гулом машин и звучал непристойно. Вместо того чтобы сразу вернуться в камеру, мы прокрадывались в кладовую для белья возле мастерской. Комната, заваленная стопками чистых полотенец и одеял, стала отличным местом для тайных свиданий. Во-первых, здесь было мягко сидеть, а во-вторых, горы одеял обеспечивали неплохую звукоизоляцию. К тому же, после окончания смены в мастерской никого не было, так что это было, пожалуй, самое безопасное место в тюрьме.

— М-м…

Офицер Ги теперь без стеснения трогал мое тело. Он сосал мой язык, мял грудь, играл сосками, катая их между большим и указательным пальцами. Удивительно, но при этом он никогда не пытался залезть мне в штаны, что одновременно и радовало, и заставляло меня сгорать от нетерпения. Не прерывая поцелуя, я забралась на него. Развела ноги и села верхом на его бедрах, плотно прижавшись телом, пока он сидел на кипе белья.

— Ха…

Из горла мужчины вырвался хриплый, сдавленный стон. Когда я отстранилась, передо мной оказалось его красивое, правильное лицо. Так как я сидела на нем, я была немного выше. Глядя на него сверху вниз, я почувствовала странное удовлетворение. Словно я властвовала над ним. Довольная, я нежно убрала упавшую ему на лоб прядь волос. Он смущенно опустил глаза. Ха, сколько можно стесняться? Хотя мне это даже нравилось, но всё же немного раздражало. Мужчина, пытаясь сменить тему, тихо кашлянул и спросил:

— Ванна… понравилась?

— …А.

Я кивнула. В последнее время я проверяла офицера Ги. Насколько далеко он готов зайти ради меня? Или насколько его педантичность позволит ему потакать моим просьбам.

Глава 17

Всё началось с одной баночки крема. Я как бы невзначай пожаловалась, что из-за сухого воздуха и смены сезона губы и руки потрескались и болят. Сказала, что обычного вазелина, которым все пользуются, было бы достаточно, но мне стыдно каждый раз одалживать, так что я лучше потерплю. Офицер Ги не стал бестактно предлагать купить его на свои деньги с тюремного счета. Мой внешний вид говорил сам за себя — денег у меня не было. На следующий день, во время раздачи покупок, мне передали баночку вазелина. Конечно, я её не покупала. Нун Каль, знавшая о моем финансовом положении, обрадовалась даже больше меня, решив, что семья наконец прислала мне денег. После этого последовали и другие мелкие просьбы. Я не требовала напрямую, а лишь намекала, проверяя границы офицера Ги, но стараясь не перегибать палку. Я спешила, но понимала, что спешка может всё испортить. Две пачки «Аполло», три булочки «Порымдаль», коробка «Чокопай», почтовая бумага и ручка, книга «Сутра Сердца» (это я попросила для создания имиджа), и даже тот самый журнал, который я с таким трудом добыла в прошлый раз, — всё это я получала почти сразу после того, как заикалась об этом. Единственное, что я так и не смогла попросить даже намеками — это лифчик. Когда я пожаловалась, что грудь болтается при ходьбе и беге, и это неудобно, он покраснел до самой шеи и сделал вид, что не слышит. Если бы я назвала размер и попросила купить, он бы, наверное, в обморок упал. В любом случае, «Хам Ё Хи» явно имела на него влияние. Как одежда промокает под моросящим дождем, так и офицер Ги без сопротивления выполнял мои просьбы, которые становились всё смелее. Что мне нравилось в нем на этом этапе, так это то, что он никогда не кичился своей помощью. Таких мужчин редко встретишь. Обычно они купят тебе одну заколку и ведут себя так, будто подарили мир. Офицер Ги же помогал молча, и его отношение было таким же безупречным, как и его внешний вид. Если бы я встретила его снаружи, будучи «Гым Ми», возможно, я бы захотела соблазнить его по-настоящему.

Когда просьбы о вещах стали проходить гладко, я сменила тактику. Вещи — это ерунда, их полно снаружи. Настоящая сложность была не в этом. В тюрьме нематериальные блага ценились даже больше, чем вещи. Например, возможность выйти на прогулку на 5 минут раньше других, закрытые глаза на то, что ты отлыниваешь от работы, предупреждение вместо конфискации при обнаружении запрещенки. Эта невидимая, бесформенная власть была здесь самым дорогим и ценным ресурсом. Продление времени душа, который разрешался всего раз в неделю зимой, тоже относилось к этой категории. Сегодня офицер Ги дал мне целых 15 минут в душе в одиночестве. И не просто под струйкой, а под нормальным напором горячей воды. После купания в чуть теплой, почти ледяной воде, горячий душ расслабил всё тело. Вот он, рай, и не нужно искать другого. Благодаря одноразовому шампуню и мылу, которые он мне дал, от меня теперь приятно пахло. Я робко продолжила:

— Спасибо, офицер Ги.

Когда я чмокнула его в щеку, взгляд мужчины потемнел. Он сглотнул, дернув кадыком, и прошептал:

— Три раза в неделю… перед уборкой в медпункте, я буду разрешать тебе пользоваться душевой.

Я изобразила радостное удивление, обняла его за шею, а затем, словно обеспокоенная, отстранилась и спросила:

— А… у вас не будет проблем, офицер Ги? Начальник Пак… вдруг заметит… или кто-то узнает…

Его рука, гладившая мою талию под одеждой, поднялась к груди. С затуманенным взглядом, похожим на взгляд невинного юноши, впервые касающегося женского тела, он ответил:

— Начальник Пак… в это время… находится в другом месте…

— А-а… вот как.

Внезапно сидеть стало неудобно. Его бедро и так было твердым как камень, а теперь еще и напрягшийся член упирался мне снизу. Я специально поерзала, надавливая ягодицами.

— Ах…

Офицер Ги коротко выдохнул и нахмурился. Видя это лицо, я почувствовала, как мое тело, и без того разгоряченное, откликнулось желанием. Если мы задержимся слишком долго, это вызовет подозрения. У нас было от силы минут двадцать. Офицер Ги, видимо, тоже это понимал инстинктивно, потому что, продолжая мять мою грудь обеими руками, спросил:

— Горячей воды… хватило?

— О да, напор был отличный! Вот бы и в общее время так включали.

— Бюджет ограничен.

Ну да. С чего бы преступницам мыться в горячей воде? Я слегка кивнула, и офицер Ги, проведя рукой по моей шее, продолжил:

— Наверное, поэтому сегодня особенно…

— М? Что особенно? Он замялся, словно стесняясь договорить.

— Особенно… мягкая… и руку убрать трудно…

Голос был сладким, как мед. Кто бы мог подумать, что этот мужчина, который снаружи кажется неприступной стеной, как тюремная ограда, может говорить таким тоном? Это странным образом потешило мое самолюбие.

— Мыло, которое вы дали, офицер Ги, так хорошо пенится… Хотите посмотреть, как чисто я помылась?

Я схватила край робы и задрала его до ключиц. Белая, как попка младенца, грудь предстала перед ним во всей красе. Несмотря на то, что он уже трогал её, офицер Ги снова покраснел вокруг глаз.

— Посмотрите, кожа аж скрипит от чистоты. Но я, кажется, перестаралась… соски болят… Посмотрите?

Его взгляд устремился на бледно-розовые соски, торчащие вперед. Его рука замерла перед грудью, а затем он осторожно покатал сосок указательным пальцем. Он был похож на неуклюжего юношу, не способного сдержать любопытство и желание. Ах… Стон сорвался с губ сам собой. С офицером Ги мне нравилось и это — не нужно было притворяться и выдавливать стоны.

— Сильно болит?

— М-м… не знаю. Может, потому что лосьоном не помазала…

Едва я договорила, он наклонил голову и взял грудь в рот. Словно собираясь увлажнить её слюной вместо лосьона, он нежно посасывал и лизал. В отличие от обычного напора, сегодня его язык был мягким, но от этого голова кружилась не меньше. Когда он отстранился, его взгляд снова изменился. Как тогда, в медпункте, перед первым разом — взгляд, полный собственничества. Я не думала, что это чувство направлено именно на меня. Мы знакомы-то всего ничего. Скорее, это был инстинктивный мужской взгляд на желанную добычу. Пристально глядя на меня, он медленно произнес:

— Можно проверить… и в другом месте?

— …А?

До сих пор в этой кладовой мы ограничивались поцелуями и ласками груди, поэтому я немного растерялась. Он опустил взгляд на мой пах и осторожно продолжил:

— Хочу посмотреть… чисто ли ты помылась и там.

Глоть. Я сглотнула слюну. Не офицер Ги, а я. Я еще ни разу не показывала ему себя снизу. Тот случай в медпункте, когда мы делали это в одежде, был самым откровенным моментом между нами. В голосе мужчины звучала мольба.

— …Нельзя?

Причин отказывать не было. И всё же я колебалась.

— Здесь?

— В камере же нельзя.

В этот момент я поняла, почему колебалась. Иногда, когда он целовал или ласкал меня, офицер Ги вел себя странно, словно становился другим человеком. Это не было явно, но я чувствовала эту неуловимую перемену. В моменты, когда он, обычно скромный, требовал от меня чего-то более интимного. Он не принуждал, но создавал атмосферу, в которой отказ казался невозможным. Словно он был тем, кому нельзя отказывать.

— …Здесь неудобно. Прости.

Пока я размышляла, он огляделся и быстро сник. На его лицо вернулось привычное выражение офицера Ги. Он посмотрел на часы, показывая, что пора возвращаться, и тут я занервничала. Среди стопок чистого белья была одна куча одеял, на которую я могла бы лечь верхней частью тела. Я приподнялась и села на край этой стопки. Зацепила пальцами резинку свободных штанов и потянула вниз. Скинув ткань, повисшую на лодыжках, я откинулась назад. Лунный свет из зарешеченного окна под потолком падал на меня под углом. Я подтянула колени к груди, и мое лоно слегка приоткрылось. Скосив глаза, я обратилась к мужчине, застывшему на месте.

— …Умираю от стыда, белье такое ужасное…

Это была правда. Зачем нужно было делать казенные трусы такими позорными? Словно заключенным даже в выборе размера было отказано. Трусы были огромными, безразмерными, от 85 до 120, с одной дешевой резинкой на талии, на которую полагалось надеяться. У Хам Ё Хи были бедра и ягодицы, но она была худой, поэтому трусы висели на ней, как подгузник. Я не испытывала к офицеру Ги искренних чувств и делала всё ради своей цели, но, честное слово, эти трусы — полный провал. Если кто узнает, что Гым Ми носила такие панталоны, засмеют.

— Поэтому… может, снимешь их поскорее?

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав (до 60 главы)! boosty.to/fableweaver

Глава 18

Скрестив свои тонкие, длинные ноги, я кокетливо поторапливала офицера Ги. Мужчина, застывший как изваяние, медленно начал двигаться. Опустившись на колени перед стопкой одеял, на которых я лежала, он положил руки мне на бедра. Его пальцы, гладкие, без единой мозоли, потянули вниз мои жалкие трусы. До самых щиколоток. Я завозилась, подтягивая тюремную робу выше груди. И медленно развела ноги перед мужчиной, который завороженно смотрел на мое полуобнаженное тело. Холодный воздух коснулся моего промежности, которая уже давно была мокрой. Я подтянула колени к бокам, приняв позу лягушки, и положила руки на внутреннюю сторону бедер. Раскрывая себя еще шире, словно приглашая.

— Ну, смотрите. Чисто или нет.

— …

Хоть он сам попросил, офицер Ги не смог смотреть прямо. Он отвернул голову в сторону, закусывая нижнюю губу. Но в конце концов, словно не в силах сопротивляться желанию, он, как зачарованный, уставился между моих ног. Его лицо было непроницаемым, и я не могла понять его мыслей, но, мельком взглянув ниже, увидела, что его ширинка сильно вздулась. Его неподвижность только разжигала мое нетерпение. Честно говоря, с тех пор как он начал мять мою грудь, я была мокрой насквозь, и густая смазка продолжала течь. Я опустила руку и зачерпнула скользкую жидкость из ложбинки.

— Ха, м-м…

Пальцем, блестящим от смазки, я провела между пухлыми половыми губами. А когда средним пальцем потерла клитор, спрятанный в складках, стон вырвался сам собой.

— Хы-а…

Даже от легкого прикосновения клитор, уже набухший от возбуждения, отозвался удвоенным удовольствием. Мужчина с затуманенным взглядом облизнул пересохшие губы, наблюдая за этим. …Я хотела этого. С офицером Ги. Видимо, желание просыпается тогда, когда жизнь становится хоть немного сносной. Я гналась за ощущениями, которые дремали во мне всё это время, словно прорвало плотину. Влажные, хлюпающие звуки были неприлично громкими, но мне было плевать. Сейчас важны были только круговые движения пальца между ног и взгляд мужчины. Еще немного, совсем чуть-чуть, и я…

— …Хы, ах…

Внезапно мою руку перехватили, и нарастающее наслаждение оборвалось. Я с обидой посмотрела на того, кто мне помешал, но меня встретил его мрачный голос.

— Ты делала так перед другими?

— …Ч-что… что именно…?

Сбитое, влажное дыхание, подступившее к самому горлу, мешало говорить. В отличие от меня, мокрой и сверху, и снизу, мужчина продолжил сухо и холодно, как зимний ветер. — Раздвигала ноги перед другими мужчинами?

— …

— Я спрашиваю, показывала ли ты кому-то, как течешь вот так?

Не знаю. Я даже не была уверена, девственница Хам Ё Хи или нет. Хотя, судя по смутным обрывкам воспоминаний и ощущениям тела, опыт у неё был. Я не знала, что ответить офицеру Ги. Скажу «да» — и он, судя по его свирепому виду, тут же уйдет. Скажу «нет» — а вдруг при проникновении не будет крови? Это тоже провал. Лгуньей прослыть не хотелось. В позе с широко раздвинутыми ногами, глядя на мужчину, ждущего ответа, я пролепетала:

— …Сейчас — только для вас, офицер Ги.

— …

— И в будущем такое… буду показывать только вам. Так можно?

Удовлетворил ли его мой ответ? Пока он, кажется, взвешивал его, и его пугающая аура начала рассеиваться, меня снова накрыло молнией удовольствия. Длинный язык начал вылизывать меня от входа во влагалище, по мокрым губам, вверх к набухшему бугорку. Моя поясница выгнулась, по рукам побежали мурашки. Мягкий, теплый язык мужчины скользил по моей плоти, мокрой от его же слюны и моей смазки. От этого контраста температур из меня снова хлынул поток. Удовольствие ударило в голову, как молот.

— Ах!

— …Держи обещание. Поняла?

Я кивнула. Желая чувствовать его сильнее, я заерзала бедрами, и офицер Ги зарылся лицом между моих ног. Подсунув руки под мои ягодицы, он приподнял меня и начал жадно сосать.

— А-ах! А! Ха-а…! А-а…!

Удовольствие накатывало волнами, тело била дрожь. Его рот присосался ко мне, словно вакуум, вытягивая из меня все соки и силы. Когда я, извиваясь в экстазе, встретилась взглядом с офицером Ги, меня накрыл оргазм. Странный, далекий, он вошел через макушку, прошел по позвоночнику и взорвался внизу живота. Ах… В этот момент я поняла. Мною двигало не просто желание. Я не была помешана на сексе, как Ван Нё, Йе Рай или та женщина из соседней камеры. Всё дело было в офицере Ги. Именно он разбудил мои дремлющие инстинкты, поднял волну и заставил меня гнаться за ощущениями. Пока я дрейфовала между остатками удовольствия и этим открытием, раздался звук расстегиваемой молнии — з-з-зик. Офицер Ги не стал раздеваться полностью. Спустив брюки и белье до бедер, он приставил головку к моему входу. Ах, наконец-то. После бури наслаждения снова вспыхнуло ожидание. Но, вопреки моим ожиданиям, он не вошел. Он начал медленно двигать бедрами, водя своим раздувшимся, толщиной с руку членом по моему, имитируя фрикции. Не успела я разочарованно причмокнуть, как уже разогретое удовольствие вспыхнуло с новой силой.

— Ха… ы… ах…

— А…

Член офицера Ги был очень мощным. Толстый ствол, твердый как камень, просто давя и скользя по мне, заставлял искры сыпаться из глаз. Трение ускорялось. Моя смазка смешалась с прозрачной жидкостью, выделяемой мужчиной, и там стало не просто скользко, а хлюпающе мокро.

— Ха-а… Ах, хорошо…

Не в силах сопротивляться его рукам, крепко держащим мои бедра, я извивалась всем телом. Губы пересохли, сознание мутилось. Головка смело скользила между половых губ, иногда, словно по ошибке, почти проваливаясь внутрь, но тут же отступая. Каждый раз я сгорала от нетерпения. Как же хорошо будет, если он войдет… Только об этом я и думала. Пока я мучилась от этого дразнящего удовольствия, головка, сбившись с ритма, вдруг тук! — уткнулась во вход.

— Хк!

— …Ха…

Мы оба замерли.

— …И-извини.

С этими словами он вжих — выдернул головку, которая едва зашла. Это был всего лишь кончик, но он был таким огромным, что после его ухода я почувствовала пустоту. Эта потеря была невыносимой и дразнящей. Я поспешно схватила офицера Ги за мощное предплечье.

— …Вставь.

Мужчина посмотрел на меня растерянным взглядом. Даже не спрашивая, я знала. В голове этого педантичного мужчины наверняка была черта, которую он сам себе нарисовал. И он мучился, можно ли её переступить. От его колеблющегося взгляда у меня пересохло во рту. Черт, что тут сложного? Если не вставляешь, это не секс? Собрав остатки терпения, я сглотнула слюну вместо ругательств и с трудом выдавила:

— …Я хочу. С тобой, офицер Ги.

— …

— Просто вставь.

Его колебания длились недолго. Едва я закончила фразу, тупая головка снова тук — уперлась во вход. От одного этого у меня потемнело в глазах, и я почувствовала, как меня растягивает до предела. Вместе с болью вспыхнуло возбуждение, но было и страшно. Уже так распирает…

— Хк!

Пристроив головку и переведя дух, мужчина толкнул свой член до конца. Движение было плавным, словно он знал, что лучше войти одним махом, но проникновение длилось долго. Потому что у него был длинный. Каждый раз, когда эта толстая штуковина продвигалась вперед, сминая складки влагалища, меня накрывало блаженство до мурашек.

— Ха-у… ык… хы-а…!

Наконец, его тугие яйца плотно прижались к моей промежности — он вошел полностью. С лица коротко застонавшего мужчины упала капля пота. Я чувствовала это. Моё нутро, нет, нутро Хам Ё Хи, плотно сжимало его член. Это не было техникой или намеренным действием, это происходило само собой, естественно. Словно пытаясь привыкнуть к этому, мужчина сжал челюсти так, что проступили желваки, и медленно начал двигать бедрами.

— Хак, хк! Ы, ха-ук! Ха… нг! А! …М… мп!

Здесь редко кто ходил, но зайти мог кто угодно. Я знала, что если нас услышит проходящий надзиратель, будет беда, но сдержать стоны было невозможно. Заметив мои жалкие попытки, офицер Ги накрыл мои губы своими. Мои стоны исчезали в его рту, едва родившись. Когда он мелко толкался внутри, раздавались хлюпающие звуки, а когда начинал двигаться размашисто, звук шлепков мокрой плоти становился громче. Офицер Ги притянул мой таз к себе и ритмично двигал бедрами. Мужчина в аккуратной форме сверху, но с голым низом, трахающий меня как животное, выглядел запредельно развратно и сексуально. Говорят, мужчины мастурбируют на порножурналы, но, глядя сейчас на офицера Ги, мне казалось, что я могла бы кончить, даже если бы он просто дрочил передо мной, без проникновения. Кажется, его мысли были схожими.

— Ха-а… ты такая красивая…

Не сводя с меня глаз и продолжая толкаться, офицер Ги тихо пробормотал это. Его взгляд потемнел, словно он был околдован видом моей пышной груди, трясущейся при каждом толчке, и меня, стонущей с раздвинутыми ногами.

— Ах! А-к!

Снова навалившись на меня, офицер Ги прижался губами к моим и ускорил темп. От изменившегося ритма внутри снова разгорелось пламя оргазма.

— А, хыт! Ха-ак, а-а…! А-хы… ът!

Изо рта текла слюна, я была почти в беспамятстве. Издавая сдавленные крики, я почувствовала, как внутри всё сжалось, и в этот момент мужчина издал короткий стон. Горячая волна разлилась глубоко внутри.

— Хы… нг… ыт!

— Ха… а…!

Даже кончая, мужчина продолжал двигать бедрами, втирая член в стенки влагалища. Его движения были настойчивыми, словно он хотел размазать свое семя по всему моему нутру. Искры сыпались из глаз, удовольствие беспорядочно пронзало тело.

— Ха-у… ы-ы…

После оргазма, более долгого и глубокого, чем в первый раз, когда он мне сосал, даже в затуманенном сознании я не могла не возмутиться.

— …Зачем… внутрь…

Мы были в таком возрасте, что не нужно объяснять последствия секса без презерватива. Даже если он невежда в этих делах. Он невозмутимо поцеловал меня в шею и сказал то, от чего я чуть не задохнулась.

— Если забеременеешь, я возьму ответственность, разве нет?

— …Что?

— Я возьму ответственность, я… Ха-а…Что за бред…

— Что вы такое… несете…!

На мой возмущенный вопрос мужчина поднял голову от моей шеи и посмотрел на меня сверху вниз. В этот момент голос офицера Ги почему-то изменился, стал теплее.

— Почему? Ты же говорила, что я тебе нравлюсь. Не хочешь иметь от меня ребенка?

— …

Мой взгляд дрогнул. Увидев это, мужчина усмехнулся, поцеловал меня в щеку и потерся лицом о мою грудь.

— Не волнуйся. Я сделал вазэктомию.

Издевается? Я хотела оттолкнуть его и обругать, но не смогла. Потому что увидела кое-что, от чего в голове стало пусто. Я впервые видела, чтобы офицер Ги так ярко улыбался. Это было похоже на одуванчик, пробившийся сквозь трещину в бетонной стене. Что-то прекрасное, что сразу бросается в глаза. В тот момент, когда я увидела мужчину, улыбающегося и обнажающего белые ровные зубы, мое сердце бешено заколотилось. Не от страха или тревоги, а от щекочущего волнения. Почему я, вдруг? Что это всё значит?

— …

Вместо мыслей я крепко обняла офицера Ги за спину. Здесь, в этой ситуации, думать не нужно. Только двигаться к цели. Чувствуя его влажное дыхание на шее, я медленно гладила его спину. Мои губы, припухшие от поцелуев, разомкнулись, выпуская тихий голос.

— Офицер Ги… Я, я хочу позвонить.

Глава 19

Звук длинных гудков — туу-у-у — казался бесконечным. Глядя на телефонный шнур, закрученный как пружинка, я изо всех сил старалась скрыть напряжение. Не только от самого факта, что мне наконец-то разрешили позвонить, но и потому, что ощущала на себе взгляд мужчины, стоящего у двери со скрещенными на груди руками. Когда я впервые заикнулась о звонке, реакция офицера Ги была категорически отрицательной. Единственным средством связи для заключенных были письма. Прошедшие строгую цензуру надзирателей, они были единственной ниточкой, связывающей нас с внешним миром. Даже необразованная Ван Нё раз в месяц садилась за стол, сжимая ручку в своей ручище, размером с крышку от котла, чтобы накорябать просьбу о деньгах или вещах. Телефон можно было использовать только в экстренных случаях: смерть, тяжелая болезнь или что-то подобное, и только с разрешения и под присмотром надзирателя. Я не умирала и была вполне здорова. Веской причины для звонка у меня не было, поэтому офицер Ги пресек мою просьбу на корню. Впервые с тех пор, как я начала его просить.

— Я так беспокоюсь о семье…

Произнося это, я заплакала. Слезы и слова были настоящими. Молодая девушка сидит в тюрьме, и, несмотря ни на что, полное отсутствие вестей от семьи — ни писем, ни свиданий — вызывало тревогу. Но истинная причина моих слез крылась в отчаянии. Мне нужно было срочно связаться с внешним миром. Найти кого-то, кто поможет, кто поверит мне. Пока я рыдала, вздрагивая плечами, офицер Ги молча помог мне надеть трусы и штаны. Одернул задравшуюся робу, скрывая мою грудь, и поставил на ноги. Я думала, это конец. Что он дал понять: забудь о звонках. Решила, что поторопилась с просьбой. Но уже перед выходом в коридор жилого блока он вдруг спросил:

— Если я не разрешу позвонить, ты будешь меня ненавидеть?

И что я ответила?

— …Всё равно буду любить.

Разве это не очевидно? Офицер Ги был слишком полезен, чтобы отказываться от него из-за одного звонка. Бросать такого красивого мужчину, с которым к тому же отличный секс, было бы глупостью. Он лишь молча посмотрел на меня, уходящую в камеру. А через два дня велел следовать за ним перед вечерней перекличкой. Это был не день уборки, так что я удивилась, но послушно пошла за ним. Он привел меня в комнату, где на столе стоял телефон. И вот, результат — я держу трубку. Туу-у-у. Прошло уже больше десяти гудков, но никто не отвечал. Я спросила офицера Ги:

— Сколько сейчас времени?

Взглянув на наручные часы, он назвал время. Здесь уже близился отбой после ужина, но снаружи был самый разгар вечера. Особенно для людей из шоу-бизнеса. Положив трубку на аппарат с дисковым набором, я осторожно попросила:

— Кажется, родные еще не вернулись… Обычно в это время они дома… Можно я перезвоню минут через десять?

Трудно сделать только первый шаг. Офицер Ги, уже разрешивший звонок, без проблем кивнул на просьбу о десятиминутной отсрочке. Я сидела на стуле перед офисным столом с телефоном, а офицер Ги стоял, скрестив руки. По уму, встать должна была я, учитывая разницу в положении.

— А вы общались с семьей раньше?

Ну, откуда мне знать. Я слышала, что Хам Ё Хи перевели в эту женскую тюрьму Чхончжин около трех месяцев назад, отсидев два года в другой. То, что за три месяца никто не пришел, могло означать, что семье стыдно за дочь-преступницу, или просто слишком далеко ехать. Но тот факт, что у Хам Ё Хи не было ни гроша, явно говорил о том, что семья её не поддерживает.

— Не знаю… Честно говоря, о семье… мне особо нечего сказать.

Потому что я мало что помнила. Лишь иногда всплывали обрывки воспоминаний, и в одном из них фигурировала старшая сестра.

— Сестра. То есть, у меня есть онни… Очень красивая, и… говорит хорошо…

В памяти Хам Ё Хи образ сестры был размытым, но определенно положительным. Я не помнила ни лица, ни голоса, но чувствовала, что Хам Ё Хи любила её. Может, сестра сможет помочь? В конце концов, в теле её младшей сестры сидит другая женщина. Вдруг она шамана позовет? Попытавшись вспомнить сестру, я почувствовала резкую головную боль. Словно меня ударили. Видимо, наложились воспоминания об аварии в теле Гым Ми. Я слегка тряхнула головой, прогоняя боль, и спросила офицера Ги:

— А вы близки со своей семьей, офицер Ги?

И тут же пожалела. Очнись. Ты что, на свидании с ним? Зачем спрашиваешь такое? Мужчина молчал, и повисла тишина. Трудно было поверить, что всего несколько дней назад мы стонали и обменивались жидкостями, сплетясь телами. Чтобы разрядить обстановку, я сменила тему на более легкую.

— Эм, простите за вопрос, а сколько вам лет?

— …

— Нет, ничего такого… Просто мы вроде как… в таких отношениях… Нет, я имею в виду… когда кто-то нравится, хочется узнать о нем побольше… Вот и…

Может, слишком личный вопрос? Вдруг он подумает, что я хочу сблизиться, хотя ему нужно только мое тело? Я осторожно посмотрела на него, ожидая реакции.

— Двадцать девять.

— …А, понятно…

С Хам Ё Хи разница в шесть лет, со мной, Ким Гым Ми — один год.

— А номеру 7059 сколько лет?

— Мне? Я…

В обществе полно мужчин, которые смотрят свысока на женщин младше себя. Мне почему-то не хотелось уступать.

— Тоже двадцать девять.

— …

— Мы ровесники. Ха-ха.

В личном деле наверняка есть дата рождения, и меня могут разоблачить, но вряд ли офицер Ги полезет проверять. Он казался человеком, который поверит, даже если ему скажут, что фасоль — это бобы. Не по наивности, а просто от безразличия. Мой возраст интересовал его не больше, чем разница между бобовыми, так что он наверняка поверит.

— Значит, мы друзья? Будем как дру… а, нет, забудьте.

Я осеклась, увидев его холодный взгляд. Тишину нарушил мужчина.

— …Каким человеком был номер 7059 снаружи?

Неожиданный вопрос застал меня врасплох. Разумеется, никто раньше меня об этом не спрашивал. Никому не было интересно, кем я была и как жила. Да и ответить мне было нечего. Всё равно он меня не знает, так что я решила немного прихвастнуть, смешав это с жизнью «Гым Ми».

— Я… хм… Неловко говорить, но меня все очень любили. У меня твердый характер, я была яркой… и развлекаться умела. Поэтому всем нравилось проводить со мной время.

Так и было. Дерзкая и уверенная «Гым Ми» всегда ассоциировалась со страстью и свободой. Все меня любили, завидовали и хотели быть похожими.

— Наверное, и у мужчин были популярны?

— Мм…

А как иначе? Второй такой «Гым Ми» в мире нет. Я легко согласилась.

— Да. Честно говоря, популярна.

Немного хвастовства не повредит.

— Каждый день получала письма с признаниями, один парень даже приехал с другого конца страны, чтобы увидеть меня. А другой вообще умолял просто потрогать грудь… Хык.

Я осеклась, прикусив губу. Из-под козырька фуражки на меня словно лазер нацелился. Удивительно, как человек без слов и смены выражения лица может так ясно выражать гнев. Я поспешно добавила:

— Но я всем отказывала. Терпеть такое не могу… Я разрешаю только тому, кто мне по-настоящему нравится. Кто сначала в сердце войдет, понимаете? А если войдет, то я уже не могу скрывать чувств.

— …

— Поэтому от вас, офицер Ги, скрыть не смогла.

Сама сказала, а прозвучало так фальшиво, что вряд ли кто поверит. Мужчина помолчал, глядя на меня, а затем подошел, взял меня за подбородок, приподнял лицо и впился в губы глубоким поцелуем. В ярко освещенном офисе, куда в любой момент мог кто-то войти через незапертую дверь, он целовал меня настойчиво и жадно. Губы разомкнулись с влажным звуком. Дыхание сбилось, низ живота сжался. Всё еще держа меня за подбородок, офицер Ги пронзительно смотрел мне в лицо. Медленно вытерев большим пальцем мои мокрые губы, он указал на телефон.

— …Прошло 10 минут. Звоните семье.

Когда он отпустил меня, я, восстанавливая дыхание, набрала номер. Это был единственный номер, который я помнила. Туу-у-у. Снова гудки. Два, три, четыре… Я уже начала нервничать, думая, что снова дойдет до десяти, когда трубку сняли. Щелк.

— А-алло?

— Да. Танцевальная труппа «Ынха».

Незнакомый мужской голос.

— Простите, могу я поговорить с Ли Хон Бэ?

— Ли Хон Бэ? …Вы имеете в виду менеджера Ли Хон Бэ?

— Да, да, верно.

— Тогда вам нужно звонить в агентство «Starline». Это танцевальная команда.

Я не помнила номер агентства. Я перехватила трубку поудобнее.

— Раньше, если позвонить сюда, меня соединяли.

— Ну, это когда Гым Ми репетировала… А вы кто вообще?

— Что?

Голос мужчины стал подозрительным.

— Сейчас из-за Гым Ми в агентстве переполох, зачем вы ищете Хон Бэ здесь? Вы кто такая?

— Н-нет, дело не в этом, я знаю Ли Хон Бэ лично…

— Если знаете лично, почему не звоните ему домой?

Потому что не помню, придурок! Хотелось заорать, но мужчина продолжал допрос. Когда он спросил, не журналистка ли я, у меня перехватило дыхание.

— Послушайте, вы сейчас пытаетесь выведать что-то о Гым Ми, эй, Хон Бэ!

Голос в трубке отдалился, я смутно слышала, как он с кем-то говорит. После слов о «странном звонке» и шума трубку взял другой мужчина.

— Алло? Вы меня искали? Я Ли Хон Бэ.

— Оппа? Хон Бэ-оппа?

— Да, простите, а кто это…

— Оппа… Это я, Гым…

— Что?

— …Нет, послушайте… Вы, наверное, удивитесь, но, пожалуйста, приезжайте ко мне. Мне нужно рассказать что-то очень важное. О Гым Ми. Я сейчас нахожусь в…

Я не успела договорить — тук, связь оборвалась. Подняв голову, я увидела, что длинный палец офицера Ги нажал на рычаг сброса. Что? Почему… Я посмотрела на него с недоумением. Офицер Ги взглянул на часы и сухо произнес:

— Время вышло. Пора возвращаться.

— …

— Вставайте. Номер 7059.

Глава 20

В этот момент я разозлилась.

— …Почему вы сбросили звонок, когда я еще разговаривала?

Я на миг забыла, что не в том положении и статусе, чтобы так говорить. Настолько меня захлестнула ярость. С таким трудом удалось дозвониться. Неизвестно, смогу ли я вообще поговорить с Хон Бэ, даже если мне снова разрешат воспользоваться телефоном… Было чувство, словно у меня вырвали подарок, едва я успела снять обертку. Охваченная тревогой и будучи по натуре вспыльчивой, я, не заботясь о том, что с меня слетела маска кротости, которую я носила всё это время, взорвалась гневом.

— Почему…! Как вы смеете…! Нет, я продолжу звонить!

Я попыталась схватить трубку, но офицер Ги отодвинул телефон на дальний край стола.

— Лимит телефонного разговора для заключенного — одна минута. Превышение является нарушением дисциплины.

Это было просто смешно.

— Ха, вы серьезно? Вы сейчас будете читать мне лекции о дисциплине?

После всего, что мы делали, после того, как он привел меня в эту удаленную комнату для тайного звонка — разве это само по себе не грубейшее нарушение дисциплины?

— Офицер Ги. Вы так поступите? Со мной так нельзя. Мы же…

Кто «мы»? Ким Гым Ми, очнись. В такой ситуации нужно умасливать, а не качать права. Я знала это, но не могла заставить себя замолчать.

— Разве вы не обещали сделать для меня всё, что угодно, офицер Ги?

Мы же трахались. Ты кончал в меня как животное, а теперь что?

— Номер 7059, вы с самого начала признались мне в любви, рассчитывая на подобные поблажки?

— …

Я потеряла дар речи. Не знала, назвать это наивностью или хитростью. Его голос, монотонный, но с едва уловимой вопросительной интонацией в конце, продолжил:

— Вы же говорили, что любите меня?

Я не понимала, к чему он клонит.

— Если так, почему вы не можете сделать то, о чем я прошу? Я выполнял все ваши желания до сих пор, но стоило мне запретить один-единственный звонок, как вы так разозлились?

— …

— Кто такой этот мужчина, Ли Хон Бэ?

— …Д-двоюродный брат. Как я уже говорила, с семьей у меня отношения хуже некуда, поэтому сейчас связаться с ними…

Неожиданная твердость офицера Ги заставила меня оробеть. Теперь я поняла, что мое первое впечатление о нем было верным. Он подавлял. Не только физически, но и ментально в нем было что-то, что мгновенно гасило волю человека.

— Можно я хотя бы просто скажу, где нахожусь? Только это! Я закончу за тридцать секунд, ладно?

— Нельзя.

Всего один звонок. Что в этом сложного? Мужчина, который сам привел меня сюда, а теперь рассуждал о правилах, вдруг показался мне чужим. Человек всегда отчаяннее жаждет того, что у него было в руках и что отняли. Мужчина с невозмутимым видом забрал у меня коробку с надеждой и швырнул прочь.

— Э-это же нетрудно… Чуть-чуть, еще совсем чуть-чуть, пожалуйста?

Я умоляюще сложила руки.

— Дальнейшее нарушение правил недопустимо.

— …Я думала, что для нас… такие правила… мы их уже перешагнули. Я думала, что мои чувства к вам, офицер Ги, достаточно сильны, чтобы перешагнуть через это…

Может, это и нагло, но я правда так думала. Я же сказала, что люблю его. Разве этого недостаточно? Я отдала и сердце, и тело. Разве я просила луну с неба? Всего лишь один звонок. Неужели он не мог этого сделать? В этот момент я поняла, что возлагала на офицера Ги слишком большие надежды. И неудивительно. Мужчина, в которого, казалось, и иголку не воткнешь, растаял от слов Хам Ё Хи о любви и выполнял все её прихоти. Офицер Ги тихо вздохнул. И ответил тоном, каким говорят с непонятливым учеником. Сухо и деловито. Словно, даже если всё остальное пойдет наперекосяк, этот единственный факт останется незыблемым.

— Здесь тюрьма.

— …

— А номер 7059 — преступница.

Мужчина, чье сердце готово было разорваться от моего признания, сказал это. Мол, ничего не поделаешь. И продолжил как ни в чем не бывало:

— Я надеюсь, вы поймете, что мы не в равном положении.

— …Что вы сказали?

Он продолжил с весьма озадаченным видом:

— Я человек, обязанный контролировать и ограничивать номер 7059. То, что у нас такие отношения, не значит, что мы находимся на одной линии.

В ушах зазвенело.

— Вы не можете пользоваться всем тем, что доступно снаружи.

Потому что ты — преступница.

Внезапно нахлынула буря сложных чувств. Я знала это, но услышать подтверждение из уст офицера Ги было больно; эти слова набросились на меня, как незнакомые зверьки. Опустошение, разочарование, гнев, обида и густая насмешка над собой сплелись в тугой, хаотичный узел. Забавно, но, кажется, я была немного шокирована. Разве мой план не заключался в том, чтобы просто достичь цели? Если не вышло сейчас, попробую в другой раз. До тех пор нужно просто улыбаться и умасливать офицера Ги. Так что я не должна сейчас чувствовать эту горечь, словно жую лакрицу. Мы не равны. Ты не на одной линии со мной. Сердце билось в неприятном, тревожном ритме. Дыхание сбилось. Глаза жгло — то ли от слез, то ли от гнева. Видя, что я больше ничего не говорю, офицер Ги посмотрел на часы и тихо вздохнул. Затем открыл дверь и стал ждать, пока я выйду. Шаркая белыми тапками, я вышла в коридор. Мы шли молча под тусклым светом ламп, возвращаясь в камеру. Я чувствовала, что он несколько раз смотрел на меня, но не проронила ни слова. Только когда мы завернули за угол и вдали показалась знакомая железная дверь, я заговорила.

— Вы же называли меня человеком.

— …

— «Здесь тоже живут люди, и номер 7059 — тоже человек». …Вы так сказали.

Идя по серому коридору, я смогла разворошить ту кучу эмоций внутри и заглянуть на самое дно. И это дно было связано с тем смутным чувством дискомфорта, которое я испытывала рядом с офицером Ги всё это время.

— Но в итоге, офицер Ги, вы видите во мне прежде всего преступницу, а не человека.

Доктор Ан, называя меня грешницей, видела во мне человека. Поэтому она нарушила свои принципы и принесла мне сигареты. Хотя я для неё ничего не сделала. Офицер Ги же, назвав меня человеком, на самом деле видел во мне преступницу. Он ограничивал и контролировал женщину, которая (пусть и ложно) призналась ему в любви. Потому что она не равна ему, потому что он не считает её таким же человеком. То есть, я чувствовала своего рода предательство. Со стороны офицера Ги, который оказался двуличным, чьи слова расходились с мыслями. Смешно, правда? Знаю. Мне ли говорить об этом, когда я сама лгала о любви, чтобы использовать мужчину. Но подумайте. В этой тюрьме я была абсолютной жертвой, а офицер Ги — хищником. Я была добычей, он — охотником. В таких отношениях лицемерие добычи — это средство выживания, а лицемерие хищника — это обман. Уж лучше бы он вообще не заикался про то, что я человек. Офицер Ги не ответил. Я и не ждала. Когда мы снова встали перед железной решеткой, он немного замешкался. Я нетерпеливо уставилась на замок, торопя его открыть, и он, достав ключи с пояса, с лязгом отпер дверь. В тот момент, когда я шагнула в разверзнутую пасть двери, знакомая сильная рука перехватила мои пальцы. От среднего до мизинца, его горячая ладонь крепко сжала их. Я мельком глянула на неё и легко стряхнула его руку. Железная дверь закрылась медленнее обычного. Спустя мгновение послышались удаляющиеся шаги — топ-топ. Только тогда я сняла обувь и ступила на желтый линолеум. В камере, где свет никогда не гас полностью, я увидела женщин, спящих в ряд на темно-синих одеялах. Храп Ван Нё был единственным звуком, нарушающим тишину. Мне здесь не место. Что я сделала не так… Я не преступница, как он сказал. Я не такая, как они, я… В камере было сухо и сквозило холодом. Натянув жесткое одеяло до плеч, я повернулась на бок, лицом к вонючей параше. В кладовой было столько чистых, мягких одеял, куда они все деваются? От этого несло затхлостью.

— …Блядь.

Стоило вспомнить кладовую, как в памяти всплыли сцены того, что там происходило. Блядь, вот же блядство. Повторяя ругательство, которое почему-то не приносило облегчения, я закрыла глаза. День был чертовски неудачным.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 70 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава 21

Я редко видела сны. Реальность в этой тюрьме была настолько похожа на безумный кошмар, что, возможно, когда я засыпала, мой мозг просто хотел отключиться и отдохнуть. Но той ночью мне приснился сон. Впервые за долгое время. И это был очень странный опыт. Зрение отсутствовало, но обоняние, вкус, осязание и слух были невероятно реальными. И всё же, несмотря на эту яркость чувств, сон казался абстрактным, словно в тумане. Запах промасленной ткани, звук лезвия, режущего что-то — с-с-сак, с-с-сак, — а потом аромат свежей муки, словно только что испеченного хлеба, и мягкое прикосновение ткани к лицу. Следом — ощущение холода, твердости, а затем жара, словно я схватилась за раскаленный железный столб. И наконец, слух.

— Как ты поживала?

Обычный, банальный вопрос о том, как прошла ночь. Но от этих слов меня накрыла такая волна тоски и горечи, что перехватило дыхание. Я не знала, кто это говорит — мужчина или женщина, но я скучала. Словно вернулась в дом, из которого когда-то сбежала, потому что он мне осточертел, но, оказавшись там снова, почувствовала щемящую боль в груди.

— Хы… хнык…

Я плакала, обращаясь к невидимому собеседнику. Рыдала всем телом, сотрясаясь от слез. Когда я начала просыпаться, я почувствовала, что мои щеки мокрые. Знаете, бывает такое: снится что-то невыносимо грустное, и просыпаешься в слезах. Гладь-гладь. Чья-то рука гладила меня по голове, от лба к макушке. Что за черт? Я медленно открыла глаза и слегка удивилась. Ладонь, касавшаяся моего лба, была вся в мозолях. Шершавая, морщинистая рука женщины гладила мои волосы. Даже когда я посмотрела на неё, давая понять, что проснулась, она продолжила поглаживать меня. Сквозь пелену слез я разглядела номер на её груди. 4731. Баль Ба Да. Пожилая женщина, с которой я ни разу не разговаривала, гладила меня, как моя мама. С такой нежностью.

— …Ч-что вы делаете?

На мой шепот Баль Ба Да достала что-то из-за пазухи и вложила мне в руку. Шуршащий пакетик «Аполло», весь измятый, словно она долго носила его у сердца.

— За-зачем это мне…

Баль Ба Да не ответила. Она лишь покачала головой, еще раз погладила меня по волосам, бесшумно встала и вернулась на свое место.

— …

Что это было? Я знала её? Мы когда-нибудь разговаривали? Я была уверена, что не только я, но и никто в этой камере, да и во всей тюрьме, не общался с Баль Ба Да. Эту женщину, которой на вид было под семьдесят, не трогала даже Ван Нё. Если к ней цеплялись, она просто смотрела в пустоту бессмысленным взглядом, а потом сжималась в комок у стены, бормотала что-то и скребла стену ногтями. Она не была опасной, просто жутковатой, поэтому я тоже держалась от неё подальше. И я совершенно не понимала, с чего вдруг она дает мне это. Обычно я бы начала ломать голову, ища скрытый смысл, но почему-то в действиях этой женщины я не чувствовала зла. А, да ну его. Будь что будет. В этой тюрьме всё равно нет ничего нормального. Я снова закрыла глаза.

Когда я проснулась в следующий раз, начался обычный день. Утренняя перекличка, завтрак, сборы на работу. Единственное отличие — сегодня был банный день. Я взяла тазик с отбитым краем, положила туда полотенце, кусок мыла и баночку вазелина. Заключенные из нашей камеры выстроились в коридоре. В камере было прохладно, но в коридоре — просто ледник. От холода, пробирающегося за шиворот, я невольно поежилась. Очередь двинулась, и мне пришлось волочить ноги следом.

— Сегодня время помывки — целых 15 минут, в виде исключения!

Начальник Пак проорал это в сторону душевой так, словно оказывал нам великую милость.

— Ублюдок, в такой холод даже воду горячую не дает… Мы тут сдохнем, пока помоемся.

Женщина рядом проворчала это себе под нос. И правда, в душевой, куда зашла первая партия, не было ни намека на тепло, зубы стучали от холода. Вода, стекавшая тонкой струйкой, была не ледяной, но в такую погоду казалась именно такой. К тому же мое место было у входа, и через открытую дверь, оставленную для надзора, задувал сквозняк из коридора. Руки покрылись гусиной кожей, розовые соски затвердели от холода. Может, просто лицо умыть? Всё равно сегодня уборка в медпункте, попрошу офицера Ги пустить меня в душ перед этим…

— …

Мысль, привычно потекшая в этом направлении, оборвалась, как перерубленная редька. Я тряхнула головой, отгоняя её, и повернула кран. Сжавшись в комок на корточках, я смотрела, как слабая струйка наполняет тазик. С таким напором вода замерзнет раньше, чем наберется. Я сунула палец под струю — ледяная. Мои чувства к офицеру Ги остывали так же быстро, как эта вода. Если подытожить всё, что я передумала с прошлой ночи, то самое точное слово — обида. Да, я была чертовски обижена на офицера Ги. Этот желторотик, который краснел как рак, когда я говорила, что люблю его. Я помню, как его сердце колотилось, когда он случайно вошел в меня. И после всего этого он отказывает мне в просьбе? Мне, Ким Гым Ми? Хотя я и старалась вести себя тише воды ниже травы в этом аду, где о человеческом отношении можно только мечтать, моя дерзость никуда не делась. И причина, по которой я злилась на офицера Ги, перепутав, кто здесь хозяин, а кто гость, была проста: он казался мне легкой добычей. Но что делать, если он не уступит? В конце концов, офицер Ги — явный «хозяин», а я — даже не «гость», а так, пыль под ногами. Психологическое восприятие и реальность расходились слишком сильно, и это бесило. Его отношение — «я сделаю для тебя то-то и то-то, но помни, ты — заключенная» — раздражало до зубовного скрежета. Подтверждение того, что он не считает меня равной себе, вызвало во мне ярость. Эмоции менялись так резко, что я сама удивлялась. Кто-то посмеется, но я была серьезна. Словно кто-то нажал на кнопку гнева, о существовании которой я и не подозревала. К черту всё. Потребуется время, но лучше написать письмо. Агентство «Starline» известное, попрошу надзирателя найти адрес. В крайнем случае, попрошу доктора Ан. Вызову Хон Бэ на свидание, докажу, что я — Гым Ми, и пусть он хоть шамана зовет, хоть талисманы жжет, но вытащит меня отсюда. Как только я приняла решение, в голове прояснилось. Я всегда была гордой.

— У тебя что, гордости нет? Не унизительно так жить?

Внезапно чей-то резкий голос прорезал слух. Противный звон, как скрежет ногтей по доске, прошел через виски. Голова закружилась, я схватилась за кран, чтобы не упасть. Ззззз. В голове словно поселился рой пчел. Рядом кто-то тихо выругался.

— Опять этот ублюдок начал.

— Кхм, кха.

Сквозь головокружение я чувствовала движение вокруг. Сидя на корточках, я видела холодный бетонный пол, свои босые ноги и черные форменные туфли. Медленно подняв голову, я увидела короткие ноги, толстое брюхо и крысиное лицо мужчины.

— Номер 7059, что ты там прячешь за пазухой?

— …Что?

Я нахмурилась, голос прозвучал грубо. Что за бред он несет? Что и где я могу прятать? Единственный, кто здесь одет — это сам начальник Пак. Я сидела, обхватив колени руками, прикрытая лишь тонким, дырявым полотенцем на плечах. Одно неловкое движение — и я окажусь голой. Липкий взгляд начальника Пака скользнул к моей груди, которую я пыталась прикрыть, сжавшись в комок.

— Спрашиваю, что ты там под сиськами прячешь?

— Ничего я не прячу.

— Врешь, я видел.

Какого хрена он пристал? Я знала, что он иногда заходит в душевую якобы с проверкой, чтобы поглазеть на голых баб. Вот и сейчас начальник Пак, изображая деловой вид, кашлянул в кулак и заложил руки за спину.

— Номер 7059, внезапный личный досмотр. Встать и стоять смирно.

— …

— Не слышишь? Встать, я сказал.

Глава 22

Не хочу. Не хочу показывать свое голое тело, не хочу, чтобы на меня смотрел начальник Пак. От одной мысли, что его мутные глаза будут шарить по мне, становилось тошно. Пусть лучше с меня живьем кожу снимут, но я не встану. Видя, что я не двигаюсь, маслянистое лицо начальника Пака начало искажаться от злости.

— Номер 7059! Не слышишь? Вставай, блядь.

— …

Я продолжала игнорировать его, и его лицо, и без того красное, побагровело.

— Ах ты, сука! Точно что-то прячешь, а?!

Он привычно замахнулся своей лапой. Я знала эту боль. Начальник Пак был жестоким и грязным ублюдком, который не гнушался распускать руки. Странно. Перед офицером Ги я могла заискивать. А перед начальником Паком, которого было бы даже проще провести, чем офицера Ги, я не хотела унижаться. Не хотела давать ему ни малейшего повода думать, что я доступна. Из-за внешности? Да, из-за того, что он такой урод. Сидя на корточках, я посмотрела на него снизу вверх с нескрываемым презрением. Прочитал ли он это в моих глазах или нет, но его лицо налилось кровью, готовое лопнуть. Рука взметнулась еще выше для удара. Храбрости смотреть на это у меня не хватило, и я зажмурилась.

БА-БАХ!

Я вздрогнула, и одновременно снаружи раздался звук, похожий на удар грома. Пи-и-и! Пи-и-и! Оглушительный вой сирены разнесся по всей тюрьме. Тюрьма живет по расписанию, и сигналы здесь звучат постоянно, но такого я еще не слышала. Началась война? Звук вызывал панический ужас.

— Че за нах…?!

Видимо, не только я испугалась. Лицо начальника Пака побелело. Выругавшись сквозь зубы, он выбежал из душевой так быстро, как я никогда не видела. Среди воя сирены я озиралась, не понимая, что происходит, когда услышала чей-то голос:

— Опять кто-то сдох.

— …Сдох?

Я тупо переспросила женщину рядом. Похоже, это было не впервой. Она поморщилась, поливая себя водой, и ответила равнодушно:

— Такой сигнал дают, только если кто-то помер.

— …

Брызги с тела женщины попали на меня. По коже пробежал мороз. Я тупо смотрела на свои мокрые руки, покрытые гусиной кожей.

— Говорят, это баба из 4-й камеры. Ты её видела, онни. Курносая такая.

На утренней смене в мастерской, вставляя палочки в пакетики, Нун Каль шептала мне новости. Эта работа требовала некоторой сосредоточенности. Я замедлилась, слушая её, но Нун Каль ловко паковала палочки, не сбиваясь с ритма.

— Почему она умерла? Болела?

— Какое там болела. Здоровее всех нас была. Говорят, после карцера странная стала. Знаешь, стояла на прогулке и пялилась в небо. Я сама пару раз видела. Но, говорят…

Нун Каль огляделась и понизила голос до еле слышного шепота.

— Говорят, она померла, когда «это» делала.

— «Это»?

Что «это»? Нун Каль колебалась, словно слово было табуированным. В её глазах мелькнул страх, что было странно. Насколько я знала, Нун Каль — то ли дурочка, то ли слишком хорошо приспособилась — ничего не боялась. Сглотнув, она одними губами произнесла слово. Неожиданно оказавшись в игре «угадай по губам», я напряглась. Т, А, Л… Значит, это слово…

— Побег?

Я прошептала это, и Нун Каль в ужасе зажала мне рот. Она озиралась так панически, словно нас уже схватили.

— С ума сошла, онни? Нельзя такое вслух говорить!

— …Ладно, прости. А откуда ты знаешь, что она делала «это»?

Нун Каль снова оглянулась и толкнула меня локтем, делая вид, что работает. Я тоже изобразила бурную деятельность.

— Её нашли мертвой у стены за административным корпусом.

Я не знала планировки всей тюрьмы. Мой маршрут ограничивался камерой, мастерской и медпунктом. Здания камер располагались буквой «Г» вокруг спортплощадки, где нам давали 15 минут воздуха. Напротив стояло здание с медпунктом и мастерскими. Иногда с площадки я видела крышу трехэтажного здания с башенкой за высокой стеной. Нун Каль сказала, что там сидят надзиратели и дежурят.

— Если она хотела «это» сделать, зачем поперлась туда?

Это нелогично. Говорят, под носом темнее всего, но там же полно охраны.

— А то. Говорят, там есть проход, через который выносят трупы из камер.

— …

— И главное, эту бабу из 4-й камеры застрелили.

Я вспомнила звук, похожий на гром, который слышала в душе. Значит, это был выстрел… Нун Каль покачала головой.

— Дура. Как отсюда сбежать? Это же невозможно.

Её слова прозвучали как приговор: отсюда не выйти никогда. В глазах потемнело, и я возразила:

— Но раз она туда пошла, значит, у кого-то получилось? Если бы она пролезла через стену или дыру для трупов…

— Онни. Ты когда сюда ехала, не видела?

— …Что?

— Выбраться наружу — это не конец. Здесь…

— Разговоры во время работы запрещены.

Внезапный голос прервал нас. Я обернулась и увидела мужчину в безупречной форме. Впервые с прошлой ночи я видела офицера Ги, и от него, как всегда, пахло свежестью внешнего мира.

— Ой, простите, офицер Ги.

Руки Нун Каль заработали с удвоенной скоростью. Офицер Ги, заложив руки за спину, смотрел на меня. Я нарочито игнорировала его взгляд. Я знала, что он пытается поймать мой взгляд, но продолжала работать. Усердно, всем видом показывая, что упаковка палочек для меня важнее, чем он. И что ты мне сделаешь? Не хочу смотреть и не буду. Я думала, он уйдет, но его взгляд скользнул по горке упакованных мной палочек.

— У номера 7059 выработка значительно ниже, чем у других.

— …

— Оправданий не будет?

— …Да, виновата.

В одной упаковке было двадцать пар. Нужно было просто вставить их и сложить в коробку. Работа примитивная, но я и правда была медлительной.

— Буду работать усердно, день и ночь.

Не глядя на него, я продолжила, не отрываясь от дела:

— Ведь я преступница.

— …

Игнорируя его взгляд, который я чувствовала кожей, я паковала палочки с видом кающегося грешника. Тень мужчины, нависшая надо мной, вскоре исчезла. Топ-топ, удаляющийся стук каблуков. Слушая его, я укреплялась в своем решении. Я найду другой способ. Обойдусь без этого офицера Ги с его непонятными мыслями.

Перед вечерней перекличкой за мной пришел незнакомый надзиратель, чтобы отвести на уборку в медпункт. Я видела офицера Ги днем, значит, у него не выходной. Видимо, мое отношение задело его. Раз ему всё равно, он демонстративно прислал другого. Я кивнула своим мыслям и пошла за незнакомцем. Поздоровавшись с доктором Ан, я начала уборку и осторожно спросила:

— Эм, доктор Ан. Я хотела бы отправить письмо…

— О, Ё Хи! Наконец-то вы решили простить семью?

Простить? Что?

— Да… А я вам что-то говорила об этом…?

— В тот раз вы сказали. Что очень… ненавидите сестру…

Сестру? Неужели ту, что всплывала в памяти? Странно. В моих воспоминаниях к ней был только позитив.

— Я так говорила?

— Я не знаю подробностей. Вы просто плакали и кричали, что это всё из-за неё, что вы её ненавидите…

Хотелось расспросить, но я передумала. Сейчас неважно, какие у Хам Ё Хи были отношения с семьей.

— Да, в общем… Я хочу отправить письмо. Но писать семье пока стыдно… Хочу написать двоюродному брату. Но, вы знаете, после того как я пришла в себя, с памятью у меня плохо…

Доктор Ан внимательно слушала, её глаза за круглыми стеклами блестели интеллигентным умом. Осмелев, я перешла к делу.

— Брат работал в очень крупном агентстве. «Starline»… Если посмотреть в справочнике, там должен быть адрес. Доктор Ан, не могли бы вы найти адрес и отправить письмо за меня?

Доктор Ан помолчала, моргая большими глазами, а затем горько улыбнулась.

— Ё Хи, прости. Это абсолютно невозможно.

Глава 23

— Что? Почему?

Разве не доктор Ан, движимая состраданием и желанием наставить грешницу на путь истинный, нарушила свои принципы и достала мне сигареты? А когда Хам Ё Хи хочет поговорить с семьей — разве это не путь к истинной любви и примирению?

— Здесь легче пронести что-то снаружи, чем вынести что-то изнутри.

Доктор Ан покачала головой.

— Что можно вынести из тюрьмы? Письма или вещи, но даже меня обыскивают после смены, так что… Это не в моих силах. Никак не получится.

— …

— Просто напиши письмо. Цензура вряд ли к чему-то придерется, верно?

Я представила содержание письма, которое хотела написать. Подробный рассказ о том, что произошло, и мольба о свидании. Разве это похоже на письмо нормального человека? Разве цензура такое пропустит? А главное, надзиратели не станут выполнять мою просьбу найти адрес агентства. Зачем им лишние хлопоты?

— Т-тогда, может, вы хотя бы узнаете адрес агентства «Starline»?

— Хм… Хорошо. Это я могу попробовать.

— Спасибо.

Услышав, что я собираюсь писать семье, доктор Ан не стала возражать, а лишь кивнула и продолжила:

— Уже декабрь. Ты знаешь, что на Рождество в тюремной часовне будет служба?

— Да, да.

— Еще рановато, но, Ё Хи, не хочешь выступить с свидетельством веры?

— Свидетельством?

— Ничего сложного, просто расскажешь, как ты изменилась в тюрьме, следуя вере. Думаю, это станет примером для других заключенных. Я хочу порекомендовать тебя пастору, как тебе?

Если я о чем-то прошу, то должна и уступать. Тем более что я была в положении просителя. Дело не казалось сложным, и я кивнула. Доктор Ан светло улыбнулась и начала собираться домой. Туго затянув пояс на своем блестящем шерстяном пальто, она с улыбкой покинула медпункт. Раз офицера Ги не было, задерживаться ей не хотелось. Вдохновленная новой надеждой, я усердно убиралась. В голове был хаос, но тело работало четко. Погруженная в свои мысли, я бессмысленно водила метлой, когда услышала стук в открытую дверь. Наверное, надзиратель торопит.

— …Да-да, я уже всё…

Топ-топ, знакомый стук каблуков. Подняв голову, я увидела офицера Ги. Его тень накрыла меня. Ощущение было такое, словно меня заперли в этой тени. Я попятилась, но мужчина шагнул вперед, снова нависая надо мной. Я аккуратно поставила метлу в деревянный шкаф и отряхнула руки.

— Всё закончила, господин офицер.

— Почему ты так со мной разговариваешь?

Голос мужчины был сдавленным, словно его загнали в угол. Стараясь не давать повода для придирок, я выпрямилась и спросила:

— Вас что-то оскорбило в моем поведении?

— …

— Если так, простите. Приношу извинения.

Когда я поклонилась и выпрямилась, офицер Ги схватил меня за плечи. В его голосе звучала тревога.

— Ты всё еще злишься?

Вопрос прозвучал наивно. Подозреваю, этот мужчина за все свои двадцать девять лет ни разу не совершал ошибок. Жил образцовой жизнью. И единственным его отклонением от нормы был секс со мной. У меня была хорошая интуиция. Она подсказывала: не стоит провоцировать офицера Ги дальше. Я была уверена, что он не ударит меня дубинкой и не станет угрожать, как другие надзиратели. Но лучше остановиться.

— Нет, я больше не злюсь. Просто поняла своё место… Всё, что вы сказали тогда, правда. Я преступница, и я не могу, не должна быть с вами на равных. Я это твердо уяснила.

— …

— Поэтому я сдамся.

Не отказ, а капитуляция. Я не достойна вас. Я вложила этот смысл в свои слова. Зная характер мужчины, я думала, он примет это с облегчением, ведь наши отношения и так были сомнительными.

— Кто тебе позволил?

— …Что?

Его кадык дернулся. Это выглядело странно пугающе, я невольно сглотнула, и в этот момент его глухой голос достиг моих ушей.

— …Я же сказал. Люби меня сколько хочешь.

Любить, не получая ничего взамен? Я проглотила эти слова.

— Это «знать свое место»… забудь об этом. Просто продолжай любить меня.

Кажется, он о чем-то подумал, потому что медленно, с паузами, продолжил. В его голосе звучало явное колебание.

— …Я отправлю письмо за тебя. Пиши сколько хочешь. Я отправлю хоть сто писем, только…

Ха. Он всё еще не понимает сути. Мог бы сделать больше, но сам себя ограничивает. Раньше я бы обрадовалась. Письмо — это только начало, дальше он сделает что-то большее. Но теперь ситуация изменилась. Письмо я и сама отправлю, как только доктор Ан узнает адрес. Просто напишу так, чтобы Хон Бэ понял.

— Всё в порядке. Не нужно утруждаться. …Есть и другие люди, которые могут помочь, не обязательно вы, офицер Ги.

— Кто?

Его голос прозвучал зловеще. По рукам пробежали мурашки, я потерла предплечья и пробормотала:

— Доктор Ан, например, и… другие надзиратели, если попросить о чем-то возможном…

— А со мной?

— …

— Как ты собираешься вести себя со мной дальше?

— В смысле, как?

Почти месяц мы целовались и ласкали друг друга. Из-за его чопорности секс был всего один раз. Что значит «как»? Неужели он жалеет, что секса больше не будет? Я не стала подбирать слова и спросила прямо:

— Неужели вам жаль моего тела?

Странно, если подумать. Офицер Ги — красавец, за которым женщины будут бегать толпами не только в этой мрачной тюрьме, но и на воле. Даже если он станет безработным нищим, женщины не оставят в покое такое лицо и тело. К тому же, в этой тюрьме, кроме меня, полно желающих. Йе Рай, например, да и доктор Ан его ярая поклонница. Так что, если ему нужно тело, если ему хочется острых ощущений в этом замкнутом пространстве, кандидаток предостаточно.

— Тебе не будет жаль меня, номер 7059?

— …Будет. Но что поделать. Раз я в таком положении…

— Это из-за того, что я сказал тогда? Что ты преступница.

Не могу сказать, что нет. Именно это меня и задело, заставив пересмотреть планы. Видя, что я молчу, офицер Ги, словно подтвердив свои догадки, слегка кивнул.

— Я не собираюсь извиняться.

— …

— Номер 7059 совершила преступление, и какие бы отношения у нас ни были, это не изменится. Это не значит, что тебе позволено всё.

— …

— Ты здесь, чтобы понести наказание.

Его ровный, как при чтении приговора, голос вонзился в самое сердце. Почему я преступница?! Что я сделала не так?! Преступление совершила эта Хам Ё Хи, а я…! Опять. Мысли и фразы смешиваются в кучу. В затылке начинает пульсировать боль. От боли вспыхнул гнев. И что с того? Я же сказала, что отступаю? Сказала, что прекращаю?

— Да, я поняла. Я преступница, поэтому прекращаю. Чего вы от меня хотите?

Чего, черт возьми, ты от меня хочешь? Разгоряченный мозг, казалось, мчался без тормозов, и слова выплескивались наружу потоком.

— Хотите, чтобы я продолжала вас любить? Какой в этом смысл? А… поняла. Наверное, трахать женщину, которая тебя «любит», не так совестно, да?

Я повернулась спиной и спустила штаны и трусы одним движением. Легла грудью на кушетку и выставила задницу в сторону офицера Ги.

— Тогда делайте это! Просто представьте, что я вас люблю, и делайте!

Это было на меня непохоже. Отношение и слова офицера Ги задели что-то внутри. Словно выдернули чеку из гранаты.

— Быстрее вставьте и кончайте. Раз уж я вас люблю.

Я чувствовала его взгляд на своей голой заднице. Бесстыдное нутро, почуяв мужчину, сжалось и запульсировало, наплевав на мое настроение. Смазка уже текла. Но мужчина не двигался. Вместо этого его тяжелый голос прозвучал сзади:

— Не пожалеешь?

О чем? О том, что сейчас меня трахнут?

— Нет, я ни о чем не жалею.

Звук шагов приблизился. Мужчина подошел вплотную, но вместо звука расстегиваемой пряжки я почувствовала прикосновение рук. Его большие ладони одним движением натянули мои штаны и трусы до талии. Поправляя одежду, я повернулась и увидела перед собой крепкую фигуру офицера Ги.

— Думаешь, я тебе больше никогда не понадоблюсь?

— …Да. Я откажусь от своих чувств.

Я уставилась на бейдж на его груди. Ги ХХ Чо. Средний слог был намеренно стерт, чтобы заключенные не знали настоящего имени. Пока я мысленно подбирала слоги, которые могли бы там быть, он отвел взгляд. Подошел к двери и кивнул. Как послушная заключенная, я последовала его кивку, вышла в коридор и пошла на полшага впереди, а офицер Ги следовал за мной. Как обычный надзиратель и заключенная.

— …

Офицер Ги мне больше не нужен. Искренне.

На следующий день доктор Ан не вышла на работу. И на следующий день, и через день тоже.

Глава 24

— «Истинно, истинно говорю вам: кто не дверью входит во двор овчий, но перелазит инуде, тот вор и разбойник. А входящий дверью есть пастырь овцам. Ему придверник отворяет, и овцы слушаются голоса его, и он зовет своих овец по имени и выводит их».

Аминь. Сидя на длинной скамье в часовне, я притворялась, что внимательно слушаю проповедь, но на самом деле мысли мои были далеко. Я не видела знакомой спины, которая всегда была на первом ряду каждую субботу утром. Доктор Ан не появлялась на работе уже неделю. Я спрашивала надзирателя, когда ходила убирать медпункт, но он лишь рявкнул: «А тебе-то что?». Вчера я увидела в медпункте незнакомую женщину. Пожилая дама в белом халате ходила за мной по пятам и придиралась к качеству уборки. Заключенным не представляются, но я догадалась, что это новый врач. Сердце упало, словно старый друг внезапно разорвал отношения без объяснений.

— «Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется, и войдет, и выйдет, и пажить найдет».

Да, доктор Ан была одной из немногих дверей, которые я могла открыть в этой тюрьме. Может, до спасения и далеко (хотя она, видимо, хотела дать мне именно его), но я надеялась найти хоть какую-то «пажить». Единственный человек, который был добр ко мне. А я даже не попрощалась. В носу защипало.

— …

Ты что, серьезно? Железная Ким Гым Ми плачет из-за такого? Прощание? Да пошло оно. Я яростно потерла нос рукавом, подавляя эмоции.

После длинной проповеди заключенные, как по команде, выстроились в очередь к кафедре. Чтобы получить по «Чокопаю», который раздавали после службы. Раз уж с офицером Ги всё кончено, таких лакомств мне больше не видать, так что я тоже смирно встала в конец очереди. Тюремная часовня была одним из немногих мест, где сохранялось хоть какое-то тепло. Нун Каль говорила, что в других тюрьмах под часовню по выходным приспосабливают столовую или актовый зал, но в женской тюрьме Чхончжин было отдельное, вполне приличное помещение. Я пришла сюда из-за настойчивых уговоров доктора Ан и ради «Чокопая», но для раздумий это место подходило как нельзя лучше.

Когда подошла моя очередь, пастор с добрым лицом протянул мне печенье и заговорил:

— Я слышал, номер 7059 собирается выступить со свидетельством на рождественской службе?

— Что? …А, да…

— Хорошее решение. Как же возрадуется Господь, услышав историю агнца, стремящегося на праведный путь. В тот день на службе будет присутствовать и начальник тюрьмы, так что это будет очень значимое событие.

Я рассеянно кивнула, а затем осторожно спросила:

— Пастор, а почему доктор Ан не приходит? Я захожу в медпункт, а её всё нет…

Лицо пастора омрачилось. Я удивилась выражению жалости на его лице, когда он понизил голос и ответил:

— Ах да, ведь это доктор Ан рекомендовала номер 7059. …Ц-ц-ц. Господь забрал к себе такого прекрасного человека в таком молодом возрасте.

— …Что? Забрал?

— Вы не знали новостей. Доктор Ан… Господь призвал её к себе.

***

Вернувшись в камеру, я снова и снова прокручивала в голове слова пастора. «Забрал», «призвал» — может, это метафора? Может, я неправильно поняла? Но смысл был один. Доктор Ан умерла. Почему? Как? Вопросы роились в голове, но ответов ждать было не от кого. Вспомнив её круглое лицо и очки, я почувствовала, как по щеке покатилась горячая капля. Кап.

— …

Мне грустно? Не успев осознать эмоцию, я рефлексивно вытерла слезу. Странно. Я не из тех, кто легко плачет. Я родилась в нищей семье. Третья из пяти дочерей, зажатая между старшими и младшими сестрами, я каждый день дралась за кусок еды и свое место под солнцем. Сестры и даже родители звали меня «бойцовой курицей». Прозвища «Упрямица», «Змея» прилипли ко мне именно из-за привычек, выработанных в детстве. Мир был для меня жестким противником, и я из кожи вон лезла, чтобы выжить. Я не плакала от унижений и неудач. Не было ни времени, ни причин. Это была моя гордость, гордость Ким Гым Ми. Так что плакать в чужом теле из-за смерти тюремного врача, которую видела всего пару раз, было совсем не в моем духе. Наверное, это Хам Ё Хи. Чем дольше я здесь, тем больше размывается граница. Воспоминания Хам Ё Хи и Ким Гым Ми смешиваются, реакции тела не совпадают с разумом. Эти слезы — просто потому, что Хам Ё Хи была плаксой. Я быстро вытерла глаза. Скорбь скорбью, но у меня есть дела поважнее.

Взяв бумагу и ручку, я села в угол. Долго смотрела на чистый лист, не зная, кому писать.

— …О?

Вдруг всплыло имя. О Мён Чжа. Я не помнила ничего, связанного с этим именем, но оно казалось знакомым. Это не моё воспоминание, а Хам Ё Хи. Может, мать? Попытка не пытка, терять нечего. Я приложила лист к стене и нацарапала просьбу прийти на свидание, подписавшись именем Хам Ё Хи. Такое письмо не вызовет подозрений. Сложив листок, я сунула его в конверт и написала в графе получателя «О Мён Чжа». К моему удивлению, рука сама вывела адрес: Уезд Чхончжин, волость Сунам, деревня Хэсон, 7-й квартал, дом 15. Глядя на адрес, я почувствовала странное волнение. Почему уезд Чхончжин? Хам Ё Хи местная? Тогда почему никто не приходит?

— …

Я не знала, что это за адрес и кто такая О Мён Чжа, но мне нужно было цепляться за любую возможность. Я заклеила конверт. Пока я разглаживала его, лязг — открылась дверь. Не успела я обернуться, как услышала знакомый голос.

— Номер 7059, на выход.

Обернувшись, я увидела офицера Ги за решеткой. Глаз из-под козырька не было видно, но я знала, что он смотрит на меня. Сегодня не день уборки, и по субботам утренней смены нет. Я незаметно сунула письмо под матрас и медленно встала. Йе Рай провожала меня взглядом, острым как нож. Натянув тапки и выйдя в коридор, я увидела, как он закрыл дверь и пошел вперед, жестом велев следовать за ним.

— Зачем? Куда мы идем?

Он молчал. Стена, ставшая железной. Сколько ни стучи — ответа нет. Меня это задело, я замолчала и поплелась за его широкой спиной. Он привел меня в корпус мастерских. Неужели хочет что-то сделать со мной? Мелькнула мысль, но тут же погасла. У меня была безосновательная уверенность, что офицер Ги не такой подонок. Однако, вопреки моей уверенности, он привел меня в ту самую кладовую для белья, где мы встречались. Я была наполовину возмущена, наполовину взволнована знакомой обстановкой, но он невозмутимо кивнул на коробку в углу.

— …Что это?

— Бракованная продукция номера 7059.

— Что?

О чем он? Я притянула коробку, села на корточки и начала перебирать содержимое.

— Какой брак? Я всё нормально вставила.

Палочки были на месте. Вставить палочки в маленький белый пакетик с рисунком бамбука — работа примитивная, ошибиться там негде. Я не нашла ни одного дефекта и подняла глаза на него. Гигант произнес монотонно:

— Содержимое внутри непригодно.

— Что?

Я вытащила одну упаковку. В наборе из двадцати палочек, как он и сказал, половина была с черными концами или занозами.

Глава 25

— Ха… А что, гнилые палочки — это тоже моя вина?

— Проверка на брак входит в обязанности.

Нун Каль мне об этом не говорила. Почему все пихают палочки, не глядя, и только у меня полная коробка брака? Откуда мне знать, сгнили они до или после того, как я их упаковала?

— …И что мне теперь делать? Возмещать убытки?

В конце концов, он надзиратель, и если он злопамятный, то сейчас, вероятно, зол на меня. Лучше не давать повода придраться.

— У меня нет денег, вы же знаете, офицер Ги.

— …

— Переделать? Тогда я пойду в мастерскую прямо сейчас.

Хотелось поскорее закончить с этим, вернуться в камеру и подумать о письме. Вдруг всплывет еще какое-нибудь имя или адрес. Я встала и прошла мимо него, направляясь к выходу, когда он схватил меня за руку. Хватка была сильной. Подняв глаза, я услышала мрачный голос из-под козырька.

— Ты всегда такая недогадливая?

Впервые я слышала от него такой властный тон, и это заставило меня отступить. Иронично, но офицер Ги, обладая властью и силой, никогда не использовал их против меня. Но сейчас, от одной только ауры, исходящей от него, я невольно сжалась. Мне стало трудно дышать, и тут офицер Ги глубоко вздохнул. Он быстро отпустил мою руку и снял фуражку. В его взгляде, устремленном на меня, читалась глубокая вина.

— Прости. Я не хотел тебя пугать.

Увидев знакомое лицо офицера Ги, я успокоилась. Наверное, всё дело в фуражке. Когда глаза скрыты, начинаешь додумывать лишнее. Видя, что я молчу, он несколько раз посмотрел на меня, взъерошил волосы с виноватым видом, а затем достал что-то из кармана. На его огромной ладони лежал аккуратно сложенный платок с цветочным узором. Явно женский.

— …Неужели мне?

— …Был в городе, подумал о тебе…

Бормоча это, он выглядел крайне смущенным. Представить, как этот гигант выбирает платочек, оплачивает его и теперь вручает мне — зрелище было забавным. С красными ушами, как всегда, он украдкой поглядывал на меня. Это тронуло меня. Я взяла платок, ощутив мягкость ткани, которой никогда не встретишь в тюрьме.

— Спасибо. Но зачем?

— …

— Хотите загладить вину?

Ага, понятно. Это извинение. За то, что наговорил лишнего и обидел меня. Эта мысль меня удивительно обрадовала. Честно говоря, зачем мне в тюрьме носовой платок? Лифчик был бы куда практичнее. Но меня подкупило само желание офицера Ги угодить мне.

— Раз уж подарили, приму с благодарностью. Ну что, пойдем в мастерскую?

Он медлил, что было на него не похоже. Его мысли читались легко: я подарил подарок, почему ты не бросаешься мне на шею? Но обида, поселившаяся в сердце, не исчезла от одного лоскутка ткани. Я молча смотрела на него, ожидая, и его взгляд остановился на мне. На мгновение он дрогнул, а затем вспыхнул огнем.

— Можно… поцеловать тебя?

— …

Странно, но слова отказа застряли в горле. Видимо, Нун Каль была права насчет «красного персика» — у офицера Ги он точно был. Завороженная его красивым лицом, которое медленно приближалось, я закрыла глаза, и наши губы встретились. Сначала легкое касание, словно стук в дверь, потом он отстранился. И тут же прижался снова. На этот раз смело раздвинув мои губы, он исследовал ровный ряд зубов и сплелся с моим языком. Его губы и язык, сбросив маску сдержанности, прижались ко мне жадно и страстно, словно он умирал от жажды.

— …М-м, ух…

Воздуха не хватало, я начала бить его по плечу, и только тогда он неохотно отстранился. Его взгляд был прикован к моим мокрым губам. В отличие от меня, жадно хватающей воздух, он дышал ровно и облизнул мои губы. От одного только поцелуя меня накрыло привычное возбуждение, я поплыла…

— Была бы красоткой, если б не дерзила.

— …Что?

Я очнулась мгновенно, словно меня окатили ледяной водой. Офицер Ги, поглаживая мои губы большим пальцем, продолжил:

— …Так сказал начальник Пак. О номере 7059.

Ах ты, ублюдок Пак. Тихий голос мужчины продолжил:

— Я не согласен. Что бы ни делала номер 7059… в моих глазах она красива.

— …

— Я знаю, что тебе что-то нужно от меня. Я сделаю всё. Взамен…

— …Взамен?

В его глазах мелькнул тот самый блеск. Животное чувство собственничества, которое я видела, когда он кончал на меня. Офицер Ги опустил глаза, пряча этот блеск, и нежно прошептал:

— Будь под моим контролем.

— …

— Я достану всё, что нужно. Хочешь звонить — звони сколько угодно. Но не своди с меня глаз, проси обо всем только меня и спрашивай моего разрешения.

Голос звучал почти умоляюще. Словно выбор был за мной, и он пытался меня убедить. Но смысл слов противоречил тону. Офицер Ги хотел, чтобы я добровольно сдалась под его власть, сидела тихо и делала то, что он велит. Принимать то, что он дает, есть, мыться, двигаться и спать только с его разрешения… Это было похоже на…

— То есть, как заключенная?

Есть, мыться, работать и спать по расписанию, установленному тюрьмой. Иметь только разрешенные вещи, совершать только разрешенные действия. Офицер Ги хотел для меня именно жизни заключенной. Разница была лишь в том, кто надзиратель — тюрьма или он.

— Верно? Вы хотите, чтобы я вела себя как заключенная. Перед вами, офицер Ги.

Сердце, которое только что начало оттаивать, мгновенно заледенело. Он выглядел искренне непонимающим. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл. Я этого не пропустила.

— Почему замолчали? Говорите, не стесняйтесь.

Его красивые алые губы, которые только что ласкали мои, медленно разомкнулись.

— Честно говоря, я до сих пор не понимаю, почему ты разозлилась.

Я поняла его с полуслова. С его точки зрения, всё логично. Что плохого в том, чтобы обращаться с заключенной как с заключенной? Он не понимал, почему я веду себя так, будто не ожидала такого отношения. Конечно, я сама не скупилась на проклятия в адрес преступников из новостей. Но сейчас ситуация была иной. Я не совершала преступления, я не была грешницей. Но еще больше меня бесило отношение самого офицера Ги. Он хотел меня, хотел привязать к себе, дарил эти дурацкие платочки, но при этом ни на грош не считал меня равной себе. Ярость захлестнула меня, дыхание сбилось. Странно: когда другие надзиратели унижали меня, я просто материлась про себя и забывала. Но с офицером Ги так не получалось. Да, он выше по статусу, сильнее физически, он «хозяин» положения, и мой план изначально состоял в том, чтобы использовать его. И всё же меня распирала злость. Инстинктивное отторжение. Я и так была заперта в двух тюрьмах: в этом теле и в этих стенах. И он хочет стать третьей? Глядя на его красивое, непонимающее лицо, я почувствовала всплеск эмоций, о которых не подозревала. Я хотела исказить это лицо. Я хотела победить его. Так же сильно, как он хотел контролировать меня, я хотела властвовать над ним. Хотела вертеть им как хочу, унижать, заставлять страдать и ползать у моих ног. В этот момент я поняла. С того самого первого поцелуя я носила в себе это желание. Я хочу сломать его. Причинить ему боль. Это было почти инстинктивное, садистское желание. Я не знала почему. Признав это, я немного успокоилась.

— …Значит, вы можете сделать всё, что я захочу, офицер Ги?

Я посмотрела на него снизу вверх соблазнительным взглядом, и его глаза засияли надеждой. Надеждой на то, что я попрошу что-то легкое для него, и он получит свою награду — мое тело или «любовь». Иронично, что он придавал этому значение, не считая меня равной себе.

— Всё что угодно.

Лифчик размера С, звонок длиннее 10 минут, талисманы, шаманский обряд.

— А вытащить меня из этой тюрьмы вы можете?

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 80 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава 26

— …

— Шучу.

Я и не надеялась на такое. Конечно, я понимала, что это второй шанс и я могу попросить у него всё что угодно, но в тот момент в моей голове что-то щелкнуло. Логика и здравый смысл свернули на кривую дорожку.

— Тогда… сядьте на ту стопку одеял.

Офицер Ги посмотрел на кучу одеял, на которую я указывала. На то самое место, где я раздвигала перед ним ноги. Он снова взглянул на меня, а затем широким шагом подошел и сел. Вид огромного мужчины, смирно сидящего на одеялах и смотрящего на меня, пришелся мне по вкусу. В отличие от того раза, когда он нёс чушь про контроль, сейчас он явно нервничал. Глядя в его влажные, бегающие глаза, мое слегка помутневшее сознание окончательно переключилось. Я слегка улыбнулась. Стоило уголкам моих губ дрогнуть, как взгляд офицера Ги потемнел.

— Снимите брюки.

— …

— Расстегните ремень, молнию и спустите брюки вместе с бельем до щиколоток.

Глаза офицера Ги расширились от моих слов. Реакция была слабой, но я поняла, что он удивлен. Это принесло мне легкое облегчение.

— Вы же сказали, что сделаете всё.

Любой, кто наблюдал за ним хотя бы пару дней, знал: он человек слова. Офицер Ги медленно выполнил приказ. Расстегнул ремень, з-з-зик — опустил молнию. Схватившись за пояс брюк, стянул их до щиколоток и снова сел на одеяла. Из-под полы куртки показался полувставший член.

— Уже встал? А мы ведь еще ничего не делали. Забавно.

Я сказала это без тени улыбки, и лицо офицера Ги залилось краской.

— Но так плохо видно. …Может, сами поставите его рукой?

— …Подожди…

— Вы же сказали: всё что угодно. Я хочу видеть, как вы сами его возбуждаете, офицер Ги.

Я кокетливо растянула слова, и мужчина облизнул нижнюю губу. Это выглядело странно сексуально, и у меня пересохло во рту. Он снова замешкался, но в конце концов обхватил свой член рукой. Вжих-вжих. Видя вялые движения руки по стволу, я добавила:

— Постарайтесь получше. Представьте, что это я делаю.

— …

— Представьте, что это моя рука… М?

Услышав это, мужчина медленно закрыл глаза и снова начал двигать рукой. Думал ли он обо мне на самом деле, не знаю, но его хватка стала крепче, а движения — энергичнее. С тихим стоном член быстро налился кровью и встал торчком, выглядя устрашающе. Полностью эрегированный член с трудом помещался даже в его большой руке. Как он вообще с таким справляется в туалете или при мастурбации? На головке выступила прозрачная капля. Я хотела дать ему закончить, но передумала.

— Хватит. Уберите руку.

Рука мужчины, на висках которого вздулись вены, замерла. Испытывая странное наслаждение, я медленно подошла к нему. Сидящий на одеялах офицер Ги смотрел на меня снизу вверх покрасневшими от возбуждения и стыда глазами. В его взгляде читалась почти жалобная мольба о том, что я сейчас всё решу. Я опустила взгляд на его полностью вставший член. Стоило мне посмотреть на блестящую головку, как она дернулась. При воспоминании о том, каково это — чувствовать его внутри, губы пересохли, а низ живота сжался. Я чувствовала влагу в трусиках, даже не проверяя. Я медленно опустилась перед ним на корточки. Я не сводила глаз с его члена, и эта махина тяжело качнулась вперед-назад, словно торопя меня. Словно умоляя прикоснуться.

— …Номер 7059… я…

Его хриплый голос звучал так, словно горло горело. Но обращение резало слух.

— Гым Ми.

— …

— Зовите меня Гым Ми, ладно?

Не Гым Ми, так Чон Чжа, Сук Хи, Маль Чжа — как угодно, только назови меня так, как я хочу. Но мужчина плотно сжал губы. Словно стоял на границе, которую не мог переступить: называть только по номеру. Это меня задело. Всё что угодно, да? Всё? Ха. Я усмехнулась и отвела взгляд. Мое внимание привлекла коробка с «бракованными» палочками, которые я упаковывала. Я вытащила одну пару. Вжих. Хм, эта нормальная. Я взяла её за кончик и легонько провела по члену офицера Ги. Игриво, как ребенок тычет палочкой в червяка или жука.

— Ха-а…

Едва коснувшись, я заставила его вздрогнуть. Проведя палочкой по двум третям его пугающе длинного ствола, я бросила её на пол и достала другую. Бракованную, с занозами на том конце, который суют в рот.

— А эта, похоже, бракованная.

Я снова провела по его члену, на этот раз острой, как игла, щепкой. Член дергался каждый раз, извергая прозрачную смазку под стоны хозяина. Это было удивительно и смешно. Ему же больно, но нравится — можно ли назвать это браком? Я снова отбросила палочку. Следующая пара была идеальной: гладкая, ровная. Я разломила палочки, но не до конца, и попыталась зажать между ними его грибовидную головку. Но палочки не выдержали его чудовищных размеров и треснули пополам.

— Эх… — тихо выдохнула я, достала новую пару и на этот раз осторожно, лишь слегка раздвинув концы, быстро защемила головку. Вид головки размером с кулак младенца, зажатой между упругими палочками, был впечатляющим.

— Ха-а, ых… Ха-а…

— Не двигайтесь. Если и эти сломаются, я расстроюсь, ладно?

— Ха-а… Ха-а…

Я слегка нажала на концы палочек, сжимающих головку, и у него вырвался сдавленный стон. От боли или удовольствия — вены на его лбу вздулись.

— Смотрите, похоже, будто еду палочками взяли, да?

Налитая кровью, мокрая головка выглядела смешно и аппетитно. Истекая смазкой и блестя, она напоминала сочную сливу. Подразнив его еще немного, постукивая палочками, я наклонилась. Едва я взяла головку в рот, мужчина резко дернулся. Не обращая внимания, я усердно сосала только головку. Причмокивая, я пила прозрачную смазку, как через трубочку, и щекотала языком отверстие уретры. Почувствовав, как член затвердел еще сильнее (хотя казалось, куда уж больше), я отстранилась и предупредила:

— Не кончать, пока я не разрешу. Сможете?

— Ха-а… Залезай… Залезай сверху и…

— Нет, я хочу еще. Вы же сказали: всё что угодно? Потерпите, пока я не скажу «хватит», это же несложно.

Сказав это, я снова прильнула ртом. Офицер Ги, опираясь на локти и откинувшись назад, стиснул зубы. Его кадык ходил ходуном, сдавленные стоны срывались с губ. Когда ствол раздулся до предела, я снова отстранилась. Офицер Ги смотрел на меня глазами человека, которого сбросили с пика наслаждения в пропасть. Из его горла вырвался звериный рык. Он смотрел, как я вытираю мокрые губы, словно хотел сожрать меня, его тело содрогалось от желания наброситься. Я молча смотрела на него, тяжело дыша. Во взгляде — упрек и насмешка. Ты же обещал всё что угодно? Видеть, как он сжимает и разжимает кулаки, пытаясь сдержаться, было волнующе. Это щекотало мою извращенную натуру. Мне нравилось видеть, как он мучается из-за меня, как теряет контроль от моих слов и действий.

— Твой член такой вкусный. Знаешь?

— …Ха-а… Блядь.

Впервые он выругался. Я удивилась, услышав грубое слово от него, но и это мне понравилось. Я взяла его член в рот еще несколько раз. Палочки, не выдержав напора крови в раздувшемся органе, с треском сломались сами собой. Я сосала головку, причмокивая, и двигала рукой вверх-вниз по стволу. Снова и снова, останавливаясь каждый раз за секунду до его оргазма.

— …Ха, а-ах… Ха-а…

Его лицо, обычно бледное для мужчины, побагровело от жара, на лбу выступил холодный пот. Мне нравилось это выражение невыносимой муки и почти мольбы в его глазах. И меня это тоже заводило. Трусики промокли насквозь.

— …Ха-а… Хотите, чтобы я проглотила?

— …

— Скажите. Хотите, чтобы я проглотила, офицер Ги?—

—

Глава 27

Не дожидаясь ответа, я стянула штаны и трусы. Расстегнула пуговицы на робе и бросила её к ногам. Я стояла перед ним полностью обнаженная, и офицер Ги, чей взгляд затуманился от вожделения, скользил по моему телу, словно вылизывая.

— Если не скажешь, я не буду.

— …Пожалуйста, просто…

— Пожалуйста что?

— Пожалуйста… позволь войти…

Его гордость, сломленная и разбитая об стену наслаждения, которое я ему не давала, молила меня. Меня переполняло дикое, пьянящее чувство власти, и я тоже больше не могла терпеть. Он откинулся на спину, лежа на одеялах. Брюки и трусы всё еще болтались на щиколотках, а его эрегированный член торчал вверх, словно приглашая оседлать его. Я с готовностью забралась на него. Одной рукой я оперлась о его твердый пресс, другой с трудом обхватила огромный член. Мое лоно уже было мокрым и готовым, хотя никто к нему не прикасался. Я приставила головку к узкому входу, и мужчина тут же попытался толкнуть бедрами, чтобы войти.

— Нет, не двигайся. …Лежи смирно. Я сама… Не мешай мне, пока я не скажу. Понял?

Это звучало как просьба, но мы оба знали, что это приказ. Забавно, но в этот момент я почувствовала глубокое удовлетворение от того, что доминирую над ним и физически, и эмоционально. Я медленно опустилась на головку, которая идеально вошла в меня. Несмотря на то что я была возбуждена и раскрыта, его член был слишком огромен, и я опускалась медленно, чувствуя, как он распирает меня. Каждая складка внутри растягивалась, вызывая вспышки света перед глазами.

— Ха-у… хы-м… ах!

— А…!

Я опустилась до конца, почти раздавив его яйца. На мгновение я замерла, наслаждаясь чувством наполненности, словно проглотила его целиком. Офицер Ги протянул руки, сжимая мою грудь, и одновременно начал двигать бедрами.

— С-стой! Не надо! Я, ах! Сама, ыт!

Я приподнялась, угрожая выпустить его член, и он тут же замер. Шлеп. Я ударила его по рукам, сжимавшим грудь, и, бросив предупреждающий взгляд, снова опустилась. Это небольшое движение вызвало у него стон экстаза. Я тоже не могла больше ждать. Опираясь руками о его пресс, я начала медленно раскачиваться взад-вперед, как наездница.

— Ха-а… а… а, хорошо…

— …Ыт! Ы-ы…..

Узкие стенки влагалища плотно сжимали его член, и этот твердый, как оружие, стержень давил на все чувствительные точки. Он заполнил меня до отказа, достигая глубин, о которых я и не подозревала.

— Ха… ы-ы… так, так хорошо… Тебе нравится?

Я посмотрела на него сверху вниз. Лицо мужчины было затуманенным, как у умирающего от наслаждения. Он судорожно кивнул, стиснув зубы.

— …Ха-а-а… кончать, нельзя… Ха-ут… пока я не разрешу… а-а!

Руки офицера Ги дрожали от желания прикоснуться ко мне. Я цокнула языком, предупреждая его. Демонстративно ущипнула себя за соски, сжала грудь и застонала, и он снова тихо выругался. Когда мое тело немного привыкло к размеру, я начала двигаться ритмично. Плавно и мягко, словно танцуя с членом внутри, я задавала дикий ритм бедрами.

— Хат, хы-ут! Ха-а… нг, ыт!

Пьяная от удовольствия, я опускала глаза и видела его налитые кровью глаза, прикованные ко мне. Он не мог ни трогать меня, ни двигаться в своем темпе, лежа подо мной и получая ровно столько удовольствия, сколько я позволяла. Его лицо выражало мучительный восторг. Но этого было мало. Как бы хорошо я ни скакала, я знала, как он умеет трахать, и мне не хватало той мощи, чтобы перешагнуть через край. Я перестала двигаться взад-вперед, уперлась ступнями в одеяла и присела на корточки, как лягушка. В этой позе, с широко разведенными ногами, было отлично видно, как мое лоно поглощает его ствол. Я начала прыгать на нем.

— Ха-ут! Ат! Ы-ыт! Ы-хыт!

Мокрый от моей смазки член входил и выходил из меня. Зная, что его черный взгляд прикован к этому зрелищу, я возбуждалась еще сильнее.

— Хы, ът! Видишь? Хы-ут! Я, ем, тебя, ы…! О!

— Ха-а… так красиво, хыт, так… ък!

Казалось, еще немного — и я кончу. Каждый раз, когда я опускалась, тупая головка била в самую чувствительную точку. Еще чуть-чуть, совсем немного…

— Хы-ы…!

Но возникла проблема, которой я не ожидала. С каждым прыжком мои бедра горели огнем, силы покидали меня. У Хам Ё Хи было мягкое, нетренированное тело, и мне не хватало выносливости для таких упражнений. В конце концов я без сил рухнула на него, полностью насадившись на член. Нет, нельзя, еще чуть-чуть и я бы…

— Сделай это, быстрее…! Ха-а… я сейчас…!

Услышав мое хныканье, он, словно только этого и ждал, обхватил меня, лежащую на нем. И начал мощно толкаться снизу вверх. Поза была неудобной, но его член бил точно в цель.

— Хат! Ыт! А-хыт!

Моя грудь расплющилась о значок на его форме, царапая кожу. Это ощущение, отличное от прикосновения плоти, добавило остроты. Его сдавленные стоны смешивались с моими. Он нашел ту точку, от которой я сходила с ума, и бил в неё настойчиво и метко.

— Ха-у-ут! А, хорошо, а-хыт! Я, кончаю… кажется!

Ощущения перехлестнули через край, который я не могла преодолеть в одиночку, и устремились к чему-то большему. Это было пугающе сильно. Как человек, оставляющий завещание перед смертью, я не забыла о своем последнем условии.

— Я, хыт! Пока не скажу… а-а! Кончать… нельзя!

Даже умирая от наслаждения, я оставалась верна своему извращенному плану.

— Ха-а… не буду, кончать…

Услышав его ответ сквозь стиснутые зубы, я отпустила себя. Ба-ба-бах! Фейерверк удовольствия взорвался внутри, прокатился по позвоночнику и ударил в макушку. Это был оргазм, несравнимый с тем пугающим пиком в прошлый раз. В голове стало пусто и бело. Казалось, я лечу в небе, где меня не держат ни тело Хам Ё Хи, ни тюремные решетки. Я поняла, что это оргазм не только тела, но и души. Оргазм свободы.

— Ы-ыт! А! А-у-у…!

Я долго стонала. Мое тело билось в конвульсиях, и его руки сжимали меня так, словно боялись, что я рассыплюсь. Я чувствовала, как мое влагалище судорожно сжимается, охватывая его член так сильно, что я могла ощутить пульсацию его вен. Офицер Ги прижимал меня к себе изо всех сил, пока буря внутри меня не начала стихать. Медленно, очень медленно волны наслаждения опускали меня на землю. Прошло немало времени, прежде чем дыхание выровнялось, а дрожь в теле унялась. Я медленно приподнялась, опираясь руками о его грудь. И только тогда поняла.

— …Ты правда не кончил?

Лицо офицера Ги потемнело от напряжения. Он так сдерживался, что всё его лицо и шея были мокрыми от пота. Его глаза, полные надежды и мольбы, смотрели на меня, как глаза умирающего зверя. Я медленно приподняла бедра. Очень медленно член начал выскальзывать из меня. Даже это движение заставило его тело содрогнуться. Я тоже тихо простонала, всё еще чувствуя отголоски оргазма, и с трудом освободилась от него. Его член, всё такой же твердый и торчащий вверх, как и в начале, был весь мокрый от моей смазки и раздутый до предела. Я бросила на него взгляд, восстанавливая дыхание, и потянулась за платком, который лежал на моей одежде. Вытерла им между ног, убирая обильную влагу. Натянула промокшие и бесполезные теперь трусы, затем штаны. Продела руки в рукава робы и застегнула пуговицы, одну за другой, снизу доверху. И снова посмотрела на него. На его член, всё еще эрегированный, устремленный в небо, страдающий от невозможности извергнуть семя. Офицер Ги выглядел так же мучительно, как и его орган. Меня наполнило удовлетворение, не уступающее оргазму.

— На следующей неделе у меня месячные, так что я зайду в медпункт за прокладками. Можно?

Не дожидаясь ответа, я открыла дверь кладовой.

— И еще…

Я слегка повернулась к нему. Бросила платок, и он, порхая, упал к его ногам.

— Спасибо за предложение, но я откажусь. Тюремная баланда мне уже поперек горла.

Я тихо вышла и закрыла за собой дверь. Так и не разрешив ему кончить.

Глава 28

Удача всегда приходит в самый неожиданный момент.

— Условно-досрочное освобождение?

Я ошарашенно смотрела на пастора, сообщившего мне эту новость, сжимая в руке швабру. Это было во время уборки в часовне перед Рождеством.

— Да. Говорят, сразу после Рождества, ближе к Новому году, будут рассматривать кандидатуры на УДО. Наш номер 7059 отсидел уже больше двух лет, верно?

— …Да. Два года в другой тюрьме, и недавно перевели сюда.

— Значит, базовые условия выполнены. Говорят, будут рассматривать только примерных заключенных с хорошим поведением. О номере 7059 и доктор Ан говорила, и ты так прилежно служишь, даже со свидетельством выступаешь, так что я напишу рекомендацию.

— Правда?!

Я просияла, и пастор добродушно рассмеялся.

— Поэтому будь осторожна, не ввязывайся в неприятности до этого времени. Я не особо волнуюсь за номер 7059, ты ведешь праведную жизнь, но если перед комиссией что-то случится, всё пойдет прахом, понимаешь?

— Да, да! Я буду очень осторожна.

Это было как сон. Неужели всё решится так просто? Выйду — обязательно пойду в церковь. И пожертвование сделаю огромное.

— Спасибо вам большое…

— Я лишь делаю то, что могу. Это всё благодаря нашему начальнику тюрьмы, он заботится о заключенных как о родных детях и горит желанием вернуть каждого к нормальной жизни. Номер 7059 его еще не видела?

— Нет.

— Увидишь на рождественской службе. Твое выступление поможет комиссии принять решение, так что готовься хорошо, ладно?

Я закивала как китайский болванчик. Говорят, небеса помогают тем, кто помогает себе сам. Я должна была вцепиться в этот шанс мертвой хваткой. Поэтому я стала еще осторожнее в быту и поведении. Ван Нё, притихшая после карцера, снова начала задираться, а Йе Рай только и ждала повода, чтобы вцепиться мне в глотку, но я изо всех сил старалась их не провоцировать. Именно поэтому я безропотно отдала им все вещи и вкусняшки, полученные от офицера Ги, и даже последние сигареты от покойной доктора Ан. Я думала, что скоро уйду отсюда, так что мне было не жалко. Особое внимание я уделила Нун Каль, отдав ей почти новую баночку вазелина. А книгу «Сутра Сердца», оставшуюся пачку сигарет и две упаковки «Чокопая» я отдала Баль Ба Да. Когда я протянула ей книгу и сигареты, она своей шершавой ладонью снова и снова гладила меня по голове и щекам. Эта пожилая женщина, которая снаружи сошла бы за бабушку, обычно проводила дни с пустым взглядом, лишенная эмоций, но когда я заговаривала с ней, её лицо оживало. И тогда, когда она гладила меня во сне, и сейчас — странно, но мне это было приятно.

— Ты знаешь, за что Баль Ба Да здесь сидит?

Я слышала, что у неё самый долгий срок в нашей камере, и всегда удивлялась этому. Внешность обманчива, но Баль Ба Да выглядела просто как уставшая старушка.

— Она прижгла ступни мужа раскаленными углями из печки.

Нун Каль ответила, посасывая трубочку от «Аполло», который я ей дала.

— Муж буянил, они подрались, начался пожар, и дом сгорел дотла. Говорят, муж и дочь погибли в огне.

— …

— Видимо, он был конченым ублюдком. Иначе с чего бы? Баль Ба Да не такая старая, как кажется. Наверное, ровесница моей мамы. Представь, как она настрадалась, раз так постарела, онни.

Так вот почему её зовут Баль Ба Да («Ступня»). Грустная кличка. И тут мне стало любопытно.

— А как меня называют?

Я никогда не слышала, чтобы меня называли по прозвищу. Нун Каль замялась, а потом тихо ответила:

— Тебя просто… «Психопатка».

— …

— Сейчас-то ты нормальная, разговариваешь, но когда ты только попала к нам… Прости, онни, но ты была реально чокнутая. То ревела, то бормотала, то смеялась, то сама с собой говорила, а потом вдруг заявила, что ты певица Гым Ми. Такой цирк устраивала.

Вполне ожидаемо. Я лишь криво усмехнулась и промолчала.

Следующие десять дней всё шло идеально. Я вела себя как образцовая заключенная, готовящаяся к УДО. Мысль о скором освобождении делала меня великодушной. В такой ситуации мне было не до офицера Ги. Наоборот, связь с ним могла всё испортить, так что мне нужно было держаться от него подальше. После нашей последней встречи в кладовой я думала, что мы вернулись к исходной точке. Учитывая его гордость и педантичность, я полагала, что он придет в себя и отряхнется, как ни в чем не бывало. Но я ошиблась. Офицер Ги оказался настойчивее, чем я думала.

— П-почему, зачем вы это делаете?! А если кто увидит!

Во время уборки в медпункте он внезапно обнял меня сзади. Врач ненадолго вышла, но могла вернуться в любой момент. Я пыталась оттолкнуть его, шипя от страха быть пойманной, но он был непоколебим. Он зарылся лицом в мою шею, вдыхая запах.

— Ты же говорила, что любишь меня?

Его эрегированный член упирался мне в ягодицы. Я напряженно прислушивалась к звукам из коридора, но офицеру Ги было всё равно. Он вел себя как безумный.

— Отпустите! Это… это плохо кончится…

— Полюби меня снова, как-нибудь… Ты же любила? Ну же? Ты должна снова полюбить меня…

Как ребенок, требующий материнской любви, он прижимался и сжимал меня в объятиях. Это становилось опасным. Собрав все силы, я развернулась и влепила ему пощечину. Шлеп!

— Очнитесь! Что с вами?! Офицер Ги, вы с ума сошли? Хотите, чтобы вас уволили?!

Ударила я, а он стоял ошарашенный, словно только что проснулся, а потом с виноватым видом забормотал:

— …Прости, прости. Я не должен был так обнимать… Но я…

— Вам есть что терять, в отличие от меня! Зачем вам связываться с такой ничтожной заключенной, как я?! Вы же сами так сказали! Считайте, что это была интрижка, зачем вести себя так жалко?

— …

— Я же сказала, мне неинтересно, всё прошло. Вам по буквам объяснить? Офицер Ги, я вас больше не люблю. У меня к вам полное отвращение…!

По его щеке, где алел след от моей руки, покатилась слеза. Кап. Я чуть в обморок не упала от шока. Это казалось нереальным. Во-первых, офицер Ги плакал передо мной. Во-вторых, даже в таком виде он был чертовски красив, как герой кинодрамы. Почему он, с таким телом и лицом, так одержим мной? Это бесило и душило. Я хотела видеть мужчину, который ползает у моих ног, но когда это случилось, я не могла этого понять. Он ведь даже за человека меня не считал, так чего ему не хватает? Самое мерзкое — то, что его слезы тронули меня. Мне захотелось погладить его по щеке и обнять. С ума сошла, Ким Гым Ми. Я жестко отбросила эти чувства.

— Не делайте так… Я, я уже всё решила.

— …

— Так что… и вы, офицер Ги…

В коридоре послышались шаги. Услышав голоса врача и другого надзирателя, я быстро убрала метлу в шкаф и вышла в коридор. Всем своим видом показывая: нам больше не о чем говорить. Терять было что не только офицеру Ги. Передо мной спустилась другая веревка, и он мне больше не был нужен. К счастью, пощечина в медпункте, кажется, привела его в чувство. Офицер Ги больше не крутился вокруг меня и не пытался заговорить. Благодаря тому, что пастор включил меня в группу по украшению часовни к Рождеству, мои обязанности по уборке медпункта закончились. После этого, если мы и пересекались, он даже не смотрел в мою сторону. Снова стал той бесчувственной стеной, которой был раньше. И слава богу.

Беда не приходит одна, но и сюрпризы, видимо, тоже. За неделю до Рождества случилось еще кое-что неожиданное. Конец года и приближение праздника сделали атмосферу в тюрьме на удивление спокойной. Ужины стали сытнее, каждый день давали что-то особенное, поэтому даже у Ван Нё было неплохое настроение. Йе Рай всё так же была стервой, но вела себя тихо. В это время я с головой ушла в написание своего свидетельства.

«Из-за минутного помрачения я нанесла огромную рану другому человеку. За решеткой я каждый день размышляю о своей глупости. Став агнцем, следующим за Добрым Пастырем и словом Божьим, я усмирила свое сердце через служение и покаяние. Оставшуюся жизнь я хочу прожить без стыда, как дитя Божье. Благодарю Господа, который простил мои грехи и позволил увидеть истинный путь…»

Может, добавить больше драмы? Я грызла кончик карандаша, размышляя, когда Нун Каль заглянула через плечо.

— Онни, а ты хорошо пишешь.

— Это просто свидетельство, чего там писать.

— Не скажи. Я таких слов даже не слышала никогда. И почерк красивый, и ошибок нет, онни.

Правда? Я думала, у меня талант только к танцам. От похвалы я расправила плечи, чувствуя прилив уверенности, но тут раздался стук в железную дверь. Обернувшись, я увидела офицера Ги за решеткой.

— Номер 7059, на выход.

— …

Что опять? До рассмотрения УДО в начале года оставалось всего две недели. Через неделю мне выступать перед начальником тюрьмы. Причина, по которой он меня звал, вызвала у меня дежавю, и я застыла на месте.

— Номер 7059, на выход. К вам пришли на свидание.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 90 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава 29

Следуя за офицером Ги, я шла по коридору, в котором раньше не была. Свидание. Кто бы это мог быть? Наверное, кто-то из семьи Хам Ё Хи. Я смотрела на мужчину, идущего впереди. Он был неизменен. Под аккуратной формой угадывались широкие, словно высеченные из камня плечи, длинные руки, сужающаяся к талии линия спины, крепкие, подтянутые ягодицы и длинные ноги. Ситуация была неподходящей, но я не могла оторвать взгляд. Признаюсь, мне нравились лицо и тело офицера Ги. Мне нравилось прижиматься к нему, чувствовать, как он сосет и лижет меня, как входит внутрь. Наверное, я буду вспоминать об этом даже на воле. Но что поделаешь. Всё запуталось. У меня не было ни желания, ни сил распутывать этот клубок. Моя главная и единственная цель — выбраться отсюда, узнать, что с «Гым Ми», и вернуть своё тело. Я снова собралась с духом.

Комната для свиданий, где я оказалась впервые, была тесной, около трех квадратных метров, с перегородкой из металлических прутьев. Стулья стояли друг напротив друга, а позади места для заключенного был стол, за которым сидел надзиратель и записывал разговор. Я вошла, оглядываясь, и фигура за решеткой поднялась мне навстречу.

— Ё Хи!

Молодой мужчина. Лет двадцати с лишним. Мы были почти одного роста, так что высоким его не назовешь. Загорелое лицо, которое даже с натяжкой нельзя назвать красивым. Обычный, ничем не примечательный парень. Увидев меня, он прослезился. Судя по реакции, мы были довольно близки.

— …О… Мён Чжа?

Имя ему совершенно не подходило, но раз он пришел после письма, я назвала имя адресата. Мужчина с силой ударил себя кулаком в грудь и кивнул.

— Да, это я. Пак Чжэ Ман.

Пак Чжэ Ман посмотрел на меня с жалостью и тоской. «У него богатая мимика», — подумала я, когда он вдруг выпалил:

— Я Пак Чжэ Ман, твой парень, Ё Хи!

— …

— Почему такое лицо? Ты всё еще дуешься на меня?!

У Пак Чжэ Мана был голос, как паровозный гудок. Уши заложило. Я сделала вид, что устраиваюсь поудобнее, и почесала ухо.

— Нет… просто я… здесь немного ударилась головой… память то приходит, то уходит…

Я наплела первое, что пришло в голову. Пак Чжэ Ман, видимо, счел это правдоподобным и тут же закивал.

— Еще бы, в таком месте с ума не сойти. Знаешь, как я перепугался, когда получил твое письмо?

Что-то не сходилось. По его словам, он мой парень, а Хам Ё Хи сидит уже больше двух лет. Странно, что жених узнал об этом только сейчас. Это же бред. Где он был всё это время? Словно прочитав мои мысли, Пак Чжэ Ман объяснил:

— Ты, может, не помнишь, но мы встречались тайком от твоих родителей.

Сказав это, он скользнул взглядом вниз, к моей груди, которую едва было видно из-за перегородки.

— Мы страшно поссорились, и ты пропала. Я даже к твоим родителям пойти не мог, чтобы спросить. Знаешь, как я тебя искал? …Я думал, ты уехала в Сеул с родными.

Голос Пак Чжэ Мана дрогнул. Его глаза покраснели. Похоже, он действительно любил Хам Ё Хи. Я, ничего не помня и считая это не своим делом, молча слушала.

— Но ты молодец, вспомнила. О Мён Чжа — это же имя моей мамы. Мы так переписывались, чтобы никто не узнал.

А… Значит, Хам Ё Хи, как в романе, переписывалась с ним под женским именем, скрываясь от родителей. Какие страсти.

— Как ты? Здоровье как? Как тебе тут живется?

— …Тюрьма есть тюрьма…

— Посмотри, как ты исхудала… Я положил немного денег тебе на счет. Купи что-нибудь поесть, ладно?

Пак Чжэ Ман казался искренним. Я кивнула и решила разузнать то, что меня интересовало.

— А почему никто из моей семьи не приходит на свидания?

Ха-а… Мужчина глубоко вздохнул, что меня удивило. Сдерживая гнев, он ответил:

— Я сразу понял, что они за люди, когда они смотрели на меня как на грязь. Твои родители и братья — такие все из себя благородные. В вашем доме тех, кто не окончил университет, за людей не считают.

— …

— Станут они навещать дочь-преступницу?

Я догадывалась, но теперь убедилась: родители просто вычеркнули Хам Ё Хи из жизни. Стало её жаль. Живя в чужом теле, я, видимо, переняла часть эмоций.

— Ё Хи.

— А, да?

Пак Чжэ Ман стал серьезным.

— Знаешь, я… мои чувства не изменились. Даже после того, как ты исчезла.

— …

— У меня была только ты, и тогда, и сейчас.

Слова были сладкими, но я растерялась. Было две проблемы. Первая: внешность, голос и чувства Пак Чжэ Мана меня совершенно не трогали. Вторая проблема, вероятно, связанная с первой: я нервничала из-за офицера Ги, который сидел сзади и записывал каждое слово. Я поерзала на стуле и вяло ответила:

— Правда? Спасибо…

— Не за что. Это естественно.

Я украдкой оглянулась. Мужчина в фуражке невозмутимо что-то писал.

— Слушай, Чжэ Ман… а… можно я свяжусь с тобой, когда выйду?

— Конечно!

Черт, потише можно?

— Приходи по адресу. Нет. Напиши письмо перед освобождением на тот же адрес. Я встречу тебя.

— Не надо. Я сама найду.

Нужен ли мне будет Пак Чжэ Ман, решу потом. Мужчина просиял, явно надеясь на что-то. Скажу прямо: связываться с ним так, как он надеется, я не собиралась. Я смотрю на лицо. Из-за офицера Ги моя планка взлетела до небес, так что, если не случится ничего экстраординарного — вряд ли. Пока я строила планы, сзади раздался бесстрастный, как у робота, голос:

— Осталась одна минута.

Пак Чжэ Ман, зыркнув в мою сторону, прижал ладони к перегородке.

— Ё Хи-я…

— …

Я не двигалась, и он нетерпеливо постучал по стеклу. Пришлось накрыть его ладони своими. Пластик холодил кожу. Пак Чжэ Ман смотрел на меня так, словно это прикосновение было верхом блаженства.

— Помни только одно.

— …Что?

— Ты — моя женщина.

— …

— Время вышло.

Я тут же убрала руки. И вскочила со стула, словно только этого и ждала. Пак Чжэ Ман липким взглядом окинул меня с ног до головы, кивнул и встал. Попрощавшись, он повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился и снова повернулся ко мне.

— Ё Хи!

Я обернулась, и Пак Чжэ Ман одним движением спустил штаны и трусы до колен.

— Я храню верность!

В кустах черных волос болталось нечто, похожее на сморщенный морской огурец («мидодок»).

— Как и обещал, мой член верен тебе!

Блядь, что это было? Я застыла в смеси шока и отвращения, когда дверь с его стороны открылась, и вошел надзиратель, услышавший шум.

— Ё Хи! Мой член по-прежнему твой!

Пак Чжэ Мана тащили прочь, пока он натягивал штаны и орал во все горло. После его воплей наступила оглушительная тишина.

— …

У Хам Ё Хи и правда дерьмовый вкус. Как можно встречаться с таким? Мне стало искренне жаль её. Имея такое лицо и такую грудь, подцепить такой член? Дело не только в размере, просто Пак Чжэ Ман вызывал недоверие. Неприятное чувство, как от старой, липкой конфеты. Придется пересмотреть идею связаться с ним после освобождения. Для Хам Ё Хи это тоже ничем хорошим не кончится.

— 7059.

Низкий голос привел меня в чувство. Ах да, пора в камеру. Осознав, что я зависла, я резко развернулась и наткнулась на стену.

— …

Подняв глаза, я увидела, что офицер Ги нависает надо мной. Мы давно не стояли так близко. Знакомый мужской запах ударил в нос, и сердце забилось быстрее по многим причинам.

— П-простите. Я сейчас пойду.

Не давать повода. Не оставлять зацепок. Финиш близко. Я натянула равнодушную улыбку и попыталась обойти его. Но я всё еще была зажата в пространстве перед его широкой грудью, и тут его голос, мрачный до жути, пронзил мои уши.

— …Значит, не только мне ты сосала.

Глава 30

Я резко запрокинула голову, и под тенью козырька встретила его взгляд. В глазах офицера Ги снова полыхало знакомое мне собственничество, но теперь оно было затянуто тонкой пленкой гнева и стыда. Удивительно, но он выглядел даже немного обиженным.

— Ч-что вы такое говорите…

— Ты мне сосала, потому что скучала по члену того мужика?

— Что?

— Видимо, у номера 7059 есть свой постоянный хуй.

В глазах потемнело. Я и подумать не могла, что услышу такое от офицера Ги. Единственный раз, когда он ругнулся, был тогда, когда я запретила ему кончать, и он пробормотал что-то себе под нос от муки. Офицер Ги всегда обращался к заключенным на «вы», никогда не опускался до «эй, ты» или «сучка», как другие. Даже когда я говорила непристойности, он только краснел. И вдруг — такие слова про «хуй». Конечно, я растерялась.

— П-послушайте, офицер Ги…

— Когда выйдешь, будешь сосать ему?

— …Ха…

Я думала, он издевается, но офицер Ги был абсолютно серьезен. Он задавал вопрос так, словно от моего ответа зависела судьба мира. Это было нелепо и абсурдно. Дело плохо. Инстинкт самосохранения забил тревогу.

— К-какое вам дело?

Предчувствие шептало, что даже если я выйду по УДО, это может быть не концом. Я хотела покончить со всем. Со всем, что держало меня в пленку. Я не хотела больше никаких оков. Я знала вкус свободы. Затылок пронзила острая боль. Словно череп раскалывался, словно меня ударили. Инстинкт кричал: Беги, беги отсюда! Сжав голову руками, я с трудом выдавила:

— Пойду я к нему или нет — вас это не касается, офицер Ги.

— Даже если я скажу, что ты мне нравишься, всё равно не касается?

— …

— Я… номер 7059 мне нра…

«Я люблю тебя такой, какая ты есть». Кто-то однажды сказал мне это.

— Не лгите.

Это ложь. Он не может меня любить. Он…

— Тогда скажите, что любите Ким Гым Ми. Назовите меня по имени, а не по номеру.

— …

Ну конечно. В конечном счете, это лишь самообман того, кто провел черту. Высокомерие и каприз того, кто смотрит сверху вниз.

— Между нами ничего нет. Хы… Любить такое… это же бред…

Я бормотала бессвязно, и он схватил меня за плечи. В этот момент его руки показались мне кандалами.

— …Вы мне больше не нужны, офицер Ги! Оставьте меня в покое!

— …

— Просто… дайте мне свободу…

Как ты мог так поступить со мной! Фраза, совершенно не подходящая к ситуации, пронзительно закричала в моей голове. Череп словно взорвался от дикой боли, и мир погрузился во тьму.

Люблю, люблю. Я люблю тебя. Во тьме эхом разносилось чье-то безнадежное признание.

***

Луг на холме, а за ним — синее небо, похожее на лист бумаги, по которому плывут пушистые облака. Солнце яркое, до рези в глазах, но не жгучее. Ветер свежий, тепло ласкает кожу. На зеленом лугу мирно пасутся несколько милых овечек с пушистой белой шерстью. Они не пугаются, когда я подхожу. Наоборот, подходят ближе и тычутся мордочками мне в грудь. Я зарываюсь лицом в их мягкую шерсть, вдыхая приятный запах. Счастье. Я люблю этот покой.

Ме-е-е-е… Овцы заблеяли. Вдали на холме показалась пастушья собака. Пора возвращаться. Я отпущу вас. Я прошептала это в пушистое ухо. Увидимся. В следующий раз, когда встретимся, узнай меня. Меня зовут… Покачивая курдючками, овцы направились к собаке на холме. Заметив овец, стройная четырехлапая фигура стремглав бросилась вниз по склону. Пусть они доберутся благополучно. Я махала рукой, провожая их взглядом. Тонкая пасть, стоячие уши, развевающаяся длинная шерсть… и блеск острых клыков. Пасть раскрылась и сомкнулась на шее овцы. Белая шерсть разлетелась в стороны, окрашиваясь в алый цвет. Ме-е-е-е! Мирный холм с овцами окрасился в цвет кровавого крика.

***

Кончик носа замерз. От каждого шага по мерзлой земле леденели ноги. Я шла по спортплощадке, спрятав руки в рукава, а семенящая рядом Нун Каль, сжавшись в комок, жаловалась:

— Ох, как же холодно, онни…

Сегодня небо было темным, словно затянутым тучами. Середина декабря, до Рождества четыре дня, и холод был особенно лютым.

— Все кости ломит. Ты-то как, онни, отошла немного?

В голосе Нун Каль звучало беспокойство. Я упала в обморок в комнате свиданий три дня назад. Очнулась я, как обычно, глядя на унылый потолок, укрытая вонючим одеялом в своей камере.

— Удивительно. С виду слабая, в обмороки падаешь, а как на Ван Нё кидалась — откуда только силы взялись? …Кстати, онни, говорят, будет комиссия по УДО?

— Да.

— Эх, везет тебе. Я же говорила, ты здесь не задержишься.

Нун Каль пинала мелкие камешки под ногами. Обычно заключенные любили эти 15 минут прогулки после обеда, но сегодня на площадке было пустынно. Все жались к стенам зданий, где хоть немного грело солнце, дрожа от холода. Изо рта вырывались облачка пара.

— Нун Каль, а ты видела начальника тюрьмы?

— Ага, видела. Мужик лет пятидесяти. Красивый, кстати.

— Говорят, он придет на рождественскую службу.

— Он всегда приходит по праздникам. На день рождения Будды, Рождество, день основания государства… И в такие дни дают что-то вкусное.

Я кивнула. Может, мне и правда повезло. Если начальник тюрьмы услышит мое свидетельство, это может положительно повлиять на решение комиссии. До Рождества оставалось три дня. Обычно комиссия заседает сразу после Нового года и выпускает в течение недели, так что недели через две я могу оказаться на свободе.

— Онни, будь осторожнее с Йе Рай.

Я перестала думать о своем и посмотрела на Нун Каль. Она была ниже меня на голову и сейчас шептала, косясь в угол площадки. Там Йе Рай и Ван Нё о чем-то хихикали.

— Опять ты за своё?

— В тот день, когда ты упала, офицер Ги отнес тебя на руках. Йе Рай это видела и теперь точит на тебя зуб.

— …А что ему было делать, катить меня, что ли?

— Йе Рай безумно влюблена в офицера Ги. И особенно злится на тебя.

Я уже слышала это. Главное — не связываться с ней и быть осторожной, так что я просто кивнула. О том, что произошло в комнате свиданий, я старалась не думать. Стоило вспомнить слова офицера Ги, свои слова, голоса в голове — как затылок начинал нестерпимо ныть. Если снова упаду в обморок, будет плохо. Поэтому я решила выбросить всё из головы. Времени осталось немного.

Пи-и-ик. Сигнал возвестил об окончании прогулки. Я и другие заключенные, разбросанные по площадке, потянулись к входу в пост охраны. Все торопились уйти с холода, толкаясь в очереди, поэтому я не спеша встала в самом конце. По одному мы проходили через пост внутрь здания. Нун Каль вошла, и вскоре настала моя очередь — последняя. Я переступила порог. В будке пахло керосином от горелки. Тепло коснулось лица, и я расслабилась, но тут же напряглась. Мужчина, стоявший и просматривавший бумаги, сразу бросился в глаза. Сегодня на посту дежурил офицер Ги. Вместе с тем двадцатилетним надзирателем, который в прошлый раз заставлял меня раздеться.

— 7059, потряси одеждой.

По приказу молокососа я попрыгала, тряхнув одеждой.

— Ничего не спрятала?

— Нет.

С безразличным видом он кивнул и лениво махнул рукой:

— Тогда иди…

— Постой.

Зловещий голос прервал молокососа. Строгий тон.

— Спрашиваешь, не спрятала ли? Если она скажет «нет», ты поверишь?

Взгляд был направлен на меня, но упрек предназначался явно молодому надзирателю. Смешно слышать это от того, кто сам так поступил со мной в прошлый раз, но парень явно струхнул.

— Простите!

Тук, тук. Указательный палец офицера Ги постучал по металлическому столу, словно отсчитывая что-то.

— Спусти штаны.

— …

— 7059, спустить штаны. До щиколоток.

Это что, месть?

— Не слышишь? Приказали снять низ! — подгавкивал сбоку молокосос, как зловредная золовка.

По-хорошему, надо было испугаться и подчиниться, но во мне вдруг проснулось нелепое упрямство. Мой скверный характер никуда не делся. Сцепив зубы, я спустила штаны. Длинная куртка прикрывала бедра, так что трусы не были видны всем подряд. Но я не думала, что офицеру Ги этого будет достаточно. Он медленно подошел, стуча каблуками, и концом дубинки приподнял край моей куртки. Показались бесформенные белые трусы на резинке. Такие же, как у всех женщин, стоящих сейчас в коридоре за дверью.

— Ноги шире.

— …

Я расставила ноги. Офицер Ги, всё еще держа куртку дубинкой и глядя на мои трусы, произнес совершенно деловым тоном. Словно здесь не было ничего личного, только работа.

— В трусах что-то спрятано?

— …Н-нет, ничего нет.

— И я должен поверить на слово?

— …

— Спускай.

Он подтолкнул меня дубинкой, торопя. Раньше он такого себе не позволял. Даже когда я дала ему пощечину и назвала жалким, он сохранял свое достоинство. Я забыла, что он занимает положение, позволяющее ему быть жестоким, если он того захочет.

— Мне самому стянуть?

Блядь, блядь… Спустить трусы — не проблема. Офицер Ги видел и не такое. Но мне было противно, что на это пялится молокосос, сглатывая слюну и тараща красные глаза, как в зоопарке. Смешно. Я была готова на всё, чтобы вернуть своё тело, использовала офицера Ги, но перед другими мужчинами-надзирателями цепенела. Когда они пытались что-то мне приказать, меня накрывали отвращение и страх. Я прикусила губу до крови, принимая решение. Зацепила большими пальцами дешевую резинку на талии и резко потянула вниз. Вопреки моему намерению стянуть всё разом, трусы застряли чуть ниже пупка. Дубинка прижала их к моему животу. Он изучал мое лицо, словно взвешивая что-то. Тишина, нарушаемая лишь бульканьем воды в чайнике на керосинке.

— Ты. Выйди.

Тихо приказал офицер Ги, не сводя с меня глаз. Видимо, офицера Ги боялись, потому что молокосос вылетел за дверь без лишних слов. И даже аккуратно прикрыл за собой деревянную дверь, хотя ему не приказывали.

Глава 31

— Теперь я вижу, ты та еще лгунья.

Его тон был полон упрека.

— Говорила, что покажешь только мне, а сама раздвигаешь ноги где попало.

— …

— Почему? Понравился тот молокосос?

Хотя он говорил с издевкой, в его глазах, на удивление, читалась обида. Длинный, закругленный конец дубинки скользнул между моих ног.

— Если будешь так течь направо и налево…

— …Хы-т.

Твердый конец дубинки тук-тук — постучал по моему клитору, а затем начал настойчиво тереть его.

— …То что делать мне?

Дубинка ходила вперед-назад, как член, потирая меня между ног. Он двигал ей легко, без усилий, дразня меня. Жесткая палка скользила по широкой ластовице трусов, задевая, надавливая и растирая клитор. Я стиснула зубы, чтобы не издать ни звука. Напряжение быстро сменилось возбуждением, тело откликнулось на знакомую стимуляцию, и я почувствовала, как мокну. Я попыталась свести ноги, но офицер Ги втиснул свое колено между моих бедер, не давая закрыться.

— Я же говорил. Не пожалей.

— …Хыт.

Тонкий стон всё-таки вырвался наружу.

— Я тебе больше не нужен?

С каждым движением дубинки мое глупое тело разгоралось от знакомого удовольствия. Трусы уже промокли насквозь, оставляя влажный след на черной дубинке. Я прикусила губу до боли, сдерживая стоны. Всего через одну деревянную дверь, в коридоре, стояли в очереди женщины, с которыми я только что ходила на прогулку.

— Ты же говорила, я могу сделать всё что угодно.

— …Хы… ът…

— Если ты так поступаешь, то… что мне делать?

В его голосе слышалась какая-то горечь, но я уже теряла рассудок. Ноги слабели, я чуть не упала, но офицер Ги притянул меня к себе. Я уткнулась лбом в его форменную куртку и застонала. Тук — дубинка упала на пол. Я услышала звук расстегиваемой пряжки и увидела, как он достает свой эрегированный член. Он обнял меня, прижимая член к моей промежности, прямо к трусикам, сквозь которые просвечивали волосы.

— Иди ко мне.

Твердый член, словно обладая собственной волей, свободно терся между моих ног. Знакомый оргазм уже подступал к горлу, когда он поцеловал меня. Стон, пропитанный восторгом и стыдом, радостью и отчаянием, удовольствием и слезами, исчез в его рту. Дерг. Наши тела дрогнули в унисон, и я почувствовала горячее тепло на передней части трусов. Глядя на меня, тяжело дышащую, он, только что кончивший, тихо пробормотал с затуманенным взглядом:

— Я… стану тебе нужен.

— …Хы-ы…

Его уверенный тон резанул слух. То, что он заставил меня испытать нежеланный оргазм, тоже бесило. То, что белье промокло не только от его семени, но и от моих соков, ранило мою гордость и вызывало стыд.

— …Пошел ты… на хуй.

Я всё-таки выругалась, и офицер Ги рассмеялся. Удивительно восторженно и ненавистно одновременно. Он разжал руки, и я, обессиленная, сползла на пол, потом с трудом встала и подтянула штаны. Когда я открыла деревянную дверь и вышла в коридор, длинная очередь женщин обернулась ко мне. Нун Каль смотрела с беспокойством и любопытством, беззвучно спрашивая губами: «Ты в порядке?». Что значит «в порядке»? Неужели они слышали, хотя я изо всех сил сдерживалась? Непривычный стыд обжег мне шею. Хлюпающие от влаги трусы только усиливали это чувство. Взгляды не задержались на мне надолго, так как молодой надзиратель поторопил нас. С каждым шагом ноги дрожали. Едва я вернулась в камеру, сняла тапки и ступила на желтый линолеум, как заметила, что все, кроме Баль Ба Да, у которой разболелись колени, уже были в сборе. Я оглядывала тесную камеру, когда на меня что-то налетело и сбило с ног. Бабах!

— Ай, что, что такое?!

Я закричала, но Йе Рай не обращала внимания, принюхиваясь ко мне. Она уткнулась носом мне в шею, потом в грудь. Вела себя как зверь. Я отбивалась, пытаясь вырваться, но откуда в её тощем теле взялась такая сила? Я не могла сбросить её. Слышалось хихиканье Ван Нё, словно она смотрела забавное шоу. В конце концов Йе Рай принюхалась к моему паху и, сверкнув глазами, дернула мои штаны вниз.

— Сумасшедшая! Отпусти!

Я отчаянно держала пояс, но Йе Рай удалось стянуть штаны ниже пупка. Пошарив там рукой, она понюхала пальцы, словно проверяя запах, и уставилась на меня с убийственной яростью.

— Ах ты, сука, всё-таки сделала это!

— Кха!

Она схватила меня за грудки и встряхнула.

— Ты, дрянь! Ты трахалась с офицером Ги?

— О чем ты… чокнутая!

— У тебя между ног спермой несет, врать вздумала?! Вся в сперме и врешь? Ты в будке с офицером Ги кувыркалась? Говори правду, сука!

Она всё поняла. Я брыкалась, но не пыталась оттолкнуть её или вцепиться в волосы. Мне нельзя устраивать драку. Я старалась сохранять спокойствие, хотя понимала, что перед бешеной собакой это бесполезно.

— …Я не понимаю, о чем ты, ничего не было.

Хлесть! — пощечина отбросила мою голову в сторону. Держа меня одной рукой за грудки, другой она снова замахнулась, тряся меня за одежду.

— Не пизди, сука! Я сразу просекла, когда ты перед офицером Ги сиськами трясла. Ах ты тварь! Убью!

Бешенство Йе Рай было пугающим. Она и раньше меня недолюбливала, но такой открытой враждебности я не видела. Ладонь снова прилетела мне в щеку. Удар был такой силы, словно она решила меня убить. Как лопатой по лицу.

— Лиса драная, если ты будешь так вилять хвостом перед офицером Ги… сука! Я же предупреждала!

Меня мотало от ударов. Я не сопротивлялась. Чем больше я молчала, тем больше бесилась Йе Рай. Нун Каль, дрожа от страха, попыталась схватить её сзади. От обиды и боли, от того, что не могла ответить тем же, я всё-таки выплюнула:

— Блядь… Жри сама. Мне этот офицер Ги даром не нужен, поняла?

— Ах ты!

Йе Рай замахнулась снова, Нун Каль с трудом удерживала её руку, когда раздался стук в железную дверь. Бум-бум. Через маленькое окошко с решеткой в камеру проник спокойный голос виновника этого переполоха, и все замерли.

— Сядьте на свои места.

— …

— Второго предупреждения не будет. Сядьте у стены и выпрямитесь.

Это был офицер Ги. Неизвестно, как долго он наблюдал. Йе Рай бросила на меня предупреждающий взгляд и отпустила. Я, обессиленная, сползла на пол, а затем медленно поднялась. Отряхнув помятую робу с оторванной пуговицей, я прислонилась спиной к стене. На противоположной стене я встретилась взглядом с Йе Рай, которая всё еще свирепо смотрела на меня. Драться я не могла, но уступать в гляделках не собиралась. Я смотрела на неё с нескрываемым отвращением, когда дверь со скрежетом открылась. Офицер Ги вошел в камеру в обуви. Его начищенные туфли топ-топ — сделали несколько больших шагов и остановились передо мной. Он опустился на одно колено передо мной. Взгляд из-под козырька скользнул по моим горящим глазам и красной щеке. Длинная рука потянулась ко мне, и большой палец осторожно коснулся моей щеки.

— Ы-ы…!

Щека болела, да и этот жест был всё равно что подлить масла в огонь. Я поспешно оттолкнула его руку. Офицер Ги выпрямился и повернулся к Йе Рай.

— 5983. Встать.

Нехотя, Йе Рай поднялась. В отличие от той фурии, что готова была меня сожрать, сейчас она стояла смирно и кротко. Невероятно. То есть, до этого момента ни Йе Рай, ни кто-либо в этой камере не боялись офицера Ги. Я тоже думала, что он просто сделает замечание.

ШЛЕП! — с влажным звуком Йе Рай вскрикнула и рухнула на пол.

— …

Ни та, кого ударили, ни те, кто смотрел, не могли вымолвить ни слова. Не потому, что такое случалось редко. А потому, что это сделал офицер Ги. Офицер Ги мельком глянул на распластавшуюся на полу Йе Рай и направился к раковине в углу камеры. Там, где мы умывались и мыли посуду, и откуда иногда несло канализацией. Он взял висящее там полотенце и намочил его. Этот момент, когда я смотрела и думала «да не может быть, неужели», показался мне вечностью. Без лишних движений намочив и туго отжав полотенце, он вернулся ко мне и снова опустился на одно колено. К моей распухшей от ударов щеке прижалось холодное полотенце.

— …

До рождественской службы четыре дня, до Нового года неделя, до выхода отсюда… Время, которое, как я думала, пролетит незаметно, вдруг показалось бесконечно далеким. Дурное предчувствие, что всё пошло по пизде, медленно расползалось по телу, обжигая охлажденную щеку.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 100 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава  32

— «…Став агнцем, следующим за Добрым Пастырем, я усмирила свое сердце через служение и покаяние».

Я дочитала предложение, и живот предательски заурчал.

— «Оставшуюся жизнь я хочу прожить без стыда, как дитя Божье. Благодарю Господа, который простил мои грехи и позволил увидеть истинный путь…»

С трудом дочитав последнюю фразу, я посмотрела на пастора, который слушал, скрестив руки на груди. Он кивнул.

— Неплохо. Но голосу не хватает силы. Если добавить немного эмоций, будет намного лучше.

Силы в голосе не было, потому что я нормально не ела уже два дня. У меня не было сил даже оправдываться, так что я просто кивнула. Утро накануне рождественской службы. Мне разрешили пропустить утреннюю смену, и я была в часовне. Из-за визита начальника тюрьмы надзиратели снисходительно отнеслись к моей репетиции. Благодаря этому я смогла перевести дух, но голод никуда не делся. Два дня назад Йе Рай набросилась на меня, словно собиралась убить, но, испугавшись гнева офицера Ги, она притихла. Она больше не сверлила меня взглядом, не пыталась выдрать волосы и не нападала во сне. Нун Каль говорила, что Йе Рай просто сгорает от стыда, получив пощечину от мужчины, в которого безответно влюблена, и что мне повезло. Но тревожное чувство не покидало меня. Голодала я не из-за Йе Рай, а исключительно из-за Ван Нё. Перед Рождеством в меню появились деликатесы, и у Ван Нё, и без того прожорливой, разыгрался аппетит. Она начала отбирать мою порцию. Когда я смотрела на неё с немым возмущением, она ухмылялась и говорила:

— Попроси у офицера Ги. Повиляй хвостом, он даст.

Ван Нё знала, что я не побегу жаловаться офицеру Ги, даже если у меня отберут еду. Я готовилась к УДО. Мне нельзя было создавать проблем. Она была права. Я терпела два дня, перебиваясь жалкими остатками, которыми делились со мной Нун Каль и Баль Ба Да.

— Думаю, готово. Я чувствую, как велика была милость и любовь Господа к нашей сестре. Я лично встречусь с начальником тюрьмы и передам рекомендательное письмо. Номер 7059, ты хорошо потрудилась.

Слезы навернулись на глаза. Бог не оставил мои страдания без внимания. Когда решение об УДО будет принято, я попрошу начальника Пака перевести меня в другую камеру. Если отдам все деньги, которые прислал Пак Чжэ Ман, это не составит труда. Здесь были правила, но в то же время их не было. Иногда они были строгими, а иногда — как будто их и вовсе нет, всё зависело от того, кто у власти. Теперь у меня были деньги, так что стоило попробовать. Когда решение об освобождении будет принято, даже начальник Пак не посмеет приставать. Ведь я скоро стану свободным человеком. При освобождении дают немного денег на дорогу. Я сяду на автобус до Сеула. Поеду в Ыльчиро, в агентство «Starline», встречусь с президентом, а потом поеду в больницу, где лежит мое настоящее тело. От одной мысли об этом к горлу подкатывал ком. Я дважды попала в переплет, но мое тело и разум живы. Этого достаточно. Нужно лишь продержаться, притвориться мертвой до этого момента. Я снова укрепилась в своем решении. К счастью, пастор дал мне «Чокопай». Я жадно проглотила его и отправилась на дневную смену.

Утром я паковала палочки, а после обеда шила. Удивительно, но я умела обращаться со швейной машинкой. И когда нужно было шить вручную, мои руки привычно брали иглу. Я считала, что это навыки, которые помнит тело Хам Ё Хи.

Ц-ц-ц, красивая, талантливая, жила бы нормально. Как такая молодая девчонка попала сюда? Ц-ц-ц.

Я невольно цокала языком, жалея её. Я взяла кусок ткани из высокой стопки и подсунула под иглу. Чувствовала на себе косые взгляды, но делала вид, что не замечаю.

Это она, та сучка, что охмурила офицера Ги. Мордашка смазливая. Посмотри на эти сиськи, неудивительно, что даже этот чурбан повелся. Лиса, прикидывается дурочкой, а сама хвостом вертит.

Все эти шепотки я слышала последние два дня. Они специально говорили так, чтобы я слышала. Словно пытаясь заглушить их, я нажала на педаль, толкая ткань. Др-р-р-р-р! Шум машинки проложил строчку. Как и везде в тюрьме, в мастерской всегда дежурил надзиратель. Здесь было много опасных предметов, поэтому даже те, кто обычно ленился, здесь не спускали с нас глаз. Поэтому мастерская была самым опасным, но и самым безопасным местом. Сегодня дежурил начальник Пак. Заложив руки за спину, он прохаживался по рядам, суя нос во всё подряд. Я мельком глянула на него и продолжила строчить. Сколько времени прошло? Пока я мысленно повторяла текст свидетельства, который уже выучила наизусть, стопка готовой ткани заметно выросла. Начальник Пак, получив сообщение от молодого надзирателя, оглядел цех и вышел. Увидев это, я выпрямилась и потянулась.

— 7059, отнеси то, что нужно погладить, в прачечную.

Женщина, выполнявшая роль бригадира, обратилась ко мне. Она тоже была примерной заключенной и, как я знала, тоже готовилась к УДО. Наверное, поэтому она относилась ко мне мягко. Я взяла стопку готовых изделий и пошла в прачечную. Внутри пахнуло жаром и запахом моющего средства. Прачечная, отделенная от цеха одной дверью, была просторной. В одной части стирали, в другой — гладили, в третьей — складывали белье. Я направилась в зону глажки, откуда валил пар. Над широким столом висел паровой утюг, источая жар.

— Это на глажку.

Нужно было просто положить стопку на свободное место. Летом здесь, наверное, ад, но зимой тепло и уютно. Я думала об этом, совершенно расслабившись. И поняла свою ошибку слишком поздно. Меня схватили за шиворот и швырнули на пол, не дав даже пискнуть. Я попыталась встать, но что-то тяжелое ударило меня по затылку.

— Ух!

— Сука, думала, я так это оставлю?

В этой тюрьме был только один человек, способный на такую ненависть ко мне. Увидев Йе Рай, оседлавшую меня, как в тот раз, я похолодела. Но сейчас всё было иначе. В её налитых кровью глазах читалось желание убить. Женщина, сидящая на мне, собиралась не просто избить меня, а убить. По-настоящему.

— О-отпусти…!

— Тварь… Ты соблазнила моего мужа? Гадина. Думала, уведешь моего мужчину и будешь жить припеваючи? Сегодня мы обе сдохнем… Блядь… суки…

С Йе Рай творилось что-то неладное. В её бормотании «мужчиной» мог быть офицер Ги, а мог быть и кто-то другой. Вспомнились слова Нун Каль.

— Йе Рай говорит, что села за мошенничество, но ходят слухи, что за прелюбодеяние.

Офицер Ги, который даже не смотрел на неё, стал для неё «её мужчиной», которого я украла. Она скрежетала зубами. Впервые мне стало по-настоящему страшно. Дыхание смерти коснулось меня ледяным холодом. Я пыталась оттолкнуть её, но под тяжестью её тела не могла пошевелиться. Сдавленным голосом я впервые произнесла эти слова в тюрьме:

— Помогите… спасите… спа…

Но никто не помогал. Почему? Потому что я «охмурила» офицера Ги? Пока все стояли и шушукались, Йе Рай потянулась за утюгом. Раскаленный утюг, извергающий пар, даже на расстоянии обдавал жаром.

— Этой мордашкой ты его заманила? Таким сучкам, как ты, надо преподать урок. Поймешь, когда изуродую!

— Н-нет… помогите, спасите… спасите…

Плоская подошва утюга приближалась к моему лицу. Было горячо.

— А-а-а! По-помогите, кто-нибудь…!

Страшно… Ужасно… Помогите, спасите… Даже если выживу, что будет с УДО? Что мне делать? Пш-ш-ш. Утюг шипел. Казалось, выбора нет, и в глазах потемнело. Предчувствуя боль, я зажмурилась. Кхк. С этим звуком утюг упал рядом со мной. Я резко дернула головой, и совсем рядом раздалось шипение прижигаемой ткани — чш-ш-ш. Открыв глаза, я увидела, что на меня брызнуло что-то горячее. Не пар, не вода. Кровь.

— Кх, кха… кх!

Издав странный звук, Йе Рай схватилась за шею той рукой, в которой держала утюг. Из её шеи фонтаном била алая кровь, а в ране торчала зубная щетка. Розовая щетка с растопыренной щетиной. А рядом стояла Баль Ба Да. С выражением ярости, которого я никогда у неё не видела. Вспомнилась сгорбленная спина старухи, которая постоянно терла что-то о стену. Результат её трудов теперь торчал в шее Йе Рай.

— Кха!

Йе Рай, харкая кровью, рухнула прямо на меня.

Глава 33

Что с закрытыми глазами, что с открытыми — сплошная тьма. В ней ничего нет. Мне это не нравилось, я с трудом разлепляла веки, но видела ту же тьму. Снова закрыть, открыть, закрыть… И так раз за разом.

— …

Сколько бы я ни моргала, реальность не менялась. Холод, сжимающий со всех сторон, заставлял тело дрожать. Я сжалась в комок. 19 831… 19 832… Я уже не помнила, когда перестала считать секунды. Кажется, очень давно. Хоть сюда не проникал ни луч света, я знала размеры и форму этой комнаты. Стоило протянуть руку и чуть пошевелиться, как пальцы натыкались на стены. В углу стоял алюминиевый таз, который гремел, если его задеть. Дзынь. Вряд ли мне оставили его, чтобы умываться в темноте. Это было для нужды. От стен веяло сыростью и холодом, воздух был спертым, пахло плесенью, влагой и мочой. Карцер был несравнимо холоднее, теснее и вонючее общей камеры.

Есть хочется… Сколько дней я не пила воды?..

Во рту пересохло, горло слиплось и саднило. В месте, где нет окон и царит вечная тьма, невозможно отличить день от ночи. Но физические страдания были ничем по сравнению с тем, что произошло.

— Это не я! Йе Рай, 5983, напала первой, я просто стояла…

Никто меня не слушал. За спиной ошарашенного начальника Пака появились надзиратели. Они оттащили от меня труп Йе Рай и увели Баль Ба Да. Меня, лежащую на полу, тоже схватили под руки и вздернули вверх. Видя их настрой, я кричала и оправдывалась, но никто не слушал. Меня тащили волоком, с меня слетела обувь, пятки стерлись о грубый асфальт, но в итоге меня швырнули сюда. До последнего я наивно полагала, что это недоразумение, что они разберутся и выпустят меня.

Сколько дней прошло? Неужели уже Рождество? Не может быть. Я же должна читать свидетельство перед начальником тюрьмы. Они не могут пропустить такое важное мероприятие. Кроме меня, некому это сделать, не может быть… От подступившей паники я с трудом поднялась. Голова кружилась от голода. Опираясь рукой о сырую стену, я побрела к железной двери. Ударила кулаком — бум! — звук эхом разнесся по камере. Я выдавила из себя голос:

— …Эй, послушайте…! У меня… на Рождество… важное выступление! Т-там будет начальник тюрьмы… Я, я должна выйти…!

Я сказала всего пару фраз, но задохнулась. Хотелось кричать, но живот сводило, сил не было, и слова обрывались. Задыхаясь, я колотила в дверь всем телом, но ответа не было. Я бы обрадовалась даже, если бы кто-то рявкнул: «Заткнись!» Неужели все исчезли, оставив меня здесь одну замурованной? От этой мысли накатил ужас.

— …П-помогите…! Я этого не делала… Ха-а… Это не я! …П-помо…

В ответ — только мое собственное эхо. Силы покинули меня. Я сползла по двери на пол. Закрываю глаза, открываю — тьма. Испугавшись этой густой черноты, где нет ни света, ни надежды, я снова зажмурилась. В сотый раз.

Лязг. Тук. Звук заставил меня открыть глаза. Сквозь мутную пелену я увидела слабый луч света, который тут же исчез. Как ужаленная, я вскочила и на коленях поползла к двери. Я хотела успеть, пока свет не исчез окончательно, пока тот, кто стоял за дверью, не ушел.

— …Эй, послушайте! Здесь… я, я… пожалуйста…!

Я умоляла, как и до потери сознания, но снаружи было тихо. Зато коленом я наткнулась на что-то шуршащее. Я лихорадочно схватила это. Сорвав обертку, я откусила кусок. Твердые рисовые зерна. Запахло затхлостью, на вкус — кислятина. Сколько это здесь лежало?

— Ы, тьфу!

Я выплюнула, не в силах прожевать. Видимо, я еще не настолько оголодала. Как бы ни хотелось есть, проглотить эту тухлятину было невозможно. Подавив тошноту, я разрыдалась от жалости к себе. Бессилие, от которого оставалось только выть, окутало меня, и тут же нахлынул страх. От меня сильно пахло кровью. Это кровь Йе Рай. Меня бросили сюда сразу, не дав ни переодеться, ни умыться. При мысли о горячей, липкой, темно-красной жидкости с запахом железа голова взорвалась болью.

— …Хы-ы…! Ы…!

Я схватилась за голову и согнулась пополам. Казалось, вся кровь прилила к мозгу. Распластавшись на сыром, ледяном полу, я стонала. Вопрос, который я задавала себе сотни раз с того момента, как меня ударили по голове, и до сегодняшнего дня в теле Хам Ё Хи, снова всплыл в сознании.

Что я сделала не так? Неужели я прожила жизнь так неправильно? За что мне это?

— Этот мужчина тебе не по зубам. Ты же сама понимаешь?

Что я сделала не так, черт возьми?

— Я говорю это, потому что ты, кажется, не догоняешь. Я тоже не хотела до этого доводить.

Не ври. Я не верю.

— По крайней мере, он считает меня равной себе. …В отличие от тебя.

— Почему ты так поступаешь со мной… На мое бормотание сквозь зубы пришел ответ.

— Не знать своего места — это тоже грех, Ё Хи.

Я не такая. Пусть наказывают таких, как ты.

Искаженные фразы, которые я не могла произнести вслух, сотрясали мой разум. Тук. Сознание отключилось.

***

Зеленый холм с овцами. Ветер колышет подол платья на мирном лугу. В носу запах влажной травы. Знакомый пейзаж дарит покой. От нахлынувшей ностальгии наворачиваются слезы. Что-то мокрое коснулось кончика пальца. Я посмотрела вниз. Маленький ягненок с пушистой белой шерстью лижет мне руку.

— Ты жив.

Я думала, ты исчез навсегда. Слезы радости и тоски наполнили глаза.

— Ты жив…

Ме-е-е-е. Тихо блея, черные, чистые глаза смотрели на меня снизу вверх. В них читалось любопытство: «Почему ты так говоришь?». Как почему? Я думала, ты умер.

— Потому что тогда ты…

Острые клыки, белая шерсть в крови, крик о помощи «Ме-е-е-е!».

— …Ха!

Я открыла глаза. Знакомая тьма была на месте. Но ощущение на кончиках пальцев не было галлюцинацией — что-то продолжало трогать меня. Что-то мокрое и живое.

— И-ик!

Поняв, что это, я инстинктивно отпрянула. Маленькое существо, испугавшись не меньше меня, издало громкий писк «Пи-и!». Оно тоже ничего не видело в темноте и, мечась, натыкалось то на мои ноги, то на руки.

— А-а! Уйди! Не подходи!

В панике я отползла в угол и вжалась в стену. Видимо, где-то была нора, и оно убежало, потому что звуки стихли.

— Хы-а… хы… хык…

Во рту не было ни капли влаги, но слезы всё равно текли. Ничего не видеть, ничего не слышать — это было страшнее всего. Никто меня не найдет. Я исчезну навсегда, и никто не узнает, что я была здесь, в этом теле, в этой черной комнате.

— Хы-ы… хнык…

Нельзя терять рассудок. Если соберусь, то… Нет, ты сдохнешь здесь. Нет, я буду жить. Выживу и… И что ты будешь делать, если выживешь? УДО накрылось, остаток срока будешь гнить здесь как Хам Ё Хи. Нет, я не буду жить как Хам Ё Хи. Я обязательно вернусь и стану Гым Ми…

Чтобы привести мысли в порядок, я начала говорить. С трудом выталкивая слова из пересохшего горла.

— …Став агнцем… следующим за Добрым Пастырем… хык… хочу прожить без стыда… хы-ы-ык…

Спасите. Спасите меня, кто-нибудь. Пусть я стану кем угодно, только не собой нынешней. Если Бог есть, спаси меня, пожалуйста.

— …Придверник… отворяет Ему… хык… и овцы… слышат голос Его…

Спасите, пожалуйста. Помогите.

— …И Он зовет своих овец… по имени… и выводит их… хы-ы-ык…

Я умру. В угасающем сознании мелькнула последняя мысль.

Это конец. Если закрою глаза, больше не проснусь. Нет, лучше бы так и было.

Под опускающимися веками всплыло лицо, за которое хотелось ухватиться. Лицо того, с кем я больше никогда не смогу заговорить. Я ухожу в покой.

КЛАЦ.

Звук металла ворвался в угасающее сознание. Вместо того чтобы швырнуть мне гнилой рисовый шарик, продлевая жалкое существование, этот звук впустил в темную комнату свет, который был ярче солнца. Сквозь мутную пелену я увидела силуэт, стоявший в проеме. Спиной к свету, словно он принес это сияние на своих плечах.

— 7059.

Я услышала голос. Осознание того, кто это, заставило инстинкты сработать. Я поползла к нему, волоча непослушное тело.

— …Офицер… Ги…

Я схватилась за его безупречно отглаженную брючину, и он опустился ко мне. Я повисла на нем, вцепившись мертвой хваткой. Я могла сказать только одно.

— …Спаси… меня…

Совесть, вина, стыд — в этот момент их не существовало. Желание умереть исчезло, как та крыса, стоило появиться надежде на жизнь.

Хочу жить. Я хочу жить. Не здесь — где угодно.

Я цеплялась за мужчину с отчаянием утопающего, боясь отпустить.

— …Забери меня… отсюда…

— …

— Пожалуйста…

Медленно длинные руки крепко обхватили мою спину. Словно сковывая меня. И только в этом уютном плену я наконец обрела покой.

Глава  34

Он легко подхватил меня, просунув руки под колени и спину. Боясь, что офицер Ги снова бросит меня в ту темную камеру, я изо всех сил вцепилась в его рубашку. Посмотрев на смятую ткань, он ничего не сказал, развернулся и пошел. Топ-топ, его гулкие шаги раздавались в коридоре. После кромешной тьмы даже тусклый свет коридора резал глаза, и я зажмурилась. Я хотела только одного: уйти отсюда. Прижавшись головой к груди офицера Ги, я молила, чтобы этот кошмар закончился. Мы шли по коридорам, поднимались по лестницам, снова шли… Прошло немало времени, прежде чем он остановился. Щелк, звук поворачиваемого ключа. Воздух изменился, и я осторожно открыла глаза. Комната была средней, обставлена скупо. Без окон, только вентиляционная решетка под потолком. Это не походило ни на офис, ни на жилую комнату. Железная кровать, круглый стол, два пластиковых стула — вот и всё убранство. Пока я оглядывалась, офицер Ги открыл еще одну дверь. Зажегся свет, осветив маленькую ванную комнату, выложенную белой плиткой. Унитаз, раковина, душ. Офицер Ги осторожно опустил меня на пол.

— …Ых.

Я вздрогнула, коснувшись пола. Хотя плитка была гладкой, не то что бетон в карцере или душевой, стертые до мяса пятки отозвались болью. Осмотрев мои ноги, офицер Ги посадил меня на крышку унитаза, вышел и вернулся с пластиковым стулом и бутылкой воды. Едва теплая жидкость коснулась губ, я вцепилась в бутылку, как умирающая от жажды.

— Медленнее.

Боясь, что я захлебнусь, офицер Ги придерживал бутылку, давая мне пить маленькими глотками. Когда вода потекла по пересохшему, слипшемуся горлу, я почувствовала, что оживаю. Выпив полбутылки, он без колебаний стянул с меня верх робы. Осторожно спустил штаны и белье, и вышвырнул грязную одежду за дверь ванной. Повесив фуражку на крючок, он закатал рукава до локтей. Включил душ — ш-ш-ш, проверил температуру рукой, и, решив, что она подходящая, направил струю мне на плечи.

— Нормально?

Сейчас мне было бы нормально всё что угодно, кроме возвращения в карцер. Я кивнула, и офицер Ги начал поливать меня из душа. Горячая вода щипала раны, но это была приятная боль, от которой хотелось плакать. Я знала, что выгляжу ужасно, вся в крови и грязи, даже не глядя в зеркало. Я попыталась умыться, размазывая воду по лицу. Вскоре я почувствовала знакомый аромат. Подняв глаза, я увидела, что офицер Ги выдавил что-то на мочалку и вспенивает. Это был не запах дешевого тюремного мыла, которое он давал мне раньше. Это был дорогой аромат. Не цветочный, а какой-то нейтральный, свежий и сладковатый.

А, это его мыло. Так вот чем он пахнет.

От этого осознания голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Словно что-то маячило на краю сознания, скрытое белым туманом. Я попыталась прогнать головокружение и заглянуть за эту пелену. Намыленная мочалка коснулась кожи. Офицер Ги тщательно мыл меня. Шея, подмышки, грудь, живот… Закончив с этим, он спросил, могу ли я стоять. Я осторожно встала на дрожащие ноги, опираясь на него. Он присел и вымыл мне спину, ягодицы, ноги и между ног. Когда он усадил меня обратно на стул и смывал пену, я заметила, что его одежда и волосы мокрые насквозь. Но он и бровью не повел. Ни брезгливости от моего грязного вида, ни раздражения от промокшей одежды. Его лицо оставалось таким же бесстрастным, как в коридоре или на плацу. И это меня успокаивало. Офицер Ги вымыл мне голову, помог почистить зубы и только тогда выключил воду. Тщательно вытерев меня пушистым полотенцем, взятым с полки, он снова подхватил меня на руки. В комнате было тепло — то ли отопление хорошее, то ли из-за отсутствия окон. Он усадил меня на второй пластиковый стул у стола и досушил мои волосы полотенцем. Надо что-то сказать.

Спасибо. Помоги мне.

Хоть что-нибудь. Но губы не слушались. Тепло комнаты и горячий душ окончательно растопили остатки напряжения, и на меня навалилась свинцовая усталость. Веки слипались, голова падала на грудь. Мне показалось, что я услышала тихий смешок.

Не может быть. В этой тюрьме никто так не смеется.

Пока я думала об этом, меня снова подняли в воздух. И тут же голова и спина коснулись чего-то мягкого и пушистого, чего я не чувствовала уже несколько месяцев. Словно я легла на облако. Мягкое одеяло укрыло меня до подбородка. Надо что-то сказать. Хоть слово… Я попыталась пошевелить губами, но не издала ни звука. Перед тем как сознание угасло, я услышала тихий голос над ухом.

— Ни о чем не думай.

Теплая ладонь легла мне на лоб.

— Просто предоставь всё мне.

Доверься мне. Делай, как я говорю. Отдай мне всё.

Тихий шепот звучал как соблазн.

Просто довериться, и всё закончится? Как же это было бы прекрасно.

Может, я ждала именно этих слов? Сознание провалилось в сон. Темнота снова наступила, но теперь она не была страшной.

***

Впервые с тех пор, как я очнулась в этом теле, я спала глубоко и спокойно. Безмятежный сон, словно я вернулась домой. Может, поэтому мне приснился самый мирный сон за всё время. Сон, которым я, казалось, могла управлять. Во сне я стояла перед деревянным комодом. Красивый комод, пахнущий деревом, больше похожий на произведение искусства, чем на мебель. Погладив гладкую поверхность, я потянула за ручку, и внутри оказались воспоминания. Я видела Гым Ми, свободно танцующую под музыку в свете софитов. Встречаясь взглядом с хореографом, она беззаботно смеялась. В этом была честность и искренность, без обмана и притворства. Я с завистью посмотрела на это и закрыла ящик. Открыв другой, я увидела безупречно отглаженные мужские брюки, идеально гармонирующие с начищенными туфлями.

А это, наверное, воспоминания Хам Ё Хи.

Чувствуя себя так, словно подглядываю, я всё же не могла оторваться. Словно глазами Хам Ё Хи, я медленно поднимала взгляд. Длинные голени, колени, бедра, упругие ягодицы, угадывающиеся под тканью, узкая талия… Мои щеки залились румянцем. Видимо, я переняла чувства Хам Ё Хи. По этому взгляду я поняла: хозяйка этих глаз любила этого мужчину. Может, это Пак Чжэ Ман, который приходил на свидание? Но этот мужчина, даже со спины, выглядел иначе. В нем была порода. Подождав немного, я подняла взгляд выше. Талия, широкая спина, плечи… Мужчина в белой рубашке надел пиджак. Он смотрел в ростовое зеркало. Мне захотелось увидеть его лицо. Взгляд скользнул к зеркалу. Видимо, я стояла на коленях, потому что смотрела снизу вверх. Медленно подняв глаза к зеркалу, я увидела его. Очень утонченное, мужественное и невероятно красивое лицо. И, конечно, незнакомое мне.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 110 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава 35

Значит, Хам Ё Хи любила такого мужчину. Ей было тяжело, наверняка это была безответная любовь.

Догадаться было несложно. Мужчина в зеркале не выглядел простым. Его лицо, манера держаться, исходящая от него аура — всё говорило о том, что он не из тех, к кому можно легко подойти. Мне стало грустно. Может, потому что я слишком долго в теле Хам Ё Хи, я начинала чувствовать то, что было несвойственно Гым Ми. Чувства Хам Ё Хи к этому мужчине были отчаянными. Я ощущала эту сжигающую страсть, и мне стало жаль её, влюбленную в того, кто ей не по зубам. Хотелось сказать ей: давай вернемся каждая в своё тело. Может быть, на своем месте ты найдешь того, кто тебе подходит. Кого-то, кто не уступает этому красавцу, но с более мягким и простым характером. Того, кто рядом. Кто же это был? Я попыталась закрыть ящик, но услышала голос.

— …ешь?

Рука замерла. Мужчина в зеркале обращался ко мне. То есть к Хам Ё Хи, стоящей на коленях у его ног. Я посмотрела на него с недоумением, и он повторил:

— …не пойдешь… со мной?

Я не расслышала фразу целиком. Видимо, Хам Ё Хи во сне тоже не поняла, потому что мужчина развернулся. Засунув руки в карманы, он посмотрел на неё сверху вниз. Встретившись с её взглядом, в котором он отражался как божество, он произнес:

— Просыпайся, номер 7059.

— …

Сон рассыпался, как сахарная корочка, и я распахнула глаза. Незнакомый потолок, а на фоне него — знакомый силуэт. Офицер Ги, склонившийся надо мной. Я моргала, не понимая, где я, и он, наклонившись, помог мне сесть. Одеяло сползло, обнажив грудь, но он даже не взглянул на неё, протягивая мне одежду.

— Надень это.

Кофта и штаны, похожие на тюремную робу, но из мягкой, новой ткани, чистые и без номера. Я натянула их. На коленях и ступнях были пластыри, видимо, он наклеил их, пока я спала. Спустив ноги с кровати, я сунула их в тапочки. Офицер Ги отодвинул стул у круглого стола и сел. Я осторожно подошла и села напротив. Молча он открыл термоконтейнер передо мной. При виде исходящей паром белой рисовой каши на меня набросился дикий голод. Я схватила ложку и начала есть, не чувствуя жара. Жидкая каша текла по подбородку. Офицер Ги просил есть медленнее, но мне было не до манер. Я глотала кашу, как голодная собака. Пресная рисовая жижа казалась мне пищей богов. Я готова была вылизать контейнер, но, съев половину, почувствовала, что наелась. Желудок сжался от голодовки. Ложка двигалась всё медленнее. Вдруг я осознала: чистое тело, новая одежда, еда из риса, теплое помещение без вони — сколько времени прошло с тех пор, как у меня это было? Слезы брызнули из глаз. Я не помнила, когда в последний раз наслаждалась такими простыми вещами. Капли превратились в рыдания.

— …Хы… у-у… хы-ы…

Я горько плакала. Офицер Ги сидел неподвижно, наблюдая за мной, лишь пододвинул стакан с водой. Я вытерла глаза рукавом, и он протянул мне платок. Я высморкалась и вытерла слезы. От платка пахло им. Мозг, до этого парализованный жалостью к себе, начал работать. Успокоившись, я спросила:

— …Что, хык, случилось?

Он помолчал.

— Йе Рай… хык… и Баль Ба Да… что с ними?

— Номер 5983 погибла на месте.

Я так и думала. Крови было слишком много. Он продолжил ровным голосом:

— Номер 4731 была задержана на месте и сейчас в карцере.

Значит, Баль Ба Да была где-то рядом со мной? Почему она молчала, когда я кричала? Могла бы хоть постучать. При воспоминании об этом ужасном месте страх вернулся.

— Скорее всего, ей добавят срок.

— А… а что будет со мной? Я же ничего не сделала… Я… я должна была читать свидетельство на рождественской службе… перед начальником тюрьмы… Я не виновата в том, что случилось…

Зловеще тихий вздох сорвался с его красивых губ.

— Сегодня 30 декабря.

— …

— Рождественская служба давно прошла.

Крошечная надежда, свобода рассыпались в прах на моих глазах. Я пыталась ухватиться хоть за обломки.

— А… а как же УДО? Оно же будет? Я ведь не виновата, правда?

Ох, Ким Гым Ми. Когда ты стала такой дурой? Я задавала вопросы, зная ответы. Выражение его лица, ситуация — всё говорило само за себя. И всё же я цеплялась за иллюзии.

— А, ха… понятно. Поэтому вы привели меня сюда? Помыться, полечиться. Кашу дали… новую одежду… Все поняли, что я не виновата, да?

Я несла чушь.

— Пастор, наверное, удивился… что я не пришла… Надо будет извиниться перед ним в выходные… Ха, ха…

Офицер Ги молчал, словно набрал в рот воды.

— Т-тогда мне вернуться в свою камеру?

— Номер 7059 не вернется в жилой блок.

— …Тогда куда?

Нет, только не это. Не может быть. Он выдержал паузу и ответил:

— В карцер.

Черная тьма, затхлый запах, шуршание тварей и мое безмолвное отчаяние. Я провела там всего несколько дней, но они показались вечностью. От одной мысли волосы встали дыбом.

— Н-нет! Не хочу, я не пойду туда!

Рыдания вырвались с новой силой. Офицер Ги спокойно встал. Из-под козырька он смотрел на меня бесстрастно.

— В инциденте погиб человек, поэтому номер 7059 не может избежать наказания. …Насколько я знаю, вас исключили из списков на УДО.

Услышав то, чего боялась, я завыла. Обида душила, но бессилие давило еще сильнее.

— Номер 7059 будет находиться в карцере до особого распоряжения…

— Что я сделала не так?! Хы-а… Я не пойду, я там умру!

Я не преувеличивала. Карцер убивал не только тело. Он разъедал душу, сводил с ума. Если я вернусь туда, я умру или спячу. Я сложила руки в мольбе.

— Пожалуйста… умоляю…

— У меня нет полномочий.

— Простите, простите меня…! Офицер Ги, я была неправа…!

Он стоял, сжав губы, непреклонный и деловой до жестокости. Загнанная в угол крыса кусает кошку. Я, забыв о том, как вела себя с ним, почувствовала обиду.

— Тогда зачем вы притащили меня сюда?! Оставили бы подыхать в карцере!

— …

— Если бы вы не пришли, я бы умерла! Лучше бы дали мне сдохнуть…! Хы-ы… а-а….

Я ревела как ребенок. Надежда, воля к жизни — всё исчезло, оставив лишь пустоту. Ничего у тебя не выйдет. Ты ничтожество. Куда тебе. Голоса в голове жалили меня. Сквозь рыдания прорвались слова, похожие на жалобу:

— Зачем… вы меня мыли, кормили? Зачем притащили сюда? Надо было оставить там!

У меня не хватило духу покончить с собой. Несмотря ни на что, я хотела жить. Откуда во мне эта стьрасть к жизни? Я хотела жить. Чтобы снова чувствовать это тепло, чистоту, уют и приятный запах. И я поняла, почему он привел меня сюда. Почему не оставил там.

— Вы боялись, что я умру!

— …

— Вы не хотели, чтобы я умерла… поэтому забрали меня… Разве нет?

Я не видела его глаз, но научилась читать его. По тому, как вздымалась его грудь, по дыханию, по напряженным плечам. Он был взволнован, потому что я была права. Офицер Ги — единственный, кроме меня, кто хотел, чтобы я жила. Я вскочила, опрокинув стул, и бросилась к нему, обнимая.

— Уа-а-а… п-помогите…

Я знала, как жалко выгляжу, но мне было плевать. Он не обнял меня, но и не оттолкнул. Я вцепилась в него, как в спасательный круг. Нет, как в саму жизнь.

— Спасите… пожалуйста…

Я вспомнила его слова, услышанные в полусне.

— Вы же говорили, довериться? Отдать всё. В-вы так сказали…

Отдай мне всё. Что именно? Теперь я знала ответ.

— Я, я… отдам всё. Себя… всю себя отдам вам, офицер Ги.

Не только это тело, но и сердце, которое он, возможно, хотел. Будь то сердце Ким Гым Ми или Хам Ё Хи — всё.

— Поэтому… дайте мне жить…

Я потерлась щекой о его грудь и услышала, как забилось его сердце. Или мое?

— Дайте мне жить… с вами.

Позволь мне выжить рядом с тобой.

— Можешь пообещать?

Я запрокинула голову. Сквозь слезы я увидела его взгляд. На удивление теплый.

— Ты можешь пообещать это?

Я отдам себя всю, только позволь быть рядом. Тело ответило раньше слов. Я закивала так, что слезы брызнули во все стороны.

— О-обещаю…!

— Даже если это станет мучительнее смерти, если нарушишь слово?

— …Д-да, да…

Без него я всё равно умру. Он смотрел на меня спокойно, словно взвешивая мою решимость, а затем провел большим пальцем по моей щеке. Уголки его губ плавно поползли вверх. Безмолвное согласие. Он принимает меня, бросающуюся к нему в объятия. Ха… Я спасена.

Глава 36

Дни здесь текли монотонно, но мирно. Я просыпалась сама, когда приходило время. Потягиваясь, шла в ванную, справляла нужду, чистила зубы и умывалась. Вытирала лицо пушистым, пахнущим свежестью полотенцем, взятым со стопки на полке. Сидя перед маленьким настольным зеркалом, наносила лосьон и тоник из пробников. Моя и без того хорошая кожа сияла от качественной косметики, которой я пользовалась утром и вечером. Заправляла постель и переодевалась. Одежда мало чем отличалась от той, что на мне была, только цветом, но я теперь разделяла одежду для сна и для бодрствования. Он купил мне несколько костюмов из мягкой ткани, состоящих из штанов и кофты, и, наконец-то, нижнее белье. Благодаря этому я могла надевать верх, не беспокоясь, что грудь будет болтаться. Надев носки, я приводила себя в порядок, хотя поправлять было особо нечего. Закончив сборы, я садилась на аккуратно заправленную кровать. Часов у меня не было, но я научилась чувствовать время. Едва я думала «пора», как раздавался щелчок замка и поворачивалась ручка двери. Точь-в-точь как сейчас.

— Офицер Ги!

Едва он переступил порог, я бросилась к нему. От него веяло холодом с улицы, но я зарылась в его объятия, и он, с сияющими глазами, крепко прижал меня к себе одной рукой.

— Хорошо спала?

— Да. А вы, офицер Ги?

Вместо ответа он лишь улыбнулся. Обняв меня за плечи, он повел меня к столу. Поставил на него небольшую сумку, которую держал в руке, и выдвинул для меня стул. Говорят, это манеры янки, где он этому научился? Когда я села на пластиковый стул, он достал из термосумки контейнеры и расставил передо мной. Завтрак почти всегда был одинаковым. Горячая рисовая каша или отвар из подгоревшего риса (нурунджи), нежная говядина в соевом соусе, освежающий кимчи из редьки и мандарин на десерт. Сам готовит? Или его мама? В последнее время у меня накопилось множество вопросов о нем, но я боялась спрашивать. Взяв ложку, которую он положил передо мной, я как бы невзначай заметила:

— Ваша мама, наверное, удивляется. Сын вдруг начал брать с собой обеды…

Я знала, что сотрудники едят отдельно от заключенных, другое меню. Я спросила так, будто беспокоюсь, что кто-то заметит, но на самом деле мне просто хотелось узнать о нем больше.

— Думаешь, это мама готовит? Нет.

Еда, которую он приносил каждый раз, была простой, но вкус и подача отличались. Каша и нурунджи были не из остатков, а сварены специально, с душой. Закуски были аккуратными и вкусными. Я мало что знала об офицере Ги, но он не был похож на человека, который умеет так готовить. К тому же, в этой заботливо приготовленной еде чувствовалась женская рука. Аппетит пропал.

— Вы что, женаты?!

Сказав это, я вдруг почувствовала уверенность. Если подумать, это логично. Такой видный мужчина, с хорошей работой — неужели у него никого нет? Если есть жена, то его прежняя холодность объяснима. Сейчас-то он сдался, но для человека его склада измена — это серьезное потрясение. Вот почему… для девственника он слишком хорош в постели. Подумав об этом, я пожалела, что не спросила раньше. Хотя тогда мне было всё равно, лишь бы использовать его.

— Если я женат, что это меняет?

Измена — это преступление.

Я прикусила язык. Кто я такая, чтобы говорить о морали? Преступница. Офицер Ги тихо вздохнул, налил воды в стакан, пододвинул его ко мне и сказал:

— У нас есть домработница. А мама давно умерла.

Ох… Я тихо пробормотала извинения.

— Никто не удивляется, что я беру с собой еду, так что не переживай об этом. Ешь спокойно.

Я успокоилась и начала есть. Пара ложек — и аппетит вернулся. Всё было как обычно в эти полмесяца. Пока я выскребала контейнеры, офицер Ги сидел со стаканом воды и молча наблюдал за мной. Я почистила ярко-желтый мандарин и сунула дольку в рот — кисло-сладкий сок брызнул на язык. Оторвав еще одну дольку, я поднесла её к губам офицера Ги. Он немного поколебался, но приоткрыл рот и принял угощение. Вид его красных губ, приоткрывшихся, чтобы взять дольку, вызвал странное волнение. Чмок-чмок. Мы жевали в тишине, и в воздухе витал лишь свежий запах цитруса. Закончив трапезу, я убрала со стола. Я сложила пустые контейнеры в сумку, а офицер Ги налил мне горячего зеленого чая из термоса. Когда я допила, ему пришло время уходить. У двери он обернулся.

— Мне пора.

Сказал, что зайдет еще раз перед уходом с работы, назвал время, но у меня нет часов, да и не слушала я. Так проходили последние полмесяца. Мирно, уютно, но чего-то не хватало. Офицер Ги был единственным человеком, которого я видела, единственным, с кем могла поговорить. Время ожидания тянулось бесконечно долго. Он всё не уходил, стоял и смотрел на меня. Я подняла голову. Наши взгляды встретились, и он наклонился, чтобы поцеловать меня. Я обняла его за шею и ответила на поцелуй. Языки сплелись, дыхание смешалось. Я цеплялась за него так, словно это был последний поцелуй в жизни, словно он был моим воздухом. В тишине комнаты раздавались влажные звуки поцелуев. Его большая рука крепко прижала меня к себе за талию. Я почувствовала животом его твердый, эрегированный член. Чмок. Губы с трудом разомкнулись. Мы посмотрели друг другу в глаза.

— …

— …

Он резко развернул меня. Его рука, стягивающая мои светло-серые спортивные штаны, действовала поспешно и привычно. Пока он, спустив штаны до щиколоток, торопливо скидывал их, я услышала звук расстегиваемого ремня за спиной. Низ живота сжался, во рту пересохло — я была как собака Павлова, реагирующая на звонок. Я тут же забралась на кровать. Стянула трусики в мелкий цветочек, которые он мне купил, отбросила их в сторону и, перевернувшись на живот, отклячила задницу. Пальцы, отличающиеся от моих температурой и грубостью кожи, погладили мои ягодицы.

— М-м…

— Ха…

Он провел пальцем между моих ног, проверяя, мокрая ли я. Я была не просто мокрая — там был настоящий потоп. Времени было мало. Он говорил, что приходит за час до утренней переклички, так что надо спешить. Я качнула бедрами, торопя его.

— Быстрее… м-м-м…

Сдавленно застонав, он прижался ко мне. Что-то тупое и горячее коснулось влажной щели. От одного этого я чуть не умерла от удовольствия. Услышав мой стон, он глухо зарычал и, найдя вход, толкнулся бедрами. Шлеп! Он вошел до самого корня одним движением, и острая волна наслаждения ударила в макушку.

— Ха, а… ах! А… так хорошо…

Вбив член так глубоко, что наши тела плотно соприкоснулись, он отпрянул, почти полностью выходя из меня. Оставив только головку, он снова шлеп! — вогнал толстый ствол внутрь, растягивая стенки влагалища. Хлюпающие звуки мокрой плоти раздавались при каждом толчке.

— А-х-х… хыт! Ы-н, ы-ыт…!

— Ха, а…

Сегодня он был особенно горячим и напористым. Поймав ритм, он двигался мощно и четко, каждый толчок отдавался во всем теле. Когда он выходил, у меня темнело в глазах, словно я падала в пропасть, а когда входил — сыпались искры.

— Хы-т, а!

Я не выдержала и рухнула грудью на кровать. Не вынимая члена, он навалился на меня сверху. Его руки скользнули под кофту, к груди. Но тут же послышалось недовольное ворчание:

— Зря я… купил это.

Лифчик мешал, и он поспешно задрал его наверх. Сжав в ладонях мою мягкую грудь, он удовлетворенно простонал. Я была на грани. Снизу его член безжалостно бил в самую чувствительную точку, сверху его сдавленные стоны разжигали огонь наслаждения. Теребя соски, он прошептал мне на ухо:

— Каждый раз выжимаешь меня досуха… ха… что мне с тобой делать?

— Ы-н… ха-у… ът, а…

— Знаешь… что я схожу с ума каждый раз?

Еще бы. У меня тоже крышу сносило. Я не могла ответить, только стонала, пуская слюни от удовольствия. Он перевернул меня на бок. Мы лежали «ложечками», он продолжал мять мою грудь одной рукой, а другой поднял мою ногу. Угол изменился, и проникновение стало еще глубже и резче.

— Ха-у, ък! Ха, ът! А, а! А!

— Из-за тебя я… ах… знаешь, как я… изменился?

И это я знала. Раньше он не был таким откровенным. Вдруг мне стало так нежно от его слов. Внутри всё сжалось против моей воли, и он заскрипел зубами. Страсть была сильной, и развязка наступила быстро. Член, туго заполнивший меня, вдруг раздулся еще больше, и ритм изменился. Словно животное, он начал беспорядочно и грубо толкаться, и из меня хлынул поток горячей влаги.

— Ы, от! Ха, а-н! Ат! Ы-ыт…!

— …Кх.

Тепло разлилось глубоко внутри. Замерев и мелко подрожав бедрами, он уткнулся лицом мне в шею. Его тяжелое, прерывистое дыхание щекотало кожу, и мне это нравилось. В последнее время мы занимались этим постоянно. В любое время. Даже когда он забегал на минутку, чтобы просто увидеть меня, я затаскивала его в постель. Секс ради разрядки, когда тело и разум горят, похож на тлеющие угли. Жар остается надолго, дрожь внизу живота и сбитое дыхание не успокаиваются сразу. Мне нужно было кое-что сказать ему. Пока он не ушел. Я протянула руку назад и погладила его по волосам. Он поднял голову и посмотрел на меня всё еще затуманенным от страсти взглядом. Я коснулась его раскрасневшейся щеки. От одного этого прикосновения его глаза снова закатились, а член внутри меня, казалось, снова начал твердеть.

— У меня просьба.

— …

В его глазах мелькнуло разочарование. Наверное, вспомнил прошлое, когда я использовала секс, чтобы что-то получить. Но мне нужно было знать.

— Имя.

Я ничего о нем не знала. И не хотела знать. Но теперь захотела. Узнать о нем всё, что можно.

— Скажи мне свое имя.

Я знала, когда он приходит и уходит. Знала его возраст, профессию, тело. Знала, какая у него родинка под пупком, какую позу он любит, какое лицо делает, когда кончает. Но имени не знала. Ги ХХ Чо. Я не знала только тот слог посередине, который был стерт ножом.

— Скажи. Хочу называть по имени.

— …

Он молча смотрел на меня сверху вниз, словно взвешивая что-то. Прошло столько времени, что я уже думала, он не ответит, когда его красивые красные губы, которые так меня мучили, тихо произнесли три слога.

— Ги Юн Чо.

Ги, Юн, Чо. Я повторила про себя.

— Зови меня Ги Юн Чо.

Глава  37

После его ухода я заправляла смятую постель, стирала с мылом трусы, брошенные на пол, и вешала их сушиться. Полотенца и спортивные костюмы он забирал в стирку раз в два дня и приносил чистые, но отдавать ему белье мне было почему-то стыдно. Встряхнув лоскуток ткани с мелким цветочным узором и повесив его на полку в ванной, я заканчивала свои дела. С этого момента мне оставалось только спать, думать и считать минуты, ожидая, когда придет офицер Ги — Ги Юн Чо.

Не то чтобы наши отношения с самого начала складывались так. Когда я только попала сюда, меня несколько дней лихорадило. Я проваливалась в беспамятство, а когда открывала глаза, он всегда был рядом: кормил, поил, давал лекарства и сидел со мной, пока я не засну. Он был рядом, когда я металась в кошмарах, и когда просыпалась в слезах от снов, которые даже не помнила. Он клал холодное полотенце мне на лоб и менял промокшую от пота одежду. Мне, которая для него была всего лишь преступницей. Как ни парадоксально, но, зная, что он обо мне думает, я была ему еще более благодарна. Преступница, грешница, та, кто заслуживает наказания — он четко проводил черту, но при этом самоотверженно заботился обо мне. Даже когда я полностью поправилась, он не изменился. Приходил только по делу — принести еду, полотенца, мыло — и старался не задерживаться. Наоборот, держал дистанцию, словно избегал меня. Это я сходила с ума по мужчине, который не приближался. Хотя я видела в его глазах вспышки собственничества и желания, Ги Юн Чо не прикасался ко мне. Я помню, что он сказал, когда однажды я попыталась его соблазнить, и он оттолкнул меня.

— …Я не жду никакой платы.

В тот момент я поняла, почему он меня оттолкнул. Смысл был в том, что он не хочет секса как взятки, как способа получить поблажки. Офицер Ги сказал, что позволит мне оставаться здесь до конца моего срока в карцере без каких-либо условий. Проблема была в том, что я не хотела этого. Два месяца в теле Хам Ё Хи довели меня до предела, а карцер окончательно сломал. Я была истощена. Настолько, что даже думать о том, что делать дальше, было невыносимо тяжело. В мире, где ничего не меняется, если я ничего не делаю, я заглохла, как сломанная машина. Кончилось топливо — надежда. И тогда появился Ги Юн Чо. Он предложил мне очень простой выход. Просто довериться ему. И я доверилась. Если положиться на него, всё само собой устроится, не нужно барахтаться. Посмотрите на меня сейчас: чистая, тихая, удобная постель, еда, несравнимая с тюремной баландой. Мужчина, который всё это приносит, добр, нежен и тепел ко мне, и даже назвал свое имя. И он ничего не требует взамен. В тюрьме, где всё строится на принципе «ты мне — я тебе». Здесь, без других заключенных, косых взглядов надзирателей и жесткого расписания, я смогла сосредоточиться на Ги Юн Чо. Точнее, он был единственным человеком, на ком я могла сосредоточиться. Иронично, но карцер, сломив мою волю любой ценой вернуть свое тело, позволил мне по-новому взглянуть на Ги Юн Чо. Раньше я смотрела на него свысока. Хотела использовать, не скрывая обмана, хотела мучить и унижать. Я считала его легкой добычей, сладким плодом, который можно сорвать и выбросить. Но он спас меня. Вытащил из карцера и из руин моего разума. Привел сюда и заботился. В трещины моей иссохшей души начала просачиваться вода. Имя этому потоку было Ги Юн Чо. Это место стало тем самым лугом из моего сна. Зеленым пастбищем, где мирно пасутся овцы, где царит покой. А Ги Юн Чо — добрым пастырем, охраняющим их покой.

Так ты не собираешься возвращаться в свое тело? Действительно хочешь жить как Хам Ё Хи, а не как Гым Ми? Кто-то внутри меня задал этот вопрос. Вспыхнуло упрямство. Нет, я вернусь! Обязательно. Но что я могу сделать прямо сейчас? Ты мне поможешь? А ты что можешь? У тебя есть план? …Просто оставь меня в покое. На чуть-чуть. Раз уж я упала, дайте мне полежать. Я закрыла глаза, уходя от разговора. Надеясь, что когда открою их, увижу его, Ги Юн Чо.

***

Примерно во время вечерней переклички Ги Юн Чо вернулся. Увидев его в дверях, я обрадовалась, как собака, встречающая хозяина. Я бросилась к нему, и он крепко обнял меня одной рукой, прижав к своей груди, от которой веяло холодом. Почему-то казалось, что для него этот момент встречи — самый важный.

— Ты, наверное, голодна.

Первым делом он проверил это. Я покачала головой. В комнате всегда был запас печенья, булочек, воды и йогуртов. Да и силы тратить было некуда — стирка, сон, раздумья. Единственное, что выматывало меня здесь, — это секс с Ги Юн Чо.

— А ты поел, Юн Чо?

Когда я назвала его по имени, уголок его рта дрогнул. Я тоже смутилась. Имя звучало так многозначительно. Вместо ответа он снял фуражку и присел на кровать. Выглядел он мрачно.

— Сегодня была внезапная проверка карцеров.

У меня сердце упало. Я поспешно села рядом с ним.

— Почему… вдруг… ведь карцеры… никто не проверяет…

Я слышала, что это так, и именно поэтому я могла здесь находиться. Раз туда попадаешь, к тебе никто не ходит. Изредка кидают воду и тухлый рис. Когда срок наказания истекает и дверь открывают — если ты мертв, это проблема, но что поделать. Так работают карцеры. Там холодно, грязно, воняет, можно сойти с ума, и надзиратели ненавидят там дежурить. Они лишь формально записывают дежурных. Поэтому я думала, что всё будет в порядке.

— И… и что? Тебя поймали?

Я шептала, хотя нас никто не мог услышать. Ги Юн Чо покачал головой.

— …Я принял меры заранее. К счастью, я вызвался отвечать за карцеры до проверки, так что её удалось избежать.

Я выдохнула с облегчением. Но тут же пришла другая мысль.

— Т-тогда… теперь ты, Юн Чо, должен следить за карцером?

Он кивнул, и чувство вины комом встало в горле.

— Пришло распоряжение усилить контроль, так что, вероятно, придется ходить туда каждый день перед вечерней перекличкой.

— …

Карцер был ужасен настолько, что даже моя наглость пасовала. От одной мысли о том, чтобы стоять у этого сырого входа, меня бросало в холодный пот, становилось трудно дышать. И ему придется ходить туда каждый день. Из-за меня. Чтобы никто не узнал, что меня там нет.

— …П-прости… Из-за меня…

Я говорила искренне. Я сбежала из ада, но отправила туда другого вместо себя. И всё же, язык не поворачивался сказать, что я вернусь обратно. Поэтому я, как заезженная пластинка, повторяла одно и то же:

— Юн Чо, прости… мне так жаль…

— Я сам захотел быть здесь.

— …

— Тебя там нет, потому что я захотел, чтобы ты была здесь.

Я зарылась в его объятия. Знакомый запах тела, мыла и холодного воздуха наполнил нос. Его грудь была твердой и широкой. Я крепко обняла его. Он спрятал беглую заключенную, но говорит, что это его желание. Наивный. Раньше я бы посмеялась над его простотой, но теперь это казалось мне чем-то чистым и светлым. Чем-то, что нельзя топтать. Ги Юн Чо приподнял мой подбородок и поцеловал в лоб, в нос. Спустился к губам, жадно пососал их и отстранился.

— Это я должен извиняться. …Что могу дать тебе только это.

На его лице мелькнуло бессилие. Волна необъяснимых чувств накрыла меня. Я импульсивно обняла его за шею.

— Это я совершила преступление и попала сюда, почему ты извиняешься, Юн Чо… Если бы я с самого начала не совершила преступления…

Вот именно. Если бы я не совершила преступления, ничего бы этого не было. Я отстранилась, взяла его лицо в ладони и расцеловала в обе щеки — чмок, чмок. Из его горла вырвался тихий стон. Мы посмотрели друг другу в глаза, и в его взгляде вспыхнул странный огонек.

— …Я хотел видеть эти глаза.

Сказав это загадочно, он снова легко поцеловал меня и притянул к себе сумку, которую поставил у изножья кровати. Там были чистые полотенца, спортивный костюм и белье. Ги Юн Чо достал желтоватый бумажный конверт.

— Что это?

— Подумал, тебе будет скучно одной. Вспомнил, как ты говорила про Сутру Сердца, и положил несколько книг.

Мне было всё равно. Я кивнула и положила конверт на пол. Я хотела читать его, а не книги. Хотела чувствовать Ги Юн Чо. Его тепло, запах, голос. Но время, как назло, летело быстро. Вдали раздался слабый звук сирены — пи-и-ик. Судя по времени, начиналась вечерняя перекличка. Ему нужно было идти. Ги Юн Чо с сожалением посмотрел на меня. Мы снова глубоко поцеловались.

— Приду завтра утром.

Мы целовались еще несколько раз, не в силах оторваться. Он собрал грязные полотенца, одежду и пустой контейнер из-под еды. Впервые я забеспокоилась: не покажется ли это кому-то странным? Не попадет ли он в беду? Щелк, дверь открылась, и он вышел. Как всегда, глядя на меня, пока щель не исчезла полностью. Приду завтра, — пообещали его губы.

Но на следующий день он не сдержал обещание. Он не вернулся.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Больше глав уже готово к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава  38

Сначала я подумала, что проснулась слишком рано, и снова закрыла глаза. Но сон пропал без следа. Проснувшись с ясными глазами, я встала с постели. Потянулась, сходила в туалет, умылась, почистила зубы, нанесла лосьон. Всё как обычно. Подошла к двери и прислушалась. Вдруг услышу шаги в коридоре. Тишина. Я вернулась на кровать и сидела, как истукан. Через какое-то время вдалеке раздался сигнал — пи-и-ик. Утренняя перекличка. Осознание этого вызвало странную тревогу. Мужчина, который должен был прийти до этого сигнала, спросить, как спалось, посмотреть, как я ем, и выпить со мной чаю, не пришел. Желудок, привыкший к питанию по часам, заурчал, напоминая, что время завтрака давно прошло. Я встала, взяла булочку и бутылку воды из запасов в углу и села за стол. Булочка застревала в горле. Странно, но вкуса я не чувствовала. Я механически заталкивала в себя еду, словно это была единственная цель.

— Наверное, с утра опять какая-то внеплановая проверка?

Мой голос эхом разнесся по квадратной комнате.

— Точно. Наверняка этот ублюдок Пак опять напортачил. Вечно из-за него страдают подчиненные.

Работай нормально, начальник Пак, сукин сын. Вспомнив его жирную, грубую фигуру, я разозлилась. У начальника Пака была дурная слава: он сваливал всю грязную и тяжелую работу на младших. Да, это из-за него. Из-за него Юн Чо приходится отдуваться. Вот почему он занят и не может прийти. Обвинив во всем начальника Пака и выругавшись, я почувствовала себя немного лучше. Ситуация стала казаться более реальной и объяснимой. Мужчина, который обещал прийти утром и шестнадцать раз подряд сдерживал обещание прийти вечером, не пришел всего один раз. Мало ли что могло случиться. Я кивнула сама себе.

Я начала ходить по комнате. Раз уж на прогулку не выйти, я наматывала круги здесь, чтобы не заржаветь. После двадцати кругов я запыхалась и вспотела, поэтому пошла в душ. Под струями горячей воды мысли снова вернулись к Ги Юн Чо. Он очень занят? Почему не пришел? Что-то случилось? Вытершись и слегка прибравшись мокрым полотенцем, я поняла, что дел больше нет. Тревога нарастала. В комнате было достаточно еды и воды, а он придет после обеда. Я расскажу ему, как волновалась, а он меня утешит. Ничего страшного. Чтобы успокоиться, я взяла конверт, который он оставил. Внутри была «Сутра Сердца» и несколько журналов. Там было два развлекательных журнала, какие продают в киосках. Увидев заголовок на обложке, я похолодела.

«Нападение на топ-звезду Гым Ми: круг подозреваемых сужается»

Я лихорадочно открыла журнал. Статья дублировала заголовок, добавляя: «Полиция сообщает о появлении главного подозреваемого».

…Появился свидетель нападения на певицу Гым Ми (28 лет). Свидетель, проживающий в том же жилом комплексе, заявил, что в день происшествия, прогуливаясь у клумбы с сигаретой, услышал звук удара, а вскоре увидел человека, быстро покидающего подъезд. Согласно показаниям, это был человек среднего роста и щуплого телосложения, двигался проворно. На основании этого полиция сузила круг подозреваемых до женщины или мужчины небольшого роста. Это показание может стать прорывом в расследовании, которое зашло в тупик…

Женщина или щуплый мужчина. Был ли кто-то такой в моем окружении? Я пыталась представить кого-то, подходящего под описание, но никто не приходил на ум. Внезапно острая боль, словно укол иглой, пронзила голову, и я услышала голос.

— Как поживала?

— А… ы…

В ушах зазвенело, как от скрежета ногтей по доске.

— Тебе здесь идет.

Голос резал мозг, как лезвие. Я трясла головой, пытаясь избавиться от него. Боль была такая, словно в ушах копошились игольчатые жуки. Пронзительный звон ви-и-инг медленно затих. Я с трудом поднялась с пола.

— Ха… хы…

Меня затошнило. Я бросилась к унитазу и выблевала всё, что съела. Когда вышла даже желчь, я обессиленно рухнула на пол. Почистив зубы и ополоснув лицо холодной водой, я немного пришла в себя. Доплелась до кровати и упала на неё. Всё хорошо. Всё будет хорошо. Наступит обед, потом вечер, и дверь откроется.

Однако, когда я проснулась от далекого звука вечерней переклички, ничего не изменилось. Дверь не открывалась, следов его присутствия не было. Комната оставалась такой же, какой была, храня следы моего одиночества. Внезапно накатило дежавю. Мысли, похожие на те, что были в карцере, хаотично всплывали в голове. Кто-нибудь знает, что я здесь? Если он никогда не придет, что со мной будет? Я вскочила и бросилась к двери. Надо выбираться. Кто-нибудь должен узнать, что я здесь. Я замахнулась кулаком, чтобы ударить в дверь.

— …

Кулак замер в сантиметре от металла, дрожа. Если я постучу, и кто-то узнает, что я здесь, что будет со мной? А что будет с Ги Юн Чо? Если я всё испорчу своей поспешностью, если погублю его? Рука бессильно опустилась. Прошел всего лишь день. Чего ты боишься? Что он не придет? Что бросит тебя здесь? Этого не могло быть. И это не самоуспокоение — я действительно верила в это. Странно, но я доверяла Ги Юн Чо. Мужчине, которого я сначала обманывала, но который спас меня из карцера и защищал, не требуя ничего взамен. Я верила ему глубоко. Тогда чего я боюсь? Что, черт возьми…

— А если с ним что-то случилось?

Вдруг раскрылось, что он спрятал меня? Вдруг его пытают, выясняя, где я? Мое воображение рисовало страшные картины. А если он умер, как доктор Ан? Или с ним произошел несчастный случай, как с Гым Ми? Что тогда? Если его больше нет… Значит, я никогда его не увижу? Я хотела выйти и проверить. Тайком выбраться, узнать, что случилось, и вернуться. Тогда никаких проблем не будет. Хотя это было практически невозможно, я была не в себе. Мне нужно было убедиться, что с Ги Юн Чо всё в порядке. Я начала рыться в сумке, которую он оставил. Несколько комплектов белья, новые спортивные штаны и кофта, полотенца — всё это вывалилось на пол. Вдруг он положил туда что-то, что поможет мне выйти? На случай, если что-то такое произойдет? Я вытряхнула сумку, но оттуда не выпало даже клочка бумаги. Я обыскала карманы одежды, перетряхнула каждое полотенце. Конечно, ничего не нашла. Я пыталась дышать ровно. Это не карцер, я не заперта. Ги Юн Чо придет и откроет дверь. Здесь тепло, светло, можно помыться, есть чистая еда и вода. Есть журналы, новая одежда, и я в любой момент могу позвать на помощь. Преступника, напавшего на Гым Ми, скоро поймают, и Ги Юн Чо скоро придет. Пока я тут схожу с ума, он уже, наверное, спешит ко мне, чтобы сдержать обещание. Он обязательно придет.

— …

Когда мое дыхание начало успокаиваться, взгляд упал на полотенце, валявшееся на полу. Обычное белое полотенце, явно новое. Точнее, на синюю надпись, отпечатанную на нем.

[1 марта 1989 г. В честь вступления в должность начальника тюрьмы Ги Хон Чо.]

Глава  39

Ночь, наверное, глубокая. Часов у меня нет, но, судя по тому, сколько я просидела, обхватив колени у стены, прошло уже много часов. Полотенце с надписью смято в моей руке. Ги Хон Чо. Ги Юн Чо. Слишком похожие имена, чтобы быть совпадением, особенно с такой редкой фамилией. Мозг строил и рушил догадки о том, что это значит. Но даже если мои подозрения верны, что с того? Рядом с кроватью стояла маленькая лампа с кружевным абажуром, которую Ги Юн Чо принес специально для меня, зная, что я боюсь темноты. В этой суровой комнате она смотрелась странно, но я всегда включала её, когда оставалась одна на ночь. Темнота пугала меня. Но сейчас я сидела в этой пугающей тьме. Тревога и дурные предчувствия уже давно перегорели, как фитиль. Теперь я просто сидела среди обломков своих чувств, не зная, чего бояться и что делать. Чего я боюсь? Тьмы? Ночи? Тюрьмы? Этого тела? Или того, что Ги Юн Чо нет рядом? Я уткнулась лицом в колени.

— …

Топ, топ, топ. Тук, щелк. Звуки замка. Скри-и-ип. Щелк. Топ, топ, топ. Опять галлюцинации?

— …Почему ты так сидишь?

Я медленно, с опаской подняла голову. Тьма рассеялась, уступив место мягкому свету лампы. Щурясь от света, я разглядела фигуру. Мужчина в черной кепке вместо форменной фуражки, в черной куртке-бомбере и черных штанах. Словно сама тьма обрела форму. Он присел передо мной на корточки.

— Что-то случилось?

Вместо того чтобы осматривать разгромленную комнату, Ги Юн Чо смотрел только на меня. Словно знал, что разгромлена не комната, а я.

— …Ты знаешь этого человека?

Я протянула ему скомканное полотенце. Его взгляд опустился к надписи, которую я обнаружила несколько часов назад. После тяжелого беззвучного вздоха он снял кепку, и его густые черные волосы рассыпались.

— Это мой брат.

— …

— Ги Хон Чо, Ги Юн Чо. Мой старший брат — начальник женской тюрьмы Чхончжин.

Я молчала, и он, видимо, истолковав это по-своему, торопливо добавил:

— Я не скрывал это специально. Хотел рассказать… Просто боялся, что ты разочаруешься.

— …Почему я должна разочароваться?

Он замялся.

— Брат — начальник тюрьмы, а я… всё, что я могу сделать, это спрятать тебя в таком месте. …Я боялся, что ты будешь ждать большего и разочаруешься во мне.

— …

— Мы братья, но моя работа здесь с этим не связана. Я здесь своими силами.

Я не удивилась, так как одна из моих догадок подтвердилась. А, у него есть брат. Только и всего. Вопреки его опасениям, я не разочаровалась. Наоборот, мне стало легче оттого, что он не стал лгать. И тогда я задала вопрос, который действительно мучил меня.

— …Почему ты пришел только сейчас?

— …

— Ты же обещал прийти утром. Почему… почему только сейчас?

В его глазах смешались досада и вина. Губы, которые он несколько раз облизнул, прежде чем ответить, были сухими и потрескавшимися. Щеки, обычно бледные даже на морозе, горели нездоровым румянцем. Облизнув сухие губы, он ответил так, словно это пустяк:

— Был небольшой жар, ничего серьезного.

Я приложила руку к его лбу. Даже моей теплой ладони он показался раскаленным, как печка.

— Прости. Я хотел прийти раньше.

Даже сейчас он слабо улыбнулся, пытаясь успокоить меня. Больной, в лихорадке, он пробрался сюда ночью, рискуя собой, и еще извиняется передо мной.

— Прости, что заставил волноваться из-за ерунды…

— Хы, ы…

Я прижалась своими губами к его сухим губам. Облизала и поцеловала их, увлажняя. Мои соленые слезы помогли смочить их. Так же, как он наполнил влагой мое иссохшее сердце. Ги Юн Чо вернулся. Весь горящий от жара, посреди ночи, только чтобы сдержать обещание. Только это сейчас имело значение.

Я усадила его на кровать. Сняла с него куртку, штаны, носки и обувь, уложила на подушку. Ги Юн Чо, обессиленный, послушно позволял мне всё делать. Подняв с пола одно из полотенец, я намочила его холодной водой в ванной. Надпись «Вступление в должность Ги Хон Чо» смялась в моих руках. Отжав полотенце, я положила его ему на лоб.

— Я выпил лекарство, скоро станет лучше.

Он дышал тяжело, но пытался успокоить меня, словно это я была больна. В мягком свете лампы его лицо казалось скульптурным. Я натянула одеяло ему до груди и попыталась изобразить строгость. — Мог бы прийти завтра, зачем в таком состоянии…

— Боялся, что ты будешь скучать.

Он тихо рассмеялся, сказав непривычно сентиментальные слова. И нащупал мою руку, лежащую на одеяле.

— Не ляжешь рядом?

— …

— Это не заразно, просто простуда.

— …Мне всё равно, даже если заразно.

Я приподняла одеяло, и он подвинулся. Я легла, положив голову на его твердую руку, и прижалась к нему. Правой рукой он обнимал меня, а левая скользнула под мою кофту и начала поглаживать грудь. Видимо, ему самому стало неловко от этого жеста в таком состоянии, потому что он добавил:

— …Так мне кажется, что станет легче.

— …

— Не трогать?

— …Можешь обращаться ко мне на «ты».

Он посмотрел на меня с удивлением. Я шмыгнула носом, чувствуя себя немного неловко.

— Мне не двадцать девять. Я моложе. Так что можешь говорить на «ты».

Его тело было горячим. Как нагретый пол в деревенском доме, твердым и жарким. И мое сердце начало таять от этого тепла.

— …Тогда как мне тебя называть?

— …

— Имя.

Он спрашивал, как меня звать. Если подумать, Ги Юн Чо давно перестал называть меня «номер 7059». Он должен знать мое имя. В личном деле всё написано. Неужели не смотрел? Простой вопрос, но я не могла ответить сразу. Какое имя назвать? Ким Гым Ми? Хам Ё Хи? Кто я для него? Кого он любит — прекрасное тело Хам Ё Хи или меня, сидящую внутри? Кем я хочу быть?

— Если не хочешь, можешь не говорить.

— …Ё Хи.

— …

— Хам Ё Хи.

Я не считала это окончательным выбором. Просто сейчас, чтобы избежать путаницы и не заставлять его думать, что я сошла с ума, я назвала имя этого тела.

— Ё Хи.

Когда он произнес это имя, мое сердце дрогнуло так, как никогда раньше.

— Ё Хи-я. …Так?

Ту-дум, ту-дум. Эхо этого звука сотрясало меня так сильно, что я боялась, он услышит. Это даже не мое настоящее имя, но почему-то хотелось плакать. Давно забытое чувство — когда тебя зовут по имени, а не по номеру. Вот что это значит. Вот почему люди дают друг другу имена. Видимо, для него это тоже было важно, потому что он прижал меня крепче, и его рука на моей груди стала настойчивее. Мы целовались, спали вместе, делали вещи, которые нельзя показывать другим, но знали друг о друге так мало. Имя, возраст — то, с чего обычно начинают знакомство, мы узнали только сейчас. Но от одного только звучания имени мы стали намного ближе.

— …Я слышала, твой брат намного старше.

Вспомнились слова Нун Каль о красивом мужчине за пятьдесят. Тогда я удивилась, зачем она упомянула внешность, но если это брат Ги Юн Чо, то даже в возрасте он должен быть красавцем.

— …Он самый старший. Между нами еще две сестры.

— Поздний ребенок, значит?

Ги Юн Чо слегка кивнул.

— Но мы не особо близки. …Ги Хон Чо не считает своих братьев и сестер равными себе.

Действительно, Ги Юн Чо не пользовался особыми привилегиями в тюрьме. Начальник Пак вел себя с ним как с собакой, и другие надзиратели не выказывали ему особого почтения или страха. К тому же Ги Юн Чо работал слишком усердно. Взять хотя бы дежурство в карцере, от которого все открещивались. Похоже, слова о плохих отношениях с братом были правдой. История казалась знакомой.

— Ё Хи, ты говорила, у тебя есть сестра? …И, кажется, был парень.

Я вздрогнула. Я ничего не помнила, поэтому не знала, что ответить. Подняв глаза, я увидела, что он смотрит вниз, погруженный в мысли.

— Ты злишься?

— Нет.

Он выглядел скорее обиженным, чем злым. Я тихо вздохнула и прижалась к его груди еще теснее. Положив руку туда, где билось сердце, я сказала:

— Честно говоря, я не помню того мужчину. Судя по всему, мы расстались… Кажется, он получил письмо, которое я отправила по ошибке, и пришел.

— …Правда не помнишь?

— Да, честно, не помню. Вы же знаете, доктор Ан говорила… У меня проблемы с памятью. И главное, я ничего не почувствовала, когда увидела его. Даже если мы расстались, должно же было хоть что-то ёкнуть, а тут — пустота.

Лицо мужчины расслабилось. Видя его облегчение, я тоже успокоилась. Немного помолчав, я осторожно спросила:

— Зачем ты пришел в такую ночь? Больной, к тому же.

Мне правда было интересно. Я смутно, нет, почти наверняка догадывалась о его чувствах. Но мне нужно было услышать это от него. Почему Ги Юн Чо, рискуя собой и здоровьем, пришел ко мне? Почему я так верила ему?

— Боялся пожалеть.

Его голос дрогнул, как последний лист на осеннем ветру. Он прочистил горло и медленно продолжил:

— Я вообще-то не из тех, кто жалеет, но боялся, что это станет еще одним сожалением.

Он сказал «еще одним». О чем он жалел так сильно? Что заставило его прийти сюда в таком состоянии?

— Я подумал, что если разочарую тебя, то буду жалеть об этом очень долго. Поэтому пришел.

— …

— Ё Хи-я.

Его голос стал глубоким и тяжелым, словно готовясь к весу слов, которые последуют.

— Не хочешь уйти со мной отсюда?

Я не сразу поняла смысл его слов.

— …Уйти? Куда? В общую камеру?

Моя вера в то, что он не отправит меня обратно в карцер, теперь была непоколебимой. Если уходить, то куда еще? После короткой паузы он продолжил:

— Я имею в виду, уйти из женской тюрьмы Чхончжин.

— …О чем ты…

Шанс на УДО давно упущен. Неужели он собирается использовать связи брата, с которым, по его словам, не ладит, чтобы вытащить меня? Осколки надежды, которые я считала развеянными по ветру, снова закружились перед глазами. Словно прочитав мои мысли, он уточнил, чтобы не осталось недопонимания:

— Никакой помощи от брата не будет. На УДО тоже не надейся. Когда я говорю «уйти», я имею в виду уйти так же, как я пришел сюда сегодня ночью.

— …

— Чтобы никто не знал.

Но в итоге все узнают. Я инстинктивно поняла то, что он не договорил.

— …Ты предлагаешь… побег?

— …Да.

Я резко села. Сверху вниз я смотрела на мужчину, который всё еще лежал с мокрым полотенцем на горячем лбу. Может, от жара он бредит? Встретив мой растерянный взгляд прямым взором, Ги Юн Чо отбросил полотенце, приподнялся и мягко взял меня за плечи.

— Я не просто болтаю. Ты не хочешь уйти отсюда со мной?

Он не сказал «я выпущу тебя», он спросил «не уйдешь ли ты со мной». Словно он тоже был здесь узником. Внезапно вспомнилась Нун Каль. Её губы, беззвучно шепчущие «Т, А, Л…» (побег), звук выстрела, слова женщины в душевой: «Она сдохла». И вот офицер Ги предлагает мне именно это. То, чего я так хотела, но никогда всерьез не рассматривала как вариант.

— К-как… как это возможно?

— В административном корпусе есть проход наружу.

— …Та самая дверь в стене, через которую выносят трупы?

Говорили, та женщина пыталась выйти через неё и была застрелена.

— Нет там никакой двери. В подвале здания есть водосток.

Видя, что я не понимаю, Ги Юн Чо спросил:

— Ё Хи, ты не помнишь, что видела, когда тебя везли сюда?

Вообще не помню. Чтобы помнить, надо было видеть, но тогда в этом теле была не я. А судя по всему, Хам Ё Хи тоже была не в себе, и в её памяти пусто. Словно услышав мои мысли, офицер Ги объяснил:

— Женская тюрьма Чхончжин находится на речном острове (хаджундо).

— …

— Это значит, что она стоит на острове посреди реки.

— Онни. Ты когда сюда ехала, не видела? Выбраться наружу — это не конец. Здесь…

Только теперь я поняла смысл слов Нун Каль. Перелезть через стену или выйти через дверь для трупов — это не конец, потому что дальше — река, которую не переплыть.

— Там глубоко и сильное течение. Мост у главных ворот перекрывают сразу после вечерней переклички.

— Как же тогда…

— Есть лодка.

Он сказал, что брат приготовил её на случай чрезвычайной ситуации. Но так как ничего экстренного не случалось, брат о ней забыл. Он рассказал даже, где спрятал лодку, на которой приплыл сегодня. В камышах у реки. В ночь своего дежурства, после последнего обхода, он придет за мной, мы пройдем в подвал административного корпуса, выберемся через водосток к реке и сядем в лодку. План был идеальным, всё сходилось. И всё же мне было тревожно. Именно эта идеальность пугала. Это мой счастливый билет или начало конца? Словно предлагая взвесить риски, он добавил:

— Но…

Его взгляд стал тяжелее и темнее. Облизнув сухие губы, он посмотрел на мои, сжатые от напряжения, и продолжил:

— Ты не сможешь вернуться к семье. Ни друзей, ни парня — никого нельзя будет увидеть. Возможно, всю жизнь придется избегать людей. Скрываться от чужих глаз — иногда тебе будет казаться, что это ничем не отличается от тюрьмы.

Он сделал паузу.

— Я тоже буду так жить.

— …

— Порву с семьей, с братом, со всеми. Буду жить только с тобой, Ё Хи, так же скрываясь.

— …П-почему? Зачем тебе это…

— Иначе нам придется расставаться вот так каждый день.

Его кадык дернулся.

— Даже если ты будешь болеть, страдать от одиночества или умирать там, за решеткой, мне придется уходить после переклички. Я не буду знать, что с тобой происходит. …Я не хочу так. Ё Хи-я, давай уйдем вместе.

Он готов устроить побег только потому, что боится, что мне будет одиноко и плохо за решеткой. Готов порвать с семьей, бросить работу, отказаться от своей, наверняка, обеспеченной жизни.

— П-почему… почему ты готов на такое? Ради меня…

— …

Вместо ответа он посмотрел мне в глаза. В его темных зрачках бушевали волны. Такие же, какие захлестнули мое сердце, когда я увидела его беспомощное лицо. Ах…

— Давай жить вместе, Ё Хи-я.

Я не Хам Ё Хи, я Ким Гым Ми, — думала я, но сердце предательски дрожало. Мужчина, осторожно вглядывающийся в меня, пытаясь понять ответ, был прекрасен и чист. То, что я считала наивностью и глупостью, оказалось такой вот чистой любовью. Осознание веса этого чувства перехватило дыхание. Я приоткрыла рот, чтобы вдохнуть, и он медленно прижался своими губами к моим. В этом поцелуе не было страсти или похоти, это была клятва. Чмок. Оторвавшись на миг, Ги Юн Чо, этот мужчина, прошептал: «Я тоже брошу. Себя — в твою жизнь».

Следующий поцелуй уже не был невинным. Влажный, порочный, жадный и отчаянный, он был похож на грех. В нем было блаженство, которого не должен испытывать тот, кто пришел сюда искупить вину.

— Ха-а…

Меня откинуло назад. Стянув футболку через голову, он обнажил торс, бугрящийся мышцами. Он помог мне стянуть кофту, и я обнажила грудь. Когда он, сжимая её, взял в рот светло-розовый сосок, у меня вырвался стон. Он был горячим — тело, язык, губы.

Хам Ё Хи — преступница. Если я сбегу, мне придется всю жизнь скрываться, и я никогда не смогу вернуть свое настоящее тело. Я навсегда останусь преступницей Хам Ё Хи. А куда денется «я»? Задыхаясь, я оттолкнула мужчину, который жадно целовал мою шею. В глазах Ги Юн Чо, еще недавно таких ясных, теперь плескалось вожделение.

— Ха, а… А если… я… не Хам Ё Хи?

Будешь ли ты готов стать преступником ради меня?

— Если я… стану другим человеком?

Если я вернусь в тело Гым Ми и найду тебя — будешь ли ты всё так же желать меня? Несмотря на странный вопрос, он не удивился и не переспросил. Его взгляд стал спокойным, и он ответил твердо:

— Кем угодно.

— …

— Кем бы ты ни была, я подстроюсь.

Кем бы ты ни стала. Едва он договорил, наши губы снова слились. Его горячие руки стянули с меня штаны и белье, и он тут же вошел в меня.

— Ха, ът!

— А…

Будь ты червем, зверем или человеком — я буду с тобой. Он вбивал в меня эти слова с каждым толчком, с каждым прерывистым вдохом. Меня сжало так сильно, как никогда раньше. Дыхание перехватило, и оргазм начал накатывать с самого момента проникновения, стуча в висках.

— Ы-н, а, ы-ыт…! А-хыт!

Ё Хи-я, Ё Хи-я… Его темп ускорился. Мокрая, размягченная плоть шлепала при ударах. Член, раздувшийся внутри еще больше, безжалостно терзал влагалище, превратившееся в одну сплошную эрогенную зону.

— А, а! А!

Шлеп, шлеп, шлеп. Громкие звуки ударов, его твердые яйца, вминающиеся в мою промежность — он вошел так глубоко, что мой рассудок помутился. Невыносимое наслаждение выплескивалось из меня, как вода из опрокинутого стакана. Судорожно сжимающиеся мышцы сжимали и массировали его член, живя своей жизнью.

— Кх.

Ё Хи-я. Кончая, он выкрикнул это имя. Словно, кем бы я ни была, это имя ему нравилось больше всего. Обняв его за мокрую от пота голову, я застонала. И заплакала, так и не решив, кем я выйду отсюда во внешний мир. Не зная даже, о чем плачу.

В тот день я так и не смогла дать Ги Юн Чо твердого ответа.

Прежняя «я» ни за что бы не поняла такого колебания. Шансы выйти на свободу легально были призрачны, и мне предстояло отсидеть оставшиеся пять лет срока Хам Ё Хи. Конечно, настоящая Гым Ми могла очнуться в своем теле и начать меня искать, но пессимизм во мне перевешивал подобные надежды. Я могла снова попасть в карцер или ввязаться в драку и попросту погибнуть. Даже если ради побега придется оборвать все связи, более рациональным казалось бы найти шамана, провести обряд изгнания злых духов или очищения — сделать хоть что-то. Если бы так удалось вернуть тело, то и скрываться бы не пришлось.

И всё же я медлила. Причину я знала. Во-первых — из-за Ги Юн Чо. Я не хотела ломать жизнь мужчине, который ради меня готов был стать беглецом. Мне претило использовать его дальше. Чем больше я старалась относиться к нему легкомысленно, тем сильнее щемило сердце. Я не могла превратить в преступника человека, который всю жизнь прожил образцово, словно по учебнику.

Вторая причина тоже касалась Ги Юн Чо. Меня смущала эта грандиозная решимость мужчины ради женщины, с которой он знаком всего два месяца. Разумеется, в поведении Ги Юн Чо не было фальши. Он был искренен. Казалось, он действительно готов вытащить меня отсюда, построить шалаш где-нибудь в горах и прятаться со мной всю оставшуюся жизнь. Проблема была в том, что это странным образом дергало за ниточки моих подозрений, не давая принять решение. Я не сомневалась в его чувствах. Просто в этой слепой, почти фанатичной любви было что-то тревожное. А что, если я не та женщина, ради которой стоит жертвовать всем? Страх того, что будет после, тоже не отпускал.

Однако все мои терзания оказались бесполезны. Словно судьба решила показать, что неизбежное всё равно случится, всё произошло еще до того, как я успела что-либо решить.

***

Это был обычный день, ничем не отличающийся от других. Я пообедала принесенной утром Ги Юн Чо едой из контейнера, почистила зубы и читала «Сутру Сердца». Со стороны коридора послышались тихие шаги. В моей комнате царила такая тишина, а слух в последнее время так обострился, что я могла уловить малейший шорох снаружи. Кажется, идет Ги Юн Чо. Я отодвинула стул, встала и направилась к двери.

Топ, шарк, ш-шух. Топ, шарк, ш-шух.

— …

Звук шагов был другим. Я поспешно щелкнула выключателем на стене, гася свет. Осторожно отступила назад, вжалась в стену и уставилась на щель под дверью.

Топ, шарк, ш-шух. Топ, шарк, ш-шух.

Шаги, звучавшие всё ближе, остановились прямо перед дверью. В коридоре горела тусклая дежурная лампочка, поэтому в щели внизу я увидела мечущуюся тень. Я затаила дыхание.

Дерг-дерг-дерг-дерг-дерг.

Дверная ручка беспорядочно заходила ходуном, издавая резкие звуки. Я зажала рот рукой. Это не офицер Ги. Он никогда не ломится так грубо. Боясь напугать меня спящую, он всегда входил осторожно, даже если знал, что я не сплю.

Дерг-дерг-дерг-дерг-дерг-дерг.

Ручка, которую снова и снова яростно дергали из стороны в сторону, наконец замерла, словно сдавшись. Дверь затряслась, издавая глухие удары — бум-бум.

Заперто, так уходи. Просто проваливай.

Пока я мысленно повторяла это как мантру, раздался знакомый звон. Такой же звук издавала связка ключей, когда мы возвращались из рабочей зоны в общие камеры. Послышался скрежет металла о замочную скважину. Видимо, нужного ключа сразу не нашлось, и раздавались лишь глухие удары — тык, тык. Раз, другой, третий. Тень за дверью, похоже, собралась уходить — послышался звук отступающих шагов. Едва я собралась выдохнуть с облегчением, как снова звякнули ключи. На этот раз звук был иным. Не глухой удар, а четкий металлический щелчок. Ключ вошел в скважину. Медленный скрежет поворачиваемого механизма — и клац, замок открылся. Ручка поворачивалась беззвучно и медленно, и мне казалось, что это поворачивается моя собственная шея. Словно, когда она довернется до конца, мне свернут голову.

Скри-и-ип.

Дверь отворилась, издав долгий, осторожный скрип, будто входящий опасался того, что ждет внутри. Щелк. Выключатель на стене подняли вверх, и яркий свет факелом вторгся в мое мирное убежище.

— Ты кто, блять?

Незваный гость, увидев меня, вжавшуюся в стену, сам вскрикнул от неожиданности. Начальник Пак, разинув рот, стоял передо мной, и его мясистый подбородок раздулся, как у жабы.

— Ах ты ж ёбаный в рот, это не 7059?! Какого хера ты здесь делаешь?

Дерзкая, наглая Ким Гым Ми, которой палец в рот не клади, не смогла вымолвить ни слова. Я стояла, дрожа всем телом, словно смирная овечка на заклании.

— Вот же сука, это что за… Ты тут устроилась, я смотрю?

Начальник Пак с ошеломленным видом оглядел комнату, распахнул дверь в ванную, бесцеремонно вторгаясь в мои владения. Он начал рыться в вещах, не скрывая своего шока. Поднял с тумбочки лампу с кружевным абажуром, шумно выдохнул от возмущения и с грохотом швырнул её обратно.

— Ну и ебанутая… Эй, кто этот ублюдок?

— …

— Какой конченный мудак устроил тебе здесь новоселье, я спрашиваю? А? Чего молчишь?

— Э-это не то…

— Если не то, тогда почему ты, сучка, которая должна гнить в карцере, играешь здесь в принцессу? Отвечай, блять, живо!

— Не-нет, не скажу, я не знаю! Я просто открыла глаза и оказалась здесь!

Оправдание звучало правдоподобно. Мол, очнулась, кто-то запер, иногда кидают еду. Но для начальника Пака, у которого нюх как у ищейки, эта неуклюжая ложь не стоила и ломаного гроша.

— Ха, ты кого за дебила держишь, дрянь? Эй, какой псих притащит бабу из карцера, навалит ей гору шоколадного печенья и журналов, чтобы играть в прекрасного принца? Кто этот гад, говори!

Пак шагнул ко мне вплотную, готовый врезать, если я не отвечу.

— Офицер Ги? Это он, да? Тот ублюдок?

— …

— Ха, так и знал, что это он. Блять, я думал, он просто блатная рожа с той же фамилией, что у директора, вот и строил из себя, а он, оказывается, вот какой херней за спиной занимался, ха!

То, что он считал Ги просто «блатным», удивляло, но сейчас важнее было то, что имя Ги Юн Чо слетело с этих мерзких жабьих губ.

— Э-это не он! Я же сказала, что не знаю!

— «Не знаю», ага, как же. Всё, заткнись и иди сюда! Устроим очную ставку, я вас, тварей, уничтожу!

Я метнулась в другой конец комнаты. Инстинкт гнал меня прочь, хотя бежать из этой ловушки было некуда. Я просто хотела оказаться подальше от оскалившего желтые зубы бешеного зверя.

— Куда собралась, сука!

— А-а-а!

Рука размером с крышку от котла вцепилась мне в макушку. Он схватил меня так грубо, словно это была не человеческая голова, а тот самый валяющийся абажур. Кожу на голове натянуло так, что казалось, она вот-вот порвется.

— А-а, отпусти!

— Не рыпайся, пока я тебя по-хорошему веду.

Пак потащил меня волоком. Боль была такой, будто выдирали все волосы разом, и у меня брызнули слезы. Посреди разгромленной комнаты мое тело сбивало в кучу журналы, «Сутру Сердца» и сумку с термосом. Я тянула руки, пытаясь царапать и щипать держащую меня пятерню.

— Угх!

Я впилась ногтями до мяса, и его рука тут же разжалась. Я грубо шлепнулась на пол. Не успела я даже коснуться горящей огнем головы, как меня снова схватили за волосы, сводя на нет всю мою жалкую оборону. Начальник Пак, с красным, потным лицом, похожим на мокрый осенний лист, скрипнул зубами. Его широкая ладонь взметнулась вверх. Она выглядела как настоящее оружие — если такой ударить, то можно и убить. Я зажмурилась, думая, что это конец.

— Хык!

Раздался звук удара. Но не по моей щеке. Хватка на моих волосах, державшая меня как на крюке, мгновенно ослабла. Я открыла глаза и увидела Ги Юн Чо. В руке он сжимал дубинку, которой только что ударил начальника Пака по затылку.

— …Офицер Ги!

Только когда я выкрикнула его имя, он словно очнулся от наваждения. Оглядел комнату и бросился ко мне.

— Ты в порядке?

— Д-да, да!

Я судорожно закивала. Он выглядел растерянным. Еще бы. Такого не было ни в одном плане. Рядом с головой упавшего Пака начала растекаться лужица крови.

— Начальник Пак… он не умер?!

Услышав мои слова, Ги испуганно склонился к распластанному на полу мужчине и пощупал пульс на шее. Мне не нужно было спрашивать о результате. Лицо Ги Юн Чо стало мертвенно-бледным.

— Ч-что теперь делать? Что нам делать?!

Несмотря на мой вопрос, Ги Юн Чо молчал. Мужчина, у которого всегда был готовый уверенный ответ на всё, теперь не проронил ни слова, и от этого мне стало ещё тревожнее.

— Он жив.

— Ха-а…

Я глубоко выдохнула, чувствуя невероятное облегчение. Но Ги всё ещё выглядел потерянным. Это было несравнимо с простым пособничеством в побеге. Он покалечил человека. Он, тюремный надзиратель, напал на своего же коллегу.

Он медленно, с трудом разлепил пересохшие губы:

— Ё… Ё Хи… Я здесь сам всё улажу, а ты… ты… возвращайся пока в карцер.

— Как вы собираетесь это уладить?

— Попрошу брата… перевести тебя в общую камеру.

— Ги Юн Чо!

— Я… я… как-нибудь вытащу тебя отсюда…

Я подползла к нему на коленях, схватила за плечи, пока он склонялся над начальником Паком, и сильно встряхнула.

— Приди в себя! Как ты собираешься улаживать это в одиночку?!

Наши взгляды встретились.

— …Н-надо сдаться. Я же человека…

Он уткнулся лицом в свои большие ладони. Чувство вины, раскаяние, страх перед будущим, которое в одночасье превратилось в темный туннель — всё это сочилось сквозь его пальцы. Почему Ги Юн Чо должен становиться преступником? Почему? Если бы он не спрятал меня здесь, этого бы не случилось. Это ведь несчастный случай. Он не хотел. Почему он должен стать грешником?

— …

Если его посадят, мы не увидимся очень долго. Даже когда я отсижу срок Хам Ё Хи, я не смогу стать надзирателем, как Ги Юн Чо, а если бы и смогла — мне всё равно не позволили бы видеться с ним. Я не смогу коснуться его, не почувствую его запаха, не ощущу его тепла. Лишь буду гадать о тепле за пластиковой перегородкой и железной решеткой. Кап. Упала слеза. От одной лишь мысли, что я больше никогда не встречу этого мужчину.

Ах. Всё-таки я пропала.

В конце концов, я отбросила последний кусочек здравого смысла, которым отгораживалась от него как последним бастионом. Я вытерла слезы рукавом.

— Давайте скорее перенесем его на кровать.

— …Что?

— Я помогу, давайте сначала перенесем его.

Пока он пребывал в ступоре, я быстро вскочила и закрыла дверь. Когда я схватила начальника Пака за ноги, Ги Юн Чо, словно очнувшись, замешкался, но всё же подхватил его под мышки. Пак оказался невероятно тяжелым. Хоть я и сказала, что помогу, по сути, офицер Ги в одиночку уложил Пака ровно на кровать. Затылок Пака кровоточил, но не слишком сильно. Казалось, он просто потерял сознание, поэтому я прижала полотенце к ране, чтобы остановить кровь. При виде мужчины, истекающего кровью из разбитой головы, моя собственная голова снова запульсировала болью.

— Угх…

Только не сейчас, только не сейчас. Я изо всех сил старалась подавить подступающую дикую мигрень и схватила офицера Ги за руку.

— Мы бежим. Прямо сейчас.

— …

— Если начальник Пак очнется, нам конец!

Это было не по плану. Его план состоял в том, чтобы исчезнуть под покровом ночи, когда всё будет идеально готово. А не бежать вот так, средь бела дня, у всех на виду. Эта незавершенность, казалось, парализовала его, и Ги Юн Чо не мог вымолвить ни слова.

— Если мы сейчас расстанемся, то больше никогда не увидимся!

— …

— Вы же обещали жить со мной, прятаться всю жизнь! Вы обещали!

При этих словах он вздрогнул, словно получил пощечину. Его широко распахнутые от удивления глаза вдруг смягчились, и он порывисто поцеловал меня. Это был отчаянный поцелуй, словно он получил от меня какое-то великое дозволение. Оторвавшись от его губ и смахивая слезы, я поторопила:

— Быстрее, быстрее.

Я спешно переоделась. Надела тюремную робу без номера, в которой меня привели в эту комнату, и распустила длинные волосы, закрывая ими лицо. Больше не говоря ни слова, офицер Ги поправил фуражку и открыл дверь. Перед выходом я быстро сунула в руку начальника Пака бутылку с водой. Чтобы, очнувшись, он мог хотя бы попить и прийти в себя. Оставлять его умирать было всё же неприятно.

Мы быстро вышли за порог. Я видела коридор только через щель приоткрытой двери, и теперь впервые оказалась здесь по-настоящему. В коротком коридоре, помимо моей, было еще две комнаты. Когда мы толкнули железную дверь в конце прохода, меня тут же обдало холодным воздухом. Сколько же я не чувствовала запаха улицы? Я попыталась прикинуть дату. Середина января? Было очень холодно, и от яркого солнца, которого я так давно не видела, защипало в глазах.

— С этого момента нужно быть осторожнее.

Офицер Ги, идя на полшага впереди, тихо предупредил меня. Я кивнула и сцепила руки перед собой. На всякий случай опустила голову так низко, как это было возможно, чтобы не выглядеть неестественно, скрывая лицо. Выбирая безлюдные пути, он подвел нас к еще одной железной двери и открыл её. Атмосфера здесь отличалась от жилых корпусов или рабочих цехов. Полы были начищены до блеска, а в воздухе висело тепло. Я интуитивно поняла, что это административный корпус, где работают надзиратели.

— Офицер Ги, здравия желаю!

Я вздрогнула от громкого голоса. Ги Юн Чо незаметно заслонил меня собой, повернулся на звук и коротко ответил на приветствие.

— Разве вы не на дневной смене?

— Нужно закончить кое-какие дела.

Судя по голосу, это был совсем молодой парень, новичок. Я еще ниже опустила голову, завешивая профиль волосами. Ги Юн Чо всем своим видом показал, что не намерен продолжать разговор, и двинулся дальше. Сзади донеслось бодрое: «Тогда удачной работы!», но он не обернулся. Пока я шла следом за Ги Юн Чо, мне показалось, что взгляд новичка задержался на мне, но я предпочла считать, что мне показалось. Я обязана была так считать.

Мы углубились внутрь здания. По пути нам встретилось еще несколько охранников, но они лишь формально приветствовали Ги Юн Чо и проходили мимо. Никто не спросил и не проверил, почему рядом с офицером Ги идет женщина. Когда мы оказались на лестничной площадке, где было холоднее и пахло сыростью, Ги снял свою форменную куртку и накинул на меня.

— На лодке будет ещё холоднее. Ждать до ночи нельзя, скоро начнутся поиски.

Ги Юн Чо тщательно застегнул молнию до самого верха. От куртки, которая была мне велика, пахло им. Он взял меня за руку и повел вниз по темной лестнице. Чем ниже мы спускались, тем меньше становилось света. Открыв железную дверь, запертую на U-образный замок, мы попали в длинный коридор с тусклым освещением, где сильно пахло затхлой водой. Шаг ускорился. Четыре ноги, стараясь не шуметь, быстро бежали по этому коридору, похожему на темную кишку. Открыв очередную дверь, мы наконец почувствовали настоящий уличный холод. Спустившись на шесть ступенек, мы увидели решетчатые ворота и услышали шум воды, текущей в подобии туннеля. А в конце туннеля брезжил яркий свет.

— Выйдем здесь.

Он открыл замок, вышел первым за решетку и протянул мне руку. Опершись на неё, я ступила наружу, и мы, не сговариваясь, побежали к свету в конце туннеля. Шум воды сбоку был таким громким, словно собирался нас проглотить — видимо, течение и правда было сильным. Прежде чем выйти на открытое место, залитое дневным светом, он проверил обстановку.

— Лодка спрятана неподалеку. Через пятнадцать минут пересменка, наблюдение на вышках ненадолго ослабнет.

Я верила ему безоговорочно. Оценив ситуацию, он взял меня за руку и шагнул навстречу свету.

— Ах…

Вот, значит, как выглядит мир за стенами тюрьмы. Вокруг беспорядочно росли сухие кусты без единого листика. За рекой простиралась сплошная пустошь. Я крепко сжала его руку. Теперь назад дороги нет. Прижимаясь к стенам, мы двигались осторожно. Видимо, никому и в голову не приходило, что заключенный может бежать средь бела дня, держась за руку с надзирателем, поэтому наблюдение снаружи казалось относительно спокойным. Сколько мы шли? Ги Юн Чо раздвинул густые зимние заросли у реки, и за ними показалась белая лодка. Это было совсем маленькое суденышко с мотором. Ги Юн Чо подсадил меня на борт, привычным движением оттолкнул корму от берега и легко запрыгнул сам. На мгновение у меня закружилась голова.

— Ты в порядке?

— Д-да… просто давно не была на улице…

Я соврала, хотя это был знакомый предвестник приступа. Сейчас это было неважно. Он дернул шнур стартера. Мотор пару раз чихнул, а затем сердито зарычал и завелся. Я боялась, что звук услышат в тюрьме, но Ги Юн Чо, казалось, это не волновало. Лодка медленно двинулась по реке. И тут голова снова взорвалась болью.

— Ых…

— Больно?!

— Нет, а… хх…

Это была другая боль. Если раньше казалось, что череп раскалывается, то теперь словно кто-то ковырялся внутри мозга. Сквозь этот шум и рев мотора в голове зазвучали голоса.

«Ты скоро сдохнешь».

— А…!

«Как только ты сделаешь хоть шаг отсюда, ты умрешь».

Испуганный Ги Юн Чо схватил меня за лицо. «Всё хорошо, Ё Хи, держись!» — его крики смешивались с гулом мотора.

«Ты умрешь, как только выйдешь отсюда».

— Ё Хи, приди в себя!

«А что ты вообще умеешь?»

«Грудь плоская, да и как баба ты ни о чем». «Это я тебя сбила, это сделала я». «Ты ему не подходишь, этому мужчине». «Потому что ты — всего лишь Хам Ё Хи». «Потому что ты — это всего лишь ты».

— Хам Ё Хи!

Твердый и решительный голос мужчины прорвался сквозь сотни шумов в голове и вытащил её на поверхность. Бах! Раздался звук выстрела. Я повернула голову и увидела на берегу охранников с винтовками.

— Ч-что делать?!

Неужели уже погоня? Видимо, начальник Пак очнулся. Или тот новичок… В тот момент, когда мужчина прибавил газу, снова раздался громоподобный выстрел, и вода рядом с нами взметнулась фонтаном.

— Хон Чо!

На этот зов мужчина обернулся. С удивленным лицом, словно спали чары. А… Как я его назвала? Кто этот мужчина? Этот мужчина… А я…

Бах! Снова прогремел выстрел, и тело обмякло. Голос мужчины, выхватившего из заднего кармана рацию, доносился словно издалека. Прекратить огонь! Прекратить огонь!

А, вот оно что. Этот мужчина… Я знаю этого мужчину. Голова и тело одновременно покачнулись. Вместе с сознанием накренилось и тело. Шу-ух — меня потянуло назад, и холодна речная вода коснулась кожи. Я ухожу под воду, и рассудок тоже тонет. В медленно вращающемся поле зрения я увидела мужчину, который без колебаний — плюх! — бросился за мной в реку. Он тянет руку. Ко мне, к той, до которой не дотянуться. В этот краткий миг, пока тьма поглощала мой взор, пришло озарение.

Здесь не было зеленых лугов. И те, кто резвился на них, не были невинными овцами, а куратор Ги, этот мужчина, не был добрым пастырем. И я тоже.

Часть 2. Ги Хон Чо

Скучающее лицо женщины само по себе было произведением искусства. На этой невыносимо скучной и заурядной улице она одна представляла ценность. Казалось, за её бесстрастным лицом скрывается причудливо искаженный ракурс. Словно на картине Мане.

— из дневника Ги Хон Чо, 1989 год.

Оксфорды-броги коньячного цвета уверенно ступили на тротуар у выхода из аэропорта. Черное длинное пальто, сидевшее как влитое на широких плечах высокого мужчины, развевалось на февральском северном ветру. Чистое, аккуратное лицо мужчины слегка повернулось, словно он кого-то искал, осматривая суету у гейта. Прохожие оборачивались, некоторые замирали, не в силах отвести взгляд, но мужчина оставался абсолютно невозмутимым. Наконец, заметив того, кто был ему нужен, он двинулся с места. Брюки, на которых даже после долгого перелета не было ни единой складки, зашуршали к цели. Заметив его, мужчина средних лет тут же подбежал и почтительно поклонился.

— Молодой господин Хон Чо, давно не виделись.

— Давно, господин Пэк.

Мужчина, названный господином Пэком, поспешно перехватил дорожную сумку из рук господина. Он подбежал к машине, открыл дверь, и Хон Чо привычно скользнул на заднее сиденье. Господин Пэк, стараясь не выглядеть суетливым, но максимально быстрым шагом обошел машину и сел за руль. Вскоре черный «Кадиллак» заурчал мотором и вырвался из сложного лабиринта аэропортовых дорог. Ни радио, ни музыки. Вождение максимально плавное, без лишних движений. Господин Пэк бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида на Хон Чо. Мужчина массировал переносицу большой рукой.

— Как прошел полет? Путь из Англии в Корею, должно быть, был утомительным.

— В этот раз я немного устал. Из-за всей этой спешки.

График был совершенно безумным. С пересадкой в Гонконге чистое время в небе составило семнадцать часов. В обычное время он бы задержался в Гонконге на пару дней, чтобы посетить несколько галерей.

— Но представьте, как обрадуется господин председатель. Вы ведь в Корее впервые за семь лет?

Хон Чо перевел взгляд на пейзаж за окном. Как и сказал водитель, возвращение на родину спустя семь лет не вызывало у него особого трепета. Тем более что он вернулся, не выдержав постоянных уговоров и лишь для того, чтобы избежать клейма непочтительного сына, пропустившего похороны отца. Он спросил ровным голосом:

— Отцу совсем плохо?

— Учитывая возраст… да, он сильно сдал по сравнению с тем, когда вы видели его в последний раз.

Мужчина на заднем сиденье больше ничего не спросил. Он был из тех, кто успокаивается, только увидев всё собственными глазами. Зная это, господин Пэк замолчал и повел машину по открывшемуся шоссе.

***

— Кхе, кх-х… кха… кх…

Кашель был громоподобным. Словно канонада, приступы сотрясали сухое, дряхлое тело старика, казалось, готовое вот-вот рассыпаться. Когда дворецкий Юн забрал полотенце с мокротой, старик, сидевший на кровати, обернулся к Хон Чо.

— Паршивец…

Для приветствия сына, которого не видел семь лет, слова были грубоваты, но ни тот, кого ругали, ни тот, кто ругался, не выказали неприязни. Даже служанка Хэдон, ставившая перед Хон Чо чайный столик, не смутилась. Все знали: несмотря на брань, любовь старика к младшему сыну, рожденному уже на седьмом десятке, была безграничной.

— Ты, поди, приехал мои похороны справлять?

— Я приехал повидаться до них, так что вам повезло.

— Отец почти до девяноста дожил, а если б помер, пока тебя ждал, что б ты думал?

— Дожить до девяноста — это благословение, так что считали бы это «счастливой смертью», и всё.

Старик Ги с молодости не терпел наглости. Скажи такое его старший сын, Ги Юн Чо, в него тут же полетела бы деревянная подушка с криком «неблагодарный ублюдок». Но услышав это от своего любимца Хон Чо, он лишь рассмеялся хриплым смехом.

— Ишь ты, посмотрите, как говорит. Ни капли лести, вылитый я в молодости. Хэдон, скажи?

— Да, молодой господин Хон Чо больше всех похож на вас, господин председатель.

На самом деле красивое лицо Ги Хон Чо было точной копией матери, но старик Ги каждый раз с гордостью заявлял, что сын унаследовал его породу. Хон Чо, сидя у кровати, наблюдал, как отец пьет воду с помощью служанки. Лицо, сплошь изрезанное морщинами, словно скомканная бумага, и руки были покрыты старческими пятнами. Кожа под белесыми пятнами, похожими на лишай, была такой тонкой, что казалось, вот-вот порвется. «Некрасиво», — подумал Хон Чо. Независимо от сыновних чувств, он оценивал это объективным взглядом эстета: красота или уродство. Смочив горло, старик Ги продолжил шамкающим ртом:

— Тебе сейчас двадцать девять стукнуло?

— Да.

— Женщина есть?

Хон Чо ожидал этого вопроса еще с момента посадки в самолет, поэтому спокойно поставил чашку на стол.

— Если есть — расставайся, если нет — тоже расставайся, — категорично заявил старик скрипучим голосом.

— Хватит мотаться по миру, как бродяга с духом странствий. Возвращайся и оседай здесь.

Семь лет назад, когда он приезжал в последний раз, отец говорил «поменьше мотайся», а теперь требовал «осесть». Видимо, время и правда ушло, равнодушно подумал Хон Чо.

— Женись и остепенись. Ты же любишь всё красивое? Я присмотрел одну, как раз в твоем вкусе. На днях увидитесь.

— …

— Родишь ребенка, возьмешь на себя дела. Я собираюсь оставить тебе больше, чем братьям и сестрам.

На слова отца, которые могли бы соблазнить любого, прекрасное лицо Хон Чо отреагировало лукавой усмешкой. Он начал загибать пальцы:

— Пытаться купить меня деньгами за брак, оседлость и ребенка… Ай, отец, это для меня сплошные убытки.

— Откуда ты знаешь, сколько я тебе оставлю?

— Сколько бы ни было.

Старик Ги проглотил стон. Если бы сын тратил семейные деньги на жизнь за границей, можно было бы просто перекрыть кран. Но это было бы слишком просто. С двадцати двух лет, после оплаты учебы, сын зарабатывал сам. И зарабатывал много и умело. Через секретаря, следившего за делами семьи, старик знал, что сын владеет известными галереями в разных странах и проводит глобальные аукционы через подставных лиц. Это тешило его самолюбие — сын пошел в него, — но в такие моменты, когда деньгами невозможно было привязать его к себе, это становилось проблемой. Он также знал, почему его своенравный младший сын до сих пор сидит и смирно слушает. Выслушав всё, он просто скажет: «Ах, вот как? Жаль, отец, но это невозможно», — и сегодня же ночью улетит обратно. Чужие дети, уехав, потом изо всех сил лезли обратно в эту тесную Корею, чтобы урвать кусок власти, а этого, вечно блуждающего, он понять не мог. На вопрос, почему он скитается по чужбине, этот паршивец каждый раз давал нелепые ответы: «здесь душно» или «здесь некрасиво». Если отпустить его сейчас, то в следующий раз он вернется только на похороны.

— …Ту картину, я добуду её тебе.

— …

— Знаю, ты из-за этой одной картинки мотаешься в Англию. Я добуду.

Хон Чо, замерший при упоминании картины, усмехнулся. Улыбка, расцветшая на его губах, могла заворожить любого.

— И как же вы её добудете, отец?

Разговор становился интересным. Ги Хон Чо был из тех, кто не брезговал никакими средствами ради желаемого. Но даже он не мог получить эту вещь и лишь смотрел на неё издалека. Любопытство взяло верх: как отец собирается это сделать?

— Картину, которую в чужой стране берегут как национальное достояние? Неужели наш господин Ги Гук Ман научился сбивать птиц на лету?

— Я знаю человека, который умеет сбивать птиц на лету.

— …

— Он собьет птицу и добудет её мне.

Ги Хон Чо был человеком исключительно рациональным и логичным, но именно поэтому он хорошо понимал, как решаются дела в сферах, где логика бессильна. В мире, в котором он жил, возможно было всё. При наличии неприлично больших денег. А уж с состоянием его отца, Ги Гук Мана, который, по слухам, занимался ростовщичеством с шести лет, и с его связями, сплетенными этими деньгами — возможно было действительно всё.

— Я приготовил для тебя место в округе Чхонджин. Чтобы жениться, нужен приличный статус, верно? Просто будешь числиться, работы там немного. Поживешь там, женишься, проживешь ровно три года и можешь уезжать. Если я помру раньше — уедешь раньше. А если родишь сына до моей смерти — еще лучше.

Племяннику, сыну старшего брата, которому уже за пятьдесят, в этом году исполнилось двадцать пять. У сестер тоже были дети-старшеклассники. Хон Чо не понимал этой маниакальной одержимости отца увидеть внука именно от него, но в этот момент он впервые всерьез задумался над предложением. Ги Гук Ман с удовольствием наблюдал за сыном, который даже сейчас, перед лицом последней просьбы девяностолетнего отца, взвешивал выгоду и убытки. Он знал: это то предложение, которое его сын примет.

Как поступить? Три года, брак, ребенок — можно и завести, можно и нет. Потеряю — свободу, обрету — скуку и одну картину.

Тук, тук. Указательный палец, которым он привык постукивать, когда задумывался, замер в воздухе. Ш-ших. Обнажив ровные зубы, Ги Хон Чо ослепительно улыбнулся.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Ги Хон Чо с рождения любил всё прекрасное. Возможно, это было неизбежно. Таким было лицо матери, воспитавшей его; таким был быт, который его утонченная мать создала вокруг него; таким было и его собственное отражение в зеркале с того возраста, когда он начал осознавать себя. Ги Хон Чо с рождения любил прекрасное, и сам был прекрасен. Вполне логично, что его интерес распространялся и на другие вещи, обладающие красотой. Цветы, женщины, золото. То, что обычные люди считали красивым и ценным, его не интересовало. Всё это было слишком банально. Его влекло к красоте иного рода. Он был влюблен в светотень, насыщенность, цвет и фактуру, в форму и линию, в композицию и перспективу на холсте. При этом рисовать он не любил, и в этом тоже проявлялась грань его высокомерия. Он не позиционировал себя как объект оценки, а только как того, кто наслаждается красотой, созерцает её и оценивает. И это был не холодный расчет разума, а инстинкт. Инстинкт существа, взирающего на мир свысока. Ги Хон Чо жил с этим эгоцентричным, но лишенным злобы отношением, и все это принимали, даже считая чем-то естественным. Ведь учитывая то, чем обладал Ги Хон Чо — внешность, вкус, происхождение — его эгоизм казался вполне обоснованным. Его никто не ненавидел. Порой он был дьявольски обаятелен, порой — удивительно весел и легок, так что многие его искренне любили. Казалось, даже Бог благоволил ему: почти всё, чего желал Ги Хон Чо в своем мире, исполнялось. Его мир был безупречен, даже хаос в нем сиял упорядоченным светом. Это был ухоженный сад, где взгляд, куда ни кинь, не мог заскучать. Так было до сих пор. Уезд Чхонджин, если смотреть на него с этой точки зрения, стал для Ги Хон Чо настоящим испытанием на прочность. Чхонджин настолько не соответствовал его эстетическим чувствам, что возникало подозрение: а не хотел ли старик Ги не столько его оседлости, сколько мучений, не наказание ли это? Хотя по сравнению с мегаполисами, где он жил раньше, население здесь было мизерным, так называемый «центр» казался до крайности суетливым. В радиусе четырех-пяти кварталов от администрации вместо приличных кафе ютились дешевые чайные, фотоателье с безвкусными семейными портретами на витринах, салоны проката комиксов, где даже зимой пахло потом от толпы детей, супермаркеты, бильярдные. В базарные дни торговцы раскладывали свой товар прямо на земле: детские игрушки, одежду, обувь, овощи — всё в кучу. Никакого порядка. На улицах, в лавках и во всем, что их наполняло, не было ни гармонии, ни правил. Когда Хон Чо видел облупившуюся краску на дверях или наспех начерканное красным баллончиком на стене слово «SEX», его подташнивало. Ничто здесь не было красивым. Абсолютно ничто.

***

— Вы, Хон Чо, точно такой, как о вас говорят.

Женщина с вишневой помадой на губах растянула рот в улыбке. Он перестал механически резать мясо и встретился с ней взглядом. Под его взором щеки женщины залились румянцем. «Ей не идет этот цвет», — подумал он и спросил:

— Любопытно, что же именно вы обо мне слышали?

Стоило ему слегка приподнять уголки губ, как лицо женщины вспыхнуло еще ярче. Она, до этого державшаяся так уверенно, вдруг смутилась.

— Что вы очень… красивы. Человек, который нас познакомил, так и сказал. Пропустил и имя, и возраст, просто заявил: «Он очень красив, обязательно встреться».

— Надеюсь, вы не разочарованы.

— Какое там разочарование. В жизни вы даже… лучше.

Она бросила на него многозначительный взгляд.

— И вкус у вас отменный. Этот костюм вам очень идет.

Говоря это, она жадно, словно дегустируя, скользила взглядом по его широким плечам, по мужественной шее, по натянутой на груди ткани рубашки. Хон Чо смотрел на неё с безразличием. Кажется, вторая или третья дочь заместителя министра иностранных дел? Ради одной встречи с ним она проделала путь в пять часов от Сеула до города, ближайшего к уезду Чхонджин. Старик Ги уверял, что она достаточно хороша собой, чтобы понравиться даже придирчивому Хон Чо, но тот не чувствовал ровным счетом ничего. Он признавал, что она не уродлива. Одета опрятно, манеры сдержанные. Учитывая, какой путь она проделала, по-человечески стоило бы проявить хоть какой-то интерес, но внутри у Хон Чо было пусто. Честно говоря, ему было скучно. Единственное, что удерживало его на месте и не давало уйти сразу, как ему хотелось, — это странное чувство долга: всё-таки это Корея, нужно соблюдать хотя бы минимум приличий.

— Хон Чо, а сколько детей вы планируете?

Этот внезапный вопрос прервал монотонный бег его скучающих мыслей.

— Я бы хотела, чтобы первым был сын. Хоть времена и изменились, старшее поколение всё же предпочитает первенцев-мальчиков. А потом неважно, но дочку одну очень хочется. А вы?

— …

— Если дети пойдут в вас, за их внешность можно не волноваться, правда?

Она тихонько рассмеялась, прикрыв рот рукой.

— Папа говорил, что ваш отец уже в возрасте и очень хочет поскорее понянчить внуков от младшего сына…

Взгляд, которым она искоса окинула Хон Чо, был липким. Она немного пожевала свои вишневые губы, выдержала паузу и вкрадчиво добавила:

— …Отсюда до Сеула пять с половиной часов езды.

— И что?

— …Я бы хотела сегодня переночевать где-нибудь поблизости.

На лице женщины, которое еще недавно краснело от комплиментов его внешности, больше не было ни капли стеснения. Только неприкрытое, наглое желание.

— Вы мне нравитесь, Хон Чо.

— …

— Поэтому… я хочу провести сегодняшний вечер с вами.

Она встретилась с ним взглядом и тут же, словно устыдившись, опустила голову. От этого двуличия Хон Чо замутило. Оставим в стороне её самонадеянность, с которой она уже считала его своим. Была другая проблема. Сможет ли он поцеловать эти губы? От одной мысли о том, чтобы коснуться своим ртом этих вишневых губ, только что жевавших стейк, к горлу подкатывала тошнота. Он не мог даже представить, как касается её, пачкает её тело своим, проводит с ней ночь в одной постели. Его передернуло, словно по коже поползли насекомые. Дело было не только в этой конкретной женщине. Хон Чо редко испытывал сексуальное влечение. «Редко» не означало проблем с физиологией. Каждое утро у него была эрекция, и когда приходило время сбросить напряжение, тело само реагировало. Он решал этот вопрос чисто и гигиенично — в душе. Искусство неразрывно связано с сексом. Эрос всегда был спутником человечества, важной темой в философии, религии и живописи. Поэтому он не отрицал сексуального влечения как такового. Это примитивная человеческая потребность, породившая множество шедевров, и он в какой-то мере признавал её право на существование. Хотя сам подобного не испытывал. Но вот человеческую привычку связывать любовь и секс он понять не мог. Тезис «заниматься сексом, потому что любишь» вызывал у него вопросы и казался абсурдом. Любовь в его понимании — это чувство, рождающееся от созерцания чего-то упорядоченного и прекрасного. А секс неизбежно сопряжен с грязью и необходимостью последующего очищения. Как можно хотеть осквернить то, что прекрасно и упорядочено? Поэтому слова женщины звучали лицемерно. Провести ночь вместе, потому что он ей нравится? Разве это причина? Пока Хон Чо размышлял, глядя на неё, женщина не выдержала его молчания и поторопила:

— Что вы об этом думаете?

Она была очень самоуверенна. Хон Чо догадывался, что она выросла в похожей среде: влиятельный отец, жизнь без нужды, всё желаемое само плывет в руки… Сейчас она напоминала жадного ребенка, который хочет заполучить понравившуюся игрушку — в данном случае, его член. Взгляд, которым она оглаживала его кадык, был откровенно соблазняющим. В нем читалась уверенность: «Я любого заставлю потерять голову».

— Ну как вам сказать…

Но она упустила одну деталь. Большинство людей судили о Ги Хон Чо по его внешности, образованию и статусу. Ошибочно полагая, что он наделен благородной добротой и безупречными манерами.

— У меня слабый желудок.

Лицо женщины вытянулось в непонимании.

— Чтобы спать, нужно, чтобы стоял.

Он говорил искренне. Должно возбуждать, должно тянуть, чтобы хоть что-то делать. Из уст, привыкших говорить лишь об изысканном, слова полились тихо и элегантно:

— А тыкать членом в дырку женщины, на которую даже не стоит, только ради того, чтобы кончить… боюсь, меня стошнит.

— …

Хон Чо наблюдал, как на багровеющем лице женщины проступает ярость, и спокойно вытер рот салфеткой. Легко отодвинув стул, он встал, застегнул пуговицу однобортного пиджака и продолжил:

— Смотреть на вас дальше мне противно, так что прошу меня извинить.

Он развернулся и своими длинными ногами быстро покинул отдельный кабинет ресторана. Из-за закрытой двери донеслись истеричные вопли женщины. «И всё-таки, — усмехнулся он про себя, — то, что лишено красоты, даже в гневе выглядит уродливо».

Я с силой сжала губы, но почувствовала, как между ними пытается проскользнуть юркий язык. Когда я сжала их еще плотнее, решив ни за что не открывать, тактика сменилась — его рука грубо легла мне на грудь. От неожиданности я со всей силы оттолкнула мужчину. Толчок вышел таким сильным, что он повалился на пол.

— Эй, Хам Ё Хи!

— !..

Только сейчас Ё Хи поняла, что перестаралась. Чувствуя вину, она протянула руку, чтобы помочь Чжэ Ману встать, но он отмахнулся и поднялся сам.

— Ты не перегибаешь палку?

— Извини…

— Нет, ну от того, что ты каждый раз извиняешься, что-то меняется? …Ты меня вообще любишь?

— …Конечно, что за вопросы…

Когда она промямлила признание, Чжэ Ман разозлился еще больше.

— Если любишь, как ты можешь так себя вести? Мы до сих пор даже не целовались нормально. Думаешь, просто прижаться губами — это всё?

Ё Хи опустила голову и теребила пальцы.

— И сейчас то же самое. Подумаешь, потрогал грудь — чего тут такого? А ты оттолкнула меня так, будто я какой-то извращенец.

— …

— Мне перед друзьями стыдно, я даже сказать ничего не могу. Если я скажу, что этот Пак Чжэ Ман до сих пор не то что под юбку залезть, даже сиськи Хам Ё Хи пощупать не смог, они же меня на смех поднимут!

Говоря это, Чжэ Ман распалялся всё больше, глядя на понурившуюся женщину. Даже несмотря на неудовлетворенное желание и обиду от отказа, Хам Ё Хи была чертовски красива. Может, потому что дочь из богатой семьи? Хоть они и из одной деревни, она явно отличалась от других. Кожа белее инея, длинные ресницы, высокий лоб и изящный, чуть вздернутый носик — ну вылитая киноактриса. Не зря друзья Чжэ Мана называли Хам Ё Хи «Оливией Хасси из Чхонджина». Говорят, у красавиц всё красиво, даже волосы на теле. Глядя на изгиб её бровей и пухлые розовые губы, он невольно сглотнул. Интересно, соски на её пышной груди и кожа там, внизу, такого же цвета? Пусть Хам Ё Хи и немного скучновата, но такой женщины даже в Сеуле не найдешь. А если и найдешь, то она уж точно не станет встречаться с Пак Чжэ Маном. Чжэ Ман прочистил горло и смягчил тон.

— А, ну ты тоже войди в мое положение. У меня есть девушка, а каждый раз, когда я пытаюсь что-то сделать, она шарахается и деревенеет, как бревно… Я начинаю думать, может, я ей противен?

— Н-нет, это не так…!

Услышав это «нет», Чжэ Ман немного успокоился. У этой девчонки не только личико красивое, но и голос на диво мелодичный. Как бы она стонала этим голосом? В паху заныло. Чжэ Ман осторожно взял Ё Хи за руку.

— Ё Хи, ну тогда… покажи мне грудь хоть разок.

— Что?

— Я только посмотрю. А, нет. Честно, только один раз лизну.

Лицо Ё Хи залилось краской.

— Это же мужской инстинкт, понимаешь? А? Если покажешь, я потом опять долго буду терпеть. Ну Ё Хи-и…

Чжэ Ман, с его грубоватым лицом, попытался изобразить умильность. Сердце Ё Хи бешено заколотилось. Не от трепета, а от тревоги. Показывать голую грудь, да еще в таком грязном сарае… Она колебалась. Видя его полные ожидания глаза, она растерялась еще больше. Наконец Ё Хи набралась смелости и взялась за край свитера. Дыхание Чжэ Мана стало тяжелым, как у быка в период гона.

— …

— …

— …

— …Блять.

Чжэ Ман, не выдержав того, что Ё Хи, ухватившись за край одежды, застыла и не шевелилась целую вечность, выругался.

— Ты за кого меня вообще держишь?

— Чжэ, Чжэ Ман…

— От того, что немного потрогают, она не сотрется! Ты что, бережешь это тело, чтобы потом в музей сдать? Сука, баба, а ни ласки, ни тепла.

Чжэ Ман резко вскочил с места.

— Кто захочет брать в жены такую недотрогу, как ты? Тьфу, блять!

Он со злостью пнул ведро, валявшееся в углу сарая, и выскочил наружу. Ё Хи дернулась было за ним, но, услышав удаляющиеся шаги, бессильно опустилась на место.

— Ха…

Гнев Чжэ Мана был понятен. Они встречались уже почти год, а всё, что у них было — это прикосновения губ. Она не то что не показала грудь, даже потрогать не дала. Стоило ему попытаться погладить бедро, как она в ужасе отшатывалась, так что неудивительно, что его чувства остывали. Почему я такая? Не то чтобы Чжэ Ман ей не нравился. Она считала его своим будущим мужем. Но если спросить, любовь ли это — нет, не любовь. Всё, что Ё Хи знала о любви, было почерпнуто из журналов и песен, но, как ни крути, к её чувствам к Чжэ Ману слова «сладость» или «восторг» никак не подходили. И нежелание отдаваться ему объяснялось не только этим. Ё Хи считала, что проблема в её характере. Как говорил отец: «Ты как веер без каркаса — только трепыхаешься, а ветра создать не можешь». Вот такая она, Хам Ё Хи.

— …Ну, ты же такая и есть.

Ё Хи привычно повторила про себя слова, которые слышала всю жизнь, встала и накинула пальто. В носу предательски защипало.

***

— Где ты шлялась до такого времени?

Стоило войти в прихожую, как мама схватила её за руку. Из-за открытой двери кухни доносился аппетитный запах жареного масла. Было не так уж поздно, да и виновата она ни в чем не была, но Ё Хи по привычке пробормотала оправдание:

— После работы… дела были…

— Какие у тебя могут быть дела? Чон Хо и Нан Хи приехали, а тебя носит где-то.

Брат и сестра, учившиеся и работавшие в Сеуле, не вызывали у Ё Хи особой радости. И мама вряд ли имела в виду, что хочет, чтобы дети провели время в теплой семейной беседе.

— Быстро мой руки и иди на кухню. Рук не хватает жарить рыбу и овощи.

Бросив это, мать скрылась в недрах дома. Ё Хи, всё это время стоявшая в обуви, только сейчас стянула туфли и вошла в гостиную.

— Я пришла…

Ее голос, тихий, как писк комара, кажется, не достиг ушей отца, увлеченно беседовавшего на диване. Отец, управляющий банком сельскохозяйственного кооператива уезда, внимательно слушал старшую сестру, работавшую в коммерческом банке в Сеуле. Рядом с ними брат Чон Хо, жевавший очищенную грушу, заметил её и обернулся.

— И где ты ползала, взрослая девица, что только сейчас явилась?

— …Работа поздно закончилась.

— Строишь из себя важную персону с этой копеечной работой, а родителям хоть раз стол накрыла? А?

Хам Чон Хо, студент престижного сеульского университета, который сам даже на каникулах носа дома не показывал, предпочитая развлекаться, имел наглость такое говорить. Ё Хи хотела возразить, но промолчала и тихо пошла на кухню. Мясные оладьи — любимое блюдо Хам Чон Хо. Острая похлебка с кабачками и свининой — для Хам Нан Хи. Маринованные крабы и жареный горбыль, которые всегда на столе, — по вкусу отцу, Хам Ён Су. Ё Хи поискала глазами что-нибудь, что любила она, но, ничего не найдя, взяла тарелку с рисом и молча села за стол.

— Так вот, отец. Говорят, валютный рынок будет расширяться. Поэтому я с коллегами хочу организовать кружок и немного подучить эту тему.

На бойкие слова Хам Нан Хи отец, Хам Ён Су, закивал с довольным видом.

— Просто работать и так тяжело, а ты еще время на учебу находишь? Молодец.

— Человек должен развиваться, чтобы оставаться человеком.

— Нуна, если ты так говоришь, то кем тогда становится Ё Хи? Ты это специально?

Все за столом, кроме Ё Хи, рассмеялись. От этой шпильки у Ё Хи пропал аппетит. Нан Хи, до этого не обращавшая на неё внимания, бросила на сестру косой взгляд.

— Я не для того говорила, чтобы она слушала. Да и если она услышит, думаешь, поймет и начнет стараться?

«Если бы начала, у нас бы нервы целее были», — фыркнула Хам Нан Хи и, перестав орудовать палочками, посмотрела на Ё Хи в упор.

— Раз уж зашел разговор. Долго ты собираешься так жить?

— …Как — так?

Ха-а. У Хам Нан Хи вырвался вздох.

— Прими решение: или садись за учебники и поступай в университет, или учись какому-нибудь ремеслу.

— …Я работаю в ателье.

— И что ты там делаешь? Максимум — помощница швеи, да?

— …

— Тебе двадцать три, уже не маленькая девочка. Знаешь, что в итоге происходит с такими, как ты, кто ни рыба ни мясо и просто прожигает время? Встречают какого-нибудь никчемного парня, залетают и живут в нищете. Понимаешь?

— Онни…

— Если с тобой такое случится, мне будет так стыдно, что я в Чхонджин больше ни ногой. Мам, пап, я серьезно, я в этот дом больше не приеду.

Хам Нан Хи говорила так, словно такое будущее Хам Ё Хи было уже решенным делом.

Мама вздохнула и посмотрела на Ё Хи с жалостью:

— Если бы только ты была такой… Мы с отцом давно бы уже уехали из этой глуши. Что за позор…

— Знаешь, какие шустрые девочки приходят ко мне в банк? Окончили только торговую школу, младше тебя, а какие хваткие. Всё сами, на университет зарабатывают, стараются. А тебе дома всё на блюдечке подносят, а ты ни одного дела толком сделать не можешь.

— …

— Если умом не вышла, так хоть бы смекалкой брала. В нашей семье таких, как ты, отродясь не было. Хоть ты мне и дочь, а смотреть на тебя жалко.

— Мам, может, Хам Ё Хи нам подкинули?

— Не болтай ерунды. …Если б подкинули, можно было бы хоть выкинуть.

— Она до сих пор не угомонилась и читает эти дурацкие журнальчики про знаменитостей? Как там её, Гым Ми или кто? Сейчас самое время для этого?

Хам Нан Хи бросила на сестру косой взгляд и скривилась от отвращения.

— О господи, опять ревет. Ну что за…

— Ц.

Отец неодобрительно цокнул языком и наконец высказал свое недовольство:

— За столом только аппетит портишь.

— Прекрати реветь чуть что. Думаешь, с таким характером в обществе выживешь? Если есть что сказать — говори прямо.

— …Онни, уходи… Мама и брат говорят мне…

Слезы подступили к горлу. От обиды слова выходили сбивчивыми, жалкими. Ё Хи хотела говорить четко и уверенно, как Нан Хи, но в такие моменты слезы всегда опережали слова.

— Сестра тебе добра желает, хоть ты и бестолочь!

— Н-не в этом дело… Хнык…

— Да что там может быть не так в словах сестры? И у тебя еще наглости хватает возражать?!

Отец, сестра, брат — все окончили университеты. Мама тоже, говорят, до окончания школы для девочек училась весьма неплохо. Но, к сожалению, Ё Хи учеба не давалась. Она не была глупой, просто знания в голову не лезли.

— Было б в тебе хоть что-то толковое, мы бы не волновались!

Хам Нан Хи, всем видом показывая, что аппетит окончательно испорчен, положила ложку.

— Ох, ну что ты слова вымолвить не можешь? Только и умеешь, что нюни распускать, даже за себя постоять не способна? Уф… Ну и дура.

Ё Хи хотела возразить сестре, но из горла вырывались лишь сдавленные, неприятные всхлипы, которыми она пыталась подавить плач. Оставив испорченную из-за неё атмосферу за столом, Ё Хи тихо ушла в свою комнату. Кто-нибудь мог бы и утешить, но никто за ней не пошел. Как всегда. Лежа на кровати, она вставила в уши наушники от кассетного плеера. Быстрый и жизнерадостный ритм диско забил в барабанные перепонки. Слова сестры были правдой. Хам Ё Хи ничего не умела, жила ни шатко ни валко, не в силах принять ни одного решения, и вполне возможно, что в ближайшем будущем она и правда притащит в подоле от какого-нибудь никчемного парня. Она злилась не от обиды. На самом деле, она ненавидела себя за то, что не может даже слово в свою защиту сказать. Стыд и досада на саму себя были сильнее всего. Все в семье, кроме неё, умели ясно выражать свои мысли и были пробивными. Сестра и брат сами, без понуканий, нашли свой путь в жизни. Только Ё Хи болталась без руля и ветрил. И это не было делом одного-двух дней. Не было такого, что она вдруг испортилась. Хам Ё Хи была такой с детства. Родившись младшей дочерью в зажиточной по местным меркам семье, она ничего не могла сделать толком. Как говорила мама: «Ей даже ложку в рот сунь — проглотить не сможет». Сестра и брат, всегда на два-три шага опережавшие её, были прекрасным фоном, на котором никчемность Ё Хи проступала особенно ярко.

Что я вообще умею? Почему я такая? Зачем я родилась Хам Ё Хи?

Привычное отчаяние и самоуничижение накрыли её. Говорят, у каждого человека есть причина для существования, так почему же она, родившись именно Хам Ё Хи, не может её найти? Может, на самом деле никакой причины нет, и она просто ошибка? Грубо вытерев слезы со щек, Ё Хи достала из-под подушки журнал. Лежа на животе, она открыла страницу, которая, будучи перечитанной много раз, распахивалась сама собой. В ушах звучала песня Гым Ми, а глаза читали слова Гым Ми.

«Мне много говорят: оденься так, разденься так, делай то, делай это. Но разве мое тело не принадлежит мне? Я бы хотела, чтобы перестали вмешиваться. Если так хочется указывать, что делать — займитесь сначала собой».

Ё Хи всхлипнула и вдруг хихикнула.

Вот бы и мне так сказать. Прежде чем указывать мне, займитесь собой. Ах, если бы я могла говорить как Гым Ми. Если бы я могла стать уверенной, хоть разок. Если бы я могла стать как Гым Ми.

***

[1 марта 1989 года. В честь вступления в должность начальника Ги Хон Чо.]

Глаза, скользившие по синим буквам, отпечатанным на белом полотенце, наполнились легким презрением. Цвет, шрифт, сам смысл — это было полным эстетическим провалом. Пока Хон Чо с недовольным лицом рассматривал полотенце, до него донесся заискивающий голос начальника уезда Чхонджин:

— Наш начальник Ги сказал, что церемония вступления в должность будет скромной, но я подумал, что негоже совсем без памятных сувениров на новом месте, вот и подготовил. Хе-хе.

— Господин начальник уезда, вы так заняты, не стоило так беспокоиться, но большое спасибо.

Хон Чо бросил равнодушный взгляд на своего брата, Ги Юн Чо, который рассыпался в дежурных благодарностях вместо него.

— Ну что вы. Вы проделали такой путь в эту даль, как я, начальник уезда Чхонджин, мог остаться в стороне? Хе-хе… Я много наслышан о председателе Ги от высоких людей.

Брат Ги Юн Чо, слушая пустую лесть под «ха-ха» и «хо-хо», кажется, был в хорошем настроении. Кабинет начальника уезда с диванами из буйволиной кожи был под стать хозяину. Старомодный, душный и скучный. Глазу не за что было зацепиться, поэтому Хон Чо с жалостью смотрел на коробку с памятными полотенцами, когда начальник уезда с любопытством спросил:

— А, простите, кто этот господин рядом с вами…?

Он спрашивал о Хон Чо, который всё это время сидел рядом с Ги Юн Чо и смотрел на полотенце как на половую тряпку. Учитывая возраст, он, естественно, принял Ги Юн Чо за нового начальника тюрьмы. Как и все обычно. Когда Ги Юн Чо открыл рот, чтобы сказать: «А, это…», Хон Чо быстро ответил сам:

— Младший брат.

— А, вот оно что!

Хлоп! Начальник уезда нарочито хлопнул в ладоши, словно сделал великое открытие.

— Ого, нашему председателю Ги крупно повезло. Вам бы в артисты идти, а, господин младший брат? Хе-хе! А не позволите спросить, если не секрет, вы женаты?..

В этом вкрадчивом вопросе сквозила неуместная надежда. Хон Чо и так не любил удовлетворять чужое любопытство. Вместо ответа на вопрос начальника уезда он без особой надежды спросил о другом:

— Здесь есть приличное ателье по пошиву костюмов?

От неожиданного вопроса глаза начальника уезда округлились. «Ну конечно», — подумал Хон Чо, — «зря спросил».

***

— Отец всё уши прожужжал, чтобы я съездил, вот я и приехал, но мне до твоих дел нет никакого интереса, и помогать я тебе не собираюсь.

Спускаясь по ступеням здания уездной администрации, Ги Юн Чо недовольно причмокнул губами. Его высокий рост и лощеное лицо, сохранившееся даже в зрелом возрасте, подтверждали, что байки отца о его бурной молодости не были ложью. Хотя матери у них были разные, глядя на красивые лица братьев с большой разницей в возрасте, можно было понять, что и гены отца сыграли свою роль.

— Наш отец — человек, которому плевать на старания детей, что служили ему верой и правдой десятилетиями.

Хон Чо молча посмотрел на брата, который бормотал это так, чтобы он слышал. Хон Чо был выше его больше чем на голову, так что смотрел сверху вниз.

— Если у тебя есть совесть, ты не должен так поступать. Мы с сестрами столько лет ухаживали за этим привередливым стариком, так что ты должен знать, что такое уступать. Ты-то жил припеваючи, мотался по заграницам, а у нас тут куча племянников на шее.

Смысл был прост. Они, старшие дети, ухаживали за овдовевшим отцом, и их злило и беспокоило, что значительная часть наследства уйдет младшему, который жил только для себя где-то далеко. Если вспомнить, что брат и сестры уже получили от жизни немало, можно было бы поспорить, но Хон Чо удивило другое.

— Брат, ты правда думал, что у меня есть совесть? Вот это действительно удивительно.

На это тихое замечание Ги Юн Чо обернулся с грозным видом, словно собирался отчитать невоспитанного ребенка, но, учитывая разницу в возрасте, сцена была вполне правдоподобной. На улице изо рта вырывался пар. Вокруг администрации царила суета. Глядя на вывески разношерстных лавок, выстроившихся перед главными воротами, Хон Чо слегка нахмурился.

— Забирай всё, брат.

— …

— Мне здесь не нравится.

Хон Чо говорил как в детстве, как капризный младший брат.

— Так что ты этим занимайся. Тебе же нравится такое. Ходить важным, принимать почести, изображать начальника. Забирай всё себе.

И это была правда — его брату, Ги Юн Чо, такие вещи действительно нравились. По характеру ему бы подошла какая-нибудь должность, но отец, Ги Гук Ман, считая старшего сына легкомысленным и способным натворить бед, давал деньги на очередной провальный бизнес, но никогда не доверял ему руководящих постов. Предложение Хон Чо означало: «Я буду числиться только на бумаге, а всеми почестями и делами занимайся ты».

— И что ты будешь делать?

Как и ожидал Хон Чо, Ги Юн Чо, которому предложение явно пришлось по душе, осторожно переспросил. Из-за отца уехать отсюда прямо сейчас было нельзя. Хон Чо ответил легко, без особых раздумий:

— Ну, буду пока убивать время, наверное.

Хотя, учитывая здешнюю обстановку, это будет непросто. С его безупречных губ сорвался белый вздох.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver

— Мисс Хам, принеси-ка выкройки на господина Кима, директора больницы.

— …

— Мисс Хам!

На этот окрик хрупкие плечи Ё Хи вздрогнули, словно она очнулась от сна. Она оторвала взгляд от пейзажа за витриной, на который тупо смотрела, и привычным движением открыла ящик. Найдя стопку бумажных лекал с мерками директора Кима, она передала их владельцу ателье, господину О. Господин О был мужчиной лет пятидесяти и дальним знакомым её отца. Говорили, что он учился кройке в Японии, поэтому он очень гордился своим ремеслом и в работе был придирчив. Как и подобает хозяину ателье, он всегда носил очки на кончике носа, сантиметровую ленту на шее и безупречный костюм-тройку с жилетом. К одежде Ё Хи он тоже был строг, запрещая одеваться небрежно, поэтому на работе ей приходилось носить неудобные юбки до колен, блузки и скромные джемперы. И всё же, поскольку господин О никогда не приставал и не распускал рук, ей нравилось здесь работать. Ей был по душе запах тканей и спокойные часы за мелким шитьем.

— Когда, говоришь, жених придет на примерку?

— Завтра в час дня.

— Снова набьет пузо после обеда и явится. Мог бы и подгадать время, ц.

Бормоча это, господин О ушел во внутреннюю комнату, где снимали мерки и проводили примерки. Ателье «Чеиль О», расположенное недалеко от администрации уезда, было тихим местом, если не считать мая — сезона свадеб — или дней каких-нибудь особых мероприятий. Впрочем, благодаря нескольким постоянным клиентам дела шли неплохо. Ё Хи, единственная помощница в ателье (хотя «помощница» — это только название, на деле она выполняла всю мелкую и грязную работу), снова устремила скучающий взгляд за стекло витрины. Идет весна или нет, за панорамным стеклом было по-прежнему холодно, аж глаза слезились. Люди в толстых ватных куртках и наушниках торопливо сновали туда-сюда. Обычный пейзаж, ничего особенного. И со сменой сезонов всё останется прежним. Одежда станет тоньше, потом снова толще, на ветках появятся зеленые листья, потом они пожелтеют и опадут — вот и все перемены. Уличный пейзаж за витриной был похож на саму Хам Ё Хи. Меняет только одежду по сезону, а по сути — ничего не меняется, всё то же самое. Наверное, и грядущей весной, и летом, и осенью, и в следующем году, и через два года она будет стоять здесь, тупо глядя на улицу. И думать: «Моя жизнь такая же скучная, как этот пейзаж…»

Это не та жизнь, которую я хочу… Но как я хочу жить?

В какой-то момент краем глаза она уловила движение. В углу картины, на которую она смотрела как завороженная, появилась фигура, явно чужеродная этому месту. Осознав это, она удивилась, как могла не замечать его раньше — настолько он выделялся. С каких пор он там стоит? На противоположной стороне улицы по диагонали стоял мужчина. Длинное пальто до щиколоток сидело на его высокой фигуре и широких плечах просто идеально. Расстояние было приличным, и мужчина различался лишь цветовым пятном, но даже так он производил сильное впечатление. Его лицо, белое и холодное, как погода на улице, и густые черные волосы блестели на солнце. Линии носа и бровей создавали глубокие тени. Но больше всего сердце Ё Хи заставил дрогнуть его взгляд. Даже под этим тусклым небом Чхонджина, которое зимой и летом сеяло какой-то непонятный туман, глаза мужчины сияли, словно вобрали в себя весь солнечный свет. Они светились ярким, чистым светом, как маяк в ночном море. И этими глазами он смотрел сюда. Точнее, на неё за витриной. Если бы об этом узнала сестра Хам Нан Хи, она бы сказала, что самомнению Ё Хи нет предела, но Ё Хи была уверена: их взгляды встретились. Ветер растрепал волосы мужчины. Это было так красиво, словно кадр из фильма, который она когда-то видела в кинотеатре.

— Мисс Хам! Неси обработанные подплечники!

Голос из глубины ателье вырвал её из оцепенения. Ё Хи поспешно открыла ящик и схватила корзину с готовыми подплечниками. Передав их работающему внутри господину О, она вернулась на место, но мужчины за окном уже не было. Ё Хи всерьез задумалась: не померещилось ли ей? Или, может, она видела призрака? Уж слишком он был нездешним. Он совершенно не вписывался ни во что, что Ё Хи видела каждый день в центре уезда Чхонджин. Словно фигура, вырезанная из модного журнала и приклеенная к этому пейзажу — другая форма, другой цвет, другая атмосфера. Мама всегда говорила, что у Ё Хи ветер в голове. Что ж, мама всегда права. От скуки и безделья всякое мерещится. Так Ё Хи объяснила себе увиденное.

«Но всё равно, это была очень красивая галлюцинация».

Пусть даже она сошла с ума, но если бы можно было увидеть его завтра снова… Ё Хи невольно прижала руку к бешено бьющемуся сердцу, представляя, как бы цокнула языком сестра, узнай она о таких мыслях.

***

И на следующий день желание Ё Хи исполнилось впервые в жизни. Она снова увидела свою «галлюцинацию». На этот раз — открывающим стеклянную дверь ателье. Дзинь-дон — звякнул запылившийся колокольчик над дверью. Вошедший внутрь крупный мужчина огляделся по сторонам и остановил взгляд на ней. Ё Хи не могла вымолвить ни слова, просто стояла и смотрела.

— …

— …

— Вы не работаете?

У галлюцинации оказался и голос приятный. Тягучий и сладкий, словно медом намазанный. Поскольку Ё Хи продолжала стоять столбом, мужчина слегка склонил голову набок. В его блестящих глазах мелькнуло недоумение, и только тогда Ё Хи пришла в себя.

— А, э… э, вот, это…

Она заикалась как дурочка. От растерянности все нужные слова в голове перемешались, и горло выдавало только невнятное мычание: «э», «м-м», «а».

— Вы открыты?

Мужчина мягко повторил вопрос, и только тогда Ё Хи смогла кивнуть.

— Д-да, да. Мы работаем. …Добро пожаловать.

На это запоздалое приветствие мужчина усмехнулся. Зрение, затуманившееся от паники, прояснилось, и теперь она смутилась по другой причине. Вблизи цвета мужчины стали еще ярче, чем издалека. Когда меж красивых красных губ мелькнули белые ровные зубы, сердце Ё Хи затрепетало. Она чуть подняла глаза: мужественная челюсть, переносица, лоб — всё было словно нарисовано искусным художником. В удлиненном разрезе красивых глаз зрачки пристально смотрели на неё сверху вниз.

— Мисс Хам, кто там пришел?

Услышав колокольчик, господин О вышел из внутренней комнаты и, увидев мужчину, расцвел.

— Ого, клиент… Мисс Хам, что ты делаешь, почему не предлагаешь присесть?

— Д-да, да.

Только тогда Ё Хи пригласила мужчину пройти. Помещение было небольшим, но благодаря педантичности господина О и аккуратности Ё Хи, зонирование было довольно уютным. С одной стороны стена с рулонами ткани, с другой — диван и столик для обсуждения заказов. Посередине, лицом к витрине, стоял стеклянный прилавок, за которым работала Ё Хи. Когда мужчина прошел мимо неё к дивану, она почувствовала приятный аромат. Не просто приятный — прохладный, свежий, дорогой запах, идеально подходящий к его естественному запаху тела. Настолько хороший, что хотелось уткнуться носом в его пальто и вдыхать. Пока господин О беседовал с мужчиной, Ё Хи готовила кофе. Две ложки кофе, три сахара, две сливок. Клиенты всегда хвалили её кофе, называя самым вкусным. Она осторожно поставила чашку на подносе перед гостем. Мужчина мельком глянул в чашку и тут же поднял глаза. Ё Хи взяла блокнот с твердой подложкой и села на пластиковый стул в углу зоны ожидания. Взгляд мужчины скользнул по ней и вернулся к хозяину. Господин О, поправив очки, осторожно спросил:

— Простите за нескромный вопрос, но вы, случайно, не актер или модель?

— Нет, что вы.

— Ох, извините. Просто у вас такая внешность и стать, совсем не как у обычного человека…

Господин О был человеком гордым и никогда не льстил клиентам попусту. Ё Хи поняла, что он искренне восхищен внешностью мужчины. Как и она сама.

— По какому делу вы к нам сегодня пожаловали?..

— Я хотел бы заказать несколько костюмов по индивидуальным меркам (Bespoke). Начальник уезда сказал, что местный портной — мастер своего дела.

От этой сдержанной похвалы господин О не знал, куда деваться от радости. Как и сказал гость, господин О считался лучшим мастером в Чхонджине, и даже начальник уезда шил у него. Из-за этого он обычно задирал нос, но сейчас, видя, как он смущается от похвалы мужчины, годного ему в сыновья, Ё Хи стало непривычно.

— Есть ли у вас предпочтения по дизайну?

— Обычно я ношу однобортные пиджаки, но двубортные тоже подойдут. Не люблю искусственно расширенные плечи или приталенные силуэты.

Казалось, у мужчины были четкие стандарты. Ё Хи украдкой, стараясь не показаться грубой, оглядела его наряд. Как говорится, «и собака за три года в школе выучит иероглифы» — работая здесь, она научилась кое-что подмечать. Ткань пальто, крой брюк, воротничок белой рубашки под ними — всё выглядело невероятно дорогим. Господин О, должно быть, с первого взгляда понял, что всё это сшито на заказ вручную. Ё Хи старательно записывала детали беседы мужчины с господином О. Встретив клиента, на котором можно было наконец проявить мастерство, господин О воодушевился и предлагал то одно, то другое, так что ручка Ё Хи едва успевала за его речью. Хон Чо, вполуха слушая не особо интересную болтовню мужчины средних лет, перевел взгляд на девушку. Он скользнул по профилю сидящей с прямой спиной, словно прилежная ученица, девушки, которая усердно делала пометки в блокноте.

— Если у вас сегодня есть время, может, снимем мерки прямо сейчас?

Почувствовав, что перед ним клиент, готовый раскошелиться, господин О предложил это, и мужчина охотно кивнул.

— Мисс Хам.

— Да, да.

На призыв господина О Ё Хи сунула блокнот в карман передника, повязанного на талии, и встала.

— Пройдемте сюда?

Она сказала это тихо, и мужчина легко поднялся с места. В ателье бывало и по несколько клиентов сразу, и оно никогда не казалось ей тесным, но когда этот мужчина встал, помещение вдруг словно сжалось. Стоя рядом, она еще острее почувствовала, какой он огромный. Ё Хи провела мужчину в примерочную в глубине ателье. Когда мужчина вошел в комнату с большим ростовым зеркалом и инструментами для примерки, Ё Хи подошла к нему ближе.

— Позвольте, пальто…

Стоило ей тихонько произнести это, как мужчина, словно ждал, тут же снял черное шерстяное пальто с плеч. Приняв его в объятия, она снова ощутила тот аромат, что слышала раньше, только теперь он был гуще, и лицо Ё Хи почему-то вспыхнуло. Она приняла и пиджак, повесила всё на вешалку у стены, снова взяла блокнот и посмотрела на мужчину снизу вверх. Глядя на мужчину, прямо стоящего перед зеркалом, нельзя было не восхититься. Рост, наверное, под метр девяносто? При таком росте неудивительно, что ноги были длинными и стройными. Иногда, чтобы подчеркнуть мужественность, используют подплечники, но этому мужчине они были не нужны. Широкие прямые плечи, мощная спина, горделивая осанка — он излучал мужскую силу. Разглядывая в зеркале его крепкую грудь, обтянутую рубашкой, она вдруг встретилась с ним взглядом. Смутившись, что её поймали за подглядыванием, Ё Хи поспешила подойти ближе и осторожно сказала:

— Эм, галстук, наверное, лучше развязать, так будет удобнее…

Услышав это, мужчина опустил взгляд на уровень её носа, легко развязал галстук и протянул ей. Их пальцы слегка соприкоснулись. Вошел господин О и, коротко кивнув, объявил, что приступает к снятию мерок. Ё Хи стояла рядом и записывала цифры, которые диктовал мастер, измеряя сантиметровой лентой обхват шеи и ширину плеч.

— Дышите свободно, — тихо сказал господин О, измеряя грудь.

Записывая обхват талии, бедер, длину рукава, Ё Хи всё больше убеждалась: пропорции тела мужчины были даже лучше, чем казалось на первый взгляд. Они только закончили измерять длину брюк от талии до щиколотки и высоту сидения. Сматывая ленту, господин О вежливо спросил:

— В какой штанине оставить припуск — в левой или правой?

Ё Хи знала, что это значит, и уши у неё предательски запылали. Такого раньше не случалось. Никогда. Это ведь просто работа. Мужчина на мгновение приподнял бровь, словно переспрашивая. В этот миг их взгляды встретились в зеркале. Не отрывая от неё глаз, он низким голосом произнес:

— А.

Словно только сейчас поняв, он растянул губы в усмешке и неторопливо ответил, всё так же удерживая взгляд Ё Хи:

— В левой, пожалуйста.

С трудом подавив рефлекс посмотреть на его левое бедро, Ё Хи старательно вывела в блокноте: «Левая сторона, бедро, припуск». Записывая это, она не замечала, что взгляд мужчины задержался на её покрасневшем ухе.

— С мерками всё, а что касается ткани, о которой вы говорили… У нас её нет в наличии. Она очень дорогая, придется делать спецзаказ.

— Цена не имеет значения, сделайте, пожалуйста.

— Я свяжусь с поставщиками в Сеуле и постараюсь достать её как можно быстрее.

Мужчина заказал дорогую итальянскую ткань, которую в Чхонджине никто не мог себе позволить, поэтому её и не держали. Её везли из-за границы, и если в Сеуле не найдется, придется ждать.

— Пока придет заказанная ткань, я бы хотел сшить еще что-нибудь для повседневной носки. Что посоветуете?

Обрадованный господин О принес несколько рулонов элитной ткани, которые бережно хранил на самой верхней полке, и образцы того, что можно было достать прямо сейчас. Слушая активные объяснения мастера и перебирая образцы, мужчина вдруг обратился к Ё Хи:

— А что, по мнению дамы, выглядит лучше?

От неожиданного вопроса Ё Хи растерялась.

— Э-э, м-м… Вы, вы мое мнение спрашиваете?

«Зачем ты заикаешься, дурочка?» Ё Хи хотелось прикусить себе язык. Но видя, как блестят глаза мужчины, ожидающего её ответа, словно он был очень важен, она немного осмелела.

— Н-ну, если бы я выбирала…

Она указала на ткань из образцов, из которой ей давно хотелось увидеть готовый костюм.

— Эта ткань не выходит из моды, выглядит в меру солидно и… думаю, вам она очень пойдет.

— Вы так считаете?

Когда Ё Хи кивнула, мужчина тихо повторил номер ткани, которую она выбрала:

— Made in Italy, номер 7059. Я возьму эту.

Назначив дату первой примерки (габон), мужчина закончил все дела и встал. Коротко кивнув господину О, который кланялся чуть ли не в пояс, мужчина, прежде чем уйти, попрощался и с Ё Хи:

— До встречи.

— Д-да, до свидания…

Ё Хи ответила еле слышно, как писк комара, и мужчина повернулся к выходу. Когда он уже толкал стеклянную дверь, Ё Хи вдруг вспомнила, что забыла самое главное.

— Постойте!

Мужчина замер и обернулся.

— Эм, ваше имя…

— А.

Словно признавая, что забыл о главном, он легко улыбнулся и ответил:

— Ги Хон Чо.

Ги, Хон, Чо. Ё Хи вписала имя в верхнюю графу бланка заказа и тихонько проговорила его про себя. Ги Хон Чо. С каждым слогом сердце билось сильнее.

***

После снятия мерок их переносят на бумажные лекала. Когда ткань готова, её кроят по лекалам, соблюдая направление нити. Затем детали сметывают для первой примерки (габон). До этого момента клиенту приходить незачем. Ё Хи смотрела на календарь на стене, отсчитывая дни до примерки Ги Хон Чо. Клиентов было немного, и ей хотелось, чтобы господин О отложил всё остальное и занялся заказом Ги Хон Чо в первую очередь. И что ты будешь делать, когда он придет? Да ничего особенного. В характере Хам Ё Хи не было ни смелости, ни амбиций для каких-то действий. Просто, как любимый комикс, который можно перечитывать сколько угодно и не надоест, так и лицо этого мужчины. Смотришь — и интересно, и весело, и удивительно, и хочется смотреть снова. Хотя она видела его всего один раз — нет, два, если считать тот случай у витрины, — Ги Хон Чо произвел на неё глубокое впечатление. Настолько, что она напрочь забыла о ссоре с Пак Чжэ Маном и о том, что они до сих пор не помирились.

В день назначенной примерки случилось непредвиденное. Матери господина О, жившей в соседней деревне, сообщили, что она упала на обледенелой дороге, и ему пришлось срочно ехать в больницу.

— Мисс Хам! Попроси прощения у клиентов, которые придут, а насчет примерки — позвони заранее, чтобы зря не ходили!

С этими словами господин О в спешке выбежал из ателье. Ё Хи бросилась к тетради с телефонами и тут же похолодела. «Телефона того клиента нет». Ё Хи запаниковала. Надежда снова увидеть его сдулась, как проколотый шарик. Вместо неё пришло чувство вины за то, что она заставит занятого человека прийти зря. Сколько ни листай телефонный справочник, номера там не появится. Ё Хи закусила губу. Ближе к вечеру, когда должен был прийти мужчина, с неба повалили крупные, как пух, хлопья снега.

— …Да, уж лучше пусть он не придет из-за снега.

Это лучше, чем прийти зря. Однако ровно в четыре часа колокольчик звякнул, и дверь открылась. Ги Хон Чо в темно-коричневом пальто вошел внутрь, принеся на плечах снег. Он слегка встряхнул головой, стряхивая белую пудру. Его взгляд сразу же устремился к Ё Хи. Правило «всегда первой приветливо здороваться с клиентом», которое она сама себе установила, замерзло, как погода на улице. Мужчина поздоровался первым, не дожидаясь её:

— Хорошо поживали?

Не «здравствуйте», а «хорошо ли поживали». Словно ему действительно было интересно, как у неё дела. Ему было интересно? Мне? Ё Хи мысленно отмахнулась от этой глупой мысли и, полная раскаяния, осторожно заговорила:

— Эм, простите, пожалуйста…

Мужчина спокойно выслушал объяснение Ё Хи о ситуации с господином О.

— Я хотела позвонить вам, но не знала номера. Извините. Это моя ошибка. Я должна была спросить его в тот раз…

— В это время меня всё равно нет дома, так что я бы не ответил. Да и я сам виноват, что не оставил контактов.

Несмотря на то, что он проделал путь зря в такую погоду, мужчина не выглядел рассерженным или недовольным. Ё Хи поспешно достала листок и ручку.

— Хозяин сказал, что назначит новую дату, когда ему будет удобно. Если вы напишете свой номер, я позвоню вам… Правда, извините…

Мужчина широкими шагами подошел к прилавку и ручкой, которую протянула Ё Хи, написал несколько цифр. Его большие руки с выступающими венами покраснели от холода — видимо, он был без перчаток. Он легко вернул листок Ё Хи. У этого мужчины даже почерк был похож на него самого. В нескольких цифрах читалась его аккуратность. Теперь он уйдет. Когда же следующая примерка? «До свидания, в этот раз нужно попрощаться как следует», — подумала она, но в этот момент…

— На улице так холодно…

Она подняла голову и встретилась с его взглядом, который, казалось, всё это время был прикован к ней. Мужчина, глядя на Ё Хи как человек, мучимый жаждой, слегка улыбнулся.

— Можно мне стакан теплой воды?

Собираясь заварить кофе, Ё Хи вспомнила, что в прошлый раз мужчина к нему даже не притронулся. Она поставила банку с растворимым кофе обратно и налила стакан теплой воды из желтого чайника, стоявшего на печке-буржуйке. Поставив его на поднос, она подошла к дивану в углу ателье, где сидел мужчина.

— Очень горячо… Осторожно…

Она тихо предупредила, и мужчина поблагодарил её. Пока он пил горячую воду, Ё Хи быстро стряхнула снег с его пальто и пиджака, небрежно брошенных на спинку дивана, и аккуратно повесила их на вешалку, чтобы не помялись. Закончив с этим, она не знала, чем себя занять. Ё Хи никогда не отличалась общительностью или красноречием. Родные называли её бестолковой, а Пак Чжэ Ман говорил, что в ней нет «изюминки». Оставлять мужчину одного и заниматься своими делами казалось невежливым, поэтому, поколебавшись, она робко присела на краешек стула поблизости.

— Снег валит, — прервал тишину мужчина.

Ё Хи взглянула на витрину — и правда, за окном падали крупные белые хлопья.

— Да уж… Обычно в это время года снега почти не бывает…

И снова повисло молчание. В такие моменты Ё Хи по-настоящему завидовала своей старшей сестре, Хам Нан Хи. Та умела говорить бойко и по делу в любой ситуации. Вспоминалась и двоюродная сестра, Хам Гён Хе. Она с любым собеседником держалась уверенно и вела разговор изысканно. «Надо бы что-то сказать…» Ей хотелось так же естественно, как сестры, поддержать беседу. Тиканье секундной стрелки настенных часов, казалось, подгоняло её: «Ну же, говори». Ё Хи, комкая ни в чем не повинный подол юбки, выбрала самую банальную тему:

— Эм… как вам, вкусно?

На этот вымученный вопрос мужчина посмотрел с легким недоумением. Затем опустил взгляд в чашку с водой, снова посмотрел ей в глаза и улыбнулся.

— Вы спрашиваете, вкусная ли горячая вода?

Хам Ё Хи, идиотка, тупица. Подала не чай, не кофе, а просто кипяток, и спрашиваешь про вкус.

— А…

— Очень вкусно.

Влажные губы мужчины влажно блеснули.

— Прямо-таки разжигает аппетит.

С этими словами он снова сделал глоток горячей воды. Такие мужчины опасны. Впервые в жизни Ё Хи осознала эту истину, и у неё пересохло в горле. С такими глазами, носом, губами и голосом, что бы он ни говорил, всё казалось полным глубокого смысла. Ему самому, наверное, нелегко. Скажет что-нибудь просто так, а женщины уже себе напридумывают. Пока Ё Хи испытывала к нему беспричинное сочувствие, его опасный голос снова задал вопрос:

— Вы давно здесь работаете?

— А… Я начала сразу после школы, так что уже года три.

— Значит, учитесь ремеслу? Мечтаете стать портным?

— …А, нет, не то чтобы… Мне просто сказали поработать, я, я в университет не поступила и не знала, что делать… Но работа вроде подходит… Хотя женщин-портных… не так много…

Что ты вообще несешь? Ё Хи хотелось накричать на саму себя.

— Во Франции есть очень известный дизайнер-женщина.

Когда она подняла голову, на неё смотрели теплые глаза мужчины.

— Её звали Коко Шанель. Она умерла больше двадцати лет назад, но люди до сих пор сходят с ума, чтобы носить одежду, которую она придумала.

— Правда?

— Да, продается очень дорого. Говорят, она тоже начинала с простого шитья. Кто знает? Может, и здесь, в уезде Чхонджин, появится знаменитая женщина-дизайнер.

— А, ну я вряд ли… Я не такого полета…

Сказав это, Ё Хи захотела прикусить губу. Привычное самоуничижение было её давним другом. Другом, которого ей навязала семья.

Это непривлекательно. Надо быть уверенной и гордой, везде и всегда. Да, прямо как Гым Ми. Всем такое нравится. Если бы у меня был характер как у Гым Ми, как весело мне было бы сейчас.

Тихий голос мужчины снова коснулся слуха.

— Вы знаете выражение «время — это талант»?

— …А?

— В этом мире полно людей, которые бросают дело через день, если оно им не нравится. А продержаться на одном месте три года — это ли не талант? Не думаю, что это так уж мало.

Хотя мужчина говорил неформально, опуская вежливые окончания, Ё Хи даже не обратила на это внимания. Его слова были такими добрыми и теплыми. Это было первое утешение, которое она получила в своей жизни. Поставив чашку на стол, мужчина спросил чуть вкрадчивее:

— А вы, случайно, сами не можете провести примерку?

— А? Эм, нет… Я такого не умею…

Примерка (габон) — это процесс, когда надевают одежду, сметанную на живую нитку, чтобы проверить, где ушить, где выпустить, и как сидит вещь в целом. Это требовало профессионализма и внимательности, Ё Хи точно не могла с этим справиться.

— Но вы же можете посмотреть хотя бы примерно, подходит одежда или нет?

— …

Взгляд мужчины скользнул к часам на стене.

— Я не такой уж придирчивый человек. Раз уж я потратил время и пришел, хотелось бы хоть примерно глянуть, подходит ли размер. Нельзя?

Хон Чо наблюдал в зеркале за суетящейся женщиной. Из-под скромной юбки до колен виднелись стройные икры в кофейных колготках, которые торопливо мелькали туда-сюда.

— Я, я правда не специалист…

Видя, что даже согласившись, она всё еще колеблется, Хон Чо решил развеять её невысказанные опасения:

— Я же говорю, я не придирчивый. И чтобы мастер не рассердился, я скажу, что сам настоял на этом.

Только тогда её изящный подбородок кивнул вверх-вниз. Выглядело это довольно мило. Хон Чо, оставшийся в одной белой рубашке, идеально сидящей по фигуре, принял от женщины сметанный пиджак, испещренный следами мелка и наметочных швов. Отзыв начальника уезда о мастерстве портного, похоже, не был ложью: даже в черновом варианте пиджак выглядел весьма достойно. Хон Чо слегка присел, чтобы ей было удобнее, и женщина накинула ткань ему на плечи. Теперь Хон Чо мог рассмотреть её с более близкого расстояния. Куда делась её недавняя нерешительность? Она старательно расправляла одежду. Взгляд Хон Чо медленно блуждал по лицу женщины, оказавшемуся совсем рядом.

В тот день увидеть её было неожиданной удачей. Хоть он и спросил начальника уезда про ателье, на самом деле шить костюм он не собирался. Просто брат, воодушевленный его предложением, порывался поехать с ним до самого дома, и Хон Чо, чтобы отделаться от него, пошел куда глаза глядят. И его путь привел к ней. Она стояла и тупо смотрела сквозь витрину на улицу, с таким скучающим лицом, что невозможно было понять, о чем она думает. С бесстрастным лицом манекена, но с глазами, в которых, казалось, роились дерзкие мысли, недоступные никому другому. Для Хон Чо это стало впечатляющим визуальным шоком. Она была как живое произведение искусства. Как картина в квадратной раме, где за обыденным лицом скрывается искаженный, иной ракурс. Когда их глаза встретились, у него даже сердце екнуло — странная иллюзия. Он поспешил уйти, потому что даже сама эта иллюзия была ему незнакома.

«Показалось. Это место такое скучное. Тут нет ничего красивого, вот глаз и зацепился за что-то заурядное, устроив переполох».

Так он решил. А на следующий день он снова пришел к этой витрине. Даже войти внутрь было импульсивным решением. Увидев её снова, он, да, честно признал это. У неё было довольно красивое лицо, редкое не только для этой деревни, но и для мира, в котором он жил. Но и только. Хон Чо видел много красивых женщин. Такое лицо редкость, но не уникальность. Заказывая костюм, которого не было в планах, он продолжал наблюдать за ней из-за того взгляда, который она иногда бросала. Взгляда, словно устремленного в другой мир. Это заставляло его задерживать на ней внимание. Хон Чо смотрел на лицо женщины, которая возилась у его плеча. Она была так сосредоточена, что её губы слегка приоткрылись, обнажая нежно-розовую внутреннюю часть. Странно, но у него пересохло во рту.

— …Как вам?

Женщина обратилась к зеркалу. Подняв глаза, она увидела в отражении, что он смотрит на неё.

— …Вполне нравится.

— У господина О золотые руки.

Он говорил не об одежде. Но вместо объяснений Хон Чо кивнул в знак согласия и продолжил:

— Но, кажется, в груди немного тесновато.

— Да?

Женщина взялась за лацканы пиджака и слегка свела их вместе.

— В-вроде нормально, вам давит?

— Едва заметно.

— А… Тогда в день примерки с господином О еще раз…

— Зачем ждать? Может, вы проверите обхват прямо сейчас?

— …

— Если проверить сегодня и передать мастеру, так будет быстрее.

Можно ли назвать это шалостью? Хон Чо всё больше хотелось поддевать её. Точнее, ему хотелось видеть это растерянное, суетливое лицо, смущенное из-за него. Пусть это дурной вкус — ему было всё равно. Это было забавно. Когда Хон Чо мельком глянул на часы, женщина поспешно принесла сантиметровую ленту. Осторожно сняв сметанный пиджак и повесив его на место, она встала перед ним. Когда он развел руки в стороны, было видно, как она замешкалась, прикидывая, как обернуть ленту вокруг него. Поняв, что придется почти обнять его, она замялась:

— Эм, простите, клиент… Не могли бы вы подержать этот конец?

Хон Чо опустил взгляд на кончик ленты с цифрой «0», который она протягивала. Он взял его, и женщина, обойдя его вокруг с лентой в руках, сказала «спасибо» и забрала конец из его пальцев. Внезапный смех вырвался у него непроизвольно, от неожиданности её действий. Увидев мужчину, который вдруг расхохотался во весь голос, Ё Хи растерялась. Что я сделала не так? Судя по смеху, он не злится. Она робко следила глазами за его смехом и замерла в оцепенении. Меж приподнятых уголков губ виднелись ровные белые зубы, а в уголках рта залегли озорные тени. Этот мужчина, красивый даже с каменным лицом, когда смеялся, словно наполнялся светом и сиял. Смеющийся мужчина слепил глаза.

— Извините. Просто вдруг стало смешно.

У Ё Хи не хватило смелости спросить у мужчины, едва подавившего смех, что именно его развеселило. Пока она стояла и хлопала глазами, он с лукавым блеском в глазах поторопил её:

— Вы же измерить хотели.

— Д-да…

Сдерживая желание закусить губу, Ё Хи сжала концы ленты. Наблюдая за женщиной, увлеченно натягивающей сантиметр, Хон Чо почувствовал одновременно интерес и надежду. Интерес, как при обнаружении чего-то занятного, и надежду на то, что убить время в этом месте, где он не знал, как выжить от скуки, будет не так уж сложно. Концы ленты, обогнувшей широкую грудную клетку, сошлись. Обхват груди мужчины не изменился ни на миллиметр.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Страница книги Холм Овец в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

1 - 42

1 - 43

1 - 44

1 - 45

1 - 46

1 - 47

1 - 48

1 - 49

О книге