Пролог

— Жив! — выдохнул один из целителей через мгновение, его голос дрожал. — Только обморок! Глубокий... очень глубокий... Но жив!

Облегчение было мимолетным и горьким.

«Жив»

Это было внешнее состояние. То, что было внутри Синь Хуа – его разум, его душа, его воля – казалось, навсегда осталось там, в том ужасе. Его сознание утонуло в черной, беззвучной пучине, унося с собой боль, которая была слишком огромна, чтобы существовать в этом мире.

***

Гуан Фэн влачил за собой Гуай Шао. Его пальцы впивались в мышцы Гуай Шао сквозь ткань. Гуай Шао почти не сопротивлялся. Его ноги волочились, спотыкаясь о невидимые неровности роскошного, теперь окрапленного кровью пола. Его тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Временами он всхлипывал короткими, надрывными звуками, вырывающимися из пересохшего горла. Слезы текли по грязному, искаженному лицу, смешиваясь с брызгами чужой крови.

Гуан Фэн молчал. Его лицо было каменной маской, но в глубине глаз, обычно таких острых и расчетливых, бушевал ураган из ярости, бессилия и леденящего страха. Она была не за себя, а за сломленного демона в его руках и за того, кто лежал бездыханным в покоях. Он резко толкнул тяжелую дверь в покои Гуай Шао. Комната, залитая мягким светом фонарей из нефрита, с дорогими шелками и резной мебелью, казалась жутко нереальной после кровавого зала. Он втолкнул Гуай Шао внутрь, едва не сбив с ног. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Гуан Фэн повернулся, спиной к двери.

— Он... — Гуай Шао попытался что-то сказать, но голос сорвался на хрип. Он стоял посреди комнаты, качаясь, как пьяный. Его руки бессильно висели вдоль тела. —... видишь? Тишина... А там... там... — Он махнул рукой в сторону зала, и этот жест был полон такой безысходной боли, что Гуан Фэн невольно сжал кулаки. — Там кровь... Там Эшэ... Эшэ... — Имя сорвалось с губ стоном. — Они... его... в эту яму... в камень... в цепи... — Он представил это – черный камень, ледяные цепи, безумные глаза Эшэ в последний миг ясности.

Он закричал. Звук ударил в стены комнаты, отразился эхом, заставив вздрогнуть даже Гуан Фэна. Гуай Шао схватился за голову руками. Вцепился пальцами в волосы, дергая их, как будто хотел вырвать с корнем мысли, образы, боль.

— НЕТ! НЕ МОГ! НЕ МОГ ОН! — Он заорал, срываясь на визг. — Это не он! Не он убивал! Его заставили! Его сломали! ТЫ ЖЕ ВИДЕЛ! ВИДЕЛ ЕГО ГЛАЗА! — Он рванулся к Гуан Фэну, вцепился ему в грудь, тряся, требуя подтверждения, понимания, спасения от кошмара. — Скажи! Скажи, что видел! Что это не он! Что он! СКАЖИ!

Гуан Фэн не оттолкнул его. Он стоял неподвижно, как скала, принимая удары кулаков Гуай Шао по груди, по плечам. Его лицо оставалось непроницаемым. Он видел. Видел тот миг прояснения. Видел ужас в глазах Эшэ. Но видел он и горы тел, мертвую невесту, умирающего Ци Ланя, пустоту Синь Хуа. И видел Лэнхэ, которая была у него в комнате.

— Гуай Шао, — его голос прозвучал тихо, но с невероятным усилием воли, перекрывая крик. — Успокойся.

— Отойди! — завопил Гуай Шао, отпрянув. Слезы хлестали из его глаз, слюна брызгала с губ. — Они сломали его! А Синь Хуа... Синь Хуа... — Его голос снова сорвался в беззвучный шепот, полный ужаса. — Он умер... там... на полу... Он просто... перестал быть...

Гуай Шао вдруг закашлялся, судорожно, задыхаясь. Его тело согнулось пополам, он схватился за живот. Кашель перешел в рвотные спазмы. Он упал на колени. Из его рта брызнула кровь с желчью.

— Дыши, — приказал Гуан Фэн, жестко зажав его руками и прижав к полу. — Всё. Я с тобой. Успокойся. Дыши.

Гуай Шао затих, лишь судорожные всхлипы сотрясали его тело. Дыхание было прерывистым, хрипящим. Он уткнулся лицом в сгиб своей руки, не зная, что делать.

И Гуан Фэн, сидя с ним на полу в грязи и слезах, чувствовал ледяную тяжесть. Его взгляд был прикован к запертой двери. Тяжёлые мысли о демонах Альянса окатили его, будто холодной водой. Но тяжелее были глаза, устремленные в пустоту. Тяжелее был сломленный человек в его руках, чье горячее дыхание обжигало кожу сквозь ткань, чьи слезы и слюна оставляли влажные пятна, чья дрожь передавалась ему, раскалывая каменную маску изнутри.

— Гуай Шао. — Голос Гуан Фэна прозвучал тише. Он не ослаблял хватку, чувствуя, как под ладонями бьется бешеный пульс.

Он сам сделал глубокий, намеренно громкий вдох.

«Ты обещал себе. Никогда.»

Гуай Шао всхлипнул глубже, попытался вдохнуть, но воздух со свистом рванулся в  горло, спровоцировав новый приступ кашля с кровью. Его тело выгнулось, он зашёлся, пытаясь отстраниться, но Гуан Фэн не отпустил.

— Нет! – сказал он резче, чем планировал. Гуан Фэн сжал челюсти, ощущая, как его собственные мышцы напряглись до боли.

Мысли метались. Горы тел, пустые глаза Синь Хуа, искаженное яростью и ужасом лицо Эшэ в последний миг. И поверх всего лицо Гуай Шао сейчас, искалеченное горем, беспомощное, искавшее спасения... в нем. В том, кто его оттолкнул.

Всхлипы Гуай Шао стали чуть тише, но глубже. Он снова уткнулся в плечо. Его пальцы судорожно сжимали ткань ханьфу Гуан Фэна. Дыхание все еще было прерывистым, но уже не таким хриплым. Он пытался дышать. Вдох. Выдох. Длиннее. Глубже. Слезы текли непрерывным потоком.

— Хорошо, – выдавил Гуан Фэн. Слово обожгло язык своей неестественностью.

Дрожь в теле Гуай Шао немного ослабла. Он сам продолжал дышать размеренно. Он чувствовал как грудь Гуай Шао под его ладонями постепенно, мучительно начинает подчиняться этому ритму.

Тишина комнаты, нарушаемая только шипением нефритовых фонарей, шелестом шелков и теперь глухими всхлипами и их дыханием, стала чуть менее удушающей. Но внутри Гуан Фэна бушевало. Рука, лежавшая на спине Гуай Шао, не двигалась. Она была непомерно тяжелой.

«Он нуждается. Разбит. И ты... ты единственное, что у него осталось.»

Эта мысль была одновременно невыносимой и неоспоримой. Его взгляд упал на всклокоченные, пыльные волосы Гуай Шао. Не думая, почти против своей воли, Гуан Фэн слегка сдвинул ладонь чуть выше, к основанию шеи, туда, где пульс бился чуть спокойнее, но все еще бешено. Большой палец почти коснулся кожи у края ворота ханьфу. Гуан Фэн замер, словно обжегшись.

Гуай Шао, почувствовав это минимальное движение, этот едва уловимый сдвиг точки опоры, вжался в него сильнее. Его слезы сменились звуком бесконечной усталости и боли.

— Синь Хуа... он же... не... не вернется? Как Эшэ... тоже не... не вернется?

Вопрос повис в воздухе, острый и беспощадный. Гуан Фэн закрыл глаза на мгновение, не зная, как быть с этой искренностью. Он не знал ответа. Ни на один из этих вопросов. Но ложь была бы еще страшнее.

— Не знаю, – сказал он честно. — Но пока они дышат... пока есть хоть искра... мы... мы должны.

Он с трудом выговорил «мы». Мы. Ты и я. Вместе. От этих слов в горле встал ком.

— Сначала один шаг. Потом... потом следующий.

Удача свалилась с неба(好运从天而降)

Синь Хуа открыл глаза, ослеплённый ярким солнечным светом, пробивавшимся сквозь щели в ветхой двери. Юноша инстинктивно протянул руку вперёд. Тонкие пальцы дрогнули, заслоняясь от назойливого света. Он оделся, ощущая грубую ткань ханьфу на коже. И поспешил к Ци Фэнмо, хозяину поместья, прихватив пипу.

Пройдя через небольшой мост, где под ногами скрипели доски, он начал подниматься по лестнице вверх. Уже практически на помостке он столкнулся с сыном Ци Фэнмо, Ци Ланем. Синь Хуа замер, словно цикада, попавшая в янтарь. Его взгляд сразу же упал вниз, будто ища спасения в трещинах деревянных досок. Он поклонился и почувствовал, как жар разливается по лицу.

— Молодой господин Ци, прошу простить этого слугу. Приму любое ваше наказание.

Голос дрогнул, как тронутая струна.

— Не стоит. — Ци Лань смутился. Его тёмные глаза мелькнули неуверенностью. Он поспешил дальше, оставив за собой лёгкий шлейф аромата сандала.

Синь Хуа подошёл к двери. Ещё раз поклонился, ощущая, как холодный пот скользит по спине.

— Синь Хуа пришёл, чтобы сыграть для вас.

— Входи. — Голос за дверью прозвучал, как скрип старых ветвей.

Внутри воздух был густым от запаха вина и старых книг. Глава Ци лежал на кровати. Его лицо, изрезанное морщинами, напоминало высохшую глину. Синь Хуа сел на стул. Пальцы сами нашли знакомые струны. Мелодия полилась, как ручей в горах — то тихая, то страстная. Ветер играл с его каштановыми локонами, обрамляя лицо, которое даже в полумраке комнаты казалось освещённым изнутри.

— Пожалуй, я тебя выкуплю. Будешь играть для меня. — Ци Фэнмо подошёл. Его грубые и холодные пальцы подняли подбородок Синь Хуа.

— Господин... — Юноша моргнул. Губы его слегка дрожали. Но палец хозяина прижался к ним, словно печать.

— Продолжай играть.

На следующий день Синь Хуа метался, как перепуганный заяц, выполняя поручения. Контракт купли-продажи уже лежал где-то в кабинете нового господина. Теперь он официально принадлежал Ци Фэнмо.

Старое сливовое дерево, обычно скупое на цветы, в этом году буйствовало белоснежными лепестками. Синь Хуа осторожно подливал воду под корень. Вдруг за спиной он ощутил тёплое и неровное дыхание. Он резко обернулся, но было поздно. Руки Ци Ланя схватили его, развернули. И вот он уже прижат к груди молодого господина Ци. Сердце которого билось так громко, что, казалось, его слышно даже через одежду.

— Куда ты собрался? — Голос Ци Ланя звучал игриво, но в глазах читалось что-то серьёзное.

— Младший господин Ци, мне нужно выполнить поручение главы клана.

— Разве я не твой господин?

Синь Хуа нехотя кивнул. Его взгляд ускользнул в сторону, будто ища спасения в ветвях белоснежной сливы.

— Вот видишь, поэтому меня ты тоже должен слушаться.

—...

— Здесь недалеко есть речка. Хочу свозить тебя туда.

Синь Хуа нахмурился. Щёки его вспыхнули, словно закат. В жизни он никогда не краснел так сильно.

— Этот слуга не смеет отвлекаться, работы много.

—...

Каким-то чудом он вырвался. Схватил деревянное ведёрко. И побежал, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ци Лань смотрел ему вслед, но тут тяжёлая рука опустилась на его плечо.

— И о чём ты разговаривал с прислугой?

Ци Лань резко обернулся. На лице его расцвела робкая улыбка.

— А, старший брат, я говорил, какие задания на сегодня нужно сделать.

— А он так спешил, что побежал, теряя последнюю обувь? Хэ, какой послушный слуга. — Улыбнулся с оскалом Ци Суйхэ.

Хищные глаза Ци Суйхэ впились в спину Синь Хуа, словно когти хищной птицы, оценивая каждый изгиб его фигуры. Взгляд был настолько пронзительным, что по спине юноши, будто проползли десятки ледяных пауков. Даже младший брат наследника невольно втянул голову, ощутив этот тяжёлый, давящий взгляд, полный невысказанных слов.

— Отец просил передать, чтобы ты шёл в главную библиотеку. — Голос наследника Ци прозвучал холодно, как зимний ветер. — Завтра будет экзамен на знания всех основ. Тебе нужно подготовиться к нему, а не витать в облаках, бегая за прислугой.

Слова падали в сознания Ци Таня без остановки.

— Ци Лань, вас понял. — Юноша в серах одеждах поклонился. Пальцы слегка дрожали. Откланявшись, он быстро удалился, чувствуя, как взгляд Ци Суйхэ прожигает ему спину.

— Хэн, кого он пытается обмануть...? — Прошипел Ци Суйхэ. Его губы искривились в гримасе, напоминающей ухмылку голодного волка.

---

Синь Хуа бежал, как загнанный зверь. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Он остановился только тогда, когда за спиной оказалась толстая, деревянная стена одного из домов, дающая видимость защиты. Грудь вздымалась. Дыхание сбилось. А в ушах стоял постоянный шум.

«Идёт ли он за мной?»

Осторожно выглянув из-за угла, юноша мысленно представил, как из темноты появляется тень с двумя горящими глазами.

— Синь Хуа!

Голос заставил его вздрогнуть. В горле тут же пересохло. Но перед ним оказалась не угроза, а низенькая служанка в серых одеяниях. Её лицо сияло беспокойством, словно одинокий фонарик в ночи.

— Почему ты прячешься? Тебя кто-то обижает? Если так, я сейчас им покажу.. Ухх. — Она сжала кулачки. И её брови грозно нахмурились, делая её похожей на разъярённого котёнка.

— Не стоит, не стоит, сестрица. Все хорошо. Правда. Я просто... Испугался шума с улицы, поэтому поспешил оттуда уйти. — Его голос звучал неуверенно, как трель флейты, в которой дрожит последняя нота.

— Хм, шума? Там какой-то праздник?

—... Не знаю, я не стал смотреть, просто убежал.

— Хэ-хэ, какой же ты трусишка! Вот я бы, если что, всех там... Ух! — Она размахивала руками, изображая боевую стойку. И её тень на стене казалась вдвое больше, чем она сама.

— Сестрица, пойдём лучше делать оставшиеся поручения. — Синь Хуа улыбнулся. И впервые за этот день его лицо осветилось искренним теплом. Он поднял корзину с мокрой одеждой. Вода капала на землю, оставляя тёмные следы.

— А-а-а, Сяо Хуа, подожди меня!

Вечером их ноги горели, как раскалённые угли. Спина ныла от усталости. Они присели на ступеньки моста. Синь Хуа почувствовал, как тяжесть дня давит на плечи.

— Ай-я, Сяо Хуа, за тобой сегодня не угнаться…

— Прости, Лан-Лан.

— Да уж, сегодня господа просто продыху никому не дают! Слышал бы ты, как этому рады были на кухне…

— Рады?

— Хэ-хэ, ты такой…

Их смех растворился в вечернем воздухе. Однако в глазах Синь Хуа осталась тень. Завтра будет ещё тяжелее…

Ночь принесла не покой, а тревожные грёзы. Синь Хуа заснул так крепко, словно провалился в бездну. И разбудили его не мягкие лучи рассвета, а резкие пинки в бок.

— Ай-й… Лан-Ла-ан, что ты здесь делаешь?

— Спасибо сказал бы, — звонко ответила Лан-Лан, её глаза блестели, как у кошки, поймавшей мышь. — Тебя скоро начнут искать.

— Что, уже настолько поздно?

— Вообще, да, так что позавтракать ты уже не успеешь…

— Вот как...

— Ай-я. Да ладно, не расстраивайся, я прихватила тебе пару булочек.

Она протянула свёрток, ещё тёплый, словно кусочек солнца, украденный у утра.

— Спасибо! — Синь Хуа взял его, но вдруг осознал… — Скажи, а чего тогда за мной пораньше не зашла?

Сяо Лан вывернулась, как угорь. И исчезла за дверью.

— Поторопи-ись, через пятнадцать минут собрание в главном гостевом павильоне!

Синь Хуа вздохнул. Злиться на неё было невозможно. Она была как ветер.

В павильоне было тесно, будто бобы в мешке. Синь Хуа даже не знал, что в усадьбе живёт столько слуг. Главный над ними, высокий и жилистый, стоял, будто грозовая туча. Его взгляд заставил Синь Хуа сгорбиться. Он помнил его «воспитательные» методы.

— Через неделю глава Ци принимает гостей из клана Се. Готовьтесь так, будто от этого зависит ваша жизнь.

Слова повисли в воздухе. Все разбежались, но Синь Хуа успел поймать взгляд Сяо Лан.

— О, братец! Ай-я, я та-ак испугалась! А ты?

— Всё хорошо. — Он улыбнулся, но в груди было холодно.

— Ладно, я побежала, работа не ждёт!

Она умчалась, оставив за собой лёгкий шлейф запаха трав.

Синь Хуа уже собрался идти, но тут его остановили...

— Ты! Глава Ци хочет позвать тебя к себе.

Голос Ци Суйхэ был как удар хлыста.

«Чем я заслужил это?»

Пронеслось в голове, но внешне он остался спокоен.

— Молодой господин Ци, — поклонился он, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Этот слуга немедленно отправится.

— Глава Ци в своих покоях.

— Благодарю.

Он пошёл, каждый шаг давался с трудом, будто земля тянула его вниз.

---

Синь Хуа - 辛华

辛 (xīn) - «трудный», «усердный», «горький» (также может означать «острый» в контексте вкуса).

· 华 (huá) - «великолепный», «цветущий», «китайский» (символизирует красоту, процветание и связь с Китаем).

Дословно «Великолепие через трудности».

---

Ци Лань - 慈 兰

· 慈 (cí) - «доброта», «милосердие», «материнская любовь», «сострадание».

· 兰 (lán) - «орхидея» (символ изящества, благородства, чистоты и утончённой красоты в китайской культуре).

Дословно «Благородная доброта»

---

Ци Суйхэ - 慈 随和

慈 (cí) - «доброта», «милосердие», «сострадание».

· 随 (suí) - «следовать», «быть гибким», «гармонично подстраиваться».

· 和 (hé) - «мир», «гармония», «доброжелательность», «согласие».

Дословно «Доброта, ведущая к миру»

---

Ци Фэнмо - 慈讽默

慈 (cí) - «доброта», «милосердие», «сострадание».

讽 (fěng) - «насмешка», «язвительность»

· 默 (mò) - «молчание»

Дословно «Добрый на вид, но язвительный в молчании»

Неожиданный поворот волей небес. (天意弄人。)

Только когда фигура Ци Суйхэ скрылась из виду, растворившись в вечерних сумерках, Синь Хуа разогнул спину и смог наконец выдохнуть. Всё это время он стоял, не смея пошевелиться, словно воробей, за которым наблюдает голодный кот. Плечи затекли, шея одеревенела, а ладони намертво вцепились в подол одежды, измяв ткань до неузнаваемости. Воздух, которым наконец-то можно было дышать полной грудью, показался сладким, хотя ещё минуту назад был обычным, ничем не примечательным.

Он ведь действительно не сделал ничего плохого, так что и переживать было не о чем.

Сам не зная, почему, стучась в тяжёлые резные двери покоев главы Ци, Синь Хуа занервничал. Ладони стали влажными. В горле пересохло, будто он наглотался песка.

— Глава Ци, Синь Хуа прибыл.

— Войди.

Голос за дверью прозвучал приглушённо.

Синь Хуа раньше не был в покоях главы Ци. И почему-то, ожидал от них чего-то более... роскошного? На самом же деле эти покои больше были похожи на кабинет лекаря. Обстановка была аскетичной: простой деревянный стол, заваленный свитками, несколько стеллажей с книгами, да жёсткая кушетка у окна. Воздух был пропитан запахом чернил и старой бумаги, с лёгкими нотами ладана. Глава Ци сидел за столом. Его обычно прямая спина сейчас была согбена. Тени под глазами выдавали бессонные ночи. А в уголках губ залегли глубокие морщины. Он выглядел измождённым.

На вошедшего Синь Хуа сначала даже не обратили внимание. Пришлось нарушить тишину первым.

— Глава Ци...

— Да, да, да, — словно вынырнув из глубины своих мыслей, поднял голову хозяин покоев. — Хорошо, что ты пришёл.

— Этот слуга прибыл, как только услышал приказ.

— Помнишь, ты играл мне на пипе? Твои мелодии... — он сделал паузу, подбирая слова, — будто чистая вода, омывающая усталую душу. Сыграй ещё.

— Как будет угодно Главе Ци. Я сейчас же схожу за инструментом...

— Не медли.

На самом деле... не было ни малейшего желания спешить. За окном разливался золотой закат. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в цвета старой бронзы и спелого абрикоса. Ласковый свет скользил по каменным плитам, по стеблям бамбука за окном, по его собственным пальцам, сжимающим край одежды. Но приказ есть приказ. Взяв пипу, Синь Хуа вернулся в покои. Глава Ци теперь стоял у окна. Его профиль чётко вырисовывался на фоне неба.

— Что глава Ци хочет услышать сегодня?

В ответ его смерили долгим, нечитаемым взглядом.

— Хэн. Доверюсь твоему выбору.

Глава Ци опустился на кушетку, закрыв глаза. А Синь Хуа устроился у его ног и осторожно коснулся струн, словно боясь разрушить хрупкую тишину. Что сыграть? Человек перед ним выглядел так, будто несёт на плечах весь мир. Пальцы сами нашли нужные струны, и полилась мелодия. Сначала она была робкая, как первый весенний ручеёк, затем набирающая силу и мощь горного потока.

В покоях будто посветлело, даже воздух стал чище, наполнившись ароматом цветущих слив. Синь Хуа видел, как постепенно разглаживаются морщины на лице господина, как уходит напряжение с его плеч.

Но когда музыка смолкла, последовала неожиданная просьба:

— Сыграй ещё. Не останавливайся.

На этот раз мелодия родилась сама. Синь Хуа закрыл глаза, полностью отдавшись музыке... и вдруг почувствовал на себе тяжёлый, изучающий взгляд. Глава Ци смотрел на него с какой-то необъяснимой жаждой, будто пытался разглядеть что-то за гранью видимого. По спине пробежал холод.

— Пожалуй, всё на сегодня, — наконец прозвучало после долгой паузы. — Приходи завтра.

Отнеся пипу на место, Синь Хуа почти бежал к озеру. Это был тихий уголку, где можно было перевести дух. Но сегодня, к его разочарованию, место уже было занято. Ци Лань сидел на берегу, бросая камешки в воду. Он делал это с какой-то задумчивой, почти медитативной методичностью. Молодой господин выбирал плоский, отшлифованный водой камень. Взвешивал на ладони, примеряясь к весу. И лишь затем плавным движением отправлял в полёт.

Камешек несколько раз чиркал по поверхности, оставляя за собой цепочку прыгающих отпечатков, прежде чем утонуть в тихой глубине.

— Синь Хуа!

— Молодой господин Ци, этот покорный слуга приветствует вас и извиняется за беспокойство. Этот слуга сейчас же уйдёт...

—Ты не помешаешь. Присаживайся рядом.

Синь Хуа замер, будто парализованный. Такое внезапное приглашение молодого господина сбивало с толку. Он осторожно опустился на траву, сохраняя почтительную дистанцию.

— Я понимаю, что произвёл крайне... неприятное первое впечатление, но искренне сожалею об этом.

Между ними повисла неловкая тишина. Вода у берега лениво лизала камни, словно пытаясь смыть накопившееся за день напряжение.

— У тебя... сейчас всё хорошо?

Лицо Синь Хуа вспыхнуло алым. Он долго молчал, но всё же ответил:

— Вам не стоит беспокоиться, молодой господин Ци, благодарю за заботу. Но этот слуга не понимает...

— Я что, не могу поговорить с тем, с кем хочу, только потому, что он из слуг?

— Что вы! Я не это имел ввиду, но... Почему это недостойный слуга?

— Просто... ты такой... «удивительный».

— Что?

Синь Хуа почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он распахнул глаза.

— Говорю, относись к этому проще. Мне и без этого хватает забот.

— Я... хорошо.

Они сидели молча, наблюдая, как последние лучи солнца танцуют на воде. С каждым мигом багрянец на горизонте густел, переходя в цвет запёкшейся крови, а тени под ивами вытягивались. Воздух у самой воды сделался влажным и прохладным, пахло тиной и увядающими лилиями.

Вдруг Ци Лань неожиданно признался:

— Отец с братом будто решили резко отойти от дел, иначе я не знаю, почему они так зверствуют. Я же даже не старший в этой семье...

— Знаете, мне тоже тяжело в последнее время. Но когда знаешь, ради чего всё это... становится легче. — Неожиданно, даже для себя, сказал Синь Хуа.

Ци Лань кивнул, его глаза отражали закатное небо.

— А ещё, когда жизнь кажется безрадостной, мне помогает находить маленькие радости... Вот вроде того же озера.

На следующий вечер, когда Синь Хуа вновь играл для главы Ци, что-то было не так. Мелодия не лилась, а спотыкалась. Пальцы совершенно не слушались.

— Хватит, — вдруг резко оборвал его глава Ци. — Что случилось?

Когда пипу отняли от груди, пальцы господина на мгновение задержались на его руке. Прикосновение было неожиданно тёплым.

— У тебя невероятный талант, знаешь. И сам ты...

Синь Хуа почувствовал, как по спине пробежал холодок. В глазах господина горело что-то тёмное и влажное. Он сглотнул и отстранился.

— Господин, разрешите идти...

— Иди.

Позже ночью, случайно подойдя к озеру, Синь Хуа стал невольным свидетелем разговора Старшего и Младшего господина Ци.

— Вздумал мне лгать?! Я видел вас вчера!

Даже лунный свет, казалось, потускнел от этого крика, спрятавшись за набежавшую тучу.

— Я не отрицаю, но что в этом плохого?

— Да вы с ума все из-за этого мальчишки посходили! Он — слуга!

Ветер донёс до Синь Хуа последние слова, от которых кровь застыла в жилах:

— Отец?

Синь Хуа отпрянул от стены. Внезапно все кусочки мозаики сложились воедино... странные взгляды, неожиданная доброта, этот ненормальный интерес... Он тихо отступил в тень, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Озеро, ещё минуту назад казавшееся таким мирным, теперь отражало лишь тёмное, беспокойное небо. Лунный свет, словно жидкое серебро, струился между ветвями старых слив, освещая напряженные лица братьев.

— Как будто ты не знал, кто играет ему успокаивающие мелодии каждый вечер!

Ци Суйхэ произнес это сквозь стиснутые зубы. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Тень от его высокой фигуры легла на младшего брата.

— Он просто играет...

Ци Лань отвел взгляд к озеру, где лунная дорожка дрожала на мелкой ряби. Его голос звучал нарочито спокойно.

— Хэй! И в кого ты такой бестолковый!

Старший брат провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него маску раздражения. Его дыхание стало прерывистым и горячим.

— Просто ни на что не отвлекайся, хорошо? Я за тебя переживаю, между прочим.

— Такое ощущение, что ты переживаешь больше за дела клана.

Ци Лань поднял голову. И в его глазах вспыхнул дерзкий юношеский огонек. Пальцы непроизвольно сжали край рукава. Белая ткань собралась в складки.

— Но они не пострадают, ведь наследник-то ты. Я с радостью отдам тебе право править кланом при первой возможности.

— Только вот отец так не считает.

Ци Суйхэ горько усмехнулся.

— Все его внимание и обучение достается тебе...

— Разве отец хотел бы нам плохого?

Младший наследник Ци говорил убежденно, но его голос дрогнул от сказанного. Он нервно поправил прядь волос, выбившуюся из аккуратной прически.

— Не думаю, и непременно уважаю решение нашего отца, но...

Ци Суйхэ замолчал. Его взгляд устремился куда-то вдаль, за горизонт, где сливались воедино темные силуэты гор.

— Я уже не знаю, что думать.

— Все в порядке.

Ци Лань произнес это просто для успокоения. Его пальцы теребили нефритовый подвес на поясе. Камень стал теплым от постоянного прикосновения.

— Да какой тут порядок!

Ци взбурлила в его даньтянях, что заставило младшего брата резко отпрянуть. Ци Суйхэ шагнул вперед. Его тень поглотила брата целиком.

— Как ты не понимаешь! Еще и этот мальчишка...

— Тебе Синь Хуа небесную судьбу испортил? Почему ты так жесток с ним?

Голос Ци Ланя внезапно окреп. Юноша выпрямился во весь рост, хотя все равно остался на голову ниже брата.

— Раз уж официальный наследник ты, Ци Лань, то я не хочу, чтобы ты отвлекался от обучения.

— Да я не... Тьфу, с тобой бесполезно разговаривать.

Ци Лань резко развернулся.

— Извольте удалиться, многоуважаемый брат. И дать мне самому решать, с кем разговаривать.

Ци Лань резко развернулся и ушел. За ним, словно тень, скользнул Ци Суйхэ, оставив за собой лишь шепот шелковых одежд.

Синь Хуа остался стоять, будто корнями вросший в землю. Ночь пришла, но сон бежал от него очень долго. А на утро все тело ломило, будто его несколько раз переехала повозка. Вечером снова предстояло играть... Точнее, предстояло бы, если бы ему позволили. Но вместо этого глава Ци с застывшим лицом лично поднес к его губам чашку чая.

Напиток оказался горьким — не той благородной горечью старого чая, а какой-то аптечной, вытягивающей силы. Во рту осталось послевкусие, будто он лизнул медную монету. Синь Хуа сглотнул с трудом, чувствуя, как этот привкус смешивается с привкусом собственного страха.

В последующие дни напряжение витало в воздухе грозовой тучей. И с каждым часом только усиливалось. Подготовка к приему кипела, нервы у всех были натянуты до предела. Даже Ци Лань, обычно невозмутимый, теперь ходил с омраченным лицом. Синь Хуа пытался выведать, что случилось. Но никто так и не сказал.

Даже несмотря на то, что беседы с Ци Ланем участились, став неожиданно теплыми, они были тем ростком бамбука, за который он цеплялся. Но, увы, его уже не хватало, чтобы удержать на плаву. Как признаться, что с каждым днем играть для главы Ци становилось все тяжелее? Не из-за сложности мелодий, а из-за того, что его взгляд прожигал насквозь. Но судя по тому, как Ци Лань иногда смотрел на него, будто видел сквозь все маски, он что-то подозревал. Может, и стоило открыться, но как найти в себе смелость? Вместо этого они молча несли свой груз, готовясь к приезду гостей.

В тот вечер Синь Хуа играл для главы Ци, как обычно. Мелодия лилась, как горный ручей, чистая и звонкая, лучше, чем когда-либо. Он почти забылся. Почти поверил, что вокруг только музыка и сгущающиеся за окном сумерки. Но все очарование разрушилось, стоило лишь чужим пальцам коснуться его плеча, затем волос...

Синь Хуа с трудом поднял глаза. Струны под его пальцами, ещё секунду назад певшие так свободно, вдруг показались раскалёнными. Он чувствовал, как предательская дрожь пробегает от запястий к локтям, как тяжелеет пипа в руках. В горле пересохло окончательно.

— Главе Ци не понравилось?

— Что ты. Это было великолепно! Ничего лучше раньше не слышал, — прошептал глава Ци.

— Этот слуга... Рад, что Вам понравилось, — выдавил он, пытаясь отодвинуться. Но его руку сжали крепче, а пипу аккуратно отложили в сторону.

Синь Хуа проводил ее взглядом и замер.

— Глава, что вы...

Холодный палец прижался к его губам, заставляя замолчать.

— Я правда не испытывал ничего подобного ранее. Не только твоя музыка, но и сам твой вид снимают груз с сердца. Множество прекрасных цветов в моем саду, но цветок, что я вижу перед собой, затмевает их все.

Глава Ци притянул его ближе, несмотря на слабые попытки вырваться. И провел пальцем по его губам, словно пробуя на вкус.

— Как же мне повезло, что я нашел такое сокровище. Хотел бы я любоваться им вечность...

— Глава Ци, этому слуге очень лестно, но...

Не успел он опомниться, как его губы были захвачены поцелуем. Он отскочил и бросился прочь. Он слышал, как инструмент с глухим стуком упал на циновку. Следом донёсся жалобный звон порванной струны.

Мир вокруг расплывался. Коридор превратился в мелькающую череду размытых пятен. Свечи в масляных плошках проносились мимо. За ними мелькали фонари. Собственное дыхание отдавалось в ушах. А сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Слёзы жгли глаза, превращая реальность в акварельный рисунок, по которому кто-то провёл мокрой кистью.

Он не видел, куда бежит, пока не врезался во что-то твердое. Удар был таким сильным, что из груди вырвался придушенный выдох. В глазах на миг потемнело.

— Ай-я? Синь Хуа? Что случилось?

Проморгавшись, он увидел перед собой Ци Ланя, а за его спиной комнаты слуг. Он даже не заметил, как пробежал полпоместья...

— Молодому господину Ци не о чем беспокоиться, все... Все хорошо.

Ложь горьким комком застряла в горле.

— И это ты называешь хорошо? Я же вижу...

— Простите, но... Может быть, я расскажу потом.

— Ладно. Не опоздай только.

— Ничего, о чем Вам следовало бы настолько беспокоиться, — повторил он, словно заклинание, которое, если произнести достаточно раз, станет правдой.

— Хорошо, как скажешь.

Ци Лань вздохнул. Его взгляд потемнел. Он ушел, оставив Синь Хуа одного.

Прием на следующий день стал для него пыткой. Он делал все, чтобы избегать главу Ци, теряясь в толпе слуг и гостей, как тень среди теней. К вечеру ноги окончательно отекли и перестали слушаться.

Серый, неприветливый свет пробивался сквозь масленую бумагу окон, не обещая ничего хорошего. Тени от ветвей слив за окном тянулись к его горлу. В комнате было холодно и сыро. И даже чай, который принесла Сяо Лан, остыл за минуту, не согрев продрогшее горло.

«Может, сбежать?»

Мелькнула мысль, но тут же раздался пронзительный женский визг.

— Братец, братец, просыпайся! — голос Сяо Лан зазвенел, как разбитый фарфор.

— Сейчас, подожди...

— Все собираются у покоев главы Ци, кажется, что-то случилось, мне страшно...

Сердце Синь Хуа сжалось, но он взял себя в руки.

— Не волнуйся так. Сейчас пойдем и все узнаем...

Толпа у покоев главы кипела, как муравейник, потревоженный палкой.

Слуги пали ниц, громко причитая и ударяя лбами о каменные плиты. Стоял такой шум, что у Синь Хуа заложило уши. Голоса сливались в один сплошной гул, в котором можно было различить лишь отдельные, самые отчаянные выкрики.

«Небо обрушилось! Небо обрушилось на наши головы!» — вопила пожилая служанка, размазывая по лицу слёзы и сопли.

Её хуань сползли набок. Одежда была наспех накинута. И она то и дело хваталась за грудь, словно у неё останавливалось сердце. Рядом с ней на четвереньках ползал молодой парень из конюшен, тыкаясь лбом в каменные плиты так усердно, что на лбу уже вздулась синяя, наливающаяся кровью шишка.

Кто-то рыдал в голос. Кто-то бормотал молитвы. Кто-то просто стоял с белыми, ничего не выражающими лицами, глядя в одну точку перед собой.

— Что здесь произошло? — спросил он у ближайшего адепта.

— Сам пока не понимаю, но, похоже, наш глава Ци мертв...

— Глава Ци мёртв! Запрещено покидать резиденцию до выяснения всех причин и обстоятельств случившегося.

— Как же так, глава Ци!

Причитали тётушки и дядюшки. Их лица, мокрые от слез, напоминали размытую глину.

— Первый молодой господин Ци, Второй молодой господин Ци, вам будет безопасней сейчас укрыться. Возможно, что это не последнее убийство. И убийца захочет расправиться ещё и с вами. Никто не знает его мотивов.

— Спасибо за службу, Чэнь По!

Ци Лань бросил на Синь Хуа взгляд и последовал за братом.

Синь Хуа не знал, что чувствовать. Страх сжимал горло. Но где-то в глубине души шепталось облегчение. Больше никто не прикоснется к нему. Но тут же накатывала новая волна ужаса. А что, если убийца не остановится? Он взглянул на удаляющегося Ци Ланя. И что-то внутри него сжалось.

— Пойдём, сестрица, нечего нам здесь делать. Слезами ты ничем не поможешь.

Он положил руку на ее плечо, ощущая, как она дрожит.

— Старший брат, кто мог совершить такое?!

— У рода Ци много врагов. Мог, кто угодно. Другой вопрос, почему именно сейчас и из-за чего? Отец последние полгода никуда не выезжал. Неужели кто-то свел старые счёты?

— Суйхэ, я скажу сразу, хоть отец и был за то, чтобы кланом управлял я, но я этого не хочу. Ты лучше меня почти во всем. Поэтому будет намного лучше, если ты возьмёшь в свои руки управления этим домом, а я... Буду тебе помогать.

Ци Суйхэ сел на кровать. Его пальцы впились в волосы, словно он пытался удержаться от падения в пропасть.

— Мы со всем справимся. Я тебе обещаю. Все будет хорошо. Я найду убийцу и изничтожу его!

Тем временем глава стражи Чэнь расставил людей по всему поместью. Но ни одна тень, ни один след не указывали на то, что кто-то чужой проник за его стены.

— Значит убийца кто-то из здешних или приехавших людей. Нужно узнать, кто последний контактировал с главой, что он ел, пил, где был. Выполнять!

Голоса охраны слились в единое:

— Да!

— Да!

— Да!

— Я вычислю тебя, клянусь своей жизнью!

Когда стража вернулась, все напряглись.

— Господин Чэнь, мы выяснили все, что вы просили.

— Докладывай.

— Господин Ци провел весь день и вечер в приёмном зале. Около него были все время мои люди и не сводили глаз ни с него, ни с напитков, ни с блюд. На кухне так же была охрана и ничего не подсыпалось. Блюда перед подачей как для главы, так и для гостей строго проверялись.

— Значит это случилось после собрания.

— Да. После этого глава пошёл в свои покои. И ему, как всегда, играл успокаивающие мелодии Сяо Хуа. После того, как он ушёл, глава лёг спать. Никто более к нему не заходил до самого утра.

— По дороге до своих покоев он не пересекался ни с кем?

— Насколько мне известно, только с парой слуг, но они не разговаривали. Только поклонились и пошли по своим делам.

— Значит остаётся этот Синь Хуа. Найти и привести его ко мне!

— Да!

Синь Хуа тем временем сидел в своей комнате, пытаясь осмыслить происходящее.

— И все же я не понимаю, сестрица, зачем кто-то его убил. Да, он был не из приятных, но все же убийство... Не самый лучший путь в жизни.

— Сяо Хуа, в этом мире слишком много плохих людей. Кто знает, кому он перешёл дорогу. Давай мы попробуем поспать? День пролетел так незаметно, уже все разошлись по домам.

Они погасили свечи. Тьма поглотила комнату, но покой не приходил. Не прошло и получаса, как дверь с грохотом распахнулась, и ворвалась стража.

— Всем встать и построиться!

Слуги, словно испуганные звери, выстроились в ряд. Их лица были бледные, глаза полные страха. Все стали тихо перешептываться. Чэнь По окинул всех холодным взглядом.

— Кто из вас Синь Хуа?

Земля ушла из-под ног, когда юноша услышал своё имя. Все взгляды устремились на него. Он сделал шаг вперед. Ноги подкашивались, будто варёная лапша.

— Отлично, сам вышел. Берите его и ведите за мной.

— ... Куда? Зачем?!

— Молчи и иди.

— Что я сделал?

— Узнаешь у Господина.

Сердце меча. Где грань между ненавистью и... (剑心·恨与爱的边缘)

— Рассказывай.

Тишина в душной допросной давила на груди. Единственная свеча коптила. Её дым поднимался к потолку тонкой, почти прозрачной нитью, превращая лицо Чэнь По в холодную маску. Впрочем, даже без этого мерцающего света взгляд главы стражи внушал невольный трепет.

— Господин Чэнь, что я должен вам рассказать?

Робко уточнил Синь Хуа, ощущая, как холодный пот стекает между лопатками. В его голосе, помимо страха, послышалась едва уловимая хрипотца. Там, в груди, всё сжималось в тугой ледяной комок отчаяния. И всё же, он старался сохранять хотя бы внешнее спокойствие.

— Как ты убил главу клана Ци?!

Разве можно было ждать от Чэнь По чего-то иного? Тот всегда рубил правду, не тратя времени на пустые разговоры.

— Убил главу клана?! Но, господин Чэнь, я этого не делал.

Сейчас его оправдания звучали, как пресловутое «здесь нет трёхсот лян серебра». Слишком поспешно, слишком слезливо, а главное — ничуть не убедительно. Впрочем, Синь Хуа и сам это чувствовал, но иного выхода у него не было.

— Я не сомневался, что ты так скажешь, — холодно отрезал Чэнь По, и в его голосе послышалась ледяная усмешка. — Но все сходится на тебе. Ошибки быть не может! Однако ты продолжаешь отпираться. Значит, скорее всего, надеешься на чудо.

— Но я его даже не видел после собрания!

Выдохнул Синь Хуа. И в этом отчаянном возгласе прозвучала та самая голая правда, которую ничуть не украшали ни страх, ни ложь.

— Хэн.

Он хитро улыбнулся. И от этой улыбки сквозило терпение кота, который наконец загнал мышь в угол и теперь наслаждается её трепетом.

— Вот ты и попался на лжи, недоносок!

— Какой лжи? Господин Чэнь, о чём вы?!

Голос Синь Хуа сорвался на хрип. Внутри него всё оборвалось. Он ещё не понимал, в чём именно прокололся, но уже чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Чэнь По почернел лицом. Синь Хуа заметил, как нервно дёргались уголки губ главы стражи. От такого взгляда внутри посыпались осколки уверенности. И под их давлением он начал понимать, что выбраться живым из этого места у него не получится. Впрочем, скорее всего, Чэнь По и не собирался его отпускать — ни живым, ни тем более мёртвым, прежде чем не получит признания.

Глава стражи наклонился ближе. И его дыхание, пахнущее крепким вином и металлом, обожгло лицо Синь Хуа:

— Ты говоришь, что после собрания его не видел, а мои люди говорят, что ты, как всегда играл успокаивающую мелодию главе Ци. Как ты это объяснишь?

— Я действительно пошёл в комнату и по своим делам. Меня не было этим вечером у Господина Ци.

И всё же, даже произнося это, он понимал, как жалко и беспомощно звучат его слова. Ничуть не лучше, чем у застигнутого на месте кражи воришки, который твердит о своей невиновности с окровавленными руками.

— Не обольщайся, щенок. Все это выступление о заботах — это лишь попытка прикрыть собственный страх. Ты сам знаешь, что именно теперь тебя все больше подозревают в этом деле. У тебя нет алиби.

Синь Хуа потянулся к своему рассудку. Но мысленный поток уносил его всё дальше в пучину отчаяния. Чэнь По был прав — страшное обвинение нависло над ним, словно меч, готовый обрушиться в любой момент. Он попытался собрать в памяти обрывки той ночи, но воспоминания рассыпались. Слова Синь Хуа всё лились и лились. Но Чэнь По лишь презрительно усмехнулся, будто наблюдал за жалкими потугами мотылька, бьющегося о фонарь.

Чэнь По поднял брови. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес, но тут же погасло, затоптанное холодной уверенностью.

— Обвинять других — всё равно что держать меч на лезвии. Это не только означает, что ты теряешь собственное уважение, но и подвергаешь опасности свою жизнь.

Синь Хуа чувствовал, как его собственное сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно даже сквозь каменные стены. Как ни странно, он всё ещё пытался сохранить остатки самообладания, только вот страх разъедал его изнутри.

— Я буду искать улики, — его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Господин Чэнь, я поговорю с каждым, кто мог видеть или слышать что-то в тот вечер. Я разыщу тех, кто мог быть рядом. И если я найду виновного, я приведу его сюда, к вам!

— Хэ-хэ-хэ, я уже нашёл виновного. Доказательств достаточно.

Он встал, и его тень накрыла Синь Хуа целиком.

— Через несколько дней тебя казнят. Отведите его в камеру. Не хочу больше видеть это мерзкое лицо! Глаз с него не спускать. Небесная сеть не упустит виновного.

Синь Хуа не мог сопротивляться. Его повели, как скотину на убой. Голова тяжело клонилась вниз к земле из-за настигшего шума в ушах. В камере с него сорвали одежду. Грубо надели повязку на глаза. Затем, не говоря ни слова, стянули руки верёвкой. Когда его бросили на гнилое сено, он почувствовал, как повязка намокает. Слезы текли сами, против его воли. Тревога росла, смывая последние остатки надежды.

Он пытался убедить себя, что это кошмар, от которого вот-вот проснётся. Но жёсткая солома впивалась в бока, напоминая о жуткой реальности. Сон не шёл. Веки были горячими и тяжёлыми. Мозг отказывался засыпать, продолжая прокручивать один и тот же вопрос:

«За что?»

Где-то вдали эхом отозвались шаги стражи. Синь Хуа невольно сжался, ожидая новых пыток. Однако никто не приходил. Только крысы шуршали в углу, да капала вода со сводов, отсчитывая мгновенья до казни.

— Первый молодой господин Ци, Второй господин Ци, мы нашли виновного и вскоре он понесёт полное наказание. Вы хотели бы знать, кто это?

Голос главы стражи звучал почти торжествующе. Во всяком случае, в нём явственно слышалась та сладостная нотка, с которой докладывают об успешно завершённом деле.

Ци Суйхэ, не поднимая глаз, лишь устало и небрежно махнул рукой, словно отмахивался от назойливой мухи, которая жужжит над ухом в неурочный час.

— Нет, если это действительно так, — сказал он, голос его был хриплым от бессонницы, — пусть этот человек будет немедленно казнен.

Чэнь По на мгновение замялся, но тут же вновь обрёл прежнюю выдержку:

— Как прикажете. — Он слегка поклонился, и в его тоне прозвучало сдержанное удовлетворение. — Мне жаль, доброй ночи.

Он поклонился и вышел.

— Брат, ты точно не хочешь узнать имя убийцы? — Спросил Ци Лань, убрав ладонь с лица.

Когда стража удалилась, Ци Суйхэ неожиданно обнял брата. Это было так внезапно, что Ци Лань почувствовал, как воздух со свистом вырвался из лёгких — настолько крепкими и отчаянными были эти объятия.

— Ци Лань, мне слишком тяжело сейчас на душе. Не хочу видеть этого человека. Ты остался один у меня, береги себя. Я не вынесу, если не станет ещё и тебя.

Ци Лань замер, поражённый. Он никогда не видел брата таким уязвимым, почти отчаявшимся. В его глазах что-то блестнуло, но он быстро отвернулся, пряча лицо в тени.

— Я...

Голос его сорвался, превратившись в хриплый шепот. Свеча моргнула, и тени на стенах качнулись.

— Нам всем пора спать. Иди к себе.

Ци Суйхэ отвернулся резко, будто не в силах больше выдерживать этот тяжелый взгляд. Его плечи под дорогим шелковым ханьфу напряглись. Свеча догорала, и её последний язычок пламени отчаянно бился о темноту, прежде чем окончательно погаснуть.

Ночь прошла в беспокойном полусне, где тени на стенах сливались с кошмарами. Каждый раз, когда веки тяжелели, перед глазами вставало лицо отца. Утро встретило Ци Ланя серой пеленой тумана, окутавшего резиденцию. Он медленно, не чуя под собой ног, брёл по опустевшим галереям. Деревянные перила под рукой были холодными и влажными от утренней росы. И этот холод постепенно проникал в пальцы, поднимался выше, добирался до самого сердца.

Озеро, обычно такое живое и переливающееся в лучах солнца — там, где карпы золотыми стрелами рассекали воду, где кувшинки раскрывали свои нежные ладони навстречу свету, — сегодня лежало неподвижное. В нём не было ни ряби, ни звука, ни единого движения. Лавочка под старым клёном пустовала, и эта пустота резала глаза острее ножа. Клён был тем же самым. Лавочка была той же самой. А человека, который каждое утро сидел на ней с чашкой чая и ленивой улыбкой, больше не существовало. Была только тень от ветвей, дрожащая на досках.

«Куда же он запропастился, когда так нужен? Обычно же в это время сидит на той лавочке... Возможно, я себя накручиваю. И он занят кучей работы, как всегда. Все таки похороны... Надо развеяться.»

Но развеяться не получалось. Весть о смерти главы клана разнеслась с быстротой степного пожара, оставив после себя пепелище скорби. Гонги били мерно. Их медный голос разрывал душу на части. Каждый удар отзывался в висках Ци Ланя острой болью. Он зажмурился на мгновение, но темнота под веками оказалась ещё страшнее. Слуги сновали туда-сюда с лицами, похожими на белые маски. Никто не смотрел в глаза. Никто не заговаривал первым, только кланялись ниже обычного да вздыхали украдкой.

Тело отца преобразилось до неузнаваемости — вымытое, умащенное благовониями, задрапированное в роскошные шелка. Оно больше походило на дорогую куклу, чем на человека. Церемониальная маска с застывшей улыбкой довершала это жуткое превращение, скрывая под собой бледное, уже начинающее сереть лицо. От этого зрелища в горле вставал ком слез.

Пальцы сами собой потянулись к поясу, где висела нефритовая подвеска. Это был подарок отца. Тёплая, гладкая, она всегда успокаивала одним своим прикосновением. Но сегодня даже нефрит казался холодным. Ци Лань убрал руку и пошёл дальше.

— Проклятье, как же не спокойно на душе.

Но успокоиться было невозможно. Воздух был густ от запаха ладана и смерти. Где-то вдали плакали женщины. Их голоса сливались в один протяжный стон.

Он чувствовал, как привычный мир рушится. Как каменные стены клана, которые всегда казались такими надежными, теперь трещали по швам. А самое страшное — где-то в этом хаосе пропал единственный человек, который мог бы сейчас понять, утешить, объяснить... Но Синь Хуа не было. И эта пустота жгла сильнее любого огня.

Ци Лань стоял по пояс в озере, будто пытаясь продырявить воду. Его тело дрожало от холода, но разум был оглушительно пуст. Холодная вода обволакивала его, превращая мир в размытое серое полотно. Облака отражались в зеркальной поверхности и медленно плыли по небу. Когда стражники вытащили его за шиворот, он резко выдохнул. Волосы прилипли к лицу мокрыми змеями. Вода стекала по подбородку, смешиваясь со слезами, которых он сам не замечал.

— Кх-кх, что вы делаете?!

Его голос сорвался на хрип. Легкие горели от ледяной воды.

Стражники переглянулись. Они привыкли охранять, привыкли подчиняться, но никто не учил их, как вытаскивать утопающего наследника из пруда посреди похоронного утра. Один из них, помоложе, с ещё не успевшим огрубеть лицом и испуганными глазами, нерешительно протянул руку:

— Господин, вы не отвечали на крики... Глава Ци велел...

— Отвалите! Пошли прочь! Прочь! — Ци Лань рванулся вперед. — Может, я сам хотел! Сам!

Ци Лань отвернулся, чтобы не видеть этих лиц. Собственное отражение в тёмной глади озера, куда он только что едва не ушёл навсегда, смотрело на него с укором. Туман всё так же висел над водой, и казалось, что ни утра, ни дня больше не будет.

Стражник сделал резкий жест, и его схватили под руки. По дороге к резиденции ноги Ци Ланя подкашивались, оставляя на земле мокрые следы. Ци Суйхэ встретил их на пороге. Его лицо сначала побелело от ужаса, затем покраснело из-за поднявшейся в даньтянях ци. Глаза сузились до щелочек, губы дрожали:

— Ци Лань?! Почему ты... ?

Он обернулся к стражникам, и те попятились, будто перед ними оказался разъяренный тигр:

— Я что, неясно приказывал?! Глаз с него не спускать!

Ци Лань стоял, обхватив себя за плечи. Зубы его мелко стучали, а по спине бегали мурашки. Вдруг брат резко повернулся, и в его глазах что-то дрогнуло:

— Ты с ума сошёл... — голос Ци Суйхэ внезапно стал тихим, почти шепотом. — У нас нет права на слабость. Не сейчас!

Он кивнул стражникам. Те потащили Ци Ланя внутрь, оставив после себя лишь лужицы воды и дорожки грязи.

Той же ночью Ци Лань лежал, укутанный в десяток одеял, но холод проникал до костного мозга. Внезапно вуаль над его кроватью заколыхалась и чуть засияла.

— Ци Лань...

Он резко сел. Сердце бешено заколотилось. Серебристый след вел куда-то в темноту, мерцая как лунная дорожка на озере. Он стелился по полу, поднимался на стены, струился в воздухе, словно кто-то рассыпал горсть серебряной пыли, чтобы указать путь. Босые ноги коснулись холодного пола, когда он последовал за таинственным сиянием.

Лес встретил его шепотом листьев и запахом сырой земли. Дорожка привела к тюрьме. Стражники лежали прямо на земле, прислонившись к стенам. Их лица были спокойны. Один из них, тот, что помоложе, уронил копьё. Оно лежало в пыли. И лунный свет играл на его наконечнике, превращая оружие в красивую, но бесполезную игрушку.

Он замешкался, но потом вошёл внутрь.

— Это убийца отца? — прошептал Ци Лань. — Хэй, ты повернись из своего угла ко мне лицом!

Когда Ци Лань вошел в камеру, его глаза не сразу привыкли к полумраку. Сначала он не мог разглядеть, кто именно сидит в углу. Но вскоре его сердце забилось быстрее. Ци Лань моргнул, и в тусклом свете, пробивавшемся откуда-то сверху, узнал эти плечи, эту линию шеи, этот знакомый силуэт, который он видел сотни раз в галереях резиденции, у озера, под старым клёном.

— Синь Хуа! — вырвалось у Ци Ланя, когда он подошел ближе.

Синь Хуа поднял голову. Его лицо в полумраке казалось бледнее обычного. Под глазами залегли тёмные круги. Губы потрескались. И весь он выглядел так, будто его выжали, как тряпку, и забыли высушить на солнце.

— Господи Ци... — тихо произнес он. — Что вы здесь делаете?

Ци Лань, ощутил спиной, как страх Синь Хуа пропитал эти стены. Он пришёл, чтобы взглянуть в глаза тому, кого считали убийцей его отца, а обнаружил здесь его...

— Нет, я не верю, как это можешь быть ты?! Ты...

Он смотрел на Синь Хуа — на его тонкие пальцы, которые когда-то перебирали струны пипы, наполняя вечера резиденции нежной, успокаивающей музыкой. Эти пальцы не могли держать меч. Не могли нанести удар. Не могли убить.

— Господин, это действительно не я. Прошу, поверьте!

Ци Лань нахмурился. В его глазах мелькнуло что-то похожее на обиду:

— Господин? Я же просил меня так не называть. Что, клянусь небом, здесь происходит?!

Он почти кричал, но крик его тонул в каменных стенах. Руки сами собой вцепились в прутья решётки, хотя дверь камеры была открыта. Он просто не мог перешагнуть этот порог. Не мог подойти ближе, потому что боялся того, что увидит в глазах Синь Хуа, если подойдёт.

— Меня не стали слушать. Только затащили сюда, а я просто в это время спал. Я не был вечером у вашего отца! Господин, поверьте мне!

— Кто здесь?!

— Идите проверьте камеру!

Ци Лань наконец поднял глаза. В полумраке камеры их взгляды встретились.

— Это же неправда, как они...

— Гос... Господин Ци, что вы здесь делаете?

Синь Хуа, как только забежала стража, сразу забился в угол и закрыл голову руками, чтобы его не побили.

Ци Лань чувствовал, как земля уходит из-под ног, когда стража подхватила его под руки, таща прочь из темного подвала. Юноша пытался сопротивляться. Он дёрнулся, вывернулся, попробовал вырвать руку, но силы, чтобы бороться с численным превосходством, не оказалось. Стражей было трое, а может, четверо. В темноте все они казались одинаковыми, безликими, с одинаково мёртвой хваткой и одинаково пустыми глазами. Они даже не смотрели на него. Они просто выполняли приказ.

«Нет, это не может быть правдой».

Синь Хуа, оставаясь в углу, онемел от страха, не смея поднять голову. Все происходящее казалось ему кошмаром, от которого не удается избавиться. Беспомощно наблюдая, как его господина уносят, он втайне надеялся, что кто-то сможет прийти на помощь.

Кто-то расставлял нити так, чтобы они вели именно сюда. Кто-то хотел, чтобы Синь Хуа оказался в этой камере. Кто-то хотел, чтобы Ци Лань пришёл сюда ночью и увидел это.

Где-то сзади, в глубине подвала, звякнул замок камеры и кто-то выругался.

Когда Ци Лань был выведен на свет, глаза его ослепило факелом. Он заморгал, пытаясь привыкнуть. И в этот момент осознал, что оказался на улице, окруженный оскорбительно любопытными взглядами стражи.

«Я найду правду», — шепнул он себе, даже когда его тащили дальше, зная, что эта борьба только начинается.

Впереди, сложив руки на груди, стоял Ци Суйхэ. И в его взгляде не было ни жалости, ни любопытства. Была только холодная, тяжёлая ярость, от которой хотелось провалиться сквозь землю.

Ци Суйхэ ткнул пальцем ему в лицо. И этот жест был таким резким, таким полным презрения, что Ци Лань невольно отшатнулся.

— Ты — дурень без мозгов! Зачем ты пошел к убийце отца?!

— Это не убийца, это Синь Хуа! Как он может быть убийцей нашего отца?!

— Этот мальчишка Синь Хуа убийца покойного главы клана? — Ци Суйхэ медленно повернул голову в сторону главы стражи. — Вы серьезно считаете, что это он? Как такой мягкохребетный человек, как он, мог кого-то убить?

Никто не решался ответить. Стражники переглядывались, переминались с ноги на ногу, но молчали. Даже глава стражи, обычно такой уверенный и громкий, вдруг сглотнул и стал похож на нашкодившего пса.

Мысль метнулась в голове Ци Ланя:

«Кто же все таки меня привёл тогда в тюрьму? Что за высшие силы?»

— Господин, мы провели тщательное расследование, все нитки сходятся на нём.

— Выпустите мальчишку и ищите дальше...

Глава стражи сделал шаг вперёд. В его глазах мелькнуло отчаяние человека, который понимает, что его труд идёт прахом:

— Но!

— Лучше!

Глава стражи Чэнь опустил голову. Плечи его поникли. И в этом движении было столько смирения, сколько бывает у старой боевой лошади, которую больше не берут в походы.

— Да, господин.

Ци Лань стоял, всё ещё зажатый стражниками, и смотрел на брата. В глазах Ци Суйхэ он увидел такую глубокую, такую всепоглощающую усталость, что на мгновение ему стало страшно за старшего брата. Юноша сглотнул, а затем крепко обнял его сзади, прильнув к его спине. Глаза его были сухи, но в тишине слышалось, как сжимается сердце.

— Спасибо...

Через несколько дней солнце висело в зените, обжигая спину Ци Ланя сквозь тонкую ткань ханьфу. И этот жар был почти приятен после холодной сырости подземелья. Он шёл по дорожке, сам не зная куда. И тогда он заметил Синь Хуа. Тот бежал — не быстро, но торопливо, прижимая к груди корзину с бельём, которая, казалось, была тяжелее, чем сам он. Его тонкая фигура напоминала тростник, колеблющийся на ветру. В глазах читалась такая глубокая задумчивость, что он не заметил, как врезался в Ци Ланя. Корзина вылетела из рук. И бельё рассыпалось по пыльной дорожке белыми, чистыми пятнами.

— Господин Ци...

Голос Синь Хуа дрогнул, превратившись в тонкий, едва слышный звук, похожий на писк птенца, выпавшего из гнезда. В этом взгляде было столько страха, столько отчаяния, столько боли, что Ци Ланю захотелось закрыть глаза, чтобы не видеть.

Ци Лань протянул руку. Но Синь Хуа отпрянул, будто от огня, и поднялся сам. Когда он поклонился, его спина неестественно сгорбилась.

— Пойдем со мной...

Синь Хуа вздрогнул. Его пальцы вцепились в корзину. Он бросил взгляд вокруг, ища стражников, но их не было. В конечном итоге ему пришлось последовать за Ци Ланем.

— Брось ты эту корзину. Зачем она тебе нужна? — Прокричал на бегу Ци Лань.

— Я...

Видя, что тот колеблется, Ци Лань резко развернулся. Одним быстрым, уверенным движением он выхватил корзину из рук Синь Хуа и швырнул её на землю. Бельё рассыпалось снова. И белые пятна на пыльной дорожке выглядели теперь почти как поминальные подношения, забытые на могиле. Корзина глухо стукнулась о камни и покатилась в сторону, остановившись только у самых кустов пионов, чьи тяжёлые головы клонились к земле.

Ци Лань достал широкую белую ленту и продолжил. Он посмотрел на ленту, потом на Синь Хуа:

— Я завяжу тебе глаза. Повернись.

— Зачем? — Испугался Синь Хуа, отстранившись.

Ци Лань сделал шаг вперёд. В его голосе вдруг появилась такая нежность, что Синь Хуа на мгновение забыл, как дышать.

— Не бойся, доверься мне.

Синь Хуа смотрел на Ци Ланя широко раскрытыми глазами. И в этом взгляде было столько боли, столько надежды, столько отчаянного желания верить, что у него перехватило горло.

Он нехотя согласился. В любом случае, кто он такой, чтобы спорить со вторым господином этого клана. Кто он такой? Просто слуга. Просто музыкант, которого подозревают в убийстве. Просто мальчишка, чья жизнь теперь целиком зависит от прихоти тех, кто стоит выше. Опять в тюрьму посадят или что похуже.

Он повернулся спиной к Ци Ланю. Ци Лань посмотрел на него. Шея этого юноши была такой тонкой, а позвонки выпирали под кожей, что он невольно задумался, а ест ли он вообще. Плечи его были напряжены, но он старается не дрожать.

— Я сейчас надену ленту. Потом возьми меня за руку и не отпускай, слышишь?

Голос Ци Ланя звучал теперь совсем рядом, почти у самого уха. И его тёплое, живое дыхание коснулось шеи Синь Хуа, заставив мурашки побежать по спине.

Синь Хуа положительно кивнул головой. Кивнул так сильно, что конец ленты качнулся и коснулся его щеки.

— Замечательно!

Белая лента мягко, бережно, почти нежно легла на глаза. Ткань была тонкой, почти прозрачной. И сквозь неё Синь Хуа всё ещё видел смутные очертания поместья. Но главное он видел руку, которую протянул ему Ци Лань. Его пальцы были длинные, тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями. И сейчас они тянулись к нему.

Синь Хуа, сделав глубокий вдох, вложил в эту руку свою. Пальцы Ци Ланя крепко сомкнулись вокруг его ладони.

— Куда мы идем? — спросил он, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Ты просто следуй за мной. Я покажу тебе кое-что интересное, — с этими словами Ци Лань потянул его за собой.

Когда повязку сняли, перед Синь Хуа открылось море цветов. Розовые бутоны качались на ветру, словно волны, а воздух был напоен медовым ароматом. Его губы сами собой растянулись в улыбке — первой искренней за долгое время.

— У тебя красивая улыбка, тебе кто-то говорил до этого?

— Это скромная персона — слуга. Кто мне мог сказать это, кроме Вас?

— Тебе нравится?

—...здесь красиво.

— Не разделишь ли со мной чашу вина?

— Мне нельзя...

— Я тебе разрешаю. Тем более последние несколько дней у тебя были, скажем так, не самыми лёгкими. — Игриво произнёс Ци Лань, открывая кувшин.

— Только если совсем немного...

Солнце, словно расплавленное золото, лилось сквозь листву, окрашивая траву в изумрудное марево. Ци Лань протянул кувшин. Его пальцы слегка блестели от капель на глиняной поверхности. Воздух задрожал от медового аромата вина, смешанного с пьянящим запахом пионов.

Синь Хуа аккуратно принял сосуд. Капли влаги сбежали по его запястью маленькими ручейками. Вино обожгло горло, оставив послевкусие спелых гранатов. Постепенно его стройная фигура растворилась в солнечных бликах. Он полулежал, подобно тростнику, склоненному под тяжестью росы. Розовые щеки ярко выделялись на фоне бледной кожи. Распущенные каштановые волосы струились по плечам.

Ци Лань смеялся. Его голос звенел, но в уголках глаз прятались тени. Кувшины опустошались один за другим. Синь Хуа уже клевал носом. Его ресницы трепетали, как крылья маленькой бабочки, а слова таяли на губах, словно снежинки в ладони.

— Госп... Госпо... дин... Я уже больше не... могу.

— Да, тебе действительно хватит. — Сказал он, сделав еще один глоток. — Смотри, как здесь красиво.

— Ммм,— кивнул он головой.

Ветер заплетал их волосы в невидимые узлы, пока озеро внизу переливалось аквамариновыми бликами. Ци Лань откинулся назад, чувствуя, как солнечное тепло проникает под одежду. Рядом мирно спал Синь Хуа.

Ци Лань закинул голову назад, подставив лицо теплому ветру. Но даже жар солнца не мог растопить дрожь, бегущую по его спине. Небо, бескрайнее и прозрачное, как расплавленный сапфир, напоминало ему тот день. День, когда весна раскрасила мир в оттенки персикового шелка и нежной лазури. А его сердце превратилось в птицу, бьющуюся о ребра.

Воздух тогда был густым от аромата цветущих персиков. Их лепестки кружились на ветру, оседая на темные волосы Синь Хуа. Он шел по дорожке усадьбы, едва заметно касаясь земли.

Его струящийся ханьфу цвета лунной пыли колыхались в такт шагам. Впереди, как тень благородного прошлого, следовал пожилой господин в темно-синих шелках. Но Ци Лань не видел никого, кроме юноши.

Бледное лицо Синь Хуа казалось холодным, пока он не улыбнулся, слушая что-то шепнувшему ему слуге. И тогда в его глазах вспыхнули искры, словно в реку спокойствия упали звезды, нарушив гладь отражением своего света. Ци Лань сжал ладони, пытаясь удержать внутри вихрь, кружившийся в груди.

Второй молодой господин Ци, спрятавшийся за стволом старой сливы, почувствовал, как сердце бьется в горле, словно хочет выпрыгнуть и покатиться к ногам Синь Хуа. Дыхание стало прерывистым. Он не смел дышать. Боясь, что хруст ветки под ногой разрушит этот момент.

Синь Хуа прошел мимо, оставив за собой шлейф запаха сандала и чего-то неуловимого, словно запах дождя, ударившего в сухую землю. А потом... потом он обернулся. Взгляд скользнул по дрогнувшим лепесткам, по ветвям, по лицу Ци Ланя, застывшему в немом изумлении. В тот миг время рассыпалось, как жемчуг с порванной нити. Ци Лань почувствовал, как ноги подкашиваются, а в груди разливается сладкий яд.

Миг — и божество весны исчезло за поворотом, оставив лишь горсть лепестков у его ног. Ци Лань прижал ладонь к груди, словно пытаясь унять боль, которую не мог назвать. Внутри все горело и трепетало.

«Увидел ли он меня?.. Знает ли?..»

Ци Лань потряс головой и несколько раз моргнул. Потом перевёл взгляд на спящего Синь Хуа.

— А знаешь, ты умеешь слушать. Никогда не перечишь и соглашаешься.

Но ему никто не ответил, потому что Синь Хуа задремал. Через время сон застиг и Ци Ланя. Проснулись они, когда закат растекался по небу. Воздух пах дымкой и увядающими магнолиями.

— Вот это новость, конечно. Никогда так долго днем не спал. Вставай, нам пора домой.

И так продолжалось еще много раз. Ци Ланю не оставалось ничего, кроме как взять его на руки и понести домой. Он наблюдал, как сизые тени скользят по лицу Синь Хуа. Подъем на руки оказался легче, чем ожидалось. Тело слуги обмякло, словно тростниковая кукла, наполненная ароматными травами.

«Да он лёгкий, как пух, что они там только едят? Надо будет узнать. Главное, чтобы нас не заметили вместе... в таком положении, а то неудобно получится. Синь Хуа подскочит. Будет извиняться. Он ведь не знает, что я его несу.»

Синь Хуа во сне прижался щекой к его плечу. Дыхание было мягкое и теплое, как летний ветерок.

Поход домой закончился благополучно. Но Ци Лань чувствовал, как холодный пот пропитал спину. Он, едва переведя дыхание, уложил Синь Хуа на узкую кровать с потёртым одеялом, где тот мгновенно провалился ещё в более глубокий сон. Комната слуги была тесной: серые стены, запах сушёных трав и старый деревянный сундук в углу.

Ци Лань поспешил скрыться, но на обратном пути его остановило знакомое мерцание. Голубой огонек парил среди деревьев. Его свет дрожал, как капля росы на паутинке. Это был тот самый огонек, что когда-то вывел его к Синь Хуа. Сердце Ци Ланя учащённо забилось, но ноги сами последовали за огоньком.

— И куда он меня ведёт? Там же должен начаться лес... — прошептал юноша, продираясь сквозь заросли папоротников, цепляющихся за его шелковый серый ханьфу.

Огонёк плясал впереди, пока не остановился на поляне, залитой лунным серебром. Внезапно свет сгустился, приняв облик девушки. Её фигура казалась сотканной из тумана и звёздной пыли. Длинные серебристые волосы струились по плечам. Глаза светились, как два холодных изумруда. Платье мерцало россыпью крошечных звёзд.

— Ты снова пришёл. Я ждала тебя.

Ци Лань замер:

— Кто ты? Почему ты меня ведёшь? — он сжал кулаки, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — И что здесь, в лесу, может быть важного для меня? Синь Хуа дома. С ним всё хорошо.

Девушка улыбнулась. Её губы изогнулись, как серп молодой луны. Она протянула руку.

— В лесу скрыты ответы. Кто ты такой...

— Кто я? Хэ-хэ! — Ци Лань фальшиво рассмеялся, поправляя меч на поясе. — Я сын покойного главы клана Ци, наследник, воин... А вот кто ты? Почему помогла найти мне Синь Хуа?

Тень печали скользнула по лицу духа.

— Ты не знаешь, кто ты такой...

Прежде чем Ци Лань успел ответить, дух рассыпался на тысячи светящихся частиц, смешавшихся с лунным светом.

— Проклятье! — Ци Лань с силой выдохнул, сжимая виски. — Что она имеет в виду?! Зачем я вообще за ней пошёл?!

Он ещё постоял там некоторое время, надеясь, что дух вернётся. Но поляна была тихой, поэтому он вернулся к себе в комнату.

Когда Синь Хуа проснулся на следующий день, его встретило солнце, пробивавшееся сквозь щели ставней. Голова болела, будто в неё вбили раскалённые пруты. Он прикрыл глаза ладонью, ощущая, как влажная простыня прилипла к спине.

— Гэгэ, ты наконец проснулся! — в дверь ворвалась Сяо Лан, неся с собой аромат жасмина.

Её тёмные волосы были собраны в небрежный пучок, а на фартуке виднелись пятна от растертых трав.

— Уже полдень! Я уже думала звать лекаря.

— Что вчера произошло, сестрица? — Синь Хуа сел, и комната закружилась, словно его бросили в водоворот. — Мне так плохо...

— Судя по всему, ты пил. Много-много пил, — она скривилась, махнув веером перед носом. — И судя по запаху, это было очень дорогое вино. Где ты только нашел такое?

Синь Хуа попытался встать, но ноги подвели. И он рухнул обратно на кровать, застонав. Солнечный луч, упавший на его лицо, высветил алые пятна на щеках.

— Я не помню... — он провёл языком по пересохшим губам. — Вино... Может, это ошибка? Я вообще не пью.

— Ага, не пьёт! — Сяо Лан фыркнула, поправляя одеяло. — А от кого вчера несло всю ночь, что я не могла заснуть? Вон, смотри, даже уши красные!

— Мне нужно на работу, — Синь Хуа вдруг вспомнил о саде и резко вскочил. — Господин Ци разозлится, если я не выполню обязанности!

Он натянул грубый льняной пао, спутав рукава, и выбежал во двор.

Собравшись с мыслями, Синь Хуа подошёл к бочке с водой. Дерево, почерневшее от времени, было обвито побегами плюща. Он зачерпнул ведро. И капли, упав на раскалённую землю, тихо зашипели.

Перемещаясь от дерева к дереву, он поливал их с почти религиозным благоговением. Вода стекала по коре старых слив, оживляя увядшие листья. Синь Хуа наконец почувствовал, как жар постепенно отпускает его тело.

Тем временем в главном доме шло собрание.

— Ци Лань, нам нужно расширять границы на север, — глава клана, Ци Суйхэ, сидел в зале совета, заставленном свитками и бронзовыми курильницами. — Там изобилие дичи. В этом году засуха погубит наши запасы.

Ци Лань, стоя у резной ширмы с изображением журавлей, неосознанно кивал. Его взгляд скользнул в окно, где за ажурной решёткой виднелся Синь Хуа.

— Но там пролегают земли клана Нэ, — пробормотал Ци Лань, не отрывая глаз.

— Если мы хотим выжить, придётся либо договориться, либо захватить. Ци Лань, ты меня вообще слушаешь?!

Щеки юноши порозовели. Ци Суйхэ чуть наклонился вправо и заметил поливающего сад Синь Хуа.

— Ты опять заглядываешься на этого мальчишку?!

— Вовсе нет!

Глава Ци ударил кулаком по столу. И пиала с чаем подпрыгнула, расплёскивая янтарную жидкость.

— Смеешь лгать?!

— Сказал же, что я не смотрел на него, — Ци Лань резко отвел взгляд в сторону, будто изучая трещину в лаковом столе, заваленном картами с пометками киноварью. Его пальцы нервно перебирали бахрому шелкового пояса. — Просто... Мне показалось, что я видел кого-то. Наверное, мне просто показалось.

Ци Суйхэ прищурился. И морщины у внешних уголков его глаз сплелись в сеть хитрой улыбки.

— Тогда продолжим. Северные границы...

Но слова главы растворились в гуле цикад за окном. Ци Лань украдкой бросил взгляд в сад, где Синь Хуа, согнувшись над ведром, поливал корни сливы. Капли воды сверкали на его запястьях, словно браслеты из хрусталя. А халат, прилипший к спине, обрисовывал острые лопатки.

Ци Лань невольно подумал:

«Что он делает вечером?»

Потом всё же перевёл взгляд на брата, пытаясь вникнуть в проблемы клана.

Когда совещание наконец закончилось, и тени начали удлиняться, окрашивая зал в медные тона, Ци Лань направился к западной террасе. Аркады, увитые глицинией, бросали кривые узоры на пол. В воздухе витал сладковатый запах цветов.

И вот, среди этого увядающего великолепия, он увидел его.

Синь Хуа стоял у парапета, опершись на него локтями. Его взгляд был устремлён вдаль, где солнце стекало за горизонт. Ветер играл распущенными прядями его волос. В руках юноша сжимал опахало из рисовой бумаги. Это был подарок сестрицы, судя по грубоватой вышивке.

— «Встречи редки, расставания горьки,

Весенний ветер слаб, и цветы увядают.

Шелкопряд до смерти прядет свою нить,

Свеча, пока не сгорит, слезы роняет...»

Синь Хуа вздрогнул, и опахало с глухим звуком ударилось о камень.

— Господин Ци? — он резко обернулся, и закат окрасил его лицо в алые тона, скрыв румянец смущения. —...вы меня преследуете...

— Вовсе нет, — Ци Лань сделал шаг вперёд, стараясь говорить ровно. — Я пришёл медитировать. Кто знал, что встречу тебя здесь.

Он медленно обвёл взглядом террасу.

— А ты?

Кровавые тени былого(往日的血影)

— Я...

Синь Хуа попытался прикрыть рукой лист бумаги, но тот, скользкий от влажных пальцев, вывернулся из захвата и упал на пол, обнажив изображение. Край листа подогнулся, и тушь на нём ещё не совсем высохла — в одном месте чернила чуть расплылись

Ци Лань плавно опустился на корточки. Длинные пальцы, унизанные простыми серебряными кольцами, подхватили лист за уголок, стараясь не коснуться ещё влажной туши. Он поднял рисунок, повернул его к свету.

— Ты рисуешь?

В его глазах вспыхнул интерес.

Не тот холодный, оценивающий взгляд, которым он обычно окидывал донесения или карты. А живой, тёплый, как огоньки в фонарях на Празднике середины осени. Как будто он увидел не просто набросок на дешёвой бумаге, а нечто большее.

На рисунке были цветы и кролик.

Не тот, что водятся в полях — серые, неприметные, с короткими ушами. А пушистый, почти игрушечный, с длинными ушами, одно из которых загнулось под странным углом, и с круглым, нагловатым носом. Кролик сидел на задних лапах, передние прижимал к груди. И смотрел с выражением, которое трудно было описать иначе как «и что ты мне сделаешь?».

Мех был прорисован мелкими, почти незаметными штрихами. Было видно, что художник потратил на это много времени и терпения. А глаза — два крошечных мазка чёрной туши — смотрели живо, почти дерзко.

На заднем плане, едва заметными линиями, была набросана трава и несколько цветков, то ли одуванчиков, то ли хризантем. И под всем этим — подпись, выведенная неровными, неуверенными иероглифами: «Тот самый кролик. Ещё не пойманный».

— Господин Ци, только никому не говорите, прошу! — Синь Хуа схватил лист, прижимая его к груди.

Край бумаги хрустнул, и Синь Хуа испуганно ослабил хватку. О не хотел порвать рисунок. Он вообще не хотел, чтобы кто-то его видел. Этот кролик был его секретом, его маленькой, глупой прихотью, которой он предавался в редкие часы одиночества.

— Хорошо-хорошо, — Ци Лань поднял руки в умиротворяющем жесте, но шагнул ближе. — Только что в этом такого?

— Не пристало слуге заниматься живописью. Это задача высших господ вроде вас. Так меня учил дядюшка Лю.

Синь Хуа не знал, куда деться от смущения. Он стоял, опустив голову. И чувствовал, как горят кончики ушей. Он хотел выхватить рисунок, спрятать его, разорвать на мелкие клочки, лишь бы этот человек, этот господин Ци, не смотрел на него так. Не смотрел так, будто увидел что-то, что не должен был видеть.

— Что за глупости. — Ци Лань мягко отодвинул его дрожащую руку. — Рисовать может каждый. Что у тебя там? Я всё равно увижу, можешь не прятать.

Кроме кролика, на картине расстилалось поле розовых цветов.

Цветов было много. Они заполняли нижнюю часть листа. Лепестки были прорисованы с той особенной тщательностью, которая выдаёт художника, рисующего по памяти. Они были розовые, чуть выцветшие на краях, с жёлтыми сердцевинами, которые Синь Хуа пометил одной-единственной точкой туши. Точка расплылась чуть больше, чем нужно. И теперь каждый цветок смотрелся так, будто у него внутри горел маленький, пригашенный огонёк.

Они выглядели точь-в-точь как те, что цвели у пруда в восточном саду.

— Я просто увидел их во сне и решил нарисовать. Ничего особенного. — Синь Хуа провёл пальцем по краю листа, смазывая каплю краски.

Он не видел, как изменилось лицо Ци Ланя. Не видел, как расширились зрачки, как на мгновение замерло дыхание, как пальцы, держащие край стола, побелели от напряжения.

«Во снах? Значит, он не помнит, где мы были?»

Мысль Ци Ланя метнулась, как рыба, сорвавшаяся с крючка.

— У тебя красиво получается. — Он повернулся к юноше, и тень от его ресниц упала на скулу, подчеркнув резкость черт. — А сможешь нарисовать меня?

Голос Ци Ланя прозвучал мягко, почти ласково, но в нём чувствовалась та скрытая сила, которая бывает у людей, привыкших, чтобы их слова имели вес.

— Вас?! — Синь Хуа отпрянул, задев кисти.

Три тонкие бамбуковые палочки с ворсом разной толщины покатились к краю. Одна упала первой. Она была самая маленькая. Юноша рисовал глаза. Она стукнулась о пол с тонким, звонким звуком, похожим на упавшую иголку. За ней — вторая, потолще, с уже засохшей на кончике тушью. Она ударилась о доски глуше, с коротким «чок». Третья, самая старая, с расщеплённым ворсом, упала последней и, покатившись, замерла у ножки стола.

Они упали на пол с тихим звоном, будто рассыпавшиеся бусины. Синь Хуа смотрел на них, не решаясь нагнуться. Ему казалось, что если он сейчас пошевелится, то рассыплется сам от волнения.

— Верно. — Ци Лань поднял одну кисть, вращая её в пальцах, словно кинжал. — Или ты не выполнишь поручения своего господина?

Ци Лань плавно наклонился и поднял одну кисть. Ту, что упала первой, самую маленькую. И принялся вращать её в пальцах. Пальцы у него были длинные, сухие, с узловатыми суставами и коротко остриженными ногтями. На безымянном тускло поблёскивало серебряное кольцо с бирюзой. Кисть вращалась между его пальцами легко, почти невесомо. Бамбуковая ручка мелькала, оставляя в воздухе едва заметный след.

— Я... — Синь Хуа вдохнул терпкий запах краски.

Его взгляд скользнул по лицу Ци Ланя, запоминая каждую чёрточку. У него были высокие скулы — такие, что кажутся острыми, когда свет падает сбоку. Но если смотреть прямо, они были мягкие, почти плавные, с едва заметным румянцем на самой вершине. Чуть приподнятые брови, будто он постоянно к чему-то прислушивается. Между бровями была едва заметная вертикальная складка. Её можно было увидеть, только если смотреть очень долго, очень пристально, как смотрят на далёкую гору, пытаясь разглядеть тропу.

На виске красовалась маленькая, тёмная, похожая на след от уголька, родинка. В закатном свете эта родинка казалась не чёрной, а тёмно-коричневой, с рыжим ободком.

— Хорошо, — выдохнул он, разворачивая чистый лист. — Этот слуга попробует...

Ци Лань уселся на скамью. Его шёлковый ханьфу сливался с отсветами заката. Распущенные чёрные волосы колыхались от ветра. Синь Хуа водил кистью, стараясь поймать игру света на его губах.

— Ты знаешь, — Ци Лань нарушил тишину, когда мазки стали увереннее, — мне всегда было интересно узнать тебя получше. Ты вызвал такой интерес у всех.

Синь Хуа замер, чувствуя, как краска стекает с кисти на пол.

«Нельзя.»

Твердил он про себя, но рука сама выводила тень вдоль линии шеи Ци Ланя. Ту самую, что дрожала при каждом вздохе.

Когда солнце коснулось горизонта, окрасив дома в багрянец, он отступил, оставив на листе последний мазок.

— Это… это очень хорошо, — Ци Лань встал, и его отражение в воде дрогнуло. — Ты действительно смог передать меня лучше, чем кто-то ещё.

— Благодарю, господин Ци.

Синь Хуа поклонился  Его взгляд всё ещё был прикован к рисунку, к последнему мазку, который он поставил всего мгновение назад. Мазок лёг на уголок губ Ци Ланя — маленький, почти незаметный, но без него улыбка на портрете выглядела бы неживой.

А потом что-то резко изменилось. И вскинул голову. Его лицо искривилось в ужасе.

— Ах, я же совсем забыл про поручения главы! Как я мог забыть!

Кисть выскользнула из его пальцев, оставив кляксу на полу, похожую на паука. Он рванул прочь от этого места.

— Постой, куда ты?! — Ци Лань протянул руку, но схватил лишь воздух.

«Должен успеть! Глава не простит!»

Ноги Синь Хуа били по каменным плитам.

Тени от домов тянулись за ним один за другим. Где-то впереди, в лабиринте коридоров, уже слышались голоса учеников.

— Синь Хуа! — резко прозвучал голос Ци Ланя.

Но юноша уже исчез за поворотом коридора. Его босые ступни лишь мелькнули в полутьме, прежде чем раствориться в усадьбе.

Как он мог забыть о поручении? Недавно вступившие в свои права глава клана с его ледяным взглядом и тонкими губами никогда не терпел нерадивости. Синь Хуа помнил, как однажды слуга, опоздавший с подачей чая, ещё когда Ци Суйхэ был просто одним из наследников, был отправлен чистить выгребные ямы целый месяц.

«А ведь это лишь свитки — важные, покрытые каллиграфией, но всё же просто свитки.»

Он бежал так сильно, что его одежда прилипла к спине, пропитанная потом. В узком проходе между павильонами Синь Хуа наткнулся на группу младших учеников. Они столпились вокруг чего-то. Их голоса дрожали от возбуждения, а пальцы тыкали в разложенный на камнях листок. Один из них, пухлощёкий мальчишка с торчащими ушами, поднял голову и уставился на Синь Хуа широко раскрытыми глазами.

— Хэй, ты чего... — начал он, но Синь Хуа уже пронёсся мимо, даже не замедлив шаг.

Впереди темнел вход в кабинет главы. Это были тяжёлые двери из чернёного дерева с бронзовыми ручками. Синь Хуа рванул на себя створку. Та со скрипом поддалась, выпустив серое облачко. Внутри было полутемно. Единственный луч света пробивался сквозь щель в ставнях, высвечивая плавающие в воздухе пыль.

Терпкий аромат старой бумаги резко ударил в нос. Полки, доверху забитые свитками, тянулись вдоль стен. А в центре стоял массивный стол, заваленный документами. Некоторые из них уже пожелтели по краям, другие были свежими, с едва просохшими иероглифами.

Синь Хуа замер на пороге, сердце колотилось так сильно, что он слышал его стук в ушах.

«Где же те, что нужно перебрать?»

Его взгляд метнулся к стопке у окна. Именно там обычно лежали текущие задания. Но вместо аккуратной кипы он увидел лишь хаотично разбросанные листы, некоторые из которых уже успели покрыться слоем пыли.

«Нет, нет, нет...»

Он бросился к столу. Руки дрожали, когда он начал суетливо перебирать бумаги. Где-то за спиной скрипнула двери. Синь Хуа застыл, словно заяц, почуявший тигра.

— Ты опоздал, — раздался низкий голос.

Синь Хуа медленно обернулся.

В дверном проёме, залитый контровым светом, стоял глава клана Ци. Его длинная тень легла на пол, дотянувшись до самых ног Синь Хуа. Его пальцы, украшенные нефритовым кольцом с печатью клана, сжались в кулаки.

— Почему ты до сих пор не выполнил моё задание? У тебя было половина дня на это.

Голос его был холоден и отстранён. Синь Хуа почувствовал, как под коленями дрожат половицы. Пыль с его одежды медленно оседала на полированный пол. Он пал к его ногам.

— Господин Ци, — его голос дрогнул. Он опустил лоб до самого пола, чувствуя, как капли пота скатываются по вискам. — этот ничтожный слуга виноват. Он готов понести за это любое наказание.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Ци Лань стоял на пороге, его грудь вздымалась от быстрого бега, а распущенные волосы прилипли ко лбу.

— Старший брат, не наказывай его! — он ворвался в комнату и резко опустился на колени рядом с Синь Хуа, подняв облачко пыли. — Это я виноват. Из-за меня он не успел сделать свои дела. Если кого и наказывать, то только меня!

Синь Хуа медленно поднял голову. Его глаза ошарашенно расширились, когда он увидел Ци Ланя. Молодой господин, преклонил колени рядом с ним. Сердце застучало так сильно, что он боялся, что его услышат.

«Что вы делаете?»

Пронеслось в его голове.

— Ты? — Ци Суйхэ резко повернулся к младшему брату. Его брови сошлись в жесткой складке. Золотые нити на его одежде вспыхнули в луче света. — Ты думаешь, что так просто можешь взять вину на себя? Это не решит проблемы!

— Да! — Ци Лань вскинул подбородок. — Синь Хуа был занят моим поручением.

Ци Суйхэ замер. Его пальцы начали медленно постукивать по рукояти меча. Это был привычный жест, когда он обдумывал решение. В комнате повисло напряженное молчание, нарушаемое только тяжелым дыханием Ци Ланя.

— Вы оба — юноши, которые привыкли к играм, — наконец произнес он, и его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Особенно ты, Ци Лань. — Его взгляд скользнул по Синь Хуа, задержавшись на его дрожащих руках. — Но жизнь — это не игра. Ответственность приходит с последствиями.

Синь Хуа снова склонился в поклоне. Его пальцы вцепились в подол своей простой одежды.

— Господин Ци, этот слуга был невнимателен. Ошибка не простительна. Не вините младшего господина Ци.

Ци Суйхэ медленно выдохнул. Его плечи опустились, но глаза оставались холодными.

— Просто учтите, что у каждого из вас есть обязанности. — Он провел рукой по лицу, внезапно выглядев усталым.

Синь Хуа и Ци Лань украдкой переглянулись. В глазах Синь Хуа читалось недоумение и какая-то новая, странная надежда.

— Я не буду наказывать вас на этот раз, — Ци Суйхэ говорил медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Но я надеюсь, что вы оба усвоите урок. В следующий раз тебе поблажек не будет, Ци Лань.

Ци Суйхэ стремительно вышел.

Ци Лань резко вскочил на ноги, его лицо озарилось улыбкой.

— Вот видишь, все хорошо!

Синь Хуа поднялся медленнее. Его движения были осторожными, как у дикого зверя, готового в любой момент броситься в бегство. Он резко отвернулся, пряча лицо.

— Меня должны были наказать, я не выполнил задание! Простите, мне нужно идти!

Он бросился к двери. Его легкие шаги почти не оставляли следов на пыльном полу.

— Постой!

Ци Лань сделал шаг вперед, но ему преградил путь брат, схватив за руку.

– Куда ты собрался?

– Но… — Ци Лань попытался вырваться, но железная хватка не ослабла.

– Дай ему наконец доделать свою работу. — Глаза Ци Суйхэ стали узкими щелочками. — Я тебе уже говорил держаться от него подальше, чем ты слушал? Совсем ничему не учишься… Он на тебя дурно влияет.

– Почему? Почему ты так думаешь?!

Ци Лань выпрямился во весь рост. Его глаза вспыхнули юношеской непокорностью.

– Потому что, когда дело касается его, мои слова для тебя как будто ничего не значат! Скажешь, не так?

Он буквально потащил Ци Ланя за собой через зал.

– Пойдем. Делом займешься вместо того, чтобы за слугами бегать…

—Ай-яй. Больно-больно же!!!

Синь Хуа остановился, прислонившись к грубой коре старого клена. Его грудь вздымалась, а в ушах стучала кровь. Братья Ци... Они пугали его этой странной смесью гнева и снисходительности, как грозовая туча, то разражающаяся ливнем, то внезапно рассеивающаяся.

Но Ци Суйхэ был прав — обязанности никто не отменял. Все произошло слишком быстро, будто его подхватил бурный горный поток Хуэнхэ и теперь несет, не спрашивая согласия. От этого становилось жутко. Пальцы непроизвольно сжали пао. Ему нужна работа. Да, обычная, привычная работа. Пока другие решают судьбы кланов, людям все еще нужны чистая одежда, еда и уют. Это простое понимание принесло неожиданное облегчение.

Синь Хуа принялся за дела с неожиданным рвением. Развешивая белье, он чувствовал, как теплый вечерний ветерок играет с мокрыми рукавами. Помогая сестрицам на кухне, он вдыхал пряные ароматы острых специй. Подметая галереи, наблюдал, как сухие листья кружат в танце. Тело делало всё само. Мысли наконец-то утихли. Он так увлекся, что не заметил, как тень от солнца сместилась совсем за горизонт. Желудок напомнил о себе громким урчанием, похожим на ворчание старого кота.

— Хэй, Синь Хуа, ты меня слышишь?

Голос заставил его вздрогнуть. Перед ним стоял высокий, с лицом круглым и странной стрижкой, слуга. Имя никак не вспоминалось, хотя они точно пересекались раньше.

—  Да. Что-то случилось, братец? — ответил Синь Хуа, чувствуя, как жар разливается по щекам от неловкости.

— Ничего, просто ты ужин пропустишь. Решил всю резиденцию убрать в одиночку? Так все равно не осилишь... Пошли, эта галерея никуда не денется, тем более, она и так уже достаточно чистая.

Галерея действительно блестела, как новенькая, но признаться в этом было равносильно признанию в собственной одержимости. Желудок снова заурчал, на этот раз громче, чем дверные петли в старом флигеле. Сяо Лан за ужином не было. Должно быть, уже поспешила по своим делам. Синь Хуа проглотил еду так быстро, что едва почувствовал вкус, и снова бросился к работе.

На следующий день Синь Хуа сидел на террасе, сгорбившись, как старая покосившаяся ива. Его пальцы сжимали край скамьи. Мутный и отстранённый взгляд упирался в линию горизонта, где серое небо сливалось с дымчатыми горами. Ветер шевелил его растрёпанные волосы. Но он не замечал ни холода, ни криков торговцев с улицы.

Воспоминания о прошлых годах роились в его голове без остановки. Каждое из них оставляло царапину на сердце.

«Как бы хотелось принадлежать самому себе.»

До десяти лет он жил с дядюшкой Лю в покосившемся доме на окраине деревни. Там пахло сушёной рыбой и старыми книгами, которые дядюшка иногда приносил с рынка. Но когда дядюшки Лю не стало, мальчика забрали в счёт долгов, словно мешок риса — без слов, просто как вещь.

Маленький Синь Хуа тогда совсем растерялся. Он и раньше был замкнутым, будто прятался в скорлупе собственной тишины. Другие дети играли в переулках. Их смех звенел, как фарфоровые колокольчики, но он лишь наблюдал издалека, прижимая к груди потрёпанную деревянную игрушку. Это было единственное, что осталось от прежней жизни.

А теперь...

Теперь Синь Хуа был никем — вещью, переходящей из рук в руки. Его продавали, обменивали, проигрывали в го, словно он был не человек, а старый медяк, затерявшийся среди монет.

Хозяева менялись, но суть оставалась той же: грязная работа, побои за малейшую провинность, холодные ночи в чужих углах. Он научился молчать, как заяц, замерший у дерева в надежде, что его не заметят. Лишь бы не били. Иногда, в редкие минуты передышки, он ловил себя на мысли, что даже не помнит, каково это — решать что-то самому.

Предпоследний хозяин, худющий торговец шелком с вечно блуждающей ухмылкой, любил повторять: «Ты — как палка. Кому нужен — подберёт, надоест — выбросит». И Синь Хуа уже почти верил в это.

Последний раз его продали точно так же бесцеремонно из-за одного случая.

Синь Хуа медленно поднял глаза. Улица внизу кипела жизнью: торговцы выкрикивали цены, пьяные бродяги о чём-то спорили, а нищие дети сновали между телег, ловко подбирая уроненные монеты.

«Они свободны. Даже эти оборванцы — у них нет хозяев.»

Где-то за спиной раздался грубый окрик. Хозяин звал его таскать тюки. Обычно Синь Хуа вздрагивал и бежал, как плетью подстегнутый. Но сейчас... сейчас он не двинулся с места.

— Синь Хуа! Гнида тупая, ты оглох?!

Голос приближался. Тяжелые шаги гулко стучали по деревянным ступеням. Сердце бешено колотилось, но впервые за долгие годы в нём не было страха. Только странная, почти пьяная ясность.

«Если не сейчас — то никогда.»

Когда толстая  рука хозяина потянулась, чтобы вцепиться в его ворот, Синь Хуа резко вскинул голову.

— Я не пойду!

Торговец замер, брови поползли вверх. Потом лицо его побагровело.

— ЧТО?!

В следующий миг кулак уже летел в лицо Синь Хуа, но он... уклонился.

Это было так неожиданно, что хозяин пошатнулся, потеряв равновесие. В его глазах мелькнуло недоумение, а затем дикая ярость. Но Синь Хуа уже не видел этого. Он бежал.

Вниз по лестнице, через шумную площадь, мимо орущих возниц и хватающих за рукава уличных торговцев. Он не знал, куда бежит. Через несколько кварталов его всё таки поймали и хорошо побили. Однако хозяин больше не желал мириться с этим. В последующий визит в клан Ци для продажи своего товара, он прихватил Синь Хуа, приодев его в лучшие одежды, дабы точно забрали. И оно прекрасно сработало. Глава Ци, старый извращенец, клюнул на его удочку.

Сегодня, сидя на террасе и глядя вдаль, он вдруг почувствовал что-то странное, будто под грудью, в самом тёмном углу души, тлела крошечная искра. Она не грела, но и не гасла, напоминая о чём-то давно забытом.

«А что, если…»

Мысль оборвалась, будто он испугался её додумать. Но ветер шептал: и потеря коня может обернуться удачей.

Красные ленты на ветру. （风中的红丝带。众神祝福我们相遇的地方）

Ци Лань лежал на берегу озера, наблюдая, как последние солнечные лучи играют на водной глади. Ветер шевелил траву вокруг, но его мысли были заняты только одним человеком — Синь Хуа.

Было ли это просто мимолетным увлечением? Или чем-то большим? Синь Хуа... такой тихий, такой закрытый, с глазами, в которых читалась целая история боли. Ци Лань ловил себя на том, что ищет его взгляд каждый раз, когда тот проходит мимо, что запоминает каждое его движение.

Но между ними стояла непреодолимая преграда. Он был Господином, а Синь Хуа — всего лишь слугой. Даже если бы в сердце слуги теплились какие-то чувства, разве посмел бы он их показать? Разве мог позволить себе хоть на мгновение забыть о пропасти, разделяющей их?

Ци Лань вздохнул и прикрыл глаза. Он представлял, каково это — быть на месте Синь Хуа. Жить в постоянном страхе, не принадлежать себе, знать, что в любой момент тебя могут продать, обменять, выбросить...

И вдруг его охватило жгучее желание — не просто наблюдать, а что-то изменить.

Он медленно поднялся, стряхнув с одежды травинки. Вода у берега была неподвижной, как зеркало, отражая его собственное нерешительное выражение лица.

«А что, если...»

Начал он мысленно, но не закончил.

Мысль о том, что он мог бы забрать его лично себе, не давала покоя. Ведь он — господин поместья, ничуть не менее влиятельный, чем Ци Суйхэ. Разве он не имеет права просто взять и оставить Синь Хуа у себя? Забрать под свою защиту. Спрятать от чужих жестоких рук, от постоянного страха быть проданным или обменянным, как ненужная вещь...

Но что тогда?

Ци Лань закусил губу. Даже если он сделает это — станет ли Синь Хуа счастливее? Или просто сменит одного хозяина на другого, так и оставшись несвободным?

Он резко развернулся и пошел прочь от озера. Его шаги становились все быстрее. Нет, он не хотел быть для Синь Хуа еще одним господином.

Он хотел...

Хотел, чтобы тот сам посмотрел на него. Не как слуга, а как человек.

Но возможно ли это?

В голове мелькнуло воспоминание... Синь Хуа вчера в саду, случайно поднявший глаза и тут же опустивший их, будто обжегшись. В тот миг Ци Лань увидел в них что-то трепещущее.

Может, шанс все же есть?

Ци Лань остановился посреди сада, сжимая пальцы в кулаки. Вечерний воздух пахнул жасмином и влажной землёй, но его мысли метались между двумя решениями.

«Пойти к Ци Суйхэ?»

Требовать, приказывать, использовать своё положение — это было бы просто. Но что, если брат откажет? Или согласится, но Синь Хуа воспримет это как очередную сделку, где его судьбу решают другие?

«Или...»

Он резко развернулся к узкой тропинке, ведущей к служебным помещениям. Сердце бешено колотилось. Он никогда не искал встречи специально.

«Сначала — поговорить. Только поговорить».

Синь Хуа сидел на ступеньках, начищая старую лампу. При виде Ци Ланя он мгновенно вскочил, опустив голову, но не успел скрыть лёгкий вздрог.

— Останься.

Голос прозвучал тише, чем Ци Лань планировал. Синь Хуа замер. Пальцы сжали лампу.

— Я... не хочу, чтобы ты боялся, — Ци Лань сделал шаг вперёд, но остановился, увидев, как тот отстранился.

Синь Хуа не смел поднять глаз.

— Если бы у тебя был выбор... — он начал и тут же замолчал.

Как спросить?

«Хочешь ли ты принадлежать мне» — звучало бы ужасно.

Синь Хуа медленно поднял глаза. Впервые — по-настоящему посмотрел на него.

— Вы... спрашиваете?

В этом шёпоте было столько недоумения, будто сама идея, что у него могут спрашивать, казалась нелепой.

Ци Лань почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

— Да.

Тени вечера сгущались, обволакивая двоих стоящих друг напротив друга мужчин. Ци Лань видел, как в глазах Синь Хуа мелькает недоверие, страх и робкая надежда. Его собственные ладони вспотели, но он не отводил взгляда.

— Вы... спрашиваете? — повторил Синь Хуа, и в этот раз его голос дрогнул.

Он медленно опустился на ступеньку, будто ноги больше не держали его. Лампа со звоном покатилась по дереву, но никто не обратил на это внимания.

Ци Лань сделал шаг ближе, затем ещё один.

— Я хочу услышать твой голос, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Не слуга, а твой собственный.

Синь Хуа резко вдохнул, его пальцы вцепились в край ступени.

— А если... если то, что я хочу... невозможно? — прошептал он.

В этот момент где-то в саду раздались шаги. Оба вздрогнули. Ци Лань инстинктивно повернулся к звуку, но когда обернулся обратно, Синь Хуа уже стоял в своей привычной позе — с опущенной головой, с руками, сложенными перед собой. Будто последние минуты были маревом.

Но когда Ци Лань протянул руку, едва не касаясь его плеча, он увидел, что тонкие пальцы Синь Хуа дрожат.

— Завтра, — быстро сказал Ци Лань. — После заката. У старого храма на холме.— Он понизил голос до шёпота. — Там никто не ходит. Там... мы сможем говорить.

Он уже отходил, когда услышал за спиной едва различимое:

—...

Это было не «да». Но и не «нет».

Он улыбнулся и побежал со всех ног к себе в комнату.

В тени арки, за поворотом дорожки дрогнул силуэт. Он покачал головой и ударил о ствол дерева. Потом незаметно скрылся. Ци Лань даже не заметил его, поглащенный своими чувствами.

Синь Хуа остался сидеть на ступенях, уставившись в темноту перед собой. Его губы беззвучно повторяли:

«У старого храма... У старого храма...»

Он должен был испугаться. Должен был немедленно забыть эти слова. Но вместо этого в груди разгоралось что-то теплое и колючее одновременно.

«А если это ловушка?»

«А если нет?»

Резкий скрип двери заставил его вздрогнуть. Из дома вышел Ци Суйхэ, поправляя шелковые рукава. Его холодный взгляд скользнул по Синь Хуа.

— Ты чего тут застыл, как статуя? Дрова наколол? Воду принес?

Синь Хуа мгновенно опустил голову. И пряди каштановых волос упали на лицо, скрывая выражение глаз. Он стоял, слегка ссутулившись. Пальцы его, спрятанные в широких рукавах, слегка дрожали, но лицо оставалось бесстрастным. Свет масляной лампы, стоявшей на столе, падал на него сбоку, выхватывая из полумрака мягкий контур скулы и тонкую линию шеи, открытую распахнутым воротом ханьфу.

— Сейчас, господин Ци, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и в голосе его не было ничего, кроме привычной, отточенной до совершенства покорности.

Он уже сделал движение, чтобы развернуться и уйти, но не успел сделать и шага.

Ци Суйхэ двинулся быстрее, чем можно было ожидать от человека, который только что сидел в полной неподвижности. Его рука взметнулась вверх, и длинные, холодные пальцы вцепились в подбородок Синь Хуа с такой силой, что кости хрустнули. Резкое, властное движение заставило юношу запрокинуть голову, открывая лицо от подбородка до корней волос.

— Ты... какой-то странный сегодня, — протянул он, и в голосе его зазвучала та опасная, тягучая нота, которая не предвещала ничего хорошего.

Он наклонился ближе. Синь Хуа почувствовал запах дорогого благовония, которым пропиталась его одежда. И ещё чего-то острого, пряного. Возможно, настойки, которую Ци Суйхэ пил по вечерам, чтобы унять боль в ранах. Его глаза впились в лицо Синь Хуа с пристальностью, от которой хотелось отшатнуться, спрятаться и стать невидимым.

Но Синь Хуа не отшатнулся. Он стоял, чувствуя, как холодные пальцы вдавливаются в кожу. Как под ними начинает пульсировать тупая боль. Мурашки поползл от поясницы вверх, к лопаткам, заставляя невольно напрячься. Однако он сдержал дрожь.

Взгляд Ци Суйхэ скользил по его лицу. Он изучал каждую чёрточку: тонкие брови, которые Синь Хуа старался держать неподвижно, длинные ресницы, опущенные так низко, что почти касались щёк. Он смотрел на бледные, чуть приоткрытые губы. Синь Хуа не успел их сомкнуть, когда пальцы схватили его за подбородок. И на открытую шею, где под тонкой кожей билась жилка.

— Господин... — прошептал Синь Хуа.— Этот никчёмный слуга просто устал.

Он старался не дрогнуть. Старался, чтобы лицо оставалось пустым. Но внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он чувствовал, как пальцы Ци Суйхэ сжимают его подбородок с такой силой, что завтра на этом месте обязательно проступят тёмные пятна.

— Устал? — Ци Суйхэ усмехнулся. Он не отпускал его. Наоборот, пальцы сжались ещё сильнее. И большой палец провёл по линии челюсти, медленно, почти ласково. — Или, может, задумал что-то?

Синь Хуа чувствовал дыхание Ци Суйхэ на своём лице. Он мог разглядеть каждую морщинку вокруг его глаз. Мог разглядеть родинку у левого виска. Мог разглядеть, как дёргается мышца на его скуле. Это был верный признак того, что Ци Суйхэ сдерживает гнев, но не для того, чтобы не ударить, а для того, чтобы ударить сильнее.

— Эта скромная персона всего лишь слуга, господин, — сказал он, и каждое слово давалось с трудом, потому что челюсть была зажата чужими пальцами, и язык с трудом ворочался во рту. — Что она может задумать?

Голос его был ровным. Он повторял эти слова уже сотни раз, в разных комнатах, при разном освещении, перед разными людьми. И каждый раз они звучали одинаково. Потому что в них не было лжи. Он действительно был всего лишь слугой. Всего лишь игрушкой в чужих руках. Всего лишь тенью, которая не смела иметь собственных желаний.

Ци Суйхэ смотрел на него долго.

А потом — так же внезапно, как схватил — он разжал пальцы. Резко, брезгливо, будто прикоснулся к чему-то нечистому. И оттолкнул Синь Хуа прочь.

Тот пошатнулся, но устоял. Голова дёрнулась назад. Шея коротко, болезненно хрустнула. И на подбородке остались красные следы. Это были отпечатки пяти пальцев, которые уже начинали темнеть на глазах, наливаясь багровым. Синь Хуа опустил лицо, пряча их, и сделал шаг назад.

— Смотри у меня. Если узнаю, что ты что-то скрываешь... Иди.

Синь Хуа поспешно поклонился и пошел к колодцу, чувствуя на себе жгучий взгляд хозяина. Только когда он скрылся за углом, он позволил себе глубоко вдохнуть. И просидел так ещё несколько часов, пока не вспомнил, что обещал встречу сегодня вечером Ци Ланю.

Тени уже полностью поглотили холм, когда Синь Хуа поднялся по заросшей тропинке к старому храму.

«Что я делаю? Это безумие.»

Храм, давно заброшенный, стоял в полуразрушенном состоянии. Луна, выглянув из-за туч, серебрила облупившуюся краску на колоннах, а ветер шелестел в высокой траве. Синь Хуа остановился у входа, не решаясь войти.

— Ты пришёл.

Тихий голос заставил его обернуться. Ци Лань стоял в тени старого клёна. Его глаза светились в темноте мягким янтарным светом. Он был без парадных одежд. На нём был просто тёмный ханьфу, подпоясанный обычным шнуром.

Синь Хуа сразу опустил голову, но Ци Лань мягко сказал:

— Здесь нет господина и слуги. Здесь, перед луной и старыми богами, есть только ты и я. Хватит звать меня господином.

Он сделал шаг вперёд, и Синь Хуа невольно поднял взгляд. В этот момент луна осветила его лицо. И Ци Лань увидел в его глазах что-то неуловимое.

— Я не знаю, зачем я здесь, — прошептал Синь Хуа.

— Я тоже не знаю, — признался Ци Лань. — Но я рад, что ты пришёл.

Они стояли так, в нескольких шагах друг от друга ещё несколько мгновений.

Потом Ци Лань протянул руку.

— Пойдём.

Синь Хуа колебался всего мгновение, прежде чем осторожно положил свою ладонь в его. Они пошли вдоль гребня холма, туда, где старые сосны расступались, открывая вид на восточную сторону. Тропинка была узкой, выложенной плоскими камнями, поросшими мхом. Он был мягким, бархатистым и упругим. Ночные насекомые тихо стрекотали в траве. Где-то далеко внизу, в долине, светились редкие огоньки. И эти огоньки казались с высоты россыпью светлячков, застывших в янтаре.

Ци Лань шёл первым, иногда оглядываясь, чтобы проверить, не споткнулся ли Синь Хуа. Его высокая, стройная фигурва вырисовывалась на фоне бледного неба как чёткий, вырезанный из чёрной бумаги силуэт. Волосы его, собранные в высокий хвост, перехваченный шёлковой лентой цвета увядающей вишни, слегка колыхались на ветру. И лента то вспыхивала в лунном свете, то снова уходила в тень.

Они вышли на небольшую площадку. В центре лежал большой гранитный валун, отшлифованный дождей и ветров до гладкой, почти зеркальной поверхности. Луна отражалась в нём мутным, расплывчатым пятном. И казалось, что камень светится изнутри.

Вид отсюда открывался потрясающий.

Вся долина, залитая серебряным сиянием, лежала перед ним, как на ладони. Река, извиваясь, тянулась от востока к западу. Вода в ней мерцала, переливалась, распадалась на тысячи крошечных осколков лунного света. Леса стояли чёрными массивами. И только кое-где, на полянах, можно было разглядеть бледные пятна. Небо над головой было чистым, без единого облачка. И звёзды горели как драгоценные камни, обрамляя луну со всех сторон.

— Здесь красиво, — тихо сказал Синь Хуа.

Ци Лань осторожно усадил Синь Хуа на плоский камень, стоявший на самом краю площадки.

Сам Ци Лань присел рядом, но не слишком близко. Этого пространства было достаточно, чтобы не стеснять Синь Хуа, но недостаточно, чтобы между ними мог пройти кто-то третий. Он поджал под себя ноги. Положил руки на колени. И повернул голову к человеку напротив, наблюдая за тем, как тот украдкой разглядывает пейзаж.

Ци Лань достал из складок одежды небольшой свёрток. Свёрток был аккуратно завязан шёлковой лентой. Она была такой же вишнёвой, как та, что держала его волосы. Синь Хуа почему-то запомнил этот цвет, этот оттенок, который в лунном свете казался почти чёрным. Но стоило луне чуть сместиться, как ткань вспыхивала тёмным рубином. Пальцы Ци Ланя развязали ленту одним плавным движением, развернули ткань. И на тёмной материи показалось содержимое.

— Это... для тебя, — сказал Ци Лань, и в голосе его вдруг проскользнула нотка неуверенности — та самая, которую Синь Хуа никогда не слышал у этого самоуверенного, всегда знающего себе цену молодого господина.

Синь Хуа взглянул и замер.

На тёмно-синей, почти чёрной ткани лежали сладости. Маленькие, аккуратные, размером с детский кулачок пироженные были сделаны в форме цветов сливы. Каждый лепесток был тщательно прорисован, каждая тычинка выделена крошечной каплей красной пасты. Тесто было белым, почти прозрачным в лунном свете. И сквозь него угадывалась начинка. Она была тёмно-фиолетовая, из ферментированных бобов, с добавлением, кажется, цветочного мёда. Пахло от них ванилью, рисовой мукой и ещё чем-то сладким.

Синь Хуа узнал эти пирожные. Их подавали только в господском доме, только по большим праздникам, и только к столу самого главы семьи. Их делал старый кондитер, который ни за что не согласился бы спуститься на кухню, где готовили для слуг. Тесто для них выдерживали в холоде трое суток. Начинку варили на медленном огне, помешивая бамбуковой палочкой ровно сто раз в одном направлении и сто — в другом. Каждое пирожное было произведением искусства.

И Ци Лань принёс их сюда. На вершину холма. И протянул слуге, которого в доме даже не считали за живую душу.

— Я... не могу, — прошептал Синь Хуа.

Голос его сел, превратившись в едва слышный хрип. Он отвёл глаза. Ресницы его дрожали. В уголках глаз блеснуло что-то влажное, то ли слеза, то просто отблеск лунного света.

— Почему?

— Это... не для таких, как я.

Ци Лань смотрел на него долго. Секунды тянулись, и луна медленно плыла по небу. Потом Ци Лань вздохнул, и его рука легла поверх руки Синь Хуа, разжимая сжатые пальцы.

— Для таких, как ты, — сказал он тихо, но твёрдо, — и даже для тех, кто хуже тебя. Потому что сладости созданы не для чинов и званий. Они созданы для того, чтобы их ели. А ты — голодный. Я вижу.

Он взял одно пирожное — самое красивое, с самым чётким узором — и поднёс его к губам Синь Хуа. Так, что Синь Хуа почувствовал запах ванили и риса, и тепло пальцев Ци Ланя.

— Ешь... Пожалуйста.

Синь Хуа, который никогда не умел отказывать этому человеку, открыл рот. Вкус сладости разлился по языку. Его глаза невольно расширились.

— Нравится? — спросил Ци Лань, улыбаясь.

Синь Хуа кивнул, и впервые за весь вечер уголки его губ дрогнули в лёгком, почти неуловимом подобии улыбки.

Ци Лань почувствовал прилив тепла. Он хотел видеть это снова.

— Подожди тут, — сказал он и встал, направляясь к зарослям у подножия холма.

Синь Хуа смотрел ему вслед, смущённый и немного растерянный.

Через несколько минут Ци Лань вернулся, держа в руках несколько веточек с мелкими белыми цветами.

— Жасмин, — пояснил он, садясь рядом. — Они пахнут так же, как сегодня вечером в саду.

Он осторожно взял руку Синь Хуа и вложил в неё цветы. Тот замер, глядя на них, будто не веря, что что-то столь нежное может принадлежать ему.

— Красиво, — прошептал он так тихо, что Ци Лань едва расслышал.

Они сидели в тишине, слушая, как ветер играет в листве. Постепенно плечи Синь Хуа расслабились. Он уже не сжимался так, будто готов был в любой момент исчезнуть.

— Вы... часто приходите сюда? — спросил он наконец, всё ещё не поднимая глаз.

— Иногда, — ответил Ци Лань. — Здесь тихо. Здесь можно думать.

Синь Хуа кивнул, словно понимая.

— Я... тоже люблю тишину.

Ци Лань улыбнулся.

— Тогда, может, будем приходить сюда вместе?

— Вместе? — переспросил он, будто проверяя, не ослышался ли.

— Да, если захочешь.

Синь Хуа опустил взгляд, но на этот раз не от страха, а чтобы скрыть внезапную влагу в глазах.

— Я... хочу. — Прошептал он.

Ци Лань почувствовал, как сердце его бешено забилось. Он медленно протянул руку и коснулся пальцами тыльной стороны ладони Синь Хуа.

Тот не отдернул руку.

Ци Лань почувствовал, как под его пальцами кожа Синь Хуа дрожит. Синь Хуа медленно разжал кулак, и жасминовые цветы рассыпались по коленям. Его пальцы осторожно коснулись ладони Ци Ланя.

— Холодно? — спросил Ци Лань, заметив, как Синь Хуа слегка вдавил голову в плечи.

Тот отрицательно покачал головой, но Ци Лань уже снимал свой верхний слой одежды и накидывал ему на плечи.

— Нет, господин, я не могу...

— Ци Лань, — поправил он мягко. — Здесь я просто Ци Лань.

Синь Хуа замолчал, но пальцы его вцепились в ткань. Халат сохранил тепло тела. От него пахло сандалом и чем-то сладким.

Луна скрылась за облаком, и на мгновение их окутала тень. Ци Лань воспользовался этим моментом, чтобы рассмотреть лицо Синь Хуа в темноте.

— Вы... всегда были таким? — неожиданно спросил Синь Хуа.

— Каким?

— Добрым.

Ци Лань засмеялся, но смех его был тихим, почти грустным.

— Я не добрый. Я просто... — он запнулся, подбирая слова.

Синь Хуа поднял глаза, и в них отразилась луна, вынырнувшая из-за туч.

— А если... если это ошибка?

— Тогда это моя ошибка, — ответил Ци Лань.

Он не стал добавлять, что уже не может остановиться. Что каждый взгляд, каждый жест Синь Хуа врезается в его память.

Ветер усилился. И жасмин с колен Синь Хуа рассыпался по земле. Он потянулся за цветами, но Ци Лань остановил его:

— Не надо. Пусть останутся здесь. В следующий раз принесём новые.

— В следующий раз... — повторил Синь Хуа, будто пробуя, как звучат эти слова.

Ци Лань почувствовал, как слова подступают к горлу. Лунный свет, тишина, тепло руки Синь Хуа — всё смешалось в голове, лишая рассудка.

— Синь Хуа, я... — он замолчал, увидев, как тот напрягся. Но остановиться было уже нельзя. — Ты для меня... больше чем слуга.

Синь Хуа резко отдернул руку, словно обжёгшись.

— Господин, вы... не должны так говорить.

Он вскочил, сбрасывая халат, который только что так бережно держал.

— Я не хочу тебя пугать, — быстро сказал Ци Лань, поднимаясь. — Я просто...

— Нет! — Синь Хуа отступил на шаг, потом ещё один. Его спина упёрлась в ствол старого клёна. — Вы не понимаете... Если кто-то узнает... если он узнает...

Он не назвал имя, но оба знали, о ком речь. Ци Суйхэ не простил бы такого ни одному из них.

Ци Лань шагнул вперёд, но Синь Хуа вжался в дерево, будто пытаясь провалиться сквозь него.

— Я не дам ему тебя тронуть, — прошептал Ци Лань.

Горькая усмешка скользнула по лицу Синь Хуа.

— Вы не можете этого обещать.

Правда в этих словах обожгла. Да, Ци Лань был господином клана Ци, но власть его не была безграничной. Старший брат был старше. Старший брат был влиятельнее. А Синь Хуа всего лишь вещь в их мире.

Ци Лань почувствовал, как ярость и отчаяние сжимают его сердце. Слова Синь Хуа были правдой, но он не мог просто смириться с этим. Не после того, как наконец осмелился сказать то, что годами скрывал.

— Стой.

Ци Лань закрыл расстояние между ними за два шага. Он видел, как дрожат ресницы Синь Хуа, как напряглись его плечи. Но вместо гнева он почувствовал лишь жгучую нежность, смешанную с бессилием.

— Ты думаешь, я позволю ему забрать тебя?— прошептал он, касаясь пальцами виска Синь Хуа.

Тот не ответил, лишь сжал губы так сильно, что в уголках рта выступила капля крови.

«Говори. Кричи. Ударь меня. Что угодно — только не молчи.»

И тогда Ци Лань наклонился.

Это случилось так быстро, что Синь Хуа не успел ни отшатнуться, ни даже задержать дыхание. Лицо молодого господина приблизилось вплотную. Луна на миг погасла за его плечом. И весь мир сузился до одного единственного прикосновения. Грудь Ци Ланя коснулась его груди. И сквозь тонкую ткань ханьфу Синь Хуа почувствовал, как бешено колотится чужое сердце.

Жар хлынул оттуда, где их лица соприкоснулись, разливаясь по щекам, спускаясь к шее, заставляя кончики ушей гореть. Дыхание Ци Ланя смешалось с его собственным. Синь Хуа вдруг понял, что забыл, как дышать. Лёгкие сжались, в груди стало тесно, и единственным звуком, который он мог издать, был тихий, сдавленный всхлип, застрявший где-то в горле.

Когда Ци Лань наконец оторвался, между ними повисло молчание. Потом он сказал:

— Я не отступлю.

«Чт... Что он только сейчас сделал..?»

Синь Хуа медленно поднял дрожащую руку, коснулся своих губ, будто проверяя, не призрак ли это.

— Вы... Погубите нас обоих, — прошептал он, и голос его рассыпался.

Синь Хуа стоял, сжав кулаки. Он пытался сдержаться, но слёзы уже подступали к его горлу. Первая слеза скатилась по щеке, оставив влажный след.

Он резко отвернулся, пытаясь скрыть своё лицо, но было уже поздно.

— Синь Хуа... — Ци Лань протянул руку, но не решался прикоснуться, боясь сделать ещё больнее.

— Зачем? — прошептал Синь Хуа, голос его дрожал. — Зачем вы это сделали? Я думал... Я думал, что вы просто...

Ци Лань не знал, что ответить. Потому что правда была проста. Он не мог больше молчать.

Синь Хуа наконец обернулся. И Ци Лань увидел его лицо, залитое слезами. Не тех тихих, благородных слёз, что украдкой смахивают пальцем, а настоящих — горьких, некрасивых, от которых краснеют глаза и дрожит подбородок.

— Я не хочу терять тебя, — сказал Ци Лань.

— Но мы не можем... — голос Синь Хуа сорвался, и он резко отпрянул, словно внезапно осознав, что позволил себе слишком много. Его глаза, ещё мгновение назад полные боли, теперь расширились от паники.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один.

— Синь Хуа, подожди... — Ци Лань протянул руку, но тот уже развернулся и бросился вниз по тропинке, спотыкаясь о корни и камни.

«Что я наделал? Как мог позволить? Он всегда догадывается.»

Он бежал, не видя пути, не слыша окликов Ци Ланя позади. В ушах звенело, а перед глазами стояло лицо Ци Суйхэ.

«Ты что-то скрываешь, Синь Хуа?»

«Нет, господин...»

«Врешь.»

Нога подвернулась на мокром камне. И он рухнул в колючий кустарник. Ветки впились в кожу, но эта боль была ничем по сравнению с тем, что сжимало горло. Он попытался подняться, но тело не слушалось.

— Синь Хуа!

Ци Лань догнал его, схватил за плечо. Синь Хуа вздрогнул и рванулся прочь, но тот держал крепко.

— Не трогайте! Отпустите! — его голос звучал хрипло, почти чужим. — Если он увидит... если кто-то узнает...

— Никто не видел.

— Вы не знаете этого! — Синь Хуа вырвался и почти выкрикнул это со злостью. — Он везде имеет глаза! Он знает, когда я дышу не так, когда смотрю не туда...

Он замолчал, резко вдохнув, будто вспомнив, что даже эти слова — уже предательство.

Ци Лань попытался поймать его взгляд:

— Я не дам ему тебя тронуть.

— Вы не можете это обещать! — Синь Хуа сжал голову руками, словно пытаясь заглушить собственные мысли. — Вы не видели, что он делает с теми, кто... кто...

Губы Синь Хуа задрожали, слова застряли в горле. Внезапно его дыхание стало частым и поверхностным. Грудь болезненно сжалась. Он схватился за ткань одежды в области сердца.

— Я... не могу... — хрипло выдохнул он, ноги подкосились.

Ци Лань мгновенно подхватил его, почувствовав, как всё тело Синь Хуа дрожит. Его пальцы впились в рукав Ци Ланя. Кожа стала ледяной и липкой от холодного пота.

— Дыши, — твёрдо сказал Ци Лань. — Всё хорошо.

Но Синь Хуа не мог. Его зрачки расширились от ужаса, губы посинели. Казалось, весь мир сузился до одной чудовищной мысли.

— Синь Хуа, посмотри на меня! — Ци Лань резко сжал его подбородок, заставив встретиться взглядом. — Здесь только я. Только мы.

Слёзы текли по лицу Синь Хуа беззвучными ручьями. Он пытался говорить, но издавал лишь прерывистые, хриплые звуки.

Ци Лань внезапно обхватил его голову руками, прижал лоб к своему плечу. Синь Хуа ослабел, как сломанный тростник, но пальцы по-прежнему цеплялись за Ци Ланя.

— Всё... кончено, — он выдохнул, голос был разбитым и осипшим. — Он... уже знает.

Ци Лань резко встряхнул его:

— Даже если так, я рядом.

Синь Хуа закрыл глаза. Впервые за долгие годы кто-то сказал ему эти слова.

И самое страшное, что он был готов поверить в них.

Тьма сгущается. (黑暗渐浓) 18+

На следующий день Синь Хуа двигался по поместью, постоянно оборачиваясь. Узкие переходы господского дома тянулись бесконечной чередой. Карнизы были вырезаны в форме облаков и журавлей, но сейчас эти резные птицы казались ему хищными духами. Красные бумажные фонари ещё не зажгли. И они висели на бронзовых крюках безжизненными коконами, иногда поскрипывая от ветра, что тянул из садовой калитки.

«Он знает. Должен знать. Не может не знать...»

Эта мысль жгла грудь, как тлеющие угли в бронзовой жаровне. Синь Хуа опустил голову ниже обычного. Втянул шею в плечи, стараясь стать меньше, незаметнее, раствориться в тенях. Старая ткачиха, что чинила хозяйские покрывала у окна, подняла на него мутные глаза. И Синь Хуа почувствовал, как под этим взглядом его спина покрывается холодным потом. Двое носильщиков с бамбуковыми коромыслами переглянулись, когда он прошёл мимо. И ему почудилось, что они твердят его имя.

Особенно тяжело было проходить мимо покоев господина. Он практически пробегал их, лишь бы не встретить Ци Суйхэ.

«Если он позовёт... Если спросит, где я был...»

Он резко сжал веки, пытаясь стереть эти мысли.

За завтраком чашка выскользнула из его пальцев. Это случилось внезапно. Фарфор вдруг стал скользким, будто покрылся льдом. Синь Хуа не успел её удержать. Чашка упала на дощатый пол и разбилась с мелодичным звоном. Осколки разлетелись в стороны. Один из них, самый острый, впился ему в лодыжку сквозь тонкую ткань штанов. Но боли он не почувствовал — только холод, растекающийся по ноге.

— Ай-я... Такая хорошая чаша была.

Покачал головой старый повар, вытирая руки о засаленный фартук. Он стоял у очага, помешивая деревянной лопаткой что-то в большом чугунном котле. Пар от варева поднимался к потолку, смешиваясь с дымом из трубы.

— Неужели духи сбили тебя с пути?

Синь Хуа молча собрал осколки. Он опустился на колени прямо на холодный пол. И пальцы его, дрожащие, неуклюжие, подбирали один за другим фарфоровые обломки. Крупные он складывал в левую ладонь, мелкие сметал в совок из высушенной тыквы, что висел у печи на гвозде. И когда он уже почти закончил, один осколок — совсем маленький, почти невидимый — впился ему в подушечку указательного пальца. Золотая кровь выступила мгновенно. Она скатилась по пальцу. Упала на белый фарфоровый черепок и застыла там пятном.

Синь Хуа поднёс палец к губам и лизнул ранку. Вкус железа наполнил рот. И в этом привкусе вдруг снова явилось вчерашнее: губы Ци Ланя, его дыхание, его пальцы, вплетённые в его волосы.

«Я не могу так...»

Но когда в полдень он случайно встретил в саду Ци Ланя, сердце бешено заколотилось. Юноша лишь слегка кивнул и пошёл дальше.

К вечеру Синь Хуа поймал себя на том, что украдкой гладит собственные губы, вспоминая вчерашнее. Его палец медленно скользил по нижней губе. Касался уголка, потом середины, потом снова уголка. Это были бесконечные, почти бессознательные движения, как у человека, который проверяет, не исчезло ли что-то важное, пока он отвлёкся.

Синь Хуа понял самое страшное.

Он перешел реку.

Не вброд, не вплавь, не по наведённому кем-то мосту, а шагнул с обрыва в чёрную воду, зная, что обратного течения не бывает. Сжег за собой лодки, которые могли бы вернуть его на тот берег, где он был просто слугой, просто тенью, просто человеком без имени и желаний. Пути назад не было — ни для него, ни для Ци Ланя, ни для того, что случилось между ними под полной луной.

Независимо от того, что будет дальше. Будет ли завтра новый день с его привычными заботами или будет наказание. Или будет... нет, он не смел думать о том, что ещё могло быть. Но теперь это уже не имело значения. Мост сожжён, лодки сожжены, берег, на котором он стоял вчера ночью, скрылся в тумане. И даже если он захочет вернуться, не сможет.

Синь Хуа поднялся с циновки и подошёл к окну.

Окно было маленьким, почти квадратным, затянутым той самой пожелтевшей бумагой, сквозь которую сад виделся размытым, словно затянутым дымкой. Он отодвинул задвижку. Это была простая деревянная щеколда, вырезанная в виде рыбы с открытым ртом. И приоткрыл створку. А потом понял, что не может дышать.

Его мысли были там, за стеной, в покоях Ци Ланя.

«Он сейчас думает обо мне?»

Он попытался убедить себя, что это безумие — один неверный шаг, и всё рухнет. Их обоих сметет, как пыль с крыльца. Но чем сильнее он сопротивлялся, тем ярче всплывали воспоминания. Приглушенный смех Ци Ланя. Его пальцы, вплетенные в его волосы. Шепот, который, казалось, прожигал кожу...

Синь Хуа резко развернулся и зашагал по комнате, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь. Он схватил кувшин с водой. Но рука дрогнула, и вода из фарфорового кувшина пролилась на полированные темные доски пола, растекаясь черным зеркалом. Он замер, глядя на растекающуюся лужу.

Внезапно тишину нарушил легкий стук в дверь.

Сердце Синь Хуа остановилось. Он почти поверил, что никто не придёт. Что вчерашнее было сном, наваждением, мороком, который наслали на него духи полнолуния. Что завтра он проснётся, и всё вернётся на круги своя. Он будет подавать чай, подметать двор, кланяться и прятать глаза. А губы его забудут чужой жар, как забывают боль от старой раны, что затянулась и больше не болит.

Он почти поверил.

Но дверь медленно приоткрылась.

Сначала — тонкая полоска света из коридора, где горел одинокий фонарь, подвешенный к потолку на бронзовой цепи. Полоска легла на пол его каморки, разрезая темноту надвое. Потом скрипнули петли, и в проёме показалась фигура.

В проеме стоял Ци Лань. Его темные глаза блестели в полумраке. Он не говорил ни слова, но в его взгляде читалось все, что он так боялся.

— Ты не спишь? — произнес Ци Лань тихо.

Он был без верхнего ханьфу. Только в нижнем халате из тонкого белого шёлка, распахнутого на груди, открывающей ключицы и впадину между ними. Волосы его, распущенные, падали на плечи чёрными, блестящими прядями. Он был босым. И бледные ступни его стояли на холодных досках пола, почти не шевелясь.

Синь Хуа почувствовал, как опора уходит из-под ног. Он должен был отступить, опустить глаза, прошептать «господин» и закрыть дверь. Но ноги не слушались.

— Нет, Господин Ци. — ответил он так же тихо.

Ци Лань шагнул внутрь. И дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Он переступил через врата судьбы.

Ци Лань приблизился медленно, будто давая ему время отступить. Но Синь Хуа не двигался.

— Тебе холодно?

Голос Ци Ланя был тише шелеста шелка. Его пальцы слегка коснулись щеки Синь Хуа.

Пальцы были теплыми, как в том воспоминании, что не отпускало ни на секунду.

— Я... не должен...— прошептал Синь Хуа, но не отстранился. — Мы не можем.

— Почему?

Потому что это был конец. Потому что кто-то увидит, кто-то догадается, кто-то скажет. Потому что Ци Суйхэ...

— Замолчи, — прошептал он между поцелуями. — Просто помолчи.

Синь Хуа сдался.

Его пальцы, будто сами собой, вцепились в узорчатый шелк рукавов Ци Ланя. Он отчаянно старался, чтобы дрожь в руках не выдала потока страха, захлестнувшего его.

— С этого дня тень моя — твоя тень.

И Синь Хуа больше не пытался найти отговорки.

— Господин Ци, здесь комнаты прислуг. Вас могут увидеть.

Ци Лань усмехнулся. Его пальцы сжали запястье Синь Хуа чуть крепче.

— Тогда пойдем туда, где нас не увидит.

Он потянул его за собой. И Синь Хуа, словно завороженный, пошел следом. Они скользили по темным галереям, обходя редкие фонари. Рука Ци Ланя была твердой. А его спину, освещенную тусклым светом, хотелось обнять сзади и прижаться губами к позвонкам, проступающим сквозь тонкую ткань халата.

Дверь в покои господина закрылась с глухим стуком. Ци Лань развернулся к нему и встал ещё плотней.

— Теперь никто не помешает.

Синь Хуа замер на месте, ощущая, как жар разливается под кожей. Он должен был вспомнить о пропасти под ногами.

Но вместо этого его губы сами разомкнулись для ответа:

— Да.

Ци Лань шагнул вперед, и расстояние между ними исчезло. Его ладонь скользнула под одежду Синь Хуа, касаясь горячей кожи.

— Ты думал, что сможешь убежать? — прошептал он, целуя его шею.

Губы Ци Ланя коснулись того места, где билась жилка. Волосы на руках встали дыбом. Спина выгнулась сама собой. Синь Хуа почувствовал, как где-то глубоко внутри разгорается огонь.

Он зажмурился.

Веки его сомкнулись так плотно, будто он пытался удержать тьму снаружи. Мир за закрытыми глазами исчез. Остались только ощущение губ на шее и пальцев на бёдрах.

— Я... пытался.

Он пытался не смотреть в ту сторону, когда Ци Лань проходил мимо. Пытался не задерживать дыхание, когда их пальцы случайно соприкасались, когда он подавал чашку. Пытался не думать о тёмных глазах по ночам, лёжа на жёсткой циновке и глядя в потолок. Пытался забыть голос, который звучал в ушах ещё долго после того, как Ци Лань замолкал. Пытался убить в себе то, что росло вопреки всему.

Он пытался. И проиграл.

— Врешь.

Пальцы Ци Ланя впились в его бёдра. Сквозь тонкую ткань нижних штанов Синь Хуа чувствовал каждый палец, каждое нажатие и движение. Они притягивали его ближе. И Синь Хуа поддался этому движению, ахнув.

Между ними не осталось расстояния. Тело Ци Ланя прижалось к его телу. И Синь Хуа почувствовал, как колотится чужое сердце.

— Ты хотел этого так же сильно, как и я.

И Синь Хуа не стал отрицать. Потому что это была правда. Потому что даже страх не мог заглушить желание, пульсирующее в каждой капле крови.

Ци Лань прижал его к стене.

Это случилось так быстро, что Синь Хуа не успел ни испугаться, ни обрадоваться. Просто в одно мгновение стена оказалась у него за спиной. Она была холодной, шершавой, с выступающими сучками старого дерева, которые впивались в лопатки через тонкую ткань одежды. Но там, где тело Ци Ланя прижималось к его телу, было жарко. Так жарко, что Синь Хуа почувствовал, как по спине течёт пот, хотя в каморке было прохладно.

Ци Лань сбросил его на постель. Это движение было одновременно и грубым, и нежным.

Синь Хуа упал на спину. И циновка под ним жалобно скрипнула. Голова ударилась о подушку. Пряди волос разметались по ткани, и несколько каштановых нитей упали на лицо, закрывая глаза.

Синь Хуа лежал, запрокинув голову, с полуприкрытыми глазами.

Сквозь ресницы он видел потолок с пятнами сырости. В одном таком пятне он когда-то, много месяцев назад, разглядел очертания дракона и долго гадал — добрый это знак или злой. Теперь он смотрел на это пятно и не видел ничего.

Голова его была откинута так, что шея открылась полностью. Кадык чуть заметно двигался при каждом вдохе. Ключицы выступили двумя острыми линиями, уходящими в распахнутый ворот одежды.

Он почти забыл, где находится. Почти забыл, кто он. Почти забыл, что за тонкими стенами мир, в котором у слуги нет права даже на тень, не то что на прикосновение господина.

И вдруг где-то в коридоре раздались шаги.

Сначала они были едва слышны, но с каждым мгновением они становились ближе. Кто-то шёл по коридору западного флигеля.

Синь Хуа замер.

Тот, кто шёл, не торопился. Он не крался, не прятался, не боялся быть замеченным. Он шёл так, как ходят хозяева в собственном доме, зная, что каждая дверь откроется перед ними. Что каждый человек склонится в поклоне. Каждый шёпот замолкнет при их приближении. Эта медлительность была страшнее, чем если бы кто-то бежал.

Синь Хуа узнал эти шаги раньше, чем понял, кому они принадлежат. Это был точно Ци Суйхэ.

Сердце Синь Хуа оборвалось и камнем пошло ко дну.

Десять шагов отделяло того, кто шёл по коридору, от двери его каморки.

Он резко оттолкнул Ци Ланя.

— Он здесь, — прошептал он.

Ци Лань нахмурился, но не успел ничего сказать. Шаги замерли прямо за дверью.

— Расслабься, — прошептал он, проводя пальцем по его скуле.

Но Синь Хуа не мог расслабиться. В голове уже проносились картины его кончины.

Но дверь не открылась.

Шаги двинулись дальше, удаляясь от комнаты.

Синь Хуа не верил своим ушам.

Он остался лежать, дрожа, не в силах пошевелиться.

— Видишь? Небеса нас пока хранят, — Ци Лань ухмыльнулся, но Синь Хуа уже не мог слышать его. — Ложись.

Синь Хуа лежал неподвижно, слушая, как шаги Ци Суйхэ растворяются в глубине коридора. Ци Лань наблюдал за ним с тихим, почти любопытствующим выражением. Потом осторожно провел ладонью по его плечу.

— Всё хорошо — сказал он мягко.

Синь Хуа сделал резкий, прерывистый вдох.

— Он... мог услышать, — прошептал юноша.

Ци Лань покачал головой:

— Если бы услышал, то уже вошел бы.

Это было правдой, но сейчас это было слабым утешением. Синь Хуа закрыл глаза, пытаясь загнать обратно этот страх.

— Ты дрожишь, — заметил Ци Лань. Его пальцы скользнули вниз, сплетаясь с пальцами Синь Хуа, разжимая их один за другим. — Успокойся. Никого нет.

Ци Лань не ждал ответа. Он просто притянул его ближе, обвив руками, так что спиной Синь Хуа оказался прижатым к его груди.

— Пока моя рука держит меч, ветер не коснется этого цветка, — шепнул Ци Лань в его волосы, запах османтуса смешиваясь с дрожью Синь Хуа.

Сердце Синь Хуа сжалось. Эти слова были прекрасны, но не способны укрыть от настоящей грозы. Но он все равно бережно сохранил эти слова в сердце. Потому что больше не было сил сопротивляться. Он позволил себе обмякнуть в этих объятиях. Позволил векам стать тяжелыми. Позволил дыханию выровняться.

Ци Лань лежал без сна, чувствуя, как Синь Хуа постепенно расслабляется в его объятиях.

Он осторожно провел пальцами по его виску, ощущая подушечками тонкую кожу, чуть влажную от испарины. В темноте Синь Хуа казался еще хрупче.

Как бы он хотел увидеть его не таким.

Не этим загнанным человеком, что вздрагивает от каждого шороха. Но это были лишь мечты.

Жизнь с самого его детства начала методично выбивать из него все, даже право на простые желания.

Ци Лань стиснул зубы.

Он ненавидел это.

Ненавидел, как Синь Хуа сжимается при резком звуке. Ненавидел, как его плечи напрягаются, когда мимо проходит кто-то из слуг. Ненавидел этот страх, въевшийся в него, как грязь в пористый камень. Но больше всего он ненавидел себя. За то, что не может просто взять и вырвать этот страх корнями.

«Если бы ты знал, как ты прекрасен, когда не боишься...»

Он вспомнил, как Синь Хуа, забывшись на мгновение, откинул голову и засмеялся, осмелев под его прикосновениями. Как его глаза блестели, а губы шептали что-то дерзкое. И как потом, после, все это рухнуло, сменившись привычным ужасом.

Ци Лань притянул его ближе, вдыхая запах волос.

— Я не дам ему сломать тебя еще сильнее, — прошептал он в темноту.

Синь Хуа пошевелился во сне. Его лицо исказилось на мгновение. Ци Лань тут же провел ладонью по его спине, пока тот не затих снова.

«Спи. Хотя бы здесь, хотя бы со мной — ты в безопасности.»

Но даже мысль звучала фальшиво. Потому что безопасность это иллюзия. Потому что завтра снова будет страх. Пока Ци Суйхэ дышит.

Ци Лань закрыл глаза, чувствуя, как гнев медленно разливается по жилам.

Он не знал, что будет дальше.

Но знал одно. Больше не позволит жизни красть у него кусочки Синь Хуа.

Даже если для этого придется сжечь весь этот проклятый мир дотла.

Синь Хуа беспокойно открыл глаза, будто что-то почувствовав.

— Господин Ци, зачем вы расточаете свою доброту на пыль у ног? — голос Синь Хуа был тише писка сверчка за окном. — Я лишь тень под вашими ногами.

Ци Лань замер на мгновение. Его пальцы застыли в волосах Синь Хуа. В темноте комнаты его глаза казались еще глубже, почти черными.

— Ты действительно так думаешь?

Синь Хуа опустил взгляд. Его пальцы бессознательно сжали край одеяла.

— Это правда. Я — никто. Просто слуга, который...

— Замолчи.

Резкость в голосе заставила его вздрогнуть. Ци Лань приподнялся на локте. Его лицо теперь было совсем близко. И впервые за весь вечер в его глазах читалось не желание, а ярость.

— Ты не «никто». Никогда не был и не будешь.

Синь Хуа попытался отстраниться. Но Ци Лань схватил его за подбородок, заставив встретиться взглядом.

— Ты хочешь знать, зачем ты мне нужен? Потому что ты единственный, кто не лжет. Потому что, когда все вокруг ползают на коленях, ты хотя бы пытаешься стоять. Потому что...

Он замолчал, его дыхание стало резче. Синь Хуа замер, не зная, что ответить. Ци Лань резко отпустил его подбородок и откинулся назад, проводя рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя этот гнев.

— Забудь. Я не должен был...

— Нет. — Синь Хуа внезапно перебил его, собрав всю свою храбрость. Его рука дрогнула, но все же поднялась, коснувшись щеки Ци Ланя. — Не... не заставляйте меня забывать.

Ци Лань пораженно взглянул на него.

Синь Хуа не отводил глаз, хотя его губы дрожали:

— Я не понимаю, почему вы... почему я... но... — он замолчал, сглотнув. — Но если это правда... если этот никчёмный слуга хоть что-то значит... то скажите это снова.

Сначала Ци Лань молчал, моргая. Потом звонко Ци Лань рассмеялся.

— Ты разрушаешь все мои планы. — прошептал он, притягивая его ближе.

Синь Хуа не сопротивлялся, позволяя тому обвить его руками.

— Запомни: ты не «никто». Ты принадлежишь мне. И пока я дышу, никто не посмеет сказать иначе.

Синь Хуа хотел возразить. Хотел спросить, как он может так говорить, когда сам Ци Суйхэ дышит у них за спиной. Но слова застряли.

Потому что в этот момент, в этой комнате, под этим пристальным взглядом, он почти... почти верил.

Ци Лань, казалось, читал его мысли. Его пальцы сжали запястья Синь Хуа чуть сильнее.

— Твой господин разберётся с этим.

Синь Хуа резко вдохнул:

— Нет, вы не можете...

— Почему нет?

Синь Хуа вдруг осознал, что боится не только за себя. Он боялся за него. За этого безумца, который готов был сжечь весь мир ради того, чтобы он перестал дрожать. Он потянулся к Ци Ланю, прижимаясь лбом к его плечу.

—...

Ци Лань принял этот безмолвный ответ. Его руки скользнули под одежду Синь Хуа, касаясь горячей кожи.

— Ты так прекрасен, словно туман на пиках величественных гор.

Синь Хуа сжал веки, чувствуя, как жар разливается по щекам. Он не привык к таким словам. Не привык, чтобы его... восхищались.

Но Ци Лань не дал ему убежать. Он просто продолжал целовать его, как будто хотел что-то доказать.

— Не плачь, — прошептал он, но Синь Хуа лишь крепче вцепился в него, пряча лицо в его шее. — Что бы ни случилось, я с тобой.

Он не плакал. По крайней мере, не по-настоящему. Это были просто осколки страха, вытекающие наружу. Все то, что он годами держал в себе.

— Я здесь, — повторил он снова, как заклинание.

Ци Лань откинулся назад, чтобы взглянуть в лицо Синь Хуа. В его темных глазах уже не было прежнего ужаса. Только тихое, смиренное доверие.

— Господин, что будет завтра? — спросил он шепотом.

Ци Лань нежно улыбнулся.

— Завтра я проснусь с тобой рядом, — ответил он просто.

И этого оказалось достаточно. Синь Хуа закрыл глаза, прижимаясь к его груди, и впервые за долгие годы перестал бояться завтрашнего дня. Через час они оба уснули.

Первые лучи солнца пробивались сквозь бумажные ставни, рисуя золотые полосы на полу. В воздухе витала тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием двух тел, сплетенных в объятиях.

Синь Хуа проснулся первым.

Его веки дрогнули, сознание медленно возвращалось. И первое, что он ощутил, было тепло. Где-то рядом ровно билось чужое сердце.

Он замер, боясь пошевелиться.

Это не сон.

Пальцы Ци Ланя все еще сжимали его запястье, словно даже во сне он не хотел отпускать. Его дыхание было глубоким, губы слегка приоткрыты, а длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Он выглядел почти беззащитным — совсем не тем холодным, неприступным господином для других, каким был днем.

Синь Хуа невольно задержал взгляд.

Рука Синь Хуа замерла на полпути, так и не коснувшись чужого лица. Ладонь висела в воздухе. Пальцы были чуть согнуты, кончики направлены к виску Ци Ланя, где выбившаяся прядка темных волос лежала на бледной коже. И в этот момент тот вздрогнул и резко открыл глаза.

Синь Хуа замер.

— Ты здесь, — прошептал Ци Лань хриплым от сна голосом.

Его пальцы крепче сжали запястье Синь Хуа.

— Этот слуга не смел уйти, — кивнул Синь Хуа, и странное спокойствие разлилось по его груди.

Ци Лань приподнялся на локте. Одеяло сползло с его плеч, открывая ключицы и верхнюю часть груди. Взгляд скользнул по лицу Синь Хуа.

— Спал?

— Да.

— Не видел кошмаров?

Синь Хуа покачал головой.

Впервые за долгие годы не видел.

Ци Лань усмехнулся и потянулся к кувшину с водой на тумбе.

— Значит, мое присутствие хоть чем-то полезно.

Синь Хуа хотел ответить, но в этот момент снаружи раздались шаги. Они замерли, глядя друг на друга.

— Тебе нужно уходить, — тихо сказал Ци Лань, но его пальцы не разжимались.

Синь Хуа кивнул, но не двигался.

— Синь Хуа, — голос Ци Ланя стал тверже.

Тот вздохнул и наконец отстранился.

Прохлада тут же обдала кожу там, где только что было его тепло. Он одевался быстро. Ци Лань сидел на кровати. Следил за каждым его движением, словно боялся, что он растворится в воздухе.

— Сегодня вечером, — бросил он, когда Синь Хуа уже подошел к двери.

Тот обернулся.

— Что?

— Придешь?

Синь Хуа улыбнулся — впервые за это утро.

— Приду.

Синь Хуа кивнул. И в этот момент снаружи послышались голоса слуг. Ци Лань резко поднялся. Схватил его за запястье.

— Сюда.

Он подошёл к стене, где стоял резной шкаф с рукописями. Тот, что Синь Хуа сотни раз протирал от пыли, не подозревая. Ци Лань нажал на незаметный выступ в узоре. Шкаф бесшумно сдвинулся в сторону, открывая тёмный проход.

— Ведёт к колодцу восточного флигеля, — шепнул Ци Лань. — Иди. Я закрою за тобой.

Синь Хуа замер на мгновение. Взглянул на тёмный проём, потом на Ци Ланя.

— Ты первый, кому я показываю это место, — добавил тот. — До вечера.

Синь Хуа поспешил скрыться.

Ци Лань остался сидеть на кровати, слушая, как его сердце постепенно замедляется. Он перевёл взгляд вниз. На полу лежал пояс Синь Хуа. Он поднял парчовую ленту, провел пальцами по ткани и спрятал под подушку на память.

______

Он перешел реку, сжег за собой лодки — пути назад не было.

(Отсылка к историческому/стратегическому образу — 破釜沉舟 pò fǔ chén zhōu — «разбить котлы, утопить лодки» — символ решимости идти до конца).

Приказ клана. Меч, направленный в спину(家族令。背后之剑)

День выдался знойным. Солнце стояло в зените. И его лучи падали на землю, выжигая траву. Воздух дрожал и переливался, как поверхность кипящего котла. И дальние горы на горизонте расплывались в мареве, теряя чёткие очертания. Даже тени под навесами казались бледными.

Пруд за домом, куда Синь Хуа отправился по приказу управляющего, зарос за лето так, что вода в нём стояла мутная, зелёная, с неприятным, болотным запахом. Солнце прогрело её до самого дна. И рыбы, если они здесь водились, давно ушли в глубину, спасаясь от жары. Плиты, которые слуги должны были чистить каждую весну, но, как водится, забыли, покрылись скользким, маслянистым мхом и тонкими нитями водорослей. Камни были тёмными, почти чёрными от влаги. И на них противно блестела слизь, когда солнечный свет падал под определённым углом.

Синь Хуа стоял по колено в этой мутной, тёплой воде, согнувшись. И скоблил камни жёсткой щёткой из свиной щетины. Рукава его одежды были закатаны до локтей, открывая бледные, худые руки. На которых вздувались вены каждый раз, когда он налегал на щётку с особым усердием. Штаны он подвернул выше колен. Вода лизала его икры, когда он переступал с ноги на ногу.

Лицо его раскраснелось от жары и напряжения, волосы, собранные в высокий пучок, выбивались из заколки. Они липли к вискам и шее мокрыми, каштановыми прядями. Капли пота стекали по лбу, щипали глаза, но вытирать их было нечем. Руки были заняты. Он работал уже около часа. Спина его ныла от долгого сидения на корточках. Пальцы покрылись мелкими, болезненными ссадинами от жёсткой щетины.

Он счищал водоросли с каменных плит, когда за спиной раздался голос.

Синь Хуа вздрогнул так сильно, что вода вокруг него пошла кругами, расходящимися к берегу мелкими, быстрыми волнами. Нога его, стоявшая на скользком, обросшем мхом камне, соскользнула. Камень был гладким. И даже босые ступни не могли найти опору на его маслянистой поверхности. Тело качнулось вперёд, руки инстинктивно взметнулись вверх, выпустив щётку, которая с тихим плеском упала в воду и пошла ко дну. Еще мгновение, и он бы шлепнулся в воду с головой. Но успел схватиться за край плиты. Пальцы впились в скользкий мох и замерли.

На берегу стоял Ци Суйхэ.

Он был в своём обычном — тёмно-синем ханьфу из тяжёлого, дорогого шёлка, который переливался на солнце тёмно-фиолетовыми отблесками. Его чёрные волосы с едва заметной сединой на висках, были собраны в высокий узел, перехваченный серебряной заколкой в форме летящего журавля. Лицо его, с крупными, грубоватыми чертами, было непроницаемым. На нём не было ни улыбки, ни хмурости, только лёгкая, почти неуловимая кривизна губ, которая могла означать что угодно.

— Г-глава Ци...

Он выпрямился, отряхнул руки о подол мокрой одежды. Но потом тут же глубоко склонился, чувствуя, как капли воды стекают с его рук на песок.

— Этот слуга хорошо постарался.

Голос Ци Суйхэ прозвучал неестественно ровно.

Синь Хуа не поверил своим ушам.

Он медленно поднял голову, ожидая подвоха. Ожидал, что сейчас на губах главы появится та самая, холодная усмешка, и он скажет: «Я пошутил. Иди работай дальше». Или — хуже — что он просто стоял и молчал, заставляя Синь Хуа гадать, что значит эта странная, неестественная похвала. Однако глава Ци просто стоял, сжав челюсти, будто даже эти несколько слов дались ему с трудом.

— Мне рассказали про твое трудолюбие. Рад, что мои слова не пропали даром.

«Что? Слова? Он что-то говорил?»

— Благодарю главу Ци за внимание.

Синь Хуа наклонился ещё сильнее.

— Нужно, чтобы до полуденной трапезы ты выполнил ещё одно поручение.

«Поручение?»

Синь Хуа почувствовал странное облегчение. Все встало на свои места. Похвала была лишь прелюдией к приказу.

— Какое у главы Ци для меня поручение?

— Ничего сложного. Просто нужно съездить за припасами. До полудня вернешься.

— Будет исполнено, Глава Ци.

Кошелёк был кожаным, тёмно-коричневым, с потёртыми краями и медной пряжкой, на которой кто-то когда-то выцарапал иероглиф «удача». Он был почти пустым. Синь Хуа слышал, как внутри что-то тихо позвякивает, несколько монет, не больше. Лист бумаги был жёлтым, дешёвым, тем сортом, который используют для черновиков, а не для важных документов. И на нём неровными, торопливыми иероглифами был нацарапан список — рис, соль, масло, несколько связок сушёной рыбы.

Ци Суйхэ бросил кошелёк и бумагу так, что они почти упали, и Синь Хуа пришлось ловить их на лету. Их пальцы не соприкоснулись ни на мгновение.

— Вот медяки и список.

Он развернулся и ушёл. Его плащ взметнулся, задев Синь Хуа по руке, легкое прикосновение, но от него по коже побежали мурашки.

«Что это было?..»

Сердце все еще бешено колотилось, но уже не от страха, а от недоумения. Ци Суйхэ не хвалил. Не давал простых поручений. Не уходил, не ударив.

«Может, он болен? Или меня накажут позже?»

Но раздумывать было некогда. До обеда оставалось мало времени. Опоздание точно не улучшило бы настроение главы Ци.

К тому же список был вполне обычный.

Он побежал к конюшне, чувствуя, как по спине разливается тепло.

«До обеда... Успею.»

Лошадь фыркнула, когда он вскочил в седло.

«А может...»

Он задержал взгляд на главном доме, на окнах, за которыми, возможно, стоял кто-то...

Но ставни были неподвижны.

«Неважно.»

Он тронул коня пятками. Ветер сразу рванул навстречу. Дорога в город была долгой. Но впервые за много лет она казалась ему легкой.

«Неужели Небо на миг смилостивилось?»

Мелькнула мысль.

«Но судьба раба — словно пыль под ногами коня, поднятая ветром лишь для того, чтобы снова упасть.»

Знакомые холмы и перелески, обычно такие обыденные, сегодня играли новыми красками. Золотистые стебли трав покачивались под ветром. Когда он въехал в небольшой лесок, сердце невольно защемило от красоты. Возможно, именно поэтому Синь Хуа не сразу услышал настораживающий топот копыт впереди. А когда звук наконец пробился сквозь очарование пейзажа, он лишь придержал поводья, не придав особого значения.

Очнулся он только тогда, когда перед ним, словно из-под земли, выросли три всадника. Их лица были скрыты грубой тканью.

Сердце Синь Хуа похолодело. Но тело, закаленное годами страха, среагировало быстрее мысли. Он резко развернул лошадь, вонзил пятки в её бока. Конь рванул вперед, едва не сбросив его. В ушах застучала кровь, смешавшись с бешеным топотом копыт преследователей. Они окружали его, как тигры загнанного зайца, смыкая кольцо все уже...

Бежать было некуда.

Но надежда, как упрямый росток бамбука, пробивающийся сквозь камень, все еще теплилась в его груди. Дрожащими пальцами Синь Хуа вытащил из-за пазухи узелок со своими сбережениями и протянул его тому, кто казался главарем.

— Добрые люди, это все, что у меня есть...

Разбойники переглянулись и рассмеялись:

— Слыхали, мы добрые люди!

— А что, разве не так?

— Конечно, так!

Главарь, широкоплечий детина с шрамом через бровь, выхватил мешочек. Но отпускать Синь Хуа не спешил. В его глазах мелькнуло что-то странное — не то сожаление, не то досада.

— Не повезло тебе, щенок.

Голос его звучал почти мягко, но в следующий миг мир взорвался белой болью. Что-то хрустнуло, то ли ветка под копытом, то ли его собственная кость. Он уже не узнал.

Последняя мысль, за которую зацепилось угасающее сознание, была до смешного бытовой:

«Припасы... же вчера... купили.»

Тем временем в поместье тоже было неспокойно. Ци Лань давно не чувствовал себя, как иссохший лист, оторванный от ветки и брошенный в бурный поток. Вчерашний день с братом растянулся в бесконечную пытку. Не было ни минуты покоя, ни секунды передышки... Сегодня даже мысль о выходе из покоев вызывала тошнотворную тяжесть во всем теле. Но нужно было найти Синь Хуа. Поговорить и объяснить...

Сегодня брат, наконец, оставил его в покое, но и Синь Хуа словно испарился. Ци Лань обыскал весь сад. Заглянул в конюшню. Даже пробрался в каморку слуги, но там было пусто. Когда же он решил оттуда уходить, то услышал голос:

— Ци Лань.

Тот не ответил.

— Ци Лань. — Повторил тот. — Ты слишком рассеян. Не заставляй меня повторять по сто раз.

Ци Суйхэ стоял в дверях, скрестив руки.

— Я внимательно слушаю.

— Наверняка только и думаешь о том, чтобы сбежать... Где ты был?

— Разве я и минуты свободной не заслужил? — Ци Лань сжал кулаки, чувствуя, как гнев поднимается по горлу горячим комом. — Ты будто своего приемника из меня делаешь.

— Не преувеличивай. И не уходи от ответа.

— Да, я нигде не могу найти Синь Хуа...

— Сдался он тебе... — Ци Суйхэ махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Я отправил его за продуктами. К обеду он должен уже вернуться.

Ци Лань выдохнул, но облегчение было преждевременным. Синь Хуа не вернулся ни к обеду, когда солнце висело в зените, ни вечером, когда длинные тени поползли по двору, ни даже следующим утром, когда роса еще сверкала на траве.

До города было не так далеко.

«С ним точно что-то случилось!»

Однако, когда Ци Лань пришёл с этим вопросом к брату, Ци Суйхэ, казалось, и бровью не повел.

— Сбежал с деньгами, собачий сын... — Он плюнул на пол, словно выплевывая горечь этих слов. — Так и знал, что нельзя ему доверять. Пэй!

«Сбежал? Вздор!»

Ци Лань стоял, не поднимая глаз. Он знал, что Синь Хуа не сбежал. Знал так же твёрдо, как то, что солнце встаёт на востоке. Но спорить сейчас — значило выдать себя с головой. И он промолчал. Стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой:

— Прикажешь преследовать его? — Ци Лань ухватился за эту соломинку, как утопающий. Он знал, что Синь Хуа не способен на предательство. Но это был шанс...

— Да как его теперь найдешь... — Старший брат вздохнул, разводя руками с театральным сожалением. — Я буду великодушен. Хорошо, что эта змея больше не отравляет своим ядом нашу жизнь. Деньги — не такая большая цена за жизненный урок.

Если брат не поможет, он пойдет сам. Но Ци Суйхэ, будто почуяв неладное, отпустил его только к полудню. И то ненадолго. Едва Ци Лань рванулся к конюшне, как брат материализовался перед ним, словно злой дух, появившийся из самого воздуха.

— Я так и знал. Стоило только отвернуться... И куда собрался?

— Искать Синь Хуа, — голос Ци Ланя звучал глухо и раздражённо. — Призвать его к ответу или выяснить, что случилось.

— Забудь уже о нем, сколько можно. — Ци Суйхэ схватил его за руку. — Иди в свои покои. И посиди там, пока не образумишься.

Ци Лань метнул взгляд за спину брата. Там уже стояли личные телохранители Ци Суйхэ. Одного он бы одолел без меча, но троих.

Покорившись, он позволил отвести себя в покои — некогда уютные, а ныне ставшие клеткой. Солнечные лучи, падающие через окно, казались ему тюремными решетками. За дверью топталась стража, под окном — еще двое.

«Дождаться ночи...»

Он собрал вещи в потертый платок. Это было немного еды, тыква-горлянка и кинжал. Спрятал узелок под подушку и прилег, притворяясь спящим.

«Синь Хуа, я найду тебя...»

Луна взошла, когда он открыл глаза. Тишина была настолько звенящей, что собственное сердцебиение казалось громом.

«Пора.»

Он подкрался к окну, затаив дыхание.

Все это время Синь Хуа блуждал в лабиринтах собственного сознания, натыкаясь то на острые углы страха, то на зыбкие тени воспоминаний.

Проснулся он от тупой боли. Что-то методично пинало его в живот, заставляя внутренности сжиматься. Когда он попытался вдохнуть полной грудью, что-то твердое во рту перекрыло воздух. Глаза, слипшиеся от сукровицы, с трудом разлепились. Перед ними проплывали клочья пыли, взбитые копытами.

Он лежал поперек лошади, как мешок с рисом. С каждым шагом животного ребра впивались ему в грудь.

«Жив...»

Эта мысль пронеслась первой. И тут же утонула в волне нового ужаса. Потому что вокруг слышались голоса и смех.

— Кх кх.

Откуда-то сверху прозвучал противный, скрипучий голос:

— Что очнулся? Лучше тебе ничего не вытворять, если не хочешь ещё раз получить по голове палкой.

Мир плыл перед глазами, когда Синь Хуа попытался поднять голову. Каждый мускул в теле безостановочно ныл. В висках стучало. Вокруг, словно дикие псы, кружили всадники. Их силуэты терялись в клубах дорожной пыли. Капюшоны скрывали лица, оставляя лишь тени вместо глаз. Воздух был густым от запаха конского пота и чего-то кислого, отчего в горле вставал ком.

— Что хочешь спросить, кто мы такие, раз так напрягся?

Синь Хуа почувствовал, как холодный пот стекает по спине. Его взгляд метнулся от одного разбойника к другому, безнадежно пытаясь найти в их глазах хоть искру человечности. Но встречал лишь ледяное безразличие, словно смотрел в глаза каменных идолов.

— Мы везём тебя к доброму господину, — голос говорившего звенел фальшивой веселостью.— Он решит, что с тобой делать.

Горькая правда сжала горло, как шёлковый шнур. Он был всего лишь товаром, куском мяса, который можно выбросить при первой же возможности. Жизнь раба не стоила и медяка, это он усвоил еще в поместье Ци.

«Бежать сейчас — искать верной смерти. Силы мои ничтожны, чтобы уйти от такой погони.»

— Лян Цзи, судя по звёздам, осталось совсем немного. Около шестидесяти ли. Дальше пройдём через тайный ход.

— Хорошо. Поторопите коней. Нам нужно успеть к восходу.

— Да!

Резкий рывок вперед вновь погрузил его в пучину боли. Мир сузился до пыли, копыт и собственного стонущего дыхания, пока сознание снова не уплыло в темноту.

Того самого места они действительно настигли к утру. После того, как они вошли в какую-то пещеру, то сразу очутились в другом месте. Кажется, это место обладало способностью перемещать людей. Перед ними возвышались массивные ворота. Охранники в черных масках изучали пришедших взглядами, будто торговцы оценивающий скот на убой.

— Кто такие?

— Моë имя Лян Цзи. Прибыл к Князю Пустоши с товаром по его поручению.

Грубые руки обыскали его с головы до ног. Пальцы болезненно впивались в ребра, проверяя каждую складку одежды. Когда ничего подозрительного не нашлось, ворота со скрипом раскрылись.

Лян Цзи соскочил с коня с грацией хищной кошки и бросил через плечо:

— Несите мальчишку за мной.

Когда они проследовали за стражниками, то оказались в тронном зале. Темные драпировки зала поглощали свет. В воздухе стоял тяжелый аромат благовоний, смешанный с чем-то сладковато-гнилостным. Князь Пустоши восседал на троне. Его пальцы играли с локоном одной из наложниц, чьи глаза сверкали пустым стеклянным блеском.

— Господин, нам уйти?

Перешепнулись наложницы.

— Кто же вас прогоняет? — Улыбнулся Владыка Пустоши, погладив одну по спине. Девушка засмеялась, уставившись на людей перед троном.

Лян Цзи вошел с поклоном, заставившим его кости жалобно хрустнуть.

— Господин, полмесяца назад вы просили найти мне нефритового красавца, коего не видел свет. Я объездил много земель. И вот наконец готов преподнести вам его!

Синь Хуа безжизненно повис в руках стражников. Его бледное лицо с запекшейся кровью на губах выглядело как фарфоровая маска.

— Хэн.

Князь Пустоши поднялся с трона. Его шелковые одежды шелестели, как змеиная кожа. Холодные пальцы вцепились в подбородок юноши. Действительно достойная и занятная орхидея.

Золотая кровь на губах Синь Хуа растерли с почти нежной жестокостью. Глаза Владыки чуть расширились. Он помолчал, а потом спросил:

— И сколько вы за него хотите?

— Что вы, господин, совершенно бесплатно. Единственной просьбой этой скромной персоной будем... помочь нам, когда настанут не слишком лёгкие времена. О большем и не прошу.

Владыка Пустоши отпустил подбородок Синь Хуа и вернулся к трону.

— Так и быть. И Су, сделай расписку в двух экземплярах, чтобы этот господин не беспокоился. Когда ему понадобится помощь, мы её непременно окажем.

— Да, Владыка.

— Стража, отнесите его в комнату. И позовите, когда проснётся. А мы пока закончим с формальностями.

Стража занесла мальчишку в комнату и положила на кровать. Комната оказалась неожиданно светлой, но от этого не менее пугающей. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь решетчатое окно, рисовали на полу клетку из теней. Когда сознание вернулось к Синь Хуа, первое, что он ощутил — чужое прикосновение на руке.

Он весь сжался и рванулся, забившись в угол кровати. Даже не успев рассмотреть, кто сидит рядом с ним. Одеяло стало его единственной защитой, хрупким барьером между ним и сидящим напротив. Старик лишь вздохнул, продолжая перебирать что-то в своей потертой сумке. Его морщинистое лицо напоминало высохшую грушу. Глаза смотрели с усталой покорностью.

— Хочешь есть? Ты не ел уже два дня. С таким хлипким телом ты долго не выдержишь. Да и с тем, к кому ты попал, с таким телом... Точно скоро дух изведешь.

— Где я?

— Где ты? Дитя... Во владениях Князя Пустоши. Слышал что-то о нём?

Синь Хуа покачал головой, чувствуя, как страх сжимает горло тугим кольцом. От этих движений голова сразу закружилась.

— Влиятельный господин в наше время. Я бы с ним не спорил. Тебя привезли работорговцы. Видимо дом твой довольно далеко. Я перевязал твою рану на затылке. Не беспокой её. Через три дня повязку нужно будет сменить. Не мочи её, иначе может случиться заражение. На этом моя задача выполнена, поэтому доброго вам дня, юноша.

— Подождите! — его голос сорвался на крик. — Прошу вас, укажите путь... Этот ничтожный не ведает, как поступить!

Старик медленно обернулся. Его мутные глаза смотрели сквозь Синь Хуа, будто видели не его, а десятки таких же отчаявшихся юнцов до него.

— Ты не в том положении, чтобы делать выбор, юноша. Князь Пустоши не простит тебе попытки сбежать. Лучше оставь мысли о побеге. Здесь, в его владениях, нужно быть осторожным.

— Но я должен найти способ вернуться домой!

Старик вздохнул:

— Я понимаю твоё желание. Но человек под чужой крышей вынужден склонять голову. Лучше прислушайся к моим советам. У Князя Пустоши свои правила. Нарушать их — значит искать верной смерти. Его воля здесь — закон Неба и Земли.

Старик поклонился. И дверь закрылась. Синь Хуа остался один в кольце давящей тишины. Комната вдруг показалась ему меньше. Стены сдвигались, потолок опускался, воздух становился густым и тяжёлым. Он подошёл к столу. Его ноги подкашивались, будто после долгой болезни. Пальцы дрожали, когда он взял лепешку. Первый кусок застрял в горле, второй показался безвкусным, как глина.

«Что я буду делать?»

В поместье Ци он был никем. Жизнь слуги дешевле травы у дороги. Разве кто-то заметит его отсутствие? Разве кто-то бросится на поиски?

Но вдруг в памяти всплыло лицо. Тёмные глаза, тёплые пальцы, шепот в темноте...

«Ци Лань...»

Сердце сжалось от нового удара. Даже если... Даже если он попытается, как он сможет найти его здесь, в этом лабиринте чужих владений?

Но этот юноша, о котором сейчас думал Синь Хуа, был действительно отчаянным человеком. Он скакал всю ночь, не чувствуя усталости. Ветер свистел в ушах, хлестал по лицу, смешиваясь с горьким вкусом страха на губах за другого. Каждый поворот дороги, каждый встречный путник — всё казалось бесполезным. Как выловить луну со дна моря? Как описать того, чей образ жил только в его сердце?

— Дядюшка, простите, вы не видели молодого человека вот такого роста в простых коричневых одеждах здесь? Вот он. Посмотрите на рисунок.

Старик медленно поднял голову. Его глаза, мутные от возраста, изучали рисунок с болезненной тщательностью.

— Хэн. Видел...

Кровь отхлынула от лица Ци Ланя. Он не ожидал такой удачи!

— Правда?! Куда-куда он пошёл?!

— Точнее будет сказать, куда его повезли...

— Повезли? Что?

— Я видел его в лесу, а ещё свору людей, которые увезли его на лошадях. Судя по внешнему виду, это были работорговцы. Они часто здесь промышляют. А потом везут их в район южного Тянь-Шаня. Вот там и ищи этого молодого господина.

Ци Лань протянул деньги дрожащей рукой, но старик отстранился, будто его обжигало серебро.

— Спасибо вам, дядюшка!

— Будь осторожен.

Ци Лань поехал дальше. Старик улыбнулся и поспешил удалиться.

Дорога впереди терялась в пустынных далях. Южный Тянь-Шань — это дни пути на лошади.

Но он уже скакал вперёд, не оглядываясь.

Через некоторое время Князь Пустоши беззвучно вошёл в покои Синь Хуа. Его тень скользнула по стене, прежде чем сам Владыка предстал перед юношей.

— Ты уже проснулся?

Синь Хуа вздрогнул так сильно, что ложка с супом замерла на полпути ко рту. Горячая жидкость обожгла горло, вызвав спазм. Он закашлялся, чувствуя, как лицо заливает краска страха.

— Чего ты так боишься, разве я что-то тебе сделал?

Голос Владыки звучал спокойно. Синь Хуа ощущал, как язык прилипает к нёбу. А пальцы непроизвольно сжимают край кровати. Его тело, помнящее каждую полученную в жизни побои, уже готовилось к удару. Князь Пустоши сделал шаг вперед. И Синь Хуа тут же отпрянул. Спина ударилась о стену, руки инстинктивно закрыли голову. В глазах мужчины мелькнуло что-то странное. Это был не гнев, а скорее интерес.

— Тебе не стоит меня бояться. В самом деле. Я пришёл не для пыток.

Синь Хуа прижался к стене сильнее, будто пытался раствориться в камнях. Его дыхание стало частым и поверхностным. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку.

Князь Пустоши вздохнул:

— Я понимаю, что ты напуган.

Князь Пустоши медленно опустился на край кровати.

— Я знаю, что ты попал в сложную ситуацию. Я могу предложить тебе защиту.

Слова повисли в воздухе, словно сеть из шелка и стали. Синь Хуа почувствовал, как в горле пересыхает.

Он сглотнул, прежде чем прошептать:

— Защиту? Зачем вы здесь?

Мужчина наклонил голову:

— Путь Неба неисповедим, и судьба порой приводит под мой кров удивительные ростки, таящие неведомый дар.

— Как... какой дар?

Князь Пустоши улыбнулся.

— Ты пережил нападение работорговцев и остался в живых, несмотря на все трудности. Это говорит о твоей силе и выносливости. Я хочу использовать твою силу в своих целях.

Сердце Синь Хуа сделало болезненный кувырок в груди. На мгновение ему показалось, что перед ним открывается дверь... Но тут же он понял, что это всего лишь другая клетка, пусть и позолоченная.

— Этот ничтожный раб недостоин служить великому господину. Осмелюсь просить... Отпустить меня домой.

Князь Пустоши нахмурился. Комната внезапно стала холоднее.

— Юноша, ты еще не постиг законов этого мира. Здесь, под моим небом, воля господина — закон для подданного. Твоя судьба теперь в моих руках.

Синь Хуа выпрямился, насколько позволял его дух:

— Что вы... Что вы от меня хотите?

Князь Пустоши встал. Его тень легла на юношу, словно туча, закрывающая луну.

— Сначала мы тебя переоденем. Смотреть на тебя плачевно, весь в рванье. Я пришлю швей. Они снимут мерки, а пока походишь в этом.

В дверях появилась служанка — безликая тень в серых одеждах. Она протянула свёрток, не поднимая глаз. Одежда была мягкой, почти невесомой в руках. Однако Синь Хуа чувствовал её тяжесть. Это был первый камень в фундаменте его новой тюрьмы.

— Этот слуга благодарит господина.

— Переодевайся. Потом стража тебя проводит в нужное место.

Когда дверь закрылась, Синь Хуа остался один с новыми одеждами и новыми страхами. Ткань скользила между пальцами. Она была дорогая, но холодная. Каждый шов, каждая складка казались ему петлями невидимой сети, в которую он всё глубже запутывался.

Переодевшись, Синь Хуа поймал своё отражение в тусклом зеркале, купающемся в скупых лучах закатного солнца. Серый ханьфу облегал его фигуру, словно вторая кожа.

«Теперь я похож на кого-то из господ, но я всего лишь раб.»

Его пальцы дрожали, когда он проводил по гладкой ткани. Эта одежда казалась ему чужим панцирем, праздничным нарядом для представления, в котором он не знал своей роли.

Через время в дверь постучали. На пороге стояли двое стражей. Один высокий и широкоплечий, другой пониже, но с глазами, которые видели насквозь. Их взгляды скользнули по нему с холодным любопытством.

— Мы проводим тебя. Следуй за нами.

Коридоры дворца, вопреки ожиданиям, дышали спокойствием. Светлые стены, украшенные изящной резьбой. Мягкие ковры под ногами. Всё это создавало обманчивое ощущение безопасности. Отсутствие цепей и строгого надзора сбивало с толку. И мысли о побеге постепенно рассеивались.

Когда они вошли в тронный зал, спиной к ним стояла одинокая фигура. Тень от его плеч растягивалась по полу, как крылья феникса.

— Можете идти.

— Да!

— Да!

Синь Хуа чувствовал, как капли пота стекают по спине.

«Почему и слова не скажет? Он меня проверяет?»

— Пошли...

Этот голос прозвучал так неожиданно мягко, что Синь Хуа вздрогнул.

«Этот голос... такой грустный?»

Они шли по длинному коридору, освещённому лишь трепещущими языками пламени в настенных факелах. Пока не достигли какой-то комнаты. Они вошли внутрь. И мужчина велел ему сесть на кровать.

— Признаться, когда я велел привезти мне нового слугу, я не мог предположить, что они привезут тебя. Сначала у меня были другие планы, но потом...

— Что вы имеете ввиду, господин...?

Князь Пустоши обернулся, и в его глазах что-то вспыхнуло:

— Когда-то давно, когда я был молод, я только начинал свой путь. У меня было много врагов и недоброжелателей. Моя тогдашняя жена до смерти сумела подарить мне сына.

Он замолчал. Провёл ладонью по лицу. Когда он заговорил снова, голос его был тихим, почти мёртвым.

— Но потом дитя заболело и умерло. Так я думал до этого момента.

— Я сожалею, господин...

Синь Хуа сидел, склонив голову. И он совсем не ожидал, что этот человек сейчас резко развернётся и схватит его. Мужчина двинулся с такой скоростью, что Синь Хуа не успел даже моргнуть. Одно мгновение он стоял на расстоянии трёх шагов. А в следующее — его руки уже сжимали плечи Синь Хуа. Пальцы впивались в ткань ханьфу.

Пальцы Князя Пустоши впились в плечи Синь Хуа с такой силой, что он вскрикнул. Ногти вдавились в ткань. И Синь Хуа почувствовал, как они царапают кожу, оставляя на ней горячие, зудящие следы.

— Но я знаю, что это ты!

Плечи юноши тут же вжались в шею, спина сгорбилась, голова опустилась так низко, что подбородок коснулся груди. Он был настолько шокирован, что первое время не мог выдать и звука. Глаза мужчины налились кровью, превратившись в два кровавых озера безумия.

В них не было ни разума, ни жалости, ни той холодной расчётливости, которой славился этот человек.

— Вы... вы... шутите? — голос Синь Хуа сорвался на хрип, когда он пытался вырваться из хватки. — Я не помню вас. Я не знаю, кто вы! Вы безумны!

— Глупое дитя. Как ты можешь помнить, если тебе не было и года, как тебя отняли у меня. И вот после стольких лет.

— Господин, вы безумны! Это не могу быть я! Мои отец и мать простые крестьяне. После их смерти меня воспитывал дядюшка. Меня продавали после его смерти раз за разом. Потом я попал в клан Ци, где и служу сейчас. Моя мать и отец были живы. Я знал их, вы не можете быть моим отцом!

Князь Пустоши отпустил его и отступил. Синь Хуа почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его колени сами собой подогнулись, а горло свёл спазм.

— Господин, пощадите! Этот ничтожный слуга недостоин вашего гнева!

Он пал на колени. Его пальцы вцепились в подол княжеского одеяния. Юноша зажмурил глаза, готовясь к удару. Вдруг что-то изменилось в глазах этого человека. Безумие отступило.

— Наверное, этот старик поспешил. — Он покачал головой. — Ведь ты только прибыл. Толком не знаешь, где ты, кто я, а я с такими речами. Пошли, я покажу тебе мои владения.

Синь Хуа смог подняться только со второго раза, несколько раз покачнувшись. И то, вероятно, по тому, что Владыка на него пристально смотрел. Они вышли в коридор. И Синь Хуа был вынужден последовать за ним.

Владения Князя Пустоши действительно можно было назвать империей. Башни и павильоны терялись за горизонтом. Сады раскинулись на сотни ли. А слуги сновали туда-сюда без остановки.

— Можно...

—Ты что-то хочешь спросить? Почему молчишь?

Синь Хуа почувствовал, как в горле встаёт ком.

— Да, господин, этот никчёмный хотел бы узнать... кто меня продал вам? Я слышал, как торговцы переговаривались. Но я же так старался, почему...?

Он не закончил фразу. Не мог. Потому что конец этой фразы — «почему меня продали» — был слишком страшным, чтобы произносить его вслух. Слишком унизительным. Слишком больным. Он, который выкладывался каждый день, который терпел побои и унижения, который угождал и прислуживал, надеясь, что его заметят, оценят, может быть, даже... Но его вновь продали.

Лицо Князя Пустоши стало непроницаемым, как каменная маска.

— В жизни так и бывает. Я не вдавался в подробности, но на сколько мне известно тебя продал один из братьев Ци. И к работорговцам ты попал не случайно. Кажется, младший. Больше ничего не спрашивай. Не знаю ничего про это.

Он резко отвернулся, устремив взгляд на окно.

— Младший?

Синь Хуа думал, что сейчас задохнётся. Горло настолько сжало, что он почти заставил себя сделать вздох. Он пошатнулся, оперевшись о стену. И схватился за лоб одной рукой.

«Ци... Ци Лань... Почему?»

Ци Лань — тот самый, который улыбался ему, когда никто не видел. Который приносил сладости в его каморку, рискуя быть замеченным. Который смотрел на него так, будто он был не слугой, не тенью, не никчёмным рабом, а кем-то важным. Кем-то, ради кого стоило жить. Этот Ци Лань продал его?

Синь Хуа не заплакал. Не посмел. Он просто стоял, привалившись к стене, и чувствовал, как внутри что-то умирает.

— Нет! Это неправда! Он не мог!

Князь Пустоши смотрел на него спокойно, устало, как смотрят на ребёнка. В его глазах не было ни гнева, ни сочувствия, а только бесконечная, тяжёлая усталость человека, который слишком много видел и слишком много знает.

— Не беспокойся, теперь у тебя начнётся новая жизнь. Как, говоришь, тебя зовут?

Этот вопрос прозвучал так неожиданно, что Синь Хуа на мгновение растерялся, погружённый в свои мысли. Его бескровные губы едва шевельнулись. Кажется, он что-то сказал. А потом понял, что даже не запомнил, что конкретно:

— Имя этого слуги Синь Хуа...

Новая жизнь. Он обещал новую жизнь. Но Синь Хуа не хотел новой жизни. Он хотел старую, в которой был Ци Лань. Ту, в которой он просыпался по утрам и знал, что где-то в этом доме есть тот, кто смотрит на него не как на мебель. Ту, в которой была надежда.

— Хорошо. Отныне ты можешь ходить там, где ты захочешь, но... Только в сопровождении Вэй Инцзы.

Синь Хуа тяжело выдохнул, всё ещё находясь в глубоком смятении. Он хотел, чтобы этот день поскорее закончился. Или чтобы это было просто дурным сном. Этот человек был явно безумен. Нужно было найти способ, как отсюда сбежать.

«Вэй... Кого?»

Из тени материализовалась фигура. Длинные чёрные волосы струились по плечам. Вуаль, свисающая с чёрной шляпы, скрывала лицо, оставляя лишь блеск глаз. Поклон этого человека был изящным. Однако в каждом движении чувствовалась скрытая угроза.

— У меня сегодня много дел, поэтому встретимся за ужином.

Когда Князь Пустоши удалился, Синь Хуа почувствовал, как воздух снова хлынул в его лёгкие. Его колени дрожали, но он крепко сжал кулаки, вонзая ногти в ладони. Боль помогала не потерять сознание.

Человек встал напротив и сказал:

— Здравствуй.

Юноша с чуть открытым ртом посмотрел на удаляющуюся фигуру. А потом медленно соскользнул по стенке вниз, ударившись о пол.

Кажется, он погряз в болоте, из которого не было пути наружу.

____

Выражение «как выловить луну со дна моря» (海底捞月 — hǎidǐ lāo yuè) — это классическая китайская идиома, которая означает бесполезные, тщетные усилия, попытку достичь невозможного или погоню за иллюзией.

*

В китайской поэзии «шёлковые сети» (丝网 — sī wǎng) часто метафора коварных обещаний, а «стальные путы» (钢铁枷锁 — gāngtiě jiāsuǒ) — символ неволи.

*

Фэнь — мера длины. Примерно, 3,33мм.

Ты желаешь именно этого? (这就是你想要的吗？)

Ци Лань стоял, как гора Тайшань перед натиском шторма. Его меч сверкал в лучах заходящего солнца.

— Меня твоей яростью не сломить, тварь!!! — его голос прозвучал резко, разрезая глухую тишину пустыни.

Башэ извивалась перед ним. Её чешуя переливалась ядовитыми зелёными оттенками. Глаза светились ярко-зелеными огнями. Когда она снова ринулась в атаку, воздух наполнился свистом её огромного тела. Ци Лань почувствовал, как ветер от её движения бьёт по лицу, но не дрогнул. В последний момент он скользнул в сторону. Меч в его руках описал широкую дугу.

— Ааааа! — Его крик смешался с ревом раненой змеи.

Клинок вонзился в чешую. Тёмная кровь брызнула на песок, оставляя за собой дымящиеся пятна. Башэ забилась в ярости. Её хвост бил по дюнам, поднимая тучи пыли. Ци Лань едва успевал уклоняться. Его тело двигалось с грацией лани.

Внезапно он вспомнил отцовские слова, которые звучали в его памяти, как далёкий колокол: «В бою важна не только сила, но и ловкость». Сосредоточившись, он начал танцевать со смертью. Его шаги были лёгкими, как падающие лепестки, а удары стремительными.

---

Вэй Инцзы стояла неподвижно, как изваяние из камня.

Взгляд, которым она окинула Синь Хуа, был холоднее зимнего ветра.

— Послушай. — Её голос был сух, как шелест опавших листьев. — Я не твой враг. Страхи свои оставь позади. Пойдём.

Синь Хуа почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Каждый шаг по длинному коридору давался с трудом. Стены, украшенные замысловатыми фресками, казались ему клеткой, а тихий шелест одежд Вэй Инцзы предсмертным шёпотом.

— Спасибо. — его голос прозвучал неестественно громко в этой давящей тишине. — А куда... Куда мы пришли?

Комната тихо открылась перед ними. Полки, уходящие ввысь, были заполнены свитками и томами. Их переплёты переливались в свете ламп.

— Это собрание книг клана Куан. Вот те книги, которые тебе нужны. Владыка попросил проследить, чтобы ты их всех прочитал от корки до корки. Можешь приступать прямо сейчас. Ты же обучен грамоте?

— Да... — Это было роскошью для раба, но дядюшка Лю в детстве действительно научил его основам.

Её слова повисли в воздухе. Синь Хуа медленно подошёл к столу. Его пальцы дрожали, когда он касался страниц. Казалось, что каждый иероглиф на них был написан не чернилами, а чьей-то кровью.

Вэй Инцзы тем временем устроилась на подоконнике. Её силуэт чётко вырисовывался на фоне заката. Она смотрела вдаль. Однако Синь Хуа чувствовал, что каждое его движение находится под её неусыпным контролем.

Отказываться было неприлично, да и что ему ещё нужно было сейчас? Лучше слушаться, иначе могут и наказать. Юноша устроился за небольшим столиком с горящей лампой. Он развернул первый свиток. Перед его глазами поплыли строки, написанные изящной каллиграфией. Но вместо знаний они несли в себе лишь новые вопросы, которые, как ядовитые змеи, обвивались вокруг его сознания.

Синь Хуа провёл пальцами по пожелтевшим страницам, ощущая подушечками шероховатость бумаги. Его глаза скользили по строкам, как по узкой тропе над пропастью.

«Основатель клана Куан оставляет наставления для будущих поколений, что бы те сумели сохранить величайшие знания и техники семьи Куан.»

Губы Синь Хуа непроизвольно сложились в горькую усмешку. Эти слова звучали как насмешка. Какое величие могло быть в клане, который теперь промышлял работорговлей?

«Давно я не видел таких иероглифов, трудно читать.»

Он щурился, пытаясь разобрать архаичные символы. Каждый иероглиф давался с трудом, словно сопротивляясь его пониманию. Воздух в библиотеке был густым от запаха старой бумаги и воска, наполняя лёгкие тяжёлой сладостью.

«Я, Куан Чжоу, основатель клана Куан, призываю своих последователей никогда не сходить с пути, который уготовлен вам судьбой. Пусть правила, записанные ниже, направляют вас в этом нелёгком пути.»

Слова звучали в его голове торжественно и печально. Синь Хуа представил себе этого человека. Наверное, благородного старца с глазами, полными мудрости. Как же далеко ушли его потомки от этих идеалов!

Девиз клана:

«В единстве — сила, в знании — мудрость, в гармонии — вечность.»

1. Каждый член клана должен поддерживать других, обеспечивая взаимопомощь и защиту.

2. Постоянное изучение техник и философии — основа нашего существования. Члены клана обязаны развивать свои навыки и делиться знаниями.

3. Все действия должны быть направлены на защиту чести клана. Необходимо уважать старших и мудрых.

4. Заклинатель должен уметь контролировать свои эмоции и принимать взвешенные решения, особенно в сложных ситуациях.

5. Мы живем в согласии с природой и используем ее силы с уважением. Наносить вред окружающей среде недопустимо.

6. Знания о секретных техниках и заклинаниях должны оставаться в пределах клана. Раскрытие секретов — тяжкое преступление.

Он остановился на этом месте, чувствуя, как в груди закипает что-то горькое. Где теперь это единство? Где мудрость? Всё превратилось в прах, как осенние листья под ногами.

Его пальцы дрожали, когда он переворачивал страницу. Правила сменяли друг друга. Каждое слово било по сознанию, не находя единства с тем, что он видел вокруг.

«Если так посмотреть, то помыслы основателя клана Куан были довольно чисты. Почему же сейчас клан Куан занимается работорговлей? И вообще не следует пути, заложенному основателем? Что могло произойти?»

Вопрос повис в воздухе. Синь Хуа углубился в бумаги. Его глаза выхватывали имена, даты, линии родства. И вдруг.

«Постойте, а почему здесь ветвь идёт в другую сторону и... Тут появляется клан Ло?»

Он наклонился ближе, почти касаясь страницы носом. Чернила здесь были другими — более тёмными, словно подмешанными с кровью. И правила... Они изменились до неузнаваемости.

«Тьма — наша сила, страх — наше орудие, власть — наша судьба.»

Правила клана:

1. Власть достигается через внушение страха и уважения. Каждый член клана должен уметь внушать трепет своим врагам.

2. Магические знания и техники должны храниться в тайне. Раскрытие секретов клана карается смертью.

3. Заклинатели должны уметь находить и использовать слабости других для достижения своих целей.

4. Каждый член клана обязан быть преданным и защищать интересы клана, даже если это требует жертвы.

5. Сомнения и сожаления — слабости. Необходимо действовать решительно и безжалостно, чтобы добиться успеха.

6. Заклинатели должны развивать навыки манипуляции и интриг, чтобы контролировать обстоятельства и людей вокруг.

«Что же столь сильно исказило путь клана?»

Он попытался проследить ветвь клана ниже и оказалось, что у Куан Нюэ и Ли Су действительно родился наследник. Но девушка числится погибшей и ребёнок тоже.

Синь Хуа стоял, словно его ноги обвили корни. Его пальцы непроизвольно впились в дверной косяк.

Губы дрожали, когда он прошептал:

— Могу ли это быть действительно я?

Вопрос повис в воздухе. Ответ пришёл неожиданно:

— Я всё ещё сомневаюсь в этом, хотя хозяин уверен полностью... Смеешь спорить с Владыкой Пустоши? Его слово — закон. Задача Наследника — повиноваться. — Прозвучал лёгкий, холодный вздох. — Мне нет дела. Такой наследник... не нужен даже врагу.

Эти слова ударили по сознанию, как град по молодой листве. Синь Хуа почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Осмелюсь спросить, госпожа... На чем основана уверенность господина? Ведь, если верить его словам, мне не было и года, как нас разлучили.

Девушка повернула голову. Лунный свет скользнул по её лицу, сделав его похожим на фарфоровую маску.

— Гм. Лишь в жилах правящего рода Куан течёт золотая кровь. — Её взгляд скользнул по его лицу. — И черты... сходство есть. Не стану отрицать.

— Кровь?

Его пальцы дрогнули, коснувшись заживающей раны на брови. Под ногтями остался золотистый отблеск. Не причуда света, а реальность, которую он раньше объяснял себе скудным питанием.

— Неужели больше не у кого её нет?

— Ты видел много в своей жизни Князей демонов? Князь Пустоши — единственный и непревзойдённый Князь демонов, вечный Владыка. Он построил своё княжество, весь подземный город демонов подчиняется ему.

Слова падали в его сознание беззвучно, но с тяжестью камня. Синь Хуа посмотрел на свою ладонь — обычную, человеческую. Или нет?

— Получается... Во мне течёт кровь Владыки демонов?

Девушка встала. Её тень вытянулась по стене.

— Слишком много вопросов, юный Принц. Всё придёт в своё время. Хотите продолжить или пойти в свои покои?

---

Комната встретила его знакомой прохладой, но покоя не принесла. Синь Хуа скользнул по стене вниз, обхватив колени руками.

Воспоминания нахлынули, как прилив:

Дядюшка Лю с его морщинистым лицом и тёплыми руками, учивший его читать. Его голос, рассказывающий о доброте и чести... Всё это теперь казалось лишь тонкой ширмой, за которой скрывалась жестокая правда.

Он вскочил. Потом подошёл к окну. Звёзды мерцали холодными огнями, будто смеясь над его смятением. Внезапно в груди что-то сдвинулось. Он повернулся. Взгляд упал на старый меч в углу. Лезвие блеснуло в лунном свете.

Когда он вышел в коридор, стража неожиданно опустилась на колени. Их шёпот «наследный Принц» зазвенел в ушах. Сердце бешено колотилось, когда он шёл по длинному коридору к кабинету отца. Дубовая дверь открылась с торжественным скрипом. Внутри царил уютный полумрак. Свечи мерцали в массивных подсвечниках, отбрасывая танцующие тени на стены. За столом сидел мужчина. В его глазах Синь Хуа увидел то же золотистое мерцание, что и в своём отражении.

В этот момент он окончательно понял, что бежать бесполезно. Правда, как хищник, всё равно настигнет его. Оставался лишь один путь.

— Господин, простите за беспокойство, юный Принц хочет вас видеть.

— Пусть заходит.

Синь Хуа сделал шаг вперёд. Мягкий свет свечей озарял массивный стол, за которым сидел мужчина с серыми прядями на висках и проницательным взглядом.

Тяжелая тишина повисла в кабинете, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Синь Хуа стоял, ощущая, как капли пота медленно струились по спине. Его сердце колотилось так громко, что казалось, его стук слышен даже за толстыми стенами.

— Синь Хуа, — голос отца прозвучал мягко, но в этой мягкости таилась стальная твердость, — Что привело тебя сюда в такой поздний час?

Юноша почувствовал, как язык прилипает к сухому нёбу. Губы дрожали, когда он наконец выдавил из себя:

— Отец... Я...— Жар стыда разлился по его щекам, окрашивая их в багровые тона. Он опустил глаза, не в силах выдержать проницательный взгляд. — Прости, Отец... путь демона... он не для меня. Я всю жизнь жил, как обычный человек. И для меня это всё так непривычно.

Князь Пустоши сидел неподвижно. Его пальцы медленно барабанили по резному подлокотнику. В глазах мелькали искры. То ли гнева, то ли разочарования.

— Видеть страдания невольников... Отец, разве наш род всегда так поступал? Я читал правила предков...

Тень пробежала по лицу Князя Пустоши. Он наклонился вперед. В этот момент Синь Хуа увидел в его глазах что-то неожиданное. Это была не злость, а скорее печаль.

— Сын мой, — голос его был тих, словно шорох осенней листвы, — ты многого не понимаешь. Сила — это меч с двумя лезвиями. Одно рубит врагов, другое — душу того, кто держит рукоять. Власть над миром начинается с власти над собственной тьмой.

Синь Хуа почувствовал, как в груди разгорается странное чувство. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

— Но это не может быть единственным путем, — голос юноши окреп, обретая неожиданную твердость. — Я видел, как страдают люди. Разве нельзя быть сильным и при этом не причинять боль другим?

Князь Пустоши откинулся на спинку кресла. Его тень на стене превратилась в угрожающий силуэт. В воздухе запахло грозой.

— Возможно, ты прав, — слова падали медленно, как капли дождя перед ливнем. — Но тот, кто хочет изменить течение Великой Реки, должен быть готов быть сметенным ее водами. Сила стихии не терпит дерзости.

Синь Хуа ощутил, как по спине пробежали мурашки. Воспоминания нахлынули волной — удары, голод, унижения. Каждое из них жгло, как раскаленный уголь.

— Это так, — его голос дрогнул, но не сломался. — Но я не хочу, чтобы другие проходили через то, что пережил я. Я верю, что можно изменить мир, не прибегая к убийствам.

Князь Пустоши резко встал. Его плащ взметнулся, как крылья феникса. Он подошел к окну. Долго смотрел на звезды, прежде чем обернуться.

— Изменить мир? — его губы искривились в подобии улыбки. В глазах не было радости. — Это сложно. Многие пытались. Большинство из них погибли, не оставив после себя ничего, кроме пепла.

Он сделал шаг вперед. Синь Хуа почувствовал, как воздух вокруг стал гуще, тяжелее дышать.

— И ты веришь, что твоего нынешнего духа хватит на это? — Куан Нюэ протянул руку. Его пальцы коснулись плеча сына. Прикосновение было одновременно теплым и ледяным. — Давай вот как поступим. Мне нужен один артефакт. И я могу поручить его тебе найти. Если ты справишься, то я подумаю над твоими словами.

Синь Хуа замер, чувствуя, как судьба протягивает ему нить — тонкую, как паутина, но возможно, единственную, за которую стоит ухватиться. Ни в этой жизни, ни в какой иной не быть демоном.

— Хорошо. Я готов.

Слова повисли в воздухе. Князь Пустоши смотрел на сына. В его глазах плескалась странная смесь надежды и отчаяния.

— Молодой бамбук гнется под ветром, но не знает силы корней старого дуба, уходящих в самую тьму земли. Тебе всего шестнадцать. Не погуби себя напрасно.

Голос отца прозвучал мягко, но за этой мягкостью скрывалась стальная твердость, словно шелк, обернутый вокруг клинка. Синь Хуа почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

— Что я должен сделать, отец?

Князь Пустоши медлил, будто боролся сам с собой. Тени в комнате шевелились, обрамляя его фигуру. Но он все же начал.

— Давно из нашего рода пропала одна реликвия. Тебе нужно её отыскать. Если сможешь её достать, я помогу тебе перестать быть демоном. Это сложно, опасно, но не невозможно. Такие ритуалы уже проводились. Тем более с твоим нынешним духом тебе это пойдёт только на пользу.

За этими словами скрывалось нечто большее. Темные и тревожные мысли витали между ними.

«Сын, я надеюсь, ты одумаешься и откажешься. Это очень опасно. И я выбрал это испытание только для того, чтобы ты... Я не хочу тебя терять снова...»

— Какой же твой ответ?

Синь Хуа замер. В его груди бушевала буря. Страх сжимал горло. Однако где-то глубоко внутри, в самых потаенных уголках души, уже разгорался огонь. Огонь, который не давал ему сдаться.

— Я...

Он остановился, колеблясь между бездной страха и вершиной решимости. Глаза его, обычно такие ясные, теперь потемнели.

— Я понимаю, что это рискованно. Но я хочу попробовать, отец. Я хочу быть человеком...

Отец вздохнул. И этот вздох был похож на шум ветра в мертвом лесу.

— Твоё сердце ещё не постигло этой истины, сын мой.

Его голос дрогнул, как тонкая нить, натянутая до предела.

— Реликвия охраняется не только магией, но и древними существами, которые не потерпят вторжения. Ты готов к тому, что, возможно, умрёшь?

Синь Хуа сжал кулаки. В его жилах закипела кровь. Та самая, что была смешана с демонической сущностью. Теперь она звала его, шептала, манила в бой.

— Если это то, что мне нужно, чтобы стать тем, кто я есть, я сделаю это.

Князь Пустоши посмотрел на него. И в его взгляде смешались гордость и тревога, как два враждующих потока, сталкивающихся в бурлящем водовороте.

— Твоя решимость крепка. Но помни, что в этом мире нет ничего простого.

Он сделал шаг вперед. Тени вокруг них сгустились.

— Я дам тебе все необходимые знания, но ты должен быть готов ко всему.

Синь Хуа кивнул.

— Что мне делать дальше?

— Сначала ты должен собрать информацию о том, куда могла деться реликвия. Потом изучить, как туда добираться.

Отец поднял руку. В воздухе замерли тонкие нити теней, переплетаясь в загадочные символы.

— Я дам тебе доступ к древним текстам, но помни: ни один шаг не должен быть сделан легкомысленно.

— Этот сын готов, отец. Он не подведет.

И в этот момент Князь Пустоши положил руку на плечо сына. От прикосновения по коже Синь Хуа пробежали искры. Он почувствовал, как что-то перетекает в него.

Это был момент, когда его жизнь изменилась навсегда.

Обучение. (教育)

Схватка со змеем продлилась около часа. В конце у Ци Ланя не осталось совсем сил. Тело его было измождено, но змей был убит. Его рука сильно содрогалась.

— Проклятье! Змей задел клыком. Надо травы тётушки Лу!

Острая и жгучая боль пронзила его руку. Но он знал, что не может позволить себе поддаться отчаянью. Не сейчас, не когда всё ещё висит на ниточке. Он обработал рану настоем трав. Терпкий аромат скорлупы каштана и зёрен граната смешался с запахом крови.

Закусив какую-то палку, он почувствовал, как горечь разливается по языку, притупляя боль.

— Нужно поторопиться, — пробормотал он, с трудом поднимаясь на ноги.

Вокруг лежали останки змея. Его чешуя сверкала на солнце, словно тысячи осколков тёмного зеркала, отражающих его измождённое лицо. Это было мрачное напоминание о битве.

Песок казался вечным, бескрайним. Жара плясала в воздухе, искажая очертания горизонта. Усталость точила разум. Периодически его ум поражали галлюцинации. Тени шевелились. Песок превращался в змеиную кожу. Ветер доносил чужие голоса. Ци Лань шатался, пытаясь сосредоточиться на пути к Синь Хуа. Но перед глазами возникали образы, сплетаясь с реальностью. Он видел, как змея скользит по песку. Её холодные, зелёные глаза сверкали. Каждое её движение заставляло его сердце биться чаще. Кровь стучать в висках.

— Соберись! — произнёс он громко. Голос его, хриплый от усталости, разорвал тишину. — Это всего лишь твой разум, играющий с тобой.

Сквозь туман сознания, густой, как болотная жижа, он вспомнил о юноше, о родственной душе, которая нуждался в его защите. Он делал шаг вперёд, потом ещё один. Однако ноги отказывались слушаться. Каждая песчинка под ним словно цеплялась, пытаясь удержать, замедлить, поглотить. Сил лететь на мече уже не осталось. Даже мысль о нём казалась насмешкой. В какой-то момент они совсем иссякли. И он рухнул в песчаное море, как подрубленное дерево.

Тьма накрыла его разум.

Через несколько часов послышался лёгкий шорох копыт.

— Глава, там кто-то есть! — сказал юноша с повязкой на лице. Его голос прозвучал резко, как треск бамбука в огне.

— Посветите фонарями. Кто это тут у нас?

Свет фонарей заплясал по песку, выхватывая из тьмы бледное лицо юноши, потрёпанную одежду, окровавленное плечо.

— Человек...

— Это не человек, а товар.

Мужчина засомневался. Его пальцы нервно перебирали край плаща:

— Господин, но он одет в дорогую одежду. И она очень похожа на семейную одежду клана Ци. Если это их человек, то мы можем нарваться на неприятности.

— Вздор! Откуда кто узнаёт, что это были именно мы? Отведём его на рынок, переоденем. И никто не догадается, что он член семьи Ци. Сегодня нам действительно везёт. Поймали такую жирную рыбу!

Его смех прозвучал резко:

— Грузите его на лошадей. Свяжите покрепче и одурманьте травами, чтобы вёл себя смирно. Кажется, на такого юнца был заказ.

---

С восходом солнца, когда первые лучи, словно золотые нити, протянулись сквозь щели в ставнях, в комнату к Синь Хуа пришла та самая девушка, которой было поручено охранять его. Её шаги были лёгкими, почти бесшумными, как падение лепестка.

— Наследный Принц, пора вставать. Сегодня нас ждёт много дел.

Синь Хуа разлепил глаза. Мир вокруг показался ему слишком ярким, слишком резким. Он покраснел, ведь он не был одет. Юноша отвел взгляд, чувствуя, как стены поплыли перед глазами.

— Прости, не могла бы ты выйти. Я хочу одеться. — На его лице выступил стыдливый румянец.

Девушка улыбнулась. Уголки её губ дрогнули, заметив его смущение. Но в глазах читалась стальная решимость. Долг превыше всего.

— Простите, Принц, но время не ждёт. У нас есть важные дела, которые нужно сделать до того, как начнёт светить солнце, — сказала она. И в её голосе звенела лёгкая игривость, будто она наслаждалась его замешательством, но не позволяла себе увлечься.

Синь Хуа попытался собраться с мыслями, но они разбегались, как испуганные зайцы. Он быстро встал с постели, стараясь скрыть свою неуверенность, словно боясь, что она увидит его насквозь.

— Сейчас оденусь, — произнёс он, отводя взгляд, будто её глаза были слишком яркими, слишком проницательными.

Она кивнула и, повернувшись, вышла из комнаты, оставив его наедине с собственными мыслями. Синь Хуа быстро выбрал одежду. Его пальцы дрожали, когда он завязывал пояс, стараясь не думать о том, как странно он себя чувствует.

Когда он, наконец, вышел, он увидел, что девушка уже ждёт его в коридоре. Её лицо, обычно такое невозмутимое, сейчас отражало лёгкое беспокойство.

— Ты готов? — спросила она, когда он подошёл ближе.

— Да, я готов, — ответил Синь Хуа, стараясь звучать уверенно. Но в глубине его глаз всё ещё плавала тень сомнения, как рябь на воде от упавшей капли.

— Хорошо. Первое, что нам нужно сделать, это встретиться с наставником. Он ждет нас в комнате, чтобы обсудить твоё обучение и подготовку к тому, что впереди, — продолжила она, ведя его по коридору, где солнечные лучи, пробиваясь сквозь резные решётки окон.

— Я очень хочу узнать больше, — сказал он, не глядя в глаза девушке, словно боясь, что она прочитает в них его неуверенность.

Она улыбнулась. В её глазах заблестели искорки одобрения, будто звёзды, загоревшиеся в сумерках.

— Хорошо.

Когда они вошли в заветную комнату, воздух в ней был наполнен ароматом старых свитков и ладана. В центре сидел невысокий мужчина на вид лет сорока. Его пальцы бережно перелистывали страницы.

— Юный Принц, приветствую вас.

— Что вы, не стоит, я всего лишь...

— Я — учитель Лин. И с этого момента вы должны перестать так себя вести. Вы же всё-таки Наследный Принц.

— Простите...

— Принц, я же сказал. Я ниже Вас по статусу. А это значит, не пристало вам передо мной извиняться, — пояснил наставник. Его голос звучал твёрдо — Да, нелёгкий путь предстоит, но попытаемся, — добавил он почти шёпотом, будто разговаривал сам с собой.

— Хорошо.

— Давайте сначала мы сменим вашу одежду. Пройдёмте за мной в прачечную.

Они спустились в просторное помещение, где царила оживлённая суета. Воздух здесь был наполнен ароматом свежевыстиранных тканей и травяных отваров. Двадцать служанок, словно единое целое, двигались в чётком ритме. Комната была залита светом, проникающим сквозь высокие окна. На стенах висели листы бумаги с рисунками одежд.

Пальцы девушек проворно перебирали шёлк и хлопок. Слышалось тихое жужжание веретён, мерный стук деревянных колотушек, разглаживающих ткань, и шипение угольных утюгов. Кто-то полоскал тонкое полотно в больших чанах с отваром из корня индиго, и вода в чанах отливала глубокой синевой. Другие, склонившись над вышивкой, тонкими иглами выводили на вороте халата стебли бамбука. Третьи развешивали готовые вещи на длинных бамбуковых шестах, протянутых под самым потолком; рукава и полы свободно ниспадали вниз, колыхаясь от сквозняка.

«Да, наша скромная комната в поместье Ци с этим не сравнится.»

Подумал Синь Хуа. И в груди у него что-то сжалось.

Как только они переступили порог, все служанки замерли и почти синхронно склонились в глубоком поклоне.

Лица девушек скрылись за гладкими линиями причёсок, виднелись лишь аккуратные проборы и белые завязки накосников. Младшие служанки припали ниже всех, касаясь лбами сложенных кистей рук. Пожилая надзирательница у окна склонилась с достоинством, но не столь глубоко, сохраняя спину прямой, — её взгляд из-под опущенных век скользнул по вновь прибывшим.

— Юный Принц...

Синь Хуа всё ещё чувствовал неловкость от такого внимания. Его ладони слегка вспотели. Но он сжал их в кулаки и не подал виду.

Двадцать пар глаз, пусть и обращённых в пол, всё равно смотрели на него. Он кожей ощущал этот невидимый взвешивающий взгляд. Тонкая струйка пота скользнула по спине под тканью одежд. Синь Хуа заставил себя дышать ровно, считая про себя удары сердца.

Вдруг он заметил, что одна из младших служанок, самая юная, украдкой, едва заметно повернула голову, чтобы разглядеть его краем глаза. Их взгляды на мгновение встретились. Девушка тут же уткнулась носом в сложенные руки, но было поздно. Румянец залил её щёки до самых ушей.

— Вам нужно подобрать самые лучшие одежды для наследного Принца. Приступайте!

Служанки моментально оживились. Их голоса слились в оживлённый гул. Они переглядывались, обсуждали, жестикулировали. Каждая стремилась предложить что-то особенное, будто от этого зависела её судьба.

Одна из них подошла к столу, заваленному тканями и украшениями. Её пальцы скользнули по ярко-синему шелку. Материал заиграл под лучами света, словно вода в горном ручье.

— Этот цвет подчеркнёт агатовый оттенок ваших глаз, — прошептала она, словно боясь спугнуть вдохновение.

Ткань струилась сквозь пальцы, ложилась мягкими складками, собиралась в изгибах, напоминая текущую воду.

— Этот шёлк привезён из южных провинций, — произнесла служанка, поднимая материю выше, чтобы свет проник в каждую нить. — Три мастера ткали его два месяца. Если господин пожелает, из него можно сшить халат с широкими рукавами и высоким воротом. А дополнить серебряной вышивкой — облаками или бамбуком.

Рядом другая служанка, смелее, уже разворачивала светло-зелёный шёлк, украшенный вышивкой в виде цветов сливы. Ткань струилась в её руках, будто обещая подарить тому, кто её наденет, лёгкость весеннего ветра.

Третья служанка тут же шагнула вперёд, держа в руках деревянную шкатулку. Откинув крышку, она обнажила ряды нефритовых подвесок, заколок и поясов. Зеленый камень разных оттенков — от молочно-белого до тёмного, почти чёрного, с прожилками, — тускло поблескивал на тёмном бархате.

— К синему идёт белый нефрит, — заметила третья, уже разворачивая на соседнем столе кусок плотной бумаги с наброском одеяния. — Но если господин предпочтёт торжественный стиль, можно выбрать пояс с золотой инкрустацией.

Вэй Инцзы стояла чуть в стороне. Служанки суетились вокруг Синь Хуа, но её это не касалось — по крайней мере, с виду. Она наблюдала за происходящим молча, опустив руки в широких рукавах и спрятав пальцы. Глаза её скользили по лицам служанок, по тому, как они тянули ткани, как переглядывались, как одна из них слишком близко подошла к Синь Хуа с нефритовой заколкой. Вэй Инцзы подметила это движение, но ничего не сказала.

Она видела, как Синь Хуа неуверенно коснулся синего шёлка, как отдёрнул пальцы, будто обжёгся. Видела, как он сжал кулаки, скрывая испарину на ладонях. Всё это не укрылось от её взгляда. Но она молчала. Пусть привыкает. Пусть учится носить не только новую одежду, но и новое положение.

— Может быть, стоит добавить немного традиционного стиля?

Служанки замолчали, повернувшись к ней. Их глаза выражали любопытство и готовность к новым поручениям.

— Представьте себе, — продолжала Вэй Инцзы. Ее пальцы ловко соединяли ткани, — если использовать пастельный зелёный атлас, но добавить к нему элементы традиционного лифу. Широкие рукава и пояс, завязанный на талии, который подчеркнёт вашу стать.

Она развернула ткань. И все увидели, как на ней уже рождается узор. Тонкие линии переплетаются, обещая силу и благородство тому, кто облачится в этот наряд.

В воздухе повисло молчание, наполненное ожиданием. Даже учитель Лин слегка приподнял бровь, заинтересовавшись. А Синь Хуа, глядя на всё это, почувствовал, как в груди у него что-то дрогнуло.

Служанки начали перешептываться. Их голоса сливались в тихий шелест. Одна из них, более старшая, с лицом, испещрённым тонкими морщинами, кивнула с одобрением.

В её глазах вспыхнули искорки вдохновения:

— Это действительно интересная находка! Мы можем сделать так, чтобы юный Принц выделялся среди всех, и при этом сохранить элементы уважения к традициям.

Другая служанка, молодая и пылкая, с пальцами, привыкшими к тончайшим стежкам, вскинула голову, словно поймав на лету блестящую мысль:

— А если мы используем золотую вышивку для узора на поясе? Это придаст наряду роскошный вид и сделает акцент на его значимости.

— У этого господина хорошая стать, — произнесла старая служанка чуть слышно, одними губами. — Плечи прямые, шея длинная. Любая одежда сядет как влитая. Не то что некоторые...

Она не договорила, но молоденькая служанка понимающе кивнула, бросив быстрый взгляд в сторону Синь Хуа. Тот стоял неподвижно, позволяя двум девушкам оборачивать его талию мерной лентой. Ткань ленты была выцветшей, с чёрными пометками, нанесёнными тушью.

— Мне нравится. — Кратко ответила Вэй Инцзы. Ее губы едва заметно дрогнули в полуулыбке.

— Наряд будет готов через несколько часов, господин.

— Хорошо! — Одобрительно кивнул наставник, хлопнув в ладоши. Звук разнёсся по комнате.— Теперь нам стоит сменить Вашу причёску. И вообще сделать хоть какой-то макияж. Вы выглядите слишком загорелым. Пусть слуги подготовят купальню, а после позовут человека для всего, что я сказал до этого.

— Да, господин.

Синь Хуа почувствовал, будто рой светлячков запутался под рёбрами.

Наставник, заметив его смятение, положил руку ему на плечо:

— Не переживайте, Наследный Принц, это всего лишь подготовка к тому, чтобы Вы выглядели лучше. Вы достойны этого.

Служанки разошлись, и каждая тотчас нашла себе дело. Одна из них бесшумно ступала по гладкому полу. Подол её одежды скользил следом, не производя ни звука. Она направилась в соседнее помещение, где уже готовили купальню. Оттуда тянуло теплом и влагой. Лёгкий пар поднимался к потолку, смешиваясь с запахом жасминового масла и тонкой нотой сандалового дерева.

Другие окружили низкие столики, на которых были расставлены кисти, баночки с тушью и сосуды из перламутра. В чашечках поблёскивали пигменты — алый, словно ягоды годжи, золотисто-жёлтый, напоминающий осенние листья, и густой фиолетовый, переходящий в синеву вечернего неба. Тонкие кисточки лежали на подставках из слоновой кости, готовые к работе.

Одна служанка опустилась на колени перед столиком, поправила широкие рукава, чтобы не запачкать их. И принялась смешивать порошок с водой. Фарфоровая ступка тихо звякнула. Другая разворачивала чистые холсты, расстилая их на свободной поверхности, чтобы позже обернуть готовые вещи.

В углу комнаты уже дымилась жаровня с углями, возле которой сушились только что выстиранные тонкие платки.

Синь Хуа подошёл к зеркалу и увидел в нём бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Лицо человека, который слишком долго прятался в тени. Когда купальня была готова, он вошёл в облако пара, где вода переливалась, как жидкий нефрит. На несколько мгновений он даже забылся лёгкой дрёмой, где сны смешивались с журчанием воды.

Выйдя из купальни, он чувствовал себя странно обновлённым. Кожа дышала. Волосы пахли травами. Но в глубине души всё ещё клубились сомнения. Служанки уже ждали его. Их руки были полны кистей, гребней и лент.

— Сделаем так, чтобы вы выглядели великолепно, — с улыбкой произнесла одна из них. И её ловкие пальцы уже вплетались в его волосы.

— Думаю, вам, Принц, подойдут зелёные тонкие линии под глазами.

Синь Хуа сидел неподвижно, пока служанки хлопотали вокруг него. Взгляд его был устремлён в бронзовое зеркало, установленное на низком столике. Металлическая поверхность, тщательно отполированная до мягкого золотистого блеска, отражала происходящее с лёгкой рябью — то ли от неровностей старого зеркала, то ли от дрожи в руках служанок, то ли от чего-то другого.

Тонкая кисточка, обмакнутая в изумрудную пасту, касалась его век. Синь Хуа чувствовал прохладу на коже, но не отводил взгляда от зеркала.

Черты его лица проступали яснее. С каждой проведённой линией, с каждой тенью, наложенной на веки, знакомое лицо менялось. Брови, подведённые ровной дугой, обретали иной изгиб. Скулы, тронутые лёгкой пудрой, выступали отчётливее. Губы, тронутые бледно-розовой помадой, теряли обыденность.

— Не думал, что цвет может так изменить человека, — прошептал он. И голос его звучал чужим даже в собственных ушах.

— Это только начало, Ваше Высочество, — ответила служанка. Её кисть очередной раз скользнула по его скулам, оставляя лёгкий румянец. — Ещё нужно сделать причёску. Думаю вам подойдут распущенные волосы, перевязанные в двух местах лентами.

— Да, это будет очень хорошо! — Добавила другая служанка.

Синь Хуа нахмурился, наблюдая, как его отражение превращается в живую картину.

— Ваша скромность делает вас ещё более привлекательным.

Когда последняя лента была завязана, служанки отступили. В зеркале перед ним предстал юноша с волосами, струящимися, как чёрный шёлк, перехваченными в двух местах серебристыми лентами. Образ одновременно нежный и царственный. Он поднял руку, и пальцы его дрогнули, коснувшись незнакомых прядей.

«Это действительно я?»

Пронеслось в голове.

Где-то в глубине души, под слоями новых красок и шёлка, забилось что-то маленькое и испуганное. Тот самый мальчик, который всего несколько дней назад не смел поднять глаза на старших. Но теперь этому мальчику предстояло умереть, чтобы родился Принц.

— Господин!

— Господин!

Синь Хуа вздрогнул. Звуки ворвались в его сознание резко, заставив оборвать тонкую нить созерцания. Он обернулся прежде, чем успел подумать. Шея напряглась, пальцы всё ещё сжимали серебристую ленту у виска.

Слова застряли в горле, не успев родиться.

В дверях, залитый светом из высоких окон, стоял Князь Пустоши. Солнце падало ему на плечи, высвечивая золотое шитьё на тёмных одеждах, но лицо оставалось в тени. И от этого черты его казались ещё резче, ещё отчётливее вырезанными из камня.

— Хэн, а ты действительно хорош. Хочу тебя уже увидеть в новом ханьфу. Сегодня будет вечером праздник по случаю твоего возвращения. Поэтому я жду от тебя безупречности. А ещё я вручу тебе свои подарки. Оправдай мои ожидания.

Как внезапная вспышка молнии, мужчина исчез, оставив после себя лишь дрожь в воздухе и тяжёлый запах ладана.

Синь Хуа оцепенел. Его ладони стали холодными и влажными. Нет, он бывал на пирах, но всегда в роли тени, незаметного слуги у стены. А теперь он должен был стать центром этого блестящего водоворота.

Глаза его предательски затуманились. Не думая, он вскочил со стула и бросился прочь, не разбирая дороги.

— Ваше Высочество...!

— Юный Принц!

— Наследный Принц!

Голоса служанок звенели за его спиной, как разбитые колокольчики. Но он бежал, не оглядываясь, пока не ворвался в первую попавшуюся комнату. Благо, судьба сжалилась. Это оказались его покои.

Он рухнул на пол, обхватив колени дрожащими руками. Горькая усмешка скривила его губы. Принц? Эти шелка лишь подчеркивали его пустоту.

— Я не могу, — прошептал он, глядя на свои руки, которые казались ему чужими в этом великолепии. Пальцы, привыкшие к чернильным пятнам и мозолям от метел, теперь выглядели изящными и бледными, как у придворной куклы. — Я не тот...

Никто не пришёл за ним. Ни сразу, ни через пять минут. Лишь когда солнце начало клониться к закату, окрашивая стены в кровавые тона, раздался робкий стук.

— Юный Принц, позволите войти?

Голос служанки дрожал.

— Уходи. Я никуда не пойду.

За дверью послышался лёгкий вздох, затем шорох шёлка — девушка прижала руку к груди:

— Юный господин... Прикажите войти? Князь Пустоши ждёт. Если я не исполню долг... меня ждёт наказание.

Её слова упали в тишину комнаты. Синь Хуа почувствовал, как в груди что-то сжалось. Он не хотел этого праздника. Не хотел притворяться. Но теперь его страх мог стоить жизни невинной девушки.

— Я не могу, — его голос звучал хрипло, будто сквозь пелену дыма. — Я не готов.

— Но, Ваше Высочество, — в голосе служанки зазвучала тихая настойчивость, — ваше присутствие необходимо. Праздник важен для всех. И ваше присутствие имеет значение.

Синь Хуа закрыл глаза. Перед ним всплыли образы — тётушка Лу, Ци Лань, все те, кто верил в него. Разве он имел право подвести их?

— Хорошо, — наконец сказал он, поднимаясь с пола. — Входите.

Дверь тихо скрипнула. Служанка вошла, держа в руках наряд, который переливался, как поверхность озера на закате. Увидев его, она улыбнулась. В этой улыбке было что-то большее, чем просто служебная вежливость.

— Спасибо, Ваше Высочество, — прошептала служанка.

В её голосе звенело облегчение, будто горный ручей пробил лёд после долгой зимы. Её пальцы поправляли складки роскошного наряда. Взгляд то и дело скользил по его отражению в зеркале с тихим восхищением.

— Готово. Вы выглядите прекрасно, Ваше Высочество.

— Ты правда так считаешь?

— Без сомнений, Ваше Высочество.

Её глаза сияли, как две тёплые звезды в полумраке комнаты. Но этот миг безмятежности был разрушен резким голосом:

— Хватит задерживать, Принца. Вон!

Служанка вздрогнула, будто её окатили ледяной водой. Вэй Инцзы стояла в дверях. Губы были искривлены в ядовитой ухмылке. В воздухе сразу повеяло холодом. Синь Хуа почувствовал, как напряжение вновь сгущается.

Он шагнул вперёд, пытаясь смягчить обстановку:

— Госпожа Вэй, не стоит так говорить. Она действительно помогла мне.

— О, конечно, Принц, — Вэй Инцзы склонила голову, но в её глазах плясали колкие искры. — Как мило с вашей стороны защищать свою служанку. Но не забывайте, что вы — Наследный Принц, а не просто юноша, который может позволить себе быть уязвимым.

Её слова повисли в воздухе. Затем она резко махнула рукой:

— Ты, убирайся отсюда. Принц, следуйте за мной.

— Да.

Синь Хуа опустил глаза. Но успел заметить, как служанка сжала кулаки, стараясь сдержать дрожь. В её взгляде читалась немой вопрос:

«Что теперь будет со мной?»

«Прости, из-за меня тебе накажут...»

Коридор, по которому они шли, казался бесконечным. Шаги Вэй Инцзы были бесшумными, словно она не касалась пола, а скользила над ним. Эта тишина давила на виски. Звенела в ушах. Каждый их шаг отдавался в груди Синь Хуа глухим стуком. Слишком тихим, чтобы быть настоящим, и оттого ещё более тревожным...

Пробуждение. Теперь ты оружие. (觉醒之时，汝已成刃。)

— Почему ты так строга с ней? Она хотела просто помочь. — Голос Синь Хуа дрожал, будто подхваченный порывом ветра, хотя он изо всех сил старался звучать твёрдо.

Вэй Инцзы резко остановилась и развернулась к нему всем корпусом. Движение вышло стремительным, почти неуловимым. В глазах её теперь не осталось ничего, кроме холодного, колючего блеска, от которого по коже пробежали мурашки.

— Помочь? Или попытаться занять место, которое ей не принадлежит? Вы должны понимать, что в мире демонов слабость не прощается, Ваше Величество.

Синь Хуа почувствовал, как в висках застучала кровь. Он стиснул зубы до боли, чтобы не выдать дрожь в руках.

— Я не слаб, — слова вырвались из его горла, как стальные осколки. — Я просто хочу быть собой.

— Быть собой? — Вэй Инцзы закинула голову назад. Её смех звенел, заставляя содрогнуться. — Это может стоить Вам всего, что у Вас есть. Вы не можете позволить себе быть уязвимым, особенно с такими, как я, рядом.

Её пальцы впились в его плечо, будто корни ядовитого плюща.

— Ваш Отец – верховный демон. Вам нужно соответствовать его статусу, а не быть посмешищем среди своих и врагов. Мы дошли. Овладейте собой.

Каменная дверь с глухим протяжным стоном отошла в сторону. Свет тысячей фонарей ударил в глаза, заливая всё вокруг золотистым сиянием, проникающим в каждую складку одежд, в каждую порванную нитку на рукаве, в самую глубину зрачков, заставляя Синь Хуа невольно прищуриться и на мгновение потерять ощущение реальности. Там, за порогом, простиралось море огней, мерцающих, переливающихся, плывущих в вечернем воздухе, и шум голосов, смех, звон посуды и музыка, переплетаясь, текли единой рекой прямо ему навстречу.

— В этом мире, где каждый шаг может стать последним, быть собой — это роскошь, которую не все могут себе позволить.

— Ооо, Синь Хуа, дитя моё. Проходи, проходи же.

Голос Князя Пустоши прокатился по залу тёплой волной, но в груди Синь Хуа что-то болезненно сжалось.

Зал наполнился шёпотом — лёгким, частым, похожим на трепет листвы под внезапным порывом ветра. Взгляды скользили по фигуре Синь Хуа, цеплялись за каждую деталь.

Атлас его одежд переливался мягкими бликами. Каждый изгиб ткани ловил свет фонарей и отражал его иначе, создавая на груди и рукавах подобие чешуйчатого узора. Золотая вышивка — тонкая, искусная, с филигранно выведенными драконами среди облаков — вспыхивала при каждом движении, то исчезая в складках, то вновь проявляясь на поверхности.

Он действительно выглядел как истинный Принц.

Но Синь Хуа стоял неподвижно среди этого моря огней и взглядов. Внутри него не было ничего, кроме пустоты. Он чувствовал себя посторонним предметом, случайно попавшим в драгоценную оправу, — мутным рыбьим глазом, который по ошибке нанизали на нить вместе с отборным жемчугом. Тело помнило тяжесть подносов и усталость в ногах после долгих часов стояния у стены, а не лёгкость шёлка и вес золотых нитей на плечах.

— Отец, — он сделал шаг вперёд, и голос его звучал чужим, — я... я пришёл.

Князь Пустоши парил над полом. Его тёмные одежды струились по его фигуре. Улыбка на его губах напоминала луну, выглянувшую из-за туч.

— Ты выглядишь великолепно, — его голос обволакивал, как самый дорогой шёлк. — Я всегда знал, что ты станешь гордостью нашей семьи.

— Сын благодарит отца, — он сглотнул ком в горле, заставляя себя стоять прямо.

— Присаживайся вот здесь, справа от меня.

Князь Пустоши сделал едва заметное движение кистью. Пальцы его, унизанные тяжёлыми нефритовыми перстнями, шевельнулись, отпуская невидимую нить, сковывавшую зал.

И зал взорвался.

Шум поднялся такой, словно рухнула плотина, сдерживавшая горный поток. Голоса накладывались один на другой, переплетались, сталкивались, разлетались в стороны и снова сходились в едином гудящем рое. Гости поворачивали головы, вытягивали шеи, привставали с мест, чтобы лучше видеть. Взгляды скрещивались над головами, встречались, расходились. И все они, десятки, сотни пар глаз, устремлялись к одному человеку.

К Синь Хуа.

Кто-то смотрел открыто, с любопытством ребёнка, впервые увидевшего диковинного зверя. Глаза их блестели, губы шевелились, торопясь поделиться впечатлениями с соседом. Другие наблюдали иначе — исподлобья, сквозь прищур, оценивающе и цепко, будто прикидывая цену незнакомцу и его месту в этом мире.

Третьи не скрывали ничего. В их взглядах горела зависть — жёлтая, тягучая, как перестоявший мёд. Она сочилась сквозь вежливые улыбки, проступала в натянутости губ, в слишком быстрых жестах, в том, как они отводили глаза, стоило Синь Хуа повернуться в их сторону.

— Господа, сегодня действительно знаменательный день! День, когда я могу всем сказать, что мой сын, мой Куан Бао вернулся домой!

Князь Пустоши поднял руку. Мгновенно в зале воцарилась глубокая тишина. Воздух был густ от аромата ладана, смешанного с едким запахом горящих факелов. В углах зала клубились тени, слишком плотные, чтобы быть просто отсутствием света. Фигуры демонов выделялись неестественными силуэтами. У одних изогнутые рога, как у горных козлов. У других кожа, покрытая чешуйчатым панцирем, переливающимся в свете факелов. Их глаза, горящие жёлтым, красным или вовсе лишённые зрачков, следили за происходящим с холодным любопытством.

Голос Князя Пустоши разлился по залу, обволакивая присутствующих холодом, в котором таилась стальная нотка абсолютной власти.

— Господа, — произнёс он, и каждое слово падало, как жемчужина в бархатный ларец, — сегодня мы отмечаем не только возвращение моего сына, но и новую эпоху для нашей семьи. Синь Хуа прошёл через испытания в мире смертных, которые закалили его дух.

Синь Хуа, сидя на возвышении рядом с отцом, чувствовал, как сотни глаз впиваются в него разом. Ладони его вспотели, оставляя влажные отпечатки на шёлковых подлокотниках трона.

— Я горжусь тем, что могу представить вам своего сына, — голос Князя Пустоши гремел, как далёкий гром, — и надеюсь, что вы все поддержите его в его новых начинаниях.

Зал взорвался аплодисментами. Имена «Синь Хуа» и «Куан Бао» смешались в оглушительном гуле.

— И первым моим подарком для тебя будет... — Князь Пустоши хлопнул в ладони.

Из тени вышли две фигуры — Гуай Шао и Гуан Фэн. Гуай Шао был выше. Его тень, словно чёрное дерево, изгибалась за спиной, а глаза светились янтарным огнём. Гуан Фэн казался менее массивным, но в его взгляде горело что-то ненасытное.

— Эти двое телохранителей из моей элитной Императорской охраны. Демоны «Пурпурного запрета» славятся своей особой жестокостью и преданностью. Они будут защищать тебя ценой своей жизни.

Юноши с белыми волосами стояли неподвижно. Их дыхание было почти неслышным. Синь Хуа похолодел, ощущая их взгляды на своей спине.

— Поклянитесь в верности моему сыну.

— Клянёмся ценой своей жизни защищать Ваше Высочество до самой смерти! — их голоса слились в идеальной синхронности, будто эхо в горном ущелье.

— Хэ-хэ-хэ! Скоро мой сын отправится за Кианитовым пламенем! Выпьем за это знаменательное событие!

Зал взорвался шумом, похожим на грохот обрушившейся скалы. Демоны ревели. В воздухе запахло жжёной кожей и сталью. Синь Хуа сжал кулаки под столом — роскошные блюда перед ним внезапно показались гнилыми. Их запах вызывал тошноту.

Ему нестерпимо захотелось бежать, скрыться в тишине своих покоев.

Когда последние гости, опьянённые вином и весельем, начали валиться под столы, а демоны, забыв о приличиях, рвали мясо прямо с костей, Синь Хуа бесшумно поднялся и выскользнул из зала. Прохладный воздух коридоров обжёг его разгорячённые щёки. Однако даже здесь, вдали от пиршества, ему было не по себе.

Синь Хуа смотрел на тени с непривычным чувством тревоги и отчуждения. Он обернулся и увидел две тени, неотступно следующие за ним.

— Зачем вы за мной идёте?

Демоны переглянулись. Короткие, быстрые взгляды скользнули между ними — от одного к другому. В этих взглядах не было и тени подобострастия или страха. Только лёгкое, едва уловимое движение зрачков, чуть заметное искривление губ у того, кто стоял ближе к свету.

— Ваше Высочество, мы не можем нигде вас оставлять одного. Мы ваши личные телохранители. И по приказу Князя Пустоши обязаны следовать, куда бы вы ни пошли.

Синь Хуа почувствовал, как в груди разгорается огонь раздражения, смешанного с досадным пониманием.

— Мне не нужна охрана, — прорезал он воздух. И сам удивился резкости собственного тона.

Гуай Шао усмехнулся. Его зубы блеснули в полумраке:

— Даже в этом случае, Ваше Высочество, нам не позволено оставлять вас одного. Это наш долг. Мы намерены его выполнять.

Гуан Фэн, чьи глаза напоминали тлеющие угли, добавил:

— Вы ещё не понимаете, насколько это важно. Вокруг много опасностей. И ваша жизнь теперь под нашей защитой.

Синь Хуа остановился. Вдали ещё доносились пьяные крики, смешанные с хрустом разбиваемой посуды и низким рычанием демонов.

— Хорошо, — сдался он, подавленный внезапной волной усталости.

Телохранители обменялись взглядами. Синь Хуа повернулся и побрёл по коридору.

— Скоро будет новое поступление рабов, хочешь себе взять кого-то? — произнёс Гуай Шао, даже не повернув головы. Руки его взметнулись вверх и сомкнулись на затылке расслабленно, почти лениво, словно он сидел не в окружении демонов, а в собственной спальне после сытного обеда. Голос его лился легко и свободно, без тени напряжения или особого смысла. Таким тоном обычно советуют, какой шёлк взять на халат или какие заколки лучше подойдут к причёске.

— Думаешь, что Владыка тебе их просто так отдаст? — добавил юноша в чёрном плаще. — Отправит, как и остальных, расширять земли клана.

Тени от факелов плясали по стенам коридора, когда Синь Хуа неожиданно встрял в их беседу:

— Скажите, а зачем отцу понадобилось Кианитовое пламя?

Наступила секундная пауза.

— Кианитовое пламя? Это могущественная вещь, которая принадлежала клану Куан очень давно. С помощью него можно выжечь всю демоническую сущность.

— Да, слишком сильный артефакт в руках врагов, — добавил Гуан Фэн. Его голос стал жёстче, словно он говорил не просто об оружии, а о чём-то личном.

«Выжечь демоническую сущность?»

Мысль пронзила Синь Хуа. Кианитовое пламя... Оно могло выжечь демоническую сущность. Значит, с его помощью можно... стать смертным? Эта догадка вспыхнула в нём ослепительной, опасной надеждой. Но было ли это освобождением? Или он, подобно отчаявшемуся, готов был пить яд, чтобы утолить жажду.

— Но если это такой мощный артефакт, — он сделал шаг вперёд, стараясь скрыть дрожь в голосе, — почему его просто не используют, чтобы устранить всех врагов?

Гуай Шао покачал головой. Его тень на стене изогнулась:

— Кианитовое пламя слишком опасно. Его сила может уничтожить не только врагов, но и самих его носителей. Поэтому клан Куан хранил его в секрете и использовал только в крайних случаях. Полагаю, что враги, забравшие его, тоже.

Гуай Шао вдруг резко повернул голову — движение вышло неестественно быстрым, почти неуловимым для глаза. Теперь он смотрел прямо на Синь Хуа. Уголки его губ были приподняты, обнажая кончики острых клыков, но в этой улыбке не было ни тепла, ни насмешки — только странная, пугающая внимательность, будто он заглядывал не в глаза, а куда-то глубже, под кожу, в самое золотое ядро.

— А если бы вы могли стать смертным, Принц, — голос его лился медленно, смакуя каждое слово, — вы бы что сделали?

Синь Хуа замер. Перед его внутренним взором всплыли образы: солнечный свет, пробивающийся сквозь листву, смех людей, не знающих о демонах, тишина, в которой нет шёпота чужих приказов...

— Я бы, возможно, попытался найти свой путь, — он сглотнул, чувствуя, как слова обжигают горло.

Гуай Шао коротко и резко рассмеялся.

— Если у меня будет шанс, я его не упущу, — прошептал тот, но даже сам не был уверен, говорит ли он это телохранителям или пытается убедить себя.

— Я считаю, — Гуай Шао лениво потянулся, запрокинув голову и глядя в потолок, — демоном быть намного лучше, чем простым смертным, когда тебя могут прихлопнуть в любой момент. Руки его снова сомкнулись на затылке, пальцы переплелись, локти разошлись в стороны. Он щурился, словно сытый кот. В голосе его звучала абсолютная, непоколебимая уверенность.

Синь Хуа вздохнул. В его памяти всплыли лица тех, кого он знал в мире людей, — хрупкие, беззащитные, но... свободные в своём выборе. Хотя бы в выборе жизни и смерти.

— Может быть, — он посмотрел в темноту коридора, — но демоны тоже не свободны.

Гуай Шао внезапно шагнул ближе:

— Смертные могут выбирать, но их выбор часто приводит к страданиям. Они не знают, каково это — быть сильным, как мы. Сила — это привилегия.

Синь Хуа почувствовал, как в груди разгорается что-то тяжёлое и колючее.

— Но разве можно найти себя, если ты постоянно под контролем? — его голос звучал тише, но в нём появилась сталь.

Гуай Шао замер, затем медленно улыбнулся:

— Интересно, Ваше Высочество. — Гуай Шао склонил голову набок, и в голосе его проступила вкрадчивая, тягучая нотка. — Может быть, именно поэтому вы и хотите Кианитовое пламя? Чтобы обрести свободу?

Синь Хуа дёрнулся так резко, будто его ударили.

— Вовсе нет! — слова вылетели раньше, чем он успел их обдумать, слишком громкие, слишком поспешные для этого зала, где каждый звук ловили и множили стены.

Он резко отвернулся. Шея напряглась, плечи поднялись и застыли в неестественном положении. Пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Он спрятал их в складках одежд, подальше от чужих глаз, подальше от этого пронзительного, всё видящего взгляда.

— Я просто... — голос его осел, стал тише, почти неслышным. Он смотрел куда-то в сторону, на колонну, на узор на полу, на что угодно, только не на собеседника. — Просто хочу помочь отцу добыть то, что ему нужно...

Воздух застрял в горле. Он сглотнул, чувствуя, как горит кожа на щеках, как предательски щиплет в носу.

— Это... Это вся правда.

Но даже произнося это, он чувствовал, как внутри что-то рвётся — тонкая нить, которая ещё связывала его с ложью.

Гуан Фэн, заметив его замешательство, продолжил. В его голосе зазвучали нотки неожиданной мудрости, словно горный ручей, пробивающийся сквозь каменные утёсы:

— Помощь отцу — это сыновний долг, но разве вы не хотите чего-то большего для себя? Быть сильным, быть свободным. Это не только о власти, но и о возможности принимать решения.

Гуай Шао, который до этого молчал, добавил:

— Свобода и сила идут рука об руку. Быть демоном — это не только привилегия, но и бремя.

Синь Хуа задумался. В глазах его мелькали противоречивые мысли. Телохранители обменялись взглядами. И в этот миг между ними пробежало нечто, напоминающее понимание, будто три одиноких путника неожиданно увидели один и тот же свет в конце леса.

Когда Синь Хуа наконец остался один в своих покоях, он почувствовал странное облегчение. Вода в купальне была тёплой. Однако даже она не могла смыть странное послевкусие от сегодняшних разговоров.

Утро началось с того, что солнечные лучи вонзились в его глаза благодаря Вэй Инцзы, которая распахнула ставни с такой силой, будто хотела вырвать их с корнем.

— Пора просыпаться, Ваше Высочество!

Синь Хуа уткнулся лицом в подушку, словно пытаясь найти в ней спасение от этого кошмара раннего пробуждения. Какой смысл быть Принцем, если даже служанка будит как вздумается?

— Ай-яй-яй! Если отец узнает, как ты со мной обращаешься... сгинешь без следа.

Его угроза повисла в воздухе, как пузырь, который вот-вот лопнет. Вэй Инцзы лишь скрестила руки на груди:

— Ваше Высочество, как проницательно! Но сначала подумайте, кто мне приказал вас разбудить?

С лёгкостью парировала девушка. В её словах было столько яда, что Синь Хуа невольно отшатнулся.

Новый ханьфу лежал на стуле. И его стальные оттенки казались такими же холодными и неприступными, как взгляд Вэй Инцзы. Синь Хуа провёл пальцами по ткани, ощущая её гладкость. Она была такая же искусственная, как и вся эта жизнь, в которую он вдруг оказался втянут.

Когда служанки приступили к своему делу, их пальцы двигались с такой лёгкостью, будто они не прикасались к живому человеку, а рисовали картину на холсте. Одна расчёсывала его волосы. Каждое движение гребня отзывалось лёгким покалыванием на коже головы. Другая наносила макияж. Её кисть скользила по лицу, как перо птицы, едва касающееся воды.

Синь Хуа сидел неподвижно, чувствуя себя куклой в чужих руках. В зеркале перед ним постепенно появлялся незнакомец. С подчёркнутыми бровями, слегка подкрашенными губами, с волосами, уложенными в сложную причёску. Этот отражённый образ казался таким далёким от того, кем он себя ощущал внутри.

Когда всё было закончено, он взглянул на своё отражение и увидел наследного Принца. Он был овцой под тигриной шкурой. И где-то глубоко внутри что-то болезненно сжалось, будто угасающий след его прежнего «я» пытался пробиться сквозь этот искусственный образ.

— Ваше Высочество, всё ли вам нравится?

Зеркало отразило преображённый образ — острые скулы, будто высеченные из мрамора, глаза, подчёркнутые тёмными линиями. В этом отражении Синь Хуа увидел не себя, а маску наследного Принца — холодную, отточенную, безупречную. Бусины в его причёске тихо позвякивали при малейшем движении, как дождь по нефритовым плитам.

— Да. Можете идти.

Слова вырвались скомканными. Служанки растворились бесшумно, как утренний туман под солнцем.

Вэй Инцзы оценивающим взглядом скользнула по нему сверху вниз. В её глазах наконец вспыхнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Вот теперь можем идти.

— И куда мы направимся?

— Для начала вам нужно пройти ритуал. Вы же заметили, что на всех здесь есть метки?

«Так это не совпадение».

Мысль пронзила сознание. Эти узоры — не просто украшения. Они были повсюду: на запястьях, у основания шеи, даже на внутренней стороне ладоней, а у Князя Пустоши прямо на лбу. Все они напоминали разные символы различных цветов.

— Значит, эти метки указывают на принадлежность?

— Грубо говоря, да. Подробнее вам объяснят позже. Так вот, нужно поставить её и вам для подчёркивания статуса.

В её голосе прозвучала лёгкая угроза, спрятанная за маской заботы.

— Тогда пойдём...

«Это метка для демонов, но... Я же не хочу им быть».

— Приготовления уже завершены. Предупреждаю, на вашу церемонию захотят посмотреть многие. Не опозорьте Владыку.

Синь Хуа сжал кулаки, но промолчал.

«Пускай думает, что хочет...»

— Что я должен знать?

— Ничего такого.

Её ответ прозвучал слишком легко, будто она скользнула по поверхности глубокого озера, не желая заглядывать в его тёмные воды.

Разрушенная печать. Шёпот падших богов. (破碎的封印。堕落之神的低语。）

Синь Хуа сжал зубы до хруста в челюстях. Почему она ничего не объяснила? Желает ему унижения или ритуал и вправду так прост, что не требует слов? Мысли путались, натыкались друг на друга, разбегались и снова сходились в тугой, болезненный узел.

Тяжелые каменные двери подземелья со скрежетом пропустили их внутрь. Синь Хуа замер на пороге. Перед ним раскинулся огромный зал, залитый мерцающим светом сотен огней. Пламя свечей колыхалось в воздухе... Магические шары из сгустков ци парили под сводами, мерцая подобно далёким звёздам.

Сердце Синь Хуа учащенно забилось, когда его взгляд упал на кроваво-чёрный бассейн, занимающий центр зала. Жидкость в нём переливалась густыми, почти осязаемыми волнами.

Синь Хуа с тревогой подумал:

«Неужели ему предстоит войти в эту черноту?»

Внезапно рядом материализовалась Вэй Инцзы. Её пальцы сжимали чашу, покрытую паутиной тончайших трещин.

Она прошептала:

— Выпейте. Потом идите к трону. Это не кровь.

Синь Хуа принял чашу дрожащими руками — пальцы не слушались, и тёмная гладкая поверхность сосуда холодила ладони сквозь испарину. Он заглянул внутрь. Отвар переливался густыми, тяжёлыми волнами, вбирая в себя свет огней и отдавая обратно приглушённое, багровое сияние. Все оттенки тёмного пурпура смешались в этой жидкости. Сделав глубокий вдох, он опрокинул содержимое в горло. Мир взорвался ледяным пламенем. Погрузился во тьму и холод. Боль сковала тело. Когда наконец удалось перевести дыхание, Синь Хуа шагнул в чёрные воды.

Первое прикосновение к поверхности обожгло щиколотку тысячей ледяных игл. По коже мгновенно пробежала волна гусиной оспы. Каждый волосок на теле встал дыбом, словно тело пыталось защититься от вторжения. Это была не вода — слишком густая, слишком тяжёлая. И не кровь — в ней не чувствовалось привычной липкости, только текучая, почти живая плотность.

Чистейшая, концентрированная демоническая ци.

Она обтекала ноги, цеплялась за лодыжки, поднималась выше, к коленям. Там, где она касалась кожи, оставалось ощущение нестерпимого холода, который жег. Не оставляя ран, но вымораживая что-то глубоко внутри, проникая в кости и в суставы.

Синь Хуа сделал второй шаг.

Третья ступень далась с усилием, от которого заныли мышцы бедер. Четвёртая — и ци уже достигала середины бедра, обвивалась вокруг тела, сдавливала, тянула вниз, к чёрному дну. Каждый следующий шаг требовал такой концентрации, такого напряжения всех сил, что пот выступил на лбу, смешиваясь с холодной испариной, покрывшей всё тело.

Он поднял голову, вглядываясь вперёд сквозь марево, поднимавшееся над поверхностью бассейна. Там, на возвышении, на троне из чёрного камня, сидел отец. Фигура его расплывалась в колеблющемся воздухе, искажалась, дрожала, но оставалась единственным ориентиром в этом море боли.

Взгляд Синь Хуа упал вниз, на поверхность чёрной жидкости. Отражение его собственного лица смотрело оттуда, но это был не он.

Черты плыли, растягивались, сжимались, принимая самые безобразные очертания. То глаза увеличивались, заполняя пол-лица, то рот исчезал, оставляя гладкую кожу, то кожа серела и покрывалась чешуёй, то из висков вырастали изогнутые рога. И среди этого кошмара мелькало и другое — жалкое, маленькое лицо, сжавшееся в комок страха, с мокрыми глазами и трясущимися губами. Лицо того, кем он был совсем недавно. Того, кто сейчас умирал в чёрной жиже.

Синь Хуа зажмурился на мгновение. Сделал глубокий вдох. И шагнул снова.

Время исчезло. Осталось только движение вперёд, сквозь холод, сквозь боль, сквозь собственные крики, застревающие в горле и тонущие в тишине подземелья. Ноги налились свинцом. Каждый мускул дрожал от перенапряжения. Лёгкие разрывались от нехватки воздуха, но он шёл.

Когда пальцы наконец коснулись мраморной ступени, Синь Хуа рухнул на колени, хватая ртом воздух. Вода — нет, ци — стекала с него тяжёлыми каплями, падала обратно в бассейн, не желая отпускать.

Он поднял голову.

Князь Пустоши поднялся с трона. Чёрные одежды его колыхнулись, расправились, скрывая каменное сиденье. Он сделал шаг вперёд. Звук этого шага отдался под сводами зала глухим, давящим эхом.

Рука его протянулась к Синь Хуа.

Пальцы — длинные, с идеально очерченными ногтями, унизанные тяжёлыми перстнями, в которых тускло поблёскивали кроваво-красные камни — манили к себе.

— Теперь завершающая часть.

В воздухе заплясала ци. ТСинь Хуа почувствовал, как на его плечи ложится невидимая тяжесть.

Отец опустился на трон. Чёрный камень принял его тяжесть без единого звука, лишь складки одежд колыхнулись и замерли. Синь Хуа стоял неподвижно, мокрый, дрожащий, не смея поднять глаз. Из тени за спинкой трона бесшумно выступила рабыня. Лицо её было гладким, как необожжённая глина, — ни единой морщины, ни тени эмоции, ни намёка на возраст или судьбу. Двигалась она плавно, текуче, ступая так, что даже мраморный пол под её босыми ногами не издавал шороха. Точно тело её не касалось поверхности, а скользило над ней. В руках, вытянутых вперёд, она держала ларец. Тёмное дерево было густо исписано. Иероглифы пульсировали слабым, мертвенно-бледным свечением, вспыхивая и затухая в такт дыханию, которого у рабыни не было.

— Подойди.

Голос отца прозвучал твёрдо, отзываясь эхом в пустых коридорах сознания Синь Хуа. Он сделал шаг вперед. И в этот момент Князь Пустоши окунул длинные пальцы в черную субстанцию из ларца. Вещество переливалось, цепляясь за кожу демона густыми нитями.

Ледяное прикосновение к шее обожгло. Холод был таким острым, таким пронзительным, словно в кожу впились тысячи невидимых игл, отравленных ядом тысячелетнего ледяного червя. Синь Хуа вздрогнул всем телом. Мышцы свело судорогой. Позвоночник выгнулся дугой. Зрачки его расширились, поглощая радужку.

Но железная хватка отца уже сжимала его плечо. Пальцы впивались в плоть сквозь мокрую ткань, не позволяя упасть, не давая потерять сознание, удерживая на грани между жизнью и тем, что ждало за этой гранью.

Под кожей что-то зашевелилось.

Синь Хуа почувствовал это сразу — мерзкое, чужеродное движение. Оно пробиралось всё глубже, расталкивая мышцы, протискиваясь между костей, сворачиваясь клубками в суставах. Каждое его движение отдавалось волной тошноты, подкатывающей к горлу, заставляющей желудок сжиматься в болезненных спазмах.

Когда мучения наконец прекратились, перед глазами Синь Хуа возникло зеркало, поднесенное все той же безликой служанкой. В отражении на его шее теперь красовалась метка. Она была точной копией отцовской, но чёрной.

«Почему черная?»

Мелькнуло в сознании, но размышления прервал толчок в спину.

Обратный путь через бассейн оказался странно легким. Демоническая ци теперь обтекала его, как родная. Но почему-то шепот среди собравшихся демонов звучал тревожно. И вдруг — вспышка! Синий огонек вспыхнул прямо перед лицом, заставив сердце бешено забиться. Но вместо боли пришло странное тепло, разливающееся по жилам. Все новые и новые огненные языки рождались в воздухе вокруг него.

Пламя ласкало кожу. Зал взорвался одобрительным гулом. Когда Синь Хуа поднялся по ступеням, синие огни последовали за ним, выписывая в воздухе загадочные иероглифы.

Голос Князя Пустоши донёсся предельно четко:

— Сегодня мой драгоценный сын, потерянный и чудом найденный, наконец-то стал полноправным членом нашего клана!

Пир, последовавший за этим, тянулся мучительно долго. Синь Хуа сидел рядом с отцом, скованный и молчаливый, в своём парадном ханьфу, резко контрастирующем с залом вокруг. Крики и поздравления смыкались над ним тяжёлой пеленой. Даже черная метка на шее напоминала о себе тяжёлым жжением.

Только представился шанс, Синь Хуа тут же покинул душный зал, где пиршественный гул стоял такой, будто сам воздух дрожал от пьяного веселья. Его комната встретила благословенной, живительной тишиной, где можно было наконец перевести дух.

Но покой длился недолго. Стук в дверь прозвучал неожиданно.

— Ваше Высочество покидает пир? Это ли не верх неуважения?

Вэй Инцзы стояла на пороге, скрестив руки на груди. Локти были прижаты к бокам, пальцы сцеплены так плотно, что побелели костяшки. Взгляд её, устремлённый на Синь Хуа, был холоден и остр. В нём не читалось ни радости, ни одобрения, ни даже обычной для неё скрытой насмешки. Только ледяная, оценивающая пристальность, от которой хотелось опустить глаза и проверить, всё ли в порядке с одеждой, не испачкано ли лицо, не дрожат ли ещё руки.

— Разве кто-то ещё заметил? — Синь Хуа провёл рукой по лицу. Тень легла на его истощëнные черты.

— А вы начинаете прозревать...

Его ответом был лишь горький, безрадостный смешок.

Вэй Инцзы продолжила. Её голос звучал сухо и прерывисто:

— Пир продлится до завтрашнего утра. Воля Владыки: раз свободны, займитесь делом. Например, пора отправиться в библиотеку.

Синь Хуа поднял бровь:

— Почему именно мне поручили это дело? Разве нет других более достойных?

— Такова воля Владыки. — Её пальцы сжали складки одежды, будто сдерживая нетерпение. — Эта миссия — достойный повод, чтобы доказать свою принадлежность к клану.

Она протянула оберег... Неприметный кружок металла выглядел жалким для «сильного артефакта».

— Благодарю отца.— Синь Хуа бесстрастно надел подарок. — В библиотеку?

— Верно.

За дверью, как всегда, ждали Гуан Фэн и Гуай Шао. Их присутствие уже не удивляло, а скорее раздражало своей неизбежностью.

— Разве вы не на пиру должны быть? — спросил Синь Хуа, уже зная ответ.

— Мы должны быть там, где вы. — Гуай Шао ухмыльнулся, обнажая клыки.

Дорога в библиотеку пролегала через лабиринт полутемных коридоров. И вдруг — шорох, всхлипы. За углом служанка прижалась к стене. Над ней нависал юноша, лицо которого ещё секунду назад было искажено гримасой, достойной демона низшего круга.

— В чем дело? — шагнул вперёд Синь Хуа.

Юноша мгновенно преобразился. Его улыбка стала сладкой, как патока:

— Ничего. Наставлял служанку, что нужно смотреть под ноги.

Девушка, дрожа, подтвердила:

— Да, Наследный Принц, все хорошо...

Но её покрасневшие глаза и дрожь в голосе выдавали страх.

Синь Хуа почувствовал, как пальцы Вэй Инцзы впились в его запястье. Она тащила его прочь с такой силой, что на коже остались красные отметины.

— Остановитесь немедленно...— её шёпот напоминал шипение разъярённой змеи, когда они наконец остановились.

Кровь стучала в висках Синь Хуа, оставляя горький привкус ярости на языке:

— Что ты делаешь? Он же её притеснял!

Вэй Инцзы склонилась ближе. Её глаза сверкали холодным блеском:

— И что с того? Видели ли вы ее метку?

В памяти всплыл образ дрожащей девушки. Её шея действительно была чиста от каких-либо знаков, в отличие от обидчика, чья метка хоть и была простой, но всё же обозначала его принадлежность.

— Нет, — признал Синь Хуа, почувствовав себя потерянным, как в тумане. — Что с того?

— У слуг здесь нет даже метки. Нет метки — нет статуса. Нет статуса — нет прав. Ваше Высочество, разве закон Неба не ясен?

Гуан Фэн, до этого неподвижно стоявший в тени колонны и наблюдавший за происходящим с отстранённым спокойствием статуи, бесшумно отделился от стены и сделал шаг вперёд, вступая в разговор. Голос его прозвучал тихо, сухо, с лёгким, едва уловимым шелестом.

— Последствия вашей... горячности падут и на главу клана. Неужели это не тревожит Вас?

Синь Хуа сжал кулаки:

— Разве это не излишняя суровость?

— Отчего же? Такова воля Неба и закон выживания: сильный попирает, слабый покоряется.

Остаток пути прошли в гнетущем молчании. Шаги гулко отдавались от каменных стен коридора. Каждый звук, казалось, только подчёркивал тяжесть, повисшую в воздухе. Синь Хуа чувствовал спиной взгляд Вэй Инцзы, но не оборачивался, только сжимал кулаки в рукавах, стараясь дышать ровно.

Библиотека встретила их тишиной. Настоящей, глубокой тишиной, какой не бывает в жилых покоях. Единственным звуком был лёгкий, сухой шелест. Где-то в глубине зала чьи-то пальцы переворачивали страницы. И этот шелест разносился под высокими сводами, отражаясь от бесчисленных стеллажей.

Учитель Лин сидел за низким столиком, склонившись над развёрнутыми свитками. При звуке шагов он медленно поднял голову — движение вышло плавным, почти беззвучным, словно время для него текло иначе, чем для остальных. Глаза его, глубоко посаженные в сеть мелких морщин, напоминали два тёмных озера в иссушенной веками земле, — в них не было ни блеска молодости, ни мутной пелены старости, только спокойная, всё вбирающая в себя глубина. Эти глаза внимательно, не торопясь, осмотрели нежданных гостей, скользнув по лицу Синь Хуа, по фигуре Вэй Инцзы, по теням за их спинами.

— Книги о метках, — голос Вэй Инцзы прозвучал резко, разрушая атмосферу умиротворения. — И истории клана.

Учитель кивнул. Его длинные седые брови дрогнули:

— Будет исполнено. О завтрашнем уроке...

— Да-да, обсудим это позже, — отрезала Вэй Инцзы, уже поворачиваясь к стеллажам.

Синь Хуа стоял посреди библиотеки, чувствуя себя чужим в этом мире древних знаний и жестоких порядков. Холодный металл оберега жёг кожу на шее, напоминая о новых цепях.

Так Синь Хуа провёл весь день, погружённый в чтение, окружённый стопками древних фолиантов. Гуан Фэн и Гуай Шао читали что-то своё, расположившись неподалёку, изредка бросая на него взгляды. Вэй Инцзы же что-то обсуждала с учителем Лином.

— Зайду с утра.

На самом деле, из библиотеки Синь Хуа вынес не так уж много полезного, а лишь клочки знаний, разрозненные, как обрывки сожжённого письма. Информации критически не хватало. Все летописи были словно изъедены временем, а важнейшие страницы будто растворились в тумане. Кто украл реликвию? Почему её нужно возвращать именно сейчас? Почему одни считались отступниками, а другие — героями, сражавшимися за правду? Всё было словно сплетено из теней и намёков. Чем больше он вчитывался, тем сильнее сжимался узел в его груди.

К концу дня, честно проведённого в попытках разобраться, голова болела до потемнения в глазах. Но хоть что-то стало яснее — система меток, наконец, обрела смысл.

Самая красивая и детальная метка — императорская. Она напоминала огонь в кольце с отходящими по трём сторонам линиями.

Та, что теперь красовалась на его шее — означала принадлежность к главной семье.

Та, что напоминала две выгнутые линии и три точки наверху, которую он пока ни у кого не видел, выделяла демонических герцогов.

Метка Вэй Инцзы, Гуан Фэна и Гуай Шао — что-то вроде лотоса или языков огня — была знаком среднего звена, элитной охраны Князя Пустоши.

А та, что украшала шею того юноши из коридора, больше напоминала грубый треугольник, чем изысканный символ крылатой мыши приближенных, и означала низших членов клана.

Но самое интересное оказалось в цвете. Он определял ранг демонов:

Красный — цвет крови драконов и пламени феникса, знак высшего благословения Неба.

Чёрный — как глубины подземного моря, удел тех, чья сила скрыта.

Жёлтый — цвет земли под ногами, праха, участь тех, кто едва поднялся над простыми демонами.

Его метка была чёрной.

Горькая усмешка тронула его губы. Он чувствовал себя тростинкой перед бурей. За что же тогда его причислили к высшему рангу? Ответа не было.

Вопрос оставался неразрешенным, как узел, затянутый тугими шёлковыми нитями. Ещё… метки Гуан Фэна и Гуай Шао были алыми.

— Неужели они так сильны?

Мысль впилась в сознание, оставляя после себя лёгкое жжение.

---

Спать снова не пришлось. Он почти ожидал этого. Обучение шло с лихорадочной скоростью, словно пытались наверстать упущенное за годы. Синь Хуа поднялся со вздохом, когда ещё не наступил час дракона. Пережил очередной ритуал облачения и приведения лика в надлежащий вид. И приготовился идти на урок истории.

Но Вэй Инцзы повела его совсем в другую сторону.

Они поднялись наверх, к самой высокой точке резиденции, где ветер гулял свободно, а воздух был прозрачен, как горный ручей. Там, среди облаков, будто парящая над миром, стояла белоснежная беседка. В её центре возвышалась древняя каменная арка, покрытая трещинами.

— Каждое утро вы будете подниматься сюда, — голос Вэй Инцзы прозвучал холодно и чётко. — Вам придётся проходить испытания. А когда вы его выдержите, я буду ждать вас здесь.

Синь Хуа почувствовал, как спина покрылась гусиной кожей.

— Некоторые испытания приготовлены приближёнными Князя Пустоши, — продолжила она. В её глазах мелькнуло что-то неуловимое. — К сожалению, вы не сможете увидеться со всеми… но после возвращения… вполне возможно.

Он молча кивнул, сжимая кулаки, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

— Дверь к испытанию открывается каплей вашей крови, — её пальцы скользнули по камню арки, указывая на едва заметный выступ. — Вообще, обычно кровь не нужна. У каждого из приближённых вашего отца есть свой ключ, ведущий в их личные пространства. Но ваш случай… особый.

— Проведите кровью по этому камню, и дверь откроется, — она отступила на шаг, оставив его один на один с аркой. — Всё понятно?

Он посмотрел на свои пальцы, затем на холодный камень.

— Да...

Голос прозвучал твёрже, чем он ожидал.

Но внутри всё сжалось в комок.

«Что же за этой дверью?»

— Хэ. Где же Гуан Фэн с Гуай Шао, когда они так нужны…

Голос Синь Хуа прозвучал сухо, как шелуха рисовой соломы.

— Они не понадобятся. — Вэй Инцзы стояла неподвижно. Её тень, узкая и острая, как клинок, падала на каменные плиты. — Эти испытания для вас, а не для них.

— Испытания... Несут угрозу?

— Конечно. — Губы её дрогнули, будто она хотела добавить что-то ещё, но передумала. — Но ничего невозможного. Всё ради того, чтобы вы были готовы как можно быстрее…

Она протянула ему нож — крошечный, с лезвием, тонким как паутина, но отливающим холодной сталью. Синь Хуа взял его, ощущая, как металл прилипает к ладони.

Он медлил.

Потом шагнул к арке. Мир вокруг будто замер. Перед ним раскинулся пейзаж, окутанный дымкой раннего утра — песочные дюны, оазисы, реки, струящиеся, как серебряные нити. Всё это казалось нереальным, словно нарисованным водяными красками на шёлке.

Красота открывшегося вида на мгновение отвлекла его.

Но вдали, замыкая горизонт, высились тёмные горы. Их очертания были резкими, словно вырезанными из ночного неба. От них веяло чем-то непреступным.

— Всё это наши земли, — голос Вэй Инцзы прозвучал неожиданно близко. Она стояла рядом. Её профиль чётко вырисовывался на фоне рассвета. — И всего этого может не стать, когда придёт угроза из-за гор…

Синь Хуа вздрогнул всем телом, будто внезапный порыв ледяного ветра проник под кожу и коснулся самого сердца. Слова Вэй Инцзы упали в тишину его души тяжело и глухо, как камни, сброшенные с высокого обрыва в неподвижную гладь горного озера. И хотя вокруг не раздалось ни звука, внутри него всё пришло в движение. Круги пошли от места падения, расходясь беззвучно, но неумолимо, задевая то, что он прятал глубоко, о чём боялся думать, что хоронил под слоями привычного страха и покорности.

— Все мы надеемся, что вы успеете, — продолжила она, и в её голосе впервые зазвучало что-то, отдалённо напоминающее тревогу. — И вверяем себя в ваши руки. Если они успеют использовать кианитовое пламя раньше…

Он медленно повернулся к ней — и замер, поражённый до глубины души.

Такой Вэй Инцзы он не видел никогда. Ни разу за всё время, проведённое рядом с ней. Ледяная сдержанность, всегда застывшая на её лисе, словно вечная маска, исчезла. Сменилась чем-то иным, пугающим в своей непривычности. В глазах её полыхал огонь — не холодный, не оценивающий, а живой, горячий, почти обжигающий. Огонь, в котором плескалось то, чего он не смел и предполагать в этой женщине.

Синь Хуа смотрел в это изменившееся лицо, и внутри него ворочалось тяжёлое, липкое чувство.

«Оказывается, она способна переживать за других... Лучше бы она по-прежнему меня ненавидела.»

Он вдруг понял, что предпочёл бы прежнюю Вэй Инцзы — холодную, острую, беспощадную. Ту, что смотрела сквозь него, не видя человека. Ту, чья ненависть была привычной, ожидаемой, почти удобной.

— Значит, недоброжелатели живут за теми горами? — спросил он, чтобы разрядить напряжение.

— На другой их стороне, если точнее. — Она снова стала собой — собранной, резкой, как отточенный клинок. — Но не всё так просто. Мало того, что добираться туда довольно долго, так ещё и ближе к горам начинается открытая местность. Стоит к ней приблизиться, и они узнают.

— И что же делать?

— Думать. Но не сейчас. — Её пальцы сжались в кулак, затем разжались. — Сейчас надо начать подготовку…

Она кивнула на дверь.

Синь Хуа вздохнул, поднёс нож к пальцу. Лезвие скользнуло по коже. Капля золотой крови упала на камень.

Арка вспыхнула.

Сначала это был просто свет — мягкий, золотистый, как утреннее солнце. Потом он загустел, стал плотным, как расплавленный металл. И наконец превратился в дверь.

Она была… живой.

Её поверхность переливалась.

Синь Хуа на мгновение почувствовал, будто за ней кто-то дышит.

Он зажмурился и толкнул дверь.

Вэй Инцзы кивнула ему на прощание. Для неё это было почти ободряюще.

---

Пространство перед ним казалось обычным... слишком обычным, что само по себе было тревожным знаком в обители демонов.

Но чем дольше Синь Хуа вглядывался, тем больше понимал — ничего обычного здесь нет.

С потолка свисали ткани — плотные, тяжёлые, ниспадающие до самого пола широкими, плавными волнами. Алые полотнища соседствовали с белоснежными, молочные оттенки слоновой кости переходили в тёплый, чуть желтоватый цвет старого пергамента. Они колыхались медленно, почти незаметно. Складки сходились и расходились, образуя  арки, узкие проходы, внезапно открывающиеся тоннели, ведущие вглубь этого тканевого лабиринта.

Свет исходил отовсюду и ниоткуда. Крошечные бусины, затерянные в глубине складок, запутанные в нитях, свисающие с невидимых креплений, мерцали мягким, рассеянным сиянием. Свет их перетекал по поверхности тканей, скользил по изгибам, высвечивал то одну деталь, то другую. От этого казалось, что всё вокруг находится в постоянном, неуловимом движении.

Воздух в этом пространстве стоял плотный, тяжёлый, пропитанный жасмином до такой степени, что сладость его ощущалась на языке. Запах обволакивал, проникал в ноздри, оседал на коже липкой, почти осязаемой плёнкой. С каждым вдохом он становился всё гуще, всё навязчивее, подступал к горлу, вызывая лёгкое головокружение и желание то ли рассмеяться, то ли зажмуриться и провалиться в этот сладкий, душный сон.

«И это всё?»

Синь Хуа нахмурился.

«Кажется, моё испытание на этот раз будет состоять в том, чтобы выбраться из тканевого лабиринта?»

Он шагнул вперёд, раздвигая полотна. Они цеплялись за него, как паутина, становясь всё плотнее, всё тяжелее. Чем дальше он шёл, тем больше их появлялось, будто комната расширялась, подстраиваясь под него.

И тогда раздался голос.

Глубокий, мужской, словно доносящийся из самой глубины этих алых просторов:

— ...

Нет предела. Учись, даже в смерти.( 学无止境。学习，直至死亡。)

— О, прибыл наконец наш юный Принц. Не заставишь себя ждать? Подойди ближе.

Голос Не Бяньхуа разлился в воздухе томный, тягучий, обволакивающий. Он струился меж колышущихся тканей. Просачивался сквозь плотные складки. Окутывал комнату мягкой, дремотной истомой, точно дым редких благовоний, что растекается по комнате, не находя выхода.

Синь Хуа, уже измученный бесконечным блужданием среди алых и белых полотнищ, уставший от мерцания бусин и сладкого, удушливого жасмина, застыл на мгновение, прислушиваясь. Затем, повинуясь одному только этому зову, шагнул вперёд, раздвигая ткани плечами, и двинулся на звук — сквозь арки, сквозь тоннели, сквозь шелест тысяч нитей, касающихся лица и рук.

«Даже если это ловушка, это хоть что-то прояснит...»

Но вместо ловушки его встретила сцена, от которой кровь прилила к лицу.

Черноволосый мужчина с алыми глазами, как киноварь на старинной печати, полулежал на кровати, окружённый роскошью. Его коричневый халат распахнулся, обнажая торс, покрытый татуировками. Языки пламени, казалось, шевелились при каждом вдохе. На шее сверкало массивное серебряное ожерелье. Взгляд невольно цеплялся за другое — за метку.

Алую.

Она светилась в полумраке чуть заметным свечением. На вид она походила на две дуги круга, которые были выгнуты в обратную сторону. А поверх них были нарисованы «когти», как в иероглифе «любовь». И судя по тому, как изящный юноша прильнул к ней губами, этот свет манил не только глаза.

Синь Хуа отвел взгляд. Ци в его груди взволновалось. Этот Не Бяньхуа... был слишком опасен.

— Вам по нраву вид, Ваше Высочество? Если у Принца есть предпочтения... этот скромный слуга может устроить.

Не Бяньхуа слегка повернул голову. Его взгляд скользнул по покрасневшим ушам Синь Хуа. В уголках губ заплясал едва заметный огонёк насмешки.

— А! Простите, Ваше Высочество. Забыл, что столь невинные глаза могут быть шокированы простыми радостями моего скромного обиталища.

Он томно вздохнул. Выдох вышел долгим, почти сонным, от него дрогнули ближайшие ткани и качнулись бусины в складках. Пальцы его, длинные и прохладные, небрежно скользнули по шее юноши, что сидел у его колен. Движение было лёгким, почти рассеянным, но от этого прикосновения юноша вздрогнул всем телом, дёрнулся, будто по коже провели не пальцами, а острым лезвием.

Не Бяньхуа улыбнулся, глядя на эту реакцию сверху вниз.

— Мы же, демоны, — голос его сочился ленивой, тягучей иронией, — порой так... непосредственны.

— Не стоит...

— Уверены, что не хотите хотя бы потрогать? Опыт, говорят, бесценен. А здесь он так... доступен.

Его голос стал сладким, как забродивший мёд, но в алых глазах не было ничего, кроме холодной игры.

Мужчина хитро прищурился, будто читая его мысли. Но тут же выражение лица его переменилось. Стало обыденным, почти скучающим. Он продолжил говорить тоном, каким обсуждают погоду или виды на урожай:

— Вам, наверное, уже рассказали, но это, если так можно сказать, мой личный мир, пока я гощу у Князя Пустоши. — Он обвёл рукой пространство вокруг, указывая на колышущиеся ткани, на мерцающие бусины, на сладкую жасминовую дымку. — Я могу изменить его как угодно.

Не Бяньхуа лениво махнул рукой. Бескрайние ткани колыхнулись. На миг проступили золотые поля, сменившиеся заснеженными пиками.

— Удобно, правда? — лишь усмехнулся он, не утруждая себя пояснениями. — Хоть сжать до размера этих покоев, хоть растянуть до целого мира... Потрясающее чувство. Возможно, и ты когда-нибудь такой создашь...

Синь Хуа не успел ответить.

— Моё имя Не Бяньхуа.

С лёгким движением руки он отогнал своих спутников. И те растворились среди тканей. Диван опустел, оставив место только для двоих.

— Если хочешь, можешь поесть.

Синь Хуа неосознанно потянулся к еде. Первый кусок обжёг язык сладостью, второй остротой.

Пока Синь Хуа нерешительно пробовал угощения, Не Бяньхуа наблюдал за ним из-под полуопущенных век, словно кот, следящий за мышкой, запутавшейся в клубке. Особое внимание он уделил моменту, когда первый кусок обжёг язык Принца. Тонкие губы демона дрогнули в подобии улыбки.

— Надеюсь, вкусно?

Спросил он с неподдельным, казалось бы, интересом. Синь Хуа замер с протянутой рукой, пойманный в тот самый момент, когда пальцы уже сжимались вокруг второго куска. Он поднял взгляд на Не Бяньхуа, пытаясь уловить в его лице насмешку или скрытый смысл, но видел только открытое, любопытное выражение и лёгкую, почти тёплую улыбку.

— Спасибо! Правда, я ожидал чего-то другого...

— И чего же? — Не Бяньхуа поднял бровь. В уголках его губ играла усмешка.

— ...испытания. Вэй Инцзы сказала...

— Ай-йя, Вэй Инцзы. — Он махнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи.

Синь Хуа замер с куском фрукта на полпути ко рту.

Он откинулся на подушки, будто разговор окончательно утомил его.

— Что я в сущности могу проверить у того, кто только-только покинул человеческую колыбель? Ваше воображение? Выносливость? — В его голосе зазвучала откровенная скука. — Пусть другие мучаются. Я же предпочитаю... более изысканные развлечения. — Его взгляд скользнул в сторону слуг, томящихся в тени.

— Остальные испытания будут такими же простыми? — прошептал он себе под нос.

— Не надейтесь, — хмыкнул Не Бяньхуа. — Не все столь снисходительны.

— ...другие Герцоги? Их испытания будут такими же?

Лицо собеседника вдруг потемнело:

— К сожалению, из четырёх столпов подземного мира сейчас осталось только двое.

Повисла ледяная пауза.

— Но Чжао Чжэхун... Не уверен, что сейчас будет что-то делать. Впрочем, после возвращения ты наверняка увидишь и его, и много кого ещё...

«Кажется, это нечто тайное. И вновь это «после возвращения».»

Атмосфера в этом зале из тканей и мерцающих бусин была странной — тягучей, двойственной, как сон наяву. Роскошь обволакивала со всех сторон: мягкие подушки, изысканные яства, ленивые улыбки хозяина. Шутки Не Бяньхуа лились легко и свободно, касаясь то одного, то другого, не задерживаясь подолгу. Но сквозь эту беззаботность, сквозь сладкий запах жасмина и игру света на тканях пробивалась тревога. Синь Хуа не мог определить её источник, но чувствовал кожей: что-то не так, что-то висит в воздухе, прячется за каждой складкой, за каждой улыбкой демона.

— Ладно, как насчёт развлечься, пока есть возможность? — вдруг предложил хозяин, потянувшись и закинув руки за голову. Глаза его блеснули в полумраке. — В следующий раз нескоро придётся...

Синь Хуа уже кивнул, погружённый в странное умиротворение, когда раздался хлопок.

И мир вокруг снова изменился.

С двух сторон, будто вырастая из воздуха, появились юноши и девушки. Сначала — лёгкое колыхание теней, затем — очертания плеч, изгибы талий, линии шей. Юноши и девушки ступали бесшумно, выплывая из-за колышущихся полотнищ. Через мгновение они уже стояли полукругом.

Все разные. Тёмные волосы и светлые, гладкие лица и острые скулы, высокие и гибкие, тонкие и пышные. Все прекрасные той особенной, тревожащей красотой, от которой пересыхает в горле и сбивается дыхание. Глаза их смотрели на Синь Хуа пристально, открыто, с поволокой. В этих взглядах не было стыдливости, не было игры в невинность, а только тёплая, вязкая, почти осязаемая истома.

Одежды на них было ровно столько, чтобы взгляд скользил, цеплялся, задерживался, а воображение тут же принималось дорисовывать остальное. Полупрозрачный шёлк обтекал тела, открывая то плечо, то ключицу, то изгиб бедра. Ткань драпировалась так искусно, что каждое движение, каждый вздох обещал открыть больше, чем уже было видно.

Воздух вокруг них, казалось, стал гуще, жарче, пропитался чем-то сладким и дурманящим, перебивающим даже навязчивый жасмин.

Синь Хуа почувствовал, как перехватило горло.

Не Бяньхуа улыбнулся:

— Выбирай.

Последние слова прозвучали как самое опасное предложение из всех возможных.

— Могу кого-нибудь Вам подарить. Или позволить повеселиться с кем-то из них прямо сейчас...

Слова Не Бяньхуа прозвучали как шелест шёлка, скользящего по обнажённой коже. Синь Хуа вздрогнул.

Резко, всем телом, будто его окатили ледяной водой — холод пробил от макушки до пят, мгновенно осушая испарину, сгоняя сонное оцепенение, в которое он погружался всё глубже с каждой минутой пребывания в этом странном месте. Он моргнул, часто-часто, прогоняя пелену с глаз. Дремота, навалившаяся тёплым, удушающим покрывалом, не желала отпускать. Она цеплялась за веки, за мышцы, за мысли, но Синь Хуа с трудом, через силу, стряхнул её с себя.

— Осмелюсь отказаться, Господин Не!

Его голос дрогнул. Разум его был подобен осенним листьям, гонимых беспощадным ветром. В груди застучало что-то тревожное.

— Уверены?

Не Бяньхуа приподнял бровь. Его алые глаза сверкнули. Легким движением пальцев он подозвал одну из девушек — ту, что была стройной, как молодая ива, с глазами, глубокими, как ночные озёра.

— Например, вот прекраснейший цветок моего сада, но я готов отдать его Вам...

Девушка склонилась, словно действительно готовая быть сорванной.

Синь Хуа почувствовал, как по спине пробежал холод:

— Господин Не, ваша щедрость безмерна. Но, осмелюсь высказать, этим прекрасным цветам лучше цвести под заботливым взором столь искусного садовника.

Фраза вышла неестественно ровной, будто отрепетированной. Внутри же всё сжалось в тугой узел.

Не Бяньхуа рассмеялся. Звук был мягким, как падающий лепесток, но в нём сквозило что-то опасное.

— Как скажете, Ваше Высочество.

Он щёлкнул пальцами. Девушка, стоявшая ближе всех, дёрнулась, будто марионетка, у которой разом перерезали все нити. Тело её обмякло, глаза потухли. Она бесшумно отступила назад, в тень колышущихся тканей, растворяясь среди алых и белых полотнищ.

Остальные слуги не стали медлить. Они таяли на глазах — без звука, без лишних движений, просто исчезали, будто их и не было никогда. Сначала стёрлись очертания фигур, потом поблекли лица, потом и сами они превратились в лёгкое колебание воздуха, в дрожание света на границе видимости.

Исчезли все.  Остался лишь лёгкий аромат цветущих слив остался в памяти, да смутное ощущение, что кто-то из них смотрел на него с немым укором.

— Что ж, думаю, и Вам пора, — произнёс Не Бяньхуа, откинувшись на кровати. Его голос внезапно стал отстранённым, как будто Синь Хуа уже перестал его интересовать. — Думаю, я достаточно тебя развлек. Есть множество более интересных дел...

Синь Хуа стиснул зубы, склоняя голову в почтительном поклоне.

— Спасибо за гостеприимство, Герцог Не. Надеюсь, ещё увидимся...

— Надеюсь...

Не Бяньхуа даже не пошевелился, но комната вдруг ожила. Стены закачались. Окно проступило сквозь камень, будто сквозь туман. Дверь, та самая, через которую он вошёл, внезапно оказалась в двух шагах.

За дверью его уже ждали.

Гуан Фэн и Гуай Шао стояли, как две тени, вырезанные из ночи.

— Как прошло испытание Ваше Высочество? — спросил Гуай Шао. Его голос был ровным, но в глубине глаз что-то мерцало — то ли любопытство, то ли насмешка.

— Нормально! — Синь Хуа попытался улыбнуться, но губы предательски дрогнули. — Правда, спать хочется...

И тут его тело взбунтовалось.

Желудок сжался, будто его опутали шелковые нити яда. Голова закружилась. Мир накренился. Синь Хуа понял, что падает.

— Что...

Он успел увидеть, как лица телохранителей расплываются, как будто смытые дождём чернила. Кто-то — Гуан Фэн? Гуай Шао? — резко шагнул вперёд, подхватив его под руки.

Потом — только боль.

Острая, жгучая, будто кто-то влил ему в жилы расплавленное стекло.

И тьма.

Очнулся он в своей комнате.

За окном царила кромешная тьма. Лишь бледный свет луны серебрил край подоконника. А у окна неподвижно стояла Вэй Инцзы.

Синь Хуа попытался позвать её. Однако из горла вырвался лишь хрип, похожий на скрип ржавых петель. Он дёрнулся, пытаясь подняться. Тут же слабость накрыла его, как мокрое одеяло в десять цзиней.

«Что происходит?!»

К счастью, Вэй Инцзы повернулась. Её глаза вонзились в его лицо.

— Чувствуете себя так, как будто вас избили?

— ...да.

Описание было до боли точным.

— Всего лишь последствия нескольких слабых ядов, которые вы приняли в гостях. — Её губы искривились в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Запомните это ощущение и урок: легковерие приносит беду.

Синь Хуа сглотнул. Горло горело.

— Значит ли это, что доверять нельзя никому?

— Можно или нет... решать лишь вам. Никто не подскажет, как вам действовать.

Она сделала шаг вперёд. Тень от её фигуры накрыла Синь Хуа, словно крыло феникса.

— Могу сказать лишь одно: на задании вам скорее всего придётся действовать в одиночку, несмотря на то, что поедете вы туда не один. Придётся принимать много решений самостоятельно и быстро. Это тоже то, чему вам надо будет научиться. И, конечно же, осторожности.

Она вздохнула.

— Честно говоря, я не ожидала от Вашего Высочества столь вопиющей безрассудности.

Её слова упали, как бронзовые ритуальные сосуды.

— Неважно. К завтрашнему утру всё пройдёт, и мы продолжим. Не волнуйтесь, перед учителем я за вас уже извинилась...

Она развернулась. Её одежды едва заметно шевельнулись. Синь Хуа остался один — с болью, с горечью на языке и с уроком, который, кажется, был куда важнее, чем он думал.

Утро врезалось в сознание Синь Хуа, как удар тупым клинком. Вэй Инцзы уже стояла у его ложа, облачённая в чёрное ханьфу, больше напоминающее доспехи, чем одежду. Ткань облегала её фигуру строго, без излишеств, словно вторя её характеру.

— Для начала я хочу проверить Ваше владение оружием.

Тренировочная площадка встретила их звоном металла и пылью, взметающейся под ногами. Синь Хуа сжал меч. Рукоять, обмотанная потёртой кожей, легла в ладонь непривычно, чужеродно. Пальцы помнили только тяжесть подносов и тряпок, но не стали и вес клинка. Он перехватил оружие, поправил хват, и тут же почувствовал, как ладонь предательски скользит по гладкой поверхности. Пот выступил мгновенно, стоило только представить, что сейчас произойдёт.

Вэй Инцзы стояла напротив. Меч в её руке казался продолжением тела — естественным, органичным, будто родился вместе с ней. Она не делала лишних движений, не принимала эффектных поз. Просто ждала, глядя на него спокойно и холодно.

Синь Хуа сглотнул, переступил с ноги на ногу, поднял меч.

Она двинулась.

Это нельзя было назвать атакой. Скорее — молниеносная вспышка, росчерк молнии в сумеречном небе, неуловимое движение, которое глаз не успел зафиксировать. Синь Хуа даже не понял, что произошло. Просто в одно мгновение меч был в его руке, а в следующее рука дёрнулась от мощного удара, пальцы разжались сами собой, и клинок, жалобно звякнув, вылетел прочь.

Он описал в воздухе короткую, жалкую дугу — кувыркаясь, сверкнув на солнце тусклым отблеском — и вонзился в пыльную землю в нескольких шагах. Торчал там, чуть покачиваясь, точно насмешка над его никчёмностью.

Синь Хуа застыл, глядя на пустую ладонь, всё ещё сжимающую воздух.

— Я поняла. Будем работать.

Её голос звучал ровно, но в уголках губ дрожал лёгкий, едва уловимый тремор разочарования. Синь Хуа поднялся. Щеки пылали от стыда.

— Ещё раз...

— Пожалуй, не сегодня. Сегодня повторите упражнения с мечом, которые я покажу, по десять тысяч раз каждое...

С этого момента его жизнь превратилась в череду бесконечных повторений. Пальцы деревенели. Спина горела. А разум отказывался воспринимать что-либо, кроме монотонного свиста клинка, рассекающего воздух. Оружейная стала его вторым домом. Здесь он перепробовал всё: тяжёлые алебарды, изящные цзянь, изогнутые дао. Но лишь обычный меч, несмотря на всю свою непримечательность, хоть как-то поддавался его усилиям.

«Может быть, моё идеальное оружие — что-то, чего в нашей оружейной нет? Что-то необычное?»

Эта мысль крутилась в голове, как шелкопряд в коконе.

Когда ему начало казаться, что прогресс есть, на площадку ворвались Гуан Фэн и Гуай Шао, словно два демона раздора, призванных разрушить его иллюзии.

Гуан Фэн с его саблей двигался так, будто кости у него были не из плоти, а из упругого бамбука. Клинок в его руках казался продолжением тела.

Гуай Шао же издевался. Каждый удар Синь Хуа встречал лишь пустоту. Демон исчезал, чтобы мгновение спустя материализоваться в другом месте, с невозмутимым выражением лица и очередной порцией нравоучений:

— Как так?!

— Это управление временем. А ещё нет ничего невозможного, если дать волю своим инстинктам и предчувствиям. Чтобы научиться реагировать инстинктивно, надо...

Синь Хуа застонал — тихо, почти беззвучно, скорее для себя, чем для окружающих, чувствуя, как терпение, натянутое за последние дни до предела, вот-вот лопнет. Гуай Шао мог развернуть целую лекцию на ровном месте, используя любой повод — падающий лист, случайный взгляд, неосторожно оброненное слово, — чтобы погрузиться в дебри философских рассуждений, из которых не было выхода. Но, как ни странно, его аналитические способности действительно помогали. Цепкий ум демона выискивал закономерности там, где Синь Хуа видел лишь хаос, раскладывал по полкам то, что казалось неразрешимым. В конечном счёте его болтовня приносила пользу, какой бы утомительной ни была.

Гуан Фэн же молчал. Всегда. Постоянно. Не произносил ни слова, если не считать крайней необходимости. За это молчание Синь Хуа был ему безмерно благодарен. В тишине, которую создавал вокруг себя этот демон, можно было перевести дух, собраться с мыслями, прийти в себя после очередного словесного потопа от его напарника.

Парадоксально, но эти два контрастных демона — болтливый философ, готовый рассуждать до бесконечности, и молчаливый убийца, чьё присутствие ощущалось тяжелее любых слов, — работали вместе. Слаженно. Естественно. Как Небо и Земля, которые никогда не встречаются, но определяют всё мироздание.

А Синь Хуа поначалу чувствовал себя ненужным. Лишним. Как ветвь, выросшая не там, где нужно, и только забирающая свет у более важных частей дерева. Он шёл за ними, слушал Гуай Шао, смотрел на Гуан Фэна, и внутри ворочалось тяжёлое, липкое чувство собственной бесполезности.

Всё изменилось в день, когда на площадку спустился Фу Ван. Этот тихий юноша с белыми волосами и хрупким телосложением, оказался кошмаром, воплотившимся в плоть. Его трансформации следовали одна за другой. То массивный ящер, то стремительная птица-хищник, то нечто бесформенное и пугающее. Но втроём они смогли победить. И в этот момент Синь Хуа понял, что сражаться вместе с этими двумя — куда приятнее, чем против них.

Утренние «испытания» продолжали сыпаться на него, как ливень из заточенных игл — неотвратимые, болезненные, а подчас и совершенно загадочные по своей цели. Хотя заглянуть в миры других демонов было любопытно. Каждый раз Синь Хуа надеялся увидеть нечто потрясающее, но его неизменно встречали скупыми демонстрациями — ровно настолько, чтобы выполнить формальность. Это оставляло во рту привкус досады, будто его обманули.

Но настоящий шок ожидал его в мире Гуан Фэна.

Тот оказался... целой вселенной.

Города, реки, горные цепи. Всё это простиралось под ногами, когда демон, сбросивший человеческую оболочку, вознёс его к самым облакам. Истинный облик Гуан Фэна был настолько грандиозен, что Синь Хуа на мгновение почувствовал себя пылинкой, случайно зацепившейся за перо божественной птицы.

«И слава всем демонам, что он не разговаривает в таком виде...»

Мелькнула сумасшедшая мысль. Один его вздох мог бы сдуть целые поселения.

Мир наставника Лина, напротив, оказался точной копией библиотеки. Такой же бесконечной, такой же пропитанной запахом свитков.

— А почему мы тогда встречаемся в библиотеке реального мира, а не здесь? — поинтересовался Синь Хуа, проводя пальцем по корешкам фолиантов.

Учитель прищурился, словно кот, готовый поиграть с мышкой:

— А с чего вы решили, что покинутый вами мир более реален? Или что этот менее реален?

Этот вопрос стал первым камнем в фундаменте их занятий — самых любимых для Синь Хуа. Здесь не было монотонных повторений, только живой, остроумный диалог. То они решали головоломки, закрученные, как лабиринты, то спорили до хрипоты, то расставляли камни вэйци, где каждый ход был подобен удару кинжалом в спину.

Именно здесь Синь Хуа осознал, насколько опасен его наставник.

Наставник Лин наслаждался ловко ставя в тупик собеседников. Сначала это пугало, как пугает внезапное понимание, что ты наступил на змею. Но постепенно пришло холодное осознание: если он хочет выжить в этом мире, где даже подушки могут таить лезвия, такие уроки бесценны.

Однажды ночью теория стала практикой.

Синь Хуа проснулся от ледяного прикосновения стали клинка Вэй Инцзы к горлу.

— ЭТО ЧТО ЕЩЁ ЗА... — ярость поднялась в Принце, как мощный поток, смывая все страхи.

Позже, конечно, выяснилось, что это была «проверка». Но его гневная тирада оказалась настолько жгучей, что даже эта троица, обычно невозмутимая, слегка поникла. Ночные «проверки» прекратились.

Дневные, впрочем, только участились.

Теперь каждый момент расслабления мог обернуться клинком у рёбер. Это раздражало. Сводило с ума. Ярость прорывалась наружу. И единственным выходом было обращать гнев в силу ударов, рассекая манекены с беспощадной точностью.

А если хотелось испытать себя в бою, то всегда можно было наведаться к хозяину лабиринта...

Цзюнь Туань был загадкой, завёрнутой в синие волосы. Его личный мир напоминал капризное дитя. Сегодня это мог быть лабиринт. Завтра — лес с деревьями-обманщиками, чьи ветви хватали за одежду. Внешне — вечно один и тот же юноша с челкой, закрывающей правый глаз, в чёрных одеяниях и с тонкой трубкой, из которой он выпускал дым, похожий на змеящиеся мысли.

Но стоило заговорить, и становилось ясно: внутри этого тела ютятся разные личности. Голос мог внезапно сорваться с бархатного баритона на девичий смех. Взгляд из холодного и расчётливого превратиться в безумный. Некоторые из этих личностей явно считали, что лучший обучающий приём — это удары в жизненно важные точки. Другие обожали внезапно затапливать лабиринты монстрами, чьи клыки блестели куда убедительнее любых слов.

Синь Хуа научился ценить это безумие. Незнание, что выкинет наставник в следующую секунду — рассмеётся ли, заплачет или попытается оторвать голову — добавляло неизвестности и напряжения в рутинную подготовку. Главное было не попасть на урок к той личности, что считала его живой мишенью. Пока везло.

Он учился прятаться так, чтобы стать частью тени, читать ловушки по дрожи воздуха, использовать каждую неровность местности. Его тело запоминало движения, опережая даже собственные мысли. Но усталость с каждым днём становилась неподъемной. Иногда он ловил себя на мысли, что отца интересовало, сколько знаний влезет в голову, прежде чем его разум достигнет предела.

Особенно раздражали неудачи с демонической ци. Она ускользала, как неуловимая, оставляя после себя лишь горький привкус поражения.

«Это нормально.»

Успокаивали его. Но от этих слов не становилось легче.

А ещё эти странные занятия! Взлом замков — ещё куда ни шло. Но этикет? Езда на лошадях?

«Я и так неплохо держусь в седле!»

Хотелось крикнуть. Хотя... конные уроки были редкой радостью.

Всё закончилось слишком резко. Отец позвал его. И в голосе Князя Пустоши звучала непоколебимая уверенность:

— Наконец-то ты готов.

Готов? Он еле успевал восстанавливаться после тренировок, а тут — «готов»?

— Осмелюсь ли я усомниться в вашей мудрости, отец? Но, боюсь, что мои навыки ещё слишком слабы.

— Более чем достаточно на этом этапе. Я в тебя верю. К тому же, ждать мы не можем.

Отец говорил о пламени, о ворах, о надвигающейся угрозе. Его слова были тяжёлыми, как камни:

— Оставлять сейчас пламя у них — всё равно что смотреть, как пожар охватывает лес. И ждать, пока огонь погаснет сам по себе, не делая никаких попыток его потушить. Мало того, что глупо, так ещё и опасно...

Синь Хуа кивнул, чувствуя, как в груди что-то сжимается.

«Раз отец уверен... Может, и правда справлюсь?»

Промелькнула наивная надежда.

Где-то за дюнами его ждало нечто большее, чем учебные драки и ночные кошмары. И готов он или нет — идти придётся.

— Почтенный отец, осмелюсь спросить... — Синь Хуа склонился в глубоком поклоне. — Когда священное пламя было похищено, разве... разве не было возможности вернуть его немедля?

— Время – река, несущаяся к морю. Упущенного мгновения не вернуть. Ныне же тень надвигающейся грозы сгущается с каждым днём. Медлить – значит дарить врагу время, которое обернётся гибелью для всех нас. Силы кианитового пламени слишком велики. Я отправляю именно тебя, потому что ты не хочешь быть демоном. И если что-то пойдёт не так, то пламя просто выжжет твою демоническую сущность, вернув человечность. Любого же истинного демона оно уничтожит на месте. Ты готов послужить клану и отцу?

Золотоволосый демон. Улыбка, скрывающая тысячу кинжалов.( 金发恶魔。笑容背后，暗藏千刃。）

— Раз отец так просит, то Синь Хуа непременно готов...

Князь Пустоши произнёс эти слова с ледяной чёткостью, выверенной до последней интонации. Ни намёка на сомнение, ни тени вопроса, а только ровная, давящая уверенность, перед которой невозможно было не склониться.

Пальцы его, узловатые, с выступающими венами, с крупными суставами, которые не скрывали даже тяжёлые перстни, сжимали подлокотники трона. В этом жесте не было напряжения, только привычная власть, только право держать, повелевать, решать.

А в глазах его мерцал холодный огонь ожидания. Не жаркий, не живой, а именно холодный. Он смотрел на Синь Хуа, и в этом взгляде читалось: «Я сказал. Ты сделаешь».

— В вашу походную группу не хватает ещё одного человека. Сходи за ним сам. И прикажи, чтобы он пришёл ко мне.

Князь Пустоши осмотрел Синь Хуа с головы до ног.

— Справишься?

— Да, отец.

Синь Хуа поклонился, чувствуя, как капля пота скатывается по спине.

---

Дверь стояла в самом конце тронного зала, отдельно от всех остальных проходов, будто ей не было места среди обычных дверей. Массивная, из чёрного дерева, тёмного до такой степени, что свет фонарей не отражался от её поверхности, а впитывался, тонул, исчезал в глубокой, бездонной черноте. Вся поверхность створок была густо испещрена иероглифами, тонко вырезанными, с острыми гранями, которые, казалось, ещё хранили тепло резца, что их высекал. Дверь к другим дверям.

Синь Хуа подошёл ближе. С каждым шагом воздух вокруг сгущался, становился плотнее, тяжелее. У самой двери дышать стало почти невозможно.

Надпись на табличке, прибитой на уровне глаз, гласила:

«Войти и выйти можно только с дозволением Императора. Беспрепятственный вход лишь для членов монашеской семьи.»

Синь Хуа помедлил мгновение. Затем поднёс палец к острой игле, встроенной в дерево прямо под табличкой, — тонкой, блестящей,  торчащей из чёрной глади. Коснулся. Металл вошёл в плоть легко, почти неощутимо, будто сам искал крови.

Золотая капля выступила на подушечке пальца, скатилась по игле вниз, коснулась дерева и впиталась. Только лёгкий чёрный дымок взвился над местом соприкосновения, свился в тонкую струйку и исчез, словно поглощённый ненасытной тенью.

Створки дрогнули, и медленно, с едва слышным скрипом, распахнулись, открывая проход.

Перед ним раскинулся бесконечный коридор.

Длиной в несколько сотен инь, он уходил в темноту, терялся где-то там, в глубине, куда не достигал свет. И по обе стороны этого коридора, слева и справа, насколько хватало глаз, тянулись двери. Сотни. Тысячи. Сплошной ряд створок, уходящий в бесконечность.

Каждая дверь была со своим именем. Иероглифы на них различались. Одни Синь Хуа мог прочесть, другие ускользали от понимания, третьи вообще не походили на письменность, какую он знал. Каждая дверь имела едва уловимое отличие — в оттенке дерева, в форме ручки, в узоре прожилок.

Некоторые были почти сливающиеся с тенями меж ними. Другие отливали серебром — мягко, холодно, будто лунный свет застыл в древесине. Третьи мерцали кроваво-красным, пульсировали в полумраке.

«Ранги...»

Догадался Синь Хуа.

— И из этой сотни мне нужна всего одна...

Он оглянулся. Гуан Фэн и Гуай Шао исчезли.

«Ай-яй... Я до утра здесь не найду его! Может, кого-то спросить?»

Он шел наугад, словно глухой в бамбуковой роще, проверяя каждую дверь. Наконец, в самом дальнем углу, почти скрытая тенью, он увидел нужную табличку.

— В книгах говорилось, что в дверь без разрешения могут попасть только Принцы и Император.

Сердце забилось быстрее. Он потянул за ручку, и дверь поддалась.

«Удалось!»

Он ожидал увидеть целый мир — горы, леса, дворцы. Но перед ним была просто комната.

Узкая, аскетичная. Стены серые, как пепел. Единственное окно пропускало бледный лунный свет, окутывая фигуру у подоконника.

— Добрый вечер, господин...

Юноша обернулся. Высокий, светловолосый, короткие пряди цвета спелой пшеницы хаотично падали на лоб. Кожа мертвенно-бледная, почти фарфоровая в лунном свете. А глаза... Изумрудные зрачки сузились до вертикальных щелочек, впиваясь в Синь Хуа с немым, изучающим вниманием, от которого по спине проскользнул холодный ветерок. Он замер у окна, лишь легкое напряжение в плечах выдавало готовность к броску.

— Что тебе здесь надо?

Голос был низкий, шипящий на последних словах, как ветер в щели.

Синь Хуа почувствовал, как слова застревают в горле.

— Я...

— Раз не можешь связать и двух слов, то исчезни. Кто тебя вообще сюда пустил?

«Какой он враждебный... Я же ничего ему не сделал.»

Но отступать было нельзя.

— Отец прислал меня сюда, чтобы позвать тебя к нему.

Эшэ бросил взгляд на его шею — на черную метку, которая принадлежала рангу принцев.

— Твой отец... Куан Нюэ?

— Верно.

— Когда успел обзавестись отпрыском...

Губы Эшэ искривились в насмешке.

Синь Хуа стоял в дверях, чувствуя, как под одеждой выступает холодный пот, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки, пытаясь унять дрожь. Демон напротив не двигался, не угрожал, не делал ничего, а только смотрел. И от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю.

— Господин Эшэ, так вы пойдете со мной?

«Его взгляд... Зверь. Холодный. Опасный. И эта метка на его лбу... Такая же, как у меня, но красная...»

— Ты, похоже, не понимаешь, с кем разговариваешь.

Голос Эшэ стал ещё жёстче. Теперь в нём не осталось и следа той ленивой насмешки, что звучала мгновение назад. Только сталь, только холод, только предупреждение, от которого по спине побежали мурашки.

— Я не слуга, чтобы за тобой бегать.

Эшэ Лин даже не шевельнулся, не изменил позы, но пространство вокруг него стало ещё враждебнее.

Синь Хуа заставил себя дышать ровно. Заставил себя поднять глаза и встретить этот прожигающий взгляд.

— Господин Эшэ, — голос его дрогнул в начале, но он продолжил, цепляясь за каждое слово, — я понимаю, что вы заняты. Однако приказ Императора не терпит отлагательств.

Он сделал короткую паузу, чувствуя, как пересохло в горле.

— ...Отказ явиться по вызову Его Величества может быть расценен как неповиновение.

Эшэ медленно скрестил руки на груди. Жест был расслабленным, почти ленивым, но глаза его — эти глаза дырявили Синь Хуа насквозь, просверливали кожу, мышцы, кости, добираясь до самого нутра, до того маленького, дрожащего комочка, который прятался где-то глубоко внутри.

— Важно? — переспросил он, растягивая слово. Губы его снова искривились, но теперь в усмешке не было ничего, кроме презрения. — Важно для тебя, может быть.

Синь Хуа сглотнул. Во рту пересохло так, что язык едва ворочался.

— Если вы не пойдете, мой отец может разгневаться, — выдохнул он, чувствуя, как последние остатки самообладания утекают сквозь пальцы. — Вы обязаны...

— А мне безразлично. Обязан? — Легкая, беззвучная усмешка тронула его губы. — Господин принц изволит шутить. Закон Пустоши гласит: сила – единственный долг. А зов твоего отца... — Он махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Лишь эхо в пустоте.

Синь Хуа почувствовал, как в груди закипает досада.

— Вы правы, Господин Эшэ. Вы не обязаны. — Он сделал шаг вперед, несмотря на ледяной взгляд. — Но я обязан передать его волю. И если вы отказываетесь идти добровольно... мне придется вернуться с охраной.

Глаза Эшэ сузились.

Глаза Эшэ сузились — веки опустились ровно настолько, чтобы превратить взгляд в две тонкие, острые щели, из которых на Синь Хуа смотрела сама бездна.

— Охрана? — произнёс он тихо, почти ласково. Голос стелился мягко, вкрадчиво, но каждое слово, каждый звук падали в тишину, как капли яда, медленно растворяющиеся в воде. — Милостиво.

Он не повышал тона. Не делал угрожающих движений. Только сидел, скрестив руки, и смотрел.

— Ты учишь меня закону силы...

Эшэ плавно развернулся корпусом — движение было текучим, почти незаметным, будто не тело перемещалось, а сама тень вокруг него обрела плоть и пришла в движение. И в руке его, словно из пустоты, из сгустившегося мрака, возник тонкий серебристый кинжал.

Он не направил оружие на Синь Хуа. Даже не взглянул в его сторону. Только вертел клинок в длинных, бледных пальцах, лениво, рассеянно, ловя тусклый свет, просачивающийся неизвестно откуда.

Лезвие вспыхивало и гасло, вспыхивало и гасло.

— Но помни, песчинке не устоять перед жерновами судьбы, даже если она зовется Принцем.

Взгляд его скользнул по шее Синь Хуа.

— Это был... совет. Следующего может и не быть. Исчезни. Пока я не подумал, что твоя кровь... слишком яркая для этой тьмы.

Пришлось собрать волю в кулак и примерить маску Наследника.

— Я знаю, что вы сильны. Но я — Наследный Принц. И если отец приказал...

— Принц? — Эшэ рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли веселья. — Ты — молочный младенец, который еще не понимает, в какую игру ввязался.

Он резко развернулся к окну, словно потеряв интерес.

— Убирайся. Пока я не передумал и не вышвырнул тебя сам.

Синь Хуа стиснул зубы. Почему он так упрям?!

— Хорошо. — Он резко повернулся к двери, но на пороге остановился. — Но знайте... Отец не прощает неповиновения. И если он разгневается, даже вы не сможете устоять.

Тишина.

Затем резкий звук, будто ветер разрезали пополам.

Синь Хуа едва успел отпрыгнуть. В дверь вонзился длинный серебристый клинок, дрожа от ярости.

Эшэ стоял уже в двух шагах, глаза пылали.

— Ты смеешь говорить мне об угрозах? В следующий раз этот клинок не будет предупреждением.

Синь Хуа почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он действительно опасен... Его дыхание резко прервалось.

Но отступать было поздно.

— Тогда... простите за беспокойство. — Он поклонился, но не опустил взгляд. — Но я вернусь. С приказом. И с силой.

Эшэ хитро улыбнулся и плавным движением запер дверь изнутри, отрезав Синь Хуа от выхода. Он медленно приблизился, заглядывая в глаза Принцу с ледяным любопытством.

— Забавный... — произнес он тихо. И в его голосе звучало не столько одобрение, сколько оценка диковинного, но опасного насекомого. — Ты действительно веришь, что твой титул что-то значит здесь? — Он провёл пальцем по лезвию клинка, всё ещё торчащего из двери, будто проверяя его остроту. — В Пустоши власть держится не на пергаментных указах, а на силе. И на... избирательной памяти тех, кто их отдает.

Синь Хуа выпрямился, стараясь скрыть дрожь в голосе:

— Сила моего отца — не пустой звук.

Эшэ коротко и безрадостно рассмеялся.

— Забавная песчинка, — прошипел он наконец, звук был похож на шелест высохшей кожи. Он сделал шаг вперед, не угрожающе, но с неумолимостью прилива.— Но знаешь ли ты, что здесь, в Пустоши, титулы пишутся не чернилами, а кровью? И стираются... прахом.

Он остановился в цуне. Его ледяное дыхание коснулось лица Синь Хуа.

— Вернись. Попробуй. Посмотрим, чья кровь окажется ярче на камне.

Он плавно отступил.

— Теперь... уходи. Не заставляй меня выбирать между твоей наглостью и... порядком вещей.

Синь Хуа медлил...

— До чего же опустился, Отец, посылая ко мне такой жалкий отброс... Смех, да и только.

Эшэ Лин замер на мгновение. Его изумрудные глаза сузились, словно он взвешивал что-то в уме. Затем он улыбнулся и неожиданно раздался его резкий, сухой смех.

— Ладно. Пойдем, «Принц». — Он выдернул клинок из двери одним плавным движением, и лезвие исчезло в складках его одежды. — Но не потому, что твой отец приказал.

Синь Хуа насторожился:

— А почему тогда?

Эшэ уже шагал к выходу. Его светлые волосы колыхались при каждом шаге.

— Мне стало любопытно. — Он бросил взгляд через плечо. — Посмотреть, как далеко зашел твой отец в своем безумии.

Сердце Синь Хуа сжалось. Безумии?

— Что вы имеете в виду?

Но Эшэ уже вышел в коридор, не удостоив его ответом.

Принц поспешил за ним, чувствуя, как тень неведомой угрозы нависает над ними обоими.

— Эшэ, ты говоришь так, будто знаешь моего отца.

Тот остановился, не оборачиваясь.

— Знаю. — Его голос прозвучал тихо, но с такой уверенностью, что у Синь Хуа похолодела спина. — И скоро узнаешь и ты.

Темный коридор, хоть и был не таким уж и длинным, казался бесконечным. Его каменные стены впитывали свет, оставляя лишь мрачные отблески на влажном камне. Воздух был густым, пропитанным чем-то металлическим. Будто кровь впиталась в эти стены за долгие годы.

Эшэ Лин двигался впереди, и каждый его шаг был воплощением грации, отточенной до совершенства. Фигура его казалась невесомой — он не шёл, а парил над каменным полом, едва касаясь его подошвами лёгких сапог. Светлые волосы, почти белые в полумраке коридора, струились за спиной, колыхались при ходьбе мягкими, плавными волнами, словно серебристый дым, что тянется за тлеющим угольком, не в силах оторваться, но и не смея приблизиться.

«Что ты скрываешь?»

Мысль Синь Хуа крутилась в голове, как цикада, запутавшаяся в шёлковых нитях. Может, за этой холодной маской скрывается что-то еще? Или он просто отгородился ото всех высокими стенами?

Внезапно Эшэ остановился, развернулся. Его изумрудные глаза вонзились в Синь Хуа:

– Ты чего там бормочешь себе под нос? Неужели ты думаешь, что мне интересно, о чем ты думаешь?

Синь Хуа почувствовал, как в груди закипает что-то горячее.

– Просто мысли в слух, – его собственный голос показался ему слишком тихим, почти детским в сравнении с низким, насыщенным тоном Эшэ. – О том, почему вы так далеко держитесь от других.

Губы Эшэ дрогнули в усмешке, но в его глазах не было ни капли тепла, а только холодная сталь.

– Далеко? – он произнес это слово так, будто оно было ему противно. – Может, просто не хочу тратить время на праздные речи.

– Но ведь люди вокруг вас – это ваши друзья, соученики и наставники. Почему вы не хотите быть с ними? А семья...

Эшэ Лин замер так внезапно, что воздух вокруг него, казалось, ещё мгновение продолжал движение, обтекая неподвижную фигуру. На лице его — красивом, бесстрастном, выточенном из того же материала, что и его кинжал, — на миг промелькнуло что-то неуловимое. Тень чувства. Отблеск мысли. То, что нельзя было назвать ни удивлением, ни гневом, ни печалью, но что на кратчайшее мгновение сделало его почти живым. А потом исчезло, и лицо вновь стало непроницаемой маской.

— Друзья? — он произнес это слово с таким презрением, будто оно обжигало ему язык. — Что ты знаешь о нашей семье, Принц? Здесь под одной крышей собираются те, кто готов перегрызть друг другу глотки за власть или... милость главы дома. О какой семье речь?!

Синь Хуа заметил, как пальцы Эшэ непроизвольно сжались, будто он сдерживал что-то внутри.

– Я знаю, что семья – это важнее всего, – Синь Хуа сделал шаг вперед, несмотря на ледяной взгляд. – Я могу помочь вам, если сможете принять помощь.

Эшэ смотрел на него, словно видел впервые.

– Доверие – это роскошь, которую здесь невозможно себе позволить, – наконец прозвучал его голос, тихий, но четкий, как удар колокола. – Тебе не стоит ко мне приближаться. И особенно начинать знакомство таким образом. Предупреждаю сразу, я не намерен водить дружбу с сынком Отца.

– Вы ещё долго будете красться позади нас? – Эшэ внезапно повернулся к темноте. Его голос стал низким, опасным, как рычание зверя.

Из тени выступили двое стражей. Их лица были скрыты под капюшонами.

– А? – Синь Хуа обернулся, почувствовав, как по спине пробежал холодок. – Не волнуйтесь так. Они со мной. Отец приставил их для моей безопасности.

– Я не терплю, когда за мной ходят шавки Отца, – прошипел Эшэ. И его глаза вспыхнули яростным огнем.

– Пошли, не заставляй Князя Пустоши тебя ждать, – резко оборвал его размышления Гуан Фэн.

В его глазах на миг мелькнуло что-то опасное, однако через мгновение его лицо снова стало гладким, как ледяная поверхность озера.

Когда они подошли к массивным дверям тронного зала Князя Пустоши, Эшэ замедлил шаг. Не из страха — нет, в его движениях читалось что-то другое. Брезгливость? Отвращение? Он потянулся к ручке. В этот миг его лицо снова стало бесстрастным. Но Синь Хуа успел заметить.

Пальцы Эшэ Лина — длинные, бледные, с аккуратными ногтями — слегка дрогнули в тот миг, когда коснулись холодного металла ручки. Мелкая, едва уловимая судорога пробежала по костяшкам, на мгновение сжала кисть, прежде чем пальцы послушно сомкнулись на рукояти. Будто само прикосновение к этой двери было для него пыткой. Будто за этим чёрным деревом скрывалось нечто страшнее любого сражения, любого клинка, любой смерти.

Дверь открылась, и перед ними разверзлась тьма тронного зала Князя Пустоши. Куан Нюэ восседал на троне.

Синь Хуа почувствовал, как по спине пробежал холодок, когда Эшэ шагнул вперёд, переступая порог тронного зала. Мрак зала жадно втянул его фигуру, но не смог поглотить полностью — светлые волосы, струящиеся по спине и плечам, мягко мерцали в темноте, отливая золотом спелой пшеницы, озарённой полной луной. Они жили своим собственным светом, этим светом бросая вызов окружающей тьме. Во всей его позе, в том, как он держал спину, как слегка развёрнуты были плечи, как покоились руки вдоль тела, читалась опасная, текучая грация. Грация хищника, который ещё замер в неподвижности, но каждая линия его тела уже кричала о готовности в любой момент сорваться с места, броситься в бой, разорвать тишину ударом клинка.

— А, Эшэ. Гуан Фэн, Гуай Шао, вы можете быть свободны. — Короткая пауза, взгляд тяжелый, как свинец. — Долгие лунные циклы минули с тех пор, как милость твоего присутствия озарила этот зал. Уединение – путь мудрецов, но даже мудрец помнит о сыновнем долге, дабы не лишать отцовского сердца утешения. Стены твоей обители, видимо, особенно крепки ныне?

Голос Князя Пустоши прозвучал, как скрип древних врат.

Эшэ остановился в нескольких шагах от трона — ровно настолько, чтобы обозначить дистанцию, но не выказать страха. Поза его была расслабленной, почти небрежной: руки свободно опущены, плечи чуть откинуты назад, вес тела перенесён на одну ногу. В этой ленивой грации для всех окружающих читался вызов — тихий, спокойный, но оттого не менее острый.

Глаза его были прикованы к фигуре Князя Пустоши. Они не отрывались, не мигали, не скользили по сторонам. Только смотрели — пристально, изучающе, с той особенной внимательностью, с какой хищник оценивает другого хищника, прежде чем решить, стоит ли уступать ему дорогу.

Губы Эшэ тронула тонкая, безрадостная улыбка. В ней не было ни тепла, ни насмешки, ни даже обычного для него презрения. Только горькое, давно затвердевшее знание, только принятие того, что должно произойти, — и лёгкая, едва уловимая тень сожаления, которую он даже не пытался скрыть, но и не выставлял напоказ.

— Дорогой Отец, — его голос прозвучал ровно, почти вежливо.— Какая неожиданная... честь. И что заставило вас вспомнить о моем существовании после столь долгого забвения в моей скромной комнате? Надеюсь, не внезапный приступ... отеческой нежности?

Эшэ произнес это с такой ледяной ясностью, будто выдыхал морозный воздух. Каждое слово, отделившись от губ, застывало в пространстве между ним и троном, прежде чем растаять без следа. Голос его звучал ровно, без единой трещинки, но в этой ровности таилось напряжение, готовое вот-вот лопнуть.

Пальцы его непроизвольно сжались.

Синь Хуа смотрел на эту руку — красивую, бледную, с длинными пальцами, которые ещё недавно лениво вертели кинжал, — и вдруг заметил то, чего не было мгновение назад. На тыльной стороне ладони, под тонкой, почти прозрачной кожей, проступили тонкие тёмные прожилки. Они ветвились, тянулись от запястья к костяшкам, переплетались, расходились и снова сходились, точно корни ядовитого растения, внезапно ожившего, потянувшегося вверх, к свету, сквозь плоть, сдерживающую их рост.

– Эшэ, Эшэ... Речь твоя ныне остра, словно меч юнца, рубящая без разбора. Благородный муж стыдится, когда слова его опережают дела. Печально видеть, как блестящий ум затмевает гнев, сея лишь тернии вместо плодов мудрости. Но даже дикий тигр, познав силу Небесного Порядка, склоняет голову. Время – лучший учитель смирения.

Куан Нюэ улыбнулся. И эта улыбка напомнила Синь Хуа трещину на льду. В глазах Князя вспыхнул холодный огонь.

Синь Хуа почувствовал, как его собственное дыхание участилось. Он стоял, зажатый между этими двумя силами, как бамбук между скал. Взгляд Эшэ Лина сверкал, как отполированная сталь под утренним солнцем.

Эшэ слегка наклонил голову, изображая внимательность, но в его взгляде читалось лишь ледяное презрение:

— О, я не сомневаюсь в ваших... прославленных методах воспитания, — произнес он мягко, и слово «прославленных» прозвучало как яд. — Но, видите ли, даже самый искусный дрессировщик рискует, приближаясь к зверю, которого он сам же и выпустил из клетки. Особенно если этот зверь помнит, где лежит ключ.

Князь Пустоши откинулся на спинку трона. И его движение было подобно змее, готовящейся к броску. Тень от канделябров играла на его лице, создавая жутковатую маску.

– Ты не понимаешь, что это не просто игра. Это жизнь. И в ней нужно уметь подчиняться силе.

Синь Хуа видел, как мускулы на спине Эшэ Лина напряглись.

– Я не буду подчиняться воле того, кто этого не достоин.

Куан Нюэ наклонил голову, и этот простой жест был исполнен такой надменности, что у Синь Хуа перехватило дыхание. Его пальцы постукивали по подлокотнику трона.

– Разве Небо не отвернется от того, кто бежит от своего предначертания? Однако, заботы о твоем духовном росте мы продолжим позднее. Ныне же перед тобой почетная задача, достойная твоих... талантов. Возглавить поход за Кианитовым Пламенем – редкая честь.

Эшэ сложил руки на груди.

— Вы уверены, что хотите доверить это... мне? Учитывая мою известную... неблагонадежность? Или вы считаете, что пламя — лучший способ проверить верность... или избавиться от проблемы?

Князь Пустоши не изменил выражения лица, лишь пальцы чуть сильнее сжал подлокотник

— А! Юношеская пылкость... Как стремительный поток, что не видит пользы плотины. Но мудрость повиновения – первый урок для воина.

Эшэ Лин не дрогнул.

– Когда-нибудь я исчезну и буду...

Князь Пустоши засмеялся. И этот звук разлетелся по залу острыми, режущими осколками. Так звенит разбитое стекло, когда оно рассыпается по каменному полу, и каждый осколок вспыхивает на мгновение, прежде чем погаснуть. Смех был коротким, отрывистым, лишённым какой-либо теплоты. В нём не было и тени радости — только ледяное, обжигающее презрение, которое он даже не пытался скрыть.

– Свободным? В нашем мире свобода – это иллюзия. Ты должен научиться выживать, как я тебя и учил. Но довольно, не за этим я тебя позвал. Твой долг возглавить поход за кианитовым пламенем.

— Этот «почетный дар» оставьте для тех, кто жаждет вашей милости. Я не из их числа.

Синь Хуа застыл.

«Он разговаривает с ним, будто пренебрегает последствиями...»

Мысль Синь Хуа не успевали друг за другом. Его взгляд скользнул к метке на лбу Эшэ Лина. Той самой, что отличала простых демонов от высших. Она пульсировала алым свечением.

— Взгляни на путь, пройденный тобой. От пыли земной – к парению среди облаков. Неужели благодарность – столь тяжкое бремя для сердца, что его вытесняет лишь черная неблагодарность? Подумай, сын мой, где бы пребывал твой дух ныне, лишенный отеческой заботы? Взлетает ли орел без ветра под крылом? И может ли он забыть Небо, даровавшее ему высоту?

Князь Пустоши произнес это с такой сладкой ядовитостью, что Синь Хуа невольно сглотнул. Он видел, как челюсть Эшэ Лина напряглась, будто он сдерживал поток яростных слов.

Эшэ Лин усмехнулся, коротко и беззвучно. Его взгляд скользнул по мрачным сводам зала, будто оценивая обстановку:

— Милости ваши... неисчерпаемы, — произнес он с преувеличенной почтительностью, которая была хуже прямого оскорбления. — И да, вы правы. Благодаря вам я не ползаю в канаве. Благодаря вам я научился летать так высоко... что иногда даже ваш взгляд не может меня достать.

Он сделал крошечную паузу, давая словам осесть.

— Что же до вашего предложения... оно, как всегда, радикально. Но разве не вы учили меня, что истинная сила — в терпении и... расчете? Убей меня прямо сейчас.

На мгновение в зале воцарилась тишина, настолько глубокая, что Синь Хуа услышал, как где-то капает вода. Капля за каплей, словно отсчитывая последние мгновения перед катастрофой.

– Дайте ему одежду, снаряжение и проследите, чтобы он собрался. – Голос Князя внезапно стал серьезным. – Увести.

Когда стражи увели Эшэ Лина, Синь Хуа остался стоять у стены, чувствуя себя маленьким и беспомощным, как птенец, выпавший из гнезда в бурю.

– Ты смущён? – Голос Князя прозвучал неожиданно близко, заставив Синь Хуа вздрогнуть.

– Я? – Он почувствовал, как его голос дрогнул, словно тростник на ветру. – Нет, вовсе нет, я просто... Не понимаю его. Он такой... Не могу понять, что с ним не так.

Князь Пустоши поднялся с трона. И его тень, удлиненная огнями канделябров, легла на Синь Хуа.

– Этот дикий кот вечно пытается вонзить в меня свои клыки и когти, но... Сын мой, помни: Эшэ – подчиненный твоего дома. Я уже смерил его, лишив имени и статуса. Статус Принца обязывает держать дистанцию и говорить с позиции авторитета. Не позволяй его... необузданному нраву посеять сомнения в твоем сердце. Даже самый строптивый конь имеет уязвимость. Познай ее. И узда послушания ляжет на него мягко, направляя его бурную ци в русло, угодное дому. Приручение требует не силы кулака, но силы ума и понимания натуры зверя. Смотри, учись, и ты обретешь над ним власть.

Синь Хуа кивнул, чувствуя, как холодный пот стекает по его спине. В глазах отца он увидел что-то странное.

– Но как можно управлять тем, кто не хочет подчиняться? – его собственный голос показался ему чужим, как эхо из глубокого колодца.

Князь Пустоши повернулся к окну. Его профиль казался высеченным из темного камня.

– У каждого есть свои слабости, – его слова падали, как камешки в глубокий пруд. – Найди его слабость. И ты сможешь направить его в нужное русло. Эшэ может быть диким котом, но даже дикие коты приручаются, если ты знаешь, как это сделать.

Синь Хуа задумался, глядя на свое отражение в полированном полу. Оно было размытым, искаженным – совсем как его собственные мысли об этом странном демоне с глазами цвета ядовитого изумруда.

– Синь Хуа постарается, – наконец произнёс он, полон решимости. – Я не сдамся.

Князь Пустоши одобрительно кивнул.

– Это правильный подход. Помни, что в этом мире выживает не только самый сильный, а еще тот, кто умеет адаптироваться.

– Да, отец... Я пойду, мне нужно подумать о многом.

Ты подчинишься. Преклони колени или исчезни! (你们必须屈服。要么跪下，要么消失！)

Тяжесть тронного зала не отпускала Синь Хуа, оседая на плечах скользким илом. Его шаги по мраморному коридору звучали глухо, будто кто-то намеренно приглушал каждый его шаг. Два телохранителя следовали за ним на почтительной дистанции. Синь Хуа не слышал их шагов. Они двигались бесшумно. Только краем глаза он ловил их смутные очертания.

Когда тяжелая дверь его покоев закрылась с глухим стуком, Синь Хуа прислонился к ней всем телом, ощущая холод резного дерева сквозь тонкую ткань одежды. Его грудь тяжело вздымалась, будто его терзали духи всех девяти источников.

Перед его внутренним взором вновь проплыл пронзительный взгляд Эшэ — два изумрудных лезвия. И его ледяная аура. Грудь сжалась от знакомой тяжести. Синь Хуа сомкнул веки, но образ не исчезал, будто выжженный. Он медленно соскользнул по двери на пол, чувствуя, как колени предательски дрожат. Пальцы вцепились в собственные волосы, будто пытаясь вырвать навязчивые мысли вместе с прядями.

— Гуай Шао, Гуан Фэн, вы здесь? — его голос прозвучал хрипло, словно пропущенный через сито усталости.

Ответ пришел незамедлительно, четкий и безэмоциональный:

— Да.

— Зайдите.

Телохранители вошли. Их тяжелые сапоги глухо ступали по полу из черного дерева. Синь Хуа поднялся с пола и опустился на кровать, поджав ноги. Его пальцы бесцельно гладили шелк покрывала, оставляя на нем беспокойные складки.

— Расскажите всё, что знаете про Эшэ Лина...

Гуай Шао,  юноша восемнадцати лет,  скрестил руки на груди. В его голосе, когда он заговорил, слышалось неодобрение:

— Наследный Принц, стоит ли утруждать себя мыслями об этом Эшэ Лине? Что привлекло Ваше внимание?

Синь Хуа почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он укрепился в своем решении, словно дерево, пускающее корни в каменистую почву:

— Да. Хочу знать. Расскажите.

Охранники переглянулись. Гуан Фэн начал говорить:

— Мать Эшэ Лина была шлюхой... Происхождение отца неизвестно.

Синь Хуа непроизвольно напряглась губы.

— В возрасте одиннадцати лет он попал к Князю Пустоши. И мальчишка так приглянулся ему, что он лично обучил его многим вещам. И наделил титулом Принца.

Высокий юноша в красно-белых одеждах добавил. В его голосе зазвучали нотки чего-то странного — не то восхищения, не то страха:

— Да, но это не помешало Эшэ его ненавидеть.

«Наверное, поэтому Эшэ его так презирает.»

Синь Хуа закрыл глаза. Перед его внутренним взором возник образ — маленький светловолосый мальчик, затерянный в этом бескрайнем, жестоком мире демонов. Хрупкая фигурка среди мрака и стали, тонкие пальцы, сжимающие край чужой одежды в поисках защиты, огромные глаза, в которых застыл вопрос, на который нет ответа.

Образ этот возник внезапно, без зова, без приглашения — и вызвал в груди странное, давно забытое тепло. Оно разлилось под рёбрами медленно, осторожно, точно луч солнца, пробившийся сквозь толщу векового льда, коснулся замёрзшей земли и напомнил ей, что когда-то она умела цвести.

— Оставьте меня.

Когда охранники скрылись за дверью. Их шаги растворились в тишине, словно их и не было. Синь Хуа откинулся на подушки.

Шёпот сорвался с его губ:

«Осторожность…»

Словно эхо, оно затерялось в огромной, безмолвной комнате.

Тени прошлого, темные и обрывочные, поднялись из глубин памяти. Синь Хуа резко сжал веки, пытаясь отгородиться, пытаясь спрятаться в спасительной темноте. Но дьявольский взгляд Эшэ проникал сквозь любые преграды. Он выжигал тени изнутри, прожигал веки, заставлял видеть то, что хотел показать. И это было страшнее любых воспоминаний.

Даже герцоги демонического города, даже сам Князь Пустоши в минуты гнева не вызывали такого леденящего страха. Перед ними можно было трепетать, можно было склоняться, можно было готовиться к смерти. Но страх перед ними оставался человеческим — понятным, объяснимым, укладывающимся в рамки.

В этом светловолосом юноше было что-то иное. Что-то... нечеловеческое. Не в том смысле, что он был демоном, — все вокруг были демонами. А в том, что сама его суть, сама его природа казалась другой.

Ночь тянулась медленно, как течение застывающего янтаря. Лунный свет, пробиваясь сквозь решетку окна, рисовал на полу узорчатые тени. Синь Хуа ворочался, чувствуя, как тревога точит его изнутри, подобно невидимым шелкопрядам, пожирающим корни души. Он знал одно — завтра ему предстоит снова встретиться с этим загадочным демоном. И эта мысль одновременно пугала и манила, как огонь, к которому так хочется прикоснуться, зная, что обожжешься.

Утро началось с тревожного света, пробивавшегося сквозь тяжелые ткани. Синь Хуа прожевал завтрак, не ощущая вкуса. Каждый кусок казался ему комом глины, застревающим в горле. Тренировка прошла в тумане отвлеченных мыслей. Его тело двигалось само собой.

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая каменные стены в кровавые тона, он наконец отправился к той двери. Сбросить телохранителей было нелегко. Их тени преследовали его, как призраки. Но желание понять Эшэ гнало его вперед сильнее страха.

Стук в дверь прозвучал неуверенно, будто кто-то касался священной вещи:

— Можно войти?

Ответ последовал практически сразу:

— Господин Принц соблаговолил снизойти до моих покоев? — Голос был низким и гладким. Он даже не пошевелился, лишь изумрудные зрачки, видимые в профиль, сузились до щелей. — Или ветер Пустоши занёс сюда праздный листок?

Он медленно повернул голову. Взгляд его скользнул по фигуре Синь Хуа. Скользнул от макушки к плечам, задержался на шее, где билась жилка, кадык, переместился на грудь, на руки, на пальцы, вцепившиеся в шёлк покрывала.

— Безмолвие – лучший спутник незваных гостей. Уходите. Пока я не решил... проверить терпение вашего отца на прочность.

Но Синь Хуа уже толкал дверь, чувствуя, как ладони становятся влажными. Он сделал несколько шагов внутрь, опустив голову, словно ожидая удара:

— Можно... мы всё таки поговорим?

Эшэ Лин, как и в тот раз, сидел на подоконнике. Его силуэт вырисовывался на фоне заката.

— Я бы хотел узнать тебя немного поближе до нашего похода за кианитовым пламенем. Мой путь в этих землях лишь начался. И многие тени здесь для меня незнакомы.

Вопрос Эшэ Лина прозвучал без приукрас:

— Тебя подослал Отец?

Синь Хуа почувствовал, как по спине побежал ледяной холод:

— Нет! Вовсе нет! Я... пришëл по своей воле.

— Ваш отец, — голос Эшэ стал тише, почти ласковым, но от этого только страшнее, — мастерски лепит ублюдков. И сын его не исключение.

Он слегка наклонился вперед:

— Водить знакомство с княжеским отродьем не входит в мои планы. При первой же тени возможности на этом походе я растворюсь. Поэтому берегите ваши праздные речи. Моё время стоит дороже, чем ваша жизнь в глазах того, кто вас породил.

Синь Хуа понурился, словно сломанный цветок под градом:

— Прости... Наверное, мне действительно не стоило заходить. Я ухожу.

На лице Эшэ мелькнуло что-то, что Синь Хуа не сразу смог распознать. А когда распознал — внутри всё оборвалось. Разочарование. Не гнев, не презрение, не угроза — именно разочарование. То чувство, с которым смотрят на сломанную игрушку, на бесполезный инструмент, на существо, от которого ждали хоть чего-то, а получили пустоту.

Уголок его губ дрогнул — едва заметно, почти неуловимо. В этом движении проступило подобие усмешки, но усмешки, лишённой всякой теплоты, всякого намёка на человеческое чувство. Так мог бы улыбнуться покойник, если бы губы его вдруг обрели способность двигаться.

— Прощайте, Принц.

Шёпот прозвучал тихо, но отчётливо. Он просочился сквозь тишину комнаты, сквозь тяжёлое дыхание Синь Хуа, сквозь стук его собственного сердца.

— Надеюсь, это ваше последнее... незваное посещение.

Он следил за отступающей спиной Синь Хуа взглядом:

«Следующий раз я не буду так любезен».

Телохранители настигли его, как черные вороны.

Гуан Фэн, тот, что вечно ходил в только в чёрном Хань и почему-то рваном по низу плаще, обратился первым:

— Осмелимся спросить, с какой целью Ваше Высочество удостоили визитом Эшэ Лина?

Синь Хуа запинался, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки:

— А... Я... полагал, что знакомство перед дорогой не будет лишним.

— Вас просил позвать Князь Пустоши. Он ходил бы обсудить Ваше завтрашнее выдвижение.

— А? Хорошо.

Вечером в тронном зале воздух был густым, словно пропитанным мраком. Князь Пустоши восседал на троне.

— Итак, этот день настал, мой сын. Завтра ты отправишься за кианитовым пламенем. Я многому тебя научил. Так же с тобой пойдут Гуай Шао и Гуан Фэн. Вы должны оберегать моего сына ценой собственной жизни, если с него упадёт хоть волос... В этой сумке находятся карты, еда на несколько дней, воды и много различных оберегов. Не потеряй. А теперь иди, тебе пора выспаться.

Синь Хуа поклонился, чувствуя, как тяжесть предстоящего пути давит на плечи:

— Да, отец...

Как только дверь закрылась за ним, атмосфера в зале переменилась. Князь Пустоши перевел взгляд на подчиненных. Его фиолетовые глаза вспыхнули в наступившем мраке:

— Держите Эшэ под контролем. Не дайте ему натворить глупостей в таком важном задании.

Гуай Шао сглотнул, его голос задрожал.

— Господин, он сущий демон похлеще многих. Дракон среди рыб!

— А вы разве не демоны?

— Помилуйте, господин! — Гуай Шао встревожился. — Он — тень дракона среди шакалов! Многих наших братьев отправил к Желтым Источникам он... И лишь Ваша Воля, словно узда из звездной стали, сдерживает его!

Князь Пустоши усмехнулся:

— Не переживайте, я поговорю с Эшэ. Я укрощал этого дикого зверя уже много раз.

Комната Эшэ Лина превратилась в эпицентр бури. Громкие хлопки разлетающейся мебели эхом разносились по каменным стенам. Стража ворвалась внутрь, застыв на пороге при виде картины разрушения. Князь Пустоши стоял посреди хаоса, невозмутимый как скала во время шторма, в то время как Эшэ крушил всё вокруг с яростью затравленного животного.

— Выродок! — его голос сорвался в хриплый крик.

— Достаточно. — Спокойно ответил Князь Пустоши.

Эшэ замер на мгновение. Его мускулы напряглись до дрожи, будто готовые лопнуть тетивы. Пальцы крепко сжали тяжелый фарфоровый чайник. Это был последний неповрежденный предмет в комнате. Отражение его искаженного яростью лица искривилось в гладкой поверхности, как в кривом зеркале.

— «Достаточно»? Какая... великодушная снисходительность, Ваше Величество. Неужто милостивый отец-деспот решил пощадить бунтующего пса? Или просто опасается, что остроумие моего возмущения превзойдет красноречие ваших приказов?

Князь Пустоши сделал шаг вперед. Его тень удлинилась, поглощая осколки разбитой мебели. Голос стал мягким, но в этой мягкости таилась опасность глухого змеиного шипения:

— Я не приказыва. Я предупреждаю, Эшэ.

Эшэ Лин резко отвернулся — движение было порывистым, почти яростным, но в нём не прозвучало ни единого звука, только взметнулись и опали светлые волосы, рассыпавшись по спине пшеничным водопадом. Его профиль застыл на фоне разбитого окна — чёрный провал ночи за спиной, острые осколки дерева и луна, пробивающаяся сквозь тучи, высвечивали каждую линию его лица. Тонкий, благородный нос, чётко очерченные скулы, прямая линия губ — всё это замерло в абсолютной неподвижности.

Гуай Шао и Гуан Фэн застыли в дверях, не смея переступить порог. Пальцы Гуай Шао нервно перебирали карты, поглаживали их, сжимали и разжимались в бессознательном ритме. Гуан Фэн стоял неподвижно, но его ладонь уже легла на кинжал у пояса, готовая в любой момент выхватить оружие. Оба элитных телохранителя смотрели на Эшэ Лина.

Но едва заметный жест Князя Пустоши — всего лишь лёгкое движение кисти, почти незаметное, почти невесомое, — остановил их, словно перед ними выросла невидимая, но абсолютно непреодолимая стена. Они почтительно отступили на шаг и склонили голову.

— Ты сам знаешь, что мне надо, Эшэ. Ты единственный, кто может защитить его.

Эшэ вздрогнул от злости. Его дыхание стало прерывистым. Грудь тяжело вздымалась:

— О, я знаю, что требуется. Требуется собака на привязи, готовая броситься в пасть дракона за вашим... драгоценным камнем. Не беспокойтесь. «Слуга, хоть и с камнем за пазухой, все же слуга». Моя покорность, как этот разбитый кувшин. И помните, Сиятельный Князь: «Даже в девяти источниках подземного царства есть уши, а у гнева — тысячи путей.»

Князь Пустоши лишь усмехнулся:

— Угроза мудреца — как тень дракона: незрима, но весит тысячу цзиней.

Эшэ Лин закачался на месте — тело его, ещё мгновение назад застывшее ледяным изваянием, вдруг обрело пугающую, неестественную подвижность. Ноги совершали короткие, нервные движения, переступали с пятки на носок, с носка на пятку, будто пол под ними превратился в раскалённые угли, будто каждая секунда неподвижности причиняла невыносимую боль. Светлые волосы, прежде струящиеся пшеничным водопадом, теперь сбились, спутались, прилипли к вискам и шее, влажные от испарины.

Ладонь его медленно, почти неосознанно, поднялась к лицу и провела по нему — раз, другой, третий. Движение было грубым, размашистым, лишённым обычной грации. Пальцы размазывали капли пота по бледной коже, оставляя за собой влажные, грязные полосы, в которых смешались соль, пыль и что-то ещё — тёмное, тягучее, проступающее из пор вместе с испариной. Лицо его, только что прекрасное и бесстрастное, теперь походило на маску, которую сняли и бросили в грязь, но маска продолжала жить, продолжала дышать, продолжала мучиться.

Тишина в комнате сгустилась до такой степени, что Синь Хуа почти задохнулся.

Наконец, сквозь стиснутые зубы, сквозь белые, сведённые судорогой челюсти, прорвалось:

— Я делаю это не ради тебя. У нас уговор.

— Прекрасно. «Великое деяние требует своевременного начала». Отправляетесь на рассвете.

Эшэ вышел из комнаты стремительно, не оглядываясь, будто преследуемый тенями. Его фигура мелькнула в коридорах, пока он не достиг южного крыла и не зашёл в самую дальнюю дверь, где царила вечная зима.

Ледяной воздух обжег легкие, вырывая изо рта клубы пара, похожие на призраков. С балкона открывался вид на бескрайние снежные просторы — холодное, безжизненное царство, идеально отражавшее его внутреннее состояние.

— А-а-а-а-а! — его крик разорвал морозную тишину, эхом отражаясь от ледяных скал.

Ветер подхватил этот крик, разнес его на тысячи ледяных осколков. Эшэ стоял, дрожа от невыплеснутой ярости, его пальцы впивались в обледеневшие перила. Деревья склонились под тяжестью снежных шапок, сосульки свисали, как стеклянные кинжалы, готовые в любой момент обрушиться вниз.

«Как же это...?»

Мысль кружилась в голове, как снежинка в вихре.

Он закрыл глаза, видя перед собой не снежные просторы, а холодный, безжалостный взгляд Князя.

Глубокий вдох.

Ледяной воздух заполнил легкие, прочищая сознание. Эшэ открыл глаза, и в них вспыхнул новый огонь.

«Я сделаю это по-своему, играя на флейте верхом на быке.»

Шепот смешался с ветром, исчезая в бескрайней снежной пустыне. Его пальцы разжали перила, оставив на льду кровавые следы. Шаг за шагом он отступал от края, превращая бурю эмоций в ледяное спокойствие. Ветер трепал его медовые волосы, словно пытаясь унести последние следы душевного смятения.

Синь Хуа сидел за столом. Его пальцы нервно перебирали старую монету, которая вертелась на деревянной поверхности, словно колесо сансары, готовое в любой момент упасть. Почти ушедший лунный свет, пробивавшийся сквозь занавески, рисовал на его лице тени, подчеркивая глубокую задумчивость.

– Кианитовое пламя... – его голос прозвучал тихо, будто эхо в пустой пещере.

Через время он встал. И деревянный пол скрипнул под его ногами. Подойдя к окну, Синь Хуа увидел, как первые лучи солнца начали пробиваться сквозь ночную тьму, окрашивая небо в кровавые тона.

– Мне кажется, что я не готов к этому. Обучение было таким коротким. Конечно, со мной будут ещё три демона, но... Достаточно ли этого, чтобы забрать его?

Утро встретило его холодным ветром, который пробирался под одежду, словно тонкие ледяные иглы. Новые одежды, подаренные отцом, казались ему слишком тяжелыми. Во дворе его уже ждали спутники, но атмосфера между ними была натянутой.

Элитная охрана Князя Пустоши стояла чуть поодаль, отделённые от остальных невидимой, но ощутимой границей. Лица их были каменными масками — ни единой морщинки не дрогнуло, ни один мускул не выдал эмоций. Но скрещенные на груди руки говорили красноречивее любых слов: пальцы впивались в плечи, костяшки побелели от напряжения. Жёсткая линия губ, сжатых в тонкую, едва заметную полоску, выдавала глухое, клокочущее недовольство, которое они даже не пытались полностью скрыть.

Взгляды их были направлены в одну точку. На Эшэ Лина, который держался в стороне от всех, отдельно, особняком. В этих взглядах читалась скрытая угроза. Они смотрели на светловолосого демона так, как смотрят на врага, который пока неприкосновенен, но рано или поздно окажется в пределах досягаемости.

«Почему они все так недовольны? Один призирает другого побольше предыдущего.»

Мысль Синь Хуа пронеслась, как испуганная цикада.

Он глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках.

– Мы готовы выезжать? – его голос прозвучал неестественно бодро, словно маска, натянутая на лицо.

Гуай Шао прикрыл глаза, его белые, как иней, ресницы дрогнули:

– Неужто присутствие этого необходимо в столь важном походе?

Эшэ Лин усмехнулся:

– С величайшим удовольствием избавлю ваши благородные взоры от своего презренного присутствия... если Его Высочество, конечно, сумеет убедить тень своего отца изменить решение. Или его воля столь же... податлива, как и его суждения?

Синь Хуа почувствовал, как его лицо заливает жар, словно он стоял у раскаленной печи.

— Нам нужно держаться вместе...

— О, Ваше Высочество, ваша наивность поистине... трогательна. Как вера мотылька в тепло пламени. Здесь лишь тени, цепи и те, кто их держит. Надеюсь, ваша иллюзия не окажется слишком... горючей.

Гуай Шао издал короткий, сухой звук, похожий на треск ломающейся ветки:

— Вместе? Но разве благородный Эшэ Лин не ясно дал понять тщетность наших намерений?

Эшэ нахмурился. Его брови сошлись в одну темную линию:

– Смысл этой... авантюры ускользает от моего скромного разумения. Мы не готовы даже к дорожной пыли, не то что к тому, что ждет в конце пути. Или ты, Гуай Шао, жаждешь поспорить с очевидностью? Моя сабля, кстати, всегда готова поддержать аргументы.

Эшэ нагнулся в сторону Гуай Шао невзначай положив руку на свою саблю, от чего тот инстинктивно отступил назад.

– Единство, Ваше Высочество, несомненно, сила. — Начал Гуан Фэн.

Его взгляд опять на миг задержался на Эшэ Лине.

— Особенно когда каждый спутник... столь ясно осознает свою роль и ценность в общем деле. Не так ли, Эшэ? Ваше понимание тщетности... определенных начинаний – поистине поучительно.

Синь Хуа посмотрел на них, ощущая, как его уверенность тает на глазах.

– Если, – его голос дрогнул, но он продолжил, – Если мы не будем работать вместе, то не сможем справиться с тем, что нас ждёт. Это не самый близкий путь и земли крайне опасные. Но раз нас выбрал мой отец, то он верит, что мы справимся....

– Или сгинем... – Гуай Шао бросил это, словно кость бродячему псу.

– Гуай Шао, замолчи! Всё у нас получится. У ворот нам должны дать лошадей. Поскачем на них.

Эшэ Лин скрестил руки на груди:

– Интересно, Ваше Высочество... — Его пальцы легонько постучали по рукаву. — Карта пути к кианитовому пламени... она ведь пролегает не только в вашем благородном сердце, но и, смею надеяться, на пергаменте? Или отец доверил маршрут лишь ветру и вашей... интуиции?

– Я..., – начал он, стараясь говорить твердо, – Я думаю, что мы разберёмся по ходу дела.

Гуай Шао, усевшись на землю, покачал головой, его движения были медленными и отчасти отчаявшимся:

– Ваше Высочество, местность впереди... коварна. Развилки, как змеиные норы, а повороты скрыты туманом неведения. Один неверный шаг – и путник может забрести туда, откуда и княжеский свет не выведет. Особенно если небо прольется слезами по заблудшим душам. Без точного курса...— Он покачал головой. — Риск велик.

— Предпочитаешь обсуждать развилки, сидя на прахе? Мудрость земли впитываешь? Или ноги дрожат от перспективы дождя? — Он слегка наклонил голову. – Страх промокнуть – плохой спутник для пса охраны. Может, останешься греться у очага Князя? Там и развилок нет.

Принц, ты никогда не выходил из ворот своего клана. Как ты собираешься нас вести?

Синь Хуа замер, затем неожиданно для себя выдал:

– Отец сказал возглавить отряд тебе, так что поведешь ты.

– Я... — Эшэ замялся. — «Поручать тигру пасти овец...» — мудрая стратегия или отчаяние? Ладно. Раз уж честь пасти такое стадо выпала мне... «Идем». Только не жалуйтесь, когда волки начнут выть слишком близко.

– Я всё сказал.

На лице Эшэ Лина промелькнуло что-то неуловимое то ли удивление, то ли уважение.

– Идëм.

– Пойдёмте за лошадьми. И потом можно выдвигаться.

Синь Хуа наконец почувствовал облегчение. Они направились к лошадям, которые стояли в тени деревьев.

Гуай Шао встал, стряхивая пыль с одежды. Его движения были резкими, будто он пытался стряхнуть с себя не только грязь, но и плохое настроение.

– Убедись, что всё в порядке, – произнес Гуан Фэн. Его голос был спокоен, как поверхность озера перед бурей.

Эшэ Лин, усмехнувшись, подтянул поводья своей лошади, его пальцы скользили по коже:

– Так или иначе, этот путь станет для нас испытанием.

Синь Хуа кивнул, ощущая, как его сердце бьется чаще.

«Главное, чтобы они не убили друг друга по дороге.»

Не дразни зверя божественного ранга(不要挑衅神级的野兽)

Эшэ Лин развернул карту с той смиренной торжественностью, с какой даосский подвижник возжигает благовония перед ликом предка. Его пальцы, покрытые тонкими шрамами, скользили по поверхности, отмечая опасные участки.

— Я набросал наш примерный путь на карте. — Голос его был глух. — Советую внять каждому изгибу этой линии, Ваше Высочество. Один неверный шаг — и вечная погость. Она капризнее, чем мысли императорской наложницы.

Пред ними простиралась пустыня, где дюны замерли вечными песчаными волнами. Солнце висело над горизонтом, подобно раскаленному колоколу. Эшэ указал на карту. Тень от его руки легла на пергамент.

— Бдительность — наш единственный спутник, — его слова падали, как капли воды в раскаленный песок. — Пустыня может быть коварной. Даже небольшой поток воды может скрывать опасности.

Синь Хуа кивнул. Его воображение рисовало ужасные картины — потерянные караваны, миражи, пляшущие на горизонте.

— Как долго нам придётся идти по пустыне? — голос Гуай Шао прозвучал резко.

Эшэ задумался. Его взгляд стал отрешённым:

— Десять восходов и закатов. — Эшэ не поднял глаз от карты. — Если Небеса не отвернутся. — Он произнёс это так, словно «везение» было редким гостем в этих местах.

На рынке они запасались провизией под пристальными взглядами местных торговцев, чьи лавки теснились вдоль пыльной улочки, заваленной мешками с крупой, связками сушёных трав и корзинами с вяленым мясом. В воздухе витал густой, пряный дух специй, перебиваемый то тут, то там резкой нотой прогорклого масла или прелой соломы. Торговцы не сводили с них глаз. Глаза эти блестели жадно и настороженно, точно у воронов, слетевшихся на падаль и почуявших лёгкую добычу. Они следили за каждым движением, оценивали их одежду, их оружие, их кошельки, примерялись, прикидывали, как бы урвать кусок пожирнее, не вспугнув дичь раньше времени.

— Мы должны идти ранним утром и поздно вечером, чтобы избежать жары, — Синь Хуа говорил это, чувствуя, как слова застревают в горле, как песок.

— Верно, — согласился Эшэ. — И не забывайте про защиту от солнца. Без этого нам не выжить.

Когда они облачились в защитные одежды, Синь Хуа вдруг осознал свою оплошность. Только сейчас, когда плотная ткань уже скрыла тело, а лёгкие наполнились горячим, сухим воздухом, он понял, что забыл самое главное — головной убор. Его лицо, уже успевшее покраснеть от первого же прикосновения безжалостного пустынного солнца, горело. Кожа стянулась, щёки полыхали жаром, и даже уши, казалось, начали покрываться тонкой, болезненной коркой.

Эшэ, не говоря ни слова, снял свою широкополую шляпу, сплетённую из тростника и пропитанную защитными составами. Движение было спокойным, естественным, будто он делал это каждый день — снимал с себя защиту и протягивал первому встречному.

— Возьми.

Синь Хуа отшатнулся, замахал руками.

— Нет, что ты! Не стоит! Она же твоя. Я сам совершил оплошность, сам должен за неё и отвечать!

Эшэ даже не изменился в лице. Только чуть склонил голову, глядя на Синь Хуа из-под светлых, выгоревших на солнце бровей.

— Солнце в пустыне слишком безжалостное. — Голос его звучал ровно, без тени пафоса. — Мне не привыкать.

Гуай Шао, наблюдавший за этой сценой со стороны, захихикал. Звук его смеха был похож на треск сухих веток, ломающихся под чьей-то неосторожной ногой.

— О, посмотрите-ка! Господин Эшэ неожиданно проникся заботой о попутчиках. Неужели пустыня меняет не только пейзажи, но и нравы? — спросил Гуай Шао.

Эшэ Лин оставался невозмутимым. Его улыбка Синь Хуа была едва заметной, словно первый побег бамбука после зимних дождей.

— Надень. Благополучие Наследного принца — залог успеха всего этого похода.

Синь Хуа взял шляпу. Пальцы его, дрогнув, коснулись плетёного тростника — тёплого, нагретого солнцем, но всё же твёрдого и надёжного. Он медленно поднял её и опустил на голову. Тень от широких полей упала на его лицо мягко, но властно, накрывая воспалённую кожу спасительной прохладой. Это ощущение разлилось по щекам, по лбу, по векам, точно первый дождь после долгой, изнурительной засухи, когда пересохшая земля жадно впитывает каждую каплю, оживая на глазах.

— Спасибо.

Пустыня встретила их всем своим безжалостным величием. Солнце, подобно разъяренному божеству, каждый день поднималось выше, выжигая последние остатки влаги из их тел. К вечеру песок остывал, превращаясь в ледяную крошку, что впивалась в кожу, как тысячи игл.

Эшэ шёл впереди. Его силуэт колебался в мареве, словно Цзян-тайгун, завлекающий демонов пустыни на бессмертный крючок. Синь Хуа следовал за ним, чувствуя, как каждый шаг даётся всё тяжелее. Гуан Фэн отставал. Его недовольные взгляды были остры, как скорпионьи жала, искавшие, куда бы вонзиться.

Эшэ говорил, не оборачиваясь. Его голос растворялся в раскалённом воздухе, как капля воды на раскалённом камне.

— Держитесь ближе. Мы должны оставаться друг с другом для безопасности. Если ты будешь поступать так же, как сейчас... — его взгляд вонзился в Гуан Фэна. — Ты не один, помни об этом.

Гуан Фэн вспыхнул, как сухая трава от искры. Его плащ, изорванный ветрами пустыни, взметнулся, обнажив напряжённые мышцы, готовые к схватке.

— Мой долг — охранять Принца. Я следую лишь его воле.

Гуай Шао подхватил, браслеты на его запястьях загремели, словно змеиное шипение:

— Именно так. Хоть ты и любимчик Князя Пустоши, но ты нам не ровня.

Эшэ сделал шаг вперёд. Его тень легла на Гуай Шао.

— Так, может, мы продолжим путь с Наследным Принцем вдвоём?

Синь Хуа наблюдал за этой сценой, чувствуя, как песок под ногами превращается в зыбкую трясину.

«Мы ещё и половины пути не прошли...»

Мысль мелькнула, как сухой лист, гонимый ветром. Его пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони.

— Хватит. Может, вместо того чтобы ссориться, мы лучше обсудим, как создать план на наш путь вперед?

Гуан Фэн стиснул зубы. Его челюсть двигалась, словно он пережёвывал собственное бессилие. Гуай Шао же поднял бровь. Этот жест был подобен поднятому мечу:

— План, говоришь? И что же может предложить кто-то вроде Вас?

Синь Хуа выпрямился, ощущая, как солнце прожигает ему спину сквозь ткань:

— Мой отец прислал каждого из вас не просто так. Ваши умения дополняют друг друга, как инь и ян. Не заставляйте его сомневаться в своём выборе.

Гуай Шао фыркнул, звук был похож на лопнувший пузырь:

— О, какие трогательные слова. И что, вы предлагаете нам работать в единстве?

— Да, — Синь Хуа улыбнулся. Улыбка была хрупкой, как тонкий лёд на весеннем озере.

Эшэ наблюдал за этим. Его лицо оставалось каменной маской:

— Нет. Мы здесь лишь по воле твоего отца. Их долг — охранять тебя, мой — вести. Никто не говорил о братских узах.

Синь Хуа взорвался, как перегретый котёл:

— Значит... Я сам найду это пламя, а вы можете идти, куда вздумается!

Его лошадь рванула вперёд, подняв вихрь песка, который тут же начал затягивать следы. Трое оставшихся замерли, будто поражённые молнией.

Гуай Шао первым нарушил тишину, его голос дрожал, как лист на ветру:

— Он что решил сгинуть в песках?!

Эшэ Лин уже вскакивал в седло.

— Наша задача — его вернуть.

Гуай Шао неожиданно почувствовал, как в груди защемило:

— Хорошо, — он сжал поводья так, что пряжка врезалась в ладонь. — Вперёд.

Они понеслись сквозь зыбучие пески, которые тут же начали затягивать следы. Где-то впереди, в этом безумном танце света и тени, исчезал тот, кто неожиданно стал для них всем — и причиной раздора, и единственной нитью, что ещё связывала их вместе.

Синь Хуа мчался сквозь раскалённый воздух, чувствуя, как гнев и разочарование кипят в его груди, словно перегретый котёл демонического пламени. Его пальцы впивались в поводья, оставляя на них влажные отпечатки. Внезапно он резко осадил лошадь. Животное встало на дыбы, взметнув облако золотистого песка.

— Проклятье, — его шёпот растворился в звенящей тишине пустыни.

Глаза юноши метались по горизонту, где песчаные волны сливались с небом в дрожащем мареве. В этот момент он услышал глухие шаги — звук, от которого кровь застыла в жилах. Не успел он обернуться, как чья-то грубая рука сдернула его с седла. Синь Хуа ударился о землю. В глазах вспыхнули звёзды боли. Над ним навизла массивная фигура, от которой пахло потом и кровью.

— Что за диковинная бабочка залетела в такую даль одна? Хэ-хэ. — Лезвие сабли холодной змейкой прижалось к его горлу.

Синь Хуа замер, чувствуя, как сердце колотится, как пойманная цикада. Его губы дрогнули:

— Бабочка?

Мужчина рассмеялся. Его пальцы, шершавые как наждак, скользнули по бёдрам Синь Хуа, вызывая волну тошноты. Язык мерзко облизал губы:

— Я не... — голос Синь Хуа сорвался в писк, когда пальцы насильника впились в его тело. Всё внутри юноши сжалось в комок ужаса. Мысли превратились в хаотичный вихрь.

Внезапно раздался хлюпающий звук, будто кто-то разрезал спелый плод. Насильник замер, его глаза округлились, затем он рухнул как подкошенное дерево. За его спиной стоял Эшэ Лин. Его клинок блестел синевой в солнечных лучах. Глаза светловолосого демона пылали холодным огнём, в котором смешались ярость и... что-то ещё, неуловимое.

Эшэ Лин резким движением вытер клинок о плащ мёртвого насильника. Он не смотрел на Синь Хуа.

— Можешь встать?

Синь Хуа, всё еще дрожа, отшатнулся от расползающегося по песку кровавого пятна. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в пересохшем горле. Вместо них получился лишь сдавленный, стыдливый вздох. Он кивнул, опустив глаза, не в силах встретиться взглядом с Эшэ.

Гуай Шао подошёл ближе. Его тень упала на Синь Хуа, как защитный покров:

— Не тревожьтесь, Ваше Высочество. Мы не позволили бы сделать что-то с Вами. Мы не оставим Вас больше одного, даже на мгновение.

Синь Хуа поднялся, ощущая, как ноги подкашиваются. Его голос, когда он заговорил, был хриплым:

— Спасибо.

Эшэ резко повернулся. Его чёрный плащ взметнулся. Он бросил взгляд на Синь Хуа, в котором читался укор:

— Твоё безрассудство едва не стоило тебе жизни. Помни об этом.

Гуай Шао тем временем осматривал тело. Его пальцы нащупали на руке убитого клеймо — перечёркнутый треугольник.

— Судя по отметке на его руке, это работорговец.

Синь Хуа заметил, как при этих словах Эшэ передёрнуло от отвращения. Его пальцы сжались в кулаки так сильно, что кости затрещали.

— Нам нужно найти укрытие. — Эшэ говорил резко, будто пытаясь заглушить собственные мысли. — За теми дюнами виднеется какая-то постройка.

Развалины оказались полуразрушенным домом, почти полностью засыпанным песком. Стены, когда-то крепкие, теперь походили на старые кости, обглоданные временем. Гуай Шао первым вошёл внутрь. Его фигура растворилась в полумраке.

— Даже если это место не идеальное... — его голос донёсся из глубины, — ...в данной ситуации оно может стать нашим спасением.

Эшэ оставался снаружи. Его профиль вырисовывался на фоне ослепительного неба. Он напоминал стражника, стоящего на краю пропасти. Синь Хуа почувствовал, как тревога снова сжимает его горло.

Внутри оказалось две соломенных лежанки, издававших затхлый запах. Гуай Шао указал на них:

— Наследный Принц, ложитесь. А мы пока посторожим.

Синь Хуа опустился на жёсткую подстилку, чувствуя, как песок, набившийся в одежду, впивается в кожу. Когда он закрыл глаза, перед ним всплыли образы родного дома. Такие далёкие сейчас, словно увиденные сквозь толщу мутного стекла.

Ветер за стенами хижины выл, как раненый зверь, а голоса Гуай Шао и Гуан Фэна сливались с ним в тревожную мелодию. Синь Хуа, лёжа на жёсткой лежанке, приоткрывал глаза, наблюдая, как солнечные лучи просачиваются сквозь трещины в стенах. Эти трещины напоминали ему их положение... хрупкое, но всё же держащееся вопреки всему.

Когда сон наконец окутал его сознание, он погрузился в тёмные воды забытья. Пробуждение было резким — качка лошади, холод ночного воздуха и твёрдая грудь за его спиной.

«Который сейчас час?»

Мысль пронеслась, как испуганный заяц, прежде чем он осознал близость Эшэ. Его спина чувствовала каждое движение мышц светловолосого демона, напряжённых, как тетива лука.

— Вы наконец-то проснулись. Мы уже некоторое время в пути. — начал Гуай Шао.

Синь Хуа почувствовал, как его сердце забилось чаще:

— Что произошло?

Воспоминания всплывали обрывками — хижина, странные звуки... И главный вопрос: почему он оказался в седле с Эшэ, а не на собственной лошади?

— Поднялась сильная песочная буря, пока ты спал, — голос Эшэ был низким, как гул подземных пластов. — Нам пришлось спешить. Когда мы покинули хижину, за нами начали следовать какие-то существа.

Холодная змея страха проползла по спине Синь Хуа. Он вспомнил сон — песок, поднятый ветром, и смутные тени вдалеке.

— Существа? — его голос дрогнул, как лист на ветру.

Гуай Шао кивнул, его тень на песке выглядела неестественно длинной:

— Да, похоже, это были песчаные духи.

Синь Хуа окинул взглядом ночную пустыню. Звёзды сверкали, как осколки разбитого зеркала, но в этой красоте таилась угроза.

Песчаные духи — Гуай Шао рассказывал о них коротко, скупо, но образы, рождённые его словами, врезались в память. Они рождались из самого нутра пустыни, из тех глубин, куда не проникал свет ни солнца, ни луны. Тела их были сотканы из песка. Они могли принять любую форму: стать столбом пыли, взметнувшимся до небес, обернуться силуэтом путника, бредущего по барханам, или раствориться в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое, едва уловимое дуновение.

— Куда мы направляемся? — спросил он, цепляясь за реальность.

— Мы ищем безопасное место, — ответил Эшэ, его дыхание было тёплым на шее Синь Хуа. — Есть небольшой оазис в полудне отсюда.

Близость Эшэ смущала — пронзительно, до дрожи, до предательской слабости в коленях. Каждый его вдох, тихий и ровный, отдавался где-то под кожей Синь Хуа, будто воздух, проходящий через лёгкие светловолосого демона, касался и его собственных лёгких. Каждое движение — лёгкий поворот головы, едва заметное смещение плеча, даже то, как ветер играл его светлыми прядями, касаясь щеки Синь Хуа, — чувствовалось так остро, так невыносимо отчётливо, что мысли путались.

Синь Хуа замер. Тело его превратилось в натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. Он боялся пошевелиться, боялся вздохнуть глубже, боялся даже моргнуть — вдруг это выдаст его состояние, вдруг Эшэ почувствует, поймёт, увидит то, что сам Синь Хуа не смел осознать. Кровь прилила к щекам, заливая их жарким румянцем, уши горели, и даже кончики пальцев пульсировали.

— Если ты хочешь спать, оставайся в седле, если нет, то освобождай место. — голос Эшэ резко изменился.

Синь Хуа встряхнулся.

— Не думай так много, — Эшэ неожиданно заговорил мягче, как будто передумал. — Ты должен быть в хорошей форме.

Синь Хуа кивнул, ощущая, как усталость снова накрывает его. Его веки стали тяжёлыми, как камни мельничных жерновов. В последний момент перед сном он почувствовал, как сильные руки Эшэ крепче обхватили его, не давая упасть.

Сны приходили тревожные — бесконечные дюны превращались в волны бурного моря. В тенях прятались дикие духи.

Яркий солнечный свет вырвал Синь Хуа из полудрёмы. Он моргнул, ощущая, как горячий воздух пустыни обжигает лёгкие. Перед ним вырисовывалась спина Эшэ. Гуай Шао и Гуан Фэн по бокам напоминали каменные статуи. Их лица были непроницаемы, но в глазах читалась настороженность.

— Что случилось? — голос Синь Хуа прозвучал хрипло, будто пропущенный через сито песка.

Эшэ Лин повернул голову. Солнечный луч скользнул по его профилю, подчеркнув резкие черты:

— Мы на месте. — Его палец указал вперёд, но в голосе слышалась тревожная нота. — Оазис должен быть где-то здесь, но...

Гуан Фэн резко перебил, его пальцы сжимали рукоять Мэнле:

— Но что-то не так. Я слышал шум, и это не просто ветер.

Синь Хуа почувствовал, как по спине пробежал холодок. Оазис, который должен был стать спасением, теперь казался ловушкой.

— Двигаемся на лошадях. Ни звука. — прошептал Эшэ. Его голос был похож на шелест змеи.

— Мне лучше пересесть на своего коня, — Синь Хуа поспешно соскользнул вниз, ощущая, как песок хрустит под сапогами.

Они продвигались вперёд. Тени от скал удлинялись. Когда они поднялись на невысокую дюну, перед ними открылся вид на оазис. Зелёный островок жизни посреди песчаного моря. Пальмы качались на ветру, их листья шелестели, словно сырой рис в плошке.

— Мы нашли его! — вырвалось у Синь Хуа, но радость тут же угасла, как костёр под дождём.

— Тише! Мы же не одни! — Гуан Фэн обнажил саблю, и сталь блеснула, как ледяная слеза.

Но тревога оказалась ложной — «люди» оказались лишь скальными образованиями. Отряд расположился под пальмами. Синь Хуа прислонился к стволу, наблюдая, как Гуан Фэн в чёрном плаще выглядит совершенно неуместно в этой жаре, будто ворон, заблудившийся в пустыне.

— Гуан Фэн. — Синь Хуа провёл языком по пересохшим губам. — А какое имя у твоей сабли?

Гуан Фэн медленно вытащил саблю. Солнечный свет заиграл на лезвии, словно на поверхности зимнего озера. На рукояти красовались иероглифы «Мэнле».

— Неудержимая... — прошептал Синь Хуа, ощущая, как холод исходит от клинка.

Синь Хуа задумался, разглядывая саблю.

— А как ты её нашёл? — спросил он, чувствуя, как любопытство пересиливает осторожность.

Гуан Фэн провёл пальцем по лезвию, оставляя тонкую алую полосу:

— Мэнле нашла меня сама. В тот день я сражался с демонами из другого клана на северной границе.

Синь Хуа кивнул:

— А как имя твоей сабли, Эшэ? — Синь Хуа повернулся к светловолосому демону. И его улыбка была яркой, как солнце.

Эшэ Лин на мгновение замер. В этом коротком, почти неуловимом промедлении читалось что-то необычное для него — сомнение. Пальцы его, уже коснувшиеся рукояти, вдруг замерли, сжались на долю секунды сильнее. Достойна ли эта сабля чужих глаз? Или, может быть, достоин ли смотрящий лицезреть то, что хранилось так долго в тайне?

Мгновение длилось вечность. А затем он всё же решился — плавным, текучим движением извлёк своё оружие из ножен.

Лэнхэ сверкнула в воздухе, поймав бледный свет луны и звёзд. Её изогнутое лезвие переливалось мягкими, живыми бликами. Так играет вода в горном потоке, обтекая камни, так струится влага, рождаясь из льда и устремляясь в долину. Металл дышал, жил, перетекал сам в себя, создавая иллюзию вечного движения, вечного течения.

Резьба на рукояти изображала волны — не вырезанные, а словно застывшие в самом металле, пойманные в момент наивысшего напряжения, когда гребень уже взметнулся, но ещё не обрушился вниз. Они обвивали рукоять, перетекали с одной стороны на другую, уходили вглубь, прятались в ладони, создавая ощущение, что держишь в руках не оружие, а реку, заключённую в форму клинка.

— «Лэнхэ» была создана в час, когда замерзла река, — голос Эшэ звучал мягко, словно журчание того самого ручья.

Синь Хуа заворожённо смотрел на саблю, не в силах отвести взгляд от её текучего, живого блеска. Глаза его расширились, зрачки впитали в себя каждую вспышку металла, каждое движение бликов по изогнутому лезвию. И с каждым мгновением этого созерцания в груди его что-то сжималось.

Красота оружия была опасной. Той особенной, засасывающей красотой, какой обладает глубокий омут в лесной реке. Вода в нём кажется прозрачной и чистой, дно видится обманчиво близким, но стоит шагнуть вперёд, как холодная бездна смыкается над головой.

— Сколько же она погубила душ? — спросил он, уже зная ответ.

Эшэ Лин опустил взгляд. Его ресницы отбрасывали тени на щёки:

— Я не веду счёт. «Лэнхэ» охраняет мою душу и позволяет мне сражаться. А у тебя почему нет оружия? — внезапно парировал он.

Синь Хуа почувствовал, как жар разливается по щекам. Его пальцы нервно сжали край одежды.

— Я никогда ранее не думал о том, чтобы овладеть боевыми искусствами, пока не оказался у отца, — признался он. И голос его дрогнул, как тростинка на ветру. — Я тренировался на тренировочных мечах, а своего оружия у меня и нет.

Эшэ Лин покачал головой. Его светлые волосы колыхались, словно спелая пшеница:

— Наследный Принц без оружия? Нелепо.

— Вероятно, поэтому Отец и приставил ко мне охрану, — попытался пошутить Синь Хуа, но шутка повисла в воздухе, как пыль.

Гуай Шао лениво опёрся на копьё, наблюдая, как свет играет на клинке Лэнхэ.

— Удивительно... — произнёс Гуай Шао задумчиво, будто размышляя вслух. — Как изящно смерть может принять форму искусства. Прямо как у цикад: всю жизнь ползают в грязи, чтобы в один миг вспорхнуть, огласить мир трелью... и умереть. Не правда ли?

Эшэ Лин не повернул головы, лишь пальцы чуть плотнее сомкнулись на рукояти Лэнхэ.

— Цикадам неведомо чувство меры, потому их век и короток, — его голос был тих и ровен, как поверхность глубинного озера. — Им бы поучиться у сокола: он молчит, прежде чем когти вонзятся в добычу. Советую последовать его примеру.

Синь Хуа встал, чувствуя, как напряжение снова нарастает между ними. Он направился к воде, оставляя за спиной перепалку. Его тень на песке была одинокой и удлинённой, как дорога, уходящая в неизвестность.

— Господин Эшэ так яростно отстаивает своё право указывать. Наверное, статус Принца действительно даёт особые права. Жаль, только никто не знает, какая ещё кровь течёт в его жилах. Говорят, в этих песках ветер иногда приносит семена с самых гнилых болот.

Эшэ замер. Воздух вокруг него словно сгустился, зарядившись тяжёлой ци. Его пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели.

Тени поползли по земле, цепляясь за свет.

— Повторишь? — его голос стал тихим и опасным.

Гуан Фэн встал между ними, но не для примирения. Его глаза горели вызовом:

— Хватит грозить. Если хочешь драться, дерись.

Мир сжался до точки. Внезапно стих даже вечный шёпот пустынного ветра. Для Гуай Шао время расползлось, как густой, тягучий мёд. Эшэ повернулся. Не быстро. С той неторопливой, хищной плавностью, с какой сходят лавины с горных вершин, не оставляя выбора. Не было в этом движении ни человеческой ярости, ни даже презрения.

Воздух вокруг него загустел, заколебался маревом, искажая очертания. Солнце, яростное и палящее секунду назад, будто померкло, не в силах пробить внезапно сгустившуюся вокруг светловолосого демона тень. От него не исходило жара. От него веяло леденящим душу холодом глубин, куда не достигает свет.

И тогда Эшэ поднял взгляд.

Два бездонных омута, где свет не отражался, а тонул безвозвратно. В них плескалась мёртвая тишина и безмолвный вопль заточённых в ней душ. Гуай Шао почувствовал, как кровь в его жилах цепенеет, превращаясь в колотый лёд. Дыхание застряло в горле колючим комом. Это был взгляд существа, для которого человек — лишь шелуха, мимолётная пылинка.

Схватка длилась одно сердцебиение. Одно растянувшееся в вечность мгновение. Эшэ не дрался. Он проявлялся, как ночь, наступающая после заката. Не было видно ударов. Был лишь сокрушительный результат, словно реальность сама прогибалась, ломая кости тому, кто посмел встать у неё на пути.

Когда марево рассеялось, Эшэ стоял над поверженным телом, даже не дрогнув. Песок под его ногами почернел и застыл стеклянной коркой. Он наклонился. И его голос прозвучал не громче шелеста песка. Но каждое слово впивалось в сознание, как отравленное жало, обжигая холодом.

— Пыль должна знать своё место. У ног. Запомни это ощущение. Оно — твой удел.

Он выпрямился. И тень от него легла на Гуай Шао всей тяжестью неминуемой гибели.

Гуай Шао, стиснув зубы, ухватился за Аншуй. Биться яйцом о камень — вот чем был его замах. Копьё свистнуло в воздухе, но Эшэ ушёл от удара с грацией тени. Его контратака была точной. Удар ногой в живот отправил Гуай Шао на колени.

Синь Хуа почувствовал, как холодная испарина выступила у него на спине, мгновенно остыв и прилипнув к коже мокрым, неприятным холстом. Воздух, который секунду назад был густым и тяжёлым, теперь вырвался из его лёгких коротким, прерывистым выдохом. Но вдохнуть полной грудью так и не получалось. Он ощущал каждый стук своего сердца. Гулкий, как барабанный бой в погребальной тишине, отдававшийся в висках болезненной пульсацией. В горле стоял медный привкус страха, а в мышцах ног дрожала странная слабость, будто песок под ним уходил из-под ног.

Синь Хуа хотел броситься разнимать их, но Гуан Фэн схватил его за плечо:

— Не надо.

Эшэ Лин поднял Гуай Шао за воротник. Его лицо было гладкое и холодное:

— Ты — никто. Не стоишь даже моего клинка.

Что-то промелькнуло в глазах Эшэ, может, воспоминание. Его пальцы разжались. Гуай Шао рухнул на песок, хватая ртом воздух.

— Я надеюсь, ты понял своё место. Не пытайся подставить свечу под солнцем. В следующий раз не будет пощады, — Эшэ повернулся и направился к воде, оставляя за собой мёртвую тишину.

Гуай Шао, сидя на песке, сжал кулаки. Его губы дрожали от унижения. Копьё лежало рядом, его блеск казался тусклым.

Синь Хуа подошёл к Эшэ, который стоял, глядя в водную гладь. Его дыхание уже выровнялось, но в глазах ещё плескались тёмные волны. Но не успел тот и дотронуться до его плеча, как Эшэ взорвался движением. Быстрее, чем глаз мог уследить, быстрее, чем мысль могла предупредить об опасности. Удар через плечо обрушился на Синь Хуа, и мир перевернулся. Песок взметнулся, небо и земля поменялись местами, и через мгновение он уже лежал на спине, прижатый всем телом к раскалённой, колючей поверхности.

— Дерзость твоя безмерна!

Синь Хуа застыл под тяжестью Эшэ Лина. Его лицо вжалось в песок, но в глазах, однако, не было страха.

— Если ты хочешь выпустить ярость, то выпускай, — прошептал он, не пытаясь вырваться. — Я пришёл просто поговорить.

Эшэ Лин напрягся. Его пальцы впились в плечи Синь Хуа, но вдруг... он отпрянул, будто обжёгся. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на осознание. Он резко выпрямился, отступив на шаг.

— Не подходи ко мне, — его голос был хриплым, словно сквозь зубы. — Никто.

Синь Хуа медленно поднялся, опираясь на локти, затем на колени, и наконец выпрямился во весь рост. Песок сыпался с его одежды мелкой, колючей крупой, забился в складки, в волосы, в уши. Он отряхивался неторопливо, тщательно, будто это занятие требовало всё его внимание. И не сказал ни слова.

Это молчание было тяжелее любых упрёков. Оно повисло в воздухе плотной, давящей пеленой, въедалось под кожу, заставляло воздух в лёгких становиться вязким и горьким. Синь Хуа даже не смотрел на Эшэ.

Гуай Шао поднялся с колен. Пальцы его, сжимавшие рукоять Аншуй, побелели в суставах. Он стискивал копьё с такой силой, что металл жалобно застонал, загудел тонкой, предупреждающей нотой. В глазах его плескалась ярость, едва сдерживаемая, готовая выплеснуться наружу при малейшем поводе.

Гуан Фэн стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Он наблюдал за происходящим с отстранённым, почти скучающим видом. Уголок его губ дрогнул — всего на мгновение, едва заметно — в подобии улыбки. Не доброй, не злой.

— Интересно, — пробормотал он тихо, почти беззвучно, но в наступившей тишине каждое слово прозвучало отчётливо. — Кто из вас сломается первым?

Никто не ответил. Только ветер вдруг подул сильнее, взметнул песок с барханов, закрутил его в маленькие вихри. Тень надвигающейся бури уже клубилась на горизонте.

---

Имена оружия:

Гуай Шао — Копьё — 安睡 — Аншуй

Гуан Фэн — Сабля — 猛烈 — Мэнле

Эшэ Лин — Сабля — 冷河 — Лэнхэ

---

«…словно Цзян-тайгун, завлекающий демонов пустыни на бессмертный крючок».

Цзян Тайгун (также известный как Цзян Цзыя) — легендарная фигура китайской мифологии, мудрый советник, который, согласно преданию, «ловил рыбу без крючка» (или с прямым крючком), ожидая, пока правитель сам найдёт его. Фраза «бессмертный крючок» отсылает к этой легенде.

Значение в тексте: Сравнение Эшэ с Цзян Тайгуном, заманивающим демонов, создаёт двойной образ. Он одновременно и мудрый стратег, ведущий своих спутников (как Цзян вёл правителя), и приманка, которая своей силой и присутствием «вытягивает» скрытые опасности пустыни (демонов) на свет.

---

«Биться яйцом о камень».

以卵击石 (yǐ luǎn jī shí)

Прямой эквивалент русской идиомы. Означает заведомо безнадёжное, самоубийственное дело, где слабый (яйцо) пытается противостоять непреодолимой силе (камень).

---

«Не пытайся подставить свечу под солнцем».

烛光撼石 (zhú guāng hàn shí)

Означает бессмысленное действие, попытку соперничать с тем, кто заведомо сильнее и величественнее (как тусклый огонёк свечи против яркого солнца). Эшэ говорит Гуай Шао, что его сила и статус настолько ничтожны по сравнению с его собственной, что любое противостояние абсурдно.

Луч света в пепле. Но не надейся на спасение. (灰烬中的微光,唯无望自救)

На рассвете Эшэ сидел на возвышенности, подобрав под себя ноги и оперевшись локтями о колени. Его стройная фигура вырисовывалась на фоне розовеющего неба чётким, почти невесомым силуэтом — ни единой лишней линии, ни одного небрежного изгиба. Первые лучи солнца золотили его острые скулы, скользили по тонкой, почти прозрачной коже, высвечивали изящный изгиб шеи и линии ключиц, проступающих сквозь распахнутый ворот. Профиль его казался вырезанным — благородный лоб, прямая линия носа, чувственные, но плотно сжатые губы. Он смотрел куда-то вдаль, поверх барханов, поверх горизонта, туда, где небо встречалось с пустыней.

Изумрудные глаза его были полуприкрыты, но в узких щелях меж ресниц отражались предрассветные туманы, стелющиеся по низинам. Зрачки вбирали в себя серую дымку, молочную белизну, розовые отсветы зари. И переплавляли всё это в холодное, прозрачное сияние, словно два куска отполированного нефрита, внутри которых навеки застыл туманный рассвет.

В самой его позе, в том, как покоились тонкие пальцы на коленях, в том, как ветер играл светлыми прядями, не смея растрепать их, — во всём этом сквозила утончённость, граничащая с хрупкостью. Но стоило присмотреться, стоило заглянуть в эти нефритовые глаза, как становилось ясно: хрупкость эта обманчива. В каждом его движении, даже в полной неподвижности, таилась опасность — та особая, смертоносная грация, что свойственна лишь ядовитым змеям и отточенным клинкам. Он был прекрасен, как горный цветок, но под этой красотой угадывался яд, способный убить одним прикосновением.

Гуан Фэн и Гуай Шао ещё дремали в лагере, укрытые грубыми покрывалами.

– Воздух на рассвете особенно свеж. – Улыбчиво начал Синь Хуа, подходя к юноше.

Голос нарушил утреннюю тишину. Он прозвучал легко, почти невесомо, как шёпот ветра, пробирающийся сквозь сухие камыши у пересохшего русла. В этом голосе не было ни напряжения, ни следа вчерашней бури, только ровная, спокойная мелодия, которую ухо ловило невольно, даже не желая того. Синь Хуа выглядел таким простым в своей просторной одежде, что напоминал лотос, неожиданно расцветший среди безжизненной пустыни.

– Да. – Согласился Эшэ Лин, прикрыв глаза.

В голосе его, когда он заговорил, звучала усталая покорность. Словно он действительно встречал такие рассветы бесчисленное множество раз, вглядывался в розовеющее небо, слушал тишину, а затем неизменно видел, как за этим миром покоя приходит что-то иное — битвы, потери, боль, бесконечный бег по кругу, из которого нет выхода.

Его длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки, делая лицо похожим на фарфоровую маску.

— Твои глаза... Они цвета высшего сорта бирманского нефрита... – вырвалось у Синь Хуа, и он тут же слегка потупился, осознав, что перешёл границу допустимого.

Эшэ слегка замер. Его тело на мгновение напряглось, как струна цисяньцина. Изумрудные глаза, которые только что были спокойно закрыты, теперь широко раскрылись, отражая удивление, замешательство, даже что-то похожее на испуг. Он медленно повернул голову. Солнечный луч, скользнув по его лицу, высветил едва заметную дрожь в уголках губ. Его взгляд был подобен отточенному лезвию, способному разрезать семь слоёв шёлка и дойти до самой сути. Брови слегка сдвинулись, образуя между ними тонкую морщинку — трещинку на старом лаковом покрытии. Губы сжались в тонкую ниточку, будто сдерживая поток слов, которые так и не были произнесены.

Пальцы непроизвольно впились в колени, оставляя на ткани мелкие складки, прежде чем снова расслабиться. В этом движении читалась привычка хвататься за Лэнхэ при первой же опасности, сдерживаемая силой воли. Эшэ Лин резко отвёл взгляд, словно солнечный свет внезапно стал для него невыносимо ярким. Лёгкий румянец, подобный утренней заре, разлился по его бледным щекам. Он откинулся спиной на дерево. Его тень удлинилась, чёрной змейкой поползла по песку, создавая невидимую границу между ним и Синь Хуа.

Однако даже отведённый взгляд не мог скрыть учащённого дыхания, поднимающего его грудь, словно волны на поверхности озера. В глазах, несмотря на все усилия сохранить холодное выражение, продолжала играть тревожная искорка, как одинокий огонёк в тёмном коридоре забытого храма.

– Ах, прости-прости... Просто... Они действительно очень красивые. Прямо как яшма. В детстве мы играли у реки. И часто находили яшмовые камни. Вот...

– Ты забавный.

Наконец-то после паузы сказал Эшэ Лин. Его голос был холодным и чистым, как звук удара яшмы о яшму.

«...как он...»

Тень промелькнула по лицу Эшэ, но тут же исчезла, стёртая привычной маской бесстрастия.

— Совсем не похож на своего отца. — Он чуть склонил голову набок, разглядывая Синь Хуа с новым, проснувшимся интересом. — И зачем ты к нему вернулся? Тебе же явно не слишком хорошо с таким характером среди демонов.

Синь Хуа замер. Его пальцы, только что игравшие с краем рукава, застыли, будто примёрзли к ткани. Глаза, такие живые и тёплые мгновение назад, потускнели. Он опустил взгляд. И его длинные ресницы создали на щеках узорчатые тени, похожие на иероглифы печали.

Когда он заговорил, его голос звучал тихо:

– Дерево, чтобы вырасти, должно понять свои корни, даже если они проросли сквозь солёную почву. Я вернулся не к нему. Я ищу своё начало. А он... ключ к нему.

Эшэ слегка наклонил голову. Движение вышло плавным, текучим, почти незаметным, но от него вдруг повеяло такой хищной грацией. Золотистые волосы скользнули вперёд. Упали на лицо прозрачной шёлковой завесой, скрыв на мгновение острые скулы и линию губ, но оставив открытыми глаза. Эти изумрудные, холодные глаза, которые вдруг вспыхнули вниманием. В этом лёгком наклоне головы, в этой внезапной неподвижности, сменившей расслабленную позу, было что-то от тигра, замершего в высокой траве.

Взгляд Эшэ скользнул по фигуре Синь Хуа. Он поднимался от сапог к коленям, задерживаясь на складках одежды, поднимался выше, к поясу, к груди, к шее, к лицу. Изучал, отмечал, запоминал. Ни одна деталь не ускользала от этого взгляда. Ни то, как дрогнули ресницы, ни то, как сжались пальцы в кулаки, ни то, как часто вздымается грудь.

«Его улыбка...»

Он помотал головой, пытаясь убрать всплывающий силуэт перед лицом.

Синь Хуа казался хрупким — той особенной, пронзительной хрупкостью, с какой первый весенний росток пробивает слежавшуюся, тяжёлую землю, ещё хранящую холод зимы. Тонкий стебель, бледный от долгого пребывания во тьме, тянется к свету, и кажется, что малейший порыв ветра сломает его, не дав распуститься. Но в самой этой хрупкости таится упрямство, неведомое могучим деревьям. Та нерушимая сила, что заставляет корни раздвигать камни и пробивать себе путь сквозь, казалось бы, непреодолимую толщу.

Тёмно-каштановые волосы его, слегка растрёпанные долгой дорогой и бессонной ночью, мягкими волнами спадали на плечи и лоб, создавая вокруг лица ореол беспокойной, живой теплоты. Они напоминали птичье гнездо — небрежно свитое, но уютное, такое, в котором можно всегда укрыться.

Лицо его с мягкими, почти детскими чертами — округлые щёки, пухлые губы, доверчивый изгиб бровей — казалось бы, принадлежало юноше, едва вступившему в пору зрелости. Но стоило присмотреться, как взгляд улавливал иное: в уголках губ залегли тонкие, едва заметные морщинки, прорезанные не смехом, а горькими усмешками. На лбу, меж бровей, пролегли складки забот, что не исчезали даже в минуты полного покоя. Эти следы опыта делали его лицо сложным и многослойным.

Когда он говорил об отце, его тонкие пальцы с длинными, изящными фалангами, похожими на стебли бамбука, сжимались в кулаки. Движение это было почти незаметным, скорее рефлекторным, чем осознанным, но от того ещё более красноречивым. Сквозь бледную кожу проступали белые прожилки, как отполированные водой мраморные камешки на речном дне, что светятся сквозь толщу прозрачной воды.

Но в этих сжатых кулаках, в этом напряжении, проступившем вдоль всей руки, не было ни злобы, ни ненависти, ни даже горечи, ищущей выхода. Только глубокая, въевшаяся, ставшая частью существа боль. Боль, которую он старательно прятал под слоем принятия, как прячут рану под туго намотанной повязкой, продолжая идти вперёд, делать то, что должно, и не позволяя никому увидеть, сколько крови уже пропитало ткань.

– Интересно.

Тихо произнёс Эшэ.

– Ты ищешь жемчужину в мутной воде, зная, что все вокруг – хищники. Разве не знаешь: «Небо и Земля не милосердны». Мягкость твоего сердца – роскошь, которую этот мир не потерпит. Не боишься, что твои же корни станут для тебя ядом?

Тень вновь пробежала по лицу Эшэ Лина и исчезла. Но тот, кто смотрел внимательно, мог бы заметить: говорил он не столько Синь Хуа, сколько кому-то другому, кого здесь не было, кто давно уже превратился в пепел или в память. Кому он не успел сказать этих слов вовремя.

Синь Хуа усмехнулся, но его улыбка напоминала луну, скрытую дымкой:

– Даже у самого сухого дерева есть сердцевина, способная дать росток. – Голос Синь Хуа понизился до шёпота. – Я не хочу менять их. Я хочу найти ту каплю воды, что скрыта в глубине скалы. Глупо, да?

Он горько усмехнулся, говоря о своём незнании, но в его глазах не было неуверенности. Он посмотрел прямо на Эшэ Лина.

Эшэ долго молчал, глядя на Синь Хуа тем особенным взглядом, каким смотрят на отражение в мутной воде — узнавая, но не веря своим глазам. Солнце уже поднялось над горизонтом, золотя пустыню, но в его изумрудных глазах всё ещё стоял предрассветный туман, сквозь который проступали тени других лиц, других судеб, других ошибок.

– Ты как бамбук: гнёшься, но не ломаешься. Возможно, это и есть твоя сила. – Пауза была красноречивее слов. – Но помни: когда идёшь против течения, даже самые крепкие корни могут быть подмыты. И те, кто идёт рядом, не всегда готовы утонуть вместо тебя.

Синь Хуа кивнул, и в этом движении была твёрдость молодого дерева, выросшего среди скал.

– Я знаю. Но я готов идти.

Он встал. И лучи восходящего солнца окутали его фигуру золотистым сиянием, превратив в мимолётное видение.

– Даже если это будет сложно.

---

«Он совсем не такой, каким должен быть сын Повелителя Тьмы. Смотрит на мир этими широкими, наивными глазами, словно ребёнок, впервые вышедший из тёмной пещеры на солнечный свет. И в то же время... в нём есть что-то неуловимое, какая-то глубина, которую я не могу до конца понять.

Он говорит о вере, о переменах... Словно маленький ручеёк, который упрямо точит камень, веря, что однажды сможет изменить его форму.

Глупо.

И всё же... В его словах есть какая-то заразительная убеждённость. Когда он говорит о своём пути, его глаза загораются, как те яшмовые камешки, о которых он упоминал.

Я видел, как он сжимал кулаки, говоря об отце. Это не страх... Скорее, боль. Но не слабая, жалкая боль обиженного ребёнка, а глубокая, старая рана, которая не даёт забыть, кто он. И при этом он не озлобился. Как? Как можно пройти через ад и не сгореть?

Он мягок. Слишком мягок для нашего мира. Эти его попытки найти добро даже среди демонов... Они обречены. Рано или поздно мир сломает его. Или... или он действительно сможет что-то изменить.

Нет, это невозможно. И всё же...

Когда он улыбается, в уголках его глаз появляются мелкие морщинки, словно лучи солнца на поверхности воды. Это раздражает. И... и почему-то заставляет вспомнить то время, когда я ещё верил, что в мире есть что-то светлое.

Но что-то в нём заставляет меня слушать. Может быть, эта странная смесь слабости и силы? Как он может быть одновременно таким хрупким и... несгибаемым? И в его словах нет лжи. Он действительно верит в то, что говорит.

Глупец.

...Почему тогда мне так хочется посмотреть, как далеко он сможет зайти? Хочется увидеть, сохранит ли он эту свою веру, когда мир покажет ему своё истинное лицо. Будет ли он ещё улыбаться, когда предадут те, кому он доверяет? Останется ли в нём что-то от этого света, или тьма в конце концов поглотит его, как поглотила всех нас?

Я не должен... Проклятье...

Если он действительно верит в то, что говорит... Может быть, просто может быть, в этом безумном мире ещё осталось место для чего-то, кроме крови и предательства. Но нет, это невозможно. Я не могу снова позволить себе так думать. Не могу...»

---

Рябь пробежала по лицу Эшэ Лина, когда он резко переменил тему. Его пальцы, только что расслабленные, теперь впились в рукоять Лэнхэ с такой силой, что кожа на костяшках побелела. Глаза вдруг стали плоскими и безжизненными.

– Пора говорить о деле, Ваше Высочество. – Титул прозвучал как насмешка. — Ты выяснил, где находится кианитовое пламя?

— Если честно, я так и не понял, куда оно пропало. — Его голос звучал тише обычного. — Хотел как раз с тобой это обсудить.

«Он издевается?»

Эшэ Лин резко выдохнул через нос. И этот звук напоминал шипение раскалённого металла, опущенного в воду. Его губы искривились в усмешке, обнажив острые клыки.

– Ваше Высочество ступает на путь с завязанными глазами. Разве мудрый полководец начинает поход, не изучив карты?

Щёки Синь Хуа вспыхнули алым заревом стыда. Жаркая волна поднялась откуда-то изнутри, заливая шею, уши, виски, делая кожу почти прозрачной в своей гневной красноте. Он опустил голову, не в силах выдержать этот взгляд, не в силах встретиться с этими изумрудными глазами, что видели его насквозь.

Чёлка упала на глаза. Под этим шелковистым пологом можно было спрятать всё: и предательски дрожащие губы, и влажные ресницы, и ту пустоту, что разверзлась вдруг в груди, грозя поглотить остатки самообладания.

Через мгновение Эшэ Лин вздохнул.

Звук этот был тихим, почти беззвучным, но в нём вдруг исчезла вся прежняя острота, вся колючая насмешка, весь холодный металл. Что-то в его позе смягчилось — может быть, линия плеч, может быть, то, как он чуть склонил голову набок, а может быть, просто воздух вокруг него перестал вибрировать той опасной, хищной напряжённостью, что была его постоянной спутницей.

Голос его, когда он заговорил вновь, приобрёл иные оттенки. В нём появилось терпение — глубокое, спокойное, какое бывает у старого учителя, который в сотый раз объясняет один и тот же урок самому непонятливому, самому безнадёжному ученику, но не теряет надежды, не повышает голоса, не позволяет себе раздражения.

— Какие есть варианты?

Синь Хуа поднял глаза, в которых загорелись искорки надежды. Он провёл ладонью по лицу. Его выражение стало сосредоточенным.

— Я читал, что кианитовое пламя пропало много сотен лет назад. И в тот момент как раз произошло раздробление клана Ло и Куан. Думаю, что его могли забрать кто-то из отступников.

Эшэ Лин кивнул. Его золотистые волосы скользнули по плечам. В его глазах мелькнуло одобрение:

— Хороший вариант.

Но лицо Синь Хуа снова омрачилось. Брови его сдвинулись к переносице, сошлись вплотную, и между ними пролегла вертикальная морщинка.

— Только мне непонятно, почему отец его не забрал до этого...

Он замолчал. Губы его дрогнули, словно он боролся с каким-то внутренним демоном.

— Да, он говорил, что оно крайне опасно, но наша группа не слишком сильна, чтобы противостоять этому огню. Неужели за сотни лет так никого не нашлось, чтобы его забрать?

Эшэ Лин откинулся назад. Его тень на камне превратилась в угрожающий силуэт. Глаза сузились, став похожими на две узкие щели в каменной стене.

— Это пламя действительно сильное. — Его голос приобрёл металлический оттенок. — При мне на его поиски никто не отправлялся, но, судя по древним источникам, там не всё так просто.

Он сделал паузу.

— Взаимодействовать с пламенем могут только небожители. А уж добровольно или принудительно — неважно. Обычный человек или демон сможет до него дотронуться только раз в двести лет. Возможно, именно поэтому никакие действия и не предпринимались всё это время.

Синь Хуа широко раскрыл глаза, которые теперь напоминали два тёмных озера, в которых отражались звёзды удивления.

— Небожители... Никогда их не видел.

Эшэ Лин резко рассмеялся:

— Ты удивительно наивный! Да вымерли они все. — Его губы искривились в гримасе, похожей на оскал барса. — Никого не осталось, вот и не видел ты их.

В его глазах, когда он произносил эти слова, мелькнуло что-то странное — не то сожаление, не то злорадство, быстро скрытое под маской равнодушия. Синь Хуа оживился. Его глаза вспыхнули как факелы в ночи, когда осознание наконец осенило.

— Значит, поэтому отец и торопится.

Но тут же его брови сомкнулись в лёгком недоумении, образовав между собой тень сомнения.

Губы шевельнулись беззвучно, произнося неслышные слова:

— Но не надёжнее было бы отправиться самому или хотя бы отправить герцогов демонического города?

Эшэ Лин, будто уловив этот немой вопрос, резко выдохнул через нос. Его пальцы с лёгким щелчком отпустили рукоять сабли, которую они до этого бессознательно сжимали.

— Кому дано понять глубину замыслов того, кто сидит в тени тронного зала?

Эшэ прикрыл глаза, ресницы отбросили ажурные тени на щёки. Голос его был ровен.

– Его решения – это лабиринт, выстроенный вокруг собственной выгоды.

Синь Хуа вздрогнул, будто его окатили ледяной водой. Его рука непроизвольно потянулась к груди, как бы защищая сердце от невидимого удара.

— Почему ты так его не любишь? Он что-то тебе сделал?

Эшэ Лин резко открыл глаза. Яшмовые зрачки вспыхнули холодным огнём, словно два застывших пламени в ледяной пустыне. Его губы искривились в улыбке, которая не имела ничего общего с радостью.

— На всё есть свои причины. Вопрос, почему ты его любишь?

Он сделал театральную паузу, во время которой слышалось только тяжёлое дыхание Синь Хуа.

— Внезапное появление Наследного Принца, куча формальностей и восторгов о таком, как ты...

Его голос стал скользким, как змея, ползущая по мокрым камням.

— Это отдаёт интригой. Как ты сумел втереться к нему в доверие?

Синь Хуа отпрянул. Краска схлынула мгновенно, оставив после себя лишь бледность — ту особенную, восковую бледность, какая бывает у людей, потерявших слишком много крови или слишком много надежды. На этом фоне синяки под глазами, ещё вчера почти незаметные, проступили ярко, отчётливо, превратившись в тёмные, глубокие впадины, в которых, казалось, поселилась сама усталость.

Глаза его наполнились обнажённой и искренней болью. И детским, беспомощным недоумением существа, которое не понимает, за что его бьют, за что наказывают, в чём его вина перед этим миром.

И даже холодный взгляд Эшэ, тот самый взгляд, что не дрожал перед герцогами и не отводился перед смертью, на мгновение дрогнул. Всего на мгновение. Но этого мгновения было достаточно, чтобы увидеть: там, под слоями льда и стали, ещё теплится что-то живое. Что-то, что способно чувствовать чужую боль.

— Я... Вовсе нет! — воскликнул он.

Голос его сорвался на высокой ноте. Руки в отчаянии взметнулись вверх.

Эшэ наблюдал за его реакцией с холодным любопытством, будто смотря на бой сверчков. Его пальцы медленно постукивали по рукояти сабли, отсчитывая секунды напряжённого молчания.

— Тогда объясни, — его голос стал тише, но от этого только опаснее, — почему Повелитель Тьмы, известный своей жестокостью, вдруг признал тебя после стольких лет? — Он наклонился вперёд, и его тень удлинилась, накрыв Синь Хуа, как чёрный плащ. — И какое же сокровище ты преподнёс на алтарь его благосклонности?

— Я.. Ничего не предлагал. — Он резко тряхнул головой, голос стал твёрже. — Просто... пригодился. Вот и всё.

Эшэ чуть приподнял брови. Это был единственный признак удивления на этом каменном лице. Он изучал Синь Хуа несколько секунд, словно пересматривая своё мнение о нём.

— Пригодился, — повторил он медленно, растягивая слово, как кот играет с мышью. — Чем же может пригодиться человек, живущий в мире иллюзий?

Синь Хуа вдруг выпрямился. В его позе появилась неожиданная твёрдость, словно внутри него нашёлся стальной стержень. Даже голос, когда он заговорил, звучал по-другому:

— Я... могу подойти к пламени. Без вреда. Отец... демоны... не могут. А я... — Горькая усмешка тронула его губы. — Не демон. Не человек. Мост. Поэтому... я нужен.

Эшэ Лин резко вдохнул. Его глаза расширились на долю секунды, прежде чем снова сузиться до опасных щелочек. Он откинулся назад, словно физически отстраняясь от этой информации.

— Интересно, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучало что-то, напоминающее уважение. — Значит, не так уж ты глуп, как кажешься.

Синь Хуа не ответил. Он стоял, освещённый первыми лучами солнца, которые пробивались сквозь листву деревьев, создавая вокруг него золотистый ореол. В этот момент он выглядел одновременно хрупким и невероятно сильным — как меч, завёрнутый в шёлк.

Эшэ Лин внезапно встал. Движения дикого кота были резкими, словно он пытался стряхнуть с себя какое-то наваждение. Он повернулся к Синь Хуа спиной.

— Ладно, хватит толкать праздные речи.

Его голос снова стал грубым.

— Если ты такой особенный, тогда тем более нам нужно двигаться.

Он бросил взгляд через плечо, и его глаза в этот момент напоминали два зелёных уголька.

— Только смотри... если ты лжёшь, я лично позабочусь, чтобы ты об этом пожалел.

— Я не лгу. — Его голос звучал тихо, но чётко. — И я найду пламя... С твоей помощью или без.

Эшэ Лин фыркнул, но ничего не ответил. Он резко развернулся и пошёл прочь. Синь Хуа посмотрел ему вслед, затем глубоко вздохнул и последовал за ним.

Конец пути или начало кошмара? Часть 1. (旅程的终结还是噩梦的开始?)

Днем под палящим солнцем идти было невозможно. Воздух дрожал над песком. Каждый шаг отнимал силы. Песок тянул вниз, словно они шаг за шагом увязали в клейкой рисовой пасте. Ночью же было почти приятно, когда небо, чёрное, как смола, усеивалось мириадами звёзд, а песок становился прохладным и рыхлым, точно пепел от благовоний в древней бронзовой сяньлу. Когда налетали особо сильные порывы ветра, было даже холодновато.

Почти получалось забыть о том, ради чего они затеяли весь этот путь.

Спустя несколько дней, в которые ничего не происходило, Синь Хуа начало даже нравиться это путешествие. Его грудь охватило странное, почти детское чувство свободы, будто они не беглецы, а просто странники, заблудившиеся в бескрайних песках. Гуан Фэн и Гуай Шао тоже казались более спокойными. На их лицах иногда появлялись незаметные улыбки.

Единственным, кто явно нервничал, оставался Эшэ Лин. Среди них всех — спокойного, невозмутимого Гуан Фэна, что шагал с отрешённым видом монаха, созерцающего собственную пустоту; среди Гуай Шао, что, кажется, вообще не знал, что такое тревога, и шутил даже тогда, когда песок сыпался за шиворот; среди Синь Хуа, погружённого в свои мысли, — только Эшэ выделялся из этой картины, как огненный цилинь, застигнутый врасплох посреди мирного леса.

Он шёл нервно, резко, слишком быстро для этого тягучего, вязкого песка. Зелёные глаза его метались по сторонам. Они осматривали каждую тень, каждый бархан, каждую ложбинку между дюнами, словно искали угрозу, что непременно должна была таиться где-то рядом. Зрачки то расширялись, вбирая в себя ночную тьму, то сужались до точек, высматривая опасность в мерцании далёких звёзд.

В какой-то момент Гуай Шао не выдержал и сказал:

— Твоё присутствие — словно запах крови на ветру, — едко заметил Гуай Шао, бросая камень в пустоту. — Приманивает шакалов. Не облегчишь ли ты нашу дорогу, убрав его?

Эшэ Лин медленно перевёл взгляд на высококо юношу. Его губы приподнялись в улыбке, обнажая острые клыки. Рука небрежно положила ладонь на саблю.

— Шакалам гложить падаль, оставленную твоими руками. Я же здесь для того, чтобы резать глотки тем, кто посмеет подойти. Желаешь проверить, на чью кровь они сбегутся первыми?

Неожиданно вступил Гуан Фэн:

— Видел однажды двух скорпионов в банке. Кусали друг друга до последнего, позабыв, что банку-то на огонь поставили.

Вопреки ожиданиям, Эшэ Лин не стал ничего говорить в ответ. Он замолчал. Его взгляд ушёл куда-то вдаль, будто он действительно задумался — не о возвращении, а о чём-то другом, глубоком и болезненном.

И Синь Хуа, до этого молчавший, не выдержал:

— Нет! Никто...Никто никуда не пойдёт.

Синь Хуа сидел, прислонившись спиной к прохладному валуну, и смотрел на звёзды. Гуан Фэн и Гуай Шао уже устроились на ночлег. Их дыхание стало ровным, глубоким, они провалились в сон с той лёгкостью, с какой засыпают те, кто привык спать под открытым небом, кто знает цену каждой минуте отдыха.

Синь Хуа не спал. Он просто сидел и смотрел в небо, думая о чём-то своём.

Эшэ стоял в тени бархана, отдельно от всех, и наблюдал.

Он не двигался, не выдавал себя ни звуком, ни движением. Только стоял, скрестив руки на груди, опершись плечом о выступ скалы, и смотрел. Светлые волосы его чуть колыхал ветер, но сам он был неподвижен. Взгляд его был прикован к фигуре Синь Хуа.

Он смотрел очень долго. Так, что луна успела сместиться на небосклоне. Тени от барханов переползти на другую сторону, а ветер — переменить направление.

В этом взгляде не было ни угрозы, ни даже обычной его настороженности. Было что-то другое. Что-то, что сам Эшэ, кажется, не до конца понимал. Он просто смотрел — на то, как Синь Хуа поправляет упавшую на глаза чёлку, как облизывает пересохшие губы, как задумчиво теребит край рукава.

Прошло ещё несколько долгих, тягучих мгновений.

Наконец Эшэ оттолкнулся плечом от скалы — движение было плавным, почти ленивым. Он шагнул вперёд, обходя бархан, ступая бесшумно.

Подошёл. Остановился в нескольких шагах.

А затем тихо, почти неслышно, нарушил тишину:

— Дерево, растущее на краю пропасти, рано или поздно рухнет вниз. Мудро ли подпирать его своим плечом, рискуя разделить его участь? Или корни глупого дерева жаждут глубины?

— Пропасть манит лишь тех, кто боится высоты, — Синь Хуа не отвёл взгляда. — Ты смотришь вниз, но не падаешь. Почему?

Он не нашёлся с ответом — впервые за всё время их знакомства. Глаза Эшэ, обычно такие острые, на миг потеряли фокус. Зрачки расширились. Взгляд ушёл куда-то внутрь, в себя, в те глубины, куда он никому не позволял заглядывать. Словно он и сам не понимал, что держит его здесь, на этом краю, что не даёт сделать последний шаг в бездну.

Синь Хуа продолжил, сам не зная, откуда берутся слова:

— Ты… ты хочешь жить. Иначе бы уже прыгнул.

Эшэ дёрнулся, будто от пощёчины. Лицо его исказилось. Тень от бархана сдвинулась, обнажая старую, въевшуюся в каждую черту ярость. Ту, что копилась годами. Ту, что не имела выхода, но не угасала, только тлела под пеплом, готовая вспыхнуть в любой момент.

— Не смей пытаться понять меня, щенок, — он резко вдохнул, и тень на его лице сдвинулась, обнажая старую ярость. — И не произноси при мне то слово, что связывает меня с тем человеком. Ты не имеешь права.

— Я…

— Осмелься сказать ещё слово — и твой язык станет платить за твою дерзость.

Эшэ Лин резко развернулся. Его плащ взметнулся, как крыло разгневанного феникса. И он ушёл к своему месту для сна, оставив Синь Хуа одного под холодным светом звёзд. Синь Хуа вздохнул, но ничего делать не стал. Он устал от попыток понять и приручить этого дикого кота. Да и не мешало бы дать им обоим время, чтобы остыть. А там, может, стоит поговорить снова. Или нет.

Синь Хуа хотелось бы подружиться с этим загадочным демоном, который, что бы там ни было, казался хорошим. Странное, нелогичное желание — после всех этих ледяных взглядов, после резких слов, после того, как его едва не придушили за одно неосторожное движение. Но что-то в Эшэ, что-то глубоко спрятанное под слоями стали и льда, казалось ему… хорошим. Настоящим. Тем, что не лжёт, не притворяется, не носит масок, даже если маска эта — холод и презрение.

Но пытаться это делать, когда другому, кажется, вообще всё равно?

Нет.

В Синь Хуа ещё осталась гордость. Не та, что выставляют напоказ, не та, что бьёт в нос спесью и высокомерием. Другая — тихая, упрямая, въевшаяся в самую суть. Та, что не позволяет навязываться, бегать следом, выпрашивать внимание. Та, что шепчет: «Если ты ему не нужен — отойди. Не унижайся».

Пусть Эшэ Лин и притягивал чем-то необъяснимым — как огонь притягивает мотылька, обещая тепло, но неся гибель.

Но всему есть предел.

Даже глупости. Даже надежде. Даже тому безымянному чувству, что зародилось где-то в груди и теперь ныло тупой, ноющей болью, напоминая о себе при каждом взгляде на светловолосого демона.

Синь Хуа отвернулся. И заставил себя смотреть на звёзды. Только на звёзды.

Эшэ Лин шёл к своему месту для сна, и с каждым шагом внутри него нарастала ярость.

— Щенок, — прошипел он себе под нос, почти беззвучно, одними губами. — Сопляк. Дерево, пропасть... туда же, в учителя решил поиграть.

Он резко дёрнул покрывало, брошенное на песок, расправил его грубым, раздражённым движением.

— «Ты хочешь жить». — Голос его сочился ядом, когда он процитировал Синь Хуа. — Откуда тебе знать, чего я хочу, мальчишка? Ты вообще ничего не знаешь. Ни обо мне, ни о том, что...

Он осёкся, не договорив. Сжал зубы так, что желваки заходили под скулами.

Улёгся на покрывало. Закинул руки за голову, уставился в чёрное, усеянное звёздами небо. Но видел он не звёзды. Видел он другое лицо — мягкое, с доверчивыми глазами, с этой дурацкой, искренней улыбкой, от которой хотелось то ли задушить, то ли...

Эшэ резко перевернулся на бок, подминая под себя край покрывала.

— Ичезни, — прошептал он в темноту, сам не зная, к кому обращается — к Синь Хуа, к собственным мыслям или к тому лицу человека, что вдруг встал перед глазами после сегодняшнего разговора.

Ветер шевелил его светлые волосы, разметавшиеся по покрывалу.

— Нашёлся тут... понимающий. — прошипел он уже совсем тихо, почти засыпая. — Сам ничего не понимаешь. А лезешь. В самое сердце лезешь, щенок...

Имя Синь Хуа он так и не произнёс. Но мысль эта, невысказанная, осталась висеть в холодном ночном воздухе.

Когда они проснулись, Эшэ Лин вёл себя так же, как обычно. То есть, никак.

«Ну, хорошо хоть не кричат каждую минуту.»

Впрочем, возможно, всё дело было в том, что полноценно вести диалоги просто не хватало сил. Все они устали. Пустыня выматывала, даже если они не хотели этого признавать, даже если ничего не происходило. И это при том, что у демонов сил гораздо больше, чем у обычных людей.

Воды, кстати, становилось всё меньше, но Гуан Фэн сказал не переживать: ещё немного, и они выйдут к оазису. Гуан Фэн вообще оказался незаменим в этом походе. Он не лез с разговорами, не изводил философскими рассуждениями, как Гуай Шао, не бросал ледяных взглядов, как Эшэ. Он просто делал то, что нужно, и делал это так, что это переставало быть проблемой.

Он знал, где расположены зыбучие пески — ещё за полли до опасного участка он вдруг останавливался, вглядывался в горизонт своими спокойными, тёмными глазами. Затем молча менял направление, обводя группу широкой дугой. Никто не спрашивал, почему. Все просто шли за ним, даже Эшэ.

Он знал, где безопасно разбить привал — выбирал места, защищённые от ветра, с твёрдым грунтом, без следов недавних песчаных бурь. И когда остальные, вымотанные дневным переходом, валились с ног, его ровное, спокойное «здесь» звучало лучшей музыкой.

Он знал, из какого растения можно добыть немного воды. Видел в безжизненной, казалось бы, пустыне те редкие колючки, в чьих стеблях хранилась драгоценная влага. Доставал нож, срезал, отжимал в плошку — немного, всего несколько глотков, но иногда именно этих глотков не хватало, чтобы не упасть.

А к какому растению лучше вовсе не прикасаться — тоже знал. И когда Гуай Шао однажды потянулся к красивому, сочному на вид кустику, Гуан Фэн перехватил его руку, даже не глядя, даже не прерывая своего молчаливого созерцания горизонта.

— Не надо, — сказал он тихо. И этого оказалось достаточно.

Синь Хуа смотрел на него и думал: вот бы и в жизни так — чтобы рядом был кто-то, кто знает, куда идти, где опасно, а где можно передохнуть. Кто не задаёт лишних вопросов, не требует благодарности, просто делает то, что должно.

Гуан Фэн, почувствовав его взгляд, чуть повернул голову. Встретился с ним глазами на мгновение — и снова отвернулся к горизонту.

— Идём, — сказал он. — Оазис близко.

Эшэ Лин тоже казался понимающим, но и слова не проронил. Жаль, что пока обещанного оазиса не было даже близко. Зато ближе к закату, когда наставало время отправиться в путь, на них набрел отряд бандитов, явно злых и усталых, тоже искавших, где пополнить силы и запасы еды.

Но Синь Хуа не успел даже испугаться.

Всё произошло слишком быстро.

Вот послышался далёкий стук копыт. Вот перед ними уже возникли всадники и окружили. Вот его чуть не задело чужим мечом…

Спас Синь Хуа Эшэ Лин, вовремя его оттолкнувший.

— Не мешайся.

Тут же вокруг похолодало, но вовсе не от этих слов. Воздух стал густым, словно наполненным ледяными иглами. С каждым вздохом в лёгких кололо, будто вдыхал осколки зимнего стекла. Эшэ Лин достал саблю. Казалось, чем дальше, тем холоднее становилось. Лэнхэ излучала морозное сияние, покрывая инеем ближайшие камни, а от дыхания поднимался белый пар. Двигаться вообще не хотелось, хотелось бы закрыть глаза, и…

— Хэй! Не засыпайте!

Голос Гуан Фэна пробился сквозь ледяную дремоту. Синь Хуа открыл глаза и увидел обеспокоенное лицо Гуан Фэна. Его серые брови были сдвинуты. В глазах читалось тревожное напряжение.

— Спасибо. И почему на тебя эта странная сабля не действует?

Гуан Фэн усмехнулся, но в его улыбке не было веселья:

— Она не странная. Действует, просто меньше.

Эшэ Лин стряхнул кровь с клинка.

Движение было лёгким, почти небрежным — короткий взмах кистью, и алая жидкость слетела с лезвия, разбрызгиваясь в воздухе мелкими, тяжёлыми каплями. Они упали на песок. И там, где они касались холодной поверхности, происходило нечто странное: капли не впитывались, не растекались тёмными пятнами, а мгновенно застывали, превращаясь в крошечные алые льдинки, похожие на град.

Синь Хуа смотрел на эти льдинки, на то, как они поблёскивают, и не мог пошевелиться. Только что здесь были враги — песчаные твари, демоны, кто-то ещё, он уже не различал. А теперь остались лишь алые капли, застывшие навечно, и ровное, спокойное дыхание этого прекрасного дьявола, который стоял над ними.

Смерть в его руках была делом мгновения.

Не ритуалом, не битвой, не испытанием — просто движением, коротким и точным. Лэнхэ сверкнула в последний раз и скользнула в ножны, а Эшэ уже отвернулся, уже смотрел в другую сторону. На лице его не было ничего — ни усталости, ни торжества, ни даже обычной его холодной насмешки. Только пустота. Только спокойная, равнодушная пустота того, для кого убивать так же естественно, как дышать.

«Он силен...»

Синь Хуа даже пожалел, что не видел такого искусного представления. Такого искусного, такого совершенного, что на него можно было бы смотреть вечно, забыв обо всём на свете.

Но в его воображении картины вспыхивали одна за другой, яркие, почти осязаемые.

Вот Эшэ замирает в центре вражеского круга — абсолютно спокойный, расслабленный, даже скучающий. Вот враги бросаются на него со всех сторон. И в тот же миг он исчезает, растворяется в воздухе, оставляя после себя лишь размытый силуэт и холодный след.

Вот молниеносные удары — такие быстрые, что глаз не успевает их запечатлеть, остаётся только видеть результат: рассечённые тела, струи чёрной крови, застывающие на лету ледяными брызгами.

Вот тени мелькают в пыльном воздухе, сгущаются, распадаются, снова сгущаются, и в центре этого вихря — светловолосый демон, чьё лицо остаётся бесстрастным, будто всё происходящее его совершенно не касается.

И главное — лёгкость. Та невероятная, пугающая лёгкость, с которой он обращался с клинком. Лэнхэ в его руках не была оружием. Она была продолжением его тела, его воли, его сути. Она двигалась так, как дышат, как моргают, как бьётся сердце.

Синь Хуа зажмурился, прогоняя видения, но они не уходили.

Хотя Эшэ Лин явно был собой не то чтобы доволен и с досадой покачал головой:

— Жаль, их лошади убежали… Может, нашлось бы что-то поесть.

Его голос звучал сухо, но в глубине глаз тлела досада, словно он ругал себя за упущенную возможность.

— Ничего страшного, еды нам хватит. Так ведь? — Синь Хуа был в очень хорошем расположении духа.

Его глаза светились, а губы растянулись в улыбке, которая казалась слишком яркой для этого мрачного места.

— Да, на день-два хватит.— ответил Гуан Фэн. Его голос был спокоен, но в нём слышалась лёгкая настороженность. — А теперь нам неплохо бы наконец-то отправиться.

Дальше все шло даже слишком гладко.

Пока на горизонте не показался заброшенный город, от которого остались одни руины.

Камни, выщербленные ветром, торчали из земли. Эти стены еще не засыпало песком полностью. Это было непонятно, но очень кстати.

Потому что Гуан Фэн внезапно нахмурился и сказал:

— Нам бы найти укрытие, чтобы переждать бурю.

— А-Фэн, где ты увидел тут укрытие? А самое главное, где ты увидел бурю? — с сомнением спросил Гуай Шао.

Его голос звучал скептически, но в глазах уже мелькала тревога. И правда, остатки стен надежной защитой не выглядели, а горизонт не внушал никаких опасений.

— Думаю, здесь должно найтись хоть что-то целое…

Спорить никто не стал, потому что приближающуюся песчаную бурю теперь различили уже все. Тёмная стена песка поднималась вдалеке, как гигантская волна. Воздух стал густым, тяжёлым от поднимающийся пыли.

— Разделимся? — предложил Синь Хуа.

— Плохая идея, — покачал головой Гуан Фэн.

И словно в подтверждение его слов, Эшэ Лин вдруг вскрикнул и провалился под землю. Песок под его ногами внезапно превратился в зыбкую трясину, затягивающую вниз. Светлые волосы Эшэ взметнулись, когда он попытался ухватиться за край, но песок сыпался сквозь пальцы, не давая опоры.

Конец пути или начало кошмара? Часть 2. (旅程的终结还是噩梦的开始?)

Синь Хуа, находившийся ближе всех, рванул вперёд, даже не успев подумать. Рука его метнулась вниз. Пальцы сомкнулись на запястье Эшэ. Рывок. Ещё один. И ещё, пока мышцы не заныли от напряжения, пока песок не отпустил.

Эшэ Лин поднялся на ноги.

Он стоял, опираясь на колени, и в глазах его — этих вечно холодных, изумрудных глазах — плескалось то, чего Синь Хуа никогда там не видел. Растерянность. Ошеломление. Непонимание того, как это могло произойти.

Он, Эшэ Лин, Принц демонического города, воин, прошедший сотни битв, — провалился в песок, как последний новичок, как неопытный щенок, не успевший вовремя почувствовать опасность. Его реакция, всегда молниеносная, всегда безупречная, — подвела его. Впервые за долгое, очень долгое время.

Он отряхнулся. Движения были резкими, нервными. Он смахивал песок с золотых одежд, с волос, с лица, и в каждом жесте сквозило раздражение. На себя. На свою глупость. На то, что позволил себе отвлечься, позволил мыслям уйти куда-то не туда, забыть о том, где он находится и что его окружает.

— Спасибо, — выдохнул Эшэ Лин только тогда, когда они уже нашли укрытие, притом, неожиданно неплохое.

Его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём слышалась странная смесь благодарности и недоверия, будто он сам не понимал, почему позволил кому-то помочь себе. Принц кивнул. Перед глазами Синь Хуа все еще стояли глубокий черный провал и непривычно бледный Эшэ Лин.

— Не стоит. Мы же друзья.

Синь Хуа сказал это просто, без тени насмешки или вызова. Просто констатировал факт — так говорят «сегодня ветрено» или «песок горячий». Для него это было естественно. Очевидно. Не требующее доказательств.

— А ты, оказывается, умеешь говорить слова благодарности? — послышалось со стороны Гуан Фэна.

Но Эшэ Лин проигнорировал его. Совсем. Будто Гуан Фэн был пустым местом, будто слов его не существовало в природе. Он смотрел только на Синь Хуа — пристально, тяжело, с тем особенным выражением, с каким разглядывают загадку, не поддающуюся решению.

— Дружба? Среди демонов? Ты что повредился рассудком? Оставь эти пустые речи. Объяснять тебе что-то, будто играть перед коровой на цине!

— Понимаю, но это не глупость...

— Твоя надежда — это яд, сладкий и смертельный. Тебя следовало бы назвать Эй Чжи — Глупец, Питающийся Иллюзиями. — Он поймал взгляд Синь Хуа и не отпускал его. — Она ослепляет. А слепца я прикончу первым, когда придут настоящие тигры.

— Но...Но я всë же надеюсь.

— Надежда — это росток, пробивающийся сквозь пепел. Путь демона — это сам пепел, что душит всё живое. Ты выбрал не ту дорогу, Принц. Она тебя сожрёт.

Это было абсолютной правдой.

Надежда всегда была одним из немногого, что помогало Синь Хуа двигаться вперед. Она горела в его груди, как маленький, но упрямый огонёк, который не гас даже в самые тёмные ночи. Хотелось верить в лучшее, иначе зачем тогда жить? Хотелось верить, что получится найти свой путь. Хотелось верить, что они с Эшэ Лином смогут стать родственными душами или хотя бы просто братьями…

— Путь демона и путь надежды — это разные пути. Чем раньше ты это поймёшь, тем лучше.

— Кажется, мне что-то подобное уже говорили… Но если путь демона — это отказ от надежды, то это не мой путь.

Эшэ Лин удивленно взглянул на него, как будто видел впервые. Его зелёные глаза на миг стали другими, будто в них мелькнуло что-то неуловимое, что-то, что он сам не мог объяснить.

А Гуай Шао решил вмешаться:

— Если демоническая сущность Вам почему-то так не нравится, можно будет обратиться к кианитовому пламени. Как только мы его заберем.

— Да, я помню…

Не зря же Синь Хуа проводил время в библиотеке.

В его памяти всплывали образы: древние свитки, рассказывающие о силе, способной изменить саму природу существа, о пламени, которое могло как уничтожить, так и переродить. Не то чтобы ему не нравилось быть демоном. Но путь, которым шел их клан… Сердце подсказывало: это не то, куда ему надо двигаться. Должно быть что-то еще…

Переждав, пока песчаная буря перестанет лютовать, они снова выдвинулись в путь.

Долгожданный оазис встретил их внезапно вылетевшей из-за стены стрелой.

Они только вышли из-за бархана, только увидели вдали спасительную зелень пальм и блеск воды, как воздух прорезал тонкий, свистящий звук. Острая тень промелькнула в поле зрения — чёрный росчерк на фоне ослепительно-голубого неба.

Траектория её была выверена до совершенства. Она летела точно в спину Эшэ Лина, в то место между лопаток, где не было защиты, только тонкая ткань.

И оказалась бы там.

Если бы не Синь Хуа.

Он не думал. Не рассчитывал сил. Просто тело его сработало быстрее разума. Ноги оттолкнулись от песка. Руки выбросились вперёд. И он обрушился на Эшэ всей своей тяжестью, сбивая его с ног за мгновение до того, как стальное остриё должно было войти в плоть.

Их тела грубо шлёпнулись на горячий песок.

Синь Хуа даже не почувствовал удара — только облачко золотистой пыли взметнулось вокруг них, забилось в нос, в рот, в глаза, ослепляя, заставляя кашлять и тереть веки. Он лежал на Эшэ, прижимая его к земле. Сквозь шум в ушах слышал только бешеный стук собственного сердца и чьё-то сдавленное дыхание под собой.

Стрела вонзилась в песок рядом, жалобно задрожала оперением и замерла, напоминая о том, что смерть была в шаге. Всего в одном коротком шаге.

— Я... — Щеки Синь Хуа ярко вспыхнули.

Он замер, осознав вдруг, в какой позе находится. Распластанный на Эшэ, прижимающий его к земле всем телом, чувствуя под собой жар чужого тела сквозь тонкую ткань одежд.

Эшэ дёрнулся.

Не сильно, не резко, а скорее рефлекторно, будто тело его отреагировало раньше, чем разум успел включиться. Светлые брови сошлись к переносице. Глаза расширились на долю мгновения, и в этой изумрудной глубине мелькнуло что-то... растерянное. Непонимающее. Почти испуганное.

Он так давно не был так близко к другому человеку.

Так давно не чувствовал чужого дыхания на своей шее, чужого сердца, бьющегося в унисон с его собственным, чужого веса, прижимающего к земле, не дающего пошевелиться.

Щёки Эшэ Лина тронул лёгкий, едва заметный румянец — то, чего не видел никто и никогда за годы его существования. Он дёрнул плечом, пытаясь сбросить с себя Синь Хуа, но движение вышло каким-то неуклюжим, неловким, совсем не похожим на его обычную хищную грацию.

— Встань, — голос его прозвучал хрипло, сдавленно, будто слова приходилось выдавливать сквозь стиснутое горло.

Синь Хуа не шевелился. То ли от шока, то ли от непонимания, то ли просто не мог заставить тело слушаться.

— Встань, я сказал! — повторил Эшэ, и на этот раз в голосе прорезалась знакомая сталь.

Он резко выдохнул, зажмурился на мгновение, а когда открыл глаза — в них снова было холодное, спокойное пламя. Ни следа недавней растерянности. Только привычная маска, надетая так плотно, что, казалось, приросла к коже.

Собрав волю в кулак, он упёрся ладонями в грудь Синь Хуа и оттолкнул его — резко, но не грубо, ровно настолько, чтобы освободиться. Сам сел, отряхнул песок с одежды, и лицо его уже не выражало ничего, кроме холодного, отстранённого спокойствия.

— Быстро... — поблагодарил Эшэ Лин, когда они спрятались за ближайшими деревьями.

Эшэ Лин... похвалил его? Глупое тепло разлилось в груди. Синь Хуа поймал себя на том, что лицо само растягивается в улыбку, и поспешно нахмурился, кусая губу.

«Его что, подменили?»

– А ты удивительно медленно. — Усмехнулся Гуай Шао.

Гуай Шао тем временем откуда-то достал колоду карт — на вид совершенно обычных, потрёпанных, с выцветшими рисунками и засаленными от частого использования краями. Ничего особенного, подумал бы любой, кто бросил бы на них мимолётный взгляд. Просто старые карты, каких много в придорожных харчевнях и игорных домах.

Но они перестали такими казаться, когда полетели.

Одним плавным, почти ленивым движением Гуай Шао метнул их в сторону стены. Колода рассыпалась в воздухе веером. Каждая карта, отделившись от остальных, обрела собственное направление, собственную цель. Они разрезали воздух с тихим, певучим свистом, словно стая бумажных птиц, выпущенных на волю после долгого заточения. Траектории их были непредсказуемы. Однако в этом хаосе угадывалась железная воля того, кто направлял полёт.

Одна из карт начисто срезала торчавшую из стены стрелу. Лезвие бумаги прошло сквозь древко, не встретив сопротивления. Стрела, только что готовая к новому выстрелу, бессильно рухнула вниз, рассыпавшись на две половинки.

Остальные карты вонзились в глиняную кладку по самую середину, образовав на стене замысловатый узор — веер, развернутый в обратную сторону.

Стрелка тоже не было, когда они осторожно подошли к стене.

Никто не выскочил с криком, не бросился в атаку, не попытался скрыться. Только карты, торчащие из глины, и ни следа крови, ни отпечатков ног, ни даже намёка на то, что здесь вообще кто-то находился. Будто стрела вылетела сама собой.

Гуай Шао присвистнул сквозь зубы, подошёл к стене и выдернул одну из карт. Осмотрел её, повертел в пальцах, понюхал.

— Ничего, — сказал он задумчиво. — Даже запаха не оставили. Чисто.

Он убрал карты обратно в рукав. Лицо его, обычно насмешливое и беззаботное, впервые за весь поход стало серьёзным.

— И что это был? — удивленно спросил Гуай Шао.

— Видимо, какая-то ловушка сработала. — с сомнением ответил Гуан Фэн.

Он подошёл к стене и осторожно провёл пальцами:

— Но знаете что ещё страннее? То, что здесь никого нет. Раньше это был довольно оживлённый город.

— Ночь. Спят все.

— Да. И стража спит. И вообще… — Гуан Фэн обвёл взглядом пустынные улочки, где ветер гонял клочки пыли. — Живые города так не выглядят. А ещё здесь раньше было полно демонических существ, например, скорпионов. Много скорпионов. Они везде: под камнями, в щелях стен, в тени домов. Ночью выползают охотиться, днём прячутся от солнца.

Подумав, Гуай Шао согласился.

— Да, пожалуй. И что здесь произошло тогда?

В воздухе висело ощущение чего-то нечистого.

— Хэй, Эшэ Лин, не посмотришь? Луна нынче почти полная… — Гуай Шао бросил взгляд на серебряный диск, висящий в небе.

— Нет.

Эшэ Лин скривил губы, будто уловил неприятный запах. Его пальцы нервно постукивали по ножнам сабли.

— Вы вообще о чём?

Не понял Синь Хуа. Он чувствовал себя лишним в этом разговоре, будто пропустил важную главу в книге.

— Неважно. — Отрезал Эшэ. Его взгляд стал остекленевшим, отстранённым. — Пошли. Туда.

Синь Хуа, который до этого надеялся поспать в комфорте, расстроился, но был вынужден согласиться. Его ноги ныли от усталости, а веки казались налитыми свинцом.

— И почему ты не хочешь рассказать?

— Зачем?

Эшэ Лин даже не повернулся, продолжая идти вперёд. Его тень на песке была длинной и угловатой.

— У каждого за спиной тень, — тихо сказал Синь Хуа, глядя в спину Эшэ Лина. — Интересно, какая история отбрасывает твою?

Синь Хуа смотрел ему в спину. На прямую линию плеч, на то, как напряжены лопатки под тканью одежд, на то, как пальцы, сжимающие рукоять Лэнхэ, чуть заметно подрагивают. Эшэ Лин остановился, не оборачиваясь. Его плечи напряглись ещё больше.

— Некоторые тени должны оставаться в прошлом. А некоторым Принцам не следует совать нос в чужие погреба. Там водятся крысы... и не только.

За этими словами чувствовалась боль — старая, въевшаяся в душу, как сырость в старую древесину. Синь Хуа хотелось бы залечить эти раны, но увы, в этом случае он скорее усугубил бы их, поэтому пришлось отступить.

«Что же у него в жизни было такого, что теперь он настолько…»

Мысль оборвалась, не найдя подходящего слова.

Колодец они нашли быстро. Дальнейший путь так же прошёл ещё более гладко. Через ещё несколько дней они, уставшие и загоревшие, выехали к гористой местности, где должен был располагаться клан Ло. Скалы вздымались в небо. Узкая тропа вилась прямо между ними.

— Мы через горы пойдём?

Синь Хуа с отчаянием смотрел на препятствие. Его спина протестующе болела при одной мысли о новом испытании.

— Нет. — Гуан Фэн устало провёл рукой по лицу. — Видите эту расщелину?

И правда, неприметная расщелина была прямо перед ними. Узкий проход, больше похожий на шрам на лице горы.

— Да.

— Подъедем ближе, и там будет вход. — Добавил Гуай Шао. — Это не то что проход, это целый лабиринт, но всё равно это лучший путь.

— И откуда ты столько знаешь… — пробормотал Синь Хуа, но последовал за остальными.

— Разведка, разведка. — Гуай Шао усмехнулся, но в его глазах не было веселья.

Синь Хуа и его спутники остановились.

— Это и есть дворец Князя Ло?

Синь Хуа и его спутники замерли на месте, ощущая, как холодный ветер, пропитанный запахом ржавчины и тлена, обволакивает их. Камни торчали из земли, образуя лабиринт, который одновременно притягивал и пугал. В воздухе витало колоссальное количество ци.  Тени, которые не могли принадлежать ничему живому, скользили между камнями, исчезая и появляясь вновь. Иногда доносились странные звуки то ли шепот, то ли смех, которые заставляли кровь стынуть в жилах.

Здесь, в этом месте, время, казалось, потеряло свой смысл. Всё было пропитано тьмой и отчаянием. Синь Хуа почувствовал, как холодная дрожь пробежала по спине. Он знал, что дворец Князя Ло где-то внутри этого горного массива, но путь к нему лежал через этот железную бездну, где каждый шаг мог стать последним.

– Что, Ваше высочество, испугалось? — С усмешкой, наклонившись, спросил Гуай Шао.

– Нет!

– У вас такой растерянный вид, будто вы ожидали увидеть что-то другое. – Пояснил Гуай Шао.

Синь Хуа медленно выдохнул, пытаясь успокоить своё учащённое сердцебиение. Каждый вдох здесь был словно глоток ледяной воды. Он чувствовал, как кожа на его руках покрывается гусиной кожей, будто тысячи невидимых игл касаются её. Его взгляд скользил по окружающему пейзажу, но он не мог найти ничего утешительного.  Он почувствовал, как холодный пот стекает по его спине, пропитывая одежду.

Звуки, доносящиеся из глубин лабиринта, становились всё громче.

Синь Хуа почувствовал, как его разум начинает сдаваться под давлением этого места. Он сжал кулаки, пытаясь сосредоточиться на чём-то реальном, но даже земля под ногами казалась ненадёжной. Гуан Фэн, стоявший рядом, казалось, не был так сильно затронут атмосферой этого места, но даже его обычно уверенное выражение лица теперь было слегка напряжённым. Он бросил взгляд на Синь Хуа. В его глазах мелькнуло что-то, что можно было бы назвать беспокойством.

– Мы должны двигаться вперёд, – тихо сказал Синь Хуа, больше для себя, чем для других.

Его голос звучал глухо. Он сделал шаг вперёд. Земля под его ногами снова отозвалась глухим эхом.

– Эй Чжи, не переживай, если что, я тебя защищу. – Прошептал на ухо юноше Эшэ Лин с ухмылкой.

Синь Хуа почувствовал, как его щёки заливает лёгкий румянец. Он быстро опустил взгляд, чтобы скрыть своё смущение. Его сердце, уже и так учащённо бившееся от напряжения, теперь заколотилось ещё сильнее. Он не ожидал таких слов от Эшэ Лина, особенно сейчас. Его пальцы нервно сжали край плаща. Он попытался собраться с мыслями.

– Я... я не переживаю, – пробормотал он, но его голос дрожал, выдавая его истинные чувства. – Просто это место... оно словно хочет нас убить.

Эшэ Лин слегка улыбнулся. Его глаза сверкнули в полумраке, словно он нашёл в этой ситуации что-то забавное. Он шагнул ближе к Синь Хуа.

Его голос звучал мягко, но уверенно:

– Хорошо.

Синь Хуа поднял взгляд, встретившись с глазами Эшэ Лина. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он лишь кивнул, чувствуя, как смущение постепенно сменяется благодарностью.

– Да, – наконец прошептал он, едва слышно.

Гуан Фэн, наблюдавший за этой сценой, слегка покачал головой, но в его глазах мелькнула тень улыбки.

– Ну что, закончили обмениваться нежностями? – с лёгкой насмешкой в голосе спросил он. – Мы всё ещё в самом сердце этой железной бездны. И дворец Князя Ло ждёт нас. Давайте двигаться, пока эти тени не решили, что мы слишком задержались.

Синь Хуа быстро отступил на шаг, снова почувствовав, как его лицо заливает краска. Эшэ Лин лишь рассмеялся, но его взгляд на мгновение задержался на Синь Хуа, прежде чем он повернулся к Гуан Фэну.

– Ты прав, – сказал он, его голос снова стал твёрдым. – Вперёд. Но будьте готовы ко всему. Это место не прощает ошибок.

Лабиринт часть 1. (迷宫)

Эшэ Лин шёл впереди.

Он двигался бесшумно. Ступал так легко, что даже мелкие камешки не шелестели под его ногами, даже песок не скрипел, даже тени не колыхались вслед за ним. Глаза его, привыкшие к тьме, внимательно ощупывали каждый камень, каждую трещину, каждую тень, что могла скрывать угрозу. Зрачки чуть светились в полумраке холодным изумрудным огнём.

Присутствие его едва можно было ощутить.

Он словно растворялся в темноте. Становился её частью. Только иногда, когда ветер менял направление или тени начинали двигаться слишком активно, от него исходила лёгкая, едва уловимая энергия ци.

Время от времени он поднимал руку.

Короткий, резкий жест — и все замирали. Мгновенно, без вопросов, без промедления. Гуай Шао переставал дышать, прижимая ладонь к рукояти Аншуй. Гуан Фэн сливался с камнем. Синь Хуа застывал, боясь даже моргнуть, боясь, что одно неосторожное движение выдаст их присутствие.

Эшэ ждал. Секунду, две, десять — сколько нужно. Слушал. Вглядывался. Вдыхал воздух.  И только убедившись, что путь чист, опускал руку — разрешение двигаться дальше.

Они шли так долго, что время потеряло смысл. Только шаг за шагом, только дыхание за дыханием, только рука Эшэ, то взлетающая вверх, то опускающаяся, задавала ритм этому бесконечному пути.

– Впереди развилка... – голос Эшэ Лина был безразличным, но все ощутили, как он замер. – Не спешить.

Гуай Шао кивнул. Янтарные глаза его сузились, превратившись в две тонкие, блестящие щёлочки, в которых золотистый свет боролся с окружающей тьмой. Он почувствовал, как холодный ветерок, дующий из правого прохода, коснулся его лица. Он был слабым, но ощутимым. В нём чувствовалась странная энергия ци.

– Пойдём направо, – тихо сказал он. – Там меньше шансов быть замеченными.

Гуан Фэн, стоявший позади, слегка нахмурился, но не стал спорить. Он лишь кивнул. Его рука непроизвольно потянулась к Мэнле, которая находилась у него чуть ниже пояса. Синь Хуа, всё ещё слегка смущённый после слов Эшэ Лина, старался держаться ближе к группе. Его глаза беспокойно блуждали по окружающим теням.

Они двинулись вперёд, ещё более осторожно, чем прежде.

Правый проход оказался узким. Стены здесь были покрыты странными узорами. Синь Хуа невольно задержал дыхание, когда его взгляд упал на один из них.

– Не смотри, – прошептал Эшэ Лин, словно почувствовав его напряжение. – Это место пленяет твое сознание. Не дай ему себя сломать.

Синь Хуа кивнул, но его пальцы сжали край плаща ещё сильнее. Он чувствовал, как холодная дрожь пробегает по его спине, но продолжал идти, стараясь не отставать.

Чем глубже они продвигались, тем сильнее становилось ощущение, что лабиринт жив. Стены, казалось, сжимались вокруг них, а тени становились гуще и плотнее. Иногда им чудились шёпоты, доносящиеся из тьмы, но каждый раз, когда они оборачивались, там никого не было.

– Мы близко, – наконец прошептал Эшэ Лин, его голос был едва слышен. – Выход должен быть где-то здесь.

Они остановились перед огромной каменной аркой, за которой начинался новый участок лабиринта. Над аркой висела тяжёлая железная цепь, покрытая ржавчиной. На земле перед ней лежали странные символы, выложенные из костей. Воздух здесь был ещё тяжелее.

– Не двигайтесь, – голос Гуан Фэна был подобен шелесту листвы. – Цепь над аркой не просто так висит. Ржавчина на ней... поддельная. Это механизм.

Эшэ Лин кивнул. Его взгляд скользнул по цепи и символам. Он медленно опустился на колени, изучая землю перед аркой.

– Здесь есть другой путь, – прошептал он. – Сбоку, за стеной. Но он узкий, и нам придётся пробираться по одному. Вперёд, – тихо сказал он. – Будьте готовы ко всему.

Синь Хуа и элитная охрана Принца, следуя за Эшэ Лином, осторожно обошли каменную арку, пробираясь вдоль стены лабиринта. Узкий проход, который он нашёл, был едва заметен. Трещина в камне, скрытая тенью, едва достаточная, чтобы протиснуться. Они двигались по одному, задерживая дыхание, чтобы не нарушить тишину.

Когда Синь Хуа последним протиснулся в проход, стена позади них с глухим скрежетом сдвинулась, закрывая путь назад. Синь Хуа едва сдержал возглас, но вовремя прикусил губу. Они оказались в узком коридоре, где тьма была настолько густой, что даже факелы, которые они не решались зажечь, не смогли бы её рассеять.

– Вперёд, – прошептал Эшэ, его голос был едва слышен.

Они двинулись дальше. Вскоре их путь преградила серия каменных плит, уложенных на полу. Каждая плита была покрыта символами, которые слабо светились в темноте. Эшэ Лин остановился, внимательно изучая их.

– Наступать только на те плиты, где символы не горят, – тихо сказал он.

Синь Хуа кивнул. Его глаза следили за каждым движением Эшэ Лина. Эшэ шагнул на первую плиту.

Камень под его ногой слегка опустился — на волосок, на едва заметную глубину. Воздух вокруг напрягся, но ничего не произошло. Ни стрел из стен, ни провалившегося пола, ни ядовитого тумана. Только тишина, ставшая ещё тяжелее, ещё давящее.

Остальные последовали за ним.

Гуан Фэн ступал точно след в след, его спокойное, невозмутимое лицо не выражало ни страха, ни сомнения. Гуай Шао двигался чуть более расслабленно, но даже его обычная небрежность куда-то исчезла, сменившись напряжённой сосредоточенностью.

Синь Хуа шёл последним.

Он смотрел на свои ноги, не поднимая глаз, боясь отвлечься, боясь ошибиться, боясь сделать неверный шаг.

Плита под ним была чуть влажной, скользкой от подземной сырости. Он поставил ногу ровно, перенёс вес, выдохнул...

И внезапно его нога слегка соскользнула с края.

– Стой! – резко прошипел Эшэ Лин, но было уже поздно.

Плита под ногой Синь Хуа вспыхнула ярким светом. В тот же момент из стен вылетели острые шипы, едва не задев его. Он замер,

чувствуя, как холодный пот стекает по его спине.

– Не двигайтесь, – прошептал Гуан Фэн, его голос был напряжённым. – Следующий шаг — и ты мёртв.

Эшэ Лин быстро вернулся. Он осторожно взял Синь Хуа за запястье и помог ему переступить на безопасную плиту. Тот едва слышно выдохнул, чувствуя, как его ноги дрожат.

– Спасибо, – прошептал он, но Эшэ Лин лишь кивнул. Его глаза уже снова были устремлены вперёд.

Они продолжили путь. Вскоре коридор расширился, открывая перед ними новую опасность. Пол здесь был усеян глубокими трещинами, из которых поднимался едкий серый дым.

– Мост, – прошептал Гуай Шао, указывая на узкую каменную перемычку, которая вела через пропасть. – Но он выглядит ненадёжным.

Эшэ Лин подошёл к краю и внимательно осмотрел мост. Камни, из которых он был сложен, были покрыты трещинами, а некоторые из них уже начали крошиться.

– Мы должны перейти по одному, – сказал он. – И быстро. Если мост начнёт рушиться, беги.

Он первым ступил на мост. Его движения были лёгкими и быстрыми, словно у тигра. Камни под его ногами слегка поскрипывали, но выдержали. Гуай Шао последовал за ним, затем Гуан Фэн. Синь Хуа, оставшийся последним, чувствовал, как его ноги отказываются слушаться. Он сделал шаг, и мост под ним дрогнул.

– Быстрее, Принц! – крикнул Гуай Шао, но его голос был заглушён грохотом.

Мост начал рушиться. Синь Хуа бросился вперёд, едва успевая перепрыгивать через падающие камни. Последний прыжок он сделал с отчаянием, едва успев схватиться за край платформы. Эшэ Лин и Гуан Фэн быстро подхватили его, помогая подняться.

– Это было близко, – прошептал Синь Хуа, его голос дрожал.

– Мы почти у цели.

Продвигаясь дальше в лабиринте, группа ощутила, как воздух вокруг становится всё холоднее. Общее ощущение тревоги быстро нарастало.

Вскоре они вышли на новый отрезок пути, где пол был покрыт слоем густого тумана, поднимающегося из трещин. Эшэ Лин осторожно шагнул вперед, но как только его нога коснулась тумана, тот вокруг него заколебался, и из него вылетели призрачные видения — образы людей, когда-то потерянных в этом лабиринте.

— Не смотри в туман.

Прошептал Эшэ Лин, но Синь Хуа уже не смог устоять. Он обернулся и встретился взглядом с одним из призраков, но тот исчез так же быстро, как и появился.

— Принц, нельзя отвлекаться. — произнес Гуан Фэн.

Они продолжили движение, стараясь держаться друг за друга. Вдруг туман начал сгущаться, и в нём послышались звуки: шёпот, смех, даже плач. Синь Хуа, пытаясь не поддаваться панике, потянулся к Эшэ.

Внезапно под ногами послышался треск. Из пола начали подниматься острые шипы, стремящиеся вонзиться в их ноги.

— Прыгай!

Крикнул Эшэ Лин. И они все одновременно прыгнули вперед. Плита, на которой они стояли, обрушилась, оставляя за собой только пустоту.

Они приземлились на безопасную поверхность. Когда дыхание немного выровнялось, они подняли головы и поняли, где оказались.

Зал.

Огромный, бескрайний, такой, что противоположной стены не было видно даже самым зорким глазам. Потолок терялся где-то в вышине, в непроглядной тьме, куда не достигал свет даже самых ярких глаз. Казалось, они стоят на дне колодца, уходящего в бесконечность.

Вдруг верху посыпался песок.

Сначала мелкий, едва заметный — несколько песчинок упало на плечи, на головы, на камни у ног. Потом больше. Потом ещё. Он сыпался отовсюду — из темноты потолка, из стен, из щелей между плитами.

— Быстро! — закричал Гуан Фэн, указывая на массивные двери, которые внезапно открылись в стене. — Мы должны выбраться отсюда!

Они бросились к дверям, но, когда Синь Хуа был почти на пороге, пол под ним начал трястись. Он потерял равновесие и упал на колени, чувствуя, как земля сдвигается под ним.

— Синь Хуа! — закричал Эшэ Лин, но в этот момент двери захлопнулись, и они оказались разделены.

Синь Хуа, оставаясь один. Факела у него не было. Он поднялся на ноги и, не раздумывая, бросился вглубь зала, где светились символы. Как только он пересек линию света, стены начали сжиматься.

Тем временем Эшэ Лин, Гуан Фэн и Гуай Шао оказавшись на другой стороне, услышали страшный гул. Лабиринт реагировал на их действия, и теперь путь к Синь Хуа был прегражден стенами.

– Мне казалось, я просил вас охранять его! – С ледяной яростью произнёс Эшэ Лин.

Он резко развернулся к ним, и то, что они увидели в его глазах, заставило даже Гуай Шао сделать шаг назад за Гуан Фэна.

Зрачки Эшэ расширились, поглотив почти всю изумрудную радужку, превратив глаза в две чёрные, бездонные пропасти, в которых полыхало бешеное, неконтролируемое пламя. В них не осталось ничего от обычной ледяной отстранённости. И под этой злостью, глубоко на дне, плескалось то, что он никогда не позволял себе показывать.

Губы его дрожали — едва заметно, но Гуан Фэн, стоявший ближе всех, увидел это. Эшэ дышал часто, неглубоко, и каждое дыхание вырывалось с тихим, сдавленным шипением.

– Этот упрёк равно относится и к нам, и к тебе! – Возразил Гуай Шао из-за плеча Гуан Фэна.

Лицо Эшэ Лина окаменело. Воздух вокруг него задрожал от сконцентрированной ярости, и мелкие камушки у его ног сами собой рассыпались в пыль. Он не двинулся с места.

— Ты!

Гуан Фэн подошёл вплотную к Эшэ и прошептал:

— Возьми себя в руки. Не повторяй ошибок.

Потом отодвинулся и добавил:

— Здесь должен быть какой-то механизм, — сказал Гуан Фэн, окидывая взглядом окружающее пространство. Он заметил рычаг на стене, усыпанный пылью, и подбежал к нему. — Помогите мне! Нам нужно сдвинуть этот механизм.

Синь Хуа, осознав, что у него нет выбора, начал искать выход. Его глаза быстро привыкли к тусклому свету, исходящему от символов на стенах. Он заметил, что символы, казалось, образуют узор, ведущий вглубь зала. Собрав всю свою волю, он двинулся вперед, стараясь не обращать внимания на сжимающиеся стены и нарастающий гул.

— Если это ловушка, то она слишком очевидна, — пробормотал он себе под нос, пытаясь успокоить дух. — Но что, если это путь?

Он следовал за символами, которые вели его через узкие проходы и крутые повороты. Внезапно он оказался перед огромной аркой, за которой виднелся слабый свет. Синь Хуа замер, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.

Он сделал шаг вперед. И в этот момент услышал голос, доносящийся из ниоткуда:

— Ты готов увидеть то, что здесь скрыто?

Синь Хуа оглянулся, но вокруг никого не было. Голос звучал как эхо, будто исходил из самого лабиринта.

Он сжал кулаки и твердо ответил:

— Да. Готов.

С этими словами он переступил порог арки и оказался в огромном зале, освещенном мягким светом. В центре зала стоял алтарь, на котором лежал странный артефакт — каменный диск с выгравированными символами, похожими на те, что он видел на стенах.

Тем временем, на другой стороне дверей, Эшэ Лин, Гуан Фэн и Гуай Шао изо всех сил пытались сдвинуть механизм.

— Еще немного! — крикнул Эшэ, напрягая все силы.

Двери наконец начали медленно открываться, и Эшэ Лин бросился вперед, не дожидаясь, пока они откроются полностью.

— Синь Хуа! — закричал он, но его голос потерялся в гуле лабиринта.

Гуай Шао схватил его за руку.

— Осторожно! Мы не знаем, что там впереди.

Эшэ Лин выдернул руку и побежал вперед, не обращая внимания на предостережения. Он не мог допустить, чтобы Синь Хуа остался один в этом проклятом месте.

— Не трогай его. — Отрезал Гуан Фэн. — Он не успокоится, пока не найдёт его.

Синь Хуа, стоя перед артефактом, почувствовал, как что-то внутри него откликается на его присутствие. Он протянул руку, чтобы коснуться диска, но в этот момент услышал шаги за спиной.

— Не трогай его! Не смей! — раздался голос Эшэ Лина.

Синь Хуа резко обернулся.

В проходе стоял Эшэ Лин. Светлые волосы его растрепались, на лице блестела испарина, грудь вздымалась часто и неровно — он бежал. Бежал так, как не бегал, наверное, никогда в своей жизни, забыв о достоинстве, о гордости, о том, что он Принц демонического города.

Глаза его метались. Они буквально ощупывали фигуру Синь Хуа — от макушки до пят, от пят до макушки, снова и снова, выискивая повреждения, кровь, следы борьбы. В зрачках плескалось такое бешеное, неконтролируемое беспокойство, что даже Гуай Шао, вышедший следом, замер на месте.

Синь Хуа глубоко выдохнул. Воздух с шумом вырвался из лёгких, унося с собой часть того напряжения, что копилось всё то время, пока он был один.

— Что это? — спросил Гуан Фэн, оглядывая артефакт.

— Я не знаю, — ответил Синь Хуа.

Эшэ Лин сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Подошёл почти вплотную, так близко, что Синь Хуа почувствовал его дыхание на своей щеке. И инстинктивно попятился назад.

Эшэ Лин снова окинул его взглядом, теперь уже медленно, тщательно, не пропуская ни одной детали. Задержался на ссадине на виске, на порванном рукаве, на дрожащих пальцах. Челюсть его сжалась так, что желваки заходили под кожей.

Голос его сорвался. Пришлось прокашляться, чтобы продолжить. Но даже после этого в нём слышалась дрожь — та, которую невозможно скрыть, которую не спрятать ни за какой маской.

– Цел?

– Да, ничего страшного...

— А-Фэн, посмотри на нашего Второго Принца.

Гуай Шао выступил вперёд, разводя руками в театральном жесте. На лице его сияла широкая, довольная улыбка, в которой, впрочем, читалась искренняя радость.

— Разве не удивительное чувство — созерцать всё это? Второй Принц собственноручно бросился спасать, стены сдвигал, демонов разгонял, а теперь трясётся.

Гуан Фэн, стоявший чуть поодаль, скрестил руки на груди. Лицо его, обычно бесстрастное, сейчас выражало холодное недовольство. Брови сошлись к переносице. Губы сжались в тонкую линию.

— Гуай Шао, — произнёс он ровно, но в голосе отчётливо зазвенел лёд. — Твои уши что, только для украшения? Я тебе не «А-Фэн». Я тебе вообще никто. И чужие дела — не твоего ума забота. Рот прикрой, пока язык не примёрз.

Эшэ Лин подошел ближе. Его глаза были полны тревоги.

— Будь осторожен.

Гуай Шао, тем временем, пошёл осматривать стены зала.

— Смотрите, — сказал он, указывая на символы.

Синь Хуа пробежал глазами по символам. Суть ясна: двое снаружи питают диск — дверь открыта. Остальные проходят. Но питающие внутрь не попадут. Чтобы открыть с другой стороны, нужен второй диск.

Синь Хуа, закончив читать, обернулся. Его лицо выражало тревогу:

— Значит... кто-то должен остаться? Двое?

— Глупость. — Он метнул язвительный взгляд на дверь.

Гуай Шао, скрестив руки на груди, добавил:

— И где мы найдем второй диск? Мы даже не знаем, что там за дверью.

Гуан Фэн, который все это время молчал, вдруг указал на дальний угол зала.

— Смотрите, — произнес он. — Там что-то блестит.

Он взял диск и вернулся к алтарю.

— Кому-то надо остаться.

Эшэ Лин шагнул вперед.

— Я останусь.

— Нет, — быстро возразил Гуан Фэн. — Ты слишком важен для группы. Мы останемся с Гуай Шао. Ты, если что, позаботишься о Наследном Принце.

— Хорошо, — наконец сказал Эшэ.

Гуай Шао кивнул.

— Просто идите вперëд.

Лабиринт часть 2. (迷宫)

Гуан Фэн и Гуай Шао вставили диск в паз на стене. Дверь начала медленно открываться, и демоны крепко ухватились за диск, чтобы удержать его. Гуан Фэн почувствовал, как ци в его даньтяне замирает, становясь тяжёлой и неподвижной. Любая попытка высвободить её отзывалась болью в духовных каналах. Оставалось надеяться только на силу рук и ловкость тела.

Синь Хуа и Эшэ Лин бросились вперед, оставляя дверь позади. Они оказались в узком коридоре, который вел вглубь лабиринта.

— Мы должны найти второй диск как можно скорее, — сказал Синь Хуа, ускоряя шаг.

— Я знаю, — раздражённо ответил Эшэ Лин.

Они бежали по коридору, пока не оказались перед еще одним залом. В центре зала стоял ещё один алтарь, на котором лежал второй диск.

— Вот он! — воскликнул Синь Хуа, хватая диск.

Но в этот момент стены зала начали сдвигаться, и пол под ними затрясся.

— Нам нужно вернуться! — крикнул Эшэ Лин.

Они бросились обратно по коридору, но путь уже начал закрываться.

— Быстрее! — подбадривал Эшэ, схватив юношу за руку.

Они успели выскочить из коридора как раз в тот момент, когда стены полностью сомкнулись. Они всё еще держали диск, но силы их были на исходе.

— Принц, вам следует бегать быстрей! — Рыкнул Эшэ.

— Вот, — сказал Синь Хуа, вставляя второй диск в паз на другой стороне двери.

Дверь окончательно открылась, и демоны с облегчением отпустил диск.

— Получилось. — Выдохнул Синь Хуа. — Может....может быть, стоит остановится? Где безопасно. И немного передохнуть? – Предложил Синь Хуа.

Синь Хуа, Эшэ Лин, Гуай Шао и Гуан Фэн остановились в небольшой нише, где стены лабиринта образовывали нечто вроде укрытия. Здесь, казалось, не было ловушек. И воздух был чуть свежее, чем в остальных частях подземелья.

— Расположимся здесь, — начал Эшэ Лин, опускаясь на каменный пол. — Но ненадолго. Мы не можем терять время.

Гуай Шао прислонился к стене, тяжело дыша. Его лицо было бледным, но он старался не показывать усталости.

— Эти ловушки... Они словно созданы для того, чтобы изматывать нас. Ещё и ци запечатана. Одно несчастье за другим.

Эшэ Лин, внимательно осмотревшись, присел на корточки рядом с Синь Хуа. Его глаза блуждали по стенам ниши, словно он искала скрытые знаки или подсказки, которые могли бы помочь им в дальнейшем пути. Он достал из пространственной сумки небольшую ëмкость с водой и сделал несколько глотков, прежде чем передать ее Синь Хуа.

— Пей, — тихо сказал он, глядя на него с легкой тревогой. — Ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь.

Синь Хуа кивнул, взял глиняную флягу и сделал несколько больших глотков, прислонившись губами с той же стороны, что и Эшэ. Вода, казалось, немного вернула ему силы, и он с благодарностью улыбнулся Эшэ.

— Спасибо, — прошептал он, прикрыв глаза.

Эшэ поджал губы и отвернулся

Синь Хуа неожиданно тяжело вздохнул. Совершенно на мгновенье — миг, короткий, как мерцание звезды за облаком, — в образе Эшэ ему причудились знакомые черты... Ци Лань? Тени тех глаз, что когда-то смотрели на него с безмолвным пониманием, теперь казались лишь игрой тревожного воображения. Где сейчас Ци Лань? Затерялся ли он в лабиринтах времени, или его душа всё ещё блуждает где-то рядом, не в силах забыть? Помнит ли он его после всего того, что с ними произошло — после тех дней, что рассыпались, как пепел сквозь пальцы, оставив лишь горький осадок воспоминаний?

«Не помнит... »

Синь Хуа попытался повертеть головой, резко, словно хотел стряхнуть с себя навязчивые мысли, как назойливую пыль с плеч. Но вышло откровенно плохо. Образы не исчезали, а лишь глубже впивались в сознание, словно колючки дикой груши, ранящие при каждой попытке вырваться. Гуан Фэн, стоявший ближе к выходу из ниши, внимательно вслушивался в тишину лабиринта. Его рука не отпускала рукоять Мэнле, готового к мгновенной атаке.

– Отдохнём четверть часа, а потом пойдём дальше. – Распорядился Эшэ Лин.

***

Эшэ присел рядом с задремавшим Синь Хуа.

«Спит. Как дитя.»

Лицо Синь Хуа в свете факела казалось... знакомым. Слишком знакомым. Мягкие черты, расслабленные в сне, вдруг напомнили ему кого-то другого. Того, кто давно уже превратился в пепел и боль, в воспоминание, которое он пытался похоронить на дне души.

«Проклятье. Опять эти мысли.»

Он резко отвёл взгляд, вперился в холодный камень стены напротив. Смотрел на трещины, на пятна лишайника, на неровности породы — только бы не смотреть туда, только бы не видеть это лицо, только бы не думать.

Мысль пришла ехидная, насмешливая — и тут же разбилась о другую, упрямую.

«Слабый? Да он упрямый, как осел. Сколько раз вылезал из дерьма...»

В памяти мелькнули стиснутые челюсти Синь Хуа, его усталая улыбка у костра. Глаза, полные той дурацкой, неуместной надежды, которая бесила больше всего.

«Тьфу.»

В груди неприятно сжалось. Эшэ зарычал про себя, пытаясь выбросить лицо, обрамленное серебристыми прядями.

«Какие дурацкие сантименты. Надо будить.»

Гуай Шао, наблюдавший за этой сценой с привычной иронией, усмехнулся — едва заметно, лишь уголком губ. Он-то знал, кем был Эшэ Лин — сущим демоном, которого не мог укротить даже сам Князь Пустоши. Но сейчас, в этом зыбком пространстве между сном и явью, даже тот, кто всегда носил маску бесстрашия, позволил себе на мгновение стать просто... человеком.

Синь Хуа слегка пошевелился — чуть повернул голову, устраиваясь поудобнее на импровизированном изголовье из собственного рукава. Дыхание его углубилось, стало ровнее, но сон не отпускал, держал крепко, убаюкивал теплом и тишиной. Губы чуть приоткрылись, ресницы подрагивали. Ему снилось что-то, чему он улыбался во сне той беззащитной, детской улыбкой, от которой у Эшэ каждый раз сжималось сердце. Которую он никогда не мог себе позволить. И которую видел Кэу человека из прошлого бесчисленное количество раз

Эшэ сидел неподвижно, боясь дышать, боясь шелохнуться, боясь, что любое движение разрушит это мгновение. Словно завороженный, он не мог оторвать взгляда от спящего — от этого лица, такого беззащитного, такого открытого, такого живого в своей уязвимости.

Глаза его скользили по чертам Синь Хуа, впитывая каждую деталь: как падает свет на высокий лоб, как тень от ресниц ложится на щёки, как чуть вздрагивают губы во сне. Он смотрел так, будто пытался запомнить это навсегда, будто боялся, что стоит ему моргнуть — и безмятежность рассыплется, исчезнет, превратится в прах, развеянный порывом ветра.

Он не имел права это трогать. Не имел права смотреть. Не имел права чувствовать то, что просыпалось в груди тяжёлым, сладким ядом. Не после всего, что было в прошлом.

Но уйти не мог.

— Эшэ.

Тихо позвал Гуан Фэн. Потом он посмотрел на Синь Хуа, перевёл взгляд на Эшэ и помотал головой. Губы его были чуть поджаты. Эшэ всё понял без слов.

— Мы должны двигаться.

Эшэ Лин кивнул, но не сразу. Он еще на мгновение задержал взгляд на Синь Хуа, прежде чем осторожно встряхнул его за плечо.

— Проснись, — мягко сказал он. — Пора идти.

Синь Хуа медленно открыл оленьи глаза. Его взгляд был немного затуманенным, но он быстро пришел в себя.

— Я...я спал? — смущенно пробормотал он, потягиваясь.

— Всего несколько минут, — ответил Эшэ.— Хватит, чтобы не сдохнуть по дороге.

Синь Хуа кивнул, чувствуя, как силы постепенно возвращаются к нему. Он посмотрел на Эшэ. В его глазах промелькнула благодарность. Эшэ Лин лишь слегка заметно улыбнулся в ответ. Взгляд Гуан Фэна был сосредоточен на небольшом свитке, который он держал в руках. На нем были начертаны иероглифы, которые он пытался расшифровать.

— Эти иероглифы указывают на то, что где-то рядом должен быть скрытый проход.

Эшэ Лин подошел ближе, внимательно изучив свиток. Его глаза загорелись надеждой.

— Уверен?

— Не полностью, — честно ответил Гуан Фэн. — Но если мы сможем найти этот проход, он может вывести нас из этой части лабиринта.

Синь Хуа, немного оправившись, встал и присоединился к ним.

— Тогда давайте искать, — сказал он, стараясь звучать уверенно. — Мы не можем просто сидеть здесь и ждать.

Гуай Шао, все еще стоявший у выхода, обернулся.

— Будьте осторожны, — предупредил он. — Если этот проход скрыт, то, скорее всего, он защищен ловушками.

Эшэ Лин кивнул, соглашаясь.

— Гуан Фэн, попробуй расшифровать символы точнее. Мы с Синь Хуа осмотрим стены. Гуай Шао, оставайся на страже.

Команда разделилась. Каждый занялся своим делом. Синь Хуа и Эшэ Лин начали внимательно изучать стены ниши, ища малейшие признаки скрытого механизма. Гуан Фэн продолжал водить пальцем по свитку, шепча заклинания, чтобы активировать магические печати.

Прошло несколько минут, прежде чем Гуан Фэн вдруг воскликнул:

— Вот! Этот символ указывает на камень в стене. Он должен быть где-то здесь!

Эшэ Лин быстро подошел к указанному месту и начал ощупывать стену. Его пальцы наткнулись на небольшой выступ, почти незаметный глазу.

— Нашел. — прошептал он, нажимая на камень.

Раздался глухой щелчок. Часть стены медленно сдвинулась, открывая узкий проход.

— Отлично, — сказал Гуай Шао, подходя ближе.

Эшэ Лин взял факел и первым шагнул в проход. Остальные последовали за ним, стараясь не отставать. Воздух в новом коридоре был еще более свежим, и это вселяло надежду.

— Мы на правильном пути, — уверенно сказал Синь Хуа, следуя за Эшэ Лином.

Но их облегчение длилось недолго. Через несколько шагов коридор расширился. Перед ними открылась огромная зала, заполненная странными статуями. Каждая из них была вырезана в виде духовных животных.

— Будьте осторожны. Один неверный шаг, и мы активируем их.

Гуан Фэн сжал рукоять сабли. Команда замерла, пытаясь понять, как пройти через зал. Гуан Фэн, чувствуя напряжение в воздухе, медленно опустился на колени, чтобы лучше рассмотреть пол зала. Его глаза скользили по плитам, покрытым тонким слоем пыли, ища малейшие признаки ловушек.

— Здесь есть узор, — прошептал он, указывая на едва заметные линии, пересекающие пол. — Эти плиты... они расположены в определенной последовательности. Если наступить не на ту, статуи, вероятно, оживут.

Эшэ Лин присел рядом, внимательно изучая узор.

— Ты прав, — согласился он. — Видишь, как линии образуют спираль? Возможно, нужно двигаться по этому пути, чтобы не нарушить баланс.

Синь Хуа, стоявший позади них, напряженно смотрел на статуи.

— А если мы ошибемся?

— Тогда нам придется сражаться, — холодно ответил Гуай Шао, не отрывая взгляда от статуй.

— Но лучше не рисковать.  У нас подавляются силы. Сражаться будет крайне затруднительно.

Гуан Фэн кивнул, продолжая изучать узор.

— Я думаю, я могу расшифровать путь. Дайте мне минуту.

Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. В его памяти всплывали образы древних текстов, которые он изучал годами.

— Вот, — наконец сказал он, открывая глаза. — Мы должны двигаться по спирали, начиная с того внешнего круга. Но только по тем плитам, где линии пересекаются под прямым углом.

Эшэ Лин встал, готовый первым сделать шаг.

— Я пойду первым. Следуйте за мной и повторяйте каждый мой шаг.

Он осторожно ступил на первую плиту, чувствуя, как она слегка прогибается под его весом. Ничего не произошло.

— Хорошо, — прошептал он, делая следующий шаг.

Команда медленно двигалась за ним, стараясь не отставать. Когда они достигли середины зала, Гуан Фэн вдруг остановился.

— Подождите, — прошептал он. — Здесь что-то не так.

Эшэ Лин обернулся:

— Что?

— Эта плита... она не такая, как остальные. — Гуан Фэн указал на плиту перед ним. — Видите? Линии здесь прерываются.

Гуай Шао, стоявший позади, сжал копьё.

— Значит, это ловушка.

— Да, — подтвердил Гуан Фэн. — Мы должны обойти ее.

Они осторожно обошли плиту, продолжая двигаться по спирали. Напряжение нарастало с каждым шагом, но статуи оставались неподвижными.

Когда они, наконец, достигли противоположного конца зала, Эшэ Лин облегченно вздохнул.

— Хорошо, — прошептал он.

Но его слова были прерваны глухим скрежетом камня. Команда обернулась и увидела, как одна из статуй медленно поворачивает голову. Еë каменные глаза загораются красным светом.

— Бежим! — крикнул Гуай Шао.

Лабиринт часть 3. (迷宫)

Демоны бросились вперëд, но за их спинами уже раздавались тяжелые, мерные шаги оживших статуй. Ожившие статуи двигались следом, и было в их поступи что-то от векового терпения гор. Черный базальт тел, испещренный морщинами трещин и древними печатями, скрипел и вздыхал на каждом шагу, словно с трудом просыпались суставы, спавшие тысячелетия. Глаза, грубо выточенные из кроваво-красных самоцветов, горели ровным, неживым огнем, освещая полумрак пещеры. А рты — застывшие, искривленные в вечном и беззвучном крике оскалы — казались слепком нестерпимой жажды, что не угасла за долгие годы каменного сна.

— Впереди дверь! — закричал Синь Хуа, указывая на массивную каменную арку в конце коридора.

Эшэ Лин, не раздумывая, побежал к ней. За спиной грохотали шаги каменных статуй. Они уже настигали. Что бы ни ждало впереди, обратного пути не было. Эшэ Лин рванулся к двери первым. Камень под пальцами был ледяным, словно гладь озера в лунную ночь. Шаги за спиной нарастали.

— Не открыть! — крикнул он, бросая взгляд через плечо.

Статуи приближались. Одна из них волочила за собой каменный меч, оставляя на полу глубокие царапины. Другая, приземистая, с головой, напоминающей цзюйшоу, низко рычала. Из ее пасти капали чёрные сгустки ци.

Гуан Фэн, запыхавшись, прислонился к двери, глаза бегали по резным узорам.

— Здесь есть символы…Они из древнего свитка.

— Гуан Фэн, у нас нет времени на раздумья. Прочти это немедленно. — Гуай Шао задергал того за одежду, оглядываясь. Каменные стражи были уже в десяти шагах. — Или мы останемся здесь навеки!

Гуан Фэн закрыл глаза, пытаясь заглушить грохот.

— Это заклинание…требуется кровь.

Синь Хуа резко обернулся.

— Что?!

— Кровь, — повторил Гуан Фэн, доставая кинжал. — Ритуал пробуждения.

Эшэ Лин протянул руку, не колеблясь.

— Не медли.

Гуан Фэн вздохнул. Конечно. Древние мастера-демоны, словно скучающие бессмертные, устроившиеся на небесную службу, обожали прописывать в инструкциях к дверям пункт «требуется свежая кровь». Никакого творчества, один формализм.

Лезвие блеснуло. И золотая капля упала на символы. Дверь вздрогнула, каменные плиты со скрежетом разошлись.

— Вперед! — проревел Гуай Шао, отступая к проходу.

Команда бросилась в проем, едва успевая проскользнуть внутрь, как дверь начала закрываться. Последним вошел Гуай Шао, едва избежав удара каменного кулака одной из статуй.

— Бегаем как цикады, пытающиеся увернуться от слюны ящерицы! На что только не пойдёшь, когда твои могучие силы покинули тебя быстрее, чем благосклонность императора к опальному чиновнику!

— Все живы? — спросил Эшэ Лин, тяжело дыша.

— Да, — ответил Синь Хуа, чувствуя, как его сердце бешено колотится.

— Избежали когтей тигра, но попали в пасть волка. Наша удача сегодня поистине безгранична! — криво усмехнулся Гуай Шао.

Гуан Фэн тяжело вздохнул и зажег небольшой светящийся камень, который он всегда носил с собой. Мягкий свет озарил небольшое помещение, в котором они оказались. Это была круглая комната с высоким потолком, украшенным фресками. В центре комнаты стоял каменный алтарь, на котором лежал странный артефакт — небольшой кристалл, излучающий слабое голубое свечение.

— Что это? — прошептал Синь Хуа, подходя ближе.

— Не трогайте! — резко остановил его Гуан Фэн. — Это может быть ключом...или ловушкой.

Эшэ Лин подошел к алтарю, внимательно изучая кристалл.

— Он похож на те, что описывались в легендах о древних храмах. Говорили, что такие кристаллы могут открывать порталы или давать доступ к скрытым знаниям.

— Или уничтожать тех, кто попытается их взять, — добавил Гуай Шао, все еще держа Аншуй наготове.

Гуан Фэн кивнул.

— Нужно быть осторожными. Возможно, здесь есть еще один шифр или заклинание.

Он начал осматривать алтарь, ища подсказки. Его глаза остановились на ряде символов, выгравированных по краю алтаря.

— Вот, — сказал он. — Это инструкция. Чтобы активировать кристалл, нужно произнести заклинание...но только если ты достоин.

— Достоин? — переспросил Синь Хуа. — Что это значит?

— Это значит, что если мы не подходим, кристалл может нас уничтожить, — холодно ответил Гуан Фэн.

Эшэ Лин задумался.

— У нас нет выбора. Мы не можем вернуться, и мы не можем оставаться здесь.

— Тогда я попробую, — сказал Гуан Фэн, выпрямляясь. — Я лучше всех знаю древние языки.

Он закрыл глаза, сосредоточившись, и начал произносить слова заклинания. Его голос звучал странно. Кристалл начал светиться ярче. Воздух вокруг них наполнился энергией. Вдруг комната начала дрожать, и свет кристалла стал ослепительным.

— Что происходит? — крикнул Синь Хуа, прикрывая глаза рукой.

— Держитесь вместе! — скомандовал Эшэ Лин, чувствуя, как его тело начинает терять вес.

Их окружила яркая вспышка света, и следующее, что они почувствовали, — это падение в бесконечную пустоту.  Когда свет рассеялся, они оказались в совершенно другом месте. Это был огромный зал, наполненный золотым светом. Стены были покрыты картинами. В центре зала стоял массивный трон, на котором сидела фигура, окутанная тенью.

— Кто вы? — раздался низкий, властный голос.

Демоны замерли. Тень на троне медленно поднялась. Фигура стала обретать форму. Это был высокий демон. Одежды его ниспадали длинными, тяжелыми складками, расшитыми золотыми нитями, что тускло мерцали в полумраке, точно звёзды в безлунную ночь. Лица не было — лишь маска.

– Похоже это какой-то демон-страж. – Прошептал Гуан Фэн. Его глаза цвета циркона заметно напряглись.

– Я бы мог с ним расправится, будь у меня силы. – Заявил Гуай Шао. – Но здесь на столько сильное подавляющее поле, что сил осталось, прямо как у тех жалких торговцев рыбой на рынке, которые еле тащат свои корзины.

Гуан Фэн мрачно кивнул, ощущая, как его внутренняя энергия, некогда глубокая и полноводная, как река Янцзы, теперь больше напоминала жалкий пересыхающий ручеёк, в котором барахтается парочка дохлых креветок. Унизительно.

– Всё бы могли, но факт в том, что их нет. – Дополнил Гуан Фэн.

— Ох, не напоминай, — Гуай Шао театрально схватился за сердце. — Я себя чувствую как император, который внезапно обнаружил, что его дворец сгорел, гарем разбежался, а в казне осталась только одна монета с дыркой. И та фальшивая. Хоть сейчас иди под мост и проси милостыню — «Подайте на пропитание, сам не местный, силы отобрали, уже третий день рисинки во рту не было...»

Он изобразил жалобное, постное лицо, протягивая воображаемую миску.

— Может, хоть Синь Хуа подаст? У него, вон, сил как раз наоборот прибавилось.

— Гуай Шао... Заткнись! — Прошипел Гуан Фэн.

Синь Хуа отшатнулся от фигуры напротив. Его тело само вспомнило позу покорности. Он сделал быстрый, неловкий поклон, глаза устремлены в пол.

— Простите за вторжение, господин. Мы ищем выход и не хотели тревожить ваш покой. Это случайность. Мы уйдём немедленно.

— Случайно заблудились? — голос из-под маски звучал скептически, но в нем также слышалось легкое любопытство. — В этом месте нет случайностей!

Фигура сделала шаг вперед. И золотые нити на его одеждах замерцали. Его глаза остановились на каждом из них по очереди.

— Вы говорите, что не хотели меня тревожить, — продолжил он, — но ваше присутствие здесь уже нарушило покой этого места.

Синь Хуа почувствовал, как его горло пересохло.

Гуай Шао, не опуская копья, пробормотал себе под нос так, чтобы слышали только свои:

— Этот почтенный господин явно принимает нас за мягкую хризантему, которую можно мять как угодно. Надо бы его разубедить, а то наши кости скоро станут тем самым удобрением для его сада.

– Вы жалкие черви! Захотели пробраться во дворец Князя Ло! Таким грозит только одно – смерть!

– Разделяемся! – Молниеносно скомандовал Эшэ. И в ту жу секунду между их командой пронеслось какое-то заклинание, раскрасившее воздух в тысячи искр.

Стратегия была проста до идиотизма: разбежаться, как стая воробьёв при виде коршуна, в надежде, что хищник растеряется от такого множества целей. Стратегия для отчаявшихся, у которых не осталось ни сил для боя, ни мудрости для изящного решения.

Команда бросилась в разные стороны, стараясь укрыться за колоннами и выступами мозаичных стен. Искры заклинания, словно огненные пчелы, жужжали в воздухе, преследуя их. Гуан Фэн, пригнувшись, метнулся за массивный трон, надеясь, что его тень скроет его. Гуай Шао, несмотря на отсутствие сил, прыгнул в сторону, уворачиваясь от летящих искр. Синь Хуа, растерявшись, застыл на мгновение, но Эшэ резко потянул его за руку, увлекая за собой.

— Не стой на месте! — крикнул Эшэ, его голос звучал резко, но в нем слышалась тревога. — Если хочешь жить, двигайся!

Фигура на троне, казалось, не спешила. Она медленно подняла руку, и золотые нити на его одеждах засверкали ярче. Воздух вокруг него сгустился.

— Здесь нет выхода для тех, кто нарушил покой Князя Ло.

Гуан Фэн, выглянув из-за трона, заметил, что стены зала, казалось, сдвигаются, сужая пространство.

— Эшэ! — крикнул он, стараясь перекричать гул заклинаний. — Стены... они двигаются! Мы в ловушке!

Эшэ Лин, укрывшись за колонной, быстро оценил ситуацию. Он знал, что у них нет времени на раздумья.

— Гуай Шао! — крикнул он. — Попробуй разрушить мозаику на стене! Может, это иллюзия!

Гуай Шао, несмотря на отсутствие сил, кивнул и, собрав всю свою волю, бросился к ближайшей стене. Его кулак ударил по мозаике, но вместо ожидаемого разрушения, он почувствовал, как его рука словно утонула в бесконечности. Символы на стене начали вращаться быстрее, и он почувствовал, как его затягивает внутрь.

— Это не работает! — закричал он, пытаясь вырваться.

Синь Хуа, все еще дрожащий, но собравшийся с духом, посмотрел на Эшэ.

— Что нам делать? Мы не можем просто стоять здесь и ждать, пока он нас уничтожит!

Эшэ Лин сжал зубы. Он знал, что у них нет выбора. Они должны были действовать, даже если шансы были против них.

— Слушайте меня, — быстро заговорил он, — мы должны объединить наши силы. Даже если у нас нет демонических сил, мы можем использовать то, что у нас есть. Гуан Фэн, ты знаешь древние символы. Попробуй нарисовать их на полу. Может, это замедлит его. Синь Хуа, ты должен отвлечь его. Говори с ним, что угодно, только не дай ему сосредоточиться на заклинаниях. Всякую ерунду, как ты умеешь

Гуай Шао, помоги мне найти слабое место в этом зале. Должен быть выход!

Команда, несмотря ни на что, кивнула. Они знали, что это их единственный шанс. Гуан Фэн начал быстро рисовать символы на полу кровью. Его глаза дрожали от напряжения, но он старался сосредоточиться. Синь Хуа, сделав глубокий вдох, вышел из-за колонны и поднял руки, стараясь выглядеть как можно более безобидным.

— Э-э... Господин хранитель! — начал он, голос его дрожал, но он старался говорить громко. — Мы действительно не хотели вас тревожить! Мы просто...искали путь домой! Вы ведь знаете, как это бывает, когда заблудишься в таком огромном лабиринте...

Фигура на троне остановилась. Его глаза устремились на Синь Хуа. Казалось, он заинтересовался его словами.

— Домой? — его голос прозвучал с легкой насмешкой. — Вы думаете, что у вас еще есть дом, после того как вы ступили сюда?

Тем временем Эшэ и Гуай Шао быстро осматривали зал, стараясь найти хоть что-то, что могло бы помочь им. Вдруг Гуай Шао заметил, что один из символов на стене отличается от остальных. Он изображал что-то, напоминающий дверь.

— Эшэ, смотри! — прошептал он, указывая на мозаику. — Это может быть выход!

Эшэ быстро подошëл и, внимательно изучив символ, кивнул.

— Попробуем, — сказал он. — Гуай Шао, помоги мне сдвинуть ее.

Они начали давить на символ, но стена не поддавалась. Внезапно, за их спинами раздался громкий голос:

— Что вы задумали? — фигура на троне повернулась к ним, его голос звучал грозно. — Вы думаете, что сможете уйти?

Синь Хуа, видя, что их план на грани провала, решился на отчаянный шаг. Он бросился вперед, прямо к трону, крича:

— Подождите! Мы можем вам что-то предложить! Что-то ценное!

Фигура остановилась.

— Что ты можешь предложить мне, щенок?

Синь Хуа, не зная, что сказать, быстро вытащил из кармана небольшой амулет, который он нашел в лабиринте. Он не знал, что это было, но надеялся, что это сработает.

— Вот! — он протянул амулет. — Это... это ключ! Ключ к великой силе!

Фигура на троне замерла. Его глаза устремились на амулет. Казалось, он колебался. В этот момент Эшэ и Гуай Шао, воспользовавшись моментом, с силой надавили на стену. Она сдвинулась, и за ней открылся проход.

— Принц, Гуан Фэн! Быстро! — крикнул Эшэ.

Синь Хуа, не раздумывая, бросился к ним, оставив амулет на полу. Фигура на троне, увидев это, закричал в ярости:

— Вы не уйдете!

Но было уже поздно. Команда бросилась в проход, который начал закрываться за ними. Последнее, что они увидели, были глаза фигуры, наполненные гневом, и золотые нити его одежд, мерцающие в темноте.

Когда проход закрылся, они оказались в узком коридоре, освещенном тусклым светом. Все они тяжело дышали, но понимали, что им удалось избежать гибели.

— Мы сделали это...— прошептал Синь Хуа, его голос дрожал от облегчения.

— Пока что, — добавил Гуан Фэн, его глаза были полны решимости. — Но мы еще не выбрались из лабиринта.

– Эй Чжи, ты цел? – Юноша осмотрел его с ног до головы, проверяя на наличие ран.

– Кх-кх, да, всё хорошо.

– Неплохо. — сдержанно произнёс Эшэ, отводя взгляд.

— А мы что, не молодцы? — Гуай Шао скрестил руки.

– Ночлег. Сейчас. — Проигнорировав слова Гуай Шао, заявил Эшэ.

«Да, невозможно примерить все вкусы.»

Подумал Гуай Шао в тот момент.

– Ни одной напрасной нити. – Слегка улыбнувшись, сказал Гуан Фэн. – Предлагаю вон там, где есть источник света.

Эшэ Лин бросил острый взгляд в сторону Гуай Шао, но спорить не стал. Место и правда было неплохим — небольшой грот в стороне от основного коридора, защищённый от сквозняков, с ровным каменным полом, на котором можно было более-менее сносно устроиться.

Они расстелили плащи. Грубая ткань легла на холодный камень, чуть смягчая его твёрдость. Под головы пристроили походные сумки — тощие, жёсткие, но лучше, чем ничего.

Гуан Фэн и Гуай Шао заснули довольно быстро. Дыхание их выровнялось, стало глубоким и ровным — сказался долгий переход и вымотавшая всех схватка с ловушками лабиринта.

А вот Синь Хуа не спалось.

Он ворочался с боку на бок, вздыхал, смотрел в темноту потолка широко раскрытыми глазами. Плащ под ним сбился в неудобные складки, сумка под затылком казалась твёрже камня, но дело было не в этом. Мысли не давали покоя.

— О чём твоё сердце беспокоится на этот раз?

Голос Эшэ прозвучал в темноте безэмоционально, ровно, но в этой ровности Синь Хуа почудилось что-то... неравнодушное. Или ему просто хотелось так думать?

— А? — Синь Хуа вздрогнул, повернул голову на звук. — Что так видно? Прости.

Он неловко почесал затылок, смущённо улыбаясь в темноту. Жест вышел таким детским, таким беспомощным, что Эшэ, хоть и не видел его лица, почему-то точно знал — сейчас этот наивный щенок краснеет, как маковый цветок.

— Ты столько сегодня прошёл, а до сих пор не спишь. — Эшэ говорил тихо, почти шёпотом, чтобы не разбудить остальных. — Вряд ли человек без тревог не захотел бы спать при равных условиях.

Синь Хуа прикусил губу. В темноте подземелья, в этой тишине, нарушаемой только дыханием спящих, слова Эшэ звучали особенно отчётливо.

— Прости, — выдохнул он. — Я не хотел, чтобы ты тревожился такими пустяками.

Он тут же покраснел. Жаркая волна залила щёки, уши, шею. Синь Хуа засуетился, завозился на своём плаще, не зная, куда деть руки, куда смотреть, как себя вести. Эта внезапная суета, эта детская неловкость в темноте читалась особенно остро.

Эшэ Лин невольно улыбнулся.

Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на смутные очертания фигуры Синь Хуа в полумраке. Глаза его давно привыкли к темноте, и он видел всё: и этот румянец, заливающий щёки, и то, как юноша теребит край плаща, и то, как часто вздымается его грудь.

В груди разливалось странное, тягучее тепло — то, которое он не позволял себе чувствовать долгие годы, от которого отмахивался, как от назойливой мухи. Но сейчас, в темноте, когда никто не видел его лица, когда можно было не прятаться за маской ледяного безразличия, он позволил себе очередной раз просто... смотреть.

Ему это нравилось.

Мысль пришла внезапно, обжигающе-ясная, и Эшэ замер, прислушиваясь к ней. Да, проклятье, ему нравилось. Нравилось смотреть на этого смущающегося, краснеющего, наивного щенка. Нравилось, как тот реагирует на каждое его слово, как заливается краской, как теребит плащ, как прячет глаза. Нравилось, что он здесь, рядом, живой, тёплый, настоящий.

Эшэ чуть прикусил губу, прогоняя улыбку, но она возвращалась снова и снова, упрямая, как сам Синь Хуа. Он не мог с ней справиться. И в какой-то момент перестал пытаться.

— Всё же ты такой странный... — Голос его стал мягче, почти тёплым, хотя сам Эшэ вряд ли это осознавал. — Вроде и Принц демонов, наследник Куан Нюэ, но... Совершенно не похож на своего отца.

Он помолчал, всматриваясь в лицо Синь Хуа, в эти доверчивые, распахнутые глаза, в которых даже в темноте горел живой, тёплый свет.

— Больше на человека, — продолжил Эшэ. — Причём довольно наивного по своей натуре.

Он улыбнулся — уголками губ, едва заметно. И в этой улыбке, рождённой где-то глубоко внутри, не было ни привычной насмешки, ни холодного превосходства. Только странная, почти нежная снисходительность и что-то ещё, чему он боялся дать имя.

– Моя жизнь не сказать, что вышла очень удачной. Я побывал много где. И везде не был особо кому-то нужен, а к Князю Пустоши вообще случайно попал в виде очередного подношения, поэтому это просто... – Синь Хуа выдвинул с такой болью, что воздух вокруг Эшэ разом потяжелел. – Нелепость.

Эшэ стиснул зубы. Этот идиот снова лезет в душу. Лабиринт вокруг был тихим, лишь слабый звук капель воды, падающих с потолка, нарушал тишину.

– Нелепость? – повторил Эшэ, его голос звучал мягче, чем обычно. – Ты думаешь, что всё, что с тобой происходит, – это просто случайность?

Синь Хуа вздохнул.

– Иногда мне кажется, что я просто цикада, на которую охотится сорокопут. Даже сейчас, когда я здесь, в этом лабиринте... Я не уверен, что это мой выбор.

Эшэ Лин нахмурился. Он не привык к таким разговорам, но что-то в словах Синь Хуа задело его.

– Ты слишком много думаешь, – сказал он, стараясь звучать резко, но в его голосе всё же проскользнула нотка заботы.– Если бы ты был просто камнем на доске го, тебя бы здесь не было.

Синь Хуа посмотрел на него, удивлённый.

– Ты действительно так думаешь?

– Я не говорю то, во что не верю, – ответил Эшэ, отводя взгляд. – Но если ты продолжишь сомневаться в каждом своём шаге, этот лабиринт станет твоей тюрьмой.

Синь Хуа задумался.

– Может быть, ты прав...Просто иногда всё кажется таким сложным.

— Если ты будешь стоять на месте, она станет ещё сложнее. Попробуй уснуть. Приказ. Завтра нам предстоит долгий путь.

Синь Хуа кивнул, чувствуя, как напряжение немного отпускает его. Он устроился поудобнее, закрыл глаза и попытался расслабиться. Эшэ Лин сел рядом, прислонившись к стене, и продолжил наблюдать за темнотой.

– Эшэ, – тихо позвал Синь Хуа, не открывая глаз.

– Что ещё?

– Спасибо.

Эшэ Лин ничего не ответил, но в уголке его губ мелькнула едва заметная улыбка.

Тем временем где-то в глубине лабиринта раздался слабый шорох. Эшэ тут же насторожился, его рука непроизвольно потянулась к оружию.

– Спи, – прошептал он, глядя в темноту. – Завтра будет непростой день.

Лабиринт часть 4. (迷宫)

Утром или что-то около того(в лабиринте время текло непонятно) команда отправилась в путь.

– Судя по карте мы где-то уже близко

Осталось всего несколько секций. – Заявил Гуан Фэн.

Сегодня все были, к удивлению, спокойные, даже Гуай Шао не подшучивал над Эшэ.

Синь Хуа обогнул всех и вприпрыжку догнал Гуан Фэна, идущего далеко впереди всех.

– С тобой можно поговорить? – Робко начал Синь Хуа.

– Слушаю, Ваше Высочество...

Синь Хуа обернулся, чтобы точно убедиться, что их никто не услышит.

– Скажи, а почему Эшэ такой..? И почему вы так...к нему относитесь?

Гуан Фэн ответил не сразу:

– На самом деле Эшэ Лин намного сильнее нас двоих вместе взятых с Гуай Шао. Да он по силе вполне себе сравнится с Князем Пустоши, возможно, сильнее, но... Он не хочет подчиняться Князю Пустоши. И тот прямо намекнул сделать его жизнь не самой сладкой, но... Не убивать. Никому не позволено его убить, кроме Князя. Он уже лишил его титула и имени.

Синь Хуа задумался на мгновение. Его взгляд стал серьезным. Он смотрел на Гуан Фэна, пытаясь понять, что скрывается за его словами.

– Но почему? – тихо спросил он. – Почему Отец так поступает? Если Эшэ такой сильный, разве не лучше было бы сделать его союзником?

Гуан Фэн вздохнул. Его глаза на мгновение опустились, словно он вспоминал что-то давнее.

– Ваше Высочество, вы знаете, как Владыка Пустоши относится к тем, кто не подчиняется его воле. Он не терпит непокорности. Эшэ... он не просто сильный. Он другой. Его сила не подчиняется обычным законам, она словно живет своей жизнью. Князь видит в этом угрозу, но в то же время... он не может просто уничтожить его. Возможно, он надеется, что Эшэ сломается и подчинится. Или, может быть, он просто хочет держать его под контролем, чтобы тот не стал врагом.

Синь Хуа нахмурился.

– Но это же жестоко. Эшэ не заслуживает такого. Он... он просто хочет быть свободным.

«Как и я...»

Гуан Фэн посмотрел на Синь Хуа с легкой улыбкой, но в его глазах читалось другое.

– Вы правы, Ваше Высочество. Но в нашем мире жестокость – это норма. Князь Пустоши правит железной рукой, и те, кто не подчиняются, либо ломаются, либо исчезают. Эшэ... он просто выбрал свой путь. И мы, – он кивнул в сторону Гуай Шао, – мы просто выполняем приказы.

Синь Хуа почувствовал, как в его груди поднимается волна гнева и жалости. Он не мог понять, как можно так обращаться с тем, который просто хочет быть собой.

– А если... – начал он, но тут же замолчал, словно боясь произнести свои мысли вслух.

Гуан Фэн поднял бровь.

– Если что, Ваше Высочество?

Синь Хуа глубоко вздохнул.

– А если мы попробуем изменить?

Гуан Фэн замер. Его лицо стало непроницаемым.

– Вы говорите о предательстве, Ваше Высочество. Князь не простит такого, даже Наследному Принцу.

– Но разве это предательство? Мы же пытаемся сделать что-то правильное. – Настаивал Синь Хуа.

Гуан Фэн долго смотрел на него, словно взвешивая каждое слово.

– Вы слишком добры для этого мира, Ваше Высочество. Но будьте осторожны, даже самые благородные намерения могут привести к катастрофе.

Синь Хуа кивнул, но в его глазах горела решимость.

– Я подумаю над этим.

Гуан Фэн кивнул, словно тяжелый занавес опустился за его мыслями, и, слегка замедлив шаг, позволил Синь Хуа вернуться к остальным, будто отпуская последнюю нить контроля над ситуацией.

Эшэ Лин шёл позади всех.

Он двигался медленно, почти беззвучно, погружённый в свои мысли. Тень его тянулась по каменному полу длинным, чёрным шлейфом. Она стелилась за ним, как напоминание, как проклятие, как всё то, от чего он не мог убежать. Глаза его были опущены, веки тяжёлые. Лицо оставалось бесстрастным — привычная маска, надетая так давно, что приросла к коже.

Синь Хуа шёл впереди. Он сделал шаг в сторону, будто хотел приблизиться, что-то сказать, чем-то поделиться.

И в тот же миг тьма взорвалась.

Невидимые руки впились в него со всех сторон — они вырвали его из реальности с такой грубой, животной силой, с какой хищник вырывает сердце из ещё тёплой туши. Синь Хуа не успел даже вскрикнуть. Просто исчез. Растворился. Сгинул в чёрной, клубящейся пустоте, что разверзлась прямо в воздухе и тут же схлопнулась, не оставив и следа.

Тишина рухнула на коридор тяжёлой, давящей плитой.

Эшэ поднял голову.

Медленно. Очень медленно. Будто шея его налилась железом, будто каждое движение требовало нечеловеческих усилий. Глаза его распахнулись широко, до боли, до хруста в глазницах. Зрачки расширились, поглотив всю изумрудную радужку, превратив глаза в две чёрные, бездонные дыры.

Воздух застыл в лёгких ледяным комом. Пальцы, сжимавшие Лэнхэ, разжались сами собой. Сабля с глухим звоном упала на каменный пол, но Эшэ даже не услышал этого звука.

Он смотрел на пустое место.

Туда, где только что стоял Синь Хуа. Где секунду назад была его улыбка, его смущённый румянец, его тёплое, живое присутствие. А теперь — только холодный камень, только пустота, только чёрный провал в реальности, который уже затянуло, как затягивается вода под камнем.

Губы Эшэ шевельнулись. Беззвучно. Он пытался что-то сказать, но голос пропал, умер, исчез вместе с Синь Хуа. Только беззвучный, сдавленный хрип вырвался из горла.

Воздух вырвался из лёгких Эшэ Лина не сам — его выбило. Резко, судорожно, будто кто-то со всей силы ударил под дых, вышибая дыхание, оставляя лишь пульсирующую, разрывающую грудь боль. Он согнулся, схватившись за живот. На миг в глазах его отразилось то, чего никто, кроме, пожалуй, Гуан Фэна, никогда не видел.

Чистый, животный, абсолютный ужас.

Так смотрят те, кто теряет единственное, ради чего стоило просыпаться по утрам.

Этот ужас длился мгновение.

А потом его сожгло.

Глаза Эшэ вспыхнули. В них полыхнула такая всепоглощающая, бешеная ярость, что воздух вокруг застыл, сжался, задрожал. Казалось, из его уст вот-вот извергнется не крик, а жидкое пламя.

— ИЩИТЕ ЕГО! ПРОКЛЯТЬЕ!

Эшэ бросился к стене.

Он не просто подбежал. Он врезался в неё всем телом, с размаху, с диким, нечеловеческим остервенением. Плечо впечаталось в камень, но он не почувствовал боли. Он бил по стене кулаками, молотил, царапал, пытался проломить голыми руками эту проклятую реальность, которая посмела, посмела забрать у него Синь Хуа.

«Не снова! Ты!»

Кровь выступила на костяшках. Потекла по пальцам, но Эшэ не замечал. Он только бил и бил, снова и снова, пока стена не начала покрываться золотыми, влажными разводами.

Глаза его, полные безумия и боли, метнулись к Гуан Фэну. В этом взгляде не осталось ни холода, ни расчёта, ни привычной отстранённости. Только бешенство, только отчаяние, только требование — дикое, не терпящее возражений.

— Найди. Его. — Голос его прерывался, срывался на хрип, на вой, на скулёж раненого зверя. — Сейчас же!

— Хэй! Эшэ, будь благоразумен! — Преградил ему путь Гуай Шао.

Гуан Фэн и Гуай Шао занялись поисками. Они осматривали пространство, каждый цунь, но ничего.

Эшэ Лин сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Он ударил по стене, но та лишь холодно ответила ему глухим стуком, безучастная, как сама смерть.

— Это не стена, — голос Гуан Фэна был тихим. — Здесь должен быть какой-то портал… или заранее сделанный механизм.

— Механизм? — Гуай Шао скрестил руки на груди, его брови сдвинулись в жесткой складке. В его голосе звучало недоверие, но под ним сквозила тревога. — Кто мог устроить такое? И зачем понадобилось похищать именно Синь Хуа?

Эшэ Лин резко обернулся к ним. Его тело дрожало.

— Неважно, кто это сделал! Мы должны найти его! Сейчас же!

Гуан Фэн кивнул.

— Ваше Высочество! — голос Гуан Фэна резко зазвучал. В нём впервые прорвалась неподдельная эмоция. Он сделал шаг вперёд, не отводя взгляда от разъярённого Принца. — Ваша ярость рвёт сети, которые я пытаюсь сплести! Я чувствую след, но ваш гнев глушит всё! Ради нашей цели — ради него — вам нужно обуздать свой пламень хотя бы на мгновение! И мыслить хладнокровно.

Эшэ Лин на мгновение замер. Гуан Фэн не называл его так с тех самых пор. Но потом его глаза вновь запылали, как у разъярëнного феникса.

— Хладнокровно? — Эшэ Лин засмеялся, и этот смех был похож на треск льда под ногами — резкий, неестественный, готовый в любой момент обрушиться в пустоту. — Ты говоришь это, когда он может быть в опасности? — Его руки вцепились в ворот Гуан Фэна.

— Твой рассудок помутнен болью прошлого!

— Замолчи!

Гуай Шао шагнул ближе. Его взгляд сузился до двух тонких щелочек.

— Эшэ, ты прав, но Гуан Фэн тоже прав. Мы не можем просто метаться в поисках. Нужно понять, куда его могли забрать. Отпусти его.

Эшэ Лин стиснул зубы так сильно, что казалось, они вот-вот раскрошатся. Он знал, что они правы. Гуан Фэн опустился на колени. Его пальцы скользили по полу возле стены.

— Здесь… есть следы энергии. Кто-то использовал мощный заклинательный круг.

— Заклинательный круг? — Гуай Шао нахмурился.

— Значит, это магия. Но чья?

— Не знаю, — признался Гуан Фэн. В его голосе впервые прозвучала неуверенность, словно он стоял на краю пропасти, за которой лежало нечто непостижимое. — Но это не похоже на то, что я видел раньше. Это что-то…очень забытое.

— Можешь ли ты отследить, куда они направились?

Гуан Фэн замер. Его дыхание стало медленным, словно поток воды.

— Попробую. Но это займет время.

— У нас нет времени! — голос Эшэ Лина взорвался.

— У нас нет выбора, — резко ответил Гуан Фэн, и в его словах прозвучала непоколебимая твердость. — Если мы пойдем вслепую, то только потеряем больше времени.

Эшэ Лин открыл рот, чтобы бросить в ответ очередную порцию гнева, но Гуай Шао неожиданно положил руку ему на плечо. Его ладонь была тяжелой.

— Гуан Фэн знает, что делает.

Юноша грубо стряхнул с себя руку, но сдался.  Время длилось, как вода сквозь пальцы, а где-то в этой бесконечной тьме был Синь Хуа… и они не могли его ждать.

Гуан Фэн закрыл глаза. Его руки начали светиться слабым светом. Он сосредоточился на следах энергии, пытаясь проследить их путь.

– Они ушли... вниз, – наконец сказал он. – Где-то глубоко под нами.

– Под нами? – Гуай Шао нахмурился. – Но здесь же лабиринт. Как они могли уйти вниз?

– Возможно, здесь есть скрытые уровни, – предположил Гуан Фэн.

– Тогда что мы ждем? Идем! — Сказал Эшэ.

Гуан Фэн поднялся на ноги.

– Хорошо.

Гуай Шао усмехнулся.

– Когда это нас что-то останавливало?

«Проклятье!»

Где-то в глубине лабиринта, в темноте, Синь Хуа открыл глаза. Он не понимал, где находится, но чувствовал, что он не один.

– Кто здесь? – тихо спросил он, его голос дрожал.

Из тени вышел силуэт.

– Добро пожаловать, Ваше Высочество, – прозвучал холодный голос. – Мы давно ждали вас.

–Ждали...?

Синь Хуа молчал, втянув голову в плечи. Его поза говорила сама за себя. Он был не Принцем, а загнанным зверьком.

Похититель фыркнул, в его голосе сквозила насмешка:

— Князь Ло оказал тебе высокую честь, ожидая в главных залах. А ты ползаешь по щелям, как крыса. Где твое достоинство наследника?

Синь Хуа молчал. Его глаза внимательно изучали силуэт, который постепенно выходил из тени. Перед ним стоял высокий мужчина в темных одеждах. Его лицо было скрыто под капюшоном.

– Князь Ло... – наконец произнес Синь Хуа, стараясь сохранить спокойствие. – И что ему от меня нужно?

Мужчина слегка наклонил голову, словно оценивая его.

– Вы слишком скромны, Ваше Высочество. Князь Ло всегда ценил...талантливых людей. А вы, как я слышал, обладаете уникальными способностями.

Синь Хуа почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не знал, о каких способностях идет речь, но понимал, что ситуация становится все более опасной.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – осторожно ответил он. – И если Князь Ло хотел со мной поговорить, то можно было просто попросить.

Мужчина рассмеялся.

– О, вы ошибаетесь, Ваше Высочество. Иногда именно такие методы... наиболее эффективны. Но не волнуйтесь, с вами ничего не случится. Пока вы будете сотрудничать.

Синь Хуа сжал кулаки, стараясь скрыть свой страх.

– А если я откажусь?

Мужчина сделал шаг вперед.

– Тогда... вам будет нелегко. Но я уверен, что вы сделаете правильный выбор. В конце концов, вы же не хотите, чтобы с вашими друзьями что-то случилось, верно?

Синь Хуа почувствовал, как его сердце сжалось из-за страха за людей.

– Вы...что сделали с ними?

Мужчина усмехнулся.

– Пока ничего. Но это зависит от вас.

Синь Хуа закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Что вы хотите от меня?

Мужчина кивнул, словно ожидая такого ответа.

– Князь Ло желает встретиться с вами лично. Он... имеет предложение, от которого вы не сможете отказаться.

–  ... Хорошо. Ведите.

Мужчина слегка поклонился.

– Как пожелаете, Ваше Высочество.

___

«Принимать за мягкую хризантему» (拿软柿子捏 ná ruǎn shìzi niē — «брать для сжимания мягкую хурму») — означает считать кого-то слабым и беззащитным, кого можно легко обидеть.

***

«Избежал когтей тигра, но попал в пасть волка» (逃出虎口，又入狼窝 táo chū hǔ kǒu, yòu rù láng wō) — классическая поговорка о попадании из одной беды в другую.

Свинцовая Легкость Безысходности. Часть 1.(铅绝之轻)

Незаметно ото всех Синь Хуа сжал руки в кулаки. Сердце его стучало в горле. Вены на висках вздулись и болезненно пульсировали от напряжения. Взгляд был устремлен вперед, в этот бесконечный коридор, где каждый камень мог стать последним, что он видит в этой жизни. Он буквально сходил с ума от одной мысли: еще немного — и эти стены сомкнутся навсегда. А что же он? Неужели хочет стоять вот так? Неужели у него совести хватит просто идти и смотреть, как его ведут на его же казнь?

От душевных мук его начало потрясывать, но, к счастью, никто ничего не заметил, ведь развернувшаяся внутри лабиринта дорога, подобно мелкому песку, впитала в себя все взгляды столпившихся вокруг стражников.

Холодный камень уныло поблескивал в свете факелов. Синь Хуа крепко сжал спрятанные в рукавах руки, подушечками пальцев поглаживая собственную ладонь. Он хотел кое-что сделать, но от одной мысли о последствиях страх, словно сорняк, буйно разросся в его душе, на время сковав волю.

В этот ключевой момент из тени вышли двое.

Эти двое были закутаны в темные одежды, сливающиеся с мраком. Их движения были бесшумными, будто они не касались земли. Они подошли к Синь Хуа, лишь молча указав в сторону узкого прохода.

Синь Хуа глубоко вздохнул, ощущая, как холодный воздух лабиринта обжигает легкие. Он шагнул вперед.

— Мы близко, — произнес Гуан Фэн. Его голос, обычно спокойный, теперь тронула тревога.

Синь Хуа шел по узкому проходу, окруженный безмолвными стражами:

— Далеко еще? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул, но внутри все сжималось от предчувствия.

Мужчина в капюшоне, шедший впереди, обернулся. Его улыбка была холодной:

— Терпение — добродетель, что украшает даже самого благородного господина. Мы уже у цели, Ваше Высочество.

Синь Хуа промолчал. Он знал — слова здесь бессильны. Вместо этого он впитывал каждую деталь, каждую трещину на стенах, каждый поворот, рисуя в голове карту своего возможного побега. Но чем дальше они шли, тем сильнее каменные своды смыкались над ним.

Наконец, они вышли в огромный зал, где высокие колонны упирались в невидимый потолок, теряясь во тьме. В центре, на троне, высеченном из черного камня, сидел человек в роскошных одеждах, от которого веяло мощью ци.

— Князь Ло, — произнес провожатый, склонив голову. — Я привел его, как вы и приказали.

Человек на троне медленно поднял руку. Стражник растворился в тенях, словно его и не было. Синь Хуа остался один на один с Князем Ло. Воздух между ними зарядился напряжением.

— Синь Хуа...Наконец-то мы встретились.

Синь Хуа выпрямился, сжимая волю в кулак, чтобы страх не просочился в голос.

— Вы... хотели видеть? Говорите.

Князь Ло усмехнулся.

— Прямолинейность. Мне это нравится. Хорошо, я не буду тратить время Принца. Небеса порой предоставляют возможность искупить даже самую тяжкую оплошность. Ваше вторжение могло бы кануть в лету... в обмен на маленькую услугу. Куан Нюэ должен покинуть своё логово. А там... разве сыну есть дело до судьбы отца?

Предать отца… Даже если между ними лежала пропасть, даже если их кровные узы давно превратились в тонкие, рваные нити, мысль о таком предательстве вызывала тошноту. Но он сглотнул ком в горле. Сейчас малейшая слабость могла стать его последней. Князь Ло наблюдал за ним, как змея за мышью, и в его молчании читалась угроза: «Откажешься — и твоя судьба решится здесь и сейчас».

Синь Хуа даже слегка затошнило от собственной чувствительности — подумать только, эти жалкие, истончившиеся ниточки крови все еще пытались дергать за сердце, словно дохлые черви, шевелящиеся в гнилой плоти.

— Разве у меня есть выбор? Если я откажусь?

Князь Ло медленно вышел из тени. Его лицо теперь было ясно видно. На губах играла лёгкая улыбка.

— Отказ? — Князь Ло мягко улыбнулся, но его глаза оставались холодными, как лёд. — Ваше Высочество, разве у того, кто ступил в мои чертоги, есть возможность выбирать, какой чашкой воспользоваться для питья? Вам подали ту, что есть в наличии.

Гнев и бессилие устроили в его груди драку двух цепных псов, рвущих друг другу глотки. Глупец! Неужели он всерьез надеялся, что у него есть выбор? Князь Ло не блефовал — этот человек вообще не опускался до таких забав, как ложь. Он просто констатировал факты с улыбкой мясника, примеряющегося к туше кролика.

— Хорошо… я согласен. Но… вы точно их не тронете?

Князь Ло рассмеялся, но в его смехе не было ни капли веселья.

— Ваша прямота заслуживает уважения, Ваше Высочество. Но, простите мою прямоту, текущие обстоятельства едва ли благоволят к предъявлению условий. Но я скажу так: если ты выполнишь свою часть сделки, я не трону твоих людей. Я человек слова. А теперь иди. У тебя есть три дня.

Синь Хуа кивнул, чувствуя, как тяжесть решения давит на его плечи. Он развернулся и вышел из зала. Спина была прямой. Никто ни за что не догадался бы, что внутри у этого человека все уже развалилось и кровоточит. Руки? Руки он спрятал в рукава, словно это могло обмануть хоть кого-то, кроме него самого. Но тщетно: дрожь передалась плечам, плечи — всей походке. Красивая вышла картина — павлин, который уходит, чтобы не показать, что он ощипан.

Мысли путались, липли одна к другой, как слепые черви в банке. Но сквозь это месиво проступило одно: обмануть. Обмануть князя Ло. О, святая наивность! Мальчик собрался перехитрить ту самую гадюку, что уже давно держит его за пазухой, греет о свои бока и лишь ждет мгновения, когда укус будет самым сладостным.

Но как? И какой ценой?

Цена уже прозвучала в его кивке. Он только что расписался кровью в том, что отныне его душа — разменная монета. А как — какая разница? Князь Ло подождет. Ему ведь тоже интересно: сколько же веревочек нужно надергать из человека, чтобы он рассыпался окончательно?

Дверь тяжело захлопнулась, обдав спину холодным воздухом. Синь Хуа замер, не зная, что вообще делать. Он остался один, где его спутники, вообще непонятно, поймали ли их или они всё ещё там? Где найти пламя и искать ли вообще?

Он огляделся, пытаясь понять, куда идти. Стены вокруг были всё так же покрыты светящимися символами.

«Где Эшэ Лин и Гуан Фэн? — подумал он, сжимая кулаки. — И Гуай Шао... Они всё ещё ищут меня? Или их уже схватили?»

Три дня. Князь Ло подарил ему три дня — щедрость, от которой пахло падалью. Синь Хуа знал: этот срок — не милость, а насмешка. Веревка, на которой ему позволили дергаться, ровно до той минуты, пока удавка не затянется на горле. Доверять? О, он бы скорее поверил голодному волку, что клянется не трогать ягненка. Но выбора не было — только принимать подачку и делать вид, что она не жжет ладони.

Время текло сквозь пальцы быстрее воды в горной реке. Спутники — где они? Живы ли еще? Или князь уже разложил их тела, как фигуры на доске го, ожидая, когда глупый игрок сделает первый ход? План... Нужен план. Но мысли бились о стены лабиринта, как мотыльки об стекло, и падали обескрыленными.

Синь Хуа ступал неслышно, тенью среди теней — или хотя бы силился ею стать, забыв, что тени не имеют ни надежд, ни страхов, ни этого жалкого стука сердца, что готов был выскочить из груди. Повороты смыкались за спиной, проглатывая путь назад. Он цеплялся взглядом за символы на стенах — слабая надежда, что они приведут его обратно, если, конечно, обратный путь еще существовал. Существовал ли? В лабиринтах князя Ло дороги имели обыкновение исчезать, стоило лишь моргнуть.

И тут — шорох.

Сначала Синь Хуа решил, что почудилось: в таких местах слух часто играет с человеком злые шутки. Но звук повторился. Ближе. Чьи-то ноги касались камня, и камень нехотя выдавал чужое присутствие.

Синь Хуа замер. Сердце ударило в ребра — раз, другой, третий, — и застряло где-то в горле колючим комом, не давая ни вдохнуть, ни сглотнуть. Он обернулся, ища глазами щель, выступ, хоть какую-то нору, куда можно забиться и замереть мышиной серостью. Но стены стояли голые и гладкие. Ни укрытия. Ни спасения. Только коридор, уходящий в обе стороны, и звук шагов, наливающийся тяжестью с каждым мгновением.

Но тут тихо донеслось:

— Синь Хуа, это ты?

Он узнал этот голос. Это был Эшэ Лин.

— Я здесь, — ответил он так же тихо, стараясь не привлекать внимания.

Из тени вышла фигура. Эшэ Лин выглядел уставшим. За ним показались Гуан Фэн и Гуай Шао.

— Мы нашли вас, — сказал Гуай Шао, его голос звучал облегчённо, но в нём также чувствовалась напряжённость. — Вы целы, принц?!

Эшэ Лин молчал.

Он остановился в двух шагах от Синь Хуа, не приближаясь, не отдаляясь. Замер в равновесии, которое ничего хорошего не сулило. Взгляд скользнул по лицу, по плечам, по рукам — быстро, цепко, словно считал раны, которые нельзя увидеть глазами. Губы дрогнули, но тут же застыли, превратившись в тонкую линию.

— Цел, — наконец выговорил Эшэ Лин. Голос звучал ровно. Даже равнодушно. — Хорошо.

И больше ничего.

Но рука его — та, что висела вдоль тела, — на мгновение сжалась в кулак. Всего на миг. Тотчас расслабилась. Словно и не было.

Синь Хуа коротко рассказал им о встрече с Князем Ло и его требованиях. Его спутники слушали молча, но по их лицам было видно, как тяжело им было слышать эти новости.

— Значит, он нас опередил... — Досадно произнёс Эшэ, нахмурив брови. — Выманить Повелителя Пустоши... мышиная возня, недостойная внимания. Хотя лицезрение того, как пауки в своей же паутине запутаются, могло бы доставить некоторое удовольствие.

«Пусть бы друг друга поубивали… Но почему Князь Ло отпустил его? В его поступке нет логики».

— Нам нужно отыскать во что бы то ни стало кианитовое пламя, а потом думать обо всём остальном.

Синь Хуа кивнул — согласно, покорно, как кивают, когда сил спорить уже не осталось. Эшэ Лин прав. В его груди ворочалось тяжелое, липкое сомнение: почему? Почему Князь Ло отпустил его так легко? Словно кость собаке бросил — на, погрызи, все равно подавишься. Ловушка? Или прихоть? Или у этого змея были свои причины, недоступные пониманию мелких людишек, что мечутся по его лабиринтам?

Мысли путались, натыкались друг на друга, но ответа не рождали. А время — время текло сквозь пальцы, как вода, как песок, как сама жизнь, которой осталось всего ничего. Три дня. Три проклятых дня, за которые надо успеть невозможное.

— Идем, — выдохнул Эшэ Лин, прогоняя прочь вопросы, на которые все равно нет ответа. — Время не ждет.

— Мы должны двигаться быстро, — сказал Гуай Шао, оглядывая своих спутников. — Лабиринт постоянно меняется. Если мы задержимся, то можем никогда не найти кианитовое пламя.

Гуан Фэн хмуро кивнул, его глаза блестели в полумраке:

— Ты прав. Но где искать?

— Символы на стенах, — тихо произнёс Гуай Шао. — Я заметил, что они повторяются в определённой последовательности. Возможно, это ключ.

Эшэ Лин поднял бровь, заинтересованно глядя на него.

— Ты думаешь, это карта?

— Возможно, — ответил Гуай Шао, пожимая плечами. — Но это лучше, чем ничего.

Синь Хуа почувствовал слабую надежду.

— Тогда веди.

Команда двинулась вперед. Куда — никто не знал, но Гуай Шао шагал так уверенно, словно сам чертил эти коридоры собственной рукой. Он вглядывался в символы на стенах с таким видом, будто те открывали ему тайны мироздания, а не просто криво выцарапанные знаки, которых здесь было пруд пруди. Каждый поворот, каждый проход казался запутаннее предыдущего — лабиринт явно развлекался, путая следы и путников в придачу. Но Гуай Шао уверенно вел их вперед. Время от времени он замирал, сверяясь с очередным символом, кивал сам себе с умным видом и снова шагал. Продвижение выходило быстрым. Подозрительно быстрым. Словно их не вели — гнали.

И тут воздух сгустился.

Сначала Синь Хуа решил, что показалось: в лабиринтах всегда душно и сыро, чего уж там. Но свет погас — не совсем, просто сделался тусклее, серее, словно кто-то прикрутил фитиль в небесном светильнике. По спине пробежал холодок — тонкими пальцами, от шеи до поясницы, нежно, настойчиво. Он оглянулся.

Никого.

Пустой коридор. Темнота. Тени, что лежат там, где им положено лежать.

Но ощущение — липкое, тошнотворное, как чужая ладонь на загривке, — не отпускало. За ними следили. Смотрели. И тому, кто смотрел, явно нравилось, что его чувствуют, но не видят. Такая охота — самая сладкая. Когда жертва знает, что за ней идут, но все равно бежит вперед, потому что бежать — единственное, что ей остается.

— Мы не одни, — прошептал Эшэ Лин.

— Да, — ответил Гуан Фэн, сжимая рукоять сабли. — Но мы не можем остановиться.

Они продолжили путь. Осторожнее — куда уж осторожнее? И так крадутся, словно мыши мимо спящей кошки, дышат через раз, ступают на цыпочках. Смешно. Если за ними следят — а следят, в этом можно не сомневаться, — то вся их осторожность выглядит со стороны жалким дерганьем мухи, запутавшейся в паутине. Но люди любят тешить себя иллюзиями. Иллюзия контроля, иллюзия выбора, иллюзия того, что от их «осторожнее» хоть что-то зависит.

Через несколько минут Гуай Шао замер. Встал как вкопанный — и хорошо, что не вкопали, потому что перед ними воздвиглась дверь. Огромная. Каменная. Щедро украшенная узорами, словно наложница перед смотринами — вырядилась, понимаешь, пытается впечатлить. Сложные линии вились, переплетались, складывались в картины, которых лучше не разглядывать.

Синь Хуа промолчал. Он смотрел на дверь и чувствовал, как под ложечкой сосет от предчувствия. За этой дверью — или спасение, или смерть. А скорее всего — и то, и другое сразу, потому что князь Ло не любит простых решений. Он любит, когда человеку дают шанс спастись, а потом, в последний момент, выдергивают этот шанс из-под ног. Чтобы слаще падать. Чтобы больнее было.

— Это оно, — сказал Гуай Шао. — Кианитовое пламя должно быть за этой дверью.

— Тогда что мы ждём? — спросил Гуан Фэн, шагая вперёд.

— Подожди, — остановил его Гуай Шао. — Это слишком просто. Князь Ло не стал бы оставлять такое сокровище без защиты.

Эшэ Лин кивнул.

— Он прав. Мы должны быть готовы ко всему.

Синь Хуа подошёл к двери. Осмотрел. Да, обычная — если, конечно, обычными считать каменные плиты с узорами, от которых веет могильным холодом. Тревога скребла под ребрами, нашептывала: «Не трогай, идиот, отойди, беги». Но разве кто-то слушает внутренний голос, когда руки чешутся прикоснуться к запретному?

Он протянул руку.

И дверь щелкнула. Створки дрогнули и поползли в стороны — медленно, тягуче, смакуя каждое мгновение.

Изнутри повалил туман. Густой, липкий, он выползал, облизывал камни, забирался в ноздри, в горло, в легкие. Скрывал всё, что там, за порогом. А там наверняка было что скрывать — князь Ло не из тех, кто выставляет напоказ свои игрушки, пока не приходит время игры.

Сердце Синь Хуа заколотилось. Глупое сердце — неужели не привыкло еще? Столько раз уже висело на волоске, а все туда же, в пятки норовит убежать. Он обернулся к спутникам.

— Вперёд, — сказал Эшэ Лин, и они шагнули в туман.

Свинцовая Легкость Безысходности. Часть 2. (铅绝之轻)

Внутри их ждала зала. Огромная — настолько, что эхо шагов терялось где-то в вышине, не решаясь упасть обратно. Синий свет разлился по стенам тягучей отравой, окрашивая лица в мертвенные тона. Красиво. Жутко. Вкуса князя Ло не отнять. Умеет обставить ловушку так, что хочется войти самому, лишь бы полюбоваться.

В центре, на каменном пьедестале, горело пламя.

Не обычное — такое сразу видно. Глубокое, почти черное, оно впитывало свет жадно, как утопающий глотает воздух. Языки лизали пустоту, но вокруг становилось только темнее.

— Кианитовое пламя, — выдохнул Гуан Фэн.

Шепот вышел сиплым, с хрипотцой, словно слова царапали горло на выходе. Его передернуло — от макушки до пяток, крупной дрожью, которую было не скрыть. Сила, заключенная в этом огне, была так велика, что даже стоять рядом казалось кощунством. Или смертельным риском. Или тем и другим сразу.

Они замерли. Восхитились. Ужаснулись.

А из тени тем временем вышли фигуры.

Стражники. Князь Ло не поскупился — выставил целый отряд.

Раздался голос, и из-за стражников вышел сам Князь Ло:

— Я знал, что вы не устоите перед искушением.

Синь Хуа сжал кулаки.

— Ты знал, что мы придём сюда.

Князь Ло улыбнулся.

— Конечно. И теперь у меня есть всё, что мне нужно.

Эшэ Лин шагнул вперёд:

— Ты недооцениваешь нас, убогая шавка.

— Нет, — ответил Князь Ло, его голос стал холодным. — Это вы недооцениваете меня.

Рука взметнулась и стражники бросились вперед. Слаженно, молча, как стая гончих, учуявших кровь. Оставалось только отбиваться. Навыки, рефлексы, удача — всё, что еще можно было противопоставить стали, потому что духовные силы, эти верные слуги, эти послушные псы, сейчас лежали где-то на дне, придавленные тяжелой дланью запрета. Жестко подавлялись. Под корень. Чтоб не пикнули.

Синь Хуа отступил к стене. Вжался спиной в камень — холодный, равнодушный, единственный, кто не собирался его убивать прямо сейчас. Растерянность сковала язык, приморозила пятки к полу. Он смотрел, как бой закипает перед ним, и не мог пошевелиться.

Эшэ Лин. Двое на него насели, но он — тигр, настоящий тигр, загнанный в угол, а значит — вдвойне опасный. Ловкость, ярость, каждое движение точно выверено, каждый удар смертоносен. Гуан Фэна же облепили трое, как мухи падаль. Сабля в руках ходила от напряжения. Лицо исказилось гримасой боли.

— Давай, — шевельнулись губы где-то над ухом. — Посмотри на них. Посмотри, как они стараются. Как хотят жить. И подумай... что ты им скажешь, когда все закончится?

«Вот он, истинный хозяин этого каменного мешка, — пронеслось в голове у Гуай Шао. — Сидит, словно паук в центре паутины, и ждёт, когда же какие-нибудь глупые мухи вроде нас сами приползут к нему на обед. И ведь самое обидное, что мы и правда приползли».

— Ты думаешь, они смогут тебя спасти? — прошептал Князь Ло. — Ваше Высочество, ваш вид напоминает мне цикаду, пытающуюся сбить с ног быка своим пением, — продолжил Князь Ло с фальшивым сожалением в голосе. — Звук был громкий, усилия похвальные, но результат предсказуемо плачевен. Неужели вы всерьёз верите в силу вашего «праведного гнева»? Вы даже не понимаете, что такое кианитовое пламя, не так ли?

Синь Хуа сжал зубы, пытаясь подавить страх. Он знал, что Князь Ло прав. Вспомнив наставления своего учителя, он глубоко вдохнул и попытался сосредоточиться. Даже если духовные силы были подавлены, он всё ещё мог использовать своё тело и разум.

— Я дал шанс тебе уйти, почему же ты им не воспользовался? Всего-то стоило выманить Князя Пустоши из его логова, разве это сложно? А теперь я тебе покажу, на что способно кианитовое пламя!

Князь Ло даже бровью не повел. Только вздохнул, словно утомленный родитель, которому надоели детские шалости. И аура хлынула наружу. Та самая, перед которой великие падают ниц, а мелкие — разлетаются в разные стороны, как тараканы, на которых наступили.

Тела его спутников описали в воздухе изящные дуги. Князь явно знал толк в эстетике насилия. Глухие удары о стены, хруст, кашель, и вот уже каменный пол щедро полит свежей кровью. Гуан Фэн сплюнул розовое месиво, Гуай Шао захрипел, пытаясь вдохнуть сломанными ребрами, Эшэ Лин... Эшэ Лин хотя бы пытался сохранить достоинство, даже корчась на холодных камнях.

Синь Хуа зажмурился.

Удар прошел мимо.

Синь Хуа стоял. Дышал. Хлопал ресницами, когда осмелился открыть глаза. Все вокруг валялись в живописных позах, разбрызгивая кровь по полу, а он был цел. Даже одежда не помялась. Даже пылинки на плечах лежали так же аккуратно, как до атаки.

— Прекрасно, — мурлыкнул князь Ло из-за спины. Голос тек медом, но мед этот был отравлен. — Твоя кровь, Юный Принц... она меня узнала. Поклонилась. Попросила пощады для любимого хозяина. Хорошая кровь.

Холодные пальцы тронули затылок, погладили, как гладят любимую собаку, вовремя подавшую лапу.

— Расслабься. Тебя я не убью. Слишком дорогая игрушка, чтобы ломать сгоряча. Но на твоих слун... — он скосил взгляд на корчащиеся тела, — посмотри. Посмотри, как им больно. Это ведь ты виноват. Если бы не их господин, они бы не пошли. Не полезли. Не страдали бы сейчас так...

Пальцы сжались на затылке.

— Нравится чувствовать себя беспомощным? Нравится смотреть, как гибнут те, кто тебя любит, пока ты стоишь, как истукан, и даже царапины не можешь получить? Наслаждайся. Это только начало.

— Взять мальчишку. — Скомандовал Князь Ло. — И увести в Туманный зал.

— Да, господин! — Тут же отозвались солдаты.

Гуан Фэн, падая, успел подумать, что это подавляющее поле напоминает ему его старого учителя. Такого же несправедливого, всевластного и способного вжать тебя в пол одним лишь взглядом.

«Только учитель хотя бы потом поднимал и внушал принципы смирения, а этот, похоже, сразу перейдёт к практической части — похоронам».

Солдаты кинулись исполнять приказ с таким рвением, словно не принца вели на казнь, а раздавали бесплатные пригласительные на пир бессмертных. Один даже умудрился наступить на плащ Гуан Фэну. Видимо, чтобы тот не заскучал, лёжа без сознания.

Эшэ Лин и Гуай Шао всё ещё лежали на полу не в силах встать. Синь Хуа почувствовал, как грубые руки стражников схватили его за плечи, волоча прочь из зала. Он пытался сопротивляться, но его силы были ничтожны по сравнению с вооружёнными солдатами.

— Руки прочь от Принца! Ваша грубость оскорбляет не только его, но и кровь, что течёт в его жилах! — раздался хриплый голос Эшэ Лина, который, несмотря на свои раны, попытался подняться на ноги. Его лицо было подернуто болью. — Если вы тронете его, я...

— Ты что? — холодно прервал его Князь Ло, медленно поворачиваясь к нему. — Ты лежишь на полу, едва дыша, и всё ещё угрожаешь? Ты смешон, Второй наследник.

С этими словами Князь Ло махнул рукой — небрежно, словно муху отгонял. И невидимая сила снова ударила Эшэ Лина. Того, кто только-только осмелился приподняться на локтях, кто посмел думать, что может защитить, может встать, может бороться.

Эшэ Лин описал в воздухе короткую дугу — без изящества, без грации, просто тряпичная кукла, которую швырнул рассерженный ребенок. Камень вздохнул, принимая тело, и Эшэ Лин сполз вниз, затих, потеряв сознание. Голова безвольно свесилась на грудь, руки раскинулись в стороны.

Гуай Шао смотрел на это. Смотрел, как падает Второй Принц, как гаснет свет в глазах того, кто еще минуту назад рвал глотку врагам. В глазах плескалась ярость, но тело не слушалось. Он лежал, придавленный к полу тяжестью собственного бессилия. И только смотрел.

— Прекрасен, — прокомментировал Князь Ло, разглядывая дело рук своих с довольной улыбкой. — Этот упрямец мне нравится. Будет весело ломать его снова. И снова. Пока не научится кланяться.

Он перевел взгляд на Гуай Шао:

— А ты не хочешь попробовать? Дерзни. Встань. Защити своего господина.

Гуай Шао молчал. Только зубы скрипели — противный звук, от которого у нормальных людей были бы мурашки по коже. Но Князь Ло не был нормальным. Он наслаждался.

— Этих троих в Зал...

Дальше Синь Хуа не расслышал. То ли Князь Ло говорил слишком тихо, то ли Небо решило, что ему и так сюрпризов на сегодня хватит. Его привели в помещение. Средних размеров, серое и унылое. Толкнули внутрь. Щедро, с размахом, будто не человека, а мешок с требухой закидывали в погреб.

Дверь лязгнула за спиной.

Туман налился в помещение сразу, как густой, белесый бульон в миску для нищего. Синь Хуа почувствовал, как эта дрянь затекает ему в нос, в уши, под веки.

Сердце в груди замерло. Нет, не остановилось — просто сменило ритм. Было трепетной птицей, а стало... жабой. Ленивой, жирной, сытой жабой, которая тяжело переваливается с боку на бок и думает только о том, где бы прилечь и переварить муху.

Голова наполнилась свинцовой стружкой.

Он рухнул.

Холод камня пробился сквозь одежду и напомнил прикосновение разлагающейся плоти. Той самой, которую трогать не хочется, но почему-то приходится. Сознание, назло, не отпускало.

— Я... не... помогите... кто-нибудь...

---

Эшэ Лина впечатывали в стену с завидным усердием. Раз, другой, третий — пока не сбились со счета, а заодно и сбили с ориентации самого Эшэ Лина. Потом, когда он обмяк и перестал подавать признаки жизни, кроме хриплого дыхания, его приволокли к массивной каменной глыбе и примотали веревками.

Сознание плыло. Эшэ Лин видел только очертания — размытые, мутные, как под водой. Звуки долетали будто сквозь ветер. Зато вкус крови во рту чувствовался отчетливо. Он глотал. Глотал, потому что единственное, что мог сейчас делать — это дышать и глотать. И то, дышал с трудом.

От Гуан Фэна и Гуай Шао не доносилось вообще ни звука. Только дыхание — ровное, влажное, мертвецки-спокойное. Такое бывает у тех, кого погрузили в сон так глубоко, что до дна души не докричаться.

Однако с ними обошлись мягче...

Старик-демон подошел к телам и принялся за работу. Пальцы забегали по спинам, по шеям, нажимая на точки, о существовании которых нормальные люди даже не подозревают. Плоть под ними немела мгновенно, текла, теряла чувствительность. Сознание проваливалось в черную яму.

Это был не сон. Здоровым сном тут и не пахло.

Их сны — если то, что им снилось, вообще можно было назвать снами — наверняка походили на предсмертную агонию мухи. Той самой, которую паук уже парализовал, но еще не сожрал.

---

— Эшэ... Эшэ... Эшэ... Очнись... Помоги... Мне...

Сквозь пелену сна достигали ушей эти слова голосом, который он так давно не слышах. Эшэ Лин поморщился, открыв с трудом глаза. Вокруг него стояло несколько солдат, какой-то человек и Князь Ло.

— Ши Хун, всё готово?

— Да, мой господин. — Услужливо поклонился старик-демон.

— Притащите сюда Синь Хуа и остальных. Пусть полюбуются на их выбор.

Синь Хуа, всё ещё находясь в полубессознательном состоянии, почувствовал, как его тело подняли с холодного пола. Его руки и ноги были скованы, а голова тяжело свисала. Туман вокруг него начал рассеиваться, но вместо чётких очертаний помещения перед глазами возникли лишь размытые силуэты людей. Он слышал шаги, приглушённые голоса, но не мог понять, кто говорит и о чём.

— Синь Хуа... — донёсся до него слабый голос.

Он попытался поднять голову, но сил не хватило. Вместо этого он почувствовал, как его волокут куда-то, а затем бросают на колени. Холодный камень под ногами и металлические оковы на запястьях заставили его вздрогнуть.

— Открой глаза, — раздался чей-то низкий, властный голос.

Синь Хуа медленно поднял веки. Перед ним стоял Князь Ло. Рядом с ним находился старик-демон, Ши Хун. Вокруг стояли солдаты.

— Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил Князь Ло, его голос был спокоен, но в нём чувствовалась угроза.

Синь Хуа попытался ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого он лишь слабо покачал головой.

Князь Ло усмехнулся.

— Ты и твои слуги оказались в самом центре игры, которую даже не понимаете. Но теперь у тебя есть выбор. — Он сделал паузу, словно давая словам проникнуть в сознание Синь Хуа. — Ты можешь присоединиться ко мне, выманив Князя Пустоши, или... — Князь Ло жестом указал на Эшэ Лина, которого держали двое солдат.

Эшэ Лин выглядел измождённым. Его лицо было в синяках, а губы запеклись от крови. Но в его глазах всё ещё горел огонь сопротивления.

— ...или ты можешь разделить его участь, которая скоро его настигнет, — закончил Князь Ло.

Синь Хуа почувствовал, как сердце его замерло. Он посмотрел на Эшэ Лина, затем на Князя Ло, пытаясь собрать мысли воедино. Он сглотнул комок в горле, глядя на избитого Эшэ Лина. Слова не шли. Было только чувство вины и леденящий душу страх. Он просто покачал головой, не в силах вымолвить и слова.

— Не торопись, — прервал его Князь Ло. — У тебя есть время подумать. Но помни, время — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить.

В этот момент из тени вывели Гуан Фэна и Гуай Шао. Их лица были бледными, а глаза пустыми, словно они всё ещё находились во власти сна. Их подвели к Синь Хуа и поставили рядом с ним.

— Посмотри на них, — сказал Князь Ло. — Они уже сделали свой выбор. А ты?

Именно сейчас, когда поздно, когда всё уже случилось, когда друзья валяются у ног в лужах собственной крови, — именно сейчас туман в голове рассеялся, уступив место ледяной, хрустальной ясности.

Он понимал. Наконец-то понимал то, что младенец уразумел бы в первый миг: каждое его слово, каждый шаг, каждый вздох теперь имеют цену. Только вот цену эту назначал не он. Никогда не назначал он.

Что выбрать?

Выбор — насмешка для тех, у кого его нет. Сопротивление, которое приведёт его к гибели — быстро, возможно, даже безболезненно. Но следом за ним отправятся и те, кто ещё дышит. Эшэ Лин, который истекает кровью. Гуан Фэн с Гуай Шао, что лежат без чувств, и неизвестно, очнутся ли вообще. Их смерть ляжет на его совесть тяжким грузом, но кто бы спрашивал совесть у трупа?

Покорность. Склонить голову, согнуть хребет, стать частью того, от чего волосы встают дыбом. Частью ужасного. Выжить — но какой ценой? Душа, изъеденная молью предательства, совесть, разъеденная, как старая ткань, и вечный, липкий стыд в глазах тех, кого не спас.

— Я... — начал он снова, но в этот момент Эшэ Лин поднял голову и посмотрел на него.

— Не смей сдаваться! — прошептал Эшэ Лин, его голос был едва слышен.

Синь Хуа закрыл глаза, пытаясь заглушить хаос в голове. Он знал, что его решение изменит всё. Но что бы он ни выбрал, цена будет высокой.

— Синь Хуа? — раздался голос Князя Ло. — Твой выбор?

Синь Хуа открыл глаза.

— Я... — начал он, но в этот момент раздался громкий гул, и земля под ногами задрожала.

Эшэ Лин вдруг почувствовал необыкновенный прилив сил, будто его подключили к мощнейшему потоку ци. Гуай Шао и Гуан Фэн тоже это почувствовали, порозовев на лицо. Князь Ло гневно обернулся по сторонам, когда зал начал заполнять чёрный дым.

«Кто-то сумел отключить барьер, подавляющий силы... Здесь есть кто-то ещё?»

Выудив всех спутников взглядом, Эшэ быстро собрал их в одном месте, расправившись со стражей.

— Безумство! Мы же теперь, как мишень для стрел! — Возразил Гуай Шао.

Но Эшэ его не слушал. Он сложил руки в печати и на поле показалось с десяток существ в серебряных одеяниях.

— Кто это? — Удивлённо спросил Синь Хуа.

Юноша молчал. Глаза Эшэ полыхали серебристыми вспышками, а взгляд был устремлён на врага.

— Надо найти кианитовое пламя, пока Эшэ сдерживает их Тенями Луны.

«Тенями Луны?»

Зацепился за слова Синь Хуа, словно ничего не мыслящий ягнёнок.

— Бежим!

По дороге Синь Хуа всё же спросил, кто такие эти «Тени луны». Ответ был вполне себе исчерпывающий.

— Тени луны — это духи, которые когда-то были связаны с луной. Они могут быть как союзниками, так и врагами, в зависимости от того, как демон с ними обращается. Эшэ может призывать духов для помощи. Духи могут сражаться на его стороне, давать советы или делиться древними знаниями. Некоторые духи могут быть могущественными воинами, другие мудрыми советниками. Духи могут создавать барьеры из лунного света, которые отражают атаки или скрывают демона от врагов. Некоторые духи обладают способностью залечивать раны, но за это они могут потребовать что-то взамен, например, воспоминание или эмоцию.

«Вот оно что... Но почему Эшэ не использовал её раньше...»

Лик в тумане. То, кого не должно было существовать. Часть 1. (雾中怪客。本不应存在之人)

Синь Хуа, Гуан Фэн и Гуай Шао бросились вперёд. Дышать было трудно. Они будто глотали воду с острыми осколками льда. Крики раненых, лязг стали, сливаясь с голосами Теней Луны, превращались в низкий гул. Эшэ Лин стоял, не шелохнувшись. За его спиной бушевал ад, но он даже бровью не повёл. Если кто и мог их прикрыть, то только он. Если кто и мог удержать эту стену — только он. Тот самый Эшэ Лин, что ещё недавно висел избитый на верёвках, а теперь стоял между жизнью своих и верной смертью, не требуя благодарности.

— Мы должны найти кианитовое пламя! — голос Гуан Фэна прорвался сквозь грохот, напряжённый, но твёрдый, как закалённая тысячу раз сталь. — Наденьте маски. Так нас сложнее узнать.

Маски, снятые с бездыханных тел, прилипли к их лицам, словно вторая личина, холодные и чужие. Под ними дыхание становилось тяжёлым, а сердцебиение отдавалось гулким боем боевых барабанов.

— Где его искать?

Глупый вопрос. Кто бы знал на него ответ. Кианитовое пламя могло быть где угодно — в сердце лабиринта, в запасниках князя, в пасти очередной ловушки, разинутой специально для них. Но отступать было некуда. Позади — Эшэ Лин, что держит стену ценой собственной жизни.

Синь Хуа озирался. Глаза метались по узкому коридору.

— Где-то рядом. — Его взгляд выискивал малейшую зацепку в полумраке. — Кианитовое пламя — это источник огромной энергии.

— Но как мы его найдём?

— Энергия. — Гуан Фэн замер, будто прислушиваясь к зову, который слышал лишь он. Его веки сомкнулись, лицо стало неподвижным. — Я чувствую... тепло. Оно исходит отсюда.

Он указал на массивную дверь.

— Должно быть, оно, — прошептал Гуай Шао. Он шагнул вперёд, словно заворожённый.

— Как открыть?

Синь Хуа коснулся поверхности, и по тому, как дрогнули его пальцы, можно было подумать, что он ласкает возлюбленную, а не холодный камень, способный раздавить его в лепёшку. Холод пронзил кожу, но под ним запульсировала глухая вибрация. И без разницы, какая именно. Главное — она есть, а значит, у глупцов, возомнивших себя героями, появился призрачный шанс.

Гуан Фэн и Гуай Шао обменялись взглядами. О, этот многозначительный обмен! В нём было столько трагизма, столько готовности принять смерть во имя великой цели, что хоть сейчас выноси на подмостки столичного театра. Зрители бы рыдали. Самые чуткие — навзрыд.

— Нам нужно объединить силы. Кианитовое пламя защищено печатями.

Синь Хуа кивнул. Кивнул, хотя разум его — о, этот жалкий, перепуганный разум! — цеплялся за сомнения, как слепой, что шарит руками по столбам в тщетной попытке найти дорогу. Каждое «а вдруг» впивалось в мозг колючкой, каждое «если» норовило сбить с пути, но выбора не было. Выбор остался там, за спиной, вместе с Эшэ Лином, что прикрывал их отход ценой собственной жизни.

Руки его спутников сложились в замысловатые жесты. Пальцы замелькали. И от каждого движения в воздухе оставались светящиеся следы — тонкие, призрачные, похожие на паутину, сплетённую из лунного света, потоки ци.

— Ваше Высочество, присоединяйтесь, — голос Гуай Шао прозвучал глухо, но твёрдо. Он даже не обернулся — взгляд его был прикован к двери, к этим проклятым символам, что мерцали в ответ на их потуги. Глаза Гуай Шао отражали это мерцание, и чудилось, будто в самой глубине его зрачков уже занялось то самое пламя, за которым они явились. — Просто сосредоточьтесь на ци.

«Просто».

Просто — это когда завтракаешь в постели. Просто — когда выходишь прогуляться по саду. А здесь, в сердце вражеского клана, перед дверью, что охраняют древние печати, когда за спиной гибнут люди, — здесь нет места «просто». Здесь есть только «сделай или умри».

Но Синь Хуа поднял руки. Сложил пальцы так, как показывал когда-то учитель. Ци отозвалась нехотя, лениво, словно старый пёс, которого подняли с соломы. Но отозвалась. Потекла по меридианам, наливая ладони тяжестью и светом.

Три пары рук теперь плели заклинание. Три источника силы бились в одну стену.

Огонь всегда жжёт. Вопрос только в том, кто быстрее — пламя или тот, кто от него бежит.

Синь Хуа закрыл глаза. И в этой кромешной тьме, под грудью, где-то в самой глубине, где обычно гнездятся лишь страхи да дурные предчувствия, закопошилось тепло. Сначала робкое, несмелое — точно первый луч солнца после долгой зимы, что тычется в холодную землю. А затем — шире, жарче, наглее. Разлилось по жилам.

Жгло и наполняло силой, от которой голова пошла кругом, словно он хватил лишнего на пиру у князя Ло. Это было приятное головокружение. Опасное. Пьянящее. То самое, что обычно предшествует падению — то ли в объятия, то ли в пропасть.

— Теперь! — рявкнул Гуан Фэн.

Синь Хуа распахнул глаза. В них плескалось пламя — синее, чужое, опасное. Или своё? Или то, что дремало в крови всё это время, дожидаясь часа, когда глупый мальчик перестанет притворяться человеком и явит миру истинную суть? Он уже не понимал. Впрочем, какая разница? В такие мгновения понимание — роскошь, которую позволяют себе лишь мёртвые. А они пока что дышали.

Трое выпустили энергию вперёд.

Светящиеся узоры, что плели их пальцы, слились в единый поток. Он ударил в дверь с силой падающей звезды. Камень затрещал — жалобно, обречённо, как лёд под ногами. Трещины побежали по поверхности, и створки расступились.

Расступились так, словно сами испугались того, кого впускали.

За дверью открылся зал.

Огромный. Величественный. Такой, что дух захватывало, а сердце норовило провалиться в пятки и спрятаться там до лучших времён. В его центре пылало пламя — то самое, кианитовое, ради которого они шли, теряя остатки совести.

Оно лизало стены длинными языками, и каждый язык оставлял за собой тени.

Синь Хуа, Гуан Фэн и Гуай Шао застыли.

— Красиво, — выдохнул кто-то из них. Кажется, Гуай Шао.

— Страшно, — поправил Синь Хуа. И не ошибся.

Синь Хуа смотрел на пламя. В синих глубинах ему чудилось лицо. Пламя умело показывать то, что хочешь увидеть. Пламя умело врать.

Резкий голос раздался за спиной, заставив демонов вздрогнуть, будто их хлестнули бамбуковым хлыстом:

— Забирайте пламя и немедленно уходите!

Мгновение — и клинки уже сверкали в дрожащем воздухе, направленные на неожиданного человека за спиной:

— Ты кто?! — Гуан Фэн оскалился.

«Он...»

Мысль пронеслась в голове Синь Хуа, словно ядовитая змея, молнией скользнувшая в траве.

Незнакомец стоял, сгорбившись под грузом невидимых ран. Его маска, такая же, как у них, была покрыта трещинами, словно сухая земля в засуху. Одежда висела лохмотьями, обнажая багровые синяки. И всё же в его позе читалась странная уверенность, как у старого тигра, знающего каждую тропу в лесу.

— Нет времени на разговоры. Уходите отсюда, пока мы все не погребены под завалами.

Его слова не оставляли места спорам.

Синь Хуа почувствовал, как спина покрылась гусиной кожей. Он встретился взглядом с Гуан Фэном. В фиолетовых глазах демона бушевала буря из недоверия и расчёта. Он явно прикидывал: то ли броситься на незваного гостя, то ли подождать, то ли прикрыться Синь Хуа. Гуай Шао же до треска сжимал копьё.

— Хорошо, — Гуан Фэн сделал шаг к пламени, его тень заплясала на стенах. — Как взять?

Пламя шевелилось. То разгораясь яростным сапфировым взрывом, то сжимаясь в трепетный огненный комочек.

— Используйте это, — незнакомец швырнул серебряный сосуд. Тот пролетел между ними, сверкая в тусклом свете, как чешуя пойманной рыбы. Красиво пролетел, завораживающе, словно понимал, что от его полёта зависит сейчас слишком многое. — Он поглотит пламя. Но будьте осторожны — если вы уроните его, всё кончено.

Всё кончено. Это было просто и ясно. Никаких «возможно», никаких «если повезёт». Уронишь — и конец.

Гуан Фэн поймал сосуд. Синь Хуа увидел, как дрогнули его пальцы. Всего на миг, всего чуть-чуть, но этого хватило, чтобы сердце пропустило удар. То ли от тяжести — сосуд и правда выглядел увесистым, не чета тем изящным безделушкам, что стоят на полках у богатых бездельников. То ли от сомнения — а кто бы не усомнился на его месте?

— Не уроните, — повторил незнакомец, и в голосе его послышалась усмешка. — Я серьёзно. Без этого сосуда вы — просто три самоубийцы с красивыми глазами. А с ним... хотя бы самоубийцы с шансом.

Гуан Фэн сжал пальцы крепче. Дрожь унялась. Или он просто заставил её уняться, придушил усилием воли, как давят блоху на загривке у любимой собаки.

— Доверяешь незнакомцам?

Гуай Шао выдвинулся вперёд, закрывая собой Гуан Фэна.

— Сейчас не время для вопросов, — незнакомец резко повернулся к выходу. Его тень, искажённая пламенем, взметнулась по стене. — Если вы хотите выжить, делайте, как я говорю.

Синь Хуа почувствовал, как его охватывает тревога. Он не знал, кому доверять, но времени на раздумья действительно не было.

— Давайте просто сделаем это, — сказал он, обращаясь к своим спутникам. — Мы можем разобраться с ним позже.

Гуан Фэн кивнул. Синь Хуа подошёл к пламени. Он осторожно поднёс сосуд к огню. И в тот же момент пламя начало втягиваться внутрь, словно его засасывало в воронку.

— Быстрее! — крикнул незнакомец. Он метался взглядом между дверью и окном, как заяц, увидевший сразу трёх голодных лис. — Они уже близко!

Синь Хуа услышал шаги и крики, доносящиеся из коридора. Солдаты Князя Ло — псы, натасканные на запах крови и добычи, — уже взяли след. Ещё минута — и их клинки омоются в новой резне.

— Готово! — сказал Синь Хуа, плотно закрывая сосуд крышкой.

Под серебряным нутром сосуда по-прежнему трепетало, билось пламя, но теперь оно было заперто, укрощено, заточено в эту холодную, блестящую тюрьму.

— Бежим!

Незнакомец уже тянул его к узкому проёму в стене, который они раньше принимали за особо наглую трещину.

— Постойте, а как же Эшэ?! Мы не можем его бросить! — В глазах его, подёрнутых влагой, полыхало пламя праведного гнева и горького отчаяния.

— Эшэ справится, не переживайте за него.

---

— Ай-яй, — голос Князя Ло струился, словно забродивший рисовый уксус, сладковатый и едкий, вызывающий тошноту. — Смотрю на тебя и вижу — добродетель Уважения к Старшим мимо тебя прошла, не задев краем одежды. Князь Пустоши, видно, удобрения в землю твоего воспитания пожалел, вот и вырос один колючий сорняк. Или твоя мать-лисица не научила, как приветствуют старшего брата по оружию?

Эшэ Лин лишь скривил губы в усмешке, лениво обводя взглядом кровавое месиво у своих ног. Тела стражников валялись вперемешку, точно сломанные куклы, из которых нерадивый ребёнок повыдёргивал нитки. Вокруг ещё витал призрачный свет Теней Луны — холодный, серебристый, он таял в воздухе медленно, неохотно, словно дым над курильницей в опустевшем храме.

— Старшего брата? — Эшэ Лин усмехнулся, и его усмешка была похожа на тонкий ледок на сточной канаве. — Я вижу перед собой лишь старого пса, который, истерзанный болезнями, забыл свой настоящий облик и лает на луну, приняв её за солнце. Не утруждай себя лицемерными церемониями. Твои зубы давно стёрлись от старости, а я пришёл лишь помочь им выпасть.

Лэнхэ в его руке струилась ци. Серебристые капли энергии падали на землю, превращая её в ледяное зеркало. Каждый камень, коснувшись их, мгновенно покрывался узором из инея, будто смерть дышала прямо под ногами.

— Замечательная вещь, но совсем не для такого хозяина, как ты.

— Так, может, эта вещь сейчас немного пошалит? — Его пальцы сжали рукоять Лэнхэ так, что, казалось, вот-вот сломают кость.

Воздух перед ним разорвался, как гнилая ткань, которую дёрнули слишком резко. И пожалуйста — дыра на самом видном месте. Из разлома хлынул поток демонических существ — щедро, не скупясь, словно кто-то опрокинул над залом бездонный мешок.

Князь Ло на миг замер.

Целая вечность длиной в удар сердца. Его веки дрогнули. Словно перед ним и правда промелькнуло что-то неожиданное. Словно великий и ужасный князь Ло, чья тень накрывает полмира, вдруг увидел то, чего его величество не ждало, не гадало, не предусмотрело.

Не успели демоны толком вывалиться из разлома, не успели облизнуться в предвкушении свежего мяса — его губы растянулись. В усмешке. Тонкой, как лезвие, и такой же ласковой, как поцелуй любимой женщины, которая решила, что пора уже, пожалуй, перерезать муженьку глотку.

И в этой усмешке читалось всё: «Ай-я, вы мои глупенькие... Думали, напугаете? Думали, я испугаюсь горстки уродцев? Наивные, смешные... Вы даже не представляете, кто я такой. Но ничего. Бой только начинается».

— Куклы для детей, — его голос прозвучал холодно, как зимняя луна в безоблачную ночь, когда мороз пробирает до костей, а небо равнодушно смотрит на замерзающих внизу. Рука поднялась медленно, величаво, с той ленивой грацией, с какой императоры раздают милостыню нищим — не потому что жалко, а потому что так положено по статусу. — И это всё, что смог прислать твой господин?

Князь Ло лениво отвёл очередную атаку. Даже не отвёл — отмахнулся, как отмахиваются от назойливой мухи, которая вздумала жужжать над ухом в самый неподходящий момент. Брезгливо. Пренебрежительно. Скучающе.

— Шныряющие тени, бродячие духи... — он покачал головой, словно разочарованный учитель, глядящий на бездарного ученика. — Жалкое зрелище. Право слово, жалкое.

Пальцы его шевельнулись, отправляя очередную тень в небытие просто движением воздуха, просто потому что мог.

— Похоже, феникс, о котором все шепчутся, высидел лишь выводок ворон. — Голос сочился ядом, сладким, тягучим, смертельным. — Или ты решил, что мой дворец — свалка для нечистот?

Он обвёл взглядом зал, заполненный корчащимися демонами. На лице его отразилась такая глубокая, такая искренняя обида, будто ему и правда подсунули вместо обеда прошлогоднюю падаль.

— Неужели нельзя было прислать кого-то поинтереснее? Я так ждал... так надеялся... А пришлось довольствоваться этим.

Эшэ Лин не удостоил его ответом. Его шаг вперёд был лёгок, как падение листа, но в глазах бушевала буря. Лэнхэ завыла, превратившись в серебристый ураган.

— Атакуйте, — фраза, произнесённая с лёгкостью человека, переворачивающего доску сянци.

Демоны ринулись вперёд. Но Князь Ло лишь взмахнул рукой. И вокруг него сомкнулась пелена тьмы. Существа ударялись о неё и отскакивали, словно ночные мотыльки, обжигающиеся о стекло фонаря.

— Ты как тот старый мандарин, что десятилетиями просидел в своём кресле, думая, что трон под ним — это и есть Небесный престол. Позволь же мне подвинуть это кресло. Посмотрим, сможешь ли ты стоять на собственных ногах, а не на костях своих предков.

Князь Ло слушал. Не перебивал. Даже голову склонил слегка, изображая внимание. А когда Эшэ Лин закончил, на лице его отразилась такая глубокая, такая искренняя скорбь, словно он присутствовал на похоронах собственного сына, который так и не оправдал надежд.

— Ты недооцениваешь меня, щенок, — в его словах сквозило разочарование старого учителя, видящего, как ученик повторяет старые ошибки. — Говоришь о костях предков, а сам даже не понимаешь, что стоишь на моём полу, который сложен из костей тех, кто был до тебя. Грозишься подвинуть кресло, а не видишь, что кресло это давно уже стоит на ваших могилах.

Эшэ Лин не моргнул. Демоны были всего лишь куклами, отвлекающим манёвром, как дымовая завеса, которую пускает ху-яо.

— Тени Луны, — его шёпот разнёсся по полю боя, будто ветерок, предвещающий ураган.

Фигуры материализовались из ничего — высокие, бесплотные, с лицами, словно вырезанными из лунного света. Их появление заставило воздух дрожать, как поверхность воды перед землетрясением.

Князь Ло впервые за всё время сражения нахмурился. Его пальцы непроизвольно сжались, будто ловя невидимые нити реальности.

— Ты всё ещё рубишь топором перед воротами Лу Баня? — но в его голосе, всегда таком уверенном, прокралась трещинка — тонкая, как паутинка, но заметная.

— Не игра, — Эшэ Лин вскинул голову. В его глазах вспыхнуло что-то беспощадное. — Это конец.

Тени Луны рванули вперёд. Воздух завихрился, стены задрожали, будто сам дворец содрогнулся от их появления.

— Ты... — голос Князя Ло пресёкся, когда Лэнхэ сверкнула в воздухе, оставляя за собой светящийся шрам.

Они брызнули во все стороны, засверкали в воздухе, словно разбилось вдребезги огромное зеркало судьбы, которому надоело отражать чужие несчастья и оно решило добавить своих. Красиво. Зрелищно.

Князь Ло отпрянул.

Всего на шаг, всего на мгновение, но отпрянул! Тот, кто минуту назад лениво отмахивался от демонов, как от мух, вдруг подался назад. И в тот же миг его лицо, всегда такое невозмутимое, такое ледяное, такое безупречное в своём величии, — исказилось.

Глаза вспыхнули алым. Из полуоткрытого рта вырвался звук — не то рык, не то проклятие, не то попытка вспомнить, когда в последний раз кто-то смел выбивать у него из рук нити реальности.

— Тыыыы!!!

Эшэ Лин не дрогнул.

— Тени Луны, — его шёпот растворился в воздухе, и призрачные фигуры начали сливаться воедино, образуя ослепительный серебристый вихрь.

Князь Ло рванулся вперёд. Но его движение напоминало агонию загнанного зверя. Свет поглотил всё пространство, превратив его крик в немое эхо. Когда дым рассеялся — а рассеивался он долго, словно нехотя, словно надеялся ещё скрыть позор поверженного владыки, — взору открылась картина, достойная кисти великого мастера.

Поверженный правитель лежал в луже собственной крови.

Красиво лежал, надо признать. Живописно. Одежды разметались, волосы рассыпались по камням, кровь растекалась тёмным ореолом вокруг тела. Пальцы его судорожно цеплялись за землю — царапали, скребли, пытались удержать ускользающую жизнь, которая явно решила, что с этого постояльца хватит.

— ... — Князь Ло захрипел, выплёвывая кровь.

Эшэ Лин приблизился. Его тень накрыла Князя, словно саван. Лэнхэ в его руке сверкнула холодным светом.

— Твоё словоблудие столь же бесполезно, как и твоя жизнь.

Эшэ Лин вонзил клинок глубже. Даже не взглянув на поверженного врага. Зачем тратить взгляд на то, что уже не видит? Клинок вошёл легко, с противным хрустом разрываемой плоти, и Князь даже не дёрнулся. Хватит с него дёргаться. Хватит с него игр.

Эшэ Лин стоял над бездыханным телом. Грудь его тяжело вздымалась — не от усталости, нет, от того странного, почти забытого чувства, что называется облегчением. Оно плескалось в глазах мутной волной, застилало взор, мешало дышать.

— Сделано, — его слово растворилось в воздухе, обращённое к исчезающим Теням Луны.

Покой длился мгновение. Земля внезапно содрогнулась, из-за спины донёсся знакомый голос:

— Эшэ!

Синь Хуа выбежал из клубов пыли, споткнулся на полуслове, едва не рухнул, но удержался. Лицо его было бледным, как лунный свет, что пробивается сквозь тучи в самую жуткую, самую безнадёжную ночь. Глаза были распахнуты так широко, что, кажется, ещё миг — и выпадут из черепа, покатятся по каменному полу, разбиваясь в осколки ужаса.

— Что?

Эшэ Лин резко обернулся. В голосе не было ни тени усталости, ни намёка на только что пережитую битву. Будто и не он только что вонзал клинок в сердце самого Князя Ло.

— Дворец... он рушится!

Гуан Фэн появился рядом, вынырнул из пыльного облака. Глаза его расширились от ужаса — а ужаснуться Гуан Фэн умел, о да! — когда очередная колонна рухнула в каких-то жалких трёх шагах от них. Грохот ударил по ушам, пыль взметнулась до небес, но никто даже не вздрогнул. Некогда вздрагивать.

— Нам нужно уходить! — Гуай Шао схватил Синь Хуа за руку. Пальцы впились в плоть.

— Подожди. — Синь Хуа остановился, вырывая руку из цепкой хватки. Взгляд его упал на распростёртое тело Князя Ло. Глаза расширились ещё больше — куда уж больше? — и в них зажглось недоверие, чистое, детское, невозможное. — Князь Ло? Ты убил его... один?

Взгляд скользнул по Эшэ Лину. Медленно, цепко, изучающе. От окровавленных рук — к груди, всё ещё тяжело вздымающейся после битвы. От груди — к лицу. От лица — к одежде.

К безупречной одежде.

Ни пятнышка крови. Ни единой царапины. Ни пылинки на плечах, ни разрыва на рукавах. Будто только что вышел из дворца после утреннего чаепития, а не крушил армии и не втыкал клинки в сердца бессмертных.

— Без единой раны? — голос Синь Хуа дрогнул, сорвался на хрип. — Эшэ... как?

И в этом «как» поместилось всё: и восхищение, и ужас, и зарождающееся, холодное, липкое подозрение. Слишком чисто. Слишком легко. Слишком... правильно для того, кто только что сразил владыку клана.

— Неужели это стоит обсуждения? — Глаза Эшэ Лина стали холодными, как лезвие Лэнхэ.

Трое обменялись взглядами, но времени не было. Стены рушились, с потолка сыпались камни.

— Уходим! — Эшэ Лин рванулся вперёд.

Они мчались по разрушающимся коридорам, едва уворачиваясь от падающих обломков. Воздух был густым от пыли и запаха гари.

— Куда бежим? — Синь Хуа споткнулся. Его голос дрожал от напряжения.

— В безопасное место, — Эшэ Лин не оборачивался. Его фигура мелькала впереди.

Лик в тумане. То, кого не должно было существовать. Часть 2. (雾中怪客。本不应存在之人)

Они вырвались наружу как раз в тот момент, когда центральная башня дворца с грохотом сложилась, подняв волну пыли и пепла.

— Мы сделали это, — Гуан Фэн упал на колени, его руки дрожали, а голос был хриплым.

— Это не так, — Эшэ Лин стоял неподвижно. Его глаза отражали языки пламени, пожиравшие замок. — Князь Ло был лишь частью проблемы.

— Что ты имеешь в виду? — Гуай Шао вскочил на ноги. Его лицо исказилось от недоумения.

Эшэ Лин повернулся к ним. Его тень на фоне горящего дворца казалась неестественно длинной.

— Князь Ло был лишь фишкой в игре. И теперь, когда он мёртв, этот кто-то обязательно обратит на нас своё внимание.

Его взгляд внезапно упал на фигуру, стоявшую чуть поодаль. Замаскированную, молчаливую, сливающуюся с тенями так умело, что до этого момента Эшэ Лин её попросту... не замечал.

— А ты ещё кто такой?

— Этот господин оказал нам помощь во дворце Князя Ло. Пока он не проявил враждебности. Дадим ему шанс.

Эшэ Лин шагнул ближе. Прищурился, вглядываясь в маску, в прорезь для глаз, в то, что скрывалось за безликой поверхностью.

— От тебя так и веет сильным потоком энергии. И какой-то уж слишком... человеческой. — Эшэ Лин прищурился. — Это ты разрушил защитное поле над дворцом «Вечных страданий»?

Незнакомец слегка склонил голову — ровно настолько, чтобы жест этот можно было счесть и поклоном, и насмешкой одновременно. Маска его блеснула, поймав отсветы пламени, и на миг показалось, что за ней нет лица — только пустота, только тьма и обещание новых проблем.

— Господин Эшэ крайне проницателен.

Внезапно Эшэ Лин резко обернулся к Синь Хуа. Глаза расширились — широко, до боли, до хруста, до того предела, за которым обычно следует либо обморок, либо безумие. Он смотрел на Синь Хуа так, будто видел перед собой не живого человека, а призрак. Будто сквозь плоть и кровь проступил вдруг череп, обтянутый гнилой кожей.

Мысль, промелькнувшая в сознании, была так страшна, что кровь в жилах застыла мгновенно. Превратилась в лёд, в стекло, в то, что больше не течёт, а только режет изнутри острыми осколками.

Губы дрогнули. Дрогнули прежде, чем он успел их сдержать, прежде, чем железная воля набросила на лицо привычную маску равнодушия. В этот момент его обычно непроницаемое лицо отражало шок.

— Эй Чжи, с тобой всё в порядке?

Голос Эшэ Лина сорвался — представьте себе, сорвался! Тот самый голос, что минуту назад ледяным тоном хоронил врагов, вдруг дрогнул, поплыл, как воск на огне. Тот самый человек, что стоял невозмутимо среди пожара и трупов, вдруг побледнел, расширил глаза и уставился на Синь Хуа так, будто тот уже одной ногой в могиле.

«Он... Он беспокоится?»

Мысль пронеслась в голове Синь Хуа глупая, наивная, трогательная до невозможности. Беспокоится? Эшэ Лин? Этот ледяной истукан, эта ходячая глыба равнодушия? Быть не может.

Синь Хуа слегка отстранился. Движения его были неуверенными — точно котёнок, который впервые увидел собаку и теперь не знает: то ли шипеть, то ли бежать, то ли зажмуриться и надеяться, что всё само разрешится. Лёгкий румянец проступил на бледных щеках — розовый, нежный, девичий.

— Всё в порядке, — его улыбка дрогнула, словно первый лёд на осеннем пруду. — Просто устал. Ты же знаешь, как я не люблю бегать.

Взгляд Эшэ Лина застыл на лице Синь Хуа, пронзительный и тяжёлый, будто пытающийся прочитать между строк. Через мгновение он резко отпрянул, словно обжёгшись. И повернулся к незнакомцу.

Осанка его изменилась мгновенно — быстрее, чем успел бы моргнуть наблюдатель. Спина выпрямилась, плечи расправились, напряглись, превратившись в живую ограду. В крепостную стену. В последний рубеж обороны между замаскированной фигурой и тем, кто стоял за спиной.

— Кто ты? И зачем ты помогал нам?

— Меня зовут Хуа Сэньлин. — Юноша в потрёпанной серой маске склонил голову.

Его движения были плавными, как течение подземной реки. Ткань на его груди разошлась, обнажая багровые рубцы, похожие на следы от калёного железа.

— Благодарность за помощь, господин. — Голос Эшэ Лина был гладким, как отполированный яшмой надгробный камень, но в каждом слоге звенела сталь. — Не смеем задерживать столь значительную особу дольше. Уверен, у вас найдётся немало... неотложных дел, требующих внимания. Наши пути здесь расходятся.

— Я был ранен и моя духовная сила работает только на треть. — Хуа Сэньлин слегка пошатнулся, будто под невидимым грузом. — Может, вы разрешите мне последовать за вами? В одиночку пересечь пустыню будет... подобно самоубийству.

Эшэ Лин издал короткий, сухой звук, больше похожий на шипение змеи, чем на смех.

— Всего на треть? — Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по фигуре незнакомца. — Столь могущественный покровитель, и так легко ранен? Либо вы скромничаете, либо... ваши враги куда страшнее, чем этот жалкий князь. И тогда ваше присутствие подобно факелу, зажжённому в пороховом погребе. Кого вы надеетесь привлечь...?

— Эшэ Лин, остановись. — Синь Хуа встал между ними. Его тонкие брови сомкнулись в тугую дугу. — Он помог нам достать Кианитовое пламя! — Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на коже.

Эшэ Лин замер, будто наткнувшись на невидимую стену. Его глаза, широко раскрытые, метались между Синь Хуа и незнакомцем, словно пытаясь разгадать какую-то страшную загадку. Губы дрогнули, обнажая на мгновение сжатые зубы. Он зашагал взад и вперёд, подобно загнанному в клетку тигру.

— Он не идёт.

Голос сорвался, выплюнул эти слова, как косточку от неспелого фрукта. И в этой короткой фразе поместилось всё.

«Вот именно, помог», — пронеслось в голове Эшэ Лина. — «Слишком вовремя. Слишком удобно.»

Он посмотрел на Синь Хуа.

На это наивное, чистое, невинное лицо — лицо человека, который умудряется видеть доброту в каждой щели, даже если из этой щели уже выползает скорпион, готовый вонзить жало прямо в доверчивую руку. Глаза сияют, ресницы трепещут, на губах готовность прощать и понимать. Умиление, да и только. Слёзы умиления.

Сердце Эшэ сжалось.

Сжалось не от нежности, а от ледяной, обжигающей ярости, от которой кровь закипает в жилах, а зубы скрежещут так, что искры летят. Этот... кто-то... этот тип в маске, эта тень, этот заноза в заднице — он играет. Играет на самой тонкой, самой уязвимой, самой дурацкой струне Принца. На его жалости. На его готовности видеть в каждом бродяге заблудшую овцу. На его проклятой, безнадёжной, самоубийственной доброте.

— Эшэ... — Гуан Фэн открыл рот. Видимо, собрался сказать что-то мудрое. Что-то успокаивающее. Что-то, от чего Эшэ захотелось прибить его на месте раньше, чем незнакомца.

— Заткнись! — прошипел он.

Голос резанул воздух. Гуан Фэн дёрнулся, закрыл рот и сделал шаг назад.

— Эшэ, я прошу тебя...

Голос был тихий и мягкий. Полный этой дурацкой, этой трогательной, этой ужасной мольбы. Он звучал как шёпот, как последняя надежда утопающего, который вместо того, чтобы плыть, просит волны стать помягче.

Эшэ Лин замер. Закрыл глаза. Глубоко вздохнул. И когда открыл их снова, в них полыхало такое, от чего даже камни, наверное, захотели бы провалиться сквозь землю.

— Ты... — выдохнул он, глядя на Синь Хуа. — Ты серьёзно? Сейчас? После всего, что мы пережили, после трупов, после пожара, после того, как этот тип неизвестно откуда взялся и неизвестно чего хочет.

Он рассмеялся. Коротко. Страшно.

— Эй Чжи, дорогой, у тебя вместо сердца — кусок масла, которое тает от любого тёплого взгляда. У тебя вместо мозгов — тряпка, которой затыкают уши, чтобы не слышать правду. Ты готов обнять скорпиона, потому что у того грустные глаза, а потом удивиться, почему это ты лежишь трупом с ядом в крови.

Он шагнул к Синь Хуа, навис над ним, впился взглядом в эти невинные глаза.

— Я не дам умереть Принцу из-за его доброты. Даже если для этого придётся убить каждого, кто посмеет на неё рассчитывать.

— Эшэ, прошу...

Синь Хуа шагнул вперёд, и этот шаг был подобен удару в сердце. Он поднял руку — осторожно, медленно, как подходят к раненому зверю, — и коснулся плеча Эшэ Лина. Пальцы дрожали, но в них чувствовалась та особая, отчаянная сила, какая бывает только у людей, готовых умереть за свою правоту.

— Дай ему шанс. Дай мне шанс не превратиться в того, кто видит врагов во всех. Если я ошибусь... если он окажется опасен... я приму твою правоту. Но сначала — дай мне убедиться самому.

— Чтоб ты знал, Эй Чжи, — голос его звучал глухо, как из могилы, — если этот тип воткнёт тебе нож в спину, я воскрешу тебя только для того, чтобы сказать: «А я же говорил».

Эшэ Лин помолчал мгновение. Его взгляд был темным.

— Хорошо. — Эшэ Лин повернулся к незнакомцу, и его улыбка была столь же холодна и опасна, как жаба в зарослях лотоса. — Оставайтесь, господин Хуа. Отдохните от... трудного пути. Насладитесь нашим скромным обществом. — Его голос упал до опасного шёпота, слышного лишь троим. — Я буду считать каждую песчинку, что упадёт с ваших одежд. И если их движение покажется мне... неестественным... мы обсудим это гораздо подробнее. Без свидетелей.

Синь Хуа расслабился. Его улыбка расцвела, как первый цветок после долгой зимы. Он повернулся к Хуа Сэньлину, жестом приглашая идти рядом.

— Не принимай его слова близко к сердцу, — его голос был тёплым, как чашка чая в холодную ночь. — Эшэ просто... слишком хорошо знает, сколько змей прячется в траве.

Он говорил это так, словно оправдывал любимого брата, словно объяснял ребёнку, почему отец иногда бывает строг. В этом голосе не было ни капли сомнения, ни тени подозрения. Только доброта. Только попытка защитить одного от другого, сделать так, чтобы никто не ушёл обиженным.

Хуа Сэньлин склонил голову. Маска скрывала его лицо, но уголки губ слегка приподнялись, будто тронутые лёгким ветерком.

— Благодарю вас. — Его голос прозвучал тихо, как шепот листвы. — Эта доброта будет записана золотыми буквами в книге моей судьбы.

Гуан Фэн, до этого стоявший в стороне с видом человека, который пытается переварить слишком жирную пищу, наконец сдвинул брови. Тяжело, медленно, так, что между ними пролегла глубокая складка — точно трещина в древнем камне, которой сотни лет и которая помнит ещё те времена, когда камни эти были горами. Пальцы его непроизвольно потянулись к рукояти Мэнле. Сабля отозвалась знакомым теплом.

Он бросил взгляд на маску. На эту белую, безжизненную поверхность, за которой пряталось нечто, отчего у Гуан Фэна чесались руки и ныло под сердцем. В глазах его читалось недоверие. Старое, глубокое, выстраданное. То самое, что не появляется от первой встречи, а вытачивается годами, ударами судьбы, предательствами друзей и улыбками врагов.

— Раз уж мы все тут собрались, — голос его прозвучал ровно, но с той особой интонацией, какая бывает у людей, готовых в любой момент выхватить оружие, — может, двинемся дальше? Дворец разбит, но это не значит, что мы в безопасности.

Он обвёл взглядом людей вокруг.

— Кто знает, какие ещё сюрпризы ждут нас впереди.

Эшэ Лин кивнул. Взгляд его, только что мечущийся между яростью и отчаянием, снова стал сосредоточенным и решительным. Тем самым, каким он смотрел на врагов перед тем, как разрубить их пополам.

— Гуан Фэн прав, — бросил он, поднимая Лэнхэ с земли. Лезвие блеснуло, поймав отсветы догорающего пламени. — Времени нет. Идём.

Он первым шагнул в темноту, но перед этим — всего на миг — задержал взгляд на Хуа Сэньлине. В этом взгляде не было угрозы. Не было предупреждения. Было только одно — обещание. Тихий шёпот стали: «Я слежу за тобой».

Они двинулись в путь, оставив за спиной руины дворца и клубы пыли, которые медленно оседали на землю. Пустыня встретила их холодным ветром и бескрайними песками, которые, казалось, тянулись до самого горизонта. Эшэ Лин шёл впереди. Его глаза внимательно следили за окружающей местностью, готовые к любой угрозе. А особенно со стороны этого «врага в овечьей шкуре».

Синь Хуа шёл рядом с Хуа Сэньлином.

Шёл легко, доверчиво, словно и не было только что битвы, смертей, разрушенного дворца. Время от времени он бросал на своего нового спутника взгляды — украдкой, но с той особенной теплотой, с какой смотрят на загадку, которую очень хочется разгадать. На тайну, скрытую за маской. На человека, который протянул руку помощи в самый страшный момент.

Гуан Фэн и Гуай Шао замыкали группу.

Их разговоры были тихими, почти беззвучными, но в этой тишине плескалось столько беспокойства, что хоть черпай и пей. Они переглядывались, обменивались короткими фразами, снова замолкали.

— Как думаешь, кто этот Хуа Сэньлин? — шёпотом спросил Гуай Шао.

— Не знаю, — ответил Гуан Фэн, пожимая плечами. — Он слишком спокоен для человека, который только что сбежал из дворца Князя Ло.

— Может, он просто умеет держать себя в руках, — предположил Гуай Шао. Но в его голосе всё ещё звучала неуверенность.

— Возможно, — согласился Гуан Фэн. — Нельзя доверять. Эшэ прав — лучше быть осторожными.

Тем временем Эшэ Лин, казалось, всё больше напрягался с каждым шагом. Его взгляд то и дело возвращался к Хуа Сэньлину, а затем к Синь Хуа. Эшэ боялся. Не за себя. За то, что между этими двоими может произойти что-то, что он не сможет контролировать. Что Синь Хуа, в своей бесконечной доброте, скажет лишнее, доверится слишком рано, откроет душу тому, кто войдёт в неё с грязными ногами.

Но он молчал.

Сжимал зубы, сжимал рукоять Лэнхэ, сжимал свою ярость в кулак — и молчал. Потому что понимал: сейчас не время для сражений. Сейчас время — выживать. Идти. Не падать. А всё остальное — потом. Когда силы вернутся, когда враг будет на виду, когда можно будет бить наверняка.

Глубокая ночь опустилась на пустыню.

Звёзды зажглись на небе — сотни, тысячи крошечных огоньков. Они дрожали в вышине, освещая путь тем, кто ещё не сдох в этой бесконечной гонке со смертью.

Ветер нёс с собой песок. Он скрипел на зубах, забивался в глаза, в уши, в каждую складку одежды. Холод пробирал до костей, заставляя мышцы сводить судорогой. Но группа продолжала идти вперёд.

«Эшэ... такой напряжённый... Из-за смерти Князя Ло? Господина Хуа? Или, может...»

Но додумать ему не дали.

— Лагерь разобьём здесь. Эй Чжи, ты рядом со мной. Гуан Фэн, первая смена, Гуай Шао — вторая.

Эшэ Лин медленно повернулся к Хуа Сэньлину. Его взгляд был пустым и холодным, как поверхность озера в безлунную ночь.

— А вам, господин, советую выбрать место для отдыха... подальше от костра. Ночью искры разлетаются, ненароком могут опалить. Особенно если дремать слишком чутко.

Эшэ Лин закончил свои распоряжения. Его голос звучал резко и бескомпромиссно. Он явно не был в настроении для долгих обсуждений. Синь Хуа, услышав, что ему придётся делить ночлег с Эшэ, слегка нахмурился. Всего на миг. Чуть-чуть. Едва заметно. Но брови дрогнули, меж ними пролегла тонкая складочка — точно трещинка на фарфоровой чашке. Однако он промолчал. Потому что знал: спорить с Эшэ, когда тот в таком состоянии, — это как пытаться остановить лавину голыми руками.

Гуан Фэн и Гуай Шао обменялись понимающими взглядами. Они привыкли к странностям Эшэ, но сегодня он был особенно напряжён. Гуан Фэн кивнул, принимая свою очередь на страже. Гуай Шао начал раскладывать небольшой костёр, чтобы хоть немного согреться в холодной пустынной ночи.

Хуа Сэньлин, стоявший в стороне, слегка склонил голову в знак согласия. Он не стал возражать или протестовать, понимая, что его присутствие вызывает у Эшэ явное недовольство. Молча, он отошёл на небольшое расстояние от лагеря и сел на песок, прислонившись к камню. Его маска скрывала лицо. В его позе читалась усталость.

Синь Хуа закусил губу, бросая взгляд на одинокую фигуру у камня. Он подошёл к Эшэ, который уже начал раскладывать свои вещи для ночлега.

— Эшэ, — тихо начал он, — может, не стоит быть таким строгим с ним? Он ведь действительно помог нам...

Эшэ Лин резко поднял голову, его глаза горели.

— Ты слишком доверчив, Эй Чжи, — проговорил он, стараясь говорить тише, чтобы их не услышали другие. — Мы не знаем, кто он на самом деле. Князь Ло был лишь... а этот человек... он слишком силён, чтобы быть просто случайным путником. И я не хочу, чтобы...

Синь Хуа вздохнул и положил руку на плечо Эшэ.

— Я понимаю твои опасения, но... мы не можем просто оставить его здесь. Он ранен, и пустыня очень опасна. Давай хотя бы дадим ему шанс.

Эшэ Лин на мгновение задумался. Его взгляд смягчился. Он посмотрел на Синь Хуа, затем в сторону Хуа Сэньлина, который сидел в одиночестве, и наконец кивнул.

— Ладно. Но я буду следить за ним. И если что-то пойдёт не так...

— Я знаю, — прервал его Синь Хуа, улыбаясь. — Ты всегда защищаешь нас.

Эшэ Лин фыркнул, но в его глазах мелькнула тень улыбки. Он продолжил раскладывать свои вещи, а Синь Хуа отошёл к костру, где Гуай Шао уже готовил немного еды.

Ночь в пустыне была тихой, лишь ветер шелестел песком, а звёзды светили ярче, чем когда-либо.

Синь Хуа лежал на боку и вспоминал прошедший день. Эти Тени Луны, эти демоны, эта битва... Неужели Эшэ настолько силён? В голове не укладывалось. Один человек — против армии тьмы. Один человек — против самого Князя Ло. И победил в одиночку без единой царапины.

Мысль кольнула острой иглой:

«Почему он не убьёт Князя Пустоши?»

Если Эшэ способен на такое, если он может сокрушать демонов, если ему нипочём древние проклятия и защитные печати... Почему он до сих пор не отправился за головой Владыки? Почему позволяет этому миру страдать?

Синь Хуа украдкой взглянул на Эшэ Лина.

Тот лежал рядом. Совсем близко. Достаточно, чтобы слышать дыхание, достаточно, чтобы чувствовать тепло, достаточно, чтобы видеть даже в темноте, как напряжено его лицо.

Даже во сне.

Брови сведены к переносице — две суровые складки, словно даже во сне он продолжает кого-то судить. Губы плотно сжаты в тонкую линию — ни намёка на расслабление, ни капли покоя. Иногда он вздрагивал всем телом. Будто боролся там, внутри своего кошмара, с чем-то, что не желало отпускать.

Синь Хуа вздохнул.

Эшэ редко говорил о своих переживаниях. Он вообще редко говорил — предпочитал рычать, приказывать и сжигать взглядом. Но сегодняшние события, казалось, оставили на нём глубокий отпечаток. Такой, что не смыть, не стереть, не залечить словами.

— И почему ты такой? — прошептал Синь Хуа в темноту. — То всех убиваешь направо и налево, то спишь как на войне.

Эшэ во сне дёрнулся, что-то невнятно пробормотал и затих.

— Даже спишь и то командуешь, — хмыкнул Синь Хуа, укладываясь поудобнее. — Ладно, спи. А я, так и быть, постепенно отвоюю у тебя хотя бы пару нормальных слов.

В этот момент Эшэ резко вздрогнул и открыл глаза. Он быстро сел, оглядываясь вокруг.

— Всё в порядке, — тихо сказал Синь Хуа, стараясь успокоить друга. — Это просто сон.

Эшэ Лин медленно выдохнул. Его плечи опустились, но напряжение не ушло. Он посмотрел на Синь Хуа, и в его глазах мелькнуло что-то, что последний не смог прочитать.

«Эй Чжи... Никому не дам тебя тронуть. Чего бы мне это не стоило.»

— Такой поздний час, а сон не идёт? — спросил Эшэ, его голос был хриплым от усталости.

— Ты крайне наблюдателен, — признался Синь Хуа. — Слишком много мыслей.

Эшэ кивнул. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна.

— Ты думаешь о Князе Ло? — спросил он, его голос звучал тихо. — Ни к чему засорять ум пустыми мыслями.

— Эшэ... ты же ранен? — Синь Хуа потянулся к его рукаву, но тот резко отдёрнул руку.

Видя, как этот юный Принц действительно искренне о нём заботится, Эшэ невольно почти потерял самообладание. Его крепкие стены, те самые, что два года отражали любые атаки, вдруг жалобно затрещали, пошли трещинами, посыпались песком. Синь Хуа был очень странным — не от мира сего, слишком добрым, наивным до глупости, и совсем, совсем не похожим на своего отца. В какой-то момент пальцы Эшэ сами потянулись вперёд, готовые коснуться, проверить, настоящий ли? Но в последний миг он отдёрнул руку.

Синь Хуа пошевелился во сне, что-то тихо пробормотал и вдруг улыбнулся. Просто так, без причины. Видимо, ему снилось что-то хорошее. Что-то светлое. Что-то такое, чего в этом мире почти не осталось.

Эшэ замер, глядя на эту улыбку. И почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Будто кто-то сжал сердце ледяной рукой, а потом резко отпустил, и оно забилось часто-часто, как у глупого влюблённого мальчишки.

— Проклятье, — выдохнул он беззвучно.

Он провёл рукой по лицу, прогоняя наваждение из прошлого.

«Нельзя снова...»

Клятва сквозь тысячу жизней. Часть 1. (千世誓约)

Эшэ Лин замер.

На одно короткое, почти незаметное мгновение его взгляд смягчился. Совсем чуть-чуть — так тает лёд на солнце, так исчезает иней с утренней травы, так трещина в камне даёт дорогу ростку. Всего миг — и лицо его потеряло привычную суровость, стало почти человеческим.

Но почти сразу же он снова нахмурился.

Брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию, взгляд затвердел. Он словно отгонял эти не нужные, опасные, слабые мысли. Он не привык к такой искренней заботе. Не привык, чтобы кто-то смотрел на него с теплом. Не привык, чтобы кто-то предлагал разделить ношу, которая уже столько лет лежала только на его плечах. От воспоминаний прошлых лет его передёрнуло.

Он не мог позволить себе слабость.

Не при нём. Не сейчас. Не снова. Не в этом мире, где слабость сродни смерти.

— Не трать свои силы на меня, — резко сказал Эшэ Лин.

Уголки губ Синь Хуа дрогнули в едва заметной улыбке. Он видел, как Эшэ отводит взгляд, как сжимает кулаки.

— Наш путь лежит в одном направлении. — Синь Хуа сказал тише, чуть запинаясь. — Мы же... вместе. Если... если захочешь поговорить... я выслушаю.

Эшэ Лин сжал губы. Сжал так, будто пытался удержать не только слова, но и собственную душу, которая вдруг решила, что ей там, внутри, стало слишком тесно.

Его взгляд на мгновение упал на землю.

Разбился о песок. Этот человек, чьи глаза привыкли смотреть смерти в лицо, чей взгляд заставлял трепетать демонов, — этот человек вдруг не смог выдержать взгляда мальчишки, который просто сказал правду.

Искренность Синь Хуа оказалась тоньше любой иглы, острее любого клинка, опаснее любого яда. Она нашла щель в его нефритовом сердце — в том самом сердце, которое годами считалось неприступным, которое закаляли в огне потерь и закаливали в ледяной воде одиночества. Нашла — и вошла глубоко внутрь.

И теперь там, в груди, где полагалось быть только холоду и пустоте, вдруг запульсировала горячая, нестерпимая боль. Боль от того, что кто-то посмел увидеть его настоящего. Боль от того, что это оказалось не страшно. Боль от того, что стены, которые он строил последние годы, вдруг дали трещину — и сквозь эту трещину хлынул свет.

Эшэ Лин ненавидел свет.

Потому что свет показывал слишком ясно: он — не камень, не сталь, не бессмертный убийца. Он — всего лишь человек. Со своим сердцем, которое почему-то решило, что ему нужен кто-то ещё.

«Глупая слабость!»

Эшэ стиснул зубы.

«Терять бдительность. Никогда»

— Спасибо, — пробормотал он, избегая прямого взгляда. — Сейчас не время для разговоров. Нам нужно быть готовыми ко всему. Князь Пустоши... он явно не остановится на пламени. Его аппетиты ненасытны. Он будет требовать всё новые и новые жертвы.

Он не благодарил. Откупался этим коротким словом от необходимости чувствовать, от необходимости отвечать, от необходимости признавать, что эта крошечная игла сострадания засела где-то под рёбрами и теперь отравляет кровь.

Синь Хуа кивнул. Но его сердце осталось лёгкое беспокойство. Синь Хуа смотрел на него и думал: сколько же нужно было пережить, чтобы стать таким? Сколько раз его предавали, сколько раз избивали, сколько раз оставляли умирать, чтобы он научился не верить никому?

— Хорошо, — Синь Хуа кивнул.

Несколько минут они молчали, погруженные в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием костра, отбрасывающего дрожащие тени на их усталые лица. Песок пустыни, еще хранящий дневной зной, мягко окутывал их. Синь Хуа, собравшись с мыслями, наконец нарушил тишину. Его голос прозвучал тихо, но четко, как звон далекого колокола в ночи.

— Эшэ?

— Хм?

Он не поднял головы. Руки сами собой копошились в песке, пропуская песчинки сквозь пальцы.

— А ты знаешь, кто это такой Князь Ло? В книгах особо не было упоминаний. Но Отец же должен был тебе рассказывать про него в рамках обучения?

Голос Синь Хуа скользнул в тишину, мягкий и праздный, словно шёлк, падающий на нефритовый пол. Он не отрываясь смотрел, как тень от пламени факела — или это была тень от вопроса? — дрожью прошла по лицу Эшэ. На одно мгновение черты того заострились, став похожими на тушёвые мазки.

— Ничего интересного. Как и писалось в книгах, это демон-отступник. Причём не слишком уж и могущественный, который сформировал свой клан, отделившись от клана Куан.

Синь Хуа замер, едва осмеливаясь дышать, словно в тишине между ними невидимо расправлял плечи безжалостный призрак, угрожающий раздавить их обоих.

— Клан Куан когда-то был «миролюбимым».

Ха! Это слово сорвалось с губ рассказчика с такой горькой, выжженной иронией, что даже звезды на небе, наверное, поморщились, а ветер насмешливо завыл, разнося эту издевку над руинами былого величия. «Миролюбивый» — какая трогательная, какая жалкая в своей наивности вывеска для клана, что возомнил себя повелителем огня.

Первыми кианитовое пламя заполучили заклинатели из человеческого мира. Эти святоши с умильными мордашками и маслянистым блеском в глазах походили на детей, нашедших в грязи божественный факел. Игриво подбрасывали его в воздух, ловили обожженными ладошками и искренне, до соплей трогательно верили, что пламя создано, чтобы его «сохранять». Им и в голову не приходило, что огонь не хранят. Огонь либо сжигает тебя дотла, либо ты учишься им управлять, но эти глупцы избрали третий путь — поклоняться, пока их собственные тени не обратились в пепел.

Но потом пришла ОНА.

Демоница с улыбкой, что источала аромат, пьянящий сильнее османтуса и взглядом, холоднее засахаренных боярышников в зимнюю стужу. Она ступала по земле так легко, что трава под ее ногами не приминалась. Это была скользкая, ядовитая тварь, что сначала ластится к тебе пушистым боком, мурлычет, глядя в глаза с преданной нежностью, а когда ты расслабленно закрываешь веки, — вмиг выпускает клыки, пробивая кадык. Коварная, как змея, что обвивает свою жертву в душной ночной тишине, сжимая кольца все туже, пока хруст костей не прозвучит в мертвенной тишине.

Демоница соблазнила главу клана. Ай-я, разве ж мужчины вообще способны устоять перед хорошенькой мордашкой, подведенными глазами и обещанием научить искусству ветра и дождя? Особенно те, кто привык играть с божественным огнем и мнить себя неуязвимыми. Идиот, возомнивший, что приручил пламя, кончил тем, что сгорел в нем дотла.

А после, как и полагается любой уважающей себя злодейке в дешевых уличных сказаниях, она предательски лишила его жизни. Перерезала горло. Прямо в постели, чтобы кровавые пятна на шелковых простынях смотрелись особенно живописно в лунном свете. И пока душа глупца, захлебываясь собственной кровью, покидала остывающее тело, демоница улыбнулась той самой сладкой улыбкой и облизала губы, пробуя на вкус его последний вздох.

И тогда явился ОН.

Тот, чья тень проглотила солнце, даже не заметив этого. Он пришел, посмотрел на демоницу — на эту скользкую змею, что так ловко перерезала глотку своему глупцу — и вместо того, чтобы прикончить тварь, взял ее в жены. А себя переименовал в Куан Нюэ.

«Неистовый мучитель» — какие изящное, какое честное имя для того, кто решил, что отныне страх станет валютой этого подземного демонического мира.

Он строил не просто клан. Он возводил империю, фундаментом которой стали хребты побежденных, а стенами их содранная кожа. Века крови, что лилась реками, превращая почву в липкое, чавкающее месиво. Века подавления, когда крики задушенных становились колыбельными для новых поколений. Века казней — изощренных, медленных, смакуемых, словно дорогое вино под жирную закуску. Каждый знал свое место: кому править, как Небо, кому — прозябать, как прах земной.

Пламя осталось забытым. Старой игрушкой, которой наигрались дети и забросили в пыльный угол. Божественный огонь, когда-то бывший целью и смыслом, теперь тихо угасал под слоем равнодушия, и никто даже не обернулся на его предсмертное мерцание.

Князь Ло тем временем растил свой клан.

Терпеливо. Молча. Скользко.

Словно старый, матерый тигр, что залег в бамбуковых зарослях не на виду, а в самой глухой чаще, у подножия скалы, где ветер не доносит его запаха. В тени более крупного хищника его полосатая шкура почти сливалась с сухой листвой — желтые глаза прищурены, дыхание беззвучно. Тигр не рычит, не сверкает клыками, не месит землю когтями. Он просто ждет. Ждет, когда олень сам подойдет к ручью на водопой, когда крупный зверь устанет метить территорию и уснет, когда можно будет одним прыжком — бесшумным, смертоносным — впиться в горло и пить горячую кровь, даже не дав жертве вскрикнуть.

— Насколько мне известно, был всего лишь один поход за этим пламенем, который закончился неудачно, — голос Эшэ Лина звучал холодно, но в глубине его глаз тлела искра гнева. — А дальше и ходить было бесполезно, потому что пламя просто лишало любого сил. Не удивлюсь, что эта свинья нас отправила, как разменную монету. Он действительно думал, что мы сможем прикоснуться к нему и не погибнуть...

— Ты справился, Эшэ...

Слова упали в тишину круглые и гладкие, как галечные камни в ручье, но Эшэ они пришлись прямо в горло. Он резко кашлянул, и этот звук был похож на треск бамбука в костре: сырой, надрывный, когда сок внутри закипает и разрывает волокна изнутри.

Кадык дернулся под тонкой кожей, похожий на рыбешку, попавшую в сети:

— Был на грани и... Кххх.

Кашель оборвал фразу на полуслове — резкий, рваный, словно порвалась шелковая нить, на которую нанизывали слишком тяжелые бусины.

Синь Хуа не раздумывая перехватил его кисть. Его ладонь сомкнулась на запястье Эшэ плотно и аккуратно, как крышка старой шкатулки для благовоний, чтобы ни одна крупица драгоценного содержимого не просохла и не выветрилась. Кончиками пальцев он нащупал пульс, сосредоточенно прикрыв веки.

Взгляд его заметался, наткнулся на склоненное лицо Синь Хуа — и тут же отпрянул. Он резко тряхнул головой. Перед внутренним взором все еще стояло другое лицо — улыбающееся, с глазами цвета неба после дождя, того самого синего, каким синеют забытые в траве осколки фарфора. И отчего-то именно сейчас, в кольце чужих пальцев на своем запястье, это видение показалось особенно невыносимым.

Он мотнул головой еще раз, отгоняя наваждение, — и лишь тогда почувствовал, как горит лицо. Жар прилил к щекам неровными пятнами — не ровным румянцем благородного нефрита, а так, как заливает красным глиняный чайник, если плеснуть в него кипятком не вовремя.

Зрачки его расширились. Тело дернулось. Лишь усилием воли, собрав остатки гордости в тугой узел где-то под ребрами — так собирают в узел рассыпавшиеся по поясу шнуры, чтобы не обнажить нижних одежд перед чужим взглядом, — он заставил себя не отдернуть руку.

— Ты...!

Синь Хуа же, казалось, ничего не замечал. Или делал вид. Он лишь чуть сильнее сжал пальцы, проверяя пульс. В голосе его звучала ровная, спокойная забота человека, который держит в руках не чужую руку, а чью-то хрупкую, надломленную судьбу:

— Твоя духовная сила крайне велика. Разве может такой, как ты, не справиться?

Эшэ моргнул. Потом еще раз. Слова эти, сказанные так просто и буднично, почему-то ударили сильнее. Он открыл рот, чтобы ответить, однако понял, что не знает, что сказать.

Эшэ быстро опустил взгляд, словно боясь, что в его глазах прочтут слишком много.

Но через мгновение его голос стал вновь жестким, а язык поразительно раскрепощенным:

— Меня сейчас тревожит то, почему многочисленная армия Князя Ло не остановила нас тогда и не преследует сейчас. Дворец был практически пустой. Куда они все делись? Или, — он криво усмехнулся, уголок губ дернулся вверх, — может быть, твоя забота так сладка, что я просто не заметил, как мимо протопали тысячи ног? Младший брат, ты уверен, что грел мне руку, а не затыкал уши ладонями, чтобы я не слышал топота?

Он говорил колко, с той особой ядовитостью, какой брызжут раздавленные семена горчицы — вроде бы мелочь, а глаза выедает до слез. Но пальцы его по-прежнему лежали в ладони Синь Хуа неподвижно, словно сами по себе, отдельно от хозяина, приняли какое-то свое, предательское решение.

— Нужно отдохнуть. Завтра об этом подумаем. Нам нужны силы. — Смутился Синь Хуа.

Он отвел взгляд в сторону, делая вид, что поправляет складку на рукаве, но кончики ушей предательски порозовели — ровно тем оттенком, каким заливают край фарфоровой пиалы, если держать ее над пламенем свечи.

— Затыкал уши? — пробормотал он себе под нос, но так, чтобы Эшэ едва мог услышать. Голос его звучал пристыженно, но в уголках губ таилась тень улыбки. — Если бы я и правда хотел заткнуть уши, я бы выбрал что-то помягче, чем ладони. Например, твои бесконечные нотации. Ими даже камни можно заткнуть.

Он помолчал мгновение, а потом все же поднял глаза — и в них плескалось что-то теплое и чуть насмешливое, как свет масляной лампы, пробивающийся сквозь окно:

«Но раз ты так беспокоишься о моих ушах, значит, и вправду переживаешь. Ладно, засчитаю тебе это как заботу. Хотя вообще-то полагалось бы сначала поинтересоваться, не оглох ли я от твоего голоса.»

Клятва сквозь тысячу жизней. Часть 2. (千世誓约)

Мир схлопнулся в точку размером с игольное ушко, и в этом ушке застрял он один — с разодранным горлом и сердцем, которое забыли вынуть из груди перед тем, как выбросить тело на помойку.

Пустынная улица в предрассветной дымке казалась вымершей, даже собаки и те попрятались. Он содрогнулся, пытаясь подняться. Тело не слушалось. И кто его обвинит? После такого представления оно имело полное право делать всё, что хочется.

Напротив стоял Синь Хуа. Силуэт его чернел на фоне молочно-белого неба столь безупречно, словно вырезанный из сюаньчэнского камня для тушечниц мастером из Хойчжоу — ни единой лишней черты, ни единой погрешности, только совершенство, которому впору лежать в шкатулке из сандалового дерева, переложенному парчой, а не стоять здесь, пугая живых людей.

За ним стоял Хуа Сэньлин. Движения его были плавными, почти ленивыми, когда лезвие скользнуло из рукава. Холодный блеск металла разрезал воздух с той изящной небрежностью, с какой вытирают разлитое вино рукавом, совершенно не заботясь, что под рукавом дорогой парчи скрывается локоть, которым сейчас приложат по голове.

Эшэ рванулся — и замер.

В горле перехватило. Хотел закричать, но вырвался лишь хрип, такой, каким встречает рассвет тощая дворовая кошка, которой вчера не досталось даже рыбьей головы.

— Эй Чжи!!

На губах вскипела алая пена — мелкими пузырями, лопающимися с тихим, почти нежным звуком.

Синь Хуа оселся на землю, словно подбитая птица. Его тело обмякло. Вокруг уже растекалась алая лужа, медленно пожирая серый песок.

— Эй Чжи! Эй Чжи! Эй Чжи! — кричал Эшэ Лин, но его голос тонул в пустоте.

Порой Эшэ думал: «Почему смерть всегда такая красивая? Почему она не бывает уродливой, чтобы легче было ненавидеть?»

Он уже стоял так однажды. Тогда он тоже шептал «не надо, пожалуйста, только не ты» — пока не понял, что шепчет в пустоту. Что «пожалуйста» — это просто слово. Что мир работает не так. Та же пустота в груди. Та же земля под коленями. Только песок тогда был другим — и цвет лужи был алым, но отчего-то казался еще страшнее. Эшэ Лин смотрел на руки Синь Хуа и видел другие руки — те, что он смог сжать в последний раз уже холодными. Слышал другой смех, совсем не такой, как сейчас, но от этого не менее страшный в своей невозможности.

—Хэ-хэ!

Снова его колени в чужой крови. Снова он смотрит в лицо, которое больше никогда не улыбнется. Снова внутри разворачивается знакомая пустота.

***

Эшэ Лин резко открыл глаза и вскочил. Его тело дрожало. Дыхание было прерывистым и тяжёлым. Он перевел дух и обвел взглядом спутников. Синь Хуа спал с таким безмятежным ликом, будто это не он только что тащился через пустыню, а всю дорогу его несли на руках небожители. Хуа Сэньлин застыл каменным изваянием — то ли в глубокой медитации, то ли просто притворялся, что у него вообще есть пульс. И только ему, Эшэ Лину, выпала великая честь: посреди ночи, в пустыне, играть роль единственного живого человека в этой компании — спящего красавчика и молчаливого покойника.

— Всего лишь сон, — прошептал Эшэ себе под нос, но его сердце всё ещё бешено колотилось. Он сжал кулаки, пытаясь унять дрожь, но образ Синь Хуа, падающего на землю, истекая кровью, не отпускал его.

Он посмотрел на спящего. И тут же ему захотелось отвернуться, потому что глаза, кажется, решили предать своего хозяина и сделались влажными. Подумать только! Он, Эшэ Лин, перед которым трепетали сотни демонов, сидит посреди пустыни и боится. Боится, что этот... этот спящий красавчик, который даже во сне умудряется выглядеть так, будто сошёл с картины, возьмёт и однажды не проснётся. Или проснётся, но уже там, откуда не возвращаются. А он останется здесь один

— Эшэ? — тихий голос Синь Хуа заставил его вздрогнуть. Тот повернулся к нему, его глаза были слегка затуманены сном, но в них читалось беспокойство. — Ты в порядке? Ты выглядишь... бледным.

— Я тебя разбудил?

Эшэ Лин быстро отвернулся, стараясь скрыть свои эмоции.

— Всё в порядке, — пробормотал он, но его голос звучал хрипло и неуверенно. — Просто... плохой сон.

Повторил Эшэ Лин, чувствуя, как под этим взглядом плавится вся его напускная невозмутимость. И надо же было этому человеку проснуться именно сейчас! Лежал бы и не мешал мучиться в одиночестве. Так нет же, почувствовал неладное даже через сон! И смотрит теперь так, будто пытается заглянуть в душу, а там, в душе, как назло, бардак, стыд и пара лишних чувств, которым там совсем не место.

Синь Хуа приподнялся на локте, его взгляд стал более внимательным.

— Ты уверен? Ты дрожишь.

Эшэ Лин сжал зубы, стараясь взять себя в руки. И что теперь делать? Сказать правду: «Я тут видел, как ты умираешь, и чуть сам не отдал концы от страха»? Синь Хуа, конечно, человек понимающий, но такого даже он не переварит. Засмеет. Или, что ещё хуже, посмотрит с этой своей дурацкой жалостью, от которой хочется провалиться сквозь песок.

— Я сказал, всё в порядке...Просто... не обращай внимания.

Синь Хуа посмотрел на него с лёгким недоумением:

— Если тебе нужно поговорить, я здесь. Ты знаешь это, правда?

Эшэ Лин вздохнул, но ничего не ответил. Теперь к ночным кошмарам добавилась ещё и паранойя. Сон этот дурацкий разбередил душу, Синь Хуа своими нежностями добил, а теперь ещё и этот молчаливый тип мозолит глаза. Эшэ не мог избавиться от чувства, что тот знает больше, чем показывает. Его сон, каким бы кошмарным он ни был, заставил его задуматься. Что, если Хуа Сэньлин действительно представляет угрозу? Что, если он лишь ждёт подходящего момента, чтобы нанести удар?

— Принц, — тихо сказал Эшэ, его голос был почти шёпотом. — Будь осторожен с ним. Я не доверяю ему.

Синь Хуа посмотрел на Хуа Сэньлина, затем снова на Эшэ.

— Я понимаю твои опасения, — сказал он мягко. — Но он помог нам. И он ранен. Мы не можем просто оставить его.

Эшэ Лин сжал кулаки, но не стал спорить. Он знал, что Синь Хуа слишком добр, чтобы оставить кого-то в беде. Но это не избавляло его от чувства тревоги.

— Я буду следить. И если он сделает хоть один подозрительный шаг...

— Я помню, — прервал его Синь Хуа, улыбаясь. — Ты всегда защитишь нас.

Эта должна была успокоить, но почему-то сделала только хуже. Потому что Синь Хуа смотрел на него с таким доверием, будто Эшэ Лин и правда способен защитить от всех бед.

Он снова лёг, стараясь успокоить своё сердце. Сон не шёл к нему. Где-то в глубине души он знал, что его кошмар может стать реальностью, если они не будут осторожны.

Утром все быстро позавтракали пойманным зайцем песчанником. И после направились в дорогу.

– Осмелюсь поинтересоваться, господин Хуа, откуда вы родом? – начал улыбчиво Синь Хуа. – Как вы попали во владенья бывшего Князя Ло?

Эшэ Лин, наблюдая сию картину, мысленно усмехнулся:

«Прекрасный вопрос. Словно спрашивать лисицу, не с восточной ли она горы пришла, да не курицу ли в зубах принесла».

Хуа Сэньлин странно посмотрел на Синь Хуа, но всё же ответил:

– Я... Ехал к одному человеку, но меня настигли работорговцы. После я очнулся во дворце Князя Ло.

Синь Хуа кивнул. Его лицо, всё так же скрытое маской, выражало искренний интерес. Он всегда был любопытным, особенно когда дело касалось новых людей и их историй.

– Работорговцы... – Синь Хуа тихо вздохнул, и в его глазах мелькнуло неподдельное сочувствие. – Прошу прощения за беспокойство, но не могу не спросить... как вам удалось сохранить себя в том месте?

Хуа Сэньлин на мгновение задумался. Его взгляд стал отстранённым, словно он вспоминал что-то болезненное.

— Мне повезло, — наконец сказал он, его голос был тихим, но твёрдым. — У меня есть... некоторые способности, которые помогли мне выжить. Но это было нелегко. Князь Ло был жестоким хозяином. Я очень надеялся на помощь родни, но её не последовало. Пришлось спасаться самостоятельно. Изучать, как что устроено, ходы, комнаты, пока была возможность во время прислуживания.

Эшэ покосился на Хуа Сэньлина. Тот шёл с самым непроницаемым видом, насколько это вообще возможно для человека, чьего лица не видно. Интересно, он вообще умеет моргать? Или у него под маской глаза всегда открыты, чтобы удобнее было лгать не моргнув?

— Та сила, что позволила вам...тебе разрушить барьер... она столь необычна. Нельзя ли узнать о ней хоть что-то?

Хуа Сэньлин слегка склонил голову, словно смущаясь.

— Это... сложно. — ответил он.

В душе Эшэ Лина зашевелилось раздражение. Этот человек... насколько же он надоедлив.

– А из какого места ты родом? И кто этот человек?

Эшэ недовольно фыркнул. Кто ж так в лоб спрашивает? Он бы ещё спросил: «А не любовь ли это всей вашей жизни, господин Хуа, и не за ней ли вы через пустыню тащились?» Сейчас этот молчаливый тип либо соврёт так, что уши завянут, либо вообще замкнётся и будет до вечера кусты считать. И что ты с него потом вытянешь?

– Юный господин, ваша любознательность делает вам честь, – в голосе Хуа Сэньлина звучала легкая, почти незаметная усталость. – Позвольте мне отложить ответ до вечера. Жара и усталость отнимают последние силы, и голос отказывается служить. Я буду не в состоянии рассказать всё как должно. С наступлением прохлады, возможно, мне станет легче.

Эшэ Лин, недовольный уклончивым ответом Хуа Сэньлина, сжал кулаки, но сдержался. Его подозрения только усилились. Почему этот человек так скрытен?

Синь Хуа, напротив, казался совершенно очарованным. Его глаза блестели от возбуждения. Он продолжал задавать вопросы, несмотря на явное нежелание Хуа Сэньлина отвечать.

— А как ты научился этому? Это врождённое или ты тренировался? — Синь Хуа не отступал, шагая рядом с Хуа Сэньлином и слегка наклоняясь к нему, словно пытаясь уловить каждое слово.

Хуа Сэньлин вздохнул, но на его губах появилась лёгкая улыбка.

— Это... сложно сказать.

Эшэ бросил взгляд на Хуа Сэньлина. Тот улыбался. Улыбался! Под маской, конечно, не видно, но Эшэ готов был поклясться, что этот тип сейчас довольно щурится, как кот, которого за ухом чешут. И ведь пользуется моментом, пока принц с него пылинки сдувает своими вопросами. А то, что отвечать не хочет, так это даже удобно — чем загадочнее, тем интереснее для такого любопытного человека, как Синь Хуа.

---

Вечером, когда группа остановилась на привал, Хуа Сэньлин действительно выглядел лучше. Он сидел у костра. Его лицо освещалось мягким светом пламени. Он казался более расслабленным.

Синь Хуа молча подсел поближе, вопросительно взглянув на Хуа Сэньлина. Его молчание было красноречивее любых слов. Хуа Сэньлин кивнул, но его взгляд был задумчивым.

— Я родом из далёкой деревни на севере. Там... многое из того, что я умею, считается обычным. Но я покинул её давно. Слишком давно.

— Почему? — Синь Хуа наклонился вперёд, его интерес был неподдельным.

— Это долгая история, — Хуа Сэньлин вздохнул. — Но, возможно, однажды я расскажу её.

– Ваше Высочество, – тихо, но твердо произнес Гуан Фэн, обращаясь к Синь Хуа. – Пожалуйста, проявите снисхождение. Не стоит докучать господину вопросами, если он не готов делиться своими воспоминаниями. У каждого есть тайны, которые больно тревожить.

Эшэ Лин, сидевший чуть поодаль и делавший вид, что его совершенно не интересует этот душещипательный разговор, едва заметно усмехнулся. Он покосился на Синь Хуа. Тот, кажется, даже немного расстроился от слов Гуан Фэна, но возражать не стал.

– Как я и говорил, я искал одного человека, когда меня поймали. И хорошо, что его не оказалось там, где побывал я. Теперь я держу путь туда, куда шел изначально. Возможно, я смогу найти его там.

Гуай Шао, сидевший у костра уточнил:

– Ты сейчас случайно не про Князя Пустоши говоришь?

– Верно. Возможно, этот человек там. Мы так давно расстались, что, может, он уже и не жив.

–А как его имя? Может, мы его встречали.

– Я... – Его глаза наполнились печалью и болью, отчего тот не мог выдавить из себя и слова. – Простите, не могу сказать.

– Что ж мы все идём к Князю Пустоши, так что дорога для нас одна – Заметил Гуай Шао.

Эшэ Лин холодно окинул Хуа Сэньлина взглядом.

– Князь Ло жаждал выманить Куан Нюэ из логова. И теперь мы находим того, кто ищет того же. Слишком удобное совпадение. Его цель может быть той же, что и у Князя Ло, – заполучить Пламя, использовав нас как слепое орудие. Иначе как объяснить его появление у самых врат?

– Эшэ, успокойся, – голос Гуай Шао был спокоен. – Его сила не сравнима с нашей. Если он сделает лишнее движение, мы всегда успеем его убить.

Эшэ вспылил:

– Что с вами стало? – его голос звучал тихо и ядовито. – Вы, чьи клинки должны быть наготове при виде любой тени, теперь ведете беседы с незнакомцем, чьи намерения темнее ночи? Вы забыли о своем долге? Или ваша преданность так легко растаяла под пустынным солнцем?

Глаза Эшэ заполыхали серебром, а в руках появилась Лэнхэ. Инстинктивно Гуан Фэн призвал и Мэнле.

Гуан Фэн и Эшэ Лин стояли друг напротив друга, их взгляды были полны напряжения. Воздух вокруг костра словно сгустился. Синь Хуа, сидевший рядом с Хуа Сэньлином, отодвинулся в сторону, понимая, что вмешиваться сейчас бесполезно. Гуай Шао, напротив, остался на месте. Его глаза блестели от любопытства, словно он ждал этого момента.

— Эшэ, остынь, — снова произнёс Гуан Фэн, но его голос звучал уже не так уверенно. — Мы не должны сражаться.

— Не должны? — Эшэ Лин усмехнулся. — Ты забыл, кто ты и что должен делать. Если ты не можешь защитить Наследного Принца, то я сделаю это сам.

Он сделал первый шаг вперёд. Гуан Фэн вздохнул, но Мэнле уже была готова к бою. Он знал, что словами уже ничего не изменить.

Первый удар был быстрым и точным. Лэнхэ пронеслась по воздуху, оставляя за собой серебристый след, но Гуан Фэн успел парировать. Его клинок встретил Лэнхэ с резким звоном. Искры разлетелись в стороны, осветив на мгновение лица обоих юношей.

— Ты стал медленнее, Гуан Фэн, — проворчал Эшэ Лин, отступая на шаг. — Или это я стал быстрее?

На самом деле дело было вовсе не в Гуан Фэне. Лэнхэ излучала ауру холода, которая ослабляла врага, замедляя его движение и снижая циркуляцию демонической ци. Тот, кто находился под действием довольно долго, вообще мог почувствовать ледяное отчаяние.

— Хм, — Его голос был спокоен. Он сделал шаг вперёд. Его сабля заставила Эшэ Лина отклониться назад.

Бой становился всё более яростным. Лэнхэ вдруг перестала сверкать, помутнела, словно подернулся утренней дымкой. А в следующий миг эта дымка взорвалась сотней бликов — техника «Тысяча отражений в горном ручье» обрушилась на Мэнле со всех сторон одновременно. Каждый блик был обманкой, но каждая обманка могла стать последней, что увидит противник, если того захочет владелец.

Мэнле взвилась вверх, распускаясь в воздухе подобно хризантеме, раскрывшей свои лепестки навстречу первому заморозку. Она вращалась, создавая вокруг себя вихрь, что втягивал в себя и серебряные нити, и обманчивые блики, и даже свет угасающей луны. Этот вихрь был прекрасен и пуст одновременно.

— Ты всегда был слишком осторожен. Это твоя слабость!

— А ты всегда был слишком импульсивен, — парировал Гуан Фэн, отбивая удар. — Это твоя погибель.

На самом деле Эшэ Лин был намного сильнее, чем сейчас. Его истинная мощь таилась глубоко внутри, готовая в любой момент обратиться ледяной лавиной. Но сейчас разум воина охватила доселе не свойственная ему злость — не та прозрачная, холодная ярость, что очищает сознание и заостряет клинок до невидимой глазу тонкости, а мутная и тягучая. И в этой злости, словно нефритовые осколки в мутном потоке, сверкала крупная доля беспокойства за другого.

Беспокойства, что сжимало грудь, не позволяя мыслям течь плавно, подобно горному ручью. Каждая попытка сосредоточиться разбивалась о невидимую стену, за которой сверкал лишь один силуэт. И потому он совершал ошибки, немыслимые для обычного боя, ошибки, от которых прежний Эшэ Лин пришёл бы в ужас.

— Ты теряешь контроль, Эшэ, — произнёл Гуан Фэн, отбивая удар и делая шаг в сторону. — Это не ты. Остановись, пока не стало слишком поздно!

— Поздно? — Эшэ Лин усмехнулся, но в его голосе звучала горечь. — Ты думаешь, я не знаю, что делаю?

Его атаки стали ещё более яростными, если прежде в движениях Эшэ Лин сквозила ледяная отстранённость совершенного механизма, то теперь каждый выпад дышал живым, обжигающим пламенем. Но в этом пламени, заметалось нечто новое, нечто такое, отчего у Гуан Фэна сжималось сердце сильнее, чем от любого удара. Отчаяние. Оно просачивалось в каждое движение, делая их резче, размашистее, безнадежнее. Лэнхэ, верная своему хозяину, словно впитала это состояние — её ледяное сияние вспыхнуло с новой силой, затопив пространство вокруг призрачным голубоватым светом. Холод, исходящий от клинка, стал пронзительнее прежнего: он больше не просто морозил кожу — он пробирался вглубь, до самого костного мозга.

Гуан Фэн чувствовал, как его движения становятся тяжелее. Дыхание, ещё недавно ровное и спокойное, сбилось, вырываясь из груди короткими белыми облачками пара. Ресницы покрылись тонким инеем, и мир вокруг начал расплываться, дрожать в морозной дымке.

Но он не сдавался.

Гуан Фэн заставил себя сделать вдох. Если Лэнхэ желала заморозить само его сердце, пусть. Но пока оно билось, пока в груди теплился хоть один живой удар, он не опустит клинок.

— Эшэ Лин, — сказал Гуан Фэн, блокируя очередной удар. — Ты должен остановиться.

Эшэ Лин не ответил. Гуан Фэн понимал, что продолжать бой опасно, ведь Эшэ в разы его сильней. И было большой удачей, что он до сих пор жив. Он знал, что должен найти способ остановить его, не причинив ему вреда. Сделав глубокий вдох, он сосредоточился на своей внутренней энергии. Он сделал резкий выпад, на этот раз не для атаки, а чтобы создать дистанцию.

— Эшэ, одумайся! — крикнул Гуан Фэн, отступая на шаг. — Ты не должен поддаваться им!

На мгновение Эшэ Лин замер. Его серебряные глаза дрогнули. В них мелькнуло что-то, похожее на осознание. Но затем злость снова охватила его, и он снова бросился в атаку.

В этот момент раздался голос Синь Хуа:

– Эшэ!

Прежде чем разум мог осознать сие безрассудство, Синь Хуа шагнул навстречу клинку, словно невинная лань, бросающаяся на копьё охотника. Сердце Эшэ сжалось от ужаса, столь же острого, как его же собственная сабля. Лэнхэ выпала из рук.

Синь Хуа обнял юношу. Трудно было сказать, от чего именно сотрясалось это тонкое, точно выточенное из лунного камня тело.

А Синь Хуа просто держал его.

Ладонями на спине — сквозь тонкую, почти бесплотную ткань — он чувствовал, как его собственное тепло перетекает в это дрожащее тело.

Лэнхэ, выпавшая из его рук, лежала на земле. Её сияние постепенно угасало. Серебряный огонь в глазах Эшэ Лина потускнел, и в них появилось что-то похожее на растерянность и испуг.

Он не отпускал.

Даже когда дрожь Эшэ Лина стала стихать, даже когда буря внутри него начала успокаиваться, сжимаясь в тугой, болезненный комок где-то под сердцем. Синь Хуа всё ещё держал его в кольце своих рук.

— Отвернись. — С серым лицом приказал Гуан Фэн Хуа Сэньлину.

Эшэ Лин едва ощутимо уткнулся лицом в его плечо и замер.

— За... зачем?

Голос родился где-то в груди и едва выполз наружу. Эшэ Лин не поднимал глаз. Смотрел куда-то в складки одежды Синь Хуа, в ту единственную точку, где можно было спрятаться от всего, что только что произошло.

— Зачем ты это сделал?

Пальцы дрогнули на спине Синь Хуа — едва заметно, но тот почувствовал.

— Я мог... — Эшэ Лин сглотнул, и кадык болезненно дёрнулся. — Я мог тебя ранить.

— Но не ранил.

Голос Синь Хуа был тихим. Спокойным. Таким, каким говорят с ребёнком, который боится темноты — не потому что в ней кто-то есть, а потому что сам себе придумал чудовищ.

Эшэ Лин медленно поднял голову.

Взгляд у него был пустой. Выжженный. Так смотрят люди, которые только что заглянули в собственную бездну и до сих пор не верят, что смогли отшатнуться от края.

— Откуда ты знал? — спросил он почти беззвучно. Губы дрожали, он кусал их, пытаясь унять эту дрожь, но она не слушалась. — Откуда ты мог знать... что в следующий миг моё лезвие не найдёт твоего сердца?

Синь Хуа молчал. Смотрел на него снизу вверх — в эти глаза, полные боли и неверия, в эти побелевшие губы, в эту тонкую линию скул, заострившуюся так, словно Эшэ Лин не ел неделю.

— Потому что, — Синь Хуа чуть склонил голову, и тень от ресниц легла на скулы, — ты держал его не для меня.

Эшэ Лин хотел что-то сказать. Губы приоткрылись, дрогнули, но звук так и не родился. Он закрыл глаза. Ресницы дрожали, на них блестело — то ли капли тумана, то ли то, чему он не позволял пролиться.

— Я... — выдохнул он наконец. И замолчал.

Гуан Фэн подошёл бесшумно — только трава чуть шелохнулась под ногами, только тень скользнула по земле. Сабля Мэнле уже была убрана в ножны.

— Тебе стоит овладеть собой, — голос Гуан Фэна прозвучал ровно. — Мы отправимся в путь.

Он постоял ещё мгновение, словно давая время, словно позволяя этим двоим допить ту тишину, что ещё оставалась между ними.

Потом развернулся и ушёл, уводя за собой Гуай Шао и Хуа Сэньлина. Никто не посмел оглянуться. Никто не посмел бросить даже короткий взгляд на двоих, что всё ещё стояли на гребне дюны.

— Эй Чжи...

Тихо произнёс он, не поднимая головы. Голос упал в тишину беззвучно, но от этого прикосновения по воде пошли бы круги, если бы здесь была вода. Кончики его ушей, скрытые прядями распущенных волос, тронул лёгкий румянец — тонкий, почти прозрачный, как отсвет зари.

— Ты не боишься, что я причиню тебе вред? Твоя уверенность безрассудна.

Синь Хуа слегка отодвинулся, чтобы посмотреть ему в глаза. Его взгляд был спокойным и глубоким.

— Эшэ, — Синь Хуа сжал его плечо. — Я видел, как ты сражаешься. Всегда.

Эшэ Лин опустил взгляд. Его пальцы сжались в кулаки. Слишком много смысла таилось в этом коротком слове: и ночи, проведённые в тени, и взгляды, брошенные украдкой, и удары, что запомнились не как угроза, а как танец, за которым хочется наблюдать бесконечно, забыв о дыхании.

— А если...проиграю? — Голос Эшэ сорвался. — Не хочу... — он резко отвернулся, — ...тебе вреда.

Синь Хуа положил руку на его плечо.

— Не проиграешь...

Эти слова прозвучали невероятно громко. В царстве демонов, где каждый был готов предать другого ради собственной выгоды, где верность считалась роскошью, которую могут позволить себе лишь глупцы, а честь — не более чем красивой безделушкой, что первой слетает с плеч в час испытаний, слова Синь Хуа звучали как нечто невероятное, почти невозможное.

Здесь, в этом мире, где сила и хитрость ценились выше любых добродетелей, где даже брат мог приставить брату клинок к горлу ради крупицы власти, его искренняя вера в сплочённость и взаимопомощь казалась чем-то чуждым, даже наивным. Словно драгоценный цветок лотоса, распустившийся посреди выжженной пустоши, — прекрасный, но обречённый.

И всё же именно эта вера. Эта непоколебимая убеждённость в том, что они могут быть больше, чем просто группой случайных попутчиков, стала тем, что объединило их.

Эшэ Лин слушал — и не мог до конца поверить.

Где-то в глубине его существа, там, где годы, проведённые в этом мире, оставили свои самые глубокие шрамы, ворохнулось сомнение. Слишком много раз он видел, как прекрасные слова разбивались о суровую реальность. Слишком много раз слышал клятвы, что таяли, как утренний иней, едва солнце поднималось достаточно высоко. Слишком много раз сам стоял на пепелище того, что когда-то называли «доверием».

Его пальцы, уже успевшие разжаться, вновь дрогнули, готовые сжаться в кулак. Взгляд, только начавший теплеть, на миг затянуло привычной дымкой настороженности.

«Наивный. Он просто не знает этого мира. Не знает, как здесь всё устроено. Пройдёт время, и он поймёт...»

— Ты не обязан верить мне прямо сейчас. Просто знай, что я буду здесь. Что бы ни случилось.

Эшэ Лин закрыл глаза. Его губы дрогнули. Он хотел поверить этим словам.

— Если небо обрушится, я помогу тебе его поддержать. — Его лицо озарилось такой яркой улыбкой, что будто стало светлее вокруг.

Они сидели в тишине несколько минут, пока вокруг них разгорался рассвет. Первые лучи солнца пробивались сквозь тучи, освещая лагерь. Гуан Фэн и Хуа Сэньлин уже начали собирать вещи, готовясь к продолжению пути. Гуай Шао, как всегда, наблюдал за происходящим с лёгкой усмешкой.

— О, — едва слышно выдохнул Гуай Шао, покачав головой. — В старых книгах пишут: «когда дрова сырые, дыма много, а толку мало». И ведь правду пишут.

Эшэ Лин наконец поднялся на ноги. Он посмотрел на Лэнхэ, лежащую на земле, и глубоко вздохнул. Он призвал своё духовное оружие и убрал его за пояс.

Весь день Эшэ Лин оставался в молчании, погружённый в свои мысли. Его спутники разговаривали между собой. Их голоса смешивались с шумом ветра и шелестом песчинок. Его разум был занят другим. Тени луны, которые он призывал в бою, теперь напоминали о себе. Чем больше он использовал их силу, тем громче становились их требования.

Холодное кольцо сжимало виски. Опять. Долг теням. Они не прощают. Высасывают силу... злят.

«Сегодня выпили до дна.»

Эшэ провел рукой по лицу, пытаясь стряхнуть тяжесть.

Он вспоминал день, когда впервые призвал тени луны, как они подчинялись его воле, как их сила помогала ему в бою. Но теперь он ощущал, как эта сила не безгранична. Каждый раз, когда он использовал её, он отдавал часть себя. И теперь, когда долг стал слишком велик, тени начали требовать безостановочно своё.

Тени вопрошают Изначальное Сердце. (影问本心。）

Ночь стекала с небес, как тушь с кончика кисти, пролитая неловким движением, и застывала между барханов липкой чернотой. Костёр почти догорел. Угли тлели, изредка потрескивая и выпуская в небо тонкие струйки дыма.

Эшэ лежал с открытыми глазами.

Он слышал дыхание Синь Хуа — ровное, глубокое, доверчивое, такое беззащитное, что хотелось заслонить его собой от всего мира, даже ценой собственной крови. Слышал, как ворочается Гуан Фэн. Даже во сне он не выпускал из пальцев рукоять Мэнле. Слышал тихое сопение Хуа Сэньлина, устроившегося с другой стороны от Принца. И от этого звука внутри всё скручивалось тугим узлом.

Слышал — и не мог больше это выносить.

Он поднялся без единого звука — бесшумнее, чем тень от облака скользит по песку. Тени скользнули за ним. Лизнули край одежды холодными языками и спрятались обратно под кожу. Эшэ опустился на корточки рядом с Хуа Сэньлином. Песок бесшумно принял его вес, ни одна песчинка не скрипнула, не выдала его присутствия.

Сэньлин спал на боку, подложив ладонь под щеку. В свете умирающих углей его лицо казалось отлитым из старой слоновой кости — гладкое, беззащитное, с расслабленными в детской безмятежности губами. Прямо как у Синь Хуа. Его передёрнуло от этой нелепой мысли. Тонкие черные пряди разметались по песку, и одна из них, самая длинная, ритмично вздрагивала от его дыхания.

Эшэ смотрел на него в упор. Смотрел, оценивая, взвешивая, прикидывая уязвимые места. Рука медленно поползла к поясу. Пальцы огладили рукоять Лэнхэ. Холод металла отозвался в ладони знакомой дрожью. Клинок всегда был продолжением его воли.

Лицо Эшэ оставалось бесстрастным. Но в глубине зрачков, в самой их черноте, что-то происходило. Тени, всегда живущие под его кожей, зашевелились активнее, потянулись к пальцам, к запястью, к сжимающейся на мече руке. Он чуть подался вперед. Лезвие Лэнхэ выскользнуло из ножен на два пальца. Ровно настолько, чтобы тонкий, как волос, блик пробежал по стали.

Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко осыпается бархан.

Взгляд Эшэ скользнул по шее спящего — туда, где под кожей едва заметно билась жилка. Одно движение. Одно точное, выверенное, идеальное движение — и источник смуты исчезнет. И тот странный узел в груди, что скручивался всякий раз, когда Сэньлин оказывался слишком близко к Синь Хуа, рассосется сам собой.

На скулах Эшэ дрогнули желваки. Губы сжались в тонкую линию. В глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на муку — короткая, жестокая вспышка, тут же задавленная привычным холодом.

Рука с саблей дрогнула.

Он ненавидел его. Ненавидел той особенной, выматывающей душу ненавистью, которая граничит с чем-то совсем иным, не имеющим названия. Ненавидел за то, что Сэньлин существовал. За то, что улыбался. За то, что дышал одним воздухом с Принцем.

Лезвие выскользнуло еще на один палец.

И в этот миг за спиной что-то изменилось.

Едва уловимое смещение воздуха. Шорох ткани. Синь Хуа во сне перевернулся на другой бок.

Он не обернулся. Не посмел. Потому что стоило ему увидеть сейчас это лицо — доверчивое, безмятежное, что сердце разрывалось на части, — и он не сможет уйти. Или, что хуже, сможет довершить начатое.

Тени под кожей взметнулись, заклубились, приказывая: «Быстрее. Сейчас. Пока не поздно».

Эшэ медленно, с нечеловеческим усилием, задвинул клинок обратно в ножны. Звук показался ему оглушительным. Он еще мгновение смотрел на спящего Сэньлина. Длинные ресницы того лежали на щеках темными полумесяцами. Он даже не подозревал, насколько близко только что был к грани, отделяющей сон от вечности.

Лицо Эшэ... Если бы Синь Хуа мог его сейчас видеть, он бы не узнал его.

Это было лицо человека, который только что заглянул в пропасть — и отшатнулся. Он поднялся так же беззвучно, как опустился. Спина оставалась прямой, но внутри всё дрожало. Он отошёл от спящих на несколько шагов. Потом ещё на несколько. А когда лагерь скрылся за барханом, рванул вперёд и отлетел от места ночлега на несколько ли.

Он остановился. Спрыгнул с сабли. Поднял лицо вверх, и, прикрыв глаза, вдохнул горячий пустынный воздух. Наступила такая приятная тишина, что можно было расслышать, как песчинки перетираются друг о друга где-то глубоко внизу.

Ветер трепал его пшеничные волосы. Пряди касались скул, обрамляя их. Это прикосновение было почти нежным — единственная нежность, которую он мог принять, не чувствуя себя уязвимым. Не чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается от осознания собственной слабости.

Ему показалось, что он почувствовал запах.

Слабый, едва уловимый. Так пахнет цветок, распустившийся в расщелине скалы, куда не долетают даже птицы. Сладость в нём была не приторной, а горьковатой, смешанная с чем-то тёплым и живым, с чем-то таким, отчего хотелось дышать глубже, вбирать в лёгкие этот воздух, пока не закружится голова.

Этот запах не принадлежал цветам.

Он принадлежал тому, кто остался там, у костра.

Оставлять Синь Хуа с этим Сэньлином было не слишком предусмотрительно. Мысль кольнула где-то под рёбрами, но нутром он понимал, что Гуан Фэн без сожалений и колебаний отдаст жизнь за Наследного Принца. Эшэ доверял ему. А звуки сражений, даже с такого расстояния, будут довольно заметны. Про Гуай Шао он не был уверен. Его он знал совсем недолго. Но всё же надеялся, что статус господина и слуги не позволит поступить иначе.

Он посмотрел на луну.

Она висела низко, подёрнутая по краям сизым инеем, словно кто-то провёл по ней ледяным пальцем, оставив полупрозрачный след. Луна была прекрасна той отстранённой красотой, от которой хочется одновременно жить и умереть. Жить, чтобы видеть это снова и снова, и умереть, потому что всё, что будет после, уже не сможет сравниться с этим мгновением.

На его губах появилась улыбка — лёгкая, почти прозрачная. И тут же погасла.

Он сорвался.

Эти непонятные чувства, что возникли за несколько недель пребывания рядом с Принцем, делали его каким-то ребёнком. Мальчишкой, который ловит каждое движение человека в маске, вслушивается в его дыхание, запоминает, как падает свет на его плечи, как дрожат ресницы, когда он смотрит на огонь.

Мальчишкой, который боится признаться себе в том, что уже давно поняло сердце.

За два года с того самого дня он не мог и подумать, что такое произойдёт. Точнее, дал себе обещание этого не делать. Не давать больше себе слабость, чтобы не было больно. Потому что слабость — это боль. А боль — это роскошь, которую он больше не мог себе позволить. Роскошь, которую он выменял на право просто существовать в этом мире, не рассыпаясь на части от каждого дуновения ветра.

Он сжал кулаки и ощутил тёплую и липкую струйку прямо от кончиков пальцев до локтя. Кровь стекала по венам, как слёзы, которые он никогда не позволял себе проливать с того дня.

Ветер ударил в лицо пылью с песком. Эшэ закашлялся, и вместе с кашлем из груди вырвалось что-то, похожее на смешок. Только смешок этот был горше кудина. Печаль, наполнившая его сердце, ощущалась, как чёрные пятна на нём. Она не разливалась туманом, а приходила пятнами. Они расползались по груди, тяжелели, давили на лёгкие.

Последнее время он плохо мог себя контролировать. Все силы уходили на то, чтобы сдерживать голоса в голове. И на то, чтобы следить за каждым движением этого человека в маске — за каждым вздохом, за каждым поворотом головы, за каждым взглядом, брошенным в Его сторону.

Сегодняшняя стычка с Гуан Фэном была позорна.

Как он, Принц демонических земель, мог позволить потерять своё лицо на глазах у других? Позорна не потому, что он проиграл — он не проигрывал. Позорна потому, что он позволил теням вырваться наружу. Позволил им показать всем, как легко теперь его ранить. Как одно неосторожное слово может пробить брешь в стене, которую он строил два года.

Эти тени делали его эмоции крайне неподконтрольными в моменты наивысшего их пика — гнева, страха, нежности. Они выходили из-под кожи, обволакивали разум холодным туманом, и он переставал быть собой. Превращался в сгусток обнажённых нервов, дрожащих от малейшего дуновения.

С тех самых пор, как Князь Пустоши лишил его возможности отдавать долг специально, чтобы тот приполз к нему на колени. Чтобы Эшэ стал для него цепным псом. Жалкий человек, на что тот надеялся?

Та картина была выжжена в памяти слишком ярко: тот день, когда его лишили возможности отдавать долг. Князь Пустоши хотел, чтобы Эшэ вилял хвостом за подачку, за жалкую возможность существовать, не задыхаясь от боли.

Но Эшэ Лин по своей природе был гордым человеком, ненавидящим всю эту мерзость, которая творилась в демоническом городе. Эту гордость не смогли вытравить ни голод, ни боль, ни унижения. Она въелась в кости, проросла в кровь, стала частью его существа, тем стержнем, на котором держалось всё остальное.

Он ненавидел всё это и жил в этом, потому что выбора не было.

До недавнего времени.

Эшэ медленно, старательно вытер руку о полу одежды. Кровь уже начала подсыхать, превращаясь в золотистые дорожки, похожие на трещины на старой керамике. Где-то там, за барханами, спал человек в маске. Человек, от которого пахло цветами орхидеи среди пустыни. Человек, ради которого он, Принц демонических земель, готов был снова научиться чувствовать боль.

Человек, ради которого он уже чувствовал её — каждый миг, каждое мгновение, каждую секунду этого бесконечного падения в бездну, на дне которой не было ничего, кроме надежды.

Эшэ закрыл глаза.

И вдохнул.

Воздух больше не пах ничем, кроме песка и ночи.

Он собирался идти обратно, но низкий голос из-за спины упал в тишину:

— Эшэ?

Он вздрогнул. Не телом — там, глубоко внутри, где тени встрепенулись и зашипели, разбуженные чужим присутствием. Пальцы сами собой скользнули к Лэнхэ, и только через мгновение он заставил себя расслабить кисть.

Гуан Фэн стоял в нескольких шагах. Там, где бархан переходил в ровную гладь, там, где тень от его фигуры тянулась по песку длинным чёрным языком. Он возник бесшумно, как умел только он, как учили во дворце элитную стражу. Луна освещала его сбоку, выхватывая из темноты резкие скулы, жёсткую линию губ и тёмные глаза, в которых читалось что-то такое, от чего Эшэ захотелось отвести взгляд.

— Ты решил уйти? — Голос Гуан Фэна прозвучал ровно.

Эшэ усмехнулся. Усмешка вышла кривой. Один уголок губ дрогнул, приподнялся и тут же застыл в неестественной полуулыбке.

— Уйти? Твои слова веселят моё сердце своей глупостью.

Он резко повернулся. Полы одежды взметнулись. Песок под ногами взвился маленьким облачком и осел, не успев толком подняться.

— Ты оставил Принца одного?

Вопрос прозвучал как пощёчина. Эшэ почувствовал, как скулы свело судорогой.

— Гуай Шао о нём позаботится. — Гуан Фэн говорил спокойно, словно речь шла о погоде или о том, какой сегодня ветер. — К тому же мы же возвращаемся?

Эшэ сделал несколько шагов по песку. Ноги утопали в мягкой поверхности. Остановился. Замер. Ветер трепал волосы, бросал их на лицо, и Эшэ не убирал их — пусть закрывают, пусть прячут то, что сейчас могло отразиться в глазах.

— То, что было...

Он не договорил. Слова застряли в горле.

— Не ты. — Гуан Фэн коротко, почти беззвучно выдохнул.

Эшэ выдохнул следом. Воздух вышел из лёгких со свистом, оставляя после себя странное облегчение. Гуан Фэн понял. Гуан Фэн всегда понимал — в этом, наверное, и заключалось их самое страшное сходство.

— Эшэ, ты рискуешь выжечь себя дотла.

Слова упали в тишину тяжёлыми каплями. Эшэ посмотрел на свои руки — там, на ладонях, уже подсыхала золотая кровь.

— Всем будет лучше.

— Подумай наконец о брате. — Гуан Фэн сделал шаг вперёд. — Будет ли он рад твоей смерти? А Наследный Принц? Раз ты поклялся защищать его, делай это до конца.

Эшэ Лин сжал перед собой кулак — так сильно, что свежие ранки на ладони снова открылись. Брови сошлись к переносице, между ними залегла глубокая складка — там, где обычно пряталась боль, которую он никому не позволял видеть.

— Этот Сэньлин не даёт мне покоя. — Слова вырывались с трудом, сквозь стиснутые зубы. — Я редко ошибаюсь. Ты знаешь.

Он поднял взгляд на Гуан Фэна — и в этом взгляде было столько всего: и злость, и отчаяние, и просьба поверить.

— Слишком удобно он появился. Может, его прислал Князь Пустоши, чтобы следить за нами? История с поисками не звучит убедительной. Не для меня.

Голос крепчал с каждым словом, наливаясь той самой яростью, которую Эшэ так старательно пытался спрятать.

— И откуда он взял сосуд для пламени? И почему пришёл с ним в тот момент, когда вы были там? Это нижние этажи дворца. Он шёл целенаправленно, Гуан Фэн.

— Хочешь его допросить ещё раз? — Гуан Фэн склонил голову набок, сложив руки на груди.

Эшэ длиннои тяжело выдохнул. Он хотел бы. Больше всего на свете он хотел бы прижать этого Сэньлина к земле и вытрясти из него правду — всю, до последней капли. Но перед глазами встало лицо Синь Хуа. То, как он смотрит на этого человека. Как доверчиво склоняет голову, слушая его глупые истории.

Синь Хуа не позволил бы.

— Или убить? — Гуан Фэн произнёс это так же спокойно, как спрашивают дорогу.

— Сделаешь это за меня? — Эшэ горько и безнадёжно усмехнулся.

— Я защищаю Принца от непосредственной опасности. — Гуан Фэн покачал головой — едва заметно, почти неуловимо. — Убивать людей, которые не несут угрозы, в мои обязанности не входит.

— Ты всегда был таким.

— Твой гнев застилает тебе лицо. — Гуан Фэн смотрел прямо, не отводя взгляда. — Не повторяй прошлых ошибок.

— Тогда...

— Замолчи. — Голос Гуан Фэна стал тише, но от этого не менее твёрдым. — Если хочешь сбежать от Князя Пустоши, сейчас самый подходящий момент.

Эшэ Лин замер. Слова проникали в сознание медленно, как яд У-тоу.

— Кианитовое пламя у нас. Мы скажем, что ты погиб в сражении с Князем Ло...

Гуан Фэн посмотрел на него. И в этом взгляде вдруг проступило что-то, от чего у Эшэ защемило под сердцем. Печаль. Настоящая, глубокая, та, которую Гуан Фэн никогда не позволял себе показывать.

— Но ты уже не можешь, верно?

Эшэ поджал губы — тонкая полоска побелела, сжалась, спрятала всё, что рвалось наружу.

— Раз так, то возвращайся сейчас в лагерь. — Гуан Фэн развернулся, делая шаг в сторону лагеря, но на мгновение замер, бросив через плечо: — Его сердце сейчас может защитить только твой клинок. И ты это знаешь.

Холод оттолкнувшей ладони. Часть 1. (被推开的手的冰冷)

— Эшэ выглядит плохо. — Забеспокоился Синь Хуа, обратившись к Гуан Фэну. Его брови сошлись на переносице.

Гуан Фэн взглянул на Эшэ Лина, который шёл чуть позади группы. Его лицо было бледным, а взгляд отсутствующим. Он кивнул, соглашаясь с Синь Хуа, но его выражение оставалось спокойным, хотя в глазах читалась лёгкая тревога.

— Он достиг предела, — тихо сказал Гуан Фэн, не отводя взгляда от Эшэ.

Синь Хуа нахмурился ещё сильнее.

— Неужели мы можем оставаться в стороне?

Синь Хуа смотрел на Эшэ. Этот взгляд был подобен медленному погружению ножа в живот — сначала холодно, а потом нестерпимо, выворачивающе наизнанку жжет. Лицо Эшэ было белым, но обреченным быть растоптанным в грязь.

В груди Синь Хуа что-то рванулось. Ему хотелось закричать так, чтобы лопнули связки и по горлу потекла теплая соленая влага. Он хотел разорвать эту пелену! Вцепиться в нее зубами, рвать когтями, грызть, пока хватит челюстей, лишь бы добраться до Эшэ, лишь бы вдохнуть вместе с ним его боль.

— Он должен найти способ справиться с этим сам.

Синь Хуа промолчал. Но внутри у него уже развернулась целая драма — с завязкой, кульминацией и непременным трагическим финалом, в котором он, Синь Хуа, остается один посреди пустыни и горько оплакивает ушедшего.

Гуай Шао, шедший чуть впереди, обернулся и бросил на них быстрый взгляд:

— Он справится, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Разве дух Эшэ Лина так легко сломить?

Эшэ Лин шёл, почти не чувствуя земли под ногами. Внутри всё горело. Каждый мускул ныл, словно его долго били бамбуковыми палками.  Мир расплывался. Плыл перед глазами кровавыми пятнами. Ему казалось, что под кожей ползают тысячи ледяных насекомых.

«Ещё немного... надо просто терпеть...»

Твердил он себе, но единственным ответом была волна тошноты и холод в кончиках пальцев.

Впереди шаг Хуа Сэньлина неуловимо замедлился. Скользнув взглядом по лицу Эшэ Лина, он ничего не сказал и двинулся дальше.

Синь Хуа кивнул в ответ, но тревога в его груди не утихала.

Отряд снова тронулся в путь. Тишина сгустилась, став почти осязаемой. Теперь каждый то и дело косился на Эшэ Лина, словно пытаясь разглядеть проблеск надежды. Однако тот молчал. Лицо его застыло маской, в глазах залегла непроглядная тьма.

Синь Хуа, не выдержав, замедлил шаг и подошёл к Эшэ:

— Эшэ, — тихо произнёс он, — Если тебе нужно что-то... просто скажи.

Эшэ Лин медленно повернул голову. Его глаза встретились с взглядом Синь Хуа. На мгновение в них мелькнуло что-то похожее на благодарность, но затем он снова опустил взгляд.

Его голос был едва слышен.

— Не надо, Принц...

Синь Хуа хотел сказать что-то ещё, но вместо этого просто кивнул. К вечеру Эшэ выглядел откровенно плохо.

— Гуан Фэн. — Позвал Гуай Шао. — Посмотри на него. Он на ногах уже не стоит. Плохо дело. Князь Пустоши хорошо постарался, перекрыв возможность возвращать долг. Видимо, это было последней каплей. Если он использует силу ещё раз, то Тени Луны разорвут его на куски.

Гуан Фэн внимательно посмотрел на Эшэ Лина. Тот едва держался на ногах — лицо белее бумаги, каждый шаг с размашистой качкой. Обычно спокойное выражение лица Гуан Фэна сменилось на напряжённое.

Впрочем, сам объект его беспокойства, кажется, имел на этот счёт совершенно особое мнение.

Эшэ Лин сделал ещё один шаг. Потом ещё. Ноги подкосились. Он ухватился за ствол дерева, продышался и... гордо поплыл дальше. Со стороны казалось, что этот человек заключил с землёй пари: кто кого переупрямит.

Гуан Фэн молчал. За месяцы совместных походов в прошлом он уже понял: если бы Эшэ Лину отрубили руку, тот бы сначала вежливо извинился саблей перед обидчиком за доставленные хлопоты, а уже потом рухнул бы замертво. Спросить «как ты?» бесполезно — ответ всегда будет «хорошо», даже если изо рта уже сыплются лепестки.

Эшэ Лин покачнулся особенно сильно. Выровнялся. Сделал вид, что ничего не было.

— Да, плохо, — согласился он. — Князь Пустоши знал, что делает.

Он не договорил, но Гуай Шао и так понимал, что, если Эшэ не сможет восстановить баланс, они уничтожат его изнутри.

Гуай Шао скрестил руки на груди:

— Значит, нам нужно найти способ обойти это.

Гуан Фэн кивнул, но его лицо оставалось мрачным.

— Это не так просто. Тени Луны — это часть его силы, его сущности. Мы не можем просто взять и отрезать их от него. Но... возможно, есть способ ослабить их влияние.

Синь Хуа, который всё это время молча слушал, наконец вмешался.

— Что мы можем сделать? Я готов на всё, лишь бы помочь ему.

Гуан Фэн задумался. Его взгляд скользнул в сторону Эшэ Лина. Тот сидел на земле, привалившись спиной к поваленному дереву. Дышал прерывисто, руки мелко дрожали. Но стоило кому-то из отряда бросить в его сторону лишний взгляд, как Эшэ Лин тут же выпрямлял спину. И делал вид, что просто решил немного отдохнуть, созерцая красоты местного пейзажа.

Пейзаж, надо сказать, представлял собой грязную лужу и облезлый куст.

— Сделать? — Гуан Фэн наконец подал голос, кривовато усмехнувшись. — Для начала — не предлагать ему помощь. Он воспримет это как личное оскорбление.

Синь Хуа растерянно моргнул:

— Но как тогда?

— Очень просто. — Гуан Фэн отвернулся и демонстративно повысил голос, чтобы сидящий у дерева Эшэ Лин точно услышал: — Этот господин, кажется, собрался идти дальше пешком, хотя у него отказывают ноги. Что ж, дело благородное. Я, пожалуй, пойду вперёд и проверю тропу — не хочу смотреть, как кто-то героически падает лицом в грязь каждые десять шагов.

Из-за спины донеслось недовольное сопение. Эшэ Лин, кряхтя, начал подниматься. С третьей попытки у него получилось.

Гуан Фэн ускорил шаг, уведя Синь Хуа чуть вперёд.

— Это не просто. Тени Луны... Если мы попытаемся взять на себя часть долга, они могут обратиться против нас. Но если мы будем действовать осторожно, у нас есть шанс.

— Мы должны попробовать.

Они подошли к Эшэ Лину, который едва мог поднять голову. Синь Хуа шагнул вперёд, уже открыл рот...

И в этот момент Эшэ Лин, не глядя, поднял лежащую ветку. Уперся ею в землю. И начал вставать. Очень медленно. С таким выражением лица, будто каждый мускул его тела кричал «ляг обратно, идиот», но он заключил с собственным телом соглашение о ненападении и теперь продавливал его силой воли.

— Эшэ, — тихо сказал Гуан Фэн, — мы попытаемся помочь тебе.

Эшэ Лин замер. Медленно, очень медленно поднял голову.

— Не надо.

Гуан Фэн вздохнул и шагнул ближе. Эшэ инстинктивно отшатнулся. И тут же ноги подломились. Он рухнул обратно на землю, даже не успев выставить руки. Ветка отлетела в сторону.

Эшэ Лин замер. Посмотрел на свои пустые ладони. Посмотрел на ветку. Посмотрел на Гуан Фэна.

— Я просто решил присесть, — сообщил он бесстрастно. — Обдумать стратегию.

— Конечно, — кивнул Гуан Фэн и протянул руку.

Эшэ Лин уставился на эту руку, как на смертельного врага. На лбу выступила испарина. Он попытался подняться самостоятельно — удалось оторвать только плечи.

— Не надо, — повторил он. Теперь в голосе прорезалась хрипотца.

Гуан Фэн молча ждал. Рука не дрогнула.

Эшэ Лин сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Сделал ещё одну попытку встать. Тело слушалось ровно настолько, чтобы приподняться на вершок и снова бессильно осесть.

— Я... — начал он.

И не закончил. Потому что Гуан Фэн шагнул вперёд и просто — взял его за запястье. Дёрнул вверх. И через мгновение Эшэ Лин уже стоял на ногах, прижатый к груди Гуан Фэна, потому что стоять самостоятельно категорически отказывался.

— Отпусти, — выдохнул он.

Гуан Фэн разжал пальцы.

Эшэ Лин покачнулся, схватился за его плечо. Отдернул руку, будто обжёгся. Покачнулся снова — и повис на Гуан Фэне, вцепившись в рукав.

Лицо у Эшэ Лина было такое, словно он хотел провалиться сквозь землю прямо сейчас, но земля, как назло, держала крепко.

— Это временно, — выдавил он, не глядя в глаза. — Сейчас пройдёт.

Гуан Фэн молчал. Только придержал его за локоть свободной рукой, когда ноги Эшэ Лина снова попытались пойти в разнос.

— Я сам, — прошептал тот, но с места не двинулся. Потому что стоило чуть ослабить хватку, как мир вокруг начинал вращаться с подозрительной скоростью.

— Конечно, — согласился Гуан Фэн и повёл его обратно к камню. — Ты сам. А я просто стою рядом. Случайно.

Эшэ рухнул на камень, тяжело дыша. Хотел сказать что-то язвительное, но вместо этого только сглотнул, борясь с тошнотой.

Руки всё ещё дрожали.

Синь Хуа, наблюдавший эту сцену со стороны, тихо кашлянул в кулак.

— Эшэ, — начал он осторожно, — может, всё-таки позволишь...

— Нет, — отрезал Эшэ Лин, даже не дослушав. И добавил, глядя в пустоту перед собой: — Я в полном порядке. Ещё немного отдохну — и пойдём дальше.

С этими словами он попытался скрестить руки на груди для убедительности. Получилось плохо: одна рука промахнулась мимо локтя и бессильно шлёпнулась обратно на колено. Эшэ сделал вид, что так и задумано.

Синь Хуа открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Гуан Фэна.

Гуан Фэн с непроницаемым лицом наблюдал, как Эшэ, заметив, что ветка всё ещё валяется на земле, потянулся за ней. Дотянуться не смог — не хватило буквально пары цуней. Эшэ Лин замер. Оценил расстояние. Медленно, с максимально независимым видом, начал сползать с камня, чтобы подобрать опору.

Сполз. Подобрал. Попытался вскарабкаться обратно.

На третьей попытке, когда нога соскользнула, а камень предательски остался на месте, Гуан Фэн вздохнул, шагнул к нему и просто усадил обратно одним движением.

— Я бы и сам справился.

Процедил Эшэ Лин сквозь зубы.

— Я знаю, — кивнул Гуан Фэн абсолютно серьёзно. — Просто решил ускорить процесс.

Синь Хуа отвернулся, пряча улыбку. Через долгие мгновения он наконец сказал:

— Хорошо, но ты... — Его голос, хриплый и надломленный, сорвался, когда он повернул голову в сторону Хуа Сэньлина. — Не смей ко мне приближаться.

— Эшэ, нам нужны все имеющиеся ресурсы, чтобы помочь тебе.

— Помощь от него? Лучше предложи мне выпить яд. Это будет милосерднее.

— Эшэ...

— Забудь!

Гуан Фэн замер на мгновение. В глубине его темных глаз на мгновение отразилась борьба между состраданием и суровой необходимостью. Затем он сделал глубокий, очищающий выдох, словно изгоняя из себя остатки сомнений через нижний даньтянь. Его пальцы, движимые точным знанием, надавили на акупунктурные точки: сначала на Шэньмэнь у запястья, чтобы запереть смятение сознания, затем резко воздействовал на Ямэнь у основания черепа, блокируя поток возмущенной ци вверх, и закончил быстрым нажатием на Цзицюань в подмышечной впадине, дабы погасить огонь в меридиане Сердца.

Эшэ Лин застыл. По его телу прошла волна немоты — чувства оцепенения ци. Мышцы потеряли силу, словно энергия в каналах внезапно остановилась и загустела, превратившись в стоячее болото. Однако, несмотря на эту скованность, в глубине его глаз горел мятежный огонь. Это был не просто гнев, а последняя вспышка сопротивляющегося Духа, которая не подчинилась внешнему принуждению. Гуан Фэн медленно отстранился.

Эшэ Лин лежал неподвижно, погруженный в состояние «деревянной неподвижности». Его грудная клетка резко вздымалась. Внутри бушевал пожар Желчного пузыря. В глазах, широко раскрытых, блестела влага. Это была не слеза слабости, а проявление крайней степени фрустрации, когда жизненная сила заперта и не может двигаться, вызывая застой, грозящий перерасти в разрушительный Огонь Пустоты.

Хуа Сэньлин стоял в стороне. Его лицо под маской оставалось бесстрастным, но в уголках губ таилась тень чего-то, что могло быть и сожалением, и холодным расчётом. Он не сделал ни шага вперёд, будто понимая, что любое движение сейчас, как искра, упавшая на сухой тростник.

— Ненависть значит для тебя больше жизни? — Гуан Фэн наконец нарушил тишину.

Его голос звучал приглушённо, почти шёпотом.

Эшэ не ответил. Он не мог. Но в его взгляде читался ответ:

«Да. И даже сильнее».

Гуан Фэн сжал кулаки. Истинная печать должна быть наложена глубже, на уровне энергетических каналов. Он понимал, что, когда-нибудь запертая ярость прорвет эти временные барьеры, подобно тому, как разлившаяся река сметает запруды. Это будет взрыв Огня Изначального Духа.

Гуан Фэн, Гуай Шао, Синь Хуа и Хуа Сэньлин сомкнули круг вокруг него, словно четыре столпа, держащие на себе небо. Их веки опустились. Но за закрытыми веками бушевали потоки энергии. Гуан Фэн глубоко вздохнул, собирая ци в даньтяне.

— Тени Луны. Мы готовы взять на себя часть долга. Дайте время.

Ритуал назывался «Четыре Столпа Возврата» — древнее заклинание, которое передавалось устно, потому что записать его было невозможно. Слишком многое зависело от интуиции, от мгновения, от готовности принять боль. Гуан Фэн знал теорию. Гуай Шао знал, что это будет трудно. Синь Хуа знал, что может не выдержать. Хуа Сэньлин знал, что выдержит, но цену, которую придется заплатить, не просчитать заранее.

Принцип был прост и чудовищен одновременно.

Душа Эшэ Лина, истерзанная болью и яростью, готова была покинуть тело — порвать тонкие нити, связывающие ее с миром живых. Чтобы удержать ее, нужно было создать связь. Но одного якоря мало — боль слишком сильна. Четыре человека, стоящие по кругу, должны были стать противовесом. Каждый из них брал на себя часть той тьмы, что тянула Эшэ Лина вниз.

Гуан Фэн первым ощутил, как мир вокруг перестал подчиняться порядку. Он открыл внутреннее зрение — и чуть не закричал. Перед ним простиралась бездна, которая тянулась к Эшэ Лину чёрными нитями ци. Каждая нить было воспоминанием: вспышка клинка, чей-то крик, запах крови, холод стали у горла, предательство, удар в спину, пустота в глазах того, кого любил...

— Принимаем, — прошептал Гуан Фэн.

Они не видели друг друга глазами — только внутренним зрением. Но связь между ними вспыхнула мгновенно, словно четыре сосуда, соединенные тонкими трубками. Энергия, что вытекала из Эшэ Лина, должна была распределиться между ними поровну.

Но, кажется, эти твари решили действовать иначе.

Гуай Шао почувствовал давление вторым. Нить ци впилась в его солнечное сплетение. Мир перед внутренним взором взорвался алым. Это была не его боль. Это была боль Эшэ Лина. Момент, когда клинок вошел в плоть. Не в его плоть — но тело Гуай Шао выгнулось, словно удар пришелся по нему. Он закусил губу до крови, чтобы не закричать. Кровь — соленая, теплая — потекла по подбородку, и тени жадно слизнули ее.

— Держись, — мысль пришла откуда-то справа. Синь Хуа. — Если упадешь — порвется круг. Он умрет.

Гуай Шао не ответил. Он не мог. Язык словно присох к небу, а челюсти свело судорогой. Он просто кивнул сам себе и принял следующую волну.

Синь Хуа было хуже всех. Не потому, что он был слабее — просто его связь с Эшэ Лином оказалась сильнее, чувствительнее. Когда тени заползали в его разум, они несли не только боль, но и отчаяние, безысходность. Ту самую тоску, когда хочется перестать дышать, потому что дышать больше незачем.

Он чувствовал, как его собственное сердце замедляет бег. Как мысли становятся чужими и тяжелыми. Как внутри разливается ледяное спокойствие смерти.

«Нет.»

Он вцепился в это «нет» зубами, ногтями, каждой частью своего тела. Он не имел права провалиться в эту бездну. Если он провалится — он утянет за собой Эшэ. Они оба канут в черноту. А Синь Хуа уже был готов последовать за ним до конца.

Хуа Сэньлин не двигался. Не потому, что ему было легко. Ему было хуже всех.

Тени, коснувшись его, словно опешили на мгновение. Они ожидали сопротивления, страха, боли, а наткнулись на пустоту. Хуа Сэньлин не закрывался от них. Он распахнулся настежь, впуская всю тьму разом, без остатка.

И тьма хлынула в него, как вода в опрокинутый кувшин.

Он принял на себя удар, предназначенный для всех четверых. Боль, отчаяние, ярость, страх — все это он вобрал в себя, не позволяя ни капли уйти к остальным. Его тело сотрясала мелкая дрожь, которую невозможно было контролировать. Органы сжимались в спазмах, словно кто-то выкручивал их, как мокрую ткань.

Но лицо оставалось бесстрастным.

Только в уголках губ затаилась тень. Хуа Сэньлин знал, что так и будет. Знал с того момента, как Гуан Фэн предложил этот ритуал. Он не сказал ни слова, не попросил другой участи. Потому что кто-то должен был взять на себя это. Потому что Гуай Шао молод и горяч, Синь Хуа слишком чувствителен, а Гуан Фэн — ведущий, он должен сохранить ясность мысли до конца. В какой-то степени Хуа Сэньлин почувствовал себя в долгу, что не смог спасти другого. Поэтому хотел помочь хотя бы этим господам.

Это не значило, что остальным стало легко. Тени уже вцепились в них, прежде чем Хуа Сэньлин успел перехватить удар. Гуай Шао, Гуан Фэн, Синь Хуа приняли на себя отголоски — первые, самые сильные всплески боли и отчаяния, которые не успели миновать их сознания. Но основная тяжесть, та чудовищная лавина, что грозила раздавить Эшэ Лина, теперь стекалась к нему одному.

Тени напирали. Они чувствовали его силу и злились. Им нужна была легкая добыча, испуганная жертва, а не этот невозмутимый юноша с пустыми глазами и стальной волей. Они пытались пробить брешь, находили самые тонкие места, давили на самые больные точки, но Хуа Сэньлин стоял.

В центре круга Эшэ Лин медленно возвращался к себе. Его дыхание, ещё недавно прерывистое и хриплое, теперь выравнивалось, как великая река после паводка, возвращающаяся в свои берега. Глаза, прежде затуманенные яростью и болью, начали фокусироваться, но в них не было облегчения. Только глубокая, животная усталость.

— Вы...

— Молчи. Сосредоточься на себе.

Они продолжали, пока тени не начали отступать, нехотя отпуская свою добычу. Холод рассеивался, но после него оставалась ломота в костях и странная пустота, будто часть души была вырвана вместе с тьмой.

Когда всё закончилось, Гуан Фэн открыл глаза. Его усталый взгляд упал на Эшэ Лина.

— Тебе нужно время, чтобы восстановиться.

Эшэ раздраженно кивнул. Слова казались ему теперь ненужными. Что можно сказать тем, кто заглянул в бездну вместе с тобой? Синь Хуа улыбнулся, но его лицо было бледным, а в глазах ещё плавали остатки ужаса.

— Мы с тобой, Эшэ. Отдыхай.

Холод оттолкнувшей ладони. Часть 2. (被推开的手的冰冷)

— Спасибо вам за помощь, господин Хуа. — Сказал Гуан Фэн.

Голос у него был вежливый, но в самой сердцевине этой вежливости, под тщательно отточенными интонациями, чувствовалась какая-то тонкая, натянутая струна — не то чтобы фальшивая, скорее, звенящая от напряжения, которое он не мог, да и не хотел скрывать до конца.

— Мне было несложно, — ответил Хуа Сэньлин.

Голос его лился ровно, как вода по камню, и маска на лице оставалась всё той же — безупречно холодной, точно вырезанной из куска нефрита. Но если бы кто-то смотрел очень внимательно, если бы кто-то умел читать не в глазах даже, а в той едва уловимой тени, что залегает в уголках губ, он бы заметил: там, в самой глубине, что-то дрогнуло. То ли насмешка над всей этой ситуацией, то ли усталость человека, который слишком часто видел, как чужая преданность становится стеной между ним и другими людьми.

— Хотя ваш друг явно этому не рад.

— Не обижайтесь на него. — Подхватил Синь Хуа.

Говорящий вздохнул, и в этом вздохе смешалось всё: и понимание, и какая-то появившаяся привычка оправдывать того, кто за его спиной застыл неподвижным изваянием, и, быть может, толика вины за то, что приходится вот так объяснять очевидное.

Взгляд его на мгновение скользнул в сторону — туда, где лежал Эшэ Лин. Скользнул и вернулся обратно, к Хуа Сэньлину. И в этом коротком движении было что-то от человека, который привык носить в себе тяжесть чужих обид и считать это чем-то само собой разумеющимся.

— Хуа Сэньлин, — сказал он потом, и в голосе его появилась другая интонация — более живая, более человеческая, будто он наконец позволил себе отставить в сторону положенную по этикету маску, — а расскажи что-нибудь о человеке, которого ты ищешь? Я бывал во владениях Князя Пустоши. Кто знает, может быть, наши пути когда-нибудь пересекались незримо, и я смогу помочь с поиском.

Так люди предлагают помощь не потому, что должны, а потому что иначе уже не могут. Потому что, увидев однажды в чужих глазах отблеск той самой тоски, которую сам носишь в себе, уже невозможно пройти мимо, сделав вид, что ничего не заметил.

—...

Юноша в маске замер. Как описать столь прекрасного человека? Как передать словами то, что жило в сердце трепетным пламенем?

Голос его, обычно ровный, вдруг дрогнул. Смягчился. Стал тем, чем никогда не позволял себе быть на людях — живым. Словно лепесток, упавший на воду и оставшийся лежать на поверхности, не в силах утонуть и не в силах взлететь обратно.

— Он...Элегантный и красивый.

Он замолчал. Взгляд его уплыл куда-то вдаль — за стену, за горизонт, туда, где этот человек всё ещё существовал, всё ещё ждал, всё ещё дышал одним с ним воздухом, пусть и в другом краю этой бескрайней земли.

Маска скрывала лицо. Но тело — глупое, непослушное тело, которое не умело лгать так же искусно, как голос, — выдавало всё. Лёгкий наклон головы, будто он прислушивался к чему-то, чего никто кроме него слышать не мог. Пальцы сжались, просто вспомнив, как когда-то сжимались вокруг чего-то тёплого и живого. Едва уловимая дрожь в плечах — та самая, что рождается не от холода, а от слишком долго сдерживаемой нежности.

Этот человек значил для него больше, чем он мог или хотел выразить. Больше, чем позволяли приличия. Больше, чем позволяла гордость. Больше, чем позволяла сама эта проклятая маска, за которой можно было спрятать лицо, но не душу.

— Он... — снова заговорил Хуа Сэньлин, и голос его ушёл ещё глубже, ещё тише, став почти шёпотом. — Рядом с ним... моё сердце успокаивалось. А ум прояснялся.

И в этом признании, сорвавшемся с губ почти против воли, было столько обнажённой, незащищённой правды, что становилось больно смотреть. Потому что только тот, кто долгие годы жил в вечном смятении, в вечной буре собственных демонов, мог так говорить о человеке, который стал для него тихой гаванью.

— Он как тихий вечер после долгого дня. Когда он рядом, всё вокруг будто замирает. Его движения плавные, словно танцующий ветер, а голос... его голос похож на шёпот листьев в осеннем лесу.

Он будто ловил ускользающие образы, пытаясь заключить невыразимое в слова.

— Он красив, но не той красотой, что бросается в глаза. Его красота... она в деталях. В том, как он улыбается, чуть склонив голову, или в том, как его глаза светятся, когда он говорит о чём-то, что ему дорого. Он... он как луна, которая освещает тьму, не пытаясь её прогнать.

Голос дрогнул. Хуа Сэньлин слегка отвернулся, словно стыдясь собственной откровенности.

— С ним я чувствовал себя... другим. Более цельным. Он видел во мне то, чего я сам в себе не замечал. И... я хочу найти его. Я должен найти его.

Синь Хуа слушал, не перебивая. Его глаза, обычно весёлые и беззаботные, сейчас отражали глубокое понимание. Он видел, как обычно сдержанный и холодный Хуа Сэньлин преображается, говоря об этом человеке.

— Похоже, он действительно особенный человек, — тихо сказал он. И в его голосе не было ни капли насмешки, только искреннее участие. — Мы поможем тебе найти его.

Хуа Сэньлин кивнул, но промолчал.

Гуай Шао, до сих пор молча наблюдавший, наконец нарушил тишину:

— Если он во владениях Князя Пустоши, то мы найдём его. Но если он стал игрушкой Куан Нюэ... Тебе сложно будет его у него отобрать, друг мой. Я бы сказал, что невозможно, скорей ты умрёшь.

Хуа Сэньлин снова кивнул.

— Я знаю. Но он того стоит.

— Гуай Шао...

— Вы уверены, Принц?

— Да.

— Хорошо.

Гуай Шао развернулся и исчез в сгущающихся сумерках.

— Господин Хуа, может прогуляемся? В лагере заканчивается вода, надо бы пополнить запасы, что скажете?

Юноша улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое.

— Хорошо.

Они двинулись к озеру.

Хуа Сэньлин шёл чуть позади, и в его походке — ровной, размеренной, ни на шаг не ускорившейся и не замедлившейся — внимательный глаз мог бы уловить едва заметную перемену. Словно человек, долго нёсший на плечах тяжёлый груз, наконец позволил себе на мгновение переложить его с одного плеча на другое. В голосе, которым он отвечал на случайные замечания спутника, всё ещё звучала привычная ровность, но где-то в подтексте, в тех неуловимых обертонах, что доступны лишь тому, кто умеет слушать молчание между словами, проскользнула тень облегчения.

Лагерь оставался за спиной. Там, у костра, тени уже начали удлиняться, теряя чёткость очертаний, расползаясь по земле липкой вечерней мглой. Воздух с каждой минутой наливался холодом — той особой, пронзительной свежестью, что предшествует ночи в пустыне, когда песок, нагретый за день, начинает отдавать тепло небу, и каждый вдох становится глубже и легче.

Синь Хуа первым достиг воды.

Он присел на корточки у самого края — осторожно, почти благоговейно, будто приближался не к простому озеру. Пальцы его коснулись глади. В это мгновение случилось то, что случается всегда, когда человек вмешивается в совершенство природы: зеркальная поверхность дрогнула, пошла рябью, рассыпалась.

Круги расходились от его руки медленно, величественно, унося с собой отражение его собственной тени. И тень эта — всего на миг, всего на одно короткое мгновение — распалась на сотни дрожащих осколков, прежде чем волны успокоились и позволили ей собраться вновь. Синь Хуа наполнил флягу, и несколько капель, сорвавшихся с горлышка, упали обратно в озеро. Они блеснули на лету — серебряными бусинами, выскользнувшими из невидимой нити, — и исчезли в тёмной глубине, оставив после себя лишь лёгкую рябь, что быстро растаяла, не оставив следа.

Хуа Сэньлин стоял в нескольких шагах.

Взгляд его скользил по барханам. Линии тянулись одна за другой, переплетались, расходились и снова сходились, чтобы через час исчезнуть бесследно. Мысли его были далеко. Не здесь, не у этого озера, не в этом вечере. Они блуждали в лабиринтах воспоминаний — тех самых, куда он запрещал себе заходить слишком часто, потому что знал: из некоторых лабиринтов нет выхода.

Но что-то заставило его обернуться.

Трудно сказать, что именно. Может быть, тихий всплеск воды. Может быть, игра света на закатной глади. А может быть, то шестое чувство, что просыпается в человеке, когда он не один в пустыне, когда рядом есть кто-то, чьё присутствие требует хотя бы краем глаза, хотя бы краем сознания отслеживать — всё ли в порядке.

Взгляд его упал на фигуру Синь Хуа, склонившегося над водой. И что-то в этой картине — в том, как тот сидел на корточках, в том, как вода стекала с его пальцев, в том, как закат золотил край его рукава, — заставило Хуа Сэньлина замереть на мгновение.

А потом он медленно подошёл ближе.

Он не знал, зачем. Ноги сами понесли его к воде, и только оказавшись у самого края, почти рядом с Синь Хуа, он остановился и заглянул в озеро.

Вода отражала небо.

Синева смешивалась с золотом, золото перетекало в пурпур, пурпур таял в лиловых сумерках — вся эта невероятная, невозможная красота закатного часа плескалась у его ног, переливаясь, дыша, живя своей собственной жизнью.

И на мгновение — всего на одно короткое, украденное у реальности мгновение — ему показалось. Показалось, что в этих бликах, в этой игре света и тени, в этом танце золота и синевы он видит знакомые черты. Те самые. Что снились ему ночами. Что вставали перед глазами в самый неподходящий момент. Что жили под веками, не желая исчезать, несмотря на время, расстояния и саму безнадёжность этого поиска.

Образ возник из ничего — и рассыпался в ничто.

Как те узоры на песке, что ветер рисует лишь затем, чтобы стереть через час. Как отражение луны в воде, что дробится от малейшего дуновения ветра.

Осталось лишь лёгкое сожаление.

— Вода холодная. Я удивлён.

Голос Синь Хуа разорвал тишину. Он встряхнул рукой, сбрасывая капли, и улыбнулся. Его глаза сверкнули любопытством.

Хуа Сэньлина задержать взгляд на его лице дольше положенного? Просто вежливость? Или, может быть, в этом живом блеске чужих глаз, в этой простой, незамутнённой радости от того, что вода оказалась прохладной, ему почудилось что-то давно забытое? Что-то, чего он сам лишил себя много лет назад, спрятав лицо под маской, а душу — под слоями сдержанности и молчания?

— Подземные воды, даже в жарком климате, сохраняют низкую температуру, так как меньше подвержены нагреву солнца. К тому же в оазисах обычно есть растительность, которая создает тень и защищает воду от прямого воздействия солнца. Это помогает ей оставаться прохладной.

Голос его звучал ровно, почти монотонно. Почему люди, которые знают больше других, так часто говорят об этом бесстрастно? Может быть, потому что знания — тяжёлая ноша? Или потому что за каждым фактом, произнесённым вслух, стоит долгий путь проб и ошибок, о котором не расскажешь в двух словах, да и незачем?

А может быть, дело в другом: чем глубже человек понимает устройство мира, тем яснее осознаёт, что слова всё равно не способны передать главного. И остаётся только одно — говорить ровно, сухо, по делу, оставляя всё остальное там, где ему и место: в тишине между фразами.

Синь Хуа рассмеялся. Его смех прозвучал легко и непринуждённо.

И опять невольно захотелось задуматься: отчего одни люди смеются часто и просто, а другие — почти никогда? От природы так вышло? Или жизнь учит по-разному: одного — открытости, другого — осторожности, одного — доверчивости, другого — вечному ожиданию подвоха?

Может быть, дело даже не в жизни, а в том, кого ты встретил на своём пути. Кто согрел тебя своим теплом, а кто оставил после себя лишь холод, с которым ты так и не научился справляться иначе, кроме как отращивая броню там, где когда-то была живая кожа.

— Хэ-хэ, как ты много всего знаешь!

Он поднялся, отряхивая руки. Взглянул на Хуа Сэньлина с восхищением, но в этом восхищении, если присмотреться, сквозила ещё какая-то тень. То ли вопрос без ответа, то ли догадка, которую он пока не решался облечь в слова. А может быть, просто удивление: как можно носить в себе столько всего и при этом оставаться таким... замкнутым? Таким недосягаемым?

Хуа Сэньлин лишь слегка наклонил голову. Маска скрывала лицо, но разве маска может скрыть всё? В уголках его глаз заплясали едва уловимые искорки. Что это было? Смущение от чужого восхищения? Или та редкая, почти забытая улыбка, что прорывается наружу, когда кто-то вдруг замечает в тебе не только холод и отстранённость, но и что-то ещё?

Последние солнечные лучи дрожали на поверхности — золотые паутинки, готовые вот-вот порваться. Синь Хуа невольно задумался: всё в этом мире так? Любая красота, любой свет, любое тепло — лишь на мгновение, лишь до первых звёзд, лишь до того, как ночь накроет землю своим чёрнотой?

— Думаешь... смогу найти?

Голос Хуа Сэньлина прозвучал тихо. Почти беззвучно. Так говорят слова, которые боишься произнести вслух, — потому что, прозвучав, они обретают вес, становятся настоящими, и тогда уже нельзя сделать вид, что вопроса не было.

В его обычно бесстрастных глазах мелькнула тень уязвимости. Почему люди, которые кажутся самыми сильными, самыми несгибаемыми, самыми неприступными, в какие-то моменты становятся такими... хрупкими? Потому что за каждым «я справлюсь сам» прячется тихий, почти неслышный крик: «останься со мной, мне страшно»?

«Интересно. Тот, кого он ищет, — он сам знает, как сильно его ждут? Знает ли, что где-то в пустыне, у холодного озера стоит человек в маске и спрашивает у первого встречного, почти чужого человека: «Думаешь, смогу найти?»

Наверное, не знает.

Наверное, так и должно быть — потому что любовь, настоящая любовь, всегда живёт в тишине. В вопросах, на которые нет ответа. В надежде, которая держится на тоненькой ниточке, тоньше тех золотых паутинок заката, что дрожат на свинцовой воде.

Вот-вот порвётся.

Но пока держится.

— Все пути когда-то сходятся. Я уверен, что и он тебя ищет. Мир не такой большой, каким кажется.

Синь Хуа улыбнулся. Он говорил с такой убеждëнностью, будто мог одним словом развеять любые сомнения.

— Принц, никогда бы не подумал, что демоны могут быть так проницательны.

Хуа Сэньлин произнес это с легкой иронией, но в голосе слышалось искреннее удивление. Его пальцы непроизвольно сжали край плаща.

— Что вы... Помощь нужна всем.

Хуа Сэньлин стоял молча, пока его внимание не привлекла тонкая нить, запутавшаяся в темных волосах Синь Хуа.

— У вас что-то застряло в волосах. Могу ли я это убрать?

— А? Правда? А я и не заметил. Да, буду благодарен.

Синь Хуа повернул голову. Его каштановые волосы рассыпались по плечам, словно шелковистый водопад. Хуа Сэньлин осторожно протянул руку. Его пальцы едва коснулись пряди, но нить не поддавалась, будто вплелась в сами волосы.

— Сильно застряло. Вероятно, придётся срезать.

— Хорошо, только...

— Да, я постараюсь срезать меньше волос.

— Хэ-хэ, вы, как всегда, проницательны.

Он опустился на берег, песок мягко подался под его весом.

Хуа Сэньлин порылся в рукаве, и оттуда появился нож — изящный, с рукоятью, украшенной тонкой резьбой. Юноша занёс его над головой Синь Хуа...

— Эй Чжи, ты здесь?! Я...

Как всегда кто-то пришёл в самый неподходящий момент! И ведь теперь ни за что не докажешь, что это было совершенно не то, о чём этот внезапно появившийся тип подумает в первую очередь. И ведь действительно, как тут не подумать всякого? Ночь, берег озера, они одни, один склонился над другим, в руке что-то блестит... Пугающая картина, ничего не скажешь. Особенно если не знать про дурацкую нитку, которая во всём и виновата.

Всё произошло за одно мгновение.

Одно-единственное мгновение, которого хватило, чтобы мир перевернулся с ног на голову и рассыпался в прах. Нож. Длинный, острый, холодный. В руке Хуа Сэньлина. Над головой Синь Хуа. В мозгу у Эшэ что-то щёлкнуло, громко и окончательно, слово сломался позвонок. Всё прочее: мысли, боль, усталость сгорело в одночасье, сметённое ослепляющей, всепоглощающей волной ярости. Это был ужас, гнев и отчаяние, слившиеся воедино. Он даже не понял, как двинулся с места. Тело среагировало само, рванувшись вперёд с такой силой, что кости затрещали. Он врезался в Хуа Сэньлина с таким напором, что тот рухнул на землю. Песок взметнулся вокруг них, как бурная волна.

— Твоя жизнь закончится здесь!

Голос Эшэ Лина прозвучал хрипло сквозь стиснутые зубы. Его пальцы впились в горло Хуа Сэньлина. Воздух вокруг них разом застыл.

Хуа Сэньлин не сопротивлялся сразу. Его глаза расширились от шока. Его пальцы сжали запястье Эшэ Лина. Нож всё ещё был зажат в другой руке, но он не торопился его использовать.

— Ты ошибаешься, — его голос прозвучал резко.

Синь Хуа вскочил на ноги, кровь отхлынула от его лица, а губы побелели.

— Эшэ, стой! Он... он не делал ничего! Стой!

Но Эшэ Лин не слышал ни слов, ни ветра, ни плеска воды о берег. Его сознание, если можно назвать сознанием то состояние, в котором человек перестаёт быть собой и становится лишь сосудом для чужой, давно прошедшей боли — его сознание затянуло в воронку.

В ту самую воронку, что образуется, когда прошлое настигает тебя и не спрашивает, готов ли ты встретиться с ним снова.

В тот самый момент, когда он увидел лезвие над головой Синь Хуа.

— Ты... Ты хотел его убить..! — прошипел он, пальцы впивались в горло Хуа Сэньлина глубже.

Хуа Сэньлин не стал тратить силы на слова. Его лицо уже начало синеть от нехватки воздуха. Внезапно он резко упёрся ногой в живот Эшэ Лина и с силой оттолкнул, вырываясь из захвата.

Эшэ Лин зашатался, болезненный спазм сковал его тело. Жар лихорадки ослабил мышцы. Он на мгновение потерял равновесие. Хуа Сэньлин не упустил шанса: перекатившись в сторону, он схватил упавший нож и метнул его в противника. Лезвие просвистело рядом с виском Эшэ Лина, оставив тонкую кровавую полосу, но он даже не дрогнул.

— Ты... — прохрипел он и бросился вперёд.

Хуа Сэньлин попытался увернуться, но скорость Эшэ Лина, даже ослабленного, была пугающей. Удар в солнечное сплетение заставил его согнуться, а следующий резкий удар коленом в лицо отправил его на землю.

Разум Хуа Сэньлина кричал: «Защищайся!», но тело, только что пережившее наваждение у озера, двигалось медленно, словно во сне. А этот обезумевший от жара и ревности человек дрался с неистовством загнанного тигра. Но мог ли он винить его за это?

Кровь хлынула из носа, но Хуа Сэньлин не сдавался. Он резко выбросил ногу, целясь в колено Эшэ Лина. Тот дёрнулся, но не успел избежать удара. Хруст раздался, но вместо крика боли из его груди вырвался хриплый смех.

— Слабак! — Эшэ хрипло выдохнул, впиваясь пальцами в волосы врага.

Тело Хуа Сэньлина обмякло. Мир поплыл перед глазами. Звуки стали приглушенные. Но перед тем, как погрузиться во тьму, он успел увидеть, как Синь Хуа бросается между ними, хватая Эшэ Лина за руку.

— ХВАТИТ! — крикнул Синь Хуа, его голос дрожал.

Взгляд Эшэ дрогнул, ярость на миг отступила. Он шагнул назад, а потом...

Тьма.

Его ноги подкосились, и он рухнул на землю. Слабость, лихорадка и ярость — всё слилось в один последний удар.

Сколько может выдержать человек? Сколько раз можно черпать из колодца собственных сил, прежде чем колодец иссякнет? Эшэ Лин черпал долго. Очень долго. Он черпал ярость, когда легче было заплакать. Он черпал память, когда легче было забыть. Он черпал готовность защищать, когда легче было отвернуться. И вот колодец опустел. В один миг. Без предупреждения. Без права на второй шанс.

Тишина.

Только тяжёлое дыхание Синь Хуа нарушало её, пока он с ужасом смотрел на двух поверженных мужчин — одного оглушённого, другого — в забытьи.

Не прошло и минуты, как из-за насыпи песка вырвались двое — Гуан Фэн и Гуай Шао, их лица искажены тревогой.

— Ваше Высочество! — Гуан Фэн первым заметил его, но взгляд тут же скользнул по лежащим телам. — Что с ними?

Гуай Шао, не теряя ни секунды, бросился к Эшэ Лину, опустившись на колени рядом. Его пальцы легли на руку. Пульс неровный, но есть. Кожа обжигающе горячая.

— Он в огне... — прошептал он, сжимая зубы. — Лихорадка, и, судя по всему, он ещё и дрался.

Гуан Фэн тем временем наклонился над Хуа Сэньлином. Тот начал приходить в себя, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Что здесь произошло? — Гуан Фэн резко повернулся к Синь Хуа.

Синь Хуа стоял, словно окаменевший. Его пальцы дрожали.

— Это ошибка! — Синь Хуа мотнул головой — Эшэ... он увидел нож и подумал... что господин Хуа... меня... хочет...

Гуай Шао резко поднял голову.

— Эшэ, конечно, импульсивен, но в таких вопросах редко ошибается. А вы уверены, что это неправда? — он кивнул на Хуа Сэньлина, который с трудом поднялся на локти, касаясь пальцами окровавленного носа.

— Я... не собирался... — Хуа Сэньлин хрипло кашлянул, но Гуан Фэн резко поднял руку, заставив его замолчать.

— Позже. Сначала разберёмся с Эшэ.

Он наклонился, подхватив безвольное тело Эшэ Лина. Тот был лёгким — слишком лёгким, болезнь и истощение сделали своё дело.

— Гуай Шао, помоги.

Гуай Шао кивнул, поддерживая Эшэ Лину голову, пока Гуан Фэн поднимал его.

— Мы отнесём его в лагерь. Принц, идите с нами. — Гуан Фэн бросил взгляд на Хуа Сэньлина. — А ты... если сможешь идти, иди. Если нет — оставайся тут. Но если попробуешь что-то...

Он не договорил. В его глазах было предупреждение.

Хуа Сэньлин медленно поднялся, шатаясь.

— Я понял.

Гуан Фэн выдыхнул и, не сказав больше ни слова, развернулся, неся Эшэ Лина к лагерю. Гуай Шао шёл рядом, прикрывая их тыл.

Синь Хуа колебался, глядя на Хуа Сэньлина.

— Ты... ты дойдешь сам?

Тот усмехнулся, вытирая кровь с губ.

— Меня и хуже били.

Синь Хуа кивнул и, бросив последний взгляд на место схватки, побежал догонять остальных.

Одинокая тень входит в Пустошь. (孤影入荒)

Ци Суйхэ прогуливался по окрестностям поместья, осматривая надежность новых печатей, поставленных от разбушевавшейся нечисти. Ветер гнал по земле сухие листья, и они с тихим шелестом цеплялись за полы его халата, словно пытались утянуть его за собой — в ту самую пустоту, что разрасталась в груди с каждым днем. Дела клана шли крайне успешно, но отсутствие вестей о пропавшем брате омрачало его сердце. И эта тьма не рассеивалась даже в ярких лучах полуденного солнца.

К нему подошёл Нян Су, давно доверенное его лицо. Старый слуга двигался бесшумно, но Ци Суйхэ спиной чувствовал его приближение.

— Господин, сегодня наши люди вернулись из четырёх дальних городов. Они расспросили каждого, но никто не видел Второго молодого господина Ци.

Ци Суйхэ промолчал. Он стоял неподвижно, и только тяжёлый выдох, вырвавшийся из самой глубины груди, выдал его состояние.

— Может... Может, это был тот демон из Пустоши? Наших сил недостаточно, чтобы прийти в логово змей. Но мы объездили так много городов и поселений. А господин исчез без следа.

— Глупец... — голос Ци Суйхэ прозвучал тихо, но в этой тишине таилась такая горечь, что Нян Су невольно опустил голову. — Ци Лань всегда бегал за этим Синь Хуа. Надо было сразу избавиться от него. Я слишком медлил.

Он говорил, а перед глазами всё стояло лицо брата — каким оно было в день, когда Ци Лань в последний раз улыбался, думая, что никто не видит. Такая наивная, такая слепая привязанность.

— Теперь... Теперь след моего брата не виден в пыли. Надеюсь, Князь Пустоши на славу поиздевался над ним!

Он ударил кулаком по дереву. Кора впилась в кожу, оставляя красные ссадины, но физическая боль была лишь бледной тенью той, что раздирала его изнутри. Ствол старого клена жалобно скрипнул, и несколько листьев, сорвавшись, медленно закружились в воздухе, падая к его ногам.

Желание вернуться в прошлое и убить Синь Хуа, как только он появился на горизонте, никак его не покидало. Эта навязчивая, горячая, ядовитая мысль пульсировалв в его мозгу. Ещё и убийца их отца до сих пор не найден, сколько бы усилий они ни прикладывали. Ему уже начало казаться, что им был Синь Хуа. Ни одной нити, которая указывала бы на суть.

— Глава, Император Пустоши славится своей проницательностью. Может, направить людей, чтобы они поговорили с ним? И если Второй молодой господин Ци у него, то предложить что-то или кого-то за его освобождение?

Ци Суйхэ медленно повернулся. В его взгляде мелькнуло что-то странное — смесь отчаяния и мрачной решимости. Ветер трепал его чёрные волосы, выбившиеся из-под заколки, и они падали на лицо тонкими змеями, закрывая половину лица.

— Если Ци Лань действительно напал на след этого щенка, то мог угодить в лапы Императора демонов. Эти работорговцы часто поставляют ему живой товар. — Он помолчал, и в горле его пересохло настолько, что слова приходилось выдавливать силой. — Когда я отправлял Синь Хуа, то надеялся... Но не думал, что Ци Лань угодит туда же.

— Те люди, что его видели...

— Те люди — бесполезные черви. — Ци Суйхэ выплюнул эти слова с раздражением. — Я уверен, что они солгали, пустив нас по ложному следу в город Е. Ты сам знаешь, как этот город далёк от земель Пустоши.

Ци Суйхэ рассердился ещё больше. Гнев поднимался изнутри горячей волной, заливая глаза красным. Раньше он пытался не думать о таком исходе просто потому, что все дороги вели далеко от тех земель, но теперь всё сходилось только на Пустоши. За эти несколько месяцев они объездили более трёх десятков городов, практически все деревни и захолустья, но ничего. Будто земля разверзлась и поглотила его брата, не оставив даже воспоминания о нём.

Император демонов был крайне опасным человеком. Слава о нём гремела на всю Поднебесную, но никто не решался напасть первым. Но справедливости ради за последние сто лет никаких инцидентов, в котором был бы замешан Владыка Пустоши, не было.

Да, пропадали люди, скот, но ничего другого не происходило. Самостоятельно он ни на кого не нападал. Разбираться из-за простого люда заклинатели известных школ не хотели. Слишком много стояло на кону.

Ци Суйхэ перевел взгляд на горизонт — туда, где за темной полосой леса через много сотен ли начинались земли Пустоши. Где-то там, возможно, томился его глупый, доверчивый брат. А может, его уже и в живых не было. От этой мысли внутри всё оборвалось, проваливаясь в ледяную бездну.

— Готовь людей, — наконец произнес он. — Мы идём в Пустошь. Если Ци Лань ещё жив — я вырву его из пасти этого демона. Если нет... — он замолчал, и ветер донес запах гари от где-то жженых листьев. — Если нет, я сотру эту землю с лица Поднебесной, даже если мне придется сжечь собственную душу.

Нян Су вздрогнул от этой мысли. За все тридцать лет службы он ни разу не слышал, чтобы Ци Суйхэ говорил таким тоном. В нём не было ни капли привычной холодной расчетливости, один лишь голый, обжигающий пепел отчаяния. Старик хотел что-то сказать, возразить, напомнить о том, что Пустошь — это не просто земли, это логово, из которого ещё никто не возвращался, если сам Владыка не желал их отпустить. Но слова застряли в горле, превратившись в колючий комок.

— Ступай, — бросил Ци Суйхэ, не оборачиваясь. — И пришли ко мне Чан Мина. Пусть принесет карты. Все, какие есть.

Нян Су поклонился и бесшумно исчез, растворившись в тени старой стены. Ци Суйхэ остался один. Ветер стих так же внезапно, как и начался, и воцарившаяся тишина показалась ему насмешкой.

Он поднял руку и провел пальцами по коре дерева, которое только что бил. На шершавой поверхности остались бурые разводы. Ци Суйхэ поднес ладонь к лицу и долго смотрел на алые капли, выступившие из разбитых костяшек. Потом медленно, словно пробуя на вкус, слизнул их. Металлический привкус заполнил рот, возвращая его в реальность.

Реальность была отвратительна.

---

Чан Мин явился спустя полчаса. Он был старше Нян Су, но держался прямей. В его мутных от катаракты глазах иногда проскальзывало нечто такое, от чего даже у самых закаленных воинов пробегал холодок по спине. Чан Мин служил ещё их отцу. Видел взлет и падение клана, пережил ту страшную ночь, когда убили старого главу, и ни разу не проронил ни слезинки. Сегодня же, глядя на молодого господина, он впервые за долгие годы ощутил подступающую к горлу горечь.

— Карты, господин, — старик развернул на каменном столе огромный свиток. Края его пожелтели, а на сгибах ткань истрепалась до дыр. — Здесь все земли от Западных пределов до Восточного моря. Пустошь обозначена вот тут.

Сухой, скрюченный артритом палец ткнул в область, закрашенную черной тушью. Там не было ни городов, ни рек, ни гор, а лишь пустота и иероглифы, предупреждающие о смертельной опасности.

— При жизни бывшего главы клана, — тихо заговорил Чан Мин, — мы пытались отправить туда разведчиков. Трижды. Из первой группы не вернулся никто. Вторая дошла до границы и пропала без вести. Третья... — он запнулся. — Третья вернулась. Через полгода. Их нашли в горах, в тридцати ли от нашего поместья. Всех. Тридцать человек. Они стояли на поляне, господин, и улыбались. У каждого на груди была вырезана метка Пустоши.

Ци Суйхэ молчал, вглядываясь в черное пятно на карте.

— И что с ними стало?

— Они были мертвы, господин. Уже полгода. Кто-то очень искусно сохранял тела, привел их обратно и расставил, как солдат. — Голос Чан Мина дрогнул. — Владыка демонов не любит, когда нарушают его покой. Он не нападает первым, но и пощады не знает.

— Значит, мне придется стать первым, кто нарушит его покой и останется в живых, — Ци Суйхэ оторвал взгляд от карты и посмотрел на старика. В его глазах плясали безумные огоньки. — Скажи, Чан Мин, ты боишься смерти?

— Я слишком стар, чтобы её бояться, господин. Я боюсь лишь одного — не выполнить свой долг.

— Тогда готовься. Мы выступаем через три дня.

---

Три дня пролетели как одно мгновение. Ци Суйхэ почти не спал — всё время проводил в зале для тренировок, оттачивая удары мечом до тех пор, пока мышцы не начинали гореть огнем. Он знал, что против Императора демонов его мастерство — ничто, но бездействие было хуже смерти.

На рассвете четвертого дня отряд из пятидесяти лучших воинов клана Ци выступил в сторону Пустоши. Ци Суйхэ ехал впереди на вороном жеребце. Его длинные волосы, стянутые в высокий хвост, развевались на ветру волнами. Он не оглядывался на поместье, не прощался взглядом с родными стенами. Если суждено погибнуть, то погибнет с мечом в руке, глядя в лицо врагу.

Дорога заняла несколько дней. С каждым переходом пейзаж менялся — цветущие луга сменялись выжженной солнцем степью, степь — каменистыми пустошами, а те, в свою очередь, уступали место предгорьям, поросшим чахлым кустарником. Воздух становился суше и холоднее, и даже днем солнце не грело, а лишь слепило глаза, отражаясь от серых скал.

Наконец они достигли границы.

Это не было стеной или рекой — просто невидимая черта, за которой мир менялся неуловимо, но необратимо. Трава здесь росла редкими пучками, и в ней не стрекотали цикады. Небо, ещё утром ясное, затянуло мутной пеленой, и солнце превратилось в бледный, почти призрачный диск. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.

— Господин, — Нян Су подъехал ближе, его голос звучал приглушенно и осторожно. — Дальше только Пустошь. Может, разбить лагерь здесь, а на разведку отправить малый отряд?

— Нет, — отрезал Ци Суйхэ. — Если мы пойдем малым отрядом, нас перебьют поодиночке. Дальше идем все вместе. Или мы войдем в эти земли как воины, или не войдем вообще.

Он первым пересек незримую границу.

И мир вокруг взорвался криком.

Крики были полны боли и ярости, они проникали в самое нутро, выворачивали душу наизнанку. Лошади встали на дыбы, некоторые сбросили седоков и бросились наутек, но далеко убежать не успели — земля под их копытами внезапно расступилась, и животные провалились, даже не успев издать звука.

— Спокойно! — Ци Суйхэ осадил своего жеребца, который дрожал всем телом, но слушался хозяина. — Это всего лишь иллюзия. Не верьте своим ушам!

Крики стихли так же внезапно, как и начались. Наступила тишина — ещё более зловещая, чем прежде. Из расступившейся земли, поглотившей лошадей, начал подниматься туман. Густой, белый, как парное молоко, он стелился по земле, обволакивал ноги, поднимался всё выше, затягивая отряд в свою влажную утробу.

— Держитесь друг друга! — крикнул Чан Мин, но его голос потонул в тумане, исказился, размножился эхом, которое пришло отовсюду и ниоткуда одновременно.

Ци Суйхэ выхватил меч. Лезвие вспыхнуло золотистым светом — на клинок были нанесены защитные заклинания, которые он сам же и активировал перед выходом. Свет разогнал туман в радиусе нескольких шагов. И он успел заметить, что отряд всё ещё рядом. Люди стоят, сбившись в кучу, сжимая оружие побелевшими пальцами.

— В круг! — скомандовал он. — Спиной к спине!

Пятьдесят человек мгновенно перестроились, образовав живое кольцо. Туман напирал, пытался прорваться сквозь свет мечей, но пока заклинания держались. Пока.

— Что это, господин? — спросил молодой адепт, стоявший слева от Ци Суйхэ. Голос его срывался на фальцет.

— Нас не хотят убивать прямо сейчас. Нас хотят напугать, заставить повернуть назад.

— И что нам делать?

— Идти дальше.

Они двинулись сквозь туман, плотной группой, освещая путь сиянием клинков. Сколько времени прошло — час, два, день? — никто не мог сказать. В этой белой мгле время потеряло смысл. Иногда из тумана доносились голоса. Многие срывались, хотели броситься на зов, но старшие братья удерживали их силой.

— Это обман! — кричал Чан Мин. — Не слушайте!

Ци Суйхэ слышал голос брата. Ци Лань звал его, жалобно, по-детски, как в те времена, когда они были маленькими и прятались от грозы в старой беседке.

— Суйхэ, мне страшно... Здесь темно... Забери меня отсюда...

У него свело скулы от усилия, которое потребовалось, чтобы не откликнуться. Пальцы, сжимавшие рукоять меча, побелели до прозрачности.

— Ци Лань, — прошептал он одними губами. — Я иду, брат. Потерпи.

Туман рассеялся так же внезапно, как и появился. Отряд замер, моргая от неожиданно яркого света. Здесь, в Пустоши, светило настоящее солнце, яркое и теплое, и небо было синим, и трава зеленой. Они стояли посреди цветущего луга, усеянного алыми маками.

— Это... — начал кто-то, но не закончил.

Впереди, на небольшом холме, возвышался дворец. Он был прекрасен — каменные стены, изогнутые черепичные крыши, увитые глицинией галереи. Он напоминал летнюю резиденцию императора, ту, что показывают на старинных свитках. Воздух здесь пах медом и цветами, и где-то вдалеке журчала вода.

— Красиво, — выдохнул молодой адепт. — Как во сне.

— В том-то и дело, — мрачно отозвался Чан Мин. — Именно так выглядят сны, от которых не просыпаются.

Ци Суйхэ первым двинулся к дворцу. Ступая по мягкой траве, вдыхая сладкий воздух, он чувствовал, как напряжение последних дней понемногу отпускает. Хотелось лечь прямо здесь, среди маков, закрыть глаза и забыть обо всем.

Он резко остановился и полоснул себя мечом по ладони. Боль обожгла, разгоняя дурман.

— Это тоже иллюзия! — крикнул он, оборачиваясь к отряду. — Не расслабляйтесь! Здесь всё — ловушка!

Но было поздно. Несколько человек уже лежали на траве, улыбаясь блаженными улыбками. Из их ртов, носов, ушей выползали тонкие алые нити, уходящие вглубь цветущей почвы.

— Маки! — закричал Нян Су. — Они высасывают ци!

Ци Суйхэ взмахнул мечом, посылая в траву волну режущего ветра. Тысячи лепестков взметнулись в воздух, закружились в багровом вихре, но корни, успевшие вцепиться в тела людей, не отпускали их. Трое были мертвы, прежде чем кто-то успел моргнуть. Ещё двое, хоть и живы, лежали без сознания, с серыми, как пепел, лицами.

— Проклятье! — Чан Мин опустился на колени рядом с одним из раненых и влил ему в рот содержимое фляги. — Держись, парень, слышишь? Держись!

Ци Суйхэ стоял над телами погибших и смотрел на дворец. Теперь, когда дурман спал, он видел то, что скрывалось за прекрасным фасадом.

— Умно, — раздался голос. Тихий, спокойный, почти ласковый. — Очень немногие проходят сквозь туман и маковое поле. Похвально.

Из-за дерева вышел человек. Он был высок, строен, одет в простые черные одежды с доспехами. Длинные черные волосы, забранные в низкий хвост, падали на спину тяжелой волной. Лицо его было прекрасно той ледяной, нечеловеческой красотой, от которой захватывает дух и леденеет кровь.

Он улыбался. Уголки губ приподнялись ровно настолько, чтобы эта улыбка не казалась угрожающей, но и дружелюбной её назвать было нельзя.

— Ци Суйхэ, глава клана Ци, — продолжил он, останавливаясь в десяти шагах от отряда. — Мы ждали гостей из человеческого мира. Правда, думали, что придёт всего несколько разведчиков. Люди — такая обуза, не находишь? Они умирают, и это так... неудобно.

— Где мой брат?

Демон стоял, чуть склонив голову, рассматривая людей с ленивым любопытством. Обычный страж, каких много на границах Пустоши. Обычный — и одновременно опасный, как любая тварь, дорвавшаяся до власти над жизнью и смертью.

Ци Суйхэ шагнул вперед, сжимая меч.

— Ци Лань. Второй господин клана Ци. Он должен быть здесь.

— Здесь? — Демон усмехнулся. — В Пустоши? С чего ты взял, благородный господин?

— Следы вели сюда.

— Следы, значит. — Демон пожал плечами. — Мало ли куда ведут следы. Люди теряются, люди пропадают. Но ко мне лично никто из Ци не заходил. Я бы запомнил.

— Ты лжешь.

— Я не лгу, — голос демона оставался спокойным, даже скучающим. — Мне незачем. Если бы твой брат сунулся в Пустошь, я бы знал. Если бы его убили, я бы знал. Если бы он прошел мимо меня — я бы тем более знал. Но не было никого. Ни Ци Ланя, ни других Ци. Вообще никого из вашего клана за последние полгода.

— Этого не может быть.

— Здесь ты ничего не найдешь.

Демон развернулся, собираясь уходить. Сделал шаг, второй...

— Ты сказал, что моего брата здесь нет. — Ци Суйхэ медленно поднял меч, направляя острие в грудь демона. — Но я не верю тебе.

— Что ж значит очередной не самый умный человек.

— Я не уйду отсюда, пока не поговорю с тем, кто знает наверняка.

Демон прищурился.

— Ты хочешь к Владыке?

— Я хочу правды. Если моего брата здесь нет, пусть Император Пустоши скажет мне это лично. Тогда я уйду.

Демон смотрел на человека. И впервые в его глазах мелькнуло нечто, похожее на интерес.

— Ты понимаешь, о чем просишь? Владыка не разговаривает с каждым, кто переступает границу. Для него ты — муравей. Меньше, чем муравей.

— Мне всё равно.

— Тебя могут убить. Прямо там, во дворце. Даже не дав сказать ни слова.

— Мне всё равно.

— Твои люди погибнут.

— Они знают, на что шли.

Демон молчал долго.

— Сумасшедший, — наконец выдохнул он. И добавил почти уважительно: — Совсем сумасшедший.

— Проводи нас, — сказал Ци Суйхэ. — Или убирайся с дороги, и мы пойдем сами.

Демон покачал головой. Помедлил — и вдруг усмехнулся.

— Знаешь, за пятьсот лет службы я впервые вижу человека, который требует аудиенции у Владыки, как равный. — Он оскалился, но в этом оскале не было угрозы. — Ладно. Я провожу вас до дворца. Дальше — как повезет. Если Владыка захочет вас видеть — увидите. Если нет...

— Нам не нужна защита.

— Идиот. Защита нужна всем. Особенно таким, как ты.

Он развернулся и пошел вперед, не оглядываясь. Ци Суйхэ двинулся следом. За ним весь отряд.

Дорога до дворца заняла меньше времени, чем можно было ожидать. Туман расступился перед ними, маковое поле пропустило, не тронув.

Дворец приближался. Теперь, вблизи, он уже не казался прекрасным сном — скорее наваждением, слишком правильным, слишком совершенным, чтобы быть настоящим. Стены его были сложены из камня, который менял цвет в зависимости от освещения, крыши изгибались причудливыми дугами, а в воздухе пахло чем-то сладким и чуть горьковатым одновременно.

— Ждите здесь, — бросил демон, когда они подошли к воротам. — Я доложу.

Он исчез за тяжелыми створками, оставив людей стоять под стенами дворца. Воины клана Ци переглядывались, но молчали. Ци Суйхэ стоял неподвижно, глядя на резные ворота, и в голове его билась одна-единственная мысль: «Ци Лань, держись. Я иду».

Время тянулось бесконечно. Солнце — или то, что здесь заменяло солнце, — медленно ползло по небу, отбрасывая длинные тени. Где-то внутри дворца слышались приглушенные звуки: шаги, голоса, смех. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не замечая горстки людей, замерших у ворот.

Наконец створки дрогнули и начали открываться.

На пороге стоял уже другой демон. Выше, статнее, в черных одеждах, расшитых серебряными нитями. Лицо его было прекрасно той ледяной, нечеловеческой красотой, от которой захватывало дух и холодела кровь. Длинные черные волосы струились по плечам, глаза горели ровным золотистым светом.

— Ци Суйхэ, — произнес он. Голос его звучал тихо.— Глава клана Ци. Проходи. Владыка согласен тебя принять.

Чан Мин за спиной господина судорожно вздохнул. Нян Су побелел. Воины замерли, задержав руки на мечах.

Ци Суйхэ шагнул вперед.

— Один, — добавил демон. — Только ты. Остальные останутся здесь. Если попытаются войти — умрут.

— Господин... — начал Нян Су.

— Останьтесь. — Ци Суйхэ даже не обернулся. — Я вернусь.

Он вошел в ворота, и створки сомкнулись за его спиной с тихим, почти неслышным шелестом.

Внутри дворец оказался еще прекраснее и еще страшнее, чем снаружи. Галереи уходили в бесконечность, колонны поднимались к невидимому потолку, а воздух был наполнен ароматами, от которых кружилась голова. Ци Суйхэ шел за демоном, сжимая рукоять меча, и считал шаги, чтобы не потерять связь с реальностью.

Сто двадцать три шага.

Сто двадцать четыре.

Сто двадцать пять.

Демон остановился перед тяжелыми дверями, покрытыми затейливой резьбой.

— Владыка там, — сказал он. — Входи.

Ци Суйхэ толкнул дверь.

И замер на пороге.

В огромном зале, залитом мягким золотистым светом, на возвышении сидел Князь Пустоши. Император демонов. Владыка этих земель, о котором слагали легенды и которого боялись больше смерти.

Он был прекрасен. Прекраснее любого человека, любого демона, любой ожиданий. Длинные черные волосы рассыпались по плечам, глаза цвета расплавленного золота смотрели спокойно и равнодушно, на губах играла легкая, почти ласковая улыбка. Он был одет в простые ало-черные одежды.

— Ци Суйхэ, — произнес Владыка.

Ци Суйхэ шагнул вперед. Потом еще. Остановился в десяти шагах от трона, глядя прямо в золотые глаза.

— Где мой брат? — спросил он.

— Твой брат, — наконец сказал он, — не приходил в Пустошь.

Ци Суйхэ вздрогнул и оскалился.

— Я не верю.

— Это твое право. — Владыка улыбнулся — чуть шире, чуть теплее. — Но это правда. Ци Ланя здесь нет. И никогда не было.

— Следы...

— Следы ведут туда, куда их ведут. — Владыка перебил его мягко, но не терпяще возражений. — Кто-то очень хотел, чтобы ты пришел сюда. Кто-то подставил тебе плечо, подтолкнул в спину и указал дорогу.

Ци Суйхэ молчал. В голове его крутились слова, лица, события последних месяцев. Свидетели, которые видели Ци Ланя в городе Е. Торговцы, которые клялись, что брат направлялся к Пустоши. Следы, которые вели сюда, как ниточка, за которой он шел, не смея остановиться.

— Кто? — выдохнул он.

— Этого я не знаю. — Владыка покачал головой. — Мне нет дела до ваших человеческих интриг. Но одно я знаю точно: твоего брата здесь нет. И не было. А теперь уходи.

— Но...

— Ты получил, что хотел. Правду. — В золотых глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость. — Я не жажду войны с людским миром. Мне не нужны твои воины, твоя месть и твое отчаяние. Уходи. Ищи брата в другом месте.

Ци Суйхэ стоял, сжимая меч, и боролся с желанием броситься вперед, заставить говорить, вытрясти правду любой ценой. Но где-то в глубине души, там, где еще оставалась крупица здравого смысла, он понимал: Владыка не лжет. Для лжи ему нужно хотя бы минимальное уважение к собеседнику. А здесь... здесь была только бездна. Та самая пустота, что разрасталась в груди самого Ци Суйхэ.

— Если я узнаю, что ты солгал... — начал он.

— Ты не узнаешь. — Владыка поднялся с трона. — Потому что это правда. Твои люди ждут.

Он начертал на воздухе что-то пальцами — и Ци Суйхэ обнаружил себя стоящим за воротами дворца, лицом к лицу с собственным отрядом.

— Господин! — Нян Су бросился к нему. — Вы живы! Что случилось? Что он сказал?

Ци Суйхэ молчал. Смотрел на ворота, которые медленно закрывались, отрезая путь назад.

— Господин?

— Его здесь нет, — наконец сказал он. Голос его звучал глухо, как из могилы. — Никогда не было. Мы искали не там.

— Но следы...

— Следы вели сюда, потому что кто-то хотел, чтобы мы пришли сюда. — Он перевел взгляд на горизонт. — Кто-то играет с нами. И я найду этого кого-то, даже если придется сжечь всю Поднебесную.

— Думаете, это мог быть убийца вашего отца?

Он развернулся и пошел прочь от Пустоши.

Отряд двинулся за ним. Молча, не задавая вопросов.

Во дворце Владыка снова сел на трон и задумчиво посмотрел на дверь, за которой только что скрылся странный человек.

— Интересный экземпляр, — пробормотал он. — Жаль, что не мой. Вэй Инцзы?

Девушка вышла из-за колонны.

— Найди этого отпрыска клана Ци.

— Да, господин.

Порог вечности. Часть 1. (永恒的边缘。)

Эшэ... Эшэ... Эшэ...

Имя звучало навязчиво, пока Эшэ Лин с трудом разлеплял веки. Перед ним, окутанный сизой дымкой, стоял Князь Пустоши. Его силуэт колебался, из-за чего Эшэ стало подташнивать.

Как же слеп бывает человек, считающий себя хозяином положения. В своей гордыне он не замечает, как петля на его шее затягивается туже с каждым сделанным вдохом. Смотреть на него было больно и тоскливо. Птенец, запутавшийся в паучьей сети, еще трепыхался, но гибель его была лишь вопросом времени.

– Ты...

– Не забудь о нашем уговоре, Эшэ.

Эшэ Лин рванулся вперёд, но ноги внезапно потеряли силу. Куан Нюэ растворялся в воздухе, оставляя после себя лишь горький запах пепла.

— Неужели этот жалкий червь осмелился бросить вызов тому, кто дал ему силу? Как смешно… и как печально. — голос изменился, стал скользким и многослойным, будто десятки шёпотов слились воедино. Он лился из каждой тени, из каждой трещины в камнях.

— Твоë тело и душа принадлежат нам, Эшэ Лин. Ты взял нашу силу. Должен платить. Неизбежно. — Донесся шёпот Теней Луны.

Ладонями, мокрыми от пота, Эшэ Лин сжал виски. Где-то в глубине души клокотала ярость.

— Довольно!

Тени зашептались ещё сильнее, будто ветер, играющий с бумажными фонариками. Казалось, сами небеса отвернулись от него, оставив на растерзание тем, кого он так безрассудно когда-то призвал.

— Ты уже позволил...

Эшэ Лин зажмурился. Ресницы дрожали, на их кончиках повисли капли пота, смешанного с выступившими от напряжения слезами.

Но сквозь этот багровый туман безумия пробивалась тонкая нить. Она была тоньше шёлковой нити, которой вышивают по парче, едва заметная в вязком мареве, но именно за неё сейчас цеплялось его обескровленное сознание. Эта нить пахла... сухими травами, развешенными под крышей старого дома? Нагретой на солнце циновкой? Чем-то забытым, тёплым и безопасным, тем, что порождения мрака не могли ни украсть, ни осквернить своим прикосновением.

— Нет...

— Ты не сможешь убежать, Эшэ Лин. Ты наш. Мы заберём то, что посеяли в тебе много лун назад.

— Эшэ!

Голос чистый и звонкий пробился сквозь пелену.

Тени вздрогнули. Их зыбкие формы заколебались, словно иероглифы, написанные водой на рисовой бумаге.

— Эшэ, очнись!

Тепло разлилось по груди, согревая окоченевшие пальцы. Это было похоже на свет фонаря в кромешной тьме. Он был маленький, дрожащий, но такой яростный, что мог соперничать с пламенем печи, в которой обжигают драгоценный фарфор.

«Не ваш!»

Тени зашипели, отступая. Их очертания таяли, как снег под палящим солнцем.

— Твоя душа — лишь чайный лист, брошенный в кипяток судьбы... Мы ещё вернёмся, чтобы допить этот настой до дна, — их прощальный шёпот оставил во рту привкус металла и высохших чернил.

Эшэ очнулся. Холодная земля под спиной. Дыхание сбилось. Лоб мокрый от пота. Над ним склонились три силуэта: Синь Хуа с глазами, полными ужаса, Гуан Фэн со сжатыми кулаками, Гуай Шао с бровями, сведёнными к переносице.

Синь Хуа обеспокоенно заглянул ему в лицо:

— Ты в порядке?

Эшэ Лин резко вдохнул, сжимая кулаки. Голос прозвучал хрипло и зло:

— Я... Где этот?!

Взгляд метался вокруг, ища того, кого уже не было, лишь смятая трава да тени. Эшэ Лин резко поднялся, но мир вокруг закачался. Кровь ударила в виски, застилая глаза красной пеленой. Пальцы впились в сырой песок, вырывая клочья травы вместе с корнями.

— Прекрати! — Гуан Фэн схватил его за плечо. — В таком состоянии ты его просто прикончишь.

Синь Хуа опустился рядом на колени. Его тонкие и теплые пальцы обхватили запястье Эшэ Лина, нащупывая пульс.

— Ты был очень горячим... — прошептал он. — Кричал что-то о тенях... об уговоре...

Эшэ дёрнулся и попытался отвести взгляд, но Синь Хуа мягко коснулся пальцами его подбородка, осматривая красные проступившие ниточки в его глазах.

Гуай Шао стоял чуть поодаль, скрестив руки. Его острый взгляд скользил по окрестностям, выискивая малейшее движение.

Песок под Синь Хуа оказался прохладным — этот контраст с пылающей кожей Эшэ вдруг поразил его до глубины души. Он всё ещё держал его за запястье, но пальцы медленно разжались. И ладонь Синь Хуа накрыла ладонь Эшэ, лежащую на песке.

— Эшэ... Успокойся, пожалуйста.

Гуай Шао и Гуан Фэн синхронно отвернулись, делая вид, что изучают узоры ветра на песке. А после и вовсе растворились в сумеречном мареве, оставляя за спиной лишь лёгкий след на влажном песке.

«Спасибо.»

Они всегда понимали без слов. Эти двое умели читать между строк лучше, чем манускрипты.

— Я...испугался за тебя...

Голос Эшэ был хриплым и каким-то детским. Синь Хуа почувствовал, как его собственное дыхание замедлилось, когда он осторожно переложил тяжёлую голову Эшэ себе на колени. Пальцы его непроизвольно впутались в золотистые пряди, спутанные и влажные от пота, словно пытаясь распутать не только их, но и клубок тревог в груди.

— Я знаю, но он пытался помочь...

Синь Хуа перевёл взгляд на Эшэ и улыбнулся той особенной улыбкой, которую берег только для него.

— Спасибо.

Пальцы Синь Хуа легонько провели по виску Эшэ, смахивая несуществующую пыль. Горло внезапно сжалось, отчего захотелось кашлянуть.

Эшэ прикрыл глаза, чувствуя, как тепло от колен Синь Хуа проникает сквозь ткань его одежды, растворяя остатки напряжения. Его дыхание, ещё недавно прерывистое и неровное, теперь было вполне обычным.

Синь Хуа провёл кончиками пальцев по виску Эшэ, едва касаясь, будто боясь разбить хрупкий нефритовый покой в его душе. Его движения были такими же лёгкими, как дуновение ветерка, треплющего лепестки пиона. В уголках его губ дрожала неуловимая, тёплая улыбка.

— У тебя всегда жар после этих... приступов, — прошептал Синь Хуа. Он прислонил руку к его лбу и на мгновенье задержался на нём.

Эшэ распахнул глаза и встретился с ним взглядом. В глазах Синь Хуа было что-то, от чего сердце пропустило удар, — не просто привычная забота, а что-то глубже, сокровеннее, то, о чём они оба молчали уже слишком долго. Он осмотрелся. Никого не было. Лишь после этого его пальцы сжали руку Синь Хуа.

— Останься... – вырвалось у него, и он тут же стиснул зубы, ненавидя эту слабость в собственном голосе.

Синь Хуа наклонился чуть ближе. Его волосы, пахнущие пустынными травами и чем-то неуловимо сладким, упали прядью на лицо Эшэ. Он не стал её убирать, позволив шелковистым волосам отгородить его от мира.

— Я никуда не ухожу, — ответил он, и его губы почти коснулись уха Эшэ, оставляя после себя лишь тёплое дыхание. — Я буду здесь.

Синь Хуа начал медленно расчёсывать пальцами волосы Эшэ, распутывая узелки один за другим. Он это делал с такой нежностью, будто прикасался не к жёстким прядям, а к тончайшим нитям шёлка.

Эшэ вздохнул глубже. Его тело наконец полностью расслабилось на коленях у Синь Хуа. Уголки его губ чуть тронуло подобие улыбки. Но и без этого Синь Хуа видел, как разгладились морщинки между его бровями, как перестали дёргаться веки. Буря внутри Эшэ понемногу утихала.

— Почему, когда ты рядом, песок пахнет иначе?

Вопрос был таким неожиданным, таким... не о том.

— Песок? — переспросил Синь Хуа растерянно.

— М-м... — Эшэ чуть повернул голову, устраиваясь удобнее. Глаза его были закрыты, дыхание ровным — он действительно почти спал. — Обычно он пахнет сухостью. А когда ты рядом... влагой. Будто дождь прошёл.

Синь Хуа открыл рот и закрыл. Пальцы Эшэ всё ещё сжимали его руку, но хватка ослабевала, уступая место сну.

— Наверное, это просто... — начал Синь Хуа и осекся, потому что Эшэ продолжил, не дожидаясь ответа:

— И ещё... — Голос его становился всё тише. — Когда ты смотришь на горизонт... я всё время думаю, что ты видишь там то, чего не вижу я.

— Что именно?

— Не знаю. — Эшэ улыбнулся во сне — или Синь Хуа только показалось. — Может быть, то же, что я вижу, когда смотрю на тебя.

Синь Хуа почувствовал, как жар заливает щеки. Он замер, боясь пошевелиться, боясь дышать.

— Эшэ... — начал он, но ответом ему было только ровное дыхание.

Эшэ спал. Спал по-настоящему, доверчиво прильнув щекой к его коленям, расслабив пальцы, но всё ещё не отпуская его руку до конца. Просто держал, будто во сне боялся потерять.

Синь Хуа сидел не двигаясь. Смотрел на спящего, на его разгладившееся лицо, на золотистые пряди, разметавшиеся по тёмной ткани одежды.

Он поднёс свободную руку к лицу Эшэ и замер в паре цуней от его щеки. Не посмел коснуться. Только провёл пальцами по воздуху, очерчивая линию скулы, которую уже изучил за этот вечер.

***

Утро застигло их серебристым облаком стали. Люди клана Ло, нагнавшие их из-за мести, отчаянно нанесли массовые удары.

Первая кровь взметнулась в воздух жемчужной нитью. Гуан Фэн вошёл в ряды демонов, за один удар убрав сразу пятерых. Лезвие Мэнле ловило солнце, рассыпало зайчиков по чёрным доспехам. И каждый зайчик нёс смерть. Техника «Отражённой луны в девяти источниках»: второй взмах — и девять демонов хватаются за горло, не понимая, откуда пришла сталь. Движения Гуан Фэна были текучи и так же тяжелы.

Гуай Шао смотрел на него. И краем глаза, и всем существом, хотя сам себе в этом не признался бы ни под пыткой, ни под угрозой смерти. Смотрел, как Мэнле описывает в воздухе серебряные дуги, как мышцы под одеждой перекатываются тугими узлами, как брызги чужой крови оседают на скулах Гуан Фэна рубиновой росой.

Тот, кто не видел, как сражается элитный отряд Князя Пустоши, никогда не поймёт, что такое настоящее насилие, возведённое до совершенства. Это была не просто стража. Это были семь демонов среднего звена, которых Князь выковал из людей, семь клинков, заточенных друг о друга.

Попасть в отбор значило выжить. Выжить в первый день значило забыть, кто ты был раньше. Их учили убивать с открытыми глазами, убивать во сне, убивать, когда кишки вываливаются наружу, а рука ещё держит меч. Дисциплина в отряде была страшнее любого врага. Одно слово Князя, и они перережут друг друга, даже не моргнув. Но именно эта готовность умереть по приказу делала их бессмертными в бою.

Тренировки длились сутками. Они сражались вслепую, со связанными руками, в полной темноте, под проливным дождём, на скользких от крови камнях. Их учили чувствовать дыхание напарника за три шага. Слышать скрип доспехов товарища сквозь грохот битвы. Знать, что один уйдёт влево, даже если сам человек ещё не принял этого решения. Эта связь не была магией — она была потом и кровью, втёртыми в землю учебных полей.

Их не учили бояться смерти. Их учили презирать её. Князь говорил: «Вы умрёте не тогда, когда враг пронзит ваше сердце. Вы умрёте, когда я перестану в вас нуждаться». И они жили с этим. Жили и убивали, потому что иначе не могли. Потому что за их спинами не было ничего, кроме Пустоши, а впереди — только приказы.

Каждый из них нёс в себе печать этого отбора. У Гуан Фэна это было ледяное спокойствие в глазах, когда Мэнле входит в плоть. У Гуай Шао — эта дурацкая, почти детская улыбка, за которой прячется готовность разорвать глотку любому, кто посмотрит на его напарника косо. И хоть он и вошёл в отряд позже всех, навыки его были безупречны. Сейчас Гуан Фэн и Гуай Шао были именно тем, чем их задумал Князь, — идеальной машиной уничтожения.

Они прикрывали друг друга в сотне схваток, но сегодня Гуай Шао впервые позволил себе заметить, насколько смертоносно красивым может быть танец его напарника:

— Красиво идёшь, — выдохнул Гуай Шао, и в этом «красиво» поместилось всё то, чему он не смел дать имени.

Аншуй был по характеру такой же, как его хозяин. Техника «Ласточки, пьющей воду»: низкий подсед, выпад, уход. Трое демонов рухнули с перерубленными сухожилиями, и чёрная кровь хлестнула во все стороны, чуть не задев его белоснежные рукава. Гуай Шао даже не взглянул на них. Взгляд его метнулся к Гуан Фэну: видел ли? оценил ли? Их связка с Гуан Фэном была легендой среди стражи Князя. Они чувствовали дыхание друг друга за миг до того, как противник успевал сделать вдох. Сегодня это чувство обострилось до боли.

Карты Цянь гэкоу вспорхнули из-за пазухи стаей белых мотыльков. Одна — в горло, и алая нить ударила в такт сердцу. Вторая — в глаз, и брызги стеклянистой жидкости смешались с кровью. Третья, четвёртая, пятая — каждая находила своё гнездо, и тела оседали мешками с требухой, выпуская на свет скользкие и тёплые внутренности.

Время дрогнуло.

Гуай Шао ускорил свой шаг. Капли крови зависли в воздухе. Можно было рассмотреть каждую, разглядеть в ней отражение неба. Раскрытые рты замерли чёрными провалами. И в этой застывшей вечности Гуай Шао позволил себе то, что никогда не позволил бы в движущемся мире.

Он подошёл к Гуан Фэну. Встал рядом. Слишком близко — на грани, за которой начинается «нельзя». В застывшем времени можно было разглядеть каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, каждый волосок, прилипший к вспотевшему виску. Гуай Шао протянул руку — и не коснулся. Остановил пальцы в волоске от щеки.

Аншуй тем временем делал свою работу — сто ударов, сто тел, обречённых упасть. Время плеснуло обратно в берега, и демоны осели багряным дождём. Кровь заливала землю, впитывалась в неё, превращая утреннюю росу в багровую реку. Трава под ногами чавкала и рвалась.

— Ловко! — крикнул Хуа Сэньлин.

Он стрелял не глядя — техника «Цветущей сливы над пропастью». Каждая стрела делилась в полёте на десять, а те — ещё на десять. И вот уже туман нёсся к врагам. Демоны падали, и из ран их хлестало так щедро, будто каждый носил в себе по малому озеру.

В ближнем бою Хуа Сэньлин писал иероглифы — «смерть», «огонь», «пустота» — и каждый росчерк меча оставлял на теле противника глубокую борозду, из которой немедленно начинала бить алая струя.

Гуан Фэн работал в центре. Мэнле вошла в чей-то живот, и тёплые внутренности хлынули наружу, намотались на лезвие кишками. Гуан Фэн дёрнул клинок на себя. Брызги оросили лицо, залили глаза, смешались с потом. Он слизнул каплю с губ.

Гуай Шао это видел.

У него внутри всё перевернулось и встало на место какой-то новой, доселе неведомой гранью. Он развернулся и всадил Аншуй в чью-то спину с такой силой, что наконечник вышел из груди, вынося на себе осколки позвоночника.

— Береги себя! — крикнул он Гуан Фэну сквозь грохот битвы.

Крик утонул в лязге и воплях, но Гуан Фэн обернулся — на мгновение, на мимолётный взгляд. Кивнул. И снова ушёл в бой.

Этого «кивнул» Гуай Шао хватило бы на три жизни вперёд.

Синь Хуа держался неплохо. Демон полоснул его по плечу, но не настиг. Второй удар — по ноге, третий — скользящий по ребрам, но Синь Хуа уклонился.

— Сзади!

Лэнхэ полыхнула холодным пламенем — техника «Замёрзшей реки». Пятеро нападающих застыли, схваченные синевой, но двое других успели. Один полоснул Эшэ по бедру, когда падал с отрубленной рукой. Эшэ дышал тяжело, но стоял. Лэнхэ в его руках снова вспыхнула. И нападавшие рухнули, разрубленные от ключицы до паха. Из одного вывалилась печень.

Гуай Шао видел, как Эшэ танцует среди демонов. Как кровь врагов орошает его лицо, и он не моргает, не щурится, не отворачивается, а только смотрит прямо перед собой. И в глазах его плещется то, чему нет имени. Красиво, страшно и завораживающе.

А потом Гуай Шао перевёл взгляд на Синь Хуа.

И понял, что тот тоже смотрит на Эшэ.

Только иначе.

Синь Хуа всегда смотрел на Эшэ особенным взглядом. Гуай Шао замечал это раньше, краем глаза, краем сознания, но не позволял себе думать об этом. Там было что-то тёплое, собачье, преданное до скрежета зубовного. То, как смотрят на хозяина псы, которых били всю жизнь, а они всё равно лижут руки. То, как смотрят на единственный свет в кромешной тьме, зная, что без этого света сдохнут.

Сейчас этого взгляда не было.

Сейчас Синь Хуа смотрел на Эшэ Лина так, будто видел впервые. Будто всю дорогу рядом с ним шёл кто-то один, а сейчас обернулся — и оказался совсем другим. Чужим. Страшным. Тем, кого нельзя прикрывать спиной, потому что спина его не нуждается в прикрытии. Потому что он сам — смерть, и смерть эта не разбирает, где враг, а где свой.

«Ночью он лежал у меня на коленях — горячий, чужой в своей слабости. Я перебирал его волосы и думал: «Вот он. Весь. Никуда не денется».

А сейчас....»

Взгляд Эшэ метнулся к Хуа Сэньлину.

Тот стрелял, развернувшись вполоборота, — идеальная линия от плеча до кисти. Красивый. До оскомины, до скрежета зубовного. Эшэ почувствовал, как внутри что-то обрывается. И кровь из свежей раны потекла быстрее, будто само тело хотело вытечь, лишь бы не чувствовать этого.

«Если сейчас убить, никто и не заметит.»

Читалось чётко в его глазах. И он почти сделал шаг, чтобы направиться к нему.

— Эшэ! Не смотри на него! — рявкнул Гуан Фэн, возникая рядом. Мэнле в его руке дымилась фиолетовым сиянием. На лезвии налипли ошмётки плоти, клочья одежды, чьи-то волосы. — Смотри в бой!

Эшэ перевёл дыхание. Сглотнул солёный привкус крови — то ли своей, то ли чужой. Остановился и кивнул.

Гуан Фэн ушёл вперёд. Гуай Шао снова поймал себя на том, что провожает его взглядом. Что считает удары Мэнле, как влюблённые считают звёзды. Что ловит каждое движение, каждый вздох, каждую каплю пота, срывающуюся с чужого виска.

— Прикрой! — крикнул ему Гуан Фэн, отмахиваясь от сразу троих.

— Да!

Аншуй описал дугу, снимая голову ближайшему демону. Та отлетела, и из обрубка шеи ударил целый поток, окатив Гуан Фэна с головы до ног. Тот стоял в багровом дожде, запрокинув лицо, и улыбался волчьей, хищной, прекрасной улыбкой.

Гуай Шао почувствовал, как сердце пропускает удар.

— Ещё! — крикнул он непонятно кому — то ли себе, то ли миру, то ли этим бесконечным врагам, которым суждено пасть от его руки сегодня.

Порог вечности. Часть 2. (永恒的边缘 。)

Прорыв случился внезапно. Просто кончились демоны. Они вывалились из кольца, как вываливается рыба из порванного невода, и несколько долгих мгновений просто стояли, не веря, что дышат. Синь Хуа рухнул первым. Просто осел в кровавую жижу, раскинул руки и замер, глядя в небо.

Гуай Шао стоял, тяжело дыша, и смотрел на Гуан Фэна. Тот вытирал Мэнле пучком травы. Трава мгновенно намокла, покраснела, потеряла форму. Пальцы Гуан Фэна скользили по лезвию близко-близко к острию — спокойно, будто не боялись пореза. Гуай Шао поймал себя на том, что сглатывает, глядя на эти пальцы. Представил их на своей коже. Тут же отогнал мысль.

— Ты как? — спросил Гуан Фэн.

Гуай Шао поднял голову. Посмотрел долго, внимательно на него. На скуле запеклась чужая кровь. Гуай Шао физически чувствовал зуд в собственных пальцах.

— Жив, — ответил Гуай Шао коротко.

— Хорошая техника.

Гуай Шао улыбнулся и по-дурацки постучал себя по груди:

— Старался. Для тебя старался!

Но последние три слова прозвучали так тихо, что их унёс ветер. Или Гуан Фэн сделал вид, что не расслышал.

Эшэ Лин смотрел на Хуа Сэньлина. Тот помогал подняться Синь Хуа. Пальцы сжимали чужое запястье. И от этого простого жеста внутри Эшэ закипало то, чему нет имени. Он едва сдержал порыв сломать руку Хуа Сэньлина. Холод Лэнхэ в его собственной ладони вдруг стал обжигающе-ледяным. С его губ едва не сорвалось низкое предупреждающее рычание.

— Сам встану, — прохрипел он, когда Хуа Сэньлин повернулся к нему. — Не смей. Трогать. Меня.

Хуа Сэньлин посмотрел внимательно на Эшэ — слишком внимательно. Кивнул. Отошёл.

Эшэ не мог понять, почему именно Хуа Сэньлин вызывал в нём эти чувства. Может, это было из-за его спокойствия, которое казалось Эшэ слишком уж неестественным? Или из-за того, как он смотрел на него, замечая каждую слабость, каждую трещину на отполированной поверхности его нефритового сердца? Или его сердце ревнует его к единственному человеку, который сейчас стал для него всем?

«Глупости. Надо было сразу покончить с ним.»

Он бросил быстрый взгляд на Хуа Сэньлина. Эшэ почувствовал, как раздражение снова поднимается в нём. Почему этот человек всегда выглядит так, будто его небесное одеяние не имеет швов? Почему он не показывает своих слабостей, не допускает ошибок?

– Он всегда такой вспыльчивый? – шёпотом спросил Хуа Сэньлин у Гуан Фэна.

– Тебе очень повезло. Если бы не лихорадка. Праха даже не осталось.

Хуа Сэньлин кивнул. Он бросил ещё один взгляд на Эшэ Лина. Хуа Сэньлин понимал, что Гуан Фэн прав. Эшэ Лин был сильным, даже сейчас, когда его силы были подавлены. И его нынешнее состояние, его раздражение и злость, были лишь временными.

— Понятно, — тихо ответил Хуа Сэньлин.

— Он не такой, — добавил он.

Хуа Сэньлин снова кивнул, но ничего не сказал.

Синь Хуа поймал себя на том, что смотрит на Эшэ уже слишком долго.

Тот стоял ко всем полубоком, тяжело дыша. Золотистые волосы сбились, прилипли к вискам, к шее — мокрые, липкие, но Эшэ, кажется, не замечал.

Синь Хуа шагнул вперёд, прежде чем успел подумать, стоит ли.

— Эшэ.

Тот дёрнулся, но не обернулся. Взгляд его был прикован к чему-то — или кому-то — слева. Синь Хуа не нужно было смотреть, чтобы понять, к кому именно. Хуа Сэньлин стоял в двадцати шагах, перевязывал предплечье, и даже в этом простом движении было что-то... спокойное. Плавное. Нечеловечески красивое.

Синь Хуа стиснул зубы.

— Эшэ, — повторил он тише. И, не дожидаясь реакции, шагнул ещё ближе.

Пальцы осторожно, почти невесомо легли на запястье, как тогда, ночью, когда он перебирал спутанные золотистые пряди. Только сейчас это было по-другому. Сейчас Эшэ был не спящим, не уязвимым, не тем, кого хочется укрыть от всего мира. Сейчас он был напряжён и крайне опасен.

— Пойдём.

Эшэ моргнул. Наконец-то перевёл взгляд с Хуа Сэньлина на него. В зеленых глазах плескалось что-то тёмное. Синь Хуа на мгновение стало не по себе — как тогда, ночью, когда Эшэ сорвался и хотел убивать.

Но он не отвёл руки.

— Куда? — голос хриплый, севший от крика и от того, что Эшэ так и не сделал ни глотка за весь бой.

— Туда.

Синь Хуа потянул его за собой — чуть в сторону, за большой валун, отгораживающий их от остальных. Здесь песок был чище, и ветер дул иначе, и главное — отсюда не было видно Хуа Сэньлина.

— Сядь.

Эшэ дёрнул подбородком. Хотел возразить — Синь Хуа видел это по тому, как сжались челюсти, как дёрнулся кадык, — но вдруг выдохнул и послушно опустился на песок.

Синь Хуа опустился рядом на колени.

— Дай руку.

— Я в порядке.

— Врёшь.

Эшэ усмехнулся — криво, зло, но руку протянул.

— Ты смешной, Принц.

Синь Хуа принял её в свои ладони так бережно, будто это было не запястье человека, убившего сегодня десятки демонов, а что-то хрупкое, драгоценное, что можно раздавить одним неосторожным движением. Пальцы его скользнули по коже — там, где под ней бился неровный, слишком быстрый пульс. Потом выше, к локтю, где багровела длинная царапина.

— Глубоко? — спросил Эшэ без интереса.

— Нет. Но грязно.

Синь Хуа потянулся к поясу, где висела тыква-горлянка с водой. Открутил крышку, полил на рану — тонкой струйкой, стараясь не сделать больно. Пальцы его дрожали. Совсем чуть-чуть, но Эшэ, кажется, почувствовал.

— Ты боишься меня? — голос стал тише. Жёстче.

— Я...Ничего.

Синь Хуа не поднял глаз. Он смотрел на его руку, на ссадины, на кровь, запёкшуюся под ногтями, и думал о том, что Эшэ даже не замечает этого. Что он весь в чужих ранах, в чужой крови, в чужой боли, и при этом смотрит туда, где стоит тот, кого можно было бы ненавидеть, если бы...

Если бы Синь Хуа сам не смотрел на Эшэ точно так же.

— Не дёргайся.

— Я и не дёргаюсь.

— Дёргаешься.

Синь Хуа поднял взгляд.

Эшэ смотрел не на него.

Взгляд его снова уполз в сторон, где должен был бы быть силуэт Хуа Сэньлина, где ветер трепал идеальные рукава, где чужое спокойствие раздражало сильнее любой угрозы.

Синь Хуа замер.

Рука его, сжимающая запястье Эшэ, дрогнула. Совсем чуть-чуть. Потом пальцы сжались крепче — не больно, но настойчиво.

— Эшэ.

Тот моргнул. Опустил взгляд. Посмотрел на Синь Хуа — и вдруг словно очнулся.

— Что?

— Ты слушаешь меня?

Тот посмотрел в распахнутые глаза. Уголки его губ дрогнули.

— Слушаю, — ответил Эшэ, и голос его вдруг стал другим. Тише. Спокойнее. Без той злой, рваной ноты, что была раньше.

Синь Хуа выдохнул.

Он закончил с рукой, но не поднялся. Взгляд его скользнул ниже — туда, где на бедре Эшэ, чуть выше колена, ткань штанов была разорвана и набухала тёмным. Рана неглубокая, но кровь всё ещё сочилась, медленно пропитывая материю.

— Там тоже, — кивнул Синь Хуа.

Эшэ проследил за его взглядом. Дёрнул уголком рта.

— Пустяки.

— Дай посмотрю.

— Я сказал, пустяки.

— А я сказал, дай посмотрю.

Эшэ посмотрел на него с вызовом. Синь Хуа выдержал этот взгляд, не моргнув. В конце концов Эшэ фыркнул — коротко, почти весело — и чуть откинулся назад, опираясь на здоровую руку.

— Делай, что хочешь.

Синь Хуа перевел дыхание.

Пальцы его потянулись к краю разорванной ткани и замерли в воздухе.

Близко. Слишком близко. Бедро — это не запястье, не локоть, не те места, которых можно касаться спокойно. Это совсем другая близость. Та, от которой внутри всё сжимается и становится трудно дышать.

Эшэ с интересом смотрел на него сверху вниз, и в его зеленых глазах мелькнуло что-то... насмешливое? Настороженное? Синь Хуа не успел понять.

Он опустил руки.

Осторожно, стараясь не касаться лишнего, отодвинул влажный край штанины. Под ней виднелась длинная, но неглубокая рана. Демон полоснул на излёте, когда уже падал с отрубленной рукой. Кровь всё ещё сочилась, но не лилась, как ожидал Синь Хуа.

Синь Хуа выдохнул — скорее от облегчения, чем от вида раны.

— Не страшно, — сказал он тише, чем следовало.

— Я же говорил.

Пальцы его коснулись кожи возле раны — осторожно, едва ощутимо, проверяя, нет ли заусенцев, не осталось ли внутри песка. Кожа Эшэ была горячей после боя. Или это у Синь Хуа ладони всегда такие холодные, когда он рядом с ним?

Он полил водой из тыквы. Эшэ дёрнулся — самую малость, скорее от неожиданности, чем от боли.

— Больно?

— Нет.

Врёт. Синь Хуа видел, как дрогнули ресницы, как пальцы здоровой руки чуть сжались в кулак. Но промолчал.

Он работал быстро, но руки всё равно дрожали. Слишком близко. Он чувствовал тепло его бедра под своими пальцами, чувствовал, как напряжены мышцы, как редко и глубоко Эшэ дышит, глядя куда-то поверх его головы.

Синь Хуа запретил себе думать о том, куда именно он смотрит.

Запретил себе замечать, что Эшэ так и не посмотрел на него — ни разу, пока пальцы Синь Хуа касались его голой кожи.

— Готово, — сказал он, закрепляя повязку.

Голос сел. Пришлось откашляться.

Эшэ перевёл взгляд — наконец-то вниз, на него. Посмотрел долго, изучающе. В зеленых глазах плескалось что-то, чему Синь Хуа не мог подобрать названия.

— Спасибо, — сказал Эшэ.

Синь Хуа улыбнулся — той самой улыбкой, которую берёг только для него.

Они сидели несколько минут в тишине, а потом Эшэ вдруг хмыкнул.

Синь Хуа насторожился. Этот звук он знал — обычно после такого хмыканья следовало что-то... непредсказуемое.

— Что? — спросил он с подозрением.

— Ничего.

— Эшэ.

— М? — Эшэ смотрел на него с самым невинным выражением лица, на которое только был способен человек, полчаса назад рубивший демонов в капусту.

Синь Хуа не купился.

— Ты так смотришь, будто сейчас скажешь какую-то гадость.

— Я? Гадость? — Эшэ прижал руку к груди в притворном возмущении. — Младший братец, ты меня обижаешь. Я вообще-то тут раненый, между прочим, лежу, истекаю кровью...

— Ты сидишь.

— Сижу и страдаю. Если бы Гуай Шао видел, уже нарисовал бы с меня героическую картину.

Синь Хуа фыркнул, пытаясь сдержать улыбку.

— Героическую картину с перевязанным бедром?

— А что такого? — Эшэ картинно откинулся назад, опираясь на локти. — «Раненый герой в пустыне. Масло, песок, трагический взгляд вдаль». Очень художественно. Гуай Шао бы оценил.

— Гуай Шао оценил бы только если бы там ещё и Гуан Фэн был нарисован, — ляпнул Синь Хуа и тут же прикусил язык.

Эшэ замер.

Потом очень медленно, очень выразительно приподнял бровь.

— Вааа...

—...

— Синь Хуа. — Эшэ прищурился, как кот, заметивший мышь. — Ты только что раскрыл тайну Гуай Шао? Я думал, ты у нас образец скромности и такта.

— Я ничего не раскрывал! — щёки Синь Хуа предательственно порозовели. — Это просто... наблюдение. Все же видят.

— Все? — Эшэ подался вперёд. — То есть ты хочешь сказать, что вы с Хуа Сэньлином сидите и обсуждаете, как Гуай Шао смотрит на Гуан Фэна?

— Мы не обсуждаем! — Синь Хуа чувствовал, как жар заливает щёки, уши, шею. — Просто... это же очевидно. Ты сам посмотри, как он на него смотрит...

— Так же, как ты на меня? — ляпнул Эшэ и сам удивился своей наглости.

Синь Хуа открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Издал какой-то странный звук, похожий на писк чайника, который вот-вот закипит.

Лицо его стало одного цвета с пионами, которые рисовали на веерах столичные красавицы.

— Я... ты... — выдавил он. — Это вообще... совершенно другое!

— Другое? — Эшэ склонил голову набок, с интересом разглядывая его. Наслаждался он просто неприлично. — И что же в нём другого?

— Я... — Синь Хуа судорожно соображал, как выкрутиться. — Я на тебя смотрю... Это... потому что...

— Потому что?

— Потому что у тебя кровь всё время течёт, а ты не замечаешь! — выпалил Синь Хуа первое, что пришло в голову. — И потому что ты вечно лезешь под мечи! И потому что без меня ты себя убьешь в первый же день! И вообще...

Он запнулся, понимая, что говорит какую-то чушь, и щёки заполыхали ещё ярче.

Эшэ смотрел на него с непередаваемым выражением лица.

— Синь Хуа.

— Что?

— Ты сейчас перечислил все причины, по которым за мной нужно присматривать, как за малым ребёнком, и ни одной причины, по которым ты на меня смотришь не так, как на ребёнка.

Синь Хуа открыл рот. Закрыл. Осознал, что попал в ловушку.

— Я... — пискнул он.

— Да? — Эшэ подался ближе.

— Ты специально, да?

— Что?

— Насмехаешься!

— Я? — Эшэ снова прижал руку к груди. — Я просто твой раненый телохранитель, который пытается понять, почему его названный брат так заботливо перевязывает ему бедро, а потом краснеет до корней волос при любом упоминании взглядов.

— Я не краснею!

— Ты сейчас цветом напоминаешь те фонарики, что на Новый год вешают.

— Эшэ!

— И уши тоже красные, — добил его Эшэ. — Даже кончики. Очень красиво.

Синь Хуа закрыл лицо руками.

— Ненавижу тебя.

— Неправда.

— Правда. В данный момент — особенно.

Эшэ рассмеялся — впервые за последние сутки по-настоящему, открыто, без той злой, рваной ноты, что звучала в его голосе последние часы.

— Ладно, ладно, — он похлопал Синь Хуа по плечу здоровой рукой. — Ты выиграл! Больше не буду.

— Врёшь.

— Честное слово.

Синь Хуа выглянул из-за пальцев.

— Ты обещаешь?

— Обещаю... — Эшэ сделал паузу, — ...до следующего раза.

— Эшэ!

Но тот уже хохотал, откинувшись назад, запрокинув голову, и в зелёных глазах не было ни тени той темноты, что мучила его ночью.

Синь Хуа смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и тягучее.

Он всё ещё был красным.

Но, кажется, впервые за долгое время — счастливым.

— Идём уже, — прошептал он, поднимаясь и протягивая Эшэ руку. — А то Гуан Фэн с Гуай Шао, наверное, уже всё себе напридумывали.

— А разве есть что придумывать? — Эшэ ухватился за его ладонь и позволил себя поднять.

Синь Хуа промолчал.

Но щёки снова предательственно вспыхнули.

Эшэ сделал вид, что не заметил.

Но улыбка, с которой он вышел из-за валуна, говорила сама за себя.

Гуай Шао, увидев их, присвистнул.

— О, а я уже думал, мы вас потеряли.

— Обработка ран, — невозмутимо ответил Эшэ.

— Да. — Гуай Шао перевёл взгляд на пунцового Синь Хуа. — Вижу. Перевязка явно была очень... тщательной.

— Гуай Шао, — предупреждающе начал Гуан Фэн.

— Что? Я ничего не говорю! Я просто рад, что наши Принцы в порядке.

___

Идиома: 心惊肉跳 (xīnjīngròutiào)

Идиома: 游刃有余 (yóurènyǒuyú)

Идиома: 天衣无缝 (tiānyīwúfèng)

Дотанцевав до конца, в стершемся гриме, обняв тень — уснуть. Часть 1. (舞尽残妆抱影眠。）18+

Утром следующего дня Эшэ Лин проснулся от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Он не открывал глаз. Тело было тяжёлым. Голова была мутной от вчерашнего. Он помнил, как разнёс комнату в приступе ярости, как сжигал ци, пока не выдохся, как потом просто лежал на кровати, глядя в потолок и пытаясь не думать. Не думать об отце. Не думать о Синь Хуа. Не думать о Хуа Сэньлине.

— Ваше Высочество, — раздался голос за дверью. Один из стражников. — Князь Пустоши требует вас к себе.

Эшэ Лин открыл глаза. В комнате было серо. Рассвет только начинался. Тусклый свет едва пробивался сквозь занавешенные окна. Он сел на кровати. Провёл рукой по лицу. Пальцы всё ещё слегка дрожали.

— Передай отцу, что я приду, когда сочту нужным.

— Владыка Пустоши велел передать, что если вы не явитесь добровольно, он пришлёт стражу.

Конечно. Вот оно. С первого же дня в этих стенах отец напоминает, кто здесь Владыка. Он медленно поднялся. Накинул верхний халат прямо поверх нижнего, в котором спал, и направился к двери. Расчёсываться, приводить себя в порядок не было ни желания, ни сил. Пусть видит. Пусть смотрит на своего сына — растрёпанного, уставшего, с тёмными кругами под глазами. Может, хоть это заставит его испытать хоть каплю... Впрочем, о чём это он. Князь Пустоши не испытывал ничего, кроме холодного расчёта.

Они шли по до боли знакомому коридорам. Эшэ Лин не смотрел по сторонам, но краем глаза замечал, как слуги и стражники при виде него отводят взгляды, прижимаются к стенам. Вчерашний случай с демоницей у ворот уже облетел все владения. Теперь здесь знали: Второй Принц вернулся, и шутить с ним опасно. Но Эшэ это не радовало. Он знал цену такой «славе». Это не уважение. Это страх. А страх в этих стенах ничего не стоил.

— Ваше Высочество, — раздался вдруг голос сбоку, вкрадчивый, маслянистый, от которого у Эшэ свело скулы.

Он не остановился. Даже шага не замедлил. Но краем глаза увидел: из бокового коридора вышли двое. Чиновники. Высшие. Те, кто имел право носить тёмно-синие одежды с вышитыми серебром облаками и занимать места за спиной Князя Пустоши на больших советах. Эшэ помнил их лица. Помнил слишком хорошо, чтобы испытывать хоть малейшее желание с ними встречаться.

Первый — советник Хэ, старый, с седой бородой и глазами-щелками, вечно сочащимися притворным добродушием. Второй — советник Чжэн, помоложе, с острым лицом и тонкими губами, которые никогда не улыбались по-настоящему. Они шли неторопливо, с чувством собственного достоинства, которое здесь, в Чертогах Пустоши, ценилось выше золота.

— Второй Принц, — повторил советник Хэ, поравнявшись с Эшэ Лином и даже не думая уступать дорогу. — Какая честь. Мы слышали, вы вернулись из похода. Примите наши поздравления с успешным завершением миссии.

Эшэ Лин остановился. Не потому, что захотел. Просто дальше идти означало бы толкнуть старика плечом, а это — нарушение этикета, которое отец использует против него же. Он медленно повернул голову, позволяя взгляду скользнуть по лицам чиновников с тем выражением, с каким смотрят на внезапно возникшее на пути препятствие.

— Благодарю, — коротко бросил он. Тон не располагал к продолжению разговора.

Но советник Чжэн, кажется, не умел распознавать такие намёки. Или, что вероятнее, умел, но предпочитал их игнорировать.

— Мы как раз обсуждали вчерашнее, — произнёс он, и в голосе его проскользнуло что-то, отчего Эшэ внутренне напрягся. — Говорят, вы принесли кианитовое пламя. Поистине, достойный подвиг. Владыка, должно быть, очень доволен.

— Отец доволен, когда его подданные занимаются делами, а не пустыми разговорами в коридорах, — отрезал Эшэ Лин. — Если у вас нет ко мне других вопросов, позвольте пройти.

— О, конечно-конечно, — закивал советник Хэ, но с места не сдвинулся. Его глаза-щелки сощурились ещё больше, превратившись в две блестящие чёрточки. — Мы просто хотели... как бы это сказать... выразить надежду, что ваше пребывание здесь будет долгим. В последнее время во владениях стало как-то... спокойнее. А спокойствие, знаете ли, наводит на мысли о застое.

— Вы хотите сказать, что без меня здесь было слишком тихо? — Эшэ позволил себе кривую усмешку. — Боюсь, я не настолько влиятелен, чтобы нарушать покой одним своим присутствием.

— О, напротив, — вмешался советник Чжэн, и его тонкие губы растянулись в подобии улыбки. — Ваше присутствие всегда... оживляет обстановку. Вчера, например, мы слышали, вы преподали урок одной не в меру дерзкой демонице у ворот. Говорят, она до сих пор не может прийти в себя. Поистине, внушительная демонстрация силы.

Эшэ Лин промолчал. Он уже понял, куда они клонят, и это знание осело на языке горьким привкусом.

— И сегодня утром, — продолжил советник Чжэн, словно не замечая его молчания, — мы слышали, вас вызывал Владыка. Должно быть, обсуждали что-то важное? Какие-то планы на ближайшее будущее? Мы, старые слуги, всегда должны быть в курсе, чтобы... предусмотреть всё необходимое.

— Если отец посчитает нужным, он сам сообщит вам о своих планах, — отрезал Эшэ Лин. — А теперь...

— Ах да, простите нашу навязчивость, — советник Хэ наконец сделал полшага в сторону, освобождая проход, но взгляд его остался прикованным к лицу Эшэ Лина. — Мы просто... переживаем. За вас, Ваше Высочество. Вы так редко бываете дома. И когда появляетесь, всегда с какими-то... спутниками. Вчера, говорят, с вами был какой-то интересный юноша. Не демон? Или демон? Мы не разобрали.

— Это не ваше дело, — голос Эшэ стал тише. В воздухе вокруг него начало сгущаться что-то, отчего даже старые чиновники, видавшие виды, слегка побледнели.

— Конечно-конечно, не наше, — поспешно закивал советник Чжэн, отступая на шаг. — Мы просто... заботимся. Вы же понимаете, в Чертогах Пустоши всё имеет значение. Каждый новый человек, каждый спутник... всё это может быть использовано. Мы лишь хотим, чтобы вы были осторожны, Ваше Высочество. Особенно сейчас, когда...

Он не договорил. Но и не нужно было. Эшэ понял.

— Когда что? — спросил он, хотя знал ответ.

— Когда Князь так... заинтересован вашим возвращением, — мягко закончил советник Хэ. — Мы просто желаем вам благополучия, Ваше Высочество. Искренне.

Они поклонились — церемонно, как того требовал этикет, но в этом поклоне не было ни капли уважения, только насмешка, прикрытая маской почтительности. И ушли. Не спеша, с чувством собственного достоинства, растворились в полумраке коридора, оставив после себя только запах старой бумаги и тонкий аромат благовоний, которыми пропитывались их одежды.

Эшэ Лин стоял неподвижно. Руки в рукавах сжались в кулаки. Он знал этих двоих. Знал слишком хорошо. Они не просто чиновники. Они — глаза и уши отца. Они — те, кто докладывает обо всём, что происходит в Чертогах. О каждом шаге, о каждом взгляде, о каждом спутнике.

— Проклятье, — выдохнул он сквозь зубы.

Стражник, всё это время стоявший чуть поодаль и старавшийся не смотреть в сторону разговора, кашлянул, напоминая о себе.

— Ваше Высочество, Князь ждёт.

Эшэ дёрнул плечом, сбрасывая оцепенение, и зашагал дальше. Но внутри уже поселилось что-то тяжёлое.

Князь Пустоши ждал его в малом кабинете — комнате, которую Эшэ ненавидел больше всего. Здесь не было парадной пышности тронного зала, только стены, обитые тёмным шёлком, низкий столик, пара свитков и запах старой бумаги. Именно сюда отец вызывал его в детстве, когда хотел поговорить «по душам». И каждый такой разговор заканчивался разбрасыванием вещей, унижением или чувством собственной ничтожности.

Князь Пустоши сидел за столиком, перебирая какие-то бумаги. При появлении сына он даже не поднял глаз.

— Садись.

Эшэ Лин остался стоять.

— Я сказал, садись.

Медленно, чувствуя, как каждый мускул сопротивляется, Эшэ Лин опустился на колени перед столиком. Не потому, что испугался. Просто понял: если начнёт перечить сейчас, отец найдёт способ сделать хуже. Он всегда находил.

Князь Пустоши отложил кисть и наконец поднял на него взгляд. Тёмные глаза, такие же, как у самого Эшэ, только с годами ставшие ещё холоднее, ещё расчётливее, скользнули по лицу сына, по его растрёпанным волосам, по небрежно накинутой одежде.

— Плохо спал? — в голосе не было участия.

— Достаточно хорошо.

— Лжёшь. — Князь усмехнулся уголком губ. — Впрочем, это неважно. Я позвал тебя не для того, чтобы обсуждать твой сон.

Он помолчал, давая тишине наполниться тяжестью, и продолжил:

— Сегодня вечером в тронном зале состоится пир. Небольшой, для приближённых. Я хочу, чтобы ты присутствовал.

Эшэ Лин нахмурился:

— Я не в настроении для пиров.

— Твоё настроение меня не интересует. — Князь Пустоши говорил всё так же ровно, будто обсуждал погоду. — Ты вернулся с важной миссией, принёс кианитовое пламя. Это событие стоит отметить. Кроме того, многие здесь ещё не видели тебя после возвращения. Пора напомнить, кто ты есть.

— Я и сам знаю, кто я есть.

— Знаешь ли? — Князь слегка наклонил голову. — Иногда мне кажется, ты забываешь. Забываешь, что ты — мой сын. Что твоё место здесь, в этих стенах. Что бы ты там себе ни думал, уходя в свои скитания.

Эшэ Лин промолчал. Спорить было бесполезно.

Князь Пустоши поднялся из-за стола, подошёл к шкафу, стоящему у стены, и достал оттуда свёрток — тёмную ткань, перевязанную шёлковым шнурком. Вернулся к столу, положил свёрток перед сыном.

— Это тебе. Надень сегодня вечером.

Эшэ Лин посмотрел на свёрток. Что-то внутри него дрогнуло — нехорошее предчувствие, от которого похолодели кончики пальцев.

— Что это?

— Открой. Увидишь.

Руки не слушались. Эшэ медленно развязал шнурок, откинул край ткани. И замер.

Там лежала одежда для танцев.

Он узнал бы её где угодно — тонкий, почти прозрачный шёлк, расшитый серебряными нитями, длинные рукава, которые при движении должны струиться, как вода, лёгкие штаны, больше похожие на вторую кожу, чем на одежду. И украшения — тяжёлые серебряные подвески для пояса, браслеты на запястья и щиколотки, от которых исходил тихий, едва уловимый звон при малейшем движении.

В груди Эшэ что-то оборвалось.

— Нет.

Он поднял взгляд на отца, и в этом взгляде было столько ярости, сколько не бывает в человеке, если только он не стоит на краю пропасти.

— Не надену.

— Будешь.

Голос Эшэ сорвался на крик. Он вскочил на ноги, сжимая в руках ненавистную ткань.

— Ты не имеешь права!

— Имею. — Князь Пустоши даже не повысил голоса. Он стоял напротив, скрестив руки на груди, и смотрел на сына с тем же холодным интересом, с каким рассматривают пойманного зверя. — Я твой отец. Твой Князь. Твой господин. Здесь, в этих стенах, я имею право на всё.

Эшэ рванул ткань, пытаясь разорвать её в клочья. Пальцы впились в тонкий шёлк, но ткань не поддавалась — зачарованная, укреплённая древними заклинаниями, она лишь скользила в руках, не желая рваться.

— Глупый мальчик. — В голосе Князя впервые мелькнуло что-то похожее на раздражение. — Думаешь, я не предвидел этого?

Он поднял руку — просто поднял, без всякого видимого усилия, — и Эшэ Лин почувствовал, как его ци, его сила, его сущность сжимается в груди в тугой, болезненный комок. Колени подогнулись сами собой. Он рухнул на пол, ударившись коленями о каменные плиты, и замер, не в силах пошевелиться.

Давление было чудовищным. Эшэ попытался поднять голову, попытался посмотреть отцу в глаза, но шея не слушалась, мышцы дрожали от напряжения.

— Ты всегда был слишком гордым, — произнёс Князь Пустоши, медленно обходя его по кругу. — Слишком упрямым. Слишком похожим на мать. Она тоже не умела вовремя склонять голову. И что с ней стало?

Эшэ дёрнулся, пытаясь вскочить, но давление лишь усилилось, припечатывая его к полу с новой силой.

— Не смей. — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Не смей говорить о ней.

— Почему? Я имею право. — Князь остановился перед ним, глядя сверху вниз. — И я имею право требовать от тебя послушания. Ты забылся, Эшэ. Забыл, кто ты здесь. Ничего, сегодня вечером я напомню тебе. А пока...

Он постучал в ладони. Дверь распахнулась, и в комнату вошли двое стражников — крупных, молчаливых, с пустыми глазами.

— Уведите его. В дальнюю комнату, подальше от посторонних глаз. И проследите, чтобы к вечеру он был готов.

Стражники подхватили Эшэ под руки. Давление ци ослабло ровно настолько, чтобы он мог двигаться, но недостаточно, чтобы сопротивляться. Его потащили к двери, а Князь Пустоши уже повернулся к столу, взял кисть и начал что-то писать на листе бумаги.

— И передайте это Синь Хуа, — бросил он, не оборачиваясь. — Лично в руки.

---

Дальняя комната оказалась маленькой, тёмной, без окон. Здесь пахло сырыми отсыревшими благовониями  — видимо, давно не использовались. Стражники втолкнули Эшэ внутрь, и дверь за ними закрылась, лязгнув засовом.

Эшэ Лин стоял посреди этого каменного мешка и смотрел на свои руки. Они дрожали. Всё тело дрожало — от ярости, от унижения, от бессилия. Он пытался успокоиться, пытался взять себя в руки, но ничего не выходило. Мысли путались, скакали, разбивались о стену реальности, которая вдруг стала невыносимой.

Отец. Танец. Сегодня вечером.

«Нет. Только не это. Только не он».

Эшэ сполз по стене на пол, обхватил голову руками. Хотелось закричать, но крик застрял где-то в горле, превратился в беззвучный, сухой спазм. Хотелось разнести эту комнату, как вчера свою спальню, но сил не было. Отец выжал его досуха одним лишь давлением своей ци.

Он сидел так долго. Может, час. Может, несколько. Время в этой комнате текло иначе из-за пустоты вокруг.

А потом пришли женщины.

Их было трое — служанки, бесшумные, с опущенными глазами, с руками, которые умели делать своё дело быстро и качественно. Они принесли воду, масла, гребни, и ту самую одежду — ненавистный шёлк, серебряные украшения, всё, что должно было превратить его в...

— Ваше Высочество, — одна из них опустилась на колени рядом с ним. — Нам велено подготовить вас к вечеру.

Эшэ Лин поднял на неё взгляд. Она смотрела в пол, не смея встретиться с ним глазами.

— Делайте что должны, — сказал он тихо. Голос звучал глухо, как из колодца.

Служанки принялись за работу.

Сначала они раздели его. Сняли верхнее платье, нижнее, оставили совсем нагим, и Эшэ стоял посреди комнаты, глядя в стену и стараясь не думать. Не думать о том, как это унизительно. Не думать о том, что его тело сейчас увидят чужие руки. Просто не думать.

Его усадили на табурет, начали расчёсывать волосы. Движения были лёгкими, умелыми — длинные пшеничные пряди распутали, уложили, собрали в сложную причёску, закрепили нефритовыми шпильками с серебряными подвесками. Каждое движение отзывалось в коже мурашками, но Эшэ не шевелился, не сопротивлялся. Он словно отделился от своего тела, наблюдал за происходящим со стороны, как за чем-то не имеющим к нему отношения.

Потом начали наносить макияж. Тонкая кисточка касалась век, ведя по ним линию чёрной туши, другая румянила скулы, третья касалась губ алым. Лицо в маленьком бронзовом зеркальце, которое держала одна из служанок, становилось чужим — прекрасным, но чужим.

Затем одежда.

Нижний слой — тонкие шёлковые штаны, почти прозрачные, облегающие ноги так, что сквозь ткань угадывался каждый изгиб. Поверх — длинная накидка, расшитая серебром, с глубоким вырезом, открывающим грудь и плечи. Ткань была настолько лёгкой, что казалась почти невесомой, но при каждом движении струилась, переливалась, ловила свет. Рукава — длинные, до пола, расшитые по краям мелкими серебряными бубенцами, которые при ходьбе издавали тихий, едва уловимый звон.

Потом украшения. Тяжёлый пояс, усыпанный самоцветами, который подчёркивал талию, делая её ещё тоньше. Браслеты на запястья — широкие, серебряные, с гравировкой в виде бегущих волн. Такие же на щиколотки, и при каждом шаге они позвякивали, вторя бубенцам на рукавах. На шею — тонкую цепочку с подвеской в виде падающей звезды, которая ложилась ровно в ложбинку между ключицами.

Эшэ смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Из тёмной глубины полированного металла на него смотрел кто-то другой — прекрасный, холодный, опасный. Тело под прозрачной тканью угадывалось отчётливо: широкие плечи, узкая талия, длинные ноги с чёткими линиями мышц, гладкая кожа, на которой ещё остались бледные следы недавних ран. Шрам на боку, там, где его задел Князь Ло, теперь был почти незаметен — служанки умело замаскировали его белилами.

— Ваше Высочество... — прошептала одна из служанок, не в силах сдержать восхищения. — Вы прекрасны.

Эшэ перевёл на неё взгляд. Пустой. Мёртвый. Она тут же опустила глаза и отступила на шаг.

Дверь открылась. На пороге стояли стражники, те самые, что привели его сюда. Теперь их было четверо, и они смотрели на Эшэ Лина совсем иначе, чем утром. Их взгляды скользили по его телу, задерживаясь на открытых участках кожи, на изгибе талии, на длинных ногах. Кто-то облизнул губы, кто-то сглотнул — движение кадыка выдало желание, которое они даже не пытались скрыть.

— Время, — коротко бросил старший.

Эшэ поднялся. Украшения звякнули. Он шагнул к двери, и стражники расступились, пропуская его, но взгляды их продолжали ползти по его спине. Он чувствовал их кожей, и внутри всё переворачивалось от отвращения, но внешне оставался спокоен. Это единственное, что у него осталось. Это единственное, что отец не смог отнять — его внешнее спокойствие.

Они шли по коридорам. Теперь слуги, попадавшиеся навстречу, не просто прижимались к стенам — они замирали, провожали взглядами, и в этих взглядах читалось то же, что у стражников: восхищение, смешанное с похотью, уважение, смешанное с осознанием, что этот прекрасный принц сегодня вечером будет танцевать для всех.

Эшэ Лин не смотрел на них. Он смотрел прямо перед собой, на дверь в конце коридора, за которой начинался тронный зал. С каждым шагом сердце билось всё сильнее, но лицо оставалось непроницаемым.

Дотанцевав до конца, в стершемся гриме, обняв тень — уснуть. Часть 2. (舞尽残妆抱影眠。）18+

Тронный зал сиял огнями. Сегодня здесь было особенно много светильников — магических, горящих голубоватым пламенем, и обычных, свечных, от которых воздух наполнился тёплым, медовым запахом воска. Столы ломились от угощений. Слуги сновали между гостями, разнося вино и закуски. В центре зала, на специальном возвышении, уже расположились музыканты — тихо настраивали инструменты, готовясь к представлению.

Синь Хуа вошёл в зал, когда пир был уже в разгаре. Он получил приказ отца явиться и не смел ослушаться, хотя сердце его было не на месте. Вчерашняя сцена с Эшэ не выходила из головы. Он до сих пор чувствовал запах крови, видел перед глазами разбитый кулак брата и его глаза — полные такой боли, что хотелось закричать.

Рядом с ним, чуть позади, шёл Хуа Сэньлин. Он тоже получил приглашение — точнее, приказ — присутствовать. Князь Пустоши, кажется, заинтересовался этим «трофеем» сына, и теперь Хуа Сэньлин не знал, чего ждать от вечера. Его лицо, как всегда, оставалось спокойным, но внутри всё сжималось от нехороших предчувствий.

— Садитесь сюда, — указал им стражник на места неподалёку от трона. — Князь велел, чтобы вы были поближе.

Синь Хуа опустился на подушку, чувствуя, как пол под ним словно уходит из-под ног. Хуа Сэньлин сел рядом, чуть сбоку. И оба устремили взгляды на возвышение, где уже восседал Князь Пустоши.

Князь был в хорошем расположении духа. Он пил вино, переговаривался с приближёнными, изредка поглядывал на вход в зал — ждал кого-то. Синь Хуа проследил за его взглядом и задался вопросом: Где Эшэ? Почему его до сих пор нет?

Музыканты заиграли. На возвышение выпорхнули девушки — лёгкие, как мотыльки, в струящихся шёлковых одеждах. Они закружились в танце, и их движения завораживали: плавные изгибы рук, грациозные повороты, взмахи длинных рукавов, разрезающих воздух. Гости зааплодировали, кто-то поднял чашу за здоровье Князя.

Князь Пустоши подозвал Синь Хуа жестом. Тот поднялся, подошёл к трону, опустился на колени.

— Ты хорошо справился в походе, — произнёс Князь Пустоши, не глядя на него. — Принёс пламя. Я доволен.

— Благодарю, отец.

— Сегодня в твою честь будет танец, — Князь усмехнулся в бороду. — Особый танец. Думаю, тебе понравится.

Синь Хуа нахмурился, но ничего не сказал. Он вернулся на своё место, и Хуа Сэньлин, заметив его беспокойство, тихо спросил:

— Что-то не так?

— Не знаю. Но мне это не нравится.

Танец девушек подходил к концу. Они замерли в изящной позе, поклонились и под аплодисменты упорхнули за кулисы. Музыка стихла, но лишь на мгновение. Затем зазвучала снова, медленная, тягучая, с глубокими басами, от которых вибрация проходила по всему телу.

И в этот момент в зал вошёл Эшэ Лин.

Синь Хуа не узнал его сначала. Настолько не похож был этот человек на того, кого он знал, на того, с кем сражался плечом к плечу, на того, кто вчера с такой болью в глазах разбил кулак о стену рядом с его лицом.

Эшэ Лин шёл медленно, плавно, как будто плыл по воздуху. Украшения звенели при каждом шаге, и этот звон разносился по залу, заглушая даже шёпот гостей. Полупрозрачный шёлк облегал его тело, не скрывая ничего — ни широких плеч, ни узкой талии, ни длинных ног, ни гладкой кожи, на которой играли отблески огней.

В зале стало тихо. Совсем тихо. Даже музыканты на мгновение сбились, но быстро опомнились и продолжили играть.

Гости смотрели. Все. Стражники у стен, слуги, разносящие вино, приближённые Князя — все взгляды были прикованы к этой фигуре, плывущей к центру зала. Кто-то сглотнул, кто-то затаил дыхание, кто-то невольно подался вперёд, чтобы лучше видеть.

Князь Пустоши улыбался. Он сидел на троне, откинувшись на спинку, и с явным удовольствием наблюдал за произведённым эффектом.

Эшэ Лин остановился в центре возвышения, чувствуя, как сотни взглядов впиваются в его тело, обнажённое под тонким шёлком, ощущая кожей каждый из этих взгляд. Свет бесчисленных светильников заливал зал, и в этом свете негде было спрятаться, негде укрыться, негде стать невидимым.

Он поднял глаза на отца. Князь Пустоши улыбался — той самой улыбкой, которую Эшэ ненавидел больше всего на свете. Улыбкой победителя. Улыбкой хозяина, который только что доказал свою власть над непокорным сыном.

И в этот момент взгляд Эшэ скользнул в сторону.

Он не искал его. Он вообще ничего не искал. Просто глаза сами собой, повинуясь какому-то внутреннему, неосознанному движению, переместились чуть левее, туда, где сидели приглашённые гости, где места у трона считались почётными, где...

Эшэ замер.

Синь Хуа.

Он сидел там. Совсем близко. Так близко, что Эшэ видел каждую чёрточку его лица — широко распахнутые глаза, побелевшие губы, побелевшие так, что алый от вина рот казался пепельным. Синь Хуа смотрел на него. Смотрел так, словно перед ним не танцор, не брат, не наследный принц, а призрак, явившийся из самого страшного кошмара.

А рядом с ним...

Эшэ перевёл взгляд на Хуа Сэньлина. И внутри что-то оборвалось.

Хуа Сэньлин сидел чуть поодаль, но тоже близко. Его лицо, обычно невозмутимое, спокойное, почти безразличное ко всему происходящему, сейчас изменилось. Всего на миг, на одно неуловимое мгновение на нём проступило что-то, что Эшэ не ожидал увидеть.

Сожаление.

Не насмешка. Не торжество. Не злорадство. А сожаление. И сочувствие. Такое искреннее, такое человеческое, что Эшэ на секунду показалось — он ослышался, обознался, принял желаемое за действительное.

Но нет. Хуа Сэньлин смотрел на него и не отводил взгляда. В его тёмных, глубоких глазах отражался свет светильников. И в этом свете читалось то, чего Эшэ никак не ожидал от человека, которого считал врагом, шпионом, угрозой.

Он понимал.

Это понимание ударило сильнее, чем любой удар, сильнее, чем взгляды стражников, чем улыбка отца, чем осознание собственного унижения. Хуа Сэньлин, этот человек, которого Эшэ ненавидел всем сердцем, за которым следил с подозрением, которого готов был убить за одно лишь присутствие рядом с Синь Хуа — он смотрел на него сейчас и понимал. Понимал, что значит стоять здесь, в этой одежде, под этими взглядами. Понимал, что значит быть сломленным, но продолжать держать спину прямо. Понимал, что значит танцевать, когда внутри всё кричит от боли.

Эшэ почувствовал, как подкашиваются ноги.

Не физически — нет, тело продолжало стоять ровно, украшения не звенели, дыхание не сбилось. Но внутри, где-то глубоко, там, где он прятал самое хрупкое, самое уязвимое, что в нём оставалось, — там что-то надломилось. Треснуло. Показало миру тонкую, едва заметную трещину.

И этот надлом увидели трое.

Князь Пустоши, который сидел на троне и улыбался, — он видел только внешнее. Только то, что его сын замер на мгновение дольше, чем следовало. Он принял это за неуверенность, за страх, за то, что должен был чувствовать любой, кого поставили на колени перед толпой. И его улыбка стала шире.

Синь Хуа видел больше. Он видел, как дрогнули ресницы Эшэ, как побелели костяшки пальцев, спрятанных в длинных рукавах, как напряглась шея, сдерживая судорогу, которая грозила вырваться наружу. Сердце Синь Хуа сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Ему хотелось вскочить, подбежать, закрыть собой, увести, спрятать от всех этих глаз. Но тело не слушалось, прикованное к месту тяжестью этикета и собственным бессилием.

А Хуа Сэньлин...

Хуа Сэньлин просто смотрел. И в его взгляде не было ни жалости — той жалости, которая унижает сильнее любой насмешки, — ни торжества, ни злорадства. Только понимание человека, который сам когда-то стоял на краю пропасти и знает, как выглядит этот край изнутри.

Эшэ Лин стоял посреди зала, и время для него исчезло. В ушах зазвенело.

Он смотрел на Синь Хуа и видел в его глазах боль. Свою боль, отражённую в чужих зрачках. Он смотрел на Хуа Сэньлина и видел в его глазах понимание. То, чего не ждал, не просил, не хотел получать от этого человека.

И в этот момент — всего на одно неуловимое мгновение — маска дала трещину.

В глазах Эшэ мелькнуло что-то живое. Не пустота, которую он нёс с собой с самого утра, не холодная отстранённость, которой защищался от мира, а что-то настоящее.

А потом маска вернулась на место.

Эшэ Лин опустил ресницы, скрывая всё, что могло выдать его, и медленно поднял руки. Рукава с бубенцами взметнулись в воздух, и звон их разнёсся по залу, заглушая тишину, заглушая мысли, заглушая всё, что только что произошло.

Музыка заиграла громче, и он начал танцевать.

Синь Хуа смотрел на танец и не мог дышать.

Он видел, как двигается Эшэ — плавно, текуче, как вода в горном ручье, как дым над костром, как что-то неземное, нечеловечески прекрасное. Каждое движение было отточено до совершенства, каждый жест дышал грацией, от которой захватывало дух. Длинные рукава взлетали в воздух, описывая замысловатые круги, бубенцы звенели в такт музыке. Тело изгибалось, открывая взглядам то, что должно быть скрыто, и не скрывая ничего.

Это было невыносимо красиво.

И невыносимо больно.

Потому что Синь Хуа видел не танец. Он видел Эшэ — того самого Эшэ, который в пустыне шёл рядом, когда мир рушился, который убил Князя Ло одним ударом, который вчера с такой яростью ударил кулаком о стену рядом с его лицом. И сейчас этот Эшэ танцевал перед сотней чужих глаз, и в каждом его движении читалось не желание танцевать, а необходимость. Приказ. Цепь, которая была надета на него с детства и которую он так и не смог сбросить.

Ему хотелось закричать. Хотелось вскочить и остановить это безумие. Хотелось вырвать Эшэ из этого кошмара, увести куда-нибудь, где нет этих взглядов, этой музыки, этого унижения.

Но он сидел. Сидел и смотрел, как тот, кого он любит, танцует свою боль на глазах у всех.

Рядом с ним Хуа Сэньлин сидел неподвижно. Его лицо, обычно такое спокойное, сейчас было бледнее обычного. Глаза не отрывались от танцующей фигуры, и в них читалось то, что Синь Хуа не ожидал увидеть в своём спутнике.

Скорбь.

Не жалость. Жалость была бы оскорбительной. А скорбь — скорбь по тому, кто стоит на возвышении и танцует, хотя внутри него всё кричит от боли. Скорбь по тому, кто потерял себя в этом танце, кто стал игрушкой в чужих руках, кто не может вырваться.

Хуа Сэньлин знал это чувство. Знал слишком хорошо.

Он перевёл взгляд на Синь Хуа и увидел в его глазах то же самое. Ту же боль, то же бессилие, ту же любовь, которая сейчас разрывала сердце на части.

— Не смотрите так, — прошептал Хуа Сэньлин еле слышно. — Он почувствует.

Синь Хуа вздрогнул и перевёл взгляд на Эшэ. И правда — на одно мгновение глаза танцора встретились с его глазами, и в этом взгляде было что-то такое, от чего сердце остановилось, а потом забилось с новой, бешеной силой.

Синь Хуа не отвернулся.

Эшэ танцевал. И с каждым движением, с каждым поворотом, с каждым взмахом рукавов он чувствовал на себе этот взгляд. И почему-то, вопреки всему, вопреки стыду, вопреки унижению, этот взгляд не жёг, а держал на плаву. Не давал утонуть в пустоте.

Танец подходил к концу. Музыка становилась всё быстрее, всё отчаяннее, и Эшэ двигался в такт ей, выкладываясь без остатка, словно хотел вытанцевать из себя всю боль, весь стыд, всё, что накопилось за эти годы. Рукава взлетали всё выше, бубенцы звенели всё громче, тело изгибалось в немыслимых позах, открытое всем, уязвимое, прекрасное.

И когда музыка стихла так же внезапно, как началась, Эшэ замер в последней позе — руки в стороны, голова откинута назад, волосы касаются пола, грудь вздымается от тяжёлого дыхания.

В зале повисла тишина. А потом грянули аплодисменты.

Эшэ выпрямился. Медленно, очень медленно, словно каждое движение стоило ему невероятных усилий. Он повернулся к отцу, ожидая приказа уйти, ожидая, что сейчас его отпустят, и он сможет наконец скрыться от всех этих глаз.

Князь Пустоши поднялся с трона. Медленно спустился к нему, остановился в шаге. Посмотрел в глаза. Взял за подбородок, поворачивая лицо сына то в одну, то в другую сторону, словно рассматривая дорогую вещь.

— Хорошо, — произнёс он. — Очень хорошо. Ты оправдал мои ожидания.

Эшэ молчал. Смотрел куда-то сквозь отца, сквозь стены, сквозь этот мир. Но краем глаза, боковым зрением, он всё ещё видел Синь Хуа. Видел, как тот сидит, не в силах пошевелиться, и смотрит на него. Видел, как Хуа Сэньлин положил руку ему на плечо, от чего внутри Эшэ что-то перевернулось.

— Можешь идти, — разрешил Князь.

Эшэ развернулся и пошёл к выходу. Украшения звенели, бубенцы на рукавах позвякивали, и в этом звоне слышалось что-то другое — не музыка, а лязг цепей, которые он носил на себе всю жизнь и которые сегодня стали видимы всем.

Проходя мимо того места, где сидели Синь Хуа и Хуа Сэньлин, он на мгновение задержал шаг. Всего на мгновение. Даже не повернул головы. Но Синь Хуа услышал — услышал то, что не было сказано вслух.

«Останься. Не уходи. Я не хочу быть один».

А потом Эшэ исчез за дверями, и зал снова взорвался гулом голосов, обсуждений, восхищённых возгласов и шуток.

Синь Хуа поднялся. Забыв о приличиях, забыв о том, что на него смотрят, забыв обо всём на свете, он направился к выходу. Хуа Сэньлин не стал его останавливать. Он только проводил его взглядом и остался сидеть на месте, прикрывая отход, отвлекая внимание тех, кто мог бы задать лишние вопросы.

Но внутри у Хуа Сэньлина всё дрожало. Потому что он увидел сегодня то, что не должен был видеть. Он увидел Эшэ Лина — не принца, не врага, не подозреваемого, а просто человека. Человека, которого ломают, но который не сдаётся. И впервые за долгое время Хуа Сэньлин задал себе вопрос: а действительно ли он враг? И действительно ли он заслуживает той ненависти, которую Эшэ к нему испытывает?

Ответа не было. Был только звон бубенцов, всё ещё звучащий в ушах, и образ танцующего принца, застывший перед глазами.

Эшэ Лин шёл по коридору. Шёл, не разбирая дороги. Ноги несли его сами. Память тела вела к покоям, хотя сознание было где-то далеко, в том месте, куда не достают ни боль, ни унижение.

Он вошёл в свою комнату.

Закрыл дверь.

Прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол.

Всё тело дрожало. Руки тряслись так сильно, что он не мог их унять.

Дыхание сбивалось.

Вырывалось из груди короткими, рваными всхлипами.

Он попытался взять себя в руки, попытался вспомнить, кто он, но воспоминания рассыпались, не складывались в целое.

Перед глазами всё ещё стоял зал. Эти лица. Эти взгляды. Улыбка отца. Аплодисменты. И собственное тело, извивающееся в танце, открытое всем, униженное, проданное за несколько минут фальшивого восхищения.

Эшэ зажал рот рукой, чтобы не закричать.

Когда в дверь постучали, он даже не пошевелился.

— Эшэ, — раздался голос Синь Хуа. Тихий, взволнованный. — Эшэ, открой. Пожалуйста.

Он не ответил. Не мог. Голос застрял где-то в горле, смешался со слезами и превратился в комок, который невозможно было проглотить.

— Эшэ, я знаю, что ты там. Я слышу тебя. Открой, прошу.

Стук повторился. Тише, но настойчивее.

— Если ты не откроешь, я выломаю дверь. Мне всё равно, что скажут стражники. Мне всё равно, что подумает отец. Я не уйду.

Эшэ Лин закрыл глаза. Сил не было. Ни на что. Ни на сопротивление, ни на гнев, ни даже на страх. Он протянул руку, отодвинул засов.

Дверь приоткрылась. Синь Хуа вошёл внутрь, быстро закрыл за собой и замер, увидев Эшэ на полу, в этой одежде, с размазанным по щекам макияжем и полными блеска глазами.

— Эшэ...

Синь Хуа схватил с кровати одеяло, накрыл им дрожащего человека. После опустился рядом на колени. Протянул руку, коснулся плеча. Эшэ не отшатнулся. Не ударил. Не закричал. Он просто сидел, позволяя этому прикосновению быть, позволяя кому-то быть рядом.

— Я здесь, — прошептал он. — Я рядом. Ты не один.

Эшэ Лин молчал. Его тело вздрагивало от боли, но звуков не было. Только дрожь, передающаяся Синь Хуа, только тихие, почти неслышные всхлипы.

— Прости, — прошептал Эшэ вдруг. Голос его был хриплым, сломанным. — За вчерашнее. За то, что ударил рядом с тобой. За то, что...

— Тихо, — Синь Хуа прижал его крепче. — Ничего не говори. Не надо.

Они сидели так долго. Комната погружалась во тьму — свечи давно погасли, и только лунный свет пробивался сквозь щель в занавесках, рисуя на полу серебряные полосы. Где-то вдалеке ещё слышались отголоски пира — смех, музыка, голоса.

Эшэ дышал. Синь Хуа считал вдохи. Слишком частые. Слишком поверхностные. Рваные, как будто каждое движение лёгких причиняло боль.

— Сними это, — сказал вдруг Синь Хуа. — Тебе станет легче.

Эшэ не ответил. Даже не пошевелился.

Синь Хуа повернул голову. В темноте он почти не видел лица — только силуэт, только блеск глаз, смотрящих куда-то в пустоту. И шёлк. Этот проклятый шёлк, который переливался даже в темноте, ловил крохи лунного света и переигрывал ими, как насмешка.

— Эшэ. — Синь Хуа потянулся к его запястью. — Позволь мне.

Пальцы сомкнулись на тонкой кости. Эшэ вздрогнул — всем телом, крупной дрожью, которую невозможно было скрыть. Синь Хуа сжал запястье крепче.

Синь Хуа потянулся к его голове. Украшения — эти бесконечные шпильки, заколки, подвески — тускло блестели в темноте. Он нащупал первую. Потянул.

Эшэ перехватил его руку. Резко. Сильно. Пальцы впились в запястье Синь Хуа так, что хрустнули кости.

— Я сказал, не трогай.

Голос был тихий, почти шёпот. Но в этом шёпоте звенело такое, от чего у Синь Хуа похолодела спина. Эшэ был опасен всегда. Но сейчас, сломленный, загнанный в угол, раздавленный — сейчас он был опасен так, как бывает опасен зверь, у которого отняли всё, кроме клыков.

Синь Хуа не отдёрнул руку. Не попытался вырваться. Он просто замер, позволяя этой хватке быть, позволяя Эшэ чувствовать сопротивление своей плоти, живое тепло под пальцами.

— Хорошо, — сказал он так же тихо. — Не трогаю.

Синь Хуа ждал. Не двигался. Не дышал почти. Просто давал Эшэ время — столько, сколько нужно.

Минута. Две. Пять.

Рука Эшэ соскользнула с его запястья. Упала на колено, безвольно, как чужая.

Синь Хуа снова потянулся к украшениям. Медленно. Осторожно. Нащупал первую шпильку, потянул — длинная, нефритовая, с серебряной подвеской, она выскользнула из волос с тихим шелестом. Эшэ дёрнулся, но не остановил.

Вторая. Третья. Четвёртая.

Волосы Эшэ рассыпались по плечам, падая на шёлк накидки, путаясь в складках. Синь Хуа запустил в них пальцы — распутывая, разглаживая, просто касаясь. Эшэ сидел неподвижно. Только дыхание — всё ещё неровное, всё ещё слишком частое.

Синь Хуа потянулся к поясу. Тяжёлый, усыпанный зелёными камнями под цвет его глаз, он сжимал талию, впивался в кожу даже сквозь ткань. Пряжка не поддавалась — пальцы скользили по металлу, не находя зацепки.

— Поможешь?

Эшэ молчал. Но через мгновение его руки — всё ещё дрожащие — накрыли руки Синь Хуа. Холодные пальцы нащупали застёжку, нажали. Пояс разомкнулся, упал на пол с тяжёлым звоном.

Синь Хуа выдохнул. Сам не заметил, что задерживал дыхание.

Дальше — браслеты. С запястий. Снимать пришлось долго — тонкая работа, каждый замочек отдельно. Эшэ не помогал, но и не мешал. Сидел, позволяя делать с собой что угодно, и это было страшнее любого сопротивления.

Браслеты со щиколоток. Синь Хуа опустился на колени, взял его ногу в руки — через шёлк штанов чувствовалось, как дрожит икра. Расстегнул один. Второй. Отложил в сторону.

Теперь одежда.

Синь Хуа помедлил. Верхняя накидка — расшитая серебром, с глубоким вырезом, открывающая грудь — держалась на тонких завязках. Он потянул за одну. Узел поддался не сразу. Пальцы не слушались, дрожали не хуже, чем у Эшэ.

— Не надо, — тихо сказал Эшэ.

Синь Хуа замер. Посмотрел на него — в темноте лица почти не видно, только блеск глаз, смотрящих куда-то в сторону.

— Почему?

— Потому что... — Эшэ запнулся. Сглотнул. — Потому что тогда я...

Он не договорил. Синь Хуа понял и без слов.

— Тогда ты останешься со мной, — закончил он за него. — Только со мной. Без этого. Без всего этого.

Он потянул вторую завязку. Ткань скользнула с плеч, открывая кожу — бледную, покрытую мурашками, с выступающими ключицами. Синь Хуа отбросил накидку в сторону. Теперь на Эшэ остались только тонкие штаны — почти прозрачные, не скрывающие ничего.

Эшэ сидел, не двигаясь. Смотрел в стену. Руки лежали на коленях безвольно, пальцы подрагивали.

Синь Хуа потянулся к его лицу. Коснулся щеки — мокрая. Слезы? Нет. Просто пот. Или что-то другое. Пальцы скользнули выше, к вискам, погладили — легонько, едва касаясь.

— Ложись, — сказал он. — На кровать.

Эшэ не шевельнулся.

Синь Хуа поднялся. Взял его под мышки — Эшэ был тяжёлым, несмотря на худобу, всё тело обмякло, не желало подчиняться. Синь Хуа напрягся, приподнял, перетащил на кровать. Эшэ рухнул на постель, даже не попытавшись помочь.

Синь Хуа наклонился над ним. В темноте лицо Эшэ было белым пятном — глаза закрыты, губы сжаты в тонкую линию, под глазами тени, каких не бывает у здоровых людей.

— Сними всё, — вдруг сказал Эшэ. Не открывая глаз. Голос был мёртвый и плоский. — Сними, если хочешь. Мне всё равно.

Синь Хуа замер.

— Нет, — ответил он. — Не всё равно. Тебе не всё равно. И мне не всё равно.

Он потянулся к поясу штанов. Тонкий шёлк, завязки на бёдрах. Дёрнул — ткань поддалась, соскользнула, открывая длинные ноги, бледные в лунном свете, с выступающими мышцами и тёмными пятнами синяков. Эшэ лежал неподвижно, позволяя раздевать себя, и это было хуже всего.

Синь Хуа стащил штаны до конца. Отбросил на пол. Теперь Эшэ был совсем голым — прекрасным, беззащитным, сломленным. Тело воина, которое сегодня использовали как игрушку.

Синь Хуа накрыл его одеялом. Просто накрыл — до подбородка, укутал со всех сторон. Эшэ не открывал глаз, но дыхание снова изменилось.

Синь Хуа лёг рядом. Поверх одеяла, прижавшись боком к его боку, положив руку туда, где под тканью угадывалось плечо. Эшэ молчал. Но дыхание со временем выравнивалось. Медленно, с трудом, но выравнивалось.

Синь Хуа начал растирать его плечо. Через одеяло — просто водил ладонью взад-вперёд, создавая тепло, создавая движение, создавая что-то, за что можно зацепиться, когда внутри всё плывёт. Потом спустился ниже — к руке, к локтю, к запястью. Взял ладонь Эшэ в свою — холодную, безжизненную — и начал массировать каждый палец, растирать между своими ладонями, дышать на них теплом.

Эшэ не сопротивлялся. Лежал с закрытыми глазами, позволяя делать с собой всё. Только дыхание становилось всё глубже, всё спокойнее, всё больше похоже на дыхание живого человека, а не на смерть зверя.

— Холодно, — сказал вдруг Эшэ.

— Знаю, — ответил Синь Хуа. — Сейчас пройдёт.

Он отпустил руку, приподнялся, стянул с себя верхнюю одежду. Остался в одном нижнем халате. Снова лёг рядом, теперь уже вплотную, прижавшись тёплой кожей к одеялу, к плечу Эшэ, к его боку.

Эшэ молчал. Но через минуту — или через вечность — его рука под одеялом шевельнулась. Нащупала руку Синь Хуа, ту, что лежала сверху. Пальцы сплелись. Синь Хуа сжал его ладонь в ответ.

Потом Эшэ перевернулся.

Медленно, как будто принял решение, которое откладывал всю жизнь. Синь Хуа не успел моргнуть, а Эшэ уже прижался к нему всем телом, уткнулся лицом в плечо, впился пальцами в ткань халата на его спине.

Горячее дыхание обожгло кожу.

Синь Хуа замер. Боялся дышать. Боялся пошевелиться. Боялся, что это сон, что Эшэ сейчас отпрянет, ударит, закричит.

Но Эшэ не отпрянул. Только прижался крепче, почти до боли, пряча лицо, пряча глаза, пряча всё, что нельзя показывать.

И затих.

Синь Хуа медленно, очень медленно обнял его в ответ. Одной рукой — ту, что оказалась свободной. Притянул ближе. Зарылся носом в спутанные волосы, пахнущие потом, благовониями и цветами.

— Эшэ...

Эшэ не ответил.

Они лежали так долго. Луна сдвинулась за окном.

А потом Синь Хуа провалился в тяжёлый сон без сноведений.

И Эшэ — следом.

Впервые за много лет — не один.

Меж бровей и в сердце. (眉间心上, 。）

Эшэ Лин открыл глаза первым.

Он не сразу понял, где находится. Потолок был знакомым — его комната, его кровать. Но было что-то другое. Что-то тёплое и тяжёлое прижималось к боку, сжимало руку, дышало в ключицу ровным, спокойным дыханием.

Он медленно опустил взгляд.

Синь Хуа спал, уткнувшись лицом в плечо Эшэ, одна рука лежала на его груди, вторая — под спиной, прижимая к себе. Волосы растрепались, закрывали половину лица, и в утреннем сером свете он выглядел почти беззащитным.

Эшэ замер.

Память возвращалась непонятными обрывками. Вчерашний день. Танец. Сотни взглядов. Синь Хуа в зале. Хуа Сэньлин рядом с ним. Потом — темнота коридоров, дверь, пол, чужие руки, снимающие украшения, снимающие одежду...

Он сглотнул. Шея болела. Всё тело болело, будто его пережевали и выплюнули. Но здесь, под одеялом, рядом с тёплым телом Синь Хуа, боль была какой-то... далёкой.

Эшэ лежал неподвижно, боясь пошевелиться, боясь разрушить этот момент. Потому что сейчас, в этой серой тишине, когда никто не смотрит, он чувствовал то, чего не чувствовал очень давно.

Спокойствие.

Настоящее, глубокое спокойствие, которое шло не от отсутствия угроз, а от присутствия кого-то рядом.

Он повернул голову. Посмотрел на Синь Хуа вблизи — на тёмные ресницы, на приоткрытые губы, на следы усталости под глазами. И вдруг, без всякой причины, без всякой мысли, наклонился и коснулся губами его виска.

Легко. Почти невесомо. Как будто это был не поцелуй, а просто дыхание.

Синь Хуа шевельнулся во сне. Что-то пробормотал. Прижался крепче.

Эшэ зажмурился. И позволил себе лежать так ещё немного. Но время шло. Свет за окном становился всё ярче. Где-то в коридоре послышались шаги. Слуги начинали свой день. И кто-то даже ещё бурно обсуждал вчерашний пир.

Эшэ открыл глаза. Посмотрел на Синь Хуа. Тот всё ещё спал.

Осторожно, стараясь не разбудить, Эшэ высвободился из его объятий. Синь Хуа нахмурился во сне, что-то недовольно пробормотал, но не проснулся. Эшэ накрыл его одеялом, подоткнул края. И только когда рука коснулась тёплого плеча через ткань, он осознал, что делает.

Замер. Убрал руку.

Встал.

Тело слушалось плохо. Он накинул чистый халат. Подошёл к окну. Отдёрнул занавеску.

Серый рассвет.

Эшэ сжал зубы.

Не думать. Не сейчас.

— Ты рано встал.

Донёсся хриплый ото сна голос. Эшэ обернулся. Синь Хуа сидел на кровати. Спутанные волосы падали на лицо. Глаза ещё слипались, но он уже смотрел на Эшэ с тем особенным выражением, от которого внутри всё переворачивалось.

— Привычка, — коротко ответил Эшэ.

Синь Хуа потёр лицо ладонями. Зевнул. Потом вдруг замер, осознавая, где находится, с кем, и как они здесь оказались.

— Эшэ... — начал он.

— Не надо, — перебил Эшэ. Голос прозвучал резче, чем хотелось. Он отвернулся к окну. — Ничего не говори. Вчера... вчера ничего не было.

Он долго стоял, потом наконец произнес:

— Иди, — голос сел. — Тебя ждёт отец. Приходила стража.

Синь Хуа вздохнул. Кивнул, хотя Эшэ не видел. Отошёл к двери, подобрал свою верхнюю одежду, начал одеваться молча, быстро.

У порога остановился.

— Я вернусь, — сказал он.

Эшэ не ответил.

Дверь закрылась. Эшэ остался один. Серый свет за окном, пустая комната, запах чужого тела на подушках.

Он провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали.

***

Синь Хуа шёл по коридору и чувствовал, как внутри всё дрожит от того, что произошло сегодня утром. Эшэ поцеловал его. Во сне? Наяву? Он не был уверен, но помнил это прикосновение — лёгкое, тёплое, почти неслышное. И помнил, как прижался к Эшэ ещё крепче, даже не просыпаясь.

Он не знал, что это значит. Но знал, что теперь не сможет делать вид, что ничего не было.

Стражники у дверей малого кабинета расступились. Синь Хуа вошёл.

Князь Пустоши сидел за низким столиком, перебирая бумаги. При появлении сына он даже не поднял глаз.

— Садись.

Синь Хуа опустился на колени напротив. Выжидающе молчал.

Князь Пустоши отложил кисть. Посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, от которого хотелось сразу исчезнуть, но Синь Хуа держал спину прямо.

— Как спалось?

— Достаточно хорошо.

— Смеешь лгать? — Владыка Пустоши усмехнулся. — Ты спал не в своей комнате. Мои люди доложили.

Синь Хуа внутренне напрягся, но лицо осталось спокойным.

— Я был у брата.

— Знаю. — Князь откинулся на спинку кресла. — Весь вечер. Всю ночь. И вышел только утром, растрёпанный и невыспавшийся.

Князь Пустоши понизил голос:

— Ты хочешь мне что-то сказать?

Синь Хуа выдержал паузу. Потом поднял глаза на отца.

— А вы хотите что-то спросить, отец?

Князь Пустоши удивлённо приподнял бровь. Такого ответа он явно не ожидал. Обычно Синь Хуа был осторожнее, дипломатичнее.

— Хорошо, — Князь Пустоши наклонил голову. — Как он?

Это был не тот вопрос, которого Синь Хуа ждал.

— Кто? — на всякий случай уточнил он.

— Эшэ.

Синь Хуа помедлил. Слишком много ловушек могло быть в этом простом вопросе. Слишком много способов проявить слабость, привязанность, уязвимость, которую отец использует против них обоих.

— Он спит, — ответил Синь Хуа. Выбрал самое нейтральное, самое безопасное.

— А до того? — Князь Пустоши смотрел внимательно, не упуская ни одной детали. — Он был... расстроен?

Синь Хуа вспомнил Эшэ на полу. Вспомнил дрожащие руки, пустые глаза, безвольное тело. Вспомнил, как снимал с него украшения, а он сидел и не сопротивлялся.

— Он был уставшим, — сказал Синь Хуа. — Танец отнял много сил.

Князь Пустоши усмехнулся. Встал из-за стола, подошёл к окну, заложив руки за спину.

— Ты дипломат, Синь Хуа. Всегда был. Даже когда речь идёт о брате, которого ты... — он сделал паузу, подбирая слово. — ...любишь.

Сердце Синь Хуа пропустило удар. Но голос не дрогнул.

— Я не понимаю, о чём вы.

— Понимаешь. — Князь обернулся. — Ты всё понимаешь. И Эшэ понимает. И я понимаю. Вопрос не в том, что есть. Вопрос в том, что с этим делать.

Он вернулся к столу, сел, снова взял кисть.

— Ты видел его вчера. Ты видел, как он танцевал. Ты видел, как он смотрел на тебя. И ты видел, как он ушёл. А потом ты пошёл за ним и остался на всю ночь.

— Да, — сказал Синь Хуа. Просто. Без оправданий.

Князь поднял на него взгляд.

— Ты не спрашиваешь, почему я это сделал.

— Нет.

— Почему?

— Потому что знаю ответ.

Князь Пустоши молчал долго. Очень долго. А потом — неожиданно — рассмеялся.

— Ты действительно похож на мать, — сказал он. — Такой же... упрямый. Такой же... слепой в своей правоте.

Он отложил кисть. Встал. Подошёл к сыну вплотную, навис над ним, глядя сверху вниз.

— Я не боюсь его, — сказал Князь тихо. — Я боюсь за него. За то, каким он становится. За то, куда его заведёт эта гордость, если её вовремя не прижать. Ты думаешь, я наслаждался вчерашним? Ты думаешь, мне приятно видеть сына в таком положении? Нет. Но лучше я, чем кто-то другой. Лучше здесь, под моим присмотром, чем там, где враги используют его слабости против него самого.

Он выдержал паузу, давая словам осесть в тишине.

— Ты считаешь меня чудовищем, Синь Хуа. Это твоё право. Но запомни одно: всё, что я делаю, я делаю ради силы этого рода. Ради того, чтобы мои сыновья выжили в мире, который не прощает слабости. И если для этого нужно иногда ломать — я буду ломать. А потом собирать заново. Как вчера.

Он отошёл, снова сел за стол. Взял кисть.

— Можешь идти. И передай брату, что сегодня он может отдыхать. Советов не будет. Пусть приходит в себя.

Синь Хуа поднялся. Поклонился — коротко, церемонно. Направился к двери. Дверь закрылась за спиной Синь Хуа.

Разговор с отцом всегда был испытанием. Но сегодня — сегодня было что-то другое.

Отец не отрицал. Не оправдывался. В этом объяснении не было ни капли раскаяния, но было что-то, от чего у Синь Хуа защемило сердце.

Отец действительно верил в то, что говорил. Он действительно считал, что ломать сына — это правильно. Это забота. Это любовь, только вывернутая наизнанку, превратившаяся в нечто чудовищное, но для самого Князя Пустоши остававшееся единственно возможным способом существования.

В ушах всё ещё звучал голос Князя Пустоши: «Я буду ломать. А потом собирать заново».

Синь Хуа остановился посреди коридора, прикрыв глаза. Родство не выбирают. Он прислонился плечом к холодной стене, позволяя себе минутную слабость. Перед внутренним взором всё ещё стоял Эшэ — тот самый, каким он был сегодня на рассвете. Не ледяной принц, не опасный убийца, а спящий мальчишка, уткнувшийся носом в плечо, с рассыпавшимися волосами и беззащитным лицом.

Синь Хуа коснулся пальцами своего виска — того самого места, которого коснулись губы Эшэ. Было ли это на самом деле? Или просто приснилось? Но тепло осталось. Оно всё ещё жило под кожей, разливаясь странной, болезненной нежностью где-то в груди. Он едва заметно улыбнулся от этой мысли.

Он вспомнил, как снимал с него украшения. Как дрожали руки, когда он распутывал эти проклятые шпильки, и как Эшэ вдруг перехватил его запястье. «Не трогай». А потом позволил. Позволил всё. Даже то, на что Синь Хуа не имел права.

Воспоминание ударило наотмашь: голый, беззащитный Эшэ на кровати, говорящий мёртвым голосом «сними, если хочешь, мне всё равно». И себя самого, накрывающего его одеялом вместо того, чтобы сделать то, о чём просило тело, о чём кричало всё естество.

— Я не хочу, чтобы тебе было всё равно, — прошептал Синь Хуа в пустоту коридора. — Я хочу, чтобы тебе было больно. Чтобы ты чувствовал.

Где-то в груди заныло. Этот утренний поцелуй, сонный, почти невесомый — он значил больше, чем любое признание в любви. Потому что Эшэ, который никогда никого не подпускал, не просыпаясь, тянулся к нему. И непонятно почему для самого Синь Хуа, доверял.

А теперь Синь Хуа стоял здесь и должен был идти к Хуа Сэньлину. Должен был делать вид, что ничего не случилось.

— Принц?

Синь Хуа открыл глаза. Перед ним стоял стражник, обеспокоенно вглядываясь в его лицо.

— Всё в порядке, — голос прозвучал ровно, как будто и не было этой минуты слабости. — Где гость?

— В южных покоях, Ваше Высочество.

Синь Хуа кивнул, оттолкнулся от стены и пошёл по коридору. С каждым шагом его лицо становилось всё более непроницаемым, спина — прямее. Только внутри, глубоко-глубоко, всё ещё жило утреннее тепло чужого дыхания на своей коже.

Двери сердец разделены [надвое].(心门两隔。）

– Ваше Высочество!

Войдя в комнату, он застал Хуа Сэньлина, сидящим у окна.

– Ты готов?

– ...

— Идти на поиски друга. Если хочешь... мы можем пойти сейчас. — Голос Синь Хуа после утреннего разговора был удивительно холоден. Да и сам юноша, который обычно улыбается, сейчас был практически непроницаем.

– Что? – Юный мастер Хуа смутился. – Да... конечно. Я просто...предавался размышлениям.

– Хорошо. Тогда пойдём. Я покажу тебе это место.

У выхода их ждали Гуай Шао и Гуан Фэн.

– Мы пойдём одни.

– Принц, мы...

– Не обсуждается.

Гуай Шао переглянулся с Гуан Фэном и нехотя согласился.

– Мы будем рядом.

– Пошли?

– Да...

По пути Хуа Сэньлин мягко поинтересовался:

— Эшэ... Он?

— В порядке

Они прошли по долгому коридору, попав в южное крыло.

– В этом месте держут всех пойманных людей. Как бы мне не было прискорбно, но я не могу им помочь. Если твой друг ещё жив, то он будет где-то здесь.

Хуа Сэньлин посмотрел на тёмный проём. Ноздри защипало от запаха. Он сглотнул, пытаясь не подавать виду, что его мутит.

— Там... — начал он, но голос сел.

— Тебе может стать плохо, — ровно сказал Синь Хуа, не оборачиваясь. — Держись рядом со мной. Не смотри в глаза. Не отвечай, если позовут. И не вздумай кого-то жалеть — это здесь не помогает.

Хуа Сэньлин кивнул, хотя Синь Хуа этого не видел. Маска на лице Принца скрывала выражение, но не напряжение.

Они вошли.

Пещера, где содержались заключённые была довольно просторной. Но даже это не спасало её от тошнотворного запаха плоти. Здесь и держали заключённых, и убивали, и выдерживали, чтобы она обрела вкус. От такого зрелища сердце неподготовленного могло застыть от ужаса.

В полумраке клеток мелькали пустые глаза — те, кто уже сдался. В углах горели тусклые факелы. Их пламя едва освещало пространство, создавая длинные, дрожащие тени, которые словно оживали и шевелились в такт тревожному гулу, доносящемуся из глубины пещеры.

Клетки и камеры, вырубленные прямо в скале, были переполнены людьми. Их измождённые лица, покрытые грязью и кровью, выражали лишь пустоту и безнадёжность. Некоторые из них лежали на холодном каменном полу, едва дыша. Другие сидели, прижавшись к стенам. Их глаза блуждали в темноте. Время от времени раздавались стоны и крики. Но они быстро затихали, подавленные тяжестью окружающего ужаса.

В центре пещеры находилось нечто, напоминающее алтарь, покрытый тёмными пятнами засохшей крови. Вокруг него валялись обрывки цепей, орудия пыток и останки тех, кто не выдержал испытаний.

— Идём, — Синь Хуа потянул его за рукав. — Здесь только крестьяне и рабы. Твой друг не тут.

Хуа Сэньлин сделал шаг. Второй. Краем глаза он заметил движение в ближайшей клетке — к прутьям прижалось лицо. Женщина. Глаза огромные, белые, смотрят сквозь.

— Господин... — прошелестело из темноты. — Господин, воды...

Хуа Сэньлин остановился. Рука сама потянулась к фляге на поясе.

— Не смей, — тихо, но жёстко сказал Синь Хуа. Он даже не обернулся. — Если дашь одной — завтра тут будет сотня таких же. И все будут умирать у тебя на глазах.

Хуа Сэньлин замер. Женщина в клетке всхлипнула и отползла в темноту.

— Идём, — повторил Синь Хуа.

Хуа Сэньлин, несмотря на свою привычку  не обращать внимание на жестокость, не мог не почувствовать, как холодная тревога проникла в самое нутро. Это место было напоминанием о том, насколько хрупка грань между жизнью и смертью. И как легко можно потерять всё, что дорого. Он бросил взгляд на Синь Хуа, пытаясь угадать, что тот чувствует. Но лицо юноши под маской оставалось непроницаемым. Удалось разглядеть лишь промелькнувшую тень боли.

Проходя мимо камер, они каждый раз натыкались на взгляды людей, которые уже утратили волю к жизни. Сердце обледенело от такого ужаса.

– Здесь точно только крестьяни?

– Да, камеры с заклинателями будут чуть дальше.

– Он не заклинатель. Но, возможно, его за него могли принять, ведь одежда и лицо у него были не самые плохие.

– Хорошо. Пойдём дальше.

Они продолжили свой путь вглубь пещеры, шагая мимо бесконечных рядов клеток. Хуа Сэньлин старался не смотреть в глаза узникам. Однако их пустые, полные отчаяния взгляды словно преследовали его. Он чувствовал, как тяжесть этого места всё сильнее давит на его сознание.

— Здесь те, кого не убили сразу, — пояснил Синь Хуа, лавируя между клетками. — Полезные. Кто умеет шить, варить, считать. Их иногда продают обратно в мир людей, если семьи выкупают.

— А если не выкупают? — тихо спросил Хуа Сэньлин.

Синь Хуа ничего не ответил. Только указал вперёд, где за следующим поворотом открывался проход вниз.

У входа стоял демон-надзиратель. При виде Принца он вытянулся и поклонился, но на Хуа Сэньлина уставился с откровенным любопытством.

— Человек? — удивился он. — Ваше Высочество, вы...

— Отойди, — бросил Синь Хуа, даже не сбавляя шага.

Надзиратель отступил, но взгляд не убрал. Хуа Сэньлин почувствовал, как этот взгляд скользит по нему, оценивая, взвешивая, прикидывая цену. Ему стало физически тошно.

Они спустились ниже.

–Ты уверен, что он может быть здесь? – тихо спросил Хуа Сэньлин, стараясь не выдать своего волнения.

– Если он здесь...других мест нет. — Его голос чуть дрогнул. Смотри под ноги, — предупредил Синь Хуа.

Хуа Сэньлин посмотрел. И пожалел.

Вдоль стены, прямо на камнях, лежали тела. Три. Пять. Десять. Не в клетках — просто брошенные, как мусор. Груда окровавленной одежды и того, что когда-то было людьми.

— Не успели убрать, — равнодушно заметил Синь Хуа, перешагивая через руку, торчащую из-под верхнего трупа. — Здесь держат тех, кто опасен. Заклинатели, воины, лекари. Их не продают — слишком рискованно. Только еда или опыты.

Хуа Сэньлина вывернуло.

Он упал на колени, содрогаясь, пытаясь вдохнуть, но воздух был таким же мертвым, как те тела у стены. Его рвало желчью — есть сегодня он так и не смог.

Синь Хуа остановился. Смотрел сверху вниз, не двигаясь. Ждал.

Когда спазмы прекратились, Хуа Сэньлин поднял голову. Глаза слезились, лицо было мокрым от пота и слёз, которых он даже не заметил.

— Я думал... — прохрипел он. — Я думал, я знаю, что такое жестокость. Я видел многое. Но это...

— Привыкнешь, — коротко сказал Синь Хуа и протянул руку, помогая подняться.

Хуа Сэньлин посмотрел на эту руку. Потом на лицо за маской. В глазах Принца не было ни жалости, ни презрения. Только усталость. Бесконечная, тяжелая усталость человека, который проходил здесь сотни раз.

— Ты... — начал Хуа Сэньлин. — Ты каждый день это видишь?

Синь Хуа не ответил. Просто повернулся и пошёл дальше.

У следующей камеры Хуа Сэньлин замер. Изнутри донёсся голос — тихий, почти неслышный, но отчётливый:

— Господин... господин, вы за мной?

Хуа Сэньлин прильнул к окошку. В полумраке он увидел молодого парня — почти мальчишку — в изорванной, но когда-то дорогой одежде. Парень смотрел прямо на него с такой надеждой, что у Хуа Сэньлина оборвалось сердце.

— Вы... вы за мной? — повторил парень, пытаясь подняться. — Я ждал, я знал, что придут, я...

Хуа Сэньлин всмотрелся в лицо. Чужое. Совершенно чужое.

— Я... — начал он, не зная, что сказать.

— Это не он, — Синь Хуа подошёл и заглянул в окошко. — Отойди.

Парень в камере увидел маску. Увидел демона. Надежда в его глазах погасла, сменилась ужасом. Он отполз в угол, забился, закрывая голову руками.

— Нет... нет, пожалуйста, не надо, я не хочу...

— Пошли, — Синь Хуа дёрнул Хуа Сэньлина за рукав.

— Но он...

— Он не твой друг. Ты не можешь ему помочь. Если начнёшь жалеть каждого — сойдёшь с ума к концу дня.

Хуа Сэньлин позволил увести себя. Но спиной он всё ещё чувствовал взгляд того парня.

Они спустились в самый низ. Здесь факелов почти не было. Только редкие отблески света выхватывали из темноты металлические двери, тяжёлые засовы, ржавые цепи.

– Вот здесь, – сказал Синь Хуа, указывая на ряд камер, – те, кого считают особо опасными, — голос Синь Хуа звучал глухо, отдаваясь эхом от стен. — Если твоего друга нет здесь...

Хуа Сэньлин подошёл к первой камере и заглянул внутрь. Там сидел мужчина с измождённым лицом. Его одежда была порвана, а руки покрыты ранами. Он даже не поднял головы, когда Хуа Сэньлин окликнул его.

– Это не он, – прошептал Хуа Сэньлин, чувствуя, как горечь наполнила его сердце.

Они двинулись дальше, проверяя каждую камеру. В каждой из них была своя история страданий, своя трагедия. Но ни в одной из них не было того, кого он искал.

– Может, его уже нет в живых? – невольно вырвалось у Хуа Сэньлина.

– Здесь не одна камера.

Вдруг из глубины пещеры донёсся слабый стон. Хуа Сэньлин замер, прислушиваясь.

– Ты слышал? – спросил он, поворачиваясь к Синь Хуа.

Тот кивнул и двинулся вперёд, к последнему ряду камер. Здесь свет факелов был ещё тусклее.

– Здесь, – сказал Синь Хуа, указывая на камеру в самом углу.

Хуа Сэньлин подошёл и заглянул внутрь. Его сердце заколотилось. На полу камеры лежал человек. Его лицо было скрыто в тени, но одежда, хоть и изорванная, всё ещё сохраняла следы былого благородства.

– Хэй, – тихо позвал Хуа Сэньлин, стараясь не напугать узника.

Человек медленно поднял голову, и Хуа Сэньлин увидел знакомые черты.

– Синь... – прошептал Хуа Сэньлин, чувствуя, как сжалось горло.  – ...Хуа, это ты?!

– Синь... Хуа?! Что, что ты только что сказал?!

Человек поднял голову и, хоть сердце Хуа Сэньлина колотилось на пределе, это оказался вовсе не он.

– Помогите! Помогите мне выбраться! – Взмолил тот.

Хуа Сэньлин отпрыгнул от клетке, пытаясь успокоиться.

– Как...ты...назвал...этого...человека?

– Синь Хуа.

Синь Хуа тот час охватил какой-то страх. Что это за человек, который его ищет? Да и не знал он никакого Хуа Сэньлина до момента их встречи. Юноша схватил заклинателя и нервно оттащил того в сторону.

–Ты... ты уверен? — тихо, шепотом, спросил Синь Хуа.

– Как я могу ошибаться?

– Но...

– Что-то не так?

– Ты...Не мог бы снять маску?

– Господин, всё хорошо? – Прохрипели проходящие демоны.

– Да.

Хуа Сэньлин помедлил, но развязав завязки, всё же снял маску. Синь Хуа охватил страх. Он отшатнулся назад с застывшем на лице ужасом.

– Ци... Ци Лань?!

Демоны обернулись и заметив рядом с Наследным Принцем одного из известных заклинателей и то, как Принц на него смотрел, сразу подняли тревогу.

Гуай Шао с Гуан Фэном тот час прибежали на крики. Синь Хуа всё ещё пребывал в шоке, но всё же попытался успокоить всю эту толпу. Личная охрана заметив замешательство Принца, растолкала рядовых демонов, приказав им закрыть рты. Синь Хуа сорвав с себя маску и схватив Ци Ланя за ладонь, быстро поспешил скрыться.

– Синь Хуа?! – Так же ошарашенно произнёс тот.

– Надень обратно маску. Ты как яркий шëлк среди грубой мешковины для демонов.

–Ты...

Синь Хуа тащил Ци Ланя за собой петляя по коридорам. Стража осталась позади, но он чувствовал их ошарашенные взгляды спиной. Он не думал. Он просто бежал. И только захлопнув за собой дверь своих покоев, позволил себе остановиться и перевести дух.

Он оперелся на неё руками, стоя спиной к Ци Ланю. Его дыхание было учащённым, а на языке был какой-то привкус пепла. Он не мог поверить в то, что только что произошло. Ци Лань, его прошлое, теперь стоял в его комнате. И не просто стоял. Он был здесь, а до этого и следовал за ним.

– Синь Хуа... – тихо произнёс Ци Лань, его голос дрожал. – Ты... ты жив? Как это возможно? Я думал, что тебя убили... Я так долго тебя искал.

Синь Хуа медленно повернулся. Его лицо было бледным. В глазах читалась смесь страха, гнева и растерянности. Он не знал, что сказать. Как объяснить всё это? Как объяснить, что он, наследный принц демонов?

– Господин Ци... – наконец произнёс он. Его голос звучал глухо, словно он говорил сквозь туман. – Вы... тебе не следовало сюда приходить.

– Но я думал, что ты мёртв! Я искал тебя, но меня схватили. Я не смог добраться до правды.

– Люди из вашего клана продали меня, как ненужную вещь... Обманом заманив к работорговцам.

— Я отдам приказ, чтобы с ними разобрались по всей строгости закона. Почему... почему ты не вернулся? Я бы...

Он хотел сказать «я бы защитил тебя» или даже «моё сердце всё это время разрывалось от беспокойства». Но слова показались ему пустыми и неуместными. Как он мог говорить о защите, когда сам не смог её дать? В его клане над ним день и ночь издевались все, кому не лень.

– Как ты стал Наследным Принцем демонов?!

Синь Хуа вздохнул, чувствуя, как тяжесть прошлого и настоящего сдавливает его грудь. Он медленно опустился на край кровати. Его руки дрожали, а мысли путались. Ци Лань стоял перед ним. Его глаза были полны недоумения и боли. В комнате повисла тяжёлая пауза, нарушаемая лишь тихим шумом за окном и учащённым дыханием обоих.

– Ци Лань... – начал Синь Хуа. Его голос был тихим, но твёрдым. – Всё, что произошло... это не просто случайность. Меня продали. Мой покойный отец... Это не тот человек, кого я ранее считал отцом. Он – демон, и я... я его сын. Наследник. Когда я попал в руки работорговцев, меня доставили сюда, в царство демонов, и... всё изменилось.

Ци Лань молчал. Его лицо выражало смесь шока и недоверия. Он медленно опустился на стул, словно ноги больше не могли его держать.

– Ты... ты всегда знал? – наконец спросил он. Его голос дрожал.

– Нет, – резко ответил Синь Хуа. – Я узнал об этом только здесь. И я... я не мог просто уйти. Я не мог вернуться к тебе, к нашей жизни. Здесь я стал кем-то другим. Кем-то, кого ты, возможно, не сможешь принять.

Ци Лань закрыл глаза. Его лицо исказилось от боли. Он сжал кулаки, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями.

– Ты думаешь, что я не смогу принять тебя? – прошептал он. – Синь Хуа, я искал тебя все это время. Я думал, что ты мёртв, но я не мог смириться с этим. И теперь ты говоришь мне, что ты демон? Что ты наследный принц этого... этого места?

Синь Хуа встал, его глаза горели.

– Ци Лань, я не прошу тебя принять это, но я всё ещё тот же человек. Тот, кого ты знал. Просто... теперь у меня другая судьба. И я не могу уйти.

Ци Лань посмотрел на него. Его глаза были полны скрываемых слёз. Он медленно поднял руку и коснулся лица Синь Хуа, как будто проверяя, не видение ли это.

– Ты... ты действительно здесь, – прошептал он. – Ты жив...

— Ци Лань, я...

– Эй Чжи, я хотел...

Неожиданно раздался голос от дверей. В них стоял Эшэ Лин, который сначала вошёл, смотря в пол. Он шёл поговорить о сегодняшнем утре, разобраться. Но как только он поднял взгляд от услышанного имени, в глазах вспыхнул багровый туман ярости. Он замер на пороге.

Стража почувствовала, как по коже пробежал мороз от исходящей от него ярости. Его голос прозвучал тихо.

Он в один скачок подбежал и ударил по лицу Ци Ланя:

– Ты!

Одного имени было достаточно, чтобы тот потерял самообладание. Он схватил Ци Ланя за воротник, прижимая его к стене:

— Ты! Как посмел ты, ничтожный отпрыск клана Ци, переступить этот порог? Убери свою руку – не смей осквернять его! — голос Эшэ Лина был низким и звенящим от ненависти.— Ты думаешь, что можешь просто так прийти сюда после всего?!

Ци Лань, хоть и был ошеломлён ударом, попытался вырваться, но Эшэ Лин, даже после вчерашнего унижения, был в разы сильнее.

– Эшэ, остановись! – Синь Хуа шагнул вперёд, пытаясь разнять их. – Ты не понимаешь, что происходит!

– Я понимаю всё слишком хорошо!

Эшэ резко повернулся к Синь Хуа. На миг Принцу показалось, что его глаза были полны слез?

– Он предал тебя и бросил умирать! И теперь, когда ты взошел на вершину, он является сюда с лицемерными оправданиями? Ты столь милостив, что простишь подобное? Я знал, что с этим Хуа Сэньлином что-то не так!

– Второй Принц, это не так! – Ци Лань наконец нашёл голос, его слова были тихими, но уверенными. – Я не знал, что он жив! Я искал его все время! Я думал, что его убили!

– Ложь! – Эшэ обрушил на него новый удар. На этот раз в живот, заставив того согнуться от боли. – Ты не искал его! Ты забыл о нём, как и все остальные! – Он ещё раз несколько раз ударил того по лицу, отчего весь рот был теперь в крови.

Синь Хуа, видя, что ситуация выходит из-под контроля, резко схватил Эшэ за руку, оттаскивая его от Ци Ланя.

– Эшэ, остановись! – голос Синь Хуа сорвался, в нем слышалась боль и мольба. – Ты не знаешь всей правды.

Эшэ стиснул зубы. Глаза были ледяными. В них мелькнуло что-то, что он тут же подавил:

– Ты... ты защищаешь его? – прошептал он, его голос дрожал. – После всего, что он сделал?

Голос Синь Хуа дрогнул, срываясь. В его глазах читалась мучительная растерянность.

– Ты требуешь от меня того, что я не могу дать. Не сейчас. Не вот так.

Эшэ медленно опустил руки.

– Я понял...Твой выбор сделан.

Синь Хуа не ответил сразу. Он посмотрел на Ци Ланя, который всё ещё лежал, прижавшись к стене. Затем он посмотрел на Эшэ, чьё лицо выражало смесь боли и подступающего холода.

– Эшэ, – наконец сказал он, – я...

– Увести! – Голос Эшэ Лина не повысился, но в нём зазвенела сталь, от которой стражники вытянулись в струну.

– Что?!

В комнату вбежала стража.

– В клетку мерзавца! – Повторил Эшэ Лин.

– Нет!

Стража стояла, переводя взгляд то на Эшэ Лина, то на Наследного принца.

– Осмелитесь ослушаться моего приказа?! Этот заклинатель из мира людей пробрался сюда обманом. Нужно разместить гостя со всеми удобствами.

– Я не позволю! Я выше по статусу, они будут слушаться меня!

Эшэ Лин замер. И в его взгляде, помимо ярости и боли, мелькнуло что-то новое — стремительное, ледяное презрение. Именно так, грубо и прямо, могли бы спорить из-за куска баоцзы на задворках мира людей.

– Выше по статусу? Так вот, как ты заговорил, Ваше Высочество! Значит я для Вас всё время был просто подчиненным?!

Синь Хуа осёкся.

Эшэ, который всегда был рядом, который поддерживал его, защищал, был его опорой в этом мире демонов...

– Эшэ... – начал Синь Хуа. Его голос дрожал. – Ты... ты не просто подчинённый. Ты мой брат. Но я не могу позволить тебе убить Ци Ланя. Это несправедливо.

Эшэ сжал кулаки и шагнул вперёд, но остановился, словно борясь с самим собой.

– «Брат»... – Эшэ горько усмехнулся, и в его глазах плясали холодные огоньки. – Какое удобное слово. Оно оправдывает любую слабость и любую несправедливость. Оно позволяет закрыть глаза на предательство прошлого и растоптать верность настоящего.

Синь Хуа опустил глаза, чувствуя, как тяжесть ситуации давит на него. Он не знал, что ответить. Ци Лань был частью его прошлого, человеком, в котором он когда-то видел хоть какую-то опору, но теперь всё было так сложно.

– Эшэ, – наконец сказал он, поднимая глаза. – Я не прошу тебя понять это. Я прошу тебя довериться мне.

Эшэ Лин смотрел на Синь Хуа, словно пытаясь найти в его глазах ответы на свои вопросы. Но ответов не было.

– Так значит, пути назад действительно нет? – голос Эшэ Лина опустился до опасной, ледяной тишины. – И этот дворец для тебя так и не стал домом, раз в нём всегда есть место для таких... гостей?

Синь Хуа не ответил. Он не знал, что сказать. Он не мог выбрать между прошлым и настоящим, между Ци Ланем и Эшэ Лином. Это было невозможно.

– Эшэ, – наконец произнёс он, – я не выбираю никого.

Эшэ Лин медленно опустил руки. Он отступил на шаг. Синь Хуа хотел сказать что-то, что-то, что могло бы успокоить его, но слова застряли в горле.

– Я... – Синь Хуа выдыхнул. Его лицо сделалось в тот час непроницаемым. Он направился в сторону двери, отодвинув Эшэ одной рукой.

Когда его тень скрылась из виду, юноша так и продолжал стоять, смотря в след. Ци Лань, с трудом поднимаясь, сплюнул кровь и обратился к Эшэ Лину.

Его голос, полный не столько боли, сколько горького понимания, был тих:

– Второй Принц... Ваша ярость – это меч, который рубит не врага, а руку самого владельца. Вы сами оттолкнули его, не оставив ему иного выбора, кроме как сделать свой.

Мужчина вышел следом, а Эшэ Лин всё ещё ошеломлëнно стоял, смотря вслед.

Стража, стоявшая рядом, переглядывалась, не зная, что делать. Они никогда не видели Второго Принца таким. Он всегда был холодным, расчётливым, контролирующим свои эмоции. Но сейчас он выглядел совершенно разбитым.

– Второй Принц... – осторожно начал один из стражников, но Эшэ резко обернулся. Его глаза горели яростью.

– Молчите! – крикнул он, его голос был полон гнева. – Все, вон отсюда! Поймайте этого Ци Ланя и заприте!

Стража поспешно покинула комнату, оставив Эшэ Лина одного. Он стоял посреди комнаты. Вся его ци бурлила и выходила из-под контроля

– Хэ-хэ-хэ!!! — Раздался безумный смех до боли в животе.

Горькая усмешка тронула его губы:

– Я всё это время был его тенью и его мечом. А его взгляд... ищет того, кто однажды этот меч воткнул ему в спину?

Он чувствовал, как боль сжимает его сердце. Он всегда знал, что Синь Хуа это не просто человек, которому он служит. И теперь, когда он видел, как Синь Хуа выбирает другого после всего, он чувствовал, как весь его мир перевернулся.

— Ты сам сделал свой выбор, Синь Хуа.

Тайное течение всколыхнулось. (暗潮涌动。）

Второй Наследный Принц стоял у окна своих покоев, глядя на багровое небо Пустоши. Руки он держал за спиной, сцепив пальцы в замок — единственное, что выдавало напряжение. За его спиной почтительно замер Ли Шо, старый слуга, отвечающий за связь с дворцом.

— Его Светлость требует вашего присутствия, — в который раз повторил Ли Шо, теребя свиток с княжеской печатью. — Торги начнутся через три дня. Вам выделят место справа от трона.

— Я слышал, — не оборачиваясь, ответил Эшэ Лин.

Голос его звучал ровно, но старый слуга знал господина слишком хорошо, чтобы обмануться этой ровностью.

— Ваше Высочество, может быть, всё же стоит…

— Я сказал: я слышал.

Ли Шо замолчал, переминаясь с ноги на ногу. Свиток в его руках жалобно хрустнул.

Эшэ Лин молчал долго. Так долго, что старый слуга уже решил, что аудиенция окончена и можно уходить. Но Принц вдруг заговорил снова:

— Он знает, что я ненавижу это. Знает и приглашает, Ли Шо.

— Ваш Отец…

— Не смей называть его так при мне, — отрезал Эшэ Лин, и в голосе его впервые за весь разговор проскользнул холод. — Он Князь Пустоши. И больше никто.

Ли Шо склонил голову, признавая ошибку.

— Князь Пустоши желает видеть вас на торгах, Ваше Высочество. Это честь.

— Это унижение, — поправил Эшэ Лин, наконец поворачиваясь от окна. — Он хочет, чтобы я смотрел, как продают людей.

— Это и есть порядок вещей, Ваше Высочество, — осторожно заметил Ли Шо. — В Пустоши.

Эшэ прошел к столу, где лежал еще один свиток — личное приглашение от отца, написанное собственноручно. Князь Пустоши редко утруждал себя письмом, и этот жест должен был означать особое расположение. Эшэ Лин видел в нем только насмешку.

«Сын, — писал Князь, — на торгах будет много интересного. Говорят, привезут заклинателей из человеческого мира. Помнится, ты интересовался людьми. Приходи, выберешь себе игрушку.»

Эшэ Лин сжал свиток так, что тонкая бумага жалобно затрещала.

— Игрушку, — повторил он вслух, смакуя слово, словно яд. — Он предлагает мне выбрать игрушку.

— Ваше Высочество, может быть, стоит хотя бы показаться? На час, не больше. Владыка… Владыка не любит, когда его приглашения игнорируют.

Эшэ Лин резким движением швырнул свиток обратно на стол.

— Я знаю, что он не любит. Он вообще много чего не любит. Не любит, когда ему перечат. Не любит, когда его планы рушатся. Не любит, когда кто-то смеет иметь собственное мнение.

— Ваше Высочество…

— Уйди, Ли Шо.

Старый слуга поклонился и попятился к двери. Но перед тем как выйти, задержался на пороге.

— Ваше Высочество, простите старика за дерзость, но… ваше упрямство ничего не изменит. Торги состоятся. Людей будут продавать. А вы будете стоять в стороне...Или будете присутствовать и, может быть, сможете хоть кому-то помочь.

Эшэ Лин вскинул голову, и взгляд его стал острым:

— Помочь? Каким образом? Купить? Освободить? Ты забыл, что случилось в прошлый раз, когда я попытался вмешаться?

Ли Шо потупился. Он помнил. Три года назад Эшэ Лин попытался выкупить семью человеческих рабов, чтобы отпустить их на волю. Князь Пустоши узнал об этом, улыбнулся своей страшной улыбкой и приказал казнить всех троих прямо на глазах у сына. «Чтобы знал, — сказал он тогда, — что милосердие в Пустоши — это роскошь, которую могут позволить себе только слабые».

— Я ничего не могу для них сделать, — тихо сказал Эшэ Лин, отворачиваясь обратно к окну. — Ничего, кроме как не участвовать в этом фарсе.

— Тогда не участвуйте, — неожиданно твердо ответил Ли Шо. — Но хотя бы придите и посмотрите им в глаза. Чтобы они знали: не все демоны одинаковы.

— Ты слишком много думаешь, старик, — сказал он после паузы.

— Старикам положено думать, Ваше Высочество. У них нет сил делать, остаётся хотя бы думать.

Дверь за Ли Шо закрылась, и Эшэ Лин остался один. В наступившей тишине было слышно, как за окном завывает ветер Пустоши.

***

За день до торгов ко Второму Принцу зашёл Фу Ван.

— Владыка требует тебя во дворец, — без предисловий объявил Фу Ван, входя в покои Эшэ Лина без стука.

Второй Наследный Принц даже не обернулся от книги, которую читал. Сидел в кресле у окна, перелистывал страницы с таким видом, будто происходящее вокруг его совершенно не касалось.

— Я занят.

— Ты всегда занят, — Фу Ван опустился в соседнее кресло, закинул ногу на ногу. — Но сегодня занятость не освобождает от визита к отцу. Он зовёт лично. Перед торгами хочет обсудить...  ты знаешь.

— Я не пойду на торги.

— Знаю. Ты уже три дня это твердишь. Но Владыка, кажется, решил иначе.

Эшэ Лин наконец поднял взгляд от книги.

— И что же, он пришлёт стражу? Свяжет меня и притащит силком?

Фу Ван усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Зачем стражу? Он прислал меня. Сказал передать, что если ты не явишься по-хорошему, он пригласит на торги твоего драгоценного… как его? Того человека, что живёт у тебя в голове?

Книга в руках Эшэ Лина дрогнула.

— Не смей.

— Я не смею, — развёл руками Фу Ван. — Это Владыка смеет. Он всё знает. И если ты будешь упрямиться, он сделает так, что этот… призрак станет явью. В самом худшем смысле.

Эшэ Лин побелел. Пальцы, сжимающие книгу, побелели тоже.

— Этот жалкий пёс не посмеет.

— Посмеет. Ты же знаешь его.

Прошли несколько минуи молчанья.

— Ладно, — выдохнул Эшэ Лин, закрывая книгу. — Я пойду.

— Умница, — Фу Ван поднялся. — И вот ещё что. Владыка хочет, чтобы ты выглядел… соответствующе.

— Я надену чёрное.

— …

— Чёрное, — повторил Эшэ Лин, и в голосе его звякнул металл.

Фу Ван покачал головой, но спорить не стал.

— Как знаешь. Только не удивляйся потом, что Владыка будет злиться.

— Я никогда не удивляюсь тому, что отец злится, — отрезал Эшэ Лин. — Это единственное, в чём он последователен.

Фу Ван вышел, а Эшэ Лин ещё долго сидел неподвижно, глядя в стену. Потом встал, подошёл к шкафу и достал парадные одежды — те, что надевал лишь по самым торжественным и самым ненавистным поводам. Чёрный шёлк, серебряная вышивка, тяжёлый пояс с фамильными камнями.

Он одевался медленно, словно готовился к казни. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

***

Гуан Фэн сидел у изголовья, меняя уже десятое по счету полотенце на лбу Наследного Принца. Лицо Синь Хуа залило алым, щеки впали, а запекшиеся губы шептали что-то бессвязное. Он метался в бреду третьи сутки.

— Температура не спадает, — мрачно констатировал Гуай Шао, появляясь в дверях с очередным отваром. — На что он только надеялся...

— Помолчи, — устало осадил его Гуан Фэн. — Лучше скажи, что во дворце слышно.

Гуай Шао поставил чашу с дымящимся отваром на столик и тяжело опустился на соседний стул.

— Шумно. Князь Пустоши торги затеял. Такой размах, что весь Мир Демонов только об этом и говорит. Приглашения разослали всем, у кого есть хоть капля влияния: герцогам, военачальникам, крупным работорговцам из Мира Людей.

— Торги? — Гуан Фэн поморщился. — Ненавижу, когда начинается это столпотворение.

Гуай Шао понизил голос:

— Я краем уха слышал, что Второй Наследный Принц в бешенстве. Его же отец нарочно пригласил, хочет унизить при всех. А Эшэ Лин терпеть не может эту показуху с рабами.

Гуан Фэн покосился на мечущегося Синь Хуа.

— Хорошо, что Синь Хуа в таком состоянии. Если бы он узнал...

— Не узнает, — оборвал его Гуай Шао. — Принца нельзя одного оставлять.

Синь Хуа на кровати вдруг застонал громче и выгнулся дугой.

— Ци... Лань... — выдохнул он. — Нет... не смейте...

Гуай Шао долго смотрел на мечущегося Синь Хуа, потом перевел взгляд на Гуан Фэна.

— А ты сам пойдешь? На торги. — Вдруг нарушил молчание Гуай Шао, и голос его прозвучал как-то слишком буднично для этой обстановки.

Гуан Фэн удивленно вскинул бровь, не отрывая полотенца ото лба Синь Хуа.

— С чего это вдруг?

Гуай Шао пожал плечами, старательно отводя взгляд:

— Говорят, товар отменный привезут. Из Мира Людей. Может, приглядишь кого? Себе.

Гуан Фэн поперхнулся воздухом.

— Себе? — переспросил он, словно не расслышал. — Ты сейчас серьезно?

— А что такого? — Гуай Шао наконец поднял глаза и посмотрел на него в упор. — Все берут. Вон, даже у Цзю Лина уже трое. Фу Ван вообще коллекционирует. А ты что, хуже?

Гуан Фэн аккуратно сменил полотенце на лбу Синь Хуа. Поправил сбившееся одеяло и только потом повернулся к собеседнику.

— Ты пил что ли? — спросил он подозрительно. — Или меня проверяешь? Я за два года ни одного раба не купил, и ты знаешь почему.

— Знаю, — не сдавался Гуай Шао. — Потому что гордый. Потому что «люди — не вещи». Потому что Синь Хуа так научил. Но Синь Хуа сейчас вон лежит, дышит еле-еле, и ему плевать, купишь ты кого-то или нет.

Гуан Фэн прищурился, внимательно вглядываясь в лицо друга.

— Ты к чему это клонишь?

Гуай Шао замялся, покрутил в руках пустую чашу из-под отвара, поставил ее обратно.

— Да к тому, что эти торги... Они же не просто так. Князь там такие страсти раздует, что мало не покажется. Если мы оба тут просидим, можем важное пропустить. А если один из нас пойдет — легально пойдет, как гость, под видом интереса к торгам — тогда и посмотрим, и не привлечем внимания, и...

— И прикупишь себе пару рабов для конспирации? — перебил Гуан Фэн.

Гуай Шао дернулся, как от пощечины.

— С чего ты взял, что я себе? Я тебе про тебя спрашивал!

— А сам покраснел.

— Ничего я не краснел! Это отвар горячий, я обжегся!

Гуан Фэн издал приглушённый недовольный звук и отвернулся к окну, за которым багровое небо демонического города медленно наливалось густой чернотой.

— Знаешь, — сказал он тише, — если ты хочешь кого-то купить — купи. Я не осужу. Но не прикрывай это заботой о Синь Хуа. Он бы не одобрил.

Гуай Шао надолго замолчал. Потом поднялся, прошелся по комнате, остановился у изголовья кровати, глядя на бледное лицо господина.

— А ты никогда не хотел? — спросил он вдруг. — Чтобы...чтобы кто-то был рядом? Не как слуга, а... ты понял.

Гуан Фэн усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Нет...

— Почему?

— Замолчи, — отрезал Гуан Фэн. — Лучше скажи: пойдешь на торги или нет?

Гуай Шао помялся, потом решительно тряхнул головой.

— Пойду. Только глянуть. Обещаю ничего не покупать.

— Конечно. Я тебя знаю: увидишь кого-то с глазами, как у того, из твоего прошлого, и раскошелишься.

Гуай Шао промолчал. Но по тому, как дрогнули его пальцы, сжимающие край рукава, Гуан Фэн понял, что попал в точку.

— Ладно, — вздохнул он. — Иди. Только будь осторожен. И если вдруг увидишь там Ци Ланя или кого из знакомых Синь Хуа — делай вид, что не знаешь. Не ввязывайся. Принц, когда очнется, сам разберется.

— А если разбираться будет поздно? — тихо спросил Гуай Шао.

Гуан Фэн посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

— Это не наша забота. Мы всего лишь охрана.

Гуай Шао кивнул и бесшумно выскользнул за дверь, оставив Гуан Фэна одного с бредящим Синь Хуа и тяжелыми мыслями.

***

В дальней части дворца, там, где располагались покои приближенных Князя Пустоши, собралась небольшая компания. Цзю Лин, развалившись на мягких подушках, лениво помешивал бамбуковой палочкой в чаше с ледяным вином. Напротив него, поджав под себя ноги, сидел Фу Ван и задумчиво рассматривал свои идеально заточенные ногти. Чуть поодаль, прислонившись к стене, стоял Ма Мэн, чье каменное лицо, как всегда, не выражало эмоций. Цзюнь Туань сидел у окна, свесив ногу.

— И что ты думаешь? — нарушил тишину Цзю Лин, обращаясь к Фу Вану. — Много сегодня наторгуют?

Фу Ван лениво повел плечом.

— А какая разница? Князю важно не количество, а процесс. Ему нравится смотреть, как эти человеческие псы друг перед другом выслуживаются.

— А мне нравится смотреть, как товар выводят, — мечтательно протянул Цзю Лин. — Особенно когда они дрожат. Такие забавные.

Ма Мэн издал горлом какой-то странный звук, отдаленно напоминающий хмыканье.

— Тебе бы лишь бы кто дрожал. Хоть раб, хоть таракан.

— Тараканы не дрожат, — возразил Цзю Лин обиженно. — Тараканы бегают. Это скучно.

Цзюнь Туань бесшумно приблизился и зашелестел:

— Говорят, сегодня привезут особый товар. Из человеческого мира. Девственниц, воинов, заклинателей…

— Заклинателей? — Фу Ван вдруг оживился. — Это интересно. Давно заклинателей не выставляли. Помните того, прошлогоднего? Из ордена Цанцюн? Как он сопротивлялся…

— Помню, — усмехнулся Цзю Лин. — Князь тогда повеселился от души. А этот что за птица?

— Говорят, из какого-то мелкого ордена, — Цзюнь Туань понизил голос до едва слышного шепота. — Но с ним связана одна история. Говорят, он знаком с тем человеком, из-за которого наш Второй Принц сам не свой ходит.

В комнате повисла тишина. Даже Ма Мэн, кажется, слегка насторожился.

— Ты про того самого? — переспросил Фу Ван, и его глаза хитро блеснули. — Про Ци Ланя?

— Тсс! — зашипел Цзю Лин, оглядываясь по сторонам. — Тише ты! Услышат еще.

— Кто услышит? — возразил Фу Ван. — Тут только свои. Но ты, Цзюнь Туань, откуда такие подробности знаешь?

Цзюнь Туань загадочно улыбнулся, отчего его лицо стало похоже на маску.

— У стен есть уши. А уши, как известно, умеют слушать.

— Брось свои загадки, — поморщился Цзю Лин. — Лучше скажи: Князь знает?

— Князь Пустоши знает всё, — отрезал Цзюнь Туань. — Вопрос в том, что он с этим знанием сделает.

Ма Мэн вдруг отлепился от стены и подошел ближе. Даже его каменное лицо приобрело какое-то подобие заинтересованности.

— А Наследный Принц в курсе? Что его… тут будет?

— Если не в курсе, то скоро узнает, — усмехнулся Фу Ван. — Владыка специально пригласил Эшэ Лина т телохранителей Принца. Думаю, сегодня нам предстоит интересное зрелище. Князь хочет проверить, насколько сын предан ему.

— А если Эшэ Лин вступится? — спросил Ма Мэн.

Все переглянулись.

— Тогда будет крайне занимательно, ведь он сам приказал страже схватить его.

Разговор прервал тихий стук в дверь. В комнату просунулась голова молодого слуги.

— Господа, Князь требует всех в тронный зал. Торги скоро начнутся.

— Идем, — Фу Ван грациозно поднялся, отряхнул безупречные одежды. — Пора занимать места в первом ряду.

Они вышли в коридор, где уже царила суета. Слуги сновали туда-сюда, разнося подносы с угощениями и напитками. У одной из стен двое поварят о чем-то яростно шептались, и Цзю Лин, проходя мимо, приостановился, чтобы прислушаться.

— …а я тебе говорю, тот жирный купец из человеческого мира привез целый обоз! — возбужденно шептал один, круглолицый слуга. — Там такие красотки!

— Да ну? — недоверчиво протянул второй, тощий и длинный. — Откуда знаешь?

— Сам видел! Их в комнаты заводили. Красивые, как не знаю что. Но одну я запомнил. Плакала горько, так жалко…

— Жалко? — удивился тощий. — Нам людей жалеть не положено.

— А я и не жалею, — обиделся круглолицый. — Плакала, значит живая. А живые дороже.

— Это да, — согласился тощий. — Живой работать будет, а мёртвый...

Цзю Лин, дослушав, усмехнулся и пошел дальше, догоняя остальных.

А в это время в личных покоях Герцога Не Бяньхуа кипела своя жизнь. Сам Герцог уже отбыл в тронный зал, но его личный слуга, старый и опытный демон по имени Хуан, еще оставался, чтобы проверить, все ли готово к выходу господина.

— Плащ подали? — строго спрашивал он у молодого помощника.

— Подан, господин Хуан.

— Веер? Тот, с нефритовой рукояткой?

— На месте.

— Деньги? Золото, серебро, драгоценные камни? Герцог Не может сегодня расщедриться.

— Десять мешков приготовлено, господин Хуан.

Хуан удовлетворенно кивнул и опустился в кресло, жестом отпуская слугу. Но едва тот вышел, как в комнату бесшумно проскользнула фигура. Хуан и бровью не повел — видно, ждал этого гостя.

— Что узнал? — коротко спросил он.

Фигура — тощий, неприметный демон в серых одеждах — приблизилась и зашептала:

— Товар особый есть. Не для общего торга. Герцог интересовался…

— Какой? — деловито осведомился Хуан.

— Двое. Мальчик и девочка. Близнецы. Из знатной семьи. Особый… заказ.

Хуан понимающе кивнул. Герцог Не Бяньхуа славился своими специфическими вкусами.

— Цена?

— Торг уместен. Но хозяин просил передать, что для Герцога — скидка. В знак уважения.

— Хорошо, — Хуан достал из рукава маленький мешочек и протянул информатору. — Это задаток. Пусть придержат товар до конца основных торгов. Герцог подойдет после.

Информатор исчез так же бесшумно, как и появился.

В покоях Герцога Чжао Чэухуна, обстановка была куда более деловой. Сам Герцог уже ушел, но его управляющий, толстый и важный Чан Бо, проводил последний инструктаж для помощников.

— Герцог Чжао сегодня настроен серьезно, — вещал он. — Ему нужны ремесленники. Кузнецы, ювелиры, целители. Если увидете кого-то с мозолистыми руками, с инструментом — хватайте не глядя. Деньги не вопрос.

— А если девушки красивые попадутся? — спросил кто-то из помощников.

— Девки потом, — отрезал Чан Бо. — Герцогу рабочая сила нужна. Он новые мастерские открывает. Но… если уж очень красивая, можно взять на заметку. Для подарков.

— Кому подарки? — уточнил помощник.

Чан Бо понизил голос:

— Говорят, у Князя Пустоши скоро тот самый день, когда он в зашёл на престол Пустоши. Герцог хочет подарок подготовить особенный. Так что смотрите в оба.

Слуги закивали, и Чан Бо отпустил их с наставлением не позорить честь Герцога Чжао.

В другом крыле собрались самые приближенные слуги Эшэ Лина.

— Он сам не свой с утра, — качал головой старый слуга по имени Гэ, заведовавший гардеробом Принца. — Одежду выбирал, как на казнь. Черное выбрал, самое мрачное.

— А ты чего хотел? — фыркнул его собеседник, молодой парень по имени Вэй, отвечающий за оружие. — Он на эти торги как на Гору Трупов идет.

— Тсс! — шикнула на них пожилая женщина.— Не смейте так говорить о господине! Он Принц, Второй наследник! Он должен быть там.

— Должен-то должен, — вздохнул Гэ. — Но сердце у него не на месте. Я же вижу. Глаза пустые. И тут еще эти слухи…

— Какие слухи? — насторожилась нянька.

Гэ оглянулся по сторонам и понизил голос:

— Говорят, сегодня привезут того, кого наш Принц знает.

Нянька побледнела:

— Того самого? Из-за которого он…

— Да, — кивнул Гэ.

Нянька схватилась за сердце:

— Да как же переживёт это Наследный Принц?!

— Никак, — мрачно ответил Вэй. — Принц который день сидит в своей комнате. Не будет его на торжестве. А вот Эшэ Лин...

На чужой дороге — разные пути. (陌路殊途。）

В коридорах дворца тем временем становилось все оживленнее. Гости начали прибывать. Слуги сновали туда-сюда, провожая важных демонов в тронный зал. Из кухни доносились запахи изысканных яств. Музыканты настраивали инструменты.

И надо всей этой суетой, надо всеми этими разговорами нависала тень Князя Пустоши. Тень человека, который сегодня устроит грандиозное представление. И никого не волновало, что в этом представлении люди будут не актерами, а товарами.

Главный тронный зал уходил ввысь ярусами. Резные балки из драгоценного юаньму тонули в полумраке под самой крышей, а внизу, на уровне глаз, плавали десятки нефритовых светильников. Они не стояли на подставках, а парили в воздухе, медленно вращаясь, и багровый свет лился оттуда мягко, без теней.

Пол был выложен циньскими плитами — черными, с золотыми прожилками, отполированными до зеркального блеска. В них отражались и огни, и фигуры присутствующих, и сам трон на возвышении.

Трон Князя Пустоши стоял на помосте из семи ступеней. Каждая ступень была вырезана из цельного куска нефрита, даже под ногами Владыки должна была читаться иерархия.

По левую руку от трона, на циновках, положенных прямо на черный пол, расположились приближенные. Фу Ван сидел ближе всех к ступеням — циновка у него была двойная, багровая с золотым шитьем. Красивое лицо с вечной полуулыбкой освещалось ровно настолько, чтобы все видели эту улыбку, но не видели глаз. Рядом с ним, то подвигаясь, то отодвигаясь, ерзал Цзю Лин — его циновка то и дело сбивалась, потому что он не мог усидеть на месте. Чуть поодаль, на одинарной серой циновке, застыл Ма Мэн — каменное лицо, каменная поза, скрещенные ноги. А за его спиной, почти сливаясь с резной деревянной ширмой, изображающей битву феникса с драконом, бесшумно перетекал с места на место Цзюнь Туань — длинные рукава его одежд колыхались сами по себе.

По правую руку от Князя, на отдельном возвышении в три цуня высотой — достаточно, чтобы подчеркнуть статус, но не сравняться с троном, — восседали самые почетные гости. Герцог Не Бяньхуа полулежал, опершись на расшитую драконами подушку, лениво поигрывая складным веером с нефритовыми пластинами — свет плавающих светильников падал ему прямо на грудь, высвечивая вышивку на халате. Рядом с ним Герцог Чжао Чжэхун сидел ровно, поджав ноги под себя по всем правилам этикета, и в глазах его плясали отражения огней — он не упускал из виду ни одного входящего.

А у дальней колонны, отдельно от всех, стоял Второй Наследный Принц.

Колонна была расписана золотыми драконами, увитыми облаками. Эшэ Лин стоял так, чтобы оставаться в тени, но драконы на колонне, подсвеченные снизу, бросали отсветы на его лицо. Казалось, золотые змеи шевелятся у него за спиной.

Голос Князя Пустоши прошёлся по залу:

— Сегодня для вас особый день. Сегодня вы не просто торгуете. Сегодня вы получаете шанс прикоснуться к величию моего дворца! Начинайте!

Работорговцы, прибывшие из Мира Людей, трусливо кланялись. Это были матерые псы своего дела, привыкшие к крови и слезам, но здесь, в обители Верховного демона, они чувствовали себя муравьями, ползающими по ладони божества. Первый из них, толстый, как бочка, с сальными глазками, вытолкнул вперед свою партию.

— Ваша Светлость! — залебезил он. — Позвольте представить жемчужину моей скромной коллекции! Девственница из благородной семьи, обученная игре на цине и каллиграфии! Кожа — персик, талия — ива, голос — весенний ручей!

Девушку, закутанную в прозрачные шелка, подтолкнули в центр зала. Она дрожала так сильно, что, казалось, вот-вот рассыплется.

Фу Ван, низкий юноша, вечно ходящий только в чёрном, шагнул вперед, обошел девушку по кругу.

— Персик? — его голос звучал мягко, почти ласково. — Скорее уж переспелая айва. И дрожит. Разве может дрожать вещь? Вещь должна быть совершенной.

Цзю Лин хихикнул, прикрывая рот ладонью. Ему нравилась эта игра. Ма Мэн даже не шелохнулся. Цзюнь Туань бесшумно скользнул ближе, втянул воздух.

— Страх горчит. Портит вкус.

Князь Пустоши расхохотался:

— Слышал? Цзюнь Туань знает толк в тонких материях. Дальше!

Торговля шла своим чередом. Торговцы сменяли друг друга. На обозрение выставляли сильных мужчин, клейменых беглых каторжников, которых предлагали использовать как рабочую силу. Выставляли детей с необычным цветом глаз — их планировали перепродать. Выставляли искусных ремесленников, чьи руки дрожали от ужаса, и танцовщиц.

Герцог Не Бяньхуа, зевнув, купил двух близнецов, даже не глядя на них — просто махнул рукой. Герцог Чжао Чжэхун торговался яростно за какого-то целителя, сбивая цену, словно на рынке за вяленую рыбу.

Эшэ Лину хотелось разбить этот зал до основания. Каждое новое лицо, каждое унижение, каждый испуганный взгляд врезались ему в душу. Он ненавидел это. Ненавидел отца, который сидел на троне и упивался всеобщим страхом и унижением. Ненавидел этих ублюдков-торговцев. Ненавидел равнодушие придворных. Он чувствовал себя запертым в клетке, и единственное, что его удерживало от того, чтобы выхватить меч и перерубить всех к чертям, — это осознание полного бессилия.

Отец нарочно пригласил его. Знал, что его это разозлит. Знал и наслаждался его реакцией.

— Сынок, — вдруг окликнул его Князь Пустоши, и его голос прозвучал сладко. — Почему на твоём лице эта маска? Смотри, сколько забавного добра привезли. Выбери себе кого-нибудь. Хочешь вон того, смуглого? Или может, девочку-служанку? Или вон того мальчишку с красивыми глазами? Кажется, он похож на того, как его...?

Взгляды всех присутствующих устремились на Эшэ Лина. В них читалось любопытство. Второй Наследный принц славился своим мрачным нравом, но чтобы он отказывался от бесплатного подарка?

Эшэ Лин сжал челюсти до скрежета зубов. Он хотел ответить резко, хотел плюнуть в лицо этому демону, назвающему себя его отцом. Но он знал правила. Открытое неповиновение здесь означало смерть. Не для него — для того несчастного, которого он мог бы защитить. Князь Пустоши тут же прикажет пытать любого, за кого вступится сын, прямо у него на глазах.

— Мне ничего не нужно, — выдавил он, глядя в пол.

— Как скажешь, — усмехнулся Князь Пустоши, и его глаза сверкнули алым. — Но смотри, потом не жалуйся, что я твой отец о тебе не думает. Хэй, следующий!

Очередной торговец, но уже из людей Князя Пустоши, тощий и вертлявый, как куница, выволок за цепь новую партию. Среди прочих пленников, спотыкаясь и щурясь от яркого багрового света, шел юноша. Одежда на нем была порвана, лицо испачкано, но даже сквозь грязь и кровь было видно, что черты его благородны и тонки.

Он озирался по сторонам, пытаясь понять, куда попал. Страха в его глазах не было. Было лишь оцепенение и, кажется, усталость.

Эшэ Лин вздрогнул. Он узнал его. Конечно, он его узнал. Это же тот самый мелкий заклинатель, бывший любовник Синь Хуа.

В груди Эшэ Лина что-то кольнуло. А затем пришла волна странной, пьянящей радости. Злобной, мстительной радости. Вот он, шанс! Синь Хуа ушел, бросил его, стёр себе память, даже не попрощавшись как следует, оставив после себя лишь тоску и пустоту. А его драгоценный друг сейчас стоит на помосте для рабов в мире демонов! Какая ирония! Какая справедливость!

Эшэ Лин подался вперед, впившись взглядом в Ци Ланя. Пусть знает! Пусть его друг узнает, каково это — быть униженным! Пусть Синь Хуа, если он вообще где-то там, почувствует эту боль! Эшэ Лин почти улыбнулся. Он не вмешается. Он просто будет смотреть.

Тем временем торговец уже вовсю нахваливал товар:

— А вот этот редкий экземпляр! Заклинатель! Из хорошей семьи, обучен, грамотен. Молодой, здоровый, правда, немного строптивый, но это лечится хорошей плеткой. Сгодится для услуг, для охраны. Кровь у таких, говорят, чистая, для ритуалов самое то!

Ци Лань, услышав это, дернулся, но цепи не дали ему сделать и шагу. Он поднял голову и посмотрел прямо на возвышение. Его взгляд встретился со взглядом Эшэ Лина.

В глазах Эшэ Лина плескалось такое откровенное, почти неприличное злорадство, что Ци Лань на мгновение опешил. Он ожидал чего угодно: презрения, равнодушия, даже любопытства, но не этой ледяной, торжествующей усмешки, которую Второй Наследный Принц даже не пытался скрыть.

Ци Лань замер, позабыв о цепях на запястьях. Этот взгляд говорил слишком много. В нём читалось: «Ну что, попался?» В нём было высокомерие существа, стоящего на вершине, взирающего на упавшего в грязь. И самое страшное — в нём не было ни капли сочувствия. Только холодное, расчетливое удовлетворение.

— Начальная цена — триста золотых! — выкрикнул тем временем торговец, дергая цепь, отчего Ци Лань пошатнулся. — Кто больше?

— Триста пятьдесят! — отозвался грузный демон из первого ряда, разглядывая Ци Ланя как лошадь на рынке.

— Четыреста! — перебил его тощий старик в темных одеждах.

— Четыреста пятьдесят!

Торг разгорался. Цены взлетали. Кто-то хотел заполучить заклинателя для темных ритуалов, кто-то — просто для потехи, кто-то — чтобы сломать и насладиться падением благородного. Ци Лань слышал эти голоса словно сквозь воду. Его не покидало ощущение нереальности происходящего. Еще неделю назад он был в своем мире, а теперь стоял на помосте в мире демонов, и его продавали, как вещь.

Эшэ Лин не вмешивался. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел. Смотрел, как торгуются за этого мальчишку, за этого заклинателя, который когда-то был так дорог Синь Хуа. В груди разливалась странная, тягучая радость. Пусть знает. Пусть тот, кто занял место в сердце Синь Хуа, теперь испытает, каково это — быть никем.

И вдруг среди шума торгов Эшэ Лин заметил знакомое лицо. В толпе гостей, старательно прячась за спинами более важных демонов, стоял Гуай Шао. И в его взгляде читалось такое откровенное недоумение, что Эшэ Лину стало не по себе.

Гуай Шао видел всё. Видел, как Эшэ Лин смотрит на Ци Ланя. Видел это злорадство. И не понимал. Как можно так смотреть на человека, которого любил тот, кого ты сам... Гуай Шао знал о чувствах Эшэ Лина к Синь Хуа. И теперь этот Принц стоял и упивался унижением бывшего возлюбленного Синь Хуа?

В голове Гуай Шао не укладывалось. Если Синь Хуа узнает... Нет, Синь Хуа не должен узнать. Но как Эшэ Лин мог так поступить? Неужели ревность настолько ослепила его?

Эшэ Лин перехватил этот взгляд и внутренне похолодел. Гуай Шао. Телохранитель. Человек, который всё расскажет Синь Хуа, как только тот очнется. А Синь Хуа... Синь Хуа возненавидит его. Если узнает, что Эшэ Лин стоял и смотрел, как продают Ци Ланя, и пальцем не пошевелил, — он никогда этого не простит.

— Шестьсот золотых! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Шестьсот пятьдесят!

— Семьсот!

Торг достиг своего пика. Ци Лань стоял, опустив голову, понимая, что его судьба решается в эти минуты. Он даже не смотрел больше на Эшэ Лина. К чему? Этот демон явно не собирался ему помогать.

В углу зала музыканты перебирали струны цинь — тихо, почти не слышно, чтобы не мешать торгу. Но когда Эшэ Лин шагнул вперед, музыка оборвалась сама собой — цинь дрогнул и замолк Все взгляды устремились на него.

— Отец, — голос Второго Наследного Принца прозвучал на удивление ровно, даже скучающе. — Этот заклинатель... Он жалок.

Князь Пустоши приподнял бровь, явно заинтригованный неожиданным вмешательством сына.

— Жалок? — переспросил он с усмешкой. — С чего вдруг такое милосердие? Или, наоборот, жестокость? Объяснись.

Эшэ Лин скрестил руки на груди, бросив на Ци Ланя пренебрежительный взгляд, от которого того передернуло.

— Посмотри на него. Грязный, оборванный, затравленный. Какая от него польза? Для ритуалов слаб, для работы не годен — сломается в первый же день. А характер, судя по взгляду, дрянной. Такой товар только место занимает и цены сбивает. Пусть погреет воздух в тюрьме. Может, через пару месяцев, когда поголодает и поумнеет, на него и спрос появится. А сейчас только позорит своим видом благородное собрание.

В зале повисла тишина. Торговец, который надеялся сорвать куш, побледнел и залебезил:

— Ваше Высочество, помилуйте! Он хороший заклинатель, из хорошей семьи! Просто устал с дороги...

— Я сказал — жалок, — отрезал Эшэ Лин, даже не взглянув на торговца. Его взгляд был устремлен на отца. — Отец, неужели тебе не жаль тратить время на этот... хлам? У нас что, других товаров нет?

Князь Пустоши внимательно посмотрел на сына. Очень внимательно. Его глаза сузились, словно пытались прочитать мысли Эшэ Лина. Но тот стоял с непроницаемым лицом, и только побелевшие костяшки пальцев, сжимающих край рукава, выдавали напряжение.

— Хм, — протянул Князь Пустоши после долгой паузы. — А ведь верно говоришь. Что-то расшумелись тут из-за дохлого щенка. — Он махнул рукой. — Уведите. В тюрьму его. Пусть посидит, подумает о своем жалком положении. А торги продолжатся без этого... червя.

Стражники тут же подскочили к Ци Ланю, грубо схватили под руки и потащили прочь с помоста. Ци Лань, уже у выхода, обернулся и в последний раз посмотрел на Эшэ Лина. В его взгляде больше не было растерянности. Только горькое понимание: этот демон только что спас ему жизнь, но сделал это так, что спасение это было хуже плевка.

Эшэ Лин выдержал этот взгляд. Он смотрел, как уводят Ци Ланя, и чувствовал, как внутри разливается что-то странное. Он не хотел, чтобы Синь Хуа возненавидел его. Но и помочь Ци Ланю открыто — значило признать, что тот ему небезразличен. А это было бы ложью. Ему было плевать на этого заклинателя. Ему было не плевать только на одного человека во всех мирах.

Когда Ци Ланя скрыла тяжелая дверь, Эшэ Лин перевел взгляд туда, где только что стоял Гуай Шао. Телохранитель смотрел на него в упор. Взгляд Гуай Шао был тяжелым, оценивающим, и в нем не было ни капли одобрения. Один долгий, многозначительный взгляд — и Гуай Шао, резко развернувшись, направился к выходу. Его спина была прямой, плечи расправлены, и в каждом движении читалось: «Я всё видел. Я всё понял. И Синь Хуа узнает об этом».

Эшэ Лин проводил его взглядом. Сердце неприятно кольнуло. Но выбора не было. Он сделал то, что сделал. Спас Ци Ланя от участи быть проданным какому-нибудь извращенцу вроде Герцога Не, но при этом уничтожил себя в глазах Синь Хуа. Если, конечно, Гуай Шао расскажет всё как было.

А Гуай Шао расскажет. Эшэ Лин не сомневался.

— Продолжаем! — провозгласил Князь Пустоши, и торги возобновились с новой силой.

Следующую партию рабов вывели на помост, и зал снова загудел голосами.

Но Эшэ Лин уже ничего не слышал. Он стоял в тени колонны и смотрел в одну точку перед собой. Перед глазами стояло лицо Гуай Шао с его немым вопросом: «Как ты мог?» И лицо Синь Хуа, которое он представил себе вдруг так отчетливо, словно тот стоял рядом.

Синь Хуа смотрел бы на него с болью. С разочарованием. С презрением.

— Плевать, — прошептал Эшэ Лин одними губами. — Пусть ненавидит.

Но легче от этих слов не стало.

Цена последнего воспоминания.(最后记忆的代价)

(Небольшая заметка от переводчика: внимание, дальше идет флешбек как бы за несколько дней до торгов рабами. Не запутаетесь.)

___

Со дня встречи с Ци Ланем Синь Хуа не встретился не с ним, не с Эшэ Лином не разу.

Три дня.

Он считал их про себя — по восходам, по смене караула, по тому, как остывал чай, который он забывал пить. Три дня, за которые Эшэ Лин не пришел. И Ци Лань не пришел. И никто не пришел, потому что он сам велел страже никого не пускать.

Но сегодня восхода не было. Небо с утра затянуло плотно и наглухо. Солнце не взошло. Оно просто не появилось, растворилось в серой мгле, оставив после себя ровный, белый свет, от которого устают глаза и не бывает теней.

Синь Хуа вышел в сад и понял: дышать нечем. Воздух стоял сырой и плотный. С запада тянуло болотной гнилью — то ли мир начал разлагаться заживо, то ли это у него внутри так смердело.

Он зашёл на мост, сжал перила и закрыл глаза. В голове все еще стоял крик:

— Ты защищаешь его? После всего, что он сделал?

В глазах Эшэ Лина тогда плескалась такая боль, что Синь Хуа показалось — его самого жгут каленым железом. А следом — ледяной, полный презрения голос:

— «Брат»? Какое удобное слово... Оно позволяет закрыть глаза на предательство прошлого и растоптать верность настоящего.

Синь Хуа стиснул перила так, что побелели костяшки. Эшэ, который всегда был рядом. Который смотрел на него так, будто он — центр вселенной. И Ци Лань, окровавленный, прижатый к стене, но все равно говорящий с той горькой мудростью, от которой хотелось выть:

— Ваша ярость — это меч, который рубит не врага, а руку самого владельца.

А потом — тишина. И уход. И безумный смех Эшэ за спиной, от которого у Синь Хуа подогнулись колени, но он заставил себя идти дальше.

«Я не выбираю никого», — сказал он тогда.

Солгал. Потому что сам факт того, что он ушел, оставив Эшэ одного в той комнате, уже был выбором. Выбором в пользу трусливого бегства.

Синь Хуа мотнул головой, вспоминая утренний разговор с Гуай Шао:

— Ваше Высочество!

Голос Гуай Шао догнал его у самого поворота.

— Ваше Высочество, постойте. Я должен... я должен кое-что сказать вам.

Синь Хуа покачал головой. Говорить не хотелось. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать пустотой.

— Не сейчас, Гуай Шао. Я... мне нужно к отцу.

— К Владыке? — Гуай Шао побледнел ещё сильнее. — Зачем, Ваше Высочество? После того, что случилось... Вам нельзя сейчас...

— Можно, — перебил Синь Хуа. Голос прозвучал глухо, будто из могилы. — Нужно.

Он хотел уйти, но Гуай Шао схватил его за рукав — неслыханная вольность, на которую он решился бы только в самом крайнем случае.

— Ваше Высочество! Я только что от Второго принца. — Голос Гуай Шао дрогнул. — Он... он сидит в той комнате один. Стража боится подойти. Ци бушует так, что стены дрожат. А он сидит и молчит. Просто сидит.

Синь Хуа замер. Сердце пропустило удар.

— Я пытался говорить с ним, — продолжил Гуай Шао, и в его голосе зазвенели слёзы. — Я сказал ему: «Второй принц, вы разбиты. Идёмте, я приготовлю вам отвар, выпьете, отдохнёте. Нельзя же так...»

Он сглотнул. Синь Хуа смотрел на него не дыша.

— А он... — Гуай Шао сжал кулаки. — Он посмотрел на меня. Знаете этот его взгляд? Когда маска надевается на лицо так плотно, что уже не поймёшь — то ли это кожа, то ли лёд. И сказал: «Мне ничего не нужно. Уходи».

— Я не ушёл. Я сказал: «Второй принц, вы не можете просто сидеть здесь! Неужели вам совсем всё равно, что он сейчас уходит, а вы даже не попытаетесь...»

Гуай Шао замолчал, переводя дух. Синь Хуа чувствовал, как кровь стучит в висках.

— И он... — Гуай Шао выдохнул, будто признавался в чём-то постыдном. — Он встал. Подошёл ко мне. Близко-близко. И сказал: «Гуай Шао. Ты прав. Мне совсем всё равно. Он мне безразличен».

Гуай Шао замолчал.

— Он так сказал? — Голос Синь Хуа сел окончательно.

— Да. — Гуай Шао поднял на него глаза, полные слёз. — Но я же видел, Ваше Высочество! Я видел, как у него руки дрожали, когда он это говорил! Как он сжал кулаки за спиной, чтоб я не заметил! Он врёт! Он себе врёт, Вам врёт, всем врёт! Но я не знаю, как до него достучаться!

Синь Хуа молчал. Долго. Так долго, что Гуай Шао начал бояться — не случилось ли чего с Принцем.

— Ваше Высочество...

— Иди. — Голос Синь Хуа был ровным. Слишком ровным. — Иди к нему. Присмотри, чтобы... чтобы не наделал глупостей.

— А Вы?

— А я иду к отцу. — Синь Хуа отвернулся. — Так надо.

Он открыл глаза. В мутной воде пересохшего пруда отразилось его лицо — бледное, с темными кругами под глазами. Внутри зияла другая пустота — та, что остается, когда дорогие тебе люди смотрят друг на друга с таким оскалом, а ты стоишь между ними и не знаешь, как сделать больно всем сразу.

«Если я уйду, — подумал он тогда, глядя на свое отражение, — если меня не станет... может быть, они перестанут ненавидеть друг друга? Может быть, Эшэ поймет, что Ци Лань не враг, а просто... часть меня, которую я хочу забыть?»

Синь Хуа стоял и смотрел на свои пальцы — тонкие, побелевшие от напряжения. Красивые пальцы наследного принца. Пальцы, которые когда-то сжимали ветку сливы, протянутую Ци Ланем. Пальцы, которые касались плеча Эшэ, когда тот смеялся у костра.

«Безразличен».

Слово повисло в воздухе, хотя Гуай Шао уже ушёл. Оно пульсировало в висках, отдавалось в груди тупой болью в костном мозге.

— Безразличен, — прошептал Синь Хуа одними губами.

И вдруг почувствовал, как защипало в носу.

Он не сразу понял, что происходит. Просто стоял и дышал. Ровно. Глубоко. Так, как учил себя дышать в детстве.

Но дыхание сбивалось.

Воздух застревал в горле колючим комом.

Синь Хуа поднял руку, чтобы потереть переносицу — и замер, увидев на пальцах влагу.

Он моргнул. Раз. Другой.

Слёзы катились по щекам — молча, беззвучно, без тех судорожных всхлипов, что рвались наружу. Просто текли, оставляя мокрые дорожки на бледной коже.

Он не помнил, когда плакал в последний раз.

Он попытался стереть их рукавом, но они текли снова.

— Что ты делаешь? — прошептал он сам себе. Голос дрожал, срывался. — Ты же решил. Ты же знаешь — так надо. Так правильно. Так...

Он не договорил.

Потому что внутри, где-то глубоко, другой голос — тот, что он всегда заглушал, — кричал: «А хочешь ли ты сам? Не «надо», не

«правильно», а хочешь ли ты исчезнуть? Забыть их?»

Он зажмурился. Но слёзы всё текли — сквозь сомкнутые веки, по щекам, по подбородку, падали вниз, в мутную воду, и та расходилась рябью, разбивая его отражение на сотню осколков.

Кианитовое пламя. Отец говорил, оно выжигает все. Память. Боль. Привязанности. Быть может, оно выжжет и эту раздирающую сердце вину?

Он выпрямился и пошел дальше.

После разговора с Синь Хуа Гуай Шао бежал так, как не бегал уже сотню лет. Сердце колотилось где-то в горле, ноги заплетались, но он не мог остановиться — потому что если он остановится, если опоздает, случится непоправимое.

Он влетел в покои Второго принца без стука, забыв обо всех правилах приличия.

— Второй принц!

Эшэ Лин сидел в том же кресле, где Гуай Шао оставил его четверть часа назад. Та же неподвижность. Те же пустые глаза, устремленные в стену. Только ци больше не бушевала. Она замерла, застыла, превратилась в ледяную корку.

Он даже не повернул головы.

— Второй принц! — Гуай Шао упал на колени прямо у его ног, схватился за край одежд дрожащими руками. — Вы должны пойти за ним! Вы должны его остановить!

Эшэ молчал.

— Он пошёл к Владыке! — Голос юноши сорвался на крик. — Вы знаете, что это значит! Вы же знаете! После того, что случилось... после той ночи... он хочет провести ритуал! Он хочет сжечь себя дотла!

За окном усилился дождь.

— Второй принц! — Гуай Шао тряс его одежды, будто пытался разбудить спящего. — Если он для вас хоть что-то значит, пойдите и остановите его! Не дайте ему сделать эту глупость! Вы же единственный, кого он послушает! Вы же...

Эшэ Лин медленно повернул голову.

Гуай Шао захлебнулся словами.

Это был тот же взгляд, что четверть часа назад — холодный, пустой, чужой. Но сейчас в нём появилось кое-что ещё. Что-то такое, от чего у юноши кровь застыла в жилах.

Эшэ Лин поднялся. Медленно, плавно подошёл вплотную. Наклонился.

Гуай Шао чувствовал его дыхание на своём лице.

— Гуай Шао, — голос Эшэ Лина звучал тихо. — Ты забываешься.

— Но...

— Молчать.

Одно слово — и Гуай Шао физически не смог произнести ни звука. Язык прилип к нёбу.

— С каких это пор дворцовая прислуга указывает принцам, что делать? — Эшэ Лин говорил всё так же тихо, всё так же ровно. — С каких это пор ты решил, что имеешь право совать свой нос в дела, которые тебя не касаются?

— Второй принц, я только хотел...

— Ты только хотел напомнить мне, что я должен бежать за ним, как пёс за хозяином? — Эшэ криво усмехнулся. — Так вот, Гуай Шао. Знай своё место.

Он выпрямился. Посмотрел сверху вниз, на человека, стоящего на коленях.

— Твоё место — подавать чай и менять постельное бельё. Твоё место — не совать нос в отношения между мной и наследным принцем. Твоё место — молчать и делать то, что приказано. — Он помолчал. — Это понятно?

Гуай Шао смотрел на него снизу вверх и видел только маску. Безупречную, холодную, непроницаемую маску, за которой не угадывалось ничего. Даже боли. Даже злости. Ничего.

— Если ты ещё раз позволишь себе подобное... — Эшэ Лин не договорил.

Гуан Фэн шагнул внутрь бесшумно. Он не стал ничего говорить. Не стал окликать. Просто вошёл и встал между Эшэ Лином и распластанным на полу Гуай Шао.

Встал вплотную. Лицом к лицу с разъярённым Принцем.

Эшэ Лин замер. Его рука всё ещё была занесена для удара, но он смотрел в глаза Гуан Фэна и почему-то не мог сделать следующий шаг.

Гуан Фэн молчал.

Он просто стоял и смотрел.

Он медленно опустил руку.

Ци успокоилась. Так же внезапно, как взбеленилась. Только пальцы всё ещё дрожали — мелко, почти незаметно, но Гуан Фэн видел.

— Уходите, — сказал Эшэ Лин.

Голос прозвучал хрипло. Пусто. Будто не принц говорил, а ветер в бамбуке.

Гуан Фэн не ответил. Просто наклонился, подхватил Гуай Шао под мышки, поставил на ноги.

— Пойдём, — тихо сказал Гуан Фэн.

И повёл его к двери.

Эшэ Лин стоял и смотрел им вслед. Стоял, пока шаги не затихли в конце коридора. Пока слуги не разбежались по углам. Пока тишина не стала полной.

А потом медленно, очень медленно опустился в кресло. И уставился вновь в окно.

***

В кабинете отца всегда было холодно. Не той пронизывающей стужей, что пробирает до костей, а холодом безупречного порядка — когда каждая вещь знает своё место и молчит о том, чьи пальцы к ней прикасались.

Синь Хуа стоял у порога и чувствовал, как стынет спина. Тонкий шёлк халата не спасал — или это просто кровь отлила от лица, оставив кожу натянутой и чужой.

— Отец.

Голос сорвался, повис в воздухе колючей нитью. Он не узнавал его — хриплый, будто неделями лежал под землёй. После того, что случилось... после той ночи, когда демоническая сущность от душевного смятения едва не разорвала его изнутри, он провалялся в беспамятстве до первых заморозков.

Князь Пустоши поднял глаза от свитка.

В этом взгляде не было ни тепла, ни холода — только ровная гладь озера, в котором однажды утонула вся его жизнь. Синь Хуа вдруг остро захотелось разбить это спокойствие. Хотя бы трещину. Хотя бы рябь.

— Говори.

Синь Хуа опустил глаза. Ресницы бросили тень на скулы.

— Синь Хуа осмеливается побеспокоить отца. — Он помолчал, чувствуя, как пересохло во рту. — Сын... надеется, что отец вспомнит о его прежней низменной просьбе.

Низменной. Он сам выбрал это слово. Пусть звучит так, как есть.

— Просьбу?

В голосе отца дрогнуло что-то. Едва уловимое — как трепет цинч, когда палец замирает над струной, не решаясь коснуться. Синь Хуа вскинул голову, поймал этот звук и ужаснулся:

«Неужели забыл?»

— Да. — Слова приходилось выталкивать из горла. — Отец упомянул, что кианитовое пламя может выжечь всю демоническую сущность внутри меня. Я бы... Я бы хотел провести этот ритуал.

Тишина зазвенела. В ней слышно было, как потрескивает фитиль свечи, как ветер за окном гнет бамбук, как где-то далеко — или совсем рядом — бьётся сердце, готовое разорваться.

Синь Хуа не выдержал первым:

— Отец... если этот ритуал свершится... останется ли у такого никчемного сына, как я, место в сердце отца? Даже если от прежнего Синь Хуа не останется и следа?

Он спросил и сам испугался ответа.

Князь Пустоши молчал долго. Так долго, что свеча успела моргнуть и выбросить сноп искр. Потом он бесшумно встал и подошёл к сыну.

— Связь отца и сына — это не узы плоти. — Голос его звучал тихо, но каждое слово ложилось в воздух, не стираясь. — Это нить в полотне Судеб. Та, что не в силах разорвать даже само Небо.

Он сделал шаг. Ещё один. Остановился в двух чи от сына — достаточно близко, чтобы тот уловил запал сандала от его одежд.

— Разве может жалкий огонёк сравниться с силой, что прядет это полотно?

Синь Хуа смотрел в пол. Там, между каменными плитами, пробивалась травинка — тонкая, отчаянная, зелёная вопреки всему.

— Ты — моё продолжение. — Голос отца стал почти неслышным. — Моя нерушимая печать в этом мире. Даже если от тебя останется лишь горстка пепла, она ляжет в основу твоего нового воплощения.

Пальцы Князя Пустоши сжали рукоять меча. Синь Хуа знал этот жест — отец всегда так делал, когда внутри бушевала буря, которую нельзя показать. Сколько раз он ловил это движение краем глаза, прежде чем отец поворачивался к нему с бесстрастным лицом?

— Ты понимаешь, что это не просто очищение? — Куан Нюэ смотрел на сына в упор. — Кианит выжжет всё. Память. Боль. Демоническую сущность. Ты станешь пустым сосудом с белым прошлым.

Он помедлил. В тишине скрипнула половица — кто-то прошёл по коридору, замер, не решаясь войти.

— Ты готов разбить все котлы и потопить лодки?

Синь Хуа вздрогнул.

«Разбить котлы... потопить лодки...»

Перед глазами встало другое лицо. Ци Лань — как он улыбался, протягивая ветку сливы, и пальцы его, ещё тёплые с солнца, коснулись ладони. Образ начал таять — медленно, неохотно, как узоры инея на утреннем стекле.

А потом Эшэ.

Имя отозвалось эхом в самой глубине — там, где не бьётся сердце, но что-то болит сильнее. Эшэ Лин, смеющийся у костра. Их чаша на двоих. Горькое вино и сладкий дым. И то, как он смотрел — будто видел насквозь, будто знал то, чего сам Синь Хуа не смел признать.

«Забыть... всё?»

Горечь поднялась к горлу. Та, что не выплюнуть и не проглотить.

Но разве не этого он хотел? Освободиться от прошлого. От этой вечной борьбы между светом и тьмой внутри. От боли, что точила его изнутри — тихо, упорно, как червь точит сердцевину дерева, пока однажды ствол не падает под порывом ветра.

— Я...

Голос сорвался. Стал шёпотом — таким тихим, что его мог бы заглушить вздох.

Он выпрямился.

В этой осанке вдруг проступило что-то от прежнего Синь Хуа — того, кто ещё умел решать. Того, кто однажды уже переписал свою судьбу, даже если чернилами стала собственная кровь.

— Синь Хуа готов.

Рука Князя Пустоши дрогнула.

Совсем чуть-чуть, может, почудилось. Но Синь Хуа увидел. Увидел, как пальцы отца сжали воздух там, где должно было быть плечо сына. Поймали пустоту.

— Тогда идём.

Огонь кианита не грел.

Он лизал бронзовые края чаши, взвивался кверху, ронял искры, но тепла не давал — только свет. Холодный, как луна на лезвии обнажённого меча, и алый одновременно — алый в самой сердцевине, там, где пламя выгибалось, корчась в агонии рождения.

Дым вился клубами. У Синь Хуа защипало в носу и зачесались кончики пальцев.

Он стоял в центре комнаты.

— Садись в центр круга.

Голос отца прозвучал глухо. Синь Хуа не обернулся. Шагнул вперед, и печати под ногами вспыхнули одна за другой — синим, глубоким, таким, от чего глазам становилось больно.

Он сел, скрестив ноги. Положил ладони на коленях. Спина была прямая в последний раз прямая.

— Синь Хуа.

Отец назвал его по имени. Не «наследник», не «сын» — по имени. Синь Хуа вздрогнул, но не поднял глаз.

— Последний шаг. Последний шанс.

В голосе отца что-то дрогнуло. То, чего Синь Хуа не слышал никогда или не позволял себе слышать.

Он поднял голову.

Князь Пустоши стоял у края круга, и впервые за многие годы маска бесстрастия на его лице дала трещину. Слишком явную. Слишком человеческую.

— Отец... — Синь Хуа не договорил. Горло перехватило.

— Я не остановлю тебя, — сказал Куан Нюэ. — Но если ты передумаешь сейчас — я не сочту это слабостью.

Синь Хуа смотрел на отца и думал: «Он постарел. Когда?»

— Я не передумаю.

Он сказал это и сам не поверил.

Пламя рвануло вверх.

Сначала было просто горячо. Потом — жарко. Потом — невыносимо. Огонь обвил тело, скользнул под кожу змеиными языками, проник в кости, в самую сердцевину души — туда, где не ступала даже боль.

Тысячи игл вышивали на его сущности новые узоры, разрывали старую ткань, тянули нити — и каждая нить была воспоминанием.

Он закричал.

— Не надо... Пожалуйста...!

Но звук утонул в пламени. Сгорел, не успев родиться.

Воспоминания вспыхивали и гасли.

Ци Лань. Его пальцы на ветке сливы — тонкие, изящные, чуть тронутые чернилами. Он протягивает цветок, и солнце запутывается в его ресницах, рассыпается золотом по скулам.

«Тебе идёт белое», — говорит он, и голос его журчит, как ручей по камням.

Смех.

Костер в ночи. Эшэ Лин подливает вино — щедро, через край, не жалея. Их чаша ходит по кругу, губы касаются одного и того же края, и в этом больше близости, чем в любых объятиях.

«Пей до дна», — смеётся Эшэ, и в глазах его пляшут отблески огня.

Проступила горечь на губах. Легкость в груди. То, чего больше никогда не будет.

«Нет!»

Хриплый и рваный хрип вырвался сам собой. Но пламя уже завладело им. Уже текло по жилам, выжигало, выскребало, оставляло после себя пустоту.

— Не забирайте... — губы шевелились сами, выплевывая слова в пламя. — Не забирайте это... я не хотел... я не...

Чьё-то лицо метнулось в дыму. Отец? Нет, демон. Та половина его самого, что корчилась сейчас в агонии, разлеталась осколками, как зеркало, упавшее на камень.

Синь Хуа рухнул на колени.

Он цеплялся за обрывки. За то, что ещё не сгорело. За крохи — за запах сандала от отцовских одежд, за шершавое тепло ладони Ци Ланя, за хриплый смех Эшэ над утренним костром.

Прямо сейчас, в эту секунду, он забывал лицо Ци Ланя. Черты расплывались, таяли. Оставалось только ощущение — тепло. Но и оно уходило.

— Как его звали? — прошептал Синь Хуа в пустоту.

Спросил он и не вспомнил.

Слезы текли по щекам и испарялись, не долетая до пола.

Пальцы скребли камень. Ногти ломались, оставляя кровавые полосы.

Где-то далеко — или совсем рядом — голос Князя Пустоши прорвался сквозь гул пламени:

— Синь Хуа!

Отец звал его. Так, будто рвётся что-то внутри. Так, будто теряет единственное, что у него было.

Синь Хуа попытался ответить. Разлепил губы.

Но вместо слов из горла вырвался только сухой, выжженный дотла крик.

***

Синь Хуа лежал неподвижно.

Его сознание медленно всплывало из бездны, словно пузырьки воздуха из глубины тёмного озера, поднимающиеся сквозь слои забытья. Веки были тяжёлыми. Когда они наконец разомкнулись, мир предстал перед ним размытым, как пейзаж, написанный тушью под дождём.

Резной полог кровати из красного сандала плыл перед взглядом, то приближаясь, то отдаляясь. Он моргнул. Раз. Другой. Полог замер на месте.

За открытым окном шелестел дождь. Ветер доносил запах мокрой земли и чего-то ещё — цветущего, сладкого, почти приторного. Синь Хуа не знал, как называется этот запах.

Он попытался сесть.

Тело слушалось плохо. Пальцы вцепились в край кровати, побелели, удерживая равновесие.

В груди было пусто.

Он прижал ладонь к сердцу. Оно билось. Ровно, спокойно, как бьётся у здорового человека, которому нечего бояться. Но внутри, там, где должны были жить воспоминания, зияла гладкая стена.

Синь Хуа закрыл глаза и попытался вспомнить что-нибудь.

Своё имя. Своё лицо. Кого-нибудь, кто смотрел бы на него из прошлого.

Ничего.

Только отголоски — тени без света. Чей-то смех, но без лица. Чьи-то пальцы на ветке сливы, но без имени. Чьё-то тепло, но без тела.

Он открыл глаза и посмотрел на свои руки.

Тонкие, бледные, с длинными пальцами. На запястье был тонкий шрам, старый, почти белый. Эти руки могли держать меч. Могли касаться чьей-то щеки. Могли сжиматься в кулаки от ярости.

Он не помнил.

Ни одного удара. Ни одного прикосновения. Ничего.

Синь Хуа сидел неподвижно, глядя на свои ладони, и пытался вспомнить хотя бы боль. Хотя бы страх. Хотя бы что-то, что доказывало бы, что эти руки его.

Тишина в комнате была такой плотной, что в ней тонули все звуки.

За дверью послышались шаги.

Тяжёлые. Мерные. Кто-то шёл не спеша, будто заранее зная, что бежать от него бесполезно.

Синь Хуа вжался в изголовье кровати.

Дверь открылась без скрипа — бесшумно, плавно, будто её и не было. В проёме замерла высокая фигура в тёмных одеждах. Свет из коридора падал со спины, не давая разглядеть лицо. Там был только силуэт, только глаза, чёрные, блестящие, смотрящие в упор.

Человек шагнул внутрь.

Синь Хуа отполз в угол кровати. Спина ударилась о холодную стену. Дальше некуда.

Человек приблизился. Остановился в двух шагах. Его рука дрогнула, потянулась вперёд и замерла в воздухе, так и не коснувшись.

— Синь Хуа, — сказал человек.

Голос прозвучал низко, с хрипотцой. В нём было что-то, от чего у Синь Хуа свело скулы.

«Синь Хуа».

Имя повисло в воздухе. Чужое. Пустое.

— Ты меня слышишь?

Синь Хуа смотрел на незнакомца и молчал. Губы не слушались. Язык будто оброс пеплом.

Человек сделал ещё шаг. Теперь он стоял совсем близко. Можно было разглядеть морщины у глаз, седину в волосах, тонкий шрам на скуле. И глаза. В них плескалось что-то, от чего у Синь Хуа перехватило дыхание.

Не гнев. Не холод.

Боль.

Такая старая, такая въевшаяся, что казалась частью лица.

— Ты... — голос человека дрогнул. Совсем чуть-чуть. — Ты помнишь меня?

Синь Хуа покачал головой.

Один раз. Коротко. От этого движения у него закружилась голова, и пришлось вцепиться в край кровати, чтобы не упасть.

Человек замер.

Тишина длилась вечность.

А потом воздух в комнате сгустился. Стал тяжёлым, почти осязаемым. Синь Хуа почувствовал давление на грудь.

— Забыть? — Голос человека изменился. Стал низким, тягучим, как смола. — Ты не смеешь забыть.

Давление усилилось. Синь Хуа захрипел, вцепился пальцами в шею, пытаясь оторвать то, чего не было. Ногти оставляли красные полосы на коже, но дышать всё равно не получалось.

Стены дрожали. С потолка сыпалась пыль. Где-то в коридоре зазвенело упавшее зеркало.

И так же внезапно, как началось, давление исчезло.

Синь Хуа согнулся пополам, хватая ртом воздух. Кашель рвал горло, перед глазами плыли круги.

Когда он выпрямился, человека в комнате уже не было.

Только открытая дверь. Только запах сандала, оставшийся в воздухе.

Синь Хуа долго сидел, обхватив себя руками. Пальцы дрожали. Мысли о побеге из этого странного места не давали ему покоя. Он посмотрел в окно. Было слишком высоко, чтобы прыгать. Через долгие часы сидения, он наконец набрался сил, чтобы выйти из этой комнаты.

Ноги подкосились, пришлось схватиться за столбик кровати. Он постоял, пережидая головокружение. Сделал шаг. Ещё один.

Дверь приближалась медленно.

Синь Хуа вышел в коридор.

Коридор оказался бесконечным.

Высокие своды тонули в темноте. Факелы на стенах горели ровно, отбрасывая длинные тени, которые тянулись за Синь Хуа.

Он шёл, считая шаги. Просто чтобы чем-то занять голову, чтобы не думать о пустоте внутри.

Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять.

За спиной послышался шорох.

Синь Хуа резко обернулся.

В двадцати шагах от него стояли двое.

Один — в красно-чёрных одеждах, со светлыми, почти белыми волосами, собранными в высокий хвост. Лицо острое, резкое, с глазами такими светлыми, что казались прозрачными. Второй — ниже ростом, в чёрном, с волосами чуть темнее, мягкими, рассыпавшимися по плечам.

Они смотрели на него. Не двигались. Не нападали. Просто стояли и смотрели.

Синь Хуа побежал.

Он не думал, куда бежит. Не выбирал дорогу. Просто ноги несли его вперёд, прочь от этих двоих, прочь от их взглядов.

За спиной нарастал гул преследователей. Лёгкий перезвон подвесок, будто смех ребёнка, рассыпанный по камню. И мерный скрип сапог.

Синь Хуа свернул в арку, обвитую чёрным плющом.

И замер.

Огромный зал распахнулся перед ним, ослепив светом. Бронзовые зеркала в рамах из чёрного дерева, инкрустированные осколками нефрита, отражали его со всех сторон — тысячу раз, тысячу Синь Хуа, бледных, испуганных, задыхающихся.

Зал был полон.

Демоны замерли в одинаковых позах — кто у стен, кто у колонн, кто на коленях. Все смотрели на него. Все молчали.

А в центре, на троне из обсидиана, венчанного черепом какого-то Лунарного зверя, сидел тот самый человек. Тот, кто душил его в комнате.

Синь Хуа не знал этого имени.

Пальцы Князя Пустоши барабанили по рукояти кинжала, вонзённого в подлокотник трона.

Синь Хуа молчал. Он не знал, что говорить. Он не знал, кто он сам, не то что — от кого бежит.

Князь Пустоши поднялся с трона.

Медленно, очень медленно, он спустился по ступеням. Подошёл к Синь Хуа. Остановился в шаге.

— Хуа'эр, — сказал он тихо. Совсем не так, как в комнате. Теперь в его голосе не было гнева. Только усталость. Только тоска. — Зачем ты пришёл сюда?

Синь Хуа открыл рот, и не смог произнести ни звука.

Князь Пустоши смотрел на него долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд куда-то за спину Синь Хуа.

— Гуай Шао. Гуан Фэн.

Те двое, что преследовали его в коридоре, вышли вперёд.

— Отведите Наследного Принца в его покои. Ему нужно восстановиться. — демон помолчал. — Мы поговорим позже.

Он сделал паузу. Его взгляд скользнул по Гуан Фэну — тому, со светлыми волосами и фиолетовыми глазами.

— Не подпускать к нему Эшэ Лина.

— Да, Ваше Величество.

Гуан Фэн подошёл к Синь Хуа. Его рука легла на плечо — осторожно, почти невесомо.

— Принц, следуйте за нами.

Синь Хуа не сопротивлялся. Он позволил увести себя из зала, прочь от тысяч отражений, прочь от трона и черепа, прочь от человека, который смотрел на него так, будто хоронил заживо.

«Принц».

Они назвали его принцем. Наследным принцем.

Как можно быть принцем, если в голове — только пустота? Если единственное, что ты помнишь — это запах дождя и то, что пальцы на руках дрожат?

Они шли молча.

Гуан Фэн — впереди, чуть сбоку.  Гуай Шао — чуть позади, его дыхание сбивалось, но он не отставал.

Синь Хуа смотрел на их спины и пытался вспомнить.

Ничего.

Только отголоски. Чей-то смех. Чьи-то пальцы на ветке сливы. Чьё-то тепло.

Вдруг Гуай Шао остановился.

— Ваше Высочество... — голос его дрогнул. — Неужели... в памяти не осталось ничего? Совсем ничего?

Синь Хуа покачал головой.

Гуай Шао отвернулся. Но Синь Хуа успел увидеть его глаза — влажные, блестящие.

Они пошли дальше.

Сквозь арку, мимо фрески, на которую Синь Хуа даже не взглянул. Мимо слуг, прижимающихся к стенам. Мимо бесконечных дверей.

Гуан Фэн остановился у знакомой двери.

— Ваши покои, Принц.

Синь Хуа вошёл внутрь.

Дверь закрылась за спиной с мягким стуком.

Гуай Шао опустился на пол с тихим стуком сапог. Его длинные светлые волосы рассыпались по плечам, словно серебристый водопад. В глазах отражались тревожные блики факелов.

— Что думаешь? — его голос прозвучал приглушенно.

Гуан Фэн стоял у стены.

Его белоснежные ресницы отбрасывали голубоватые тени на резкие скулы. Пальцы нервно перебирали рукоять сабли.

— О чём тут размышлять? — губы Гуан Фэна искривились в усмешке  — Принц возжелал забвения. Он его получил.

Гуай Шао вздохнул, поджав ноги.

— К прежнему облику Синь Хуа глаз уже привык. — тихо молвил Гуай Шао, словно боясь, что стены донесут эти слова не туда. — Теперь же всё словно начинается с чистого листа. Интересно, нынешний облик Принца сможет ли также согревать сердца?

Гуан Фэн резко повернулся.

В глазах вспыхнуло то ли раздражение, то ли боль.

— «Согревать»? — губы Гуан Фэна искривились в холодной усмешке. — Наше дело тенью следовать за ним и обнажать меч по его приказу. Остальное это не наша забота.

Гуай Шао провел ладонью по лицу, будто стирая невидимую маску. В его движениях читалась усталость старого воина, слишком много повидавшего.

— И разве лезвие не тускнеет без ножен, что хранят его от пыли? — Гуай Шао встал, но не стал тыкать пальцем, лишь внимательно смотрел на собеседника. — Разве часто в нашем мире находятся те, чей взгляд способен отполировать клинок, не оставив на нём царапин?

Гуан Фэн замер. Его пальцы вдруг перестали двигаться, застыв в полусогнутом положении.

— «Отполировать»? — Гуан Фэн прошептал, и его голос внезапно охрип. — Или же — с болью, что проникает глубже любой зазубрины?

Гуай Шао шагнул вперед

— «С болью?» — Он засмеялся, но смех его звучал горько. — Я бы назвал это человечностью. Или ты уже забыл, как он...

Гуан Фэн резко поднял руку, прерывая Гуай Шао:

— Не надо.

Внезапный порыв ветра ворвался в коридор, закрутив между ними опавшие лепестки каких-то фиотеловых цветов. Гуай Шао наблюдал, как Гуан Фэн напрягся.

— Шуянь, ты боишься, — прошептал Гуай Шао. И его голос стал мягким. — Боишься, что новый Синь Хуа правда окажется другим. Что он...

— ДОВОЛЬНО!

Голос Гуан Фэна прорвался сквозь стиснутые зубы. Его обычно бесстрастное лицо исказила гримаса, в которой гнев был неотделим от муки.

Гуай Шао отступил на шаг.

Гуан Фэн медленно выдохнул, и вместе с дыханием из него будто вышла вся ярость:

— Просто... делай свою работу, — прошептал он, поворачиваясь к окну. Его профиль на фоне света выглядел невероятно усталым. — Охраняй его. Как всегда.

Но Гуай Шао видел.

— Хорошо, — кивнул он, внезапно ощутив странную тяжесть в груди.

Милость без Благодарности. (无恩之义。)

Комната Эшэ Лина была подобием осквернённого святилища. Прах былого лежал на осколках разбитых ваз. Клочья истлевшей парчи болтались на ветру. Воздух, густой и сладковатый, отдавал тлением завядших пионов и остывшей золой благовоний.

Когда дверь бесшумно отворилась, впустив Князя Пустоши, в пространстве что-то изменилось.

Эшэ Лин пребывал в неподвижности, от которой сжималось сердце и замирала кровь в жилах. Тело истончилось. Кости выступали наружу. Он не обернулся, будто взгляд пришедшего не стоил и доли его внимания. Но даже в своем падении Эшэ Лин сохранял устрашающую элегантность, не имеющую себе равных.

— Что за уныние одолело моего названного сына?

Ответа не последовало. Истинная природа Эшэ Лина оставалась сокрытой. Он хранил свою сущность в такой глубине, что казался пустым местом для тех, кто не мог разглядеть дьявола в его глазах. Его красота была того рода, что способна погубить целые царства, сочетая в себе изящество падающего лепестка и смертоносность отравленного клинка.

Лишь через мгновение, столь быстрое, что глаз не успел бы моргнуть, Эшэ оказался перед Князем Пустоши. Непостижимое движение, будто сама тень оторвалась от стены и обрела форму, подчиняясь иной воле. Остриё его клинка уже покоилось на горле отца.

— Я тебе не сын, — голос Эшэ был тих, ровен и пуст, словно ветер с ледяных равнин, выжигающий душу. — Изволь удалиться.

Даже в унижении он демонстрировал такую глубину таланта и такую потрясающую утонченность, что это вызывало одновременно восторг и леденящий душу страх. Недавний танец перед сотней демонов был тому прямым доказательством.

Князь Пустоши усмехнулся, но его тень позади дрогнула. Попятилась.

— Неужто, Эшэ? Замыслил убить меня? Не забывай, что твой брат у меня. Хочешь, чтобы он пострадал?

Клинок не дрогнул.

Но взгляд Эшэ Лина был страшнее любой ярости. В нём читалась холодная ясность того, кто годы вкушал одну лишь скорбь и впитывал в себя ненависть, чтобы она стала его силой. Алые зрачки, казалось, вобрали в себя весь свет в комнате. Не отдавали ничего взамен. Два кровавых озера, готовых поглотить саму душу. Они сузились в тонкие щели, лишённые всякого человеческого тепла. Смотрели на Владыку так, будто видели не его, а уже нарисованную на стене картину его кончины.

— Угрозы... Неужели Князь Пустоши всё ещё полагается на столь топорные инструменты? Или ваша память стала избирательна и не простирается на ту ночь, когда мои пальцы сжимали ваше горло?

В его присутствии граница между правдой и обманом стиралась. И уже невозможно было понять, где подлинный человек, а где искусная маска.

Князь Пустоши не дрогнул, но его собственная, всепроникающая аура наткнулась на нечто абсолютно монолитное и бездушное. Он видел перед собой не загнанного зверя, а саму Смерть, примеривающую остриё к его жилам.

— Я помню, кто ты. Но ты — моё творение. Искра, которую я могу погасить.

— Погаси.

Эшэ Лин не моргнул. Его губы изогнулись в улыбке, лишённой всякого смысла. Холодная усмешка скользнула по его губам.

— Попробуй. И мы узнаем, чья тьма поглотит чью. Но знай, твой последний вздох совпадёт с первым криком моего брата на свободе.

Его слова были отточены и ядовиты. Эшэ мастерски метал скрытые обвинения, что вонзались в самое сердце, не оставляя явных следов.

— Что ты хочешь?

Остриё клинка отдалилось на толщину волоса.

Угроза не исчезла.

— Я желаю, чтобы ты осознал... Силу, что ты ныне имеешь, даровала тебе чья рука? Твой нынешний облик — чьим трудом взращён? Неблагодарность — удел малых душ. Ты — мое творение, Эшэ. Ты никогда не убежишь от этого. Это клеймо на твоей душе.

Эшэ медленно опустил клинок.

— Ты взял меня в четырнадцать лет. Использовал моё тело, как использовал других. Ты сжёг всё, к чему прикасался. И ты думаешь, я должен быть благодарен за пепел, что ты назвал моей душой?

Он сделал шаг вперёд.

Тень Князя отступила впервые за тысячелетия.

— Не забывай о своих истоках. Пыль и прах, из которого я тебя поднял.

— Нет.

Эшэ Лин остановился так близко, что их дыхание смешалось. Одно ледяное, другое, к удивлению Князя, тоже холодное.

— Нищим был ты. Нищим, который искал свет в чужих душах, чтобы сжечь его и хоть на миг согреть свои гнилые кости.

Он повернулся и отошёл к окну, спиной к всесильному Владыке.

— Ты — моя тюрьма. Но даже самые прочные стены рушатся, — он бросил взгляд через плечо. — И когда это случится, я не побегу. Я останусь, чтобы убедиться, что под обломками не осталось ничего живого.

Князь Пустоши молчал.

— Через месяц, — проговорил наконец Князь Пустоши. — Приведи себя в порядок. Не заставляй меня убирать последнее, что от тебя осталось.

Эшэ Лин не удостоил его ответом. Он смотрел в окно на мёртвые земли Пустоши. Его отражение в бронзовом зеркале было спокойным. Князь развернулся и вышел. Эшэ остался один. Он поднял руку и разжал пальцы. Из его ладони на пол посыпалась ледяная крошка.

***

Коридор тонул в полумраке.

Факелы горели ровно, но свет, казалось, обтекал фигуру в черном, не решаясь коснуться. Длинные одежды струились за спиной Синь Хуа, стелились по каменным плитам. И ни одна складка не сбивалась, ни один край не задевал пол. Ткань ложилась так идеально, будто была частью его тела.

Синь Хуа шёл медленно.

Спина прямая, плечи расправлены, но без намёка на напряжение, а только идеальная, выверенная осанка. Голова чуть приподнята. Подбородок ровно настолько, чтобы смотреть прямо перед собой, не опуская глаз и не задирая носа.

Он шёл ровно настолько, чтобы каждый успел его разглядеть. Принц никуда не спешил. Ему вообще никуда не хотелось спешить.

Придворные жались к стенам.

Они вдавливались в камень. Руки прятались в рукава. Глаза опускались к полу. Но краем глаза, сквозь ресницы, сквозь пальцы, прижатые к лицам, все смотрели.

Лицо Синь Хуа было спокойным.

Кожа белая, гладкая, без единой морщинки, без тени эмоций. Губы чуть тронуты бледно-розовым, сомкнуты ровно, без напряжения. Глаза смотрели прямо перед собой и не видели ничего.

Синь Хуа скользил взглядом по придворным и не видел их.

Лица мелькали, как пятна на стенах. Руки, глаза, дорогие ткани, дрожащие пальцы — всё это было фоном. Таким же неважным, как узор на полу или трещина в потолке.

Он заметил это не сразу, что перестал замечать.

Раньше, в прошлой жизни, он ловил каждый взгляд. Каждый шёпот касался кожи, оставлял следы. Теперь шёпот был просто шумом. Как дождь. Как ветер. Как всё, что происходит не с ним.

За спиной оживился шёпот:

— Это он...

— Тише...

— Говорят, его...

— Я знаю, что говорят. Помолчи.

Синь Хуа слышал каждое слово.

И ни одно не задело.

Кто-то прижал ладонь ко рту и наклонился к уху соседа. Тот дёрнул головой, будто от пощёчины, и уставился в пол.

Синь Хуа отметил это краем сознания, как отмечают, что факел погас или половица скрипнула.

Две служанки замерли у колонны.

Одна из них, совсем юная, подняла глаза и тут же их опустила, побледнев так, что веснушки проступили тёмными крапинками. Вторая заслонила её собой, развернула к стене и зашептала что-то быстрое, успокаивающее.

Синь Хуа прошёл мимо.

Он даже не повернул головы.

Профиль его был безупречен — линия лба, линия носа, линия губ, линия подбородка. Всё плавно, всё правильно, всё как у статуи в главном храме. Только статуи не дышат. А он дышал.

Младшая тихо, сдавленно всхлипнула, как щенок, которого отшвырнули ногой. Старшая прижала её крепче и зашептала громче, злее:

— Не плачь. Не смей. Он уже ушёл. Его нет.

Старый чиновник стоял в углу.

Синь Хуа на мгновение встретил его взгляд и не увидел ничего. Ни страха. Ни любопытства. Ничего, что стоило бы запомнить. Идеально ровные брови даже не дрогнули. Взгляд скользнул дальше, как скользит по пустой стене.

Старик медленно перевёл глаза на стену и закашлялся. Когда он убрал руку, на губах блестела кровь.

Он вытер её тыльной стороной ладони, даже не глядя.

Синь Хуа прошёл мимо.

У самых дверей в кабинет отца стоял мальчик — лет десяти, в церемониальном ханьфу, явно чей-то сын, привезённый показать двору. Он не успел отвернуться. Смотрел во все распахнутые, влажные, детские глаза.

Рядом стоял отец. Мужчина побелел так, что шрам на скуле проступил багровой ниткой. Он дёрнул сына за плечо. Мальчик всхлипнул, споткнулся, вцепился в отцовский рукав.

— Не смотри, — выдохнул мужчина одними губами.

Синь Хуа остановился.

Не потому, что его задело. Просто нужно было поправить рукав. Он расправил складку, провёл пальцем по вышивке.

В коридоре наступила тишина.

Сто человек замерли, боясь дышать. Сто человек смотрели, как наследный принц поправляет рукав.

Мальчик всхлипнул.

Синь Хуа поднял глаза.

Посмотрел на отца мальчика. Тот стоял, вдавленный в стену собственным страхом.

Посмотрел на сына. Мальчик дрожал. Крупно, мелко, всем телом. Слёзы висели на ресницах.

Он моргнул. Один раз. Медленно.

— Хороший сын, — сказал Принц.

Длинные одежды качнулись в последний раз и скрылись за дверью.

Когда он вошёл в кабинет, там было, как всегда, полутемно. Отец сидел там же, где и всегда. Юноша закрыл за собой дверь.

— Синь Хуа, подойди ко мне, — раздался голос Князя Пустоши.

Синь Хуа остановился на почтительном расстоянии, склонив голову в знак уважения.

Князь Пустоши внимательно посмотрел на сына.

— Мне кажется, тебе чего-то не хватает.

— Отец даровал сыну всё, что только может пожелать сердце, и даже более того.

Синь Хуа слушал, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Три месяца назад он бы сжал кулаки от волнения. Теперь пальцы лежали неподвижно — красивые, мёртвые, идеальные.

Князь Пустоши усмехнулся. Его губы изогнулись в едва заметной улыбке.

— Всё? А оружие? Настоящее, не эти тренировочные палки?

Синь Хуа помолчал. Потом перевёл взгляд на стену, где висели трофейные клинки. Посмотрел на них так же, как смотрел на придворных в коридоре — не видя.

— Хорошо, — сказал он.

Князь Пустоши обошёл его со спины. Голос зазвучал теперь оттуда — низкий, наставительный.

— Через месяц отправишься на поиски своего меча. До этого — обучение. Ты хорошо продвинулся, но этого мало.

— Я понял.

Князь Пустоши медленно поднял руку.

— Помни, Синь Хуа, оружие — это не просто инструмент. Это продолжение твоей души, твоей воли. Ты должен найти то, что будет подчиняться только тебе, что станет частью тебя. И оно должно быть подстать будущему правителю. Ты — кронпринц, и однажды это царство ляжет на твои плечи. Говорить о смене династии при жизни Императора — дурная примета. Потому я скажу иначе: всё, что ты видишь, потребует от тебя силы, чтобы это удержать.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание сына.

— Эшэ Лин... был первым камнем, что я положил в основание трона. Он — тень за твоей спиной, заточенный клинок, что я даровал тебе в услужение. Ныне он носит титул Второго наследного Принца. Помни: ценность клинка — в его остроте, но забывать, в чьей руке находится рукоять — смертельная оплошность.

Князь вновь отдалился от Синь Хуа.

— За вами, Принцами крови, следуют Четыре Демонических Герцога. Чжао Чжэхун правит — севером, Не Бяньхуа — пышным югом, Бэй Фэйгэ — цветущим востоком, а Чжао Син — необъятным западом. Они — столпы, на которых зиждется моя власть. Щиты, что хранят величайшие сокровища империи. В каждом из их владений покоится по уникальному клинку. Герцоги — не владельцы, но хранители, оберегающие их для императорского дома. Сила этих клинков столь велика, что их характер не покорился ни одному из ныне живущих... пока. Среди них есть один, чья мощь затмевает прочие. Обрети его. И твоя правота будет подтверждаться не словами. Я... возлагаю на тебя большие надежды в этом начинании.

— Если сын удостоится такой чести, он употребит эту силу лишь как верная опора трона отца.

Князь Пустоши рассмеялся. Он был правителем, чья воля простиралась так же широко, как рука, что может затмить собой небосвод, и никто не смел ослушаться его.

—Ах, — протянул он, слегка наклонив голову. — Ты всё ещё взираешь на мир глазами неоперившегося птенца, Синь Хуа. Что ж... в этом есть своя чистота. Четыре клинка хранятся у четырёх герцогов. На севере — Ледяной Вопль. На юге — Пламя Заката. На востоке — Глас Ветра. На западе — Теневой клинок. Ты должен найти тот, что откликнется.

— Какой из них самый мощный?

— Какой из них могущественнее? Спроси у реки, какая из её капель главная. Их сила — в их природе. Но лишь один... лишь один сможет пропеть в унисон с мелодией твоей души. Остальные навсегда останутся для тебя немыми.

Синь Хуа кивнул, чувствуя, как его разум переполняется мыслями.

— Я понял.

Князь Пустоши медленно кивнул.

— Хорошо. Но помни, Синь Хуа. Это испытание твоей силы, твоего ума и твоей воли. И если ты сможешь пройти его сам, то станешь не только обладателем меча, но и настоящим правителем.

— Да.

Князь Пустоши откинулся на спинку трона.

— Тогда иди и готовься. Через месяц ты отправишься в путь.

Синь Хуа склонил голову. Ровно настолько, сколько требовал этикет. Развернулся. Направился к двери.

— Синь Хуа.

Он остановился. Не обернулся.

— Ты хоть понимаешь, что это значит? Найти свой меч?

Молчание длилось долго. Потом Синь Хуа чуть повернул голову — ровно настолько, чтобы отец увидел профиль.

— Нет, — сказал он. — Но я сделаю.

_____

«...слезы застывшего нефрита»:

Нефрит в китайской культуре — сакральный камень, символ чистоты, благородства и вечности. Сравнение пыли со слезами нефрита придаёт образу высокий, почти сакральный статус, но в контексте «осквернённого святилища» это подчёркивает профанацию чего-то прекрасного и нетленного.

«...тлением завядших пионов»:

Пион — национальный цветок Китая, «царь цветов», символ богатства, знатности и пышности. Запах тления пионов — это мощный образ упадка былой роскоши и красоты.

«...остывшей золой благовоний»:

Благовония — неотъемлемая часть китайских ритуалов, как религиозных, так и повседневных. Их «остывшая зола» символизирует конец ритуала, смерть и забвение.

«...с того берега реки Забвения»:

Прямая отсылка к китайской мифологии. Река Забвения (Хуань-си или Найхэ) — река в подземном мире, переходя через которую души забывают свою прошлую жизнь. Улыбка «с того берега» — это улыбка призрака, смертного существа, уже отделённого от мира живых и не несущего в себе ничего человеческого.

«...холодное, как дыхание небесного дракона»:

В китайской мифологии дракон (лун) — часто божественное существо, связанное с водной стихией, небом и императорской властью. Его дыхание может быть не только ледяным, но и несущим божественную кару, что усиливает ощущение сверхъестественной, нечеловеческой природы Эшэ Лина.

«...лик божества, приносящего мор»:

Речь идёт не о добром божестве, а, скорее, о грозном духе или божестве-каретеле. В китайском пантеоне есть множество таких фигур, чьи лики спокойны и безмятежны, даже неся разрушение.

«Названный сын» (义子, ицзы):

Ключевое понятие. В феодальном Китае (и в уся-литературе) могущественные лорды часто брали под своё покровительство талантливых юношей, формально усыновляя их. Это создавало отношения верности и служения, подобные родственным, но без прав кровного наследника. Для Эшэ Лина этот статус — унизительная марионеточная роль, клеймо собственности.

«Второй наследный Принц» (二皇子):

Титул, указывающий на формально высокое положение в иерархии, но одновременно напоминающий, что он — второй, не истинный наследник. Это политический инструмент Князя.

«Кронпринц» (太子, тайцзы):

Официальный титул наследника престола, который носит Синь Хуа. Это подчёркивает его истинный, кровный статус в противовес статусу Эшэ Лина.

«Четыре Демонических Герцога» (四大魔公):

Классическая для фэнтези структура власти, напоминающая деление Китая на уделы при правлении вассальных князей. «Герцог» здесь — условный перевод, возможно, ближе к «Князю» или «Владыке». «Демонических» — указывает на природу этого царства (Пустошь) и его обитателей.

«Говорить о смене династии при жизни Императора — дурная примета»:

Отражение глубоко укоренённого табу в императорском Китае. Обсуждение смерти правящего императора и престолонаследия считалось не просто неуважением, а прямым мятежом, так как могло ускорить нежелательные события.

«...восемь сокровищ, что сокрыты в его сердце»:

Вероятная отсылка к буддийской концепции «Восьми Сокровищ» (八宝, бабао) — восьми благоприятных символов. Здесь значение метафорически перенесено на качества правителя (ум, воля, познания и т. д.).

«...свойственный новорождённому телёнку, что не ведает страха перед свирепым тигром»:

Использование классической китайской поговорки (初生牛犊不怕虎), которая описывает юную и неопытную отвагу.

И в этом мы с ним, как две капли схожи. (在这一点上，我和他如出一辙)

После долгого часа бессмысленного подкидывания карт в воздух, Гуан Фэн ощутил, как его самообладание трещало по швам, словно старый шёлк, который вот-вот разорвётся от малейшего напряжения.

Его брови искривились и нервно дёрнулись. Пальцы сжались в кулаки.

— Хватит! Надоело смотреть, как ты швыряешь этот хлам.

Его терпение источилось. Каждая нервная прожилка на сжатых кулаках кричала о готовности ударить.

Гуай Шао лишь усмехнулся.

– Настолько бесполезные, что ими можно горло перерезать? И вообще не кричи. Принц будет недоволен. Он последнее время ходит серее тучи.

– Лучше б что-то дельное сделал.

Тень недовольства скользнула по лицу Гуан Фэна.

– Сегодня Принц, к удивлению, молчалив и не разносит свою комнату. А о Втором Принце вообще ничего не слышно. Интересно, они когда-нибудь встретятся? Всё таки...

Гуай Шао лениво перевернул карту в пальцах. Она сверкнула, создав на стене зайчика. Гуан Фэн молчал. И Гуай Шао проторчал болтать, пытаясь привлечь внимание:

.

— Принц...

– Его превращение протекает вполне себе стабильно. И хотя бы осознанно.

– Что ты имеешь ввиду? — Гуай Шао широко распахнул янтарные глаза, уставившись на Гуан Фэна.

– А ты не помнишь, как стал демоном?

Гуай Шао почувствовал, как по спине пробежал холодокю. Это воспоминание было старым шрамом, который не болел, но и не заживал, вечным напоминанием о цене, заплаченной за силу.

***

В деревне Сяньцзы, затерянной среди густых лесов и высоких гор, где туманы покрывали склоны на рассвете, жил юноша по имени Линь Шао. С самого детства он был не похож на других. В то время как его друзья забавлялись, лазили по деревьям или играли в прятки, Линь Шао предпочитал проводить время в тишине, погрузившись в книги. Его мать, искусная ткачиха, часто шутила, что он родился с кистью в руке.

«Вот только чернила в его жилах, поди, застыли вместо крови», — вздыхала она про себя, глядя, как сын, похожий на высохшую тушь каллиграфа, растворяется в тенях комнаты.

Иной раз ей чудилось, что если его хорошенько встряхнуть, с него посыплются не клочья плоти, а иероглифы. Отец сокрушенно вздыхал, мечтая, чтобы сын хоть раз вышел в поля.

— Сын, — говорил отец, стоя на пороге их скромного дома, — ты что, собираешься всю жизнь просидеть в этой тесной комнате? Зерно, что кормит нас, зреет на полях, а не на страницах! Предки говорили: «Сын, не продолживший дело отца, — недостоин своего рода». Как же ты собираешься жить?

Его голос, грубый и потрескавшийся, как земля в засуху, бубнил одно и то же, будто жук-древоточец, день за днем выводящий одну и ту же узкую червоточину на сердце отрока. Линь Шао же казалось, что сам воздух в комнате сгущается от этих слов, превращаясь в тягучую пасту из упреков и пыли.

— Но, отец, — отвечал юноша, не отрывая глаз от страницы, — в этих трактатах столько знаний! Вот, например, знаешь ли ты, как далеки звёзды? Или почему ветер рождается в горных ущельях? Познать законы неба и земли, разве это не достойное дело?

Отец только вздыхал и уходил, оставляя сына наедине с его бесконечными вопросами. Линь Шао действительно был необычным ребёнком. Его любопытство не знало границ. Он мог часами рассказывать о том, как устроен мир, даже если никто его не слушал. Дети в деревне смеялись над ним, называя его «маленький старикашка». Но Линь Шао не обращал на это внимания.

Однажды, когда Линь Шао было шестнадцать, в деревню пришёл странствующий монах. Его годы лежали на нём тяжким бременем. Лицо покрывали глубокие морщины. А глаза светились таинственным блеском, словно в них отражались все тайны мира. Линь Шао, услышав о новом госте, сразу же побежал к нему, едва успев надеть обувь.

— Учитель, осмелюсь спросить: правда ли, что под небом есть место, где река времени течёт по-иному?

Монах улыбнулся.

— Да, юноша. Но такие знания не для всех. Они могут быть опасны.

— Неужели опасны? — в глазах Линь Шао вспыхнул огонь. — Прошу простить невежество ученика, но разве свет знания может нести тьму? Умоляю, учитель, откройте мне эту истину.

Монах долго смотрел на него. Его взгляд проникал в самые потаённые уголки сердца

Затем он сказал:

— Любопытство твоё подобно первому лучу солнца, что пробивается в тёмную комнату. Но твоё сердце полно стремлений. Хорошо, я расскажу тебе одну историю. Но помни: знание — это светильник, освещающий путь. Но тот, кто несёт его, отбрасывает самую тёмную тень.

Он рассказал Линь Шао о древнем храме, что сокрыт в горах Тяньлу. Там хранился артефакт невероятной силы — Нефритовые Часы Вечного Струения, способные править течением времени. Монах описал их так подробно, что Линь Шао казалось, будто он уже держит их в руках. Часы были украшены символами, которые никто не мог просесть. А их капли светились, словно звёзды.

— Я должен найти их! — воскликнул Линь Шао, когда монах закончил. — Я должен понять, как они работают!

Монах смотрел на юношу. В глубине его мудрых глаз мерцало предостережение.

— Осторожно ступай, дитя. Время — это не вода, которую можно повернуть вспять. Это стрела, выпущенная из лука. Оно пронзит тебя, если ты пойдёшь против него.

Но Линь Шао уже не слушал. Его ум уже был полон планов. На следующий день он собрал свои вещи. Несколько книг, немного еды и старую карту, которую нашёл в доме отца. Его родители пытались отговорить его.

— Линь Шао, — плакала мать, обнимая его, — ты ещё слишком молод! Что, если с тобой что-то случится? Горы опасны, а ты даже не знаешь, куда идёшь!

— Не волнуйтесь, матушка, — ответил он, стараясь улыбнуться. — Ваш сын вернётся к вам, обогащённый знанием. Быть может, оно прославит наш род. Я обещаю.

Улыбка вышла кривой и неживой, словно её вырезали на его лице тупым ножом. Он был похож на птенца, впервые пытающегося расправить ещё мокрые крылья на краю гнезда, не ведая, что внизу его ждут не облака, а острые скалы судьбы.

Его путешествие было долгим и трудным. Он преодолевал горные перевалы. Где ветер свистел, словно флейта-призрак, заманивающая людей в пропасть. Переходил реки, вода в которых была ледяной даже летом. Бродил по густым лесам, где деревья стояли так близко друг к другу, что небо едва было видно. По пути он встречал разных людей. Одни смеялись над его стремлениями, другие советовали вернуться домой. Но Линь Шао был непреклонен.

Наконец, после многих дней пути, он нашёл храм. Он был старым и полуразрушенным. Его стены покрывал мох, каменные ступени были изъедены временем. В его центре, на каменном пьедестале, стояли те самые водяные часы. Линь Шао подошёл к ним, затаив дыхание.

— Неужели...— прошептал он.

Он начал изучать их, читая древние иероглифы, выгравированные на поверхности. Внезапно часы начали светиться, а затем перетекать из сосуда в сосуд. Линь Шао почувствовал, как его тело наполняется странной энергией. Это было похоже на то, как если бы всё его нутро — кости, внутренности, душу — вывернули наизнанку, промыли в ледяной воде реки Забвения, а затем запихали обратно, но криво и кое-как. Боль была столь изощрённой, что он даже не закричал, а лишь беззвучно ловил ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

— Что происходит? — воскликнул он, но ответа не последовало.

В этот момент он почувствовал, что его жизнь изменилась навсегда. Когда он очнулся, он больше не был просто любопытным юношей.

Когда он вернулся в деревню, его родители едва узнали его. Он и впрямь был похож на призрака, срисованного неумелой рукой с древнего свитка. Контуры расплывались. Сам он парил над землёй, не оставляя следов. От былого Линь Шао остался лишь несмытый с лица налёт юношеского простодушия, да и тот теперь казался горькой насмешкой.

— Линь Шао, — прошептала мать, её голос дрожал. — Что с тобой?

— Я...нашел их...

С этого дня Линь Шао стал Гуай Шао, могущественным духом времени. Его юношеская болтливость превратилась в одержимость, а его любопытство в жажду власти.

***

После того как Гуай Шао стал демоном времени, его жизнь стала бесконечным странствием. Он бродил по миру, вмешиваясь в судьбы людей и духов. Наказывая тех, кто осмеливался его не слушать. Его сила над временем росла, но вместе с ней росло и одиночество. Никто не ведал его. Никто не мог внять его бесконечным речам о природе времени. До тех пор, пока он не встретил Лин Лин.

Она была юной демоницей. Её глаза светились приятным мягким золотистым светом. А волосы были цвета ночного неба. Она появилась перед ним однажды, когда он сидел на краю утёса, наблюдая, как солнце медленно опускается за горизонт.

— Ты Гуай Шао, верно? — спросила она.

Голосок её был сладок, как забродивший персиковый сок Сяньтао, и так же пьянящ. В нём звенели колокольчики, отлитые из наивности и яда.

Гуай Шао обернулся, удивлённый. Обычно люди и духи избегали его. Но эта девушка казалась совершенно бесстрашной.

Голос его звучал холодно, но с ноткой любопытства:

— Ты кто?

— Я Лин Лин, — сказала она, улыбаясь. — Я слышала о тебе. Речи Повелителя Времени подобны жемчужинам, падающим на нефритовую плиту.

Он поднял бровь:

— Большинство находят меня раздражающим.

— Потому что они не понимают тебя, — ответила она, подходя ближе. — Ты ищешь кого-то, кто сможет по достоинству оценить твои знания, да?

Гуай Шао замер. Никто никогда не говорил с ним так прямо. В его замёрзшей, как лёд реки Янцзы, груди что-то дрогнуло и осыпалось, словно первые весенние листья, падающие на лёд.

— Возможно, — сказал он, стараясь звучать равнодушно. — Но что тебе от меня нужно?

— Мой господин, Князь Пустоши, хочет встретиться с тобой, — ответила Лин Лин. — Он слышал о твоих способностях. И считает, что ты мог бы стать ценным союзником.

— Князь Пустоши? — Гуай Шао нахмурился. Он слышал это имя. Князь Пустоши был одним из верховных демонов. Существом, чья сила превосходила его собственную в десятки. — Зачем такая скромная персона понадобилась Князю?

— Он ценит тех, кто обладает необычными способностями, — объяснила Лин Лин. — А ты... ты уникален, Гуай Шао.

Гуай Шао задумался. Он никогда не служил никому, кроме себя. Но мысль встретиться с таким могущественным существом, как Князь Пустоши, вызывала в нём любопытство.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я встречусь с твоим господином.

Лин Лин улыбнулась. Её глаза засветились ярче.

— Хорошо. В путь.

Она провела его через тёмный лес подземного мира, где деревья были такими высокими, что их вершины терялись в облаках. Вскоре они вышли к огромному чёрному дворцу, который казался вырезанным из самой тьмы.

— Вот он, — сказала Лин Лин, указывая на чертог.

Они вошли внутрь. Гуай Шао почувствовал, как воздух вокруг него стал густым и тяжёлым. В зале, куда они вошли, стоял трон, сделанный из чёрного камня. На нём сидел сам Князь Пустоши. Его тело было покрыто тёмной броней. В зрачках плясали отблески пламени Инцзяна.

— Гуай Шао, — произнёс Князь, его голос был низким и гулким, словно эхо из пещеры. — Я давно ожидал этой встречи.

Гуай Шао почтительно склонил голову:

— Лин Лин сказала, что вы искали встречи со мной.

Князь улыбнулся, его зубы блеснули, как лезвия цзян.

— Я хочу, чтобы ты применял свою силу на благо нашего мира.

— Во благо? Простите мою непросвещенность, Владыка, но я полагал, что демоническая природа лежит по ту сторону таких понятий.

— Наше благо — это порядок, установленный силой. Служи мне. И я дам тебе больше, чем ты можешь себе представить.

Гуай Шао задумался. Он всегда был одинок, но здесь, перед ним, был кто-то, кто видел его силу и ценил её. Лин Лин стояла рядом. Её глаза смотрели на него с надеждой.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Если Владыка не сочтет меня недостойным, я могу пролить свет своей скромной свечи на его великий путь. Лишь осмелюсь выдвинуть одно условие. Чтобы за мной сохранилась свобода в свершении того, что будет мне предначертано.

Князь Пустоши засмеялся. Его смех раскатывался, подобно грому с горы Куньлунь, возвещая о рождении нового демона

— Свобода? Ты будешь свободен, Гуай Шао. Но помни, что отныне твоя судьба вплетена в полотно моей великой цели. Не обмани моих ожиданий.

С этого дня Гуай Шао стал слугой Князя Пустоши. Возможно, впервые за долгое время, он почувствовал, что его существование имеет смысл.

***

Гуан Фэн скривил губы в холодной усмешке. Его глаза впились Гуай Шао с убийственной иронией.

– Кто ж, кроме глупца, пойдёт копаться в магических артефактах один?

Гуай Шао фыркнул. И из его ноздрей вырвалось что-то, похожее на дымок от сгоревшей молитвенной бумаги. Он недовольно отвёл нос в сторону, будто отгонял назойливую муху.

– А ведь если б не те водяные часы, гулять бы тебе в людях, пока не помрёшь.

Гуай Шао замер на мгновение. Во взгляде мелькнула тень.

– Мне моя жизнь по нраву. Не подавлял бы Владыка силы у демонов... – Он произнёс это с лёгкостью, но под ней сквозила горечь. – Глядя на тебя, я вижу, что превращение в демона не прибавило тебе изящества.

– Хэн.

В воздухе повисло молчание, пока Гуай Шао вновь не нарушил его.

– Расскажешь? А потом и выясним, кто первый из нас отправился бы в сырую землю.

***

Чëрный бамбуковый лес был окутан туманом. Только слабый свет луны пробивался сквозь густые ветви деревьев. Ли Хуа металась по лесу, как загнанная лань. Сердце колотилось, готовое вырваться из груди. А за спиной, все ближе, настигали грубые голоса и топот ног... Ветви цеплялись за рукава и платье. Мокрая трава предательски скользила под ногами.

— Куда ты, красавица? Не убежишь!  – Прохрипел Лю.

— Давай, остановись, мы только поговорим!

Ли Хуа не оборачивалась. Она знала, что если они её догонят, её жизнь будет разрушена. Она бежала быстрее, но её платье вновь и вновь цеплялось за ветки. Ноги скользили по мокрой траве.

— Пожалуйста, пусть кто-нибудь поможет...  Матушка. – Прошептала девушка с мольбой.

Но вокруг никого не было. Лес, который раньше казался ей таким красивым, теперь стал ловушкой. Она споткнулась о корень дерева и упала на землю. Прежде чем она успела подняться, её окружили.

— Ну что, устала бегать?  – Восторжествовал Лю.

— Пожалуйста, отпустите меня...

— Молчи! Ты сама виновата, что оказалась здесь одна. –Заткнул её Е Сыху.

Она пыталась сопротивляться, но её руки были схвачены, а рот зажат. Её крики заглушались шумом леса.

— Нет...матушка...матушка...

Но её мольбы не были услышаны.

Когда кошмар отступил, Ли Хуа лежала на холодной земле, безмолвная. Лишь тихие рыдания сотрясали ее тело. А слезы, смешиваясь с грязью, текли по щекам. Она поднялась, ощущая нестерпимую тяжесть во всем существе. Дыры на простеньком ханьфу казались мелкими царапинами по сравнению с бездной, разверзшейся внутри.

— Что я скажу им... что я скажу всем...  – Прошептала она с горечью.

Она шла домой, едва держась на ногах. Когда же добралась, её родители сразу поняли, что что-то случилось.

— Хуа'ер! Что с тобой? Ты вся в грязи...

— Мама... они... они...

Она не могла закончить предложение, но её мать всё поняла. Лицо девушки было бледным, а глаза опухшими от слёз.

Отец побледнел. Голос, когда он заговорил, был низким и страшным от сдерживаемой ярости и стыда:

— Позор нашему роду! Куда смотреть от стыда?!

— Я не виновата... Он напал на меня. Я не могла ничего сделать...

— Довольно! — голос отца прозвучал холодно и окончательно. — Ты втоптала честь нашего рода в грязь. Отныне путь твой лежит лишь в Цанггу. Там, в покаянии, ты, быть может, искупишь свою вину.

— Пожалуйста, не отправляйте меня туда... Я не хочу...

— Решение принято. Ты поедешь в Цанггу. Там ты научишься смирению.  – Отрезал резко отец.

***

Ли Хуа стояла перед настоятелем монастыря. Еë сердце было разбито.

— Ты пришла сюда, чтобы искупить свои грехи. Здесь нет места мирским желаниям. Ты будешь работать и молиться.

— Что будет с моим будущим ребёнком?

— Ребёнок будет воспитан в духе учения. Ты сможешь видеть его, но не часто. Твоя главная цель — покаяние, а не материнство.

— Но как же...

Настоятель смотрел на нее без жалости.

— Дитя — это плод твоей кармы, порождение мирских привязанностей. Воспринимай его как урок в преодолении страданий, а не как узы.

***

Гуан Фэн, шестилетнее дитя, стоял перед монахами, которые только что сообщили ему о смерти матери.

— Почему вы не помогли ей? Почему не позвали лекаря?  – Прощебетал Гуан Фэн с дрожью в голосе.

— На всё воля Неба. Её время пришло.

— Это... неправда, — голос мальчика дрожал от сдерживаемых слёз и ярости. — Вы... вы могли бы спасти её!

— Смири сердце, уйми гнев, дитя. Лишь в покое душа обретает чистоту. – Строго отсек монах.

— Я никогда не смирюсь...

***

Через восемь лет, когда Гуан Фэн исполнилось четырнадцать, его гнев только усилился. Однажды он столкнулся с монахами, которые пытались заставить его работать сверх меры.

Монах раздражённо:

— Почему ты до сих пор не закончил свои обязанности? Ты ленив и непослушен!

— Я не ваш раб. Вы отняли у меня мать. Теперь вы хотите отнять у меня и мою волю?

Монах с презрением:

— Юноша, помни своё место под этим небом. Твоё рождение — следствие кармы. Монастырь даёт тебе кров и возможность отработать грехи прошлой жизни, это великое милосердие.

— Наставники учат смирению. Ваши уроки младший ученик впитал, как сухая земля горькую воду. Однажды я сбегу отсюда, и вы пожалеете, что не убили меня, когда был шанс!

— Стены Цанггу помнят многих, кто лелеял ту же надежду.

***

– Потом я смог чудом оттуда выбраться, – начал он, – меня преследовали. Их голоса сливались в тысячи в моих ушах, будто сам лес кричал мне вслед. Была грозовая ночь. Небо разрывали молнии, а дождь лил так, что я едва видел перед собой. Лес вокруг меня загорелся в одночасье, хоть везде было сыро. Пламя пожирало деревья, превращая их в гигантские факелы. Дым застилал глаза. Я бежал, карабкался по скалам. Но камни были настолько скользкими, что я едва мог за них цепляться. Каждый шаг мог стать последним.

Он замолчал на мгновение. Его взгляд стал далёким, будто он снова видел ту ночь перед собой.

– И когда я был почти на свободе, один из преследователей схватил меня за плащ. Я потерял равновесие и свалился прямо в огненное пекло. Огонь, дым, крики – всё смешалось в хаос. После этого я плохо что-то помню. Будто я был где-то не на земле, в каком-то другом мире, где тьма и свет боролись за мою душу. А когда я очнулся, то понял, что всё-таки жив. Меня обволакивали клубы дыма, а в ушах стоял вой обречённых душ. Оказалось, что я свалился в ущелье, где полегли тысячи воинов. Их доспехи, оружие, кости – всё было вокруг. Их души, казалось, сливались с моей, наполняя меня силой, которую я никогда не знал.

Гуан Фэн замолчал. Его руки сжались в кулаки, а глаза загорелись холодным огнём.

– Вернулся. Не учеником. Убийцей. Я уничтожил его, отомстив за мать. Они заслуживали этого. Каждый камень, каждое здание – всё было разрушено. Но... – он вздохнул, – месть не принесла мне покоя. Она оставила лишь пустоту.

Гуай Шао, стоявший рядом, слушал его с интересом, его глаза блестели в полумраке. Он был похож на тень, но в его взгляде читалось понимание.

– Ты действительно уничтожил весь монастырь? – спросил он, его голос был тихим, но полным любопытства.

– Да, – ответил Гуан Фэн, не отрывая взгляда от бездны. – Они заслуживали этого.

– Месть – это сладкое чувство, да? – продолжил Гуай Шао, его губы тронула лёгкая усмешка.

– Нет, – резко ответил Гуан Фэн. – Она не принесла мне покоя. Но это было необходимо.

Он отомстил за мать, но теперь носил в себе не боль, а её отсутствие. И это отсутствие пожирало его изнутри куда вернее любого пламени.

Гуай Шао задумчиво кивнул, его взгляд стал далёким.

– Мы похожи, ты и я, – произнёс он. – Оба изгои, оба прокляты. Но, возможно, в этой тьме мы найдём своё место.

Гуан Фэн медленно повернулся к нему. Взгляд его отяжелел.

– Возможно, — согласился он.

Демонический рынок. (魔市)

Юный Принц сидел в одном из залов библиотеки, погрузившись в изучение древних свитков. Он поднял голову, почувствовав, что его дух и мысли затуманились. А иероглифы перед глазами превратились в мелькающие тени. Поэтому юноша решил переключиться на что-то ещё. Его рука пала на небольшую книжку с рассказом. В книжке было не так много текста, зато довольно много иллюстраций. В том числе от которых кровь бросается в лицо.

«Как интересно.»

Подумал Синь Хуа.

Страницы шли, а интерес всё усиливался.

«Такой метод умерщвления... в Срединном государстве встречается редко. Стоит запечатлеть в памяти. Но ныне не время отвлекаться.»

Синь Хуа решительно отложил книжку. И вновь сосредоточил дух на карте, вычисляя и прокладывая путь вперёд.

Но образы с тех порочных страниц впечатались в сознание, словно чернильные кляксы на рисовой бумаге. Они шевелились в подсознании, как личинки в гниющем плоде, то и дело напоминая о себе предательским жаром в нижней части живота.

Гуай Шао, наклонившись к Гуан Фэну с неподдельным интересом, прошептал:

— Глянь-ка, наш Принц изучает не «Канон духов и демонов», а что-то похлеще. Интересно, там про «искусство внутренних покоев» или про «танцы с шелковыми лентами»? Хэ-хэ, видимо, это обязательный предмет для наследника престола.

Гуан Фэн покосился на Гуай Шао, но ничего не ответил. Однако на его губах тоже заиграла едва заметная понимающая улыбка.

В этот момент тяжелая резная дверь библиотеки приоткрылась, впуская внутрь полоску света и суетливого человека. Это был секретарь из канцелярии внешних докладов — Чжан Ли, известный своей дотошностью до дрожи в коленях.

— Ваше Высочество! — Чжан Ли низко поклонился, в руках он держал стопку бумаг, перевязанных синим шнурком. — Прошу прощения, что осмелился побеспокоить. Из Южного департамента срочное донесение по делу о земельном споре. Старшины трёх деревень уже пятый день сидят под воротами управы, требуют справедливого суда. Боюсь, если не решить сегодня, начнется драка.

Синь Хуа, не меняя выражения лица, плавным движением прикрыл «порочную книжку» ладонью лежащего рядом свитка с картой, словно это была всего лишь подставка. Взгляд его, ещё миг назад затуманенный образами, обрёл привычную ледяную ясность.

— Читай, — коротко бросил он, не отрывая глаз от карты местности, хотя на самом деле видел перед собой лишь линии рек и горные хребты.

Чжан Ли торопливо развязал шнурок, развернул первый лист и затараторил:

— Суть такова: Цзян Бэй, староста деревни «Белая Роща», утверждает, что крестьяне из «Жёлтого Оврага» тайно передвинули межевой камень на три чжана вглубь их поля. Те, в свою очередь, клянутся, что камень стоял там испокон веку. Свидетелей нет, договор при пожаре сгорел. В донесении пишут: «Обе стороны готовы биться насмерть, дело темное...»

Синь Хуа молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы сделать глоток остывшего чая. Вкус горечи на языке помогал окончательно прогнать наваждение.

— Решение, — начал он ровным, бесцветным голосом. — Первое: отправить писарей в обе деревни. Переписать все поля, вне зависимости от иска, заново. Составить новые реестры, поставить печать управы. Ввести налог на переоформление — по три медяка с каждого владения.

Чжан Ли замер с кисточкой наготове.

— Второе: межевой камень не возвращать на место. Вбить новый разделитель. Там, где укажет глава земельного приказа, а не крестьяне. Старосту «Белой Рощи» за буйство оштрафовать на пять связок монет. Старосту «Жёлтого Оврага» — на три связки за то, что не уберёг документы.

Гуай Шао, слушавший это с открытым ртом, тихо присвистнул. Решение было настолько простым и беспощадным, что обе стороны оставались в дураках, но при этом формально получали новую землю (пусть и переписанную) и наказание, которое нельзя было оспорить, ибо виноваты оба.

— Но... Ваше Высочество, — робко пискнул Чжан Ли, — они же дерутся за старую землю, а не за новую перепись...

— Они дерутся за границу, — спокойно перебил Синь Хуа, вновь проводя пальцем по карте, но теперь уже по настоящей, с пометками. — Границы больше нет. Есть новая. Если продолжат буянить, — он на мгновение поднял глаза на секретаря, и в этом взгляде не было ни капли той чувственности, что кипела в крови минуту назад, лишь холодная сталь управления, — высечь прилюдно по три раза каждого десятого по жребию. Деньги на лечение из казны не выдавать. Имущество продавать за долги.

Чжан Ли судорожно сглотнул, лихорадочно записывая иероглифы, которые, по сути, означали для крестьян либо смирение, либо разорение.

— Ещё... — Чжан Ли перевернул лист, голос его дрожал сильнее прежнего. — Дело из восточных лагерей. Трое солдат, возвращаясь из города, подрались с городскими лодочниками. Один лодочник при смерти. Военачальник просит указаний: отдать ли солдат городскому суду или сам разберётся по законам...

Синь Хуа откинулся на спинку стула. В паху всё ещё тянуло тупым жаром, но мозг работал чётко, как научил его отец за это время. Образы с картинок и запах крови из будущего доклада странным образом переплелись, породив простую и ясную жестокость.

— Солдат, который нанёс смертельный удар, — как его имя?

— Ли... Ли Сы, Ваше Высочество. Рядовой.

— Ли Сы отдать городскому суду. Остальных двоих... — Синь Хуа задумался на секунду. — Передать в отряд Жухэ. Сроком на три года. Если выживут — вернуться к обычной службе смогут. Но жалование их семей за это время урезать вдвое. Военачальнику объявить выговор за слабый надзор. Лодочнику, если выживет, выплатить компенсацию. Если умрёт — семье выдать пособие на погребение и пять лянов серебром. Из личных средств военачальника.

Последняя фраза была произнесена с лёгкой, едва уловимой усмешкой, от которой у Чжан Ли похолодело под ложечкой. Военачальник Сы теперь будет ненавидеть лодочников ещё сильнее, но и за своими солдатами станет следить в оба.

— И последнее, Ваше Высочество, — Чжан Ли вытер вспотевший лоб. — Прошение от вдовы. Просит вернуть хоть часть конфискованного имущества, мотивируя тем, что у неё трое малолетних детей и престарелая свекровь. Сама она шьёт на заказ, но денег едва хватает на плошку риса.

Синь Хуа посмотрел на свою руку, всё ещё лежащую на свитке, под которым пряталась та самая книжка. Пальцы были тонкими, изящными, но сейчас они показались ему чужими.

— Отказать, — сказал он ровно.

Чжан Ли с облегчением выдохнул, готовясь записать резолюцию «Отказать».

Чжан Ли, пятясь, вышел из библиотеки, прижимая к груди бумаги с решениями.

Когда дверь закрылась, Гуай Шао, наконец, обрёл дар речи:

— Ваше Высочество, у вас талант. Из каждой проблемы вы делаете либо выгоду, либо ловушку. Или и то, и другое сразу.

Синь Хуа не ответил. Он отодвинул карту, открыл «порочную книжку» на той странице, где остановился, и уставился на рисунок. Но теперь вместо сладостного жара внизу живота он видел лишь линии и краски.

Он перевернул страницу. Иллюстрация сменилась.

Через несколько дней он решил зайти на местный рынок, предварительно замаскировавшись, чтобы ему вечно не твердили «Принц».

Едва он ступил за пределы относительно упорядоченных прилегающих к дворцу улиц, как его поглотили толпы демонов.

В воздухе витал сладковато-приторный дух гниющих фруктов смешивался с едким дымом жаровен, на которых шипели неопознанные куски мяса. Периодически доносился запах дешевых благовоний, перебивающими вонь пота и чего-то кислого. Гул стоял оглушительный: нечеловеческие голоса выкрикивали товары на десятках наречий, смешиваясь с визгом, хриплым смехом, лязгом металла, дребезжанием телег по неровному камню и вездесущим, назойливым звоном медяков.

Сама площадь казалась живым, пульсирующим чудовищем, сотканным из тел демонов всех мастей — горбатых и чешуйчатых, покрытых шерстью и перьями, с лишними глазами или ртами в самых неожиданных местах. Они толкались, торговались с пеной у рта, дрались из-за места, а то и просто пожирали что-то прямо на ходу, не обращая внимания на брызги и кости.

Синь Хуа, стиснутый со всех сторон, чувствовал на своей коже липкий пот чужих тел. Уколы острых локтей или когтей, дуновения тошнотворно-сладкого или откровенно гнилостного дыхания. Его ноги скользили по камням, покрытым слоем не то грязи, не то засохшей слизи. Он старался не смотреть в глаза, чтобы не портить себе день.

Один из демонов, который был похож на жабу, гордо восседал на каких-то мешках. Его огромная, покрытая бородавками и слизью тушка расползалась по грубому холку мешков. Рядом с ним на шесте болтался криво нарисованный знак: «Чу Великий! Снадобья от всех напастей!».

Он то и дело звякал колокольчиком, привязанным к пальцу перепончатой лапы, и выкрикивал хриплым, булькающим голосом:

— Подходите-подходите, только сегодня! Покупайте снадобье от разложения! Сила древних болот! Одна капля — и плоть крепнет, как скала!

— Всё это враньё! Я купил твоë снадобье. Посмотрите на меня! Вся кожа слезла до костей!

Существо, похожее на оживший труп, выступило вперёд. Его плоть отслаивалась от костей, как варёная кожица с плода мандарина, обнажая почерневшие кости, из которых сочилась зеленоватая жижа, пахнущая болотной тиной и смертью.

Толпа тут же подхватила всю эту суматоху:

"Мошенник!","Отрава!", "Верни деньги, Чу-жаба!«— заревело со всех сторон.

И вот этого демона уже избивают до полусмерти, а сидел он оказывается на заработанных монетах, которые во время драки звонко рассыпались по площади. Всевозможные существа кинулись на пол, пытаясь утащить, кто сколько сможет. Началась свалка. Крики ярости смешались с звоном монет и хрустом костей. Демоны дрались, кусались, царапались, не глядя, кто перед ними — друг, враг или просто помеха на пути к золоту. Синь Хуа едва увернулся от летящего клыка, отпрыгнув к краю площади, к стене какого-то низкого здания.

— Хэ, о чем задумался, Юный господин? — Бросил какой-то торговец, который уже набил свой карман.

Это был демон с бирюзовой кожей и слишком длинными, костлявыми пальцами, перебирающими четки из крошечных позвонков. Его лоток ломился от странных амулетов и склянок с мутной жидкостью. Он усмехался, обнажая ряд острых, как иглы, зубов.

— Размышлял. — холодно ответил Принц.

— Чему ты удивляешься, красавчик? — Торговец с невозмутимым лицом поймал вылетевшую из свалки монету и сунул ее за пазуху. — Каждый хочет что-то есть и пить. — Он кивнул на драку, где уже кто-то отгрызал упавшему ухо в поисках спрятанных монет. — И чтобы его не обманывали. А этот Чу по жизни вечно был жабой, вот кара его и настигла. «Жабье зелье — жабья судьба», — как говорится.

Вдруг над шумом рынка взметнулась дикая, завораживающая мелодия. Это был пронзительный вой флейт, дробь барабанов, похожих на натянутую кожу, и звенящий перезвон десятков колокольчиков. Звук был таким мощным, что на мгновение заглушил даже драку за монеты. Толпа у лотка замерла. Головы повернулись к центру площади.

Площадь наполнилась самой различной музыкой. На центр вышло одинадцать красоток в красных нарядах и звенящих от движений колокольчиков. Их одежды были из струящегося шелка такого кроваво-алого оттенка, что глаза резало. Ткань облегала безупречные, но странно гибкие тела, открывая то вспышку бедра, то линию спины. Колокольчики, привязанные к щиколоткам, запястьям и даже вплетенные в черные волосы, звенели с каждым шагом, каждым поворотом головы. Их лица были ослепительно прекрасны, но холодны.

Они танцевали так головокружительно. Движения их были одновременно грациозными и дикими, соблазнительными и угрожающими. Они извивались, как змеи, закручивались в вихри алой ткани. Резко замирали, словно статуи, только чтобы снова сорваться в бешеный ритм. Их длинные, острые ногти сверкали в тусклом свете, прорезая воздух.

Толпа ахнула. Драка за монеты была мгновенно забыта. Демоны всех мастей уставились на танцующих, разинув рты или щелкая челюстями. Воздух внезапно стал густым и двусмысленным, желание и страх сплелись в невидимую сеть. Запахи благовоний и пота вдруг стали острее, слаще.

Торговец, стоящий рядом открыл рот. Его бирюзовые пальцы замерли на четках. Глаза округлились, следя за движениями ближайшей танцовщицы. И одна из них подошла так быстро, скользнув между застывшими демонами как призрак, проведя по его подбородку всего лишь пальцем. Прикосновение было холодным, но торговец вздрогнул, будто обожженный.

— Посмотри, какая красотка! — Прошипел он Синь Хуа, не отрывая восторженного взгляда от девушки, которая уже растворялась в танце, оставив его с глупой улыбкой на лице.

— Хэн, а ты ничего. — Защебетала она. Ее голосок был как серебряный колокольчик. — У этого скромного заведения есть прекрасный вид на лунное озеро. Не соблаговолите ли разделить со мной чашу вина и полюбоваться?

—...

— Хэ-хэ.

— Да она тебе не по средствам, глупец. Эти красотки самые дорогие в этом городе. С ними светит развлекаться только богачам. Цветы «Кровавой Розы» — не для таких, как мы.

— Юный господин, не соблаговолите ли последовать за мной в мой скромный покой?

Её голосок был сладок, как нектар, собранный с ядовитых цветов, и столь же смертелен.

Синь Хуа кивнул. Его рука потянулась к её протянутой ладони.

— Смотри, не расплачивайся за эту ночь до скончания своих дней. И даже душа твоя не обретёт покоя!

Девушки шли вереницей, утаскивая Синь Хуа за собой. Весёлый квартал располагался от этого места не так далеко. Но его было очень хорошо видно, ведь практически весь его фасад был из красного лакированного дерева. Бай Шисуань, так звали девушку, завела гостя в просторную комнату, увешанную красными тканями. В воздухе летал запах алкоголя, благовоний и каких-то цветов.

— Дорогой гость, хочет развлечься?

— ...

Девушка усадила юношу на кровать, хлопнула в ладоши. И тут же вбежало с десяток других всевозможных девиц. Они кружились в танце, причудливо изгибаясь и то и дело дразня Синь Хуа.

— Вот. Попробуй этот чудный виноград.

Она сунула ему большую виноградинку прямо в рот. Синь Хуа сидел на кровати, пока девушки продолжали свой танец. Их движения становились всё более смелыми и провокационными. Атмосфера в комнате накалялась. Бай Шисуань, улыбаясь, поднесла к его губам чжи с густым, ароматным вином.

— Попробуй, это наш лучший напиток, — сказала она, слегка наклонившись к нему. — Он поможет развеять тоску.

Её дыхание было прохладным, словно ветерок с горных вершин. Но в нём таилась странная сладость, похожая на аромат цветов, растущих на могилах. Казалось, одним лишь этим дыханием она могла одурманить и свести с ума.

«Слишком сладко... Отец учил...»

Мелькнула где-то на задворках сознания холодная мысль, но тут же утонула в теплой, дурманящей волне, поднявшейся от первого же глотка.

Синь Хуа, не привыкший к таким ситуациям, инстинктивно взял пиалу и сделал глоток. Вино оказалось сладким, но с явным привкусом чего-то крепкого. Он кашлянул, но девушки засмеялись, подбадривая его.

«Я должен остановиться.»

Рука дрогнула, но пальцы уже сами сомкнулись на фарфоре. Тело слушалось кого-то другого.

— Не бойся, это же вечер в твою честь! — сказала одна из танцовщиц, поднося ему ещё один бокал. — Выпей ещё. Освободи своё сердце!

Синь Хуа, чувствуя, как тепло разливается по его телу, решил не сопротивляться, а отдохнуть от рутины. Он пил. И каждый глоток был словно глоток расплавленного золота, что растекался по жилам, выжигая изнутри осмотрительность. В голове стоял густой, пьянящий туман, в котором тонули голоса разума.

А эти женщины... их гибкие тела извивались перед ним, словно стебли ядовитых цветов, источающих дурманящий аромат. Он чувствовал, как его собственная плоть предательски оживает. Сжимается низом живота. И по телу пробегает предательская дрожь. Не от холода, а от щекочущего нервы предвкушения. Это было сладостное, стыдное падение. Он уже не хотел ему сопротивляться.

— Молодой господин, надеюсь, наше скромное общество не навевает на вас скуку? — спросила Бай Шисуань, усаживаясь рядом с ним.

— Ваши старания... не остались незамеченными, — ответил Синь Хуа, его голос звучал уже более раскованно. — Это... интересно.

Тёплый поток, поднимавшийся из нижнего даньтяня, растекался по жилам, выжигая всю его волю и осмотрительность. В ушах стоял навязчивый, сладкий звон. А гибкие тени девиц казались то ли соблазнительными небожительницами, то ли хищными духами, готовыми поглотить его душу. Он чувствовал, как нечто тёмное и вожделеющее, что он в себе и не подозревал, начинает шевелиться и просыпаться, словно семя, попавшее на благодатную почву. Это было сладостное и стыдное падение.

Девушки засмеялись. Одна из них поднесла ему ещё одну пиалу. Синь Хуа выпил ее залпом, чувствуя, как разум его ещё больше затуманивается. Он начал смеяться вместе с ними, хотя и не совсем понимал, над чем.

— Ты такой забавный! — сказала одна из девушек, играя с его волосами. — Давай, покажи нам, как ты умеешь танцевать!

Синь Хуа, уже полностью расслабившись, встал с кровати и начал неуклюже двигаться в такт музыке. Его движения были далеки от грации, но девушки подбадривали его, хлопая в ладоши и смеясь.

— Вот так, молодец! — кричали они.

Синь Хуа, охваченный порывом, не в силах вынести её взгляд, опустил глаза. Его рука, сама потянулась и коснулась её рукава. Он не сказал ни слова.

— Ты... словно нефритовая лисица с гор Ушань... — прошептал он, захлёбываясь собственным дыханием. Этого намёка, почерпнутого из эротической поэзии, было достаточно. Бай Шисуань улыбнулась. И сама закрыла расстояние между ними.

— Если молодой господин столь милостив к нашей убогой обители... Разве можем мы отказать в такой чести?

Синь Хуа, охваченный внезапной смелостью и лёгким опьянением, шагнул к Бай Шисуань. Его руки дрожали, но он не мог сопротивляться желанию, которое разгоралось в нём с каждой секундой. Бай Шисуань, улыбаясь, слегка наклонилась к нему. Их губы встретились в нежном, но страстном поцелуе. Синь Хуа почувствовал, как её аромат смешивается с запахом вина. Его голова закружилась ещё сильнее.

Однако на этом всё не закончилось. Девушки, словно почувствовав его раскрепощение, начали подходить к нему одна за другой. Каждая из них прикасалась к нему, обнимала, целовала в щёку, шею, губы. Синь Хуа постепенно начал принимать их ласки. Его руки сами собой обнимали то одну, то другую. А губы отвечали на их поцелуи с всё большей уверенностью.

— Ты такой милый, — прошептала одна из девушек, обвивая его шею руками и целуя его в уголок губ.

— Давай, не стесняйся, — добавила другая, мягко поглаживая его по спине.

Девушки окружали его со всех сторон, их руки скользили по его плечам, спине, груди. Они шептали ему что-то ласковое, смеялись, дразнили, но всё это было так приятно, что он не хотел, чтобы это заканчивалось.

— Ты сегодня наш почëтный гость, — сказала Бай Шисуань. Кончики её пальцев были ледяными, скользя по его пылающей щеке, словно холодная яшма касается раскалённого железа. — Позволь нам сдедать так, чтобы ты забыл о возвращении домой.

Синь Хуа кивнул, уже не в силах говорить. Девушки, словно понимая его состояние, начали вести себя ещё более нежно и заботливо. Они усадили его обратно на кровать, окружив со всех сторон.

Одна из девушек начала массировать его плечи, другая гладить его волосы, а третья шептать ему что-то на ухо.

Синь Хуа закрыл глаза, полностью отдавшись этому моменту. Его тело, непослушное и напряженное, выгибалось навстречу, предавая собственный разум. В ушах стоял сладостный звон, смешанный с прерывистыми вздохами и хихиканьем.

— Ты заслужил это. — Прошептала Бай Шисуань, снова целуя его, на этот раз более страстно.

Синь Хуа ответил на её поцелуй. Он почувствовал, как очередной поток жара из даньтяня поднялся вверх, опаляя его так, что все его кости и мышцы онемели и ослабли. Их прикосновения становились всё более смелыми, но при этом оставались чарующе нежными.

— Мы позаботимся о тебе. — сказала одна из них, целуя его в шею.

Мир вокруг него становился всё более размытым и приятным. Этот вечер действительно стал для него незабываемым.

— Где он?! — В комнату вбежали Гуан Фэн и Гуай Шао. — А?!

Оба стражника застыли в удивлении.

Картина, открывшаяся их глазам, была одновременно и соблазнительной, и порочной. Их юный господин, с телом, залитым румянцем страсти и опьянения, лежал в центре ложа, словно жертва, окруженная стаей прекрасных хищниц. Его одежда была в беспорядке, взгляд мутный и потухший. На губах застыла влажная, глупая улыбка. Воздух в комнате был густым и тяжёлым, пахнущим потом, цветами и чем-то кисло-сладким, отдающим тлением. Казалось, сама плоть здесь истлевала от наслаждения, обнажая гнилую, сладкую сердцевину. Синь Хуа выглядел осквернённым. Но в его блаженно-расслабленных чертах читалось полное согласие на это осквернение.

Завидев эту картину, Гуай Шао еле удержал смешок:

— Если бы Второй Принц это увидел, он бы тут всё в щепки разнёс! — Как можно тише прошептал юноша, чтобы никто не услышал об этом. — Хэ, неплохо он тут повеселился. А мы его по всему городу ищем.

Он представил, как ярость Эшэ, подобная разъярённому дракону, обращает этот чертог наслаждений в груду обугленных балок и окровавленного шёлка.

Гуан Фэн, скрестив руки на груди, с явным неодобрением оглядел комнату. Его взгляд остановился на Синь Хуа, который, всё ещё слегка ошеломлённый, сидел на кровати, окружённый девушками.

— Ваше Высочество, — Гуан Фэн склонил голову. — Ваше долгое отсутствие... вызвало смятение во дворце. Ваш отец, Император... Это... не подобает вашему статусу.

Синь Хуа попытался встать. Но его ноги всё ещё подкашивались. Он слегка пошатнулся. И одна из девушек быстро поддержала его.

— Я... — начал он, но Гуай Шао, всё ещё едва сдерживая смех, перебил его.

— Мы всё понимаем. Кто бы отказался от такого внимания?

— Гуай Шао! — рявкнул Гуан Фэн, бросая на него грозный взгляд. — Это не шутки! Кто знает, что могли с ним сделать эти демоницы. Мы забираем его.

— Подождите, но мы весь вечер усердно развлекали вашего господина.

Гуан Фэн вздохнул:

— Сколько он вам должен?

— Пять золотых, — без зазрения совести произнесла Бай Шисуань.

— Пять золотых?! — взвизгнул Гуай Шао. — Да вы с ума сошли!

— Наши услуги стоят дорого, а нас тут между прочим было целых двенадцать. Всё можете забирать вашего Принца.

Гуан Фэн протянул пять золотых и с брезгливостью передал их девушке.

— Немедленно удалитесь!

Гуан Фэн, всё ещё недовольный, резко повернулся к Синь Хуа, который, наконец, смог встать на ноги, хотя и с трудом. Лицо Принца было красным. Глаза слегка затуманены от выпитого вина. Он пытался собраться с мыслями, но голова всё ещё кружилась.

— Принц, — снова начал Гуан Фэн, стараясь говорить спокойно, но в его голосе всё ещё звучало раздражение. — Мы должны немедленно вернуться во дворец. Ваше отсутствие уже должно быть вызвало переполох. Если бы не наши связи на рынке, мы бы до сих пор не нашли вас...— он не стал договаривать, но выражение его лица говорило само за себя.

Гуай Шао, всё ещё улыбаясь, похлопал его по плечу.

— Главное, что вы в порядке. Но давайте поспешим, пока кто-нибудь ещё не начал искать вас.

Гуан Фэн кивнул и, взяв Синь Хуа за руку, повёл его к выходу. Девушки, стоявшие в стороне, провожали их взглядами. Некоторые из них хихикали. Другие просто улыбались. Бай Шисуань, стоявшая в дверях, слегка наклонила голову в знак прощания.

— Буду ждать следующей встречи с Вашим Высочеством. — сказала она. Её голос звучал мягко, но с лёгкой тенью насмешки.

Синь Хуа не ответил, лишь кивнул.

Когда они вышли на улицу, воздух был прохладным. Это немного помогло Синь Хуа прийти в себя. Рынок всё ещё был полон жизни, но теперь он казался ему чужим и враждебным. Он чувствовал себя так, будто только что проснулся от странного сна, который оставил после себя лишь смутные воспоминания.

— Принц, — снова заговорил Гуан Фэн, уже более мягко. — Вы должны быть осторожны. Демоны — существа коварные. Они всегда ищут способ воспользоваться слабостями других.

— Это не должно тебя касаться, — попытался было возразить Синь Хуа, но голос его дрогнул. — Но... вы правы, ведите меня назад.

Гуай Шао улыбнулся и снова похлопал его по плечу.

— Не переживайте, Принц. Если завтра на совете вы уснёте, я лично скажу Владыке, что вы усердно практиковались в... э-э-э... ночных медитациях по укреплению духа. Очень усердно. До самого рассвета. Правда, Гуан Фэн, мы же видели, как его дух «укреплялся»?

Гуан Фэн сдержался.

С этими словами они направились к воротам рынка, оставляя позади шум и суету демонического мира.

— Хэй, Гуан Фэн, представляешь, какое было бы представление, если бы Эшэ вломился сюда? Хэ-хэ, от «Алого Цветка» тогда бы только пепел остался.

Гуай Шао хихикал, словно злой дух, нашептывающий на ухо самые запретные мысли. В его глазах плясали огоньки, словно он уже видел, как ярость Эшэ разрывает этот мир на клочки, смешивая шёлк и плоть в кровавом вихре.

— Не лезь к Эшэ. Если он нападёт... он нам не по силам. Так что лучше неси и молчи.

Гуай Шао усмехнулся. В его глазах промелькнула тень беспокойства. Эшэ действительно был опасен.

— Ладно-ладно, не буду больше дразнить, — сказал он, поднимая руки в знак согласия. — Но знаешь, Гуан Фэн, если бы Эшэ узнал, что ты так о нём говоришь... — он сделал паузу, чтобы подчеркнуть свои слова, — он бы точно тебя...

Гуан Фэн бросил на него резкий взгляд, но ничего не ответил. Эшэ был не только Принцем, но и существом, чья ярость могла уничтожить всё в этом мире. И сейчас, когда он был в таком состоянии, лучше было держаться подальше от его гнева.

Как червь дерзнул указывать. (蚍蜉妄指)

После долгого и утомительного пути они наконец доставили Синь Хуа в его покои. Тело Принца было безвольным и податливым. Оно всё пыталось сползти с плеч стражников, будто в него вселился дух ветра и потока. Гуан Фэн и Гуай Шао обменялись взглядами, полными облегчения.

Тихо выйдя из покоев, они едва успели перевести дух. Перед ними появился Князь Пустоши. Его появление было настолько внезапным, что оба демона невольно вздрогнули.

– Где блуждает мой сын, пока тень от дворцовой стены уже легла на восточную стену?

Гуан Фэн, стараясь сохранить спокойствие, слегка выпрямился и опустил голову в почтительном поклоне.

– Ваше Величество, Принц... – начал он, но его тут же перебил Гуай Шао, который, как всегда, пытался сгладить ситуацию шуткой.

– Владыка, даже мудрецы древности, взирая на луну, не могли устоять перед чашей вина. Принц лишь последовал их благому примеру... правда, луна вчера была уж слишком яркой.

Князь Пустоши поднял руку. Тени за его спиной сомкнулись. Шёлк его одеяний колыхнулся, словно ночные воды озера Поянху, внезапно взволнованные подводным драконом.

– Гуай Шао...Разве твои уши уже не различают звон истины? Или язык твой отвык от её вкуса?

Гуай Шао обменялся быстрым взглядом с Гуан Фэном. Тот едва заметно кивнул, давая понять, что отныне любое их слово будет тщетной попыткой обмануть судьбу.

– Ваше Величество, в его чаше танцевала сама луна... Увы, её серебряный свет затмил рассудок. Он лишь последовал Пути радости, пусть и сбился с него на обочину.

– Сбился с пути? – Князь Пустоши медленно сомкнул веки. – И где же в тот миг были его верные псы, чей долг чуять опасность на десять ли вперед?

Гуан Фэн, стараясь сохранить хладнокровие, опустил глаза и тихо произнёс:

– Мы... – он замолчал, понимая, что оправданий нет.

Князь Пустоши медленно скрестил руки на груди:

– Тень, что теряет своего хозяина, становится лишь пятном на земле. И её стирают, чтобы не пачкать взор.

***

На следующий день Синь Хуа проснулся в состоянии, которое можно было описать только как «все кости будто переломаны». Его тело ныло. Каждое движение вызывало волну тошноты. Он с трудом приподнялся на локте, оглядывая комнату. Комната, вроде бы, была его. Знакомые стены, украшенные тёмными шёлковыми гобеленами. Массивный стол из чёрного дерева, на котором стояли изысканные безделушки. И окно, через которое пробивался тусклый свет.

Но что-то всё равно казалось не так.

С трудом приведя себя в более-менее приличный вид, он накинул на себя халат, сшитый из тончайшего шёлка. И вышел из комнаты. У входа его встретили двое стражников, которые, едва увидев его, почтительно склонились в поклоне.

– Принц, – произнёс один из них. Его голос был ровным, но лишённым той теплоты, к которой привык Синь Хуа.

– Ваше Высочество, – повторил второй. Его голос был ровным и безжизненным.

Синь Хуа моргнул, пытаясь осознать происходящее. Голова всё ещё болела. Он с трудом соображал, но сквозь туман пробилось холодное понимание: что-то изменилось. Он не стал тратить время на расспросы тех, кто не даст ответа.

– Где Гуан Фэн и Гуай Шао? – спросил он ровно, без тени паники в голосе. – Приведите их немедленно.

Стражи обменялись взглядами, прежде чем один из них ответил:

– С сегодняшнего дня мы удостоены чести оберегать ваш покой. Такова воля Владыки.

Синь Хуа замер. Внутри будто оборвалась струна циня. Её последний, пронзительный звук застыл ледяной иглой в сердце. Распоряжение? Какую охрану? Где эти двое? И главное — почему?! Мысли пронеслись бурей, но лицо его не дрогнуло. Он лишь медленно выдохнул, принимая удар.

– Я понял, – сказал он тихо. И, не добавив больше ни слова, направился в сторону зала для аудиенций отца. Шаг его был твёрдым, хоть в висках и стучала кровь.

***

– Отец! – Когда он вошел в кабинет отца, его красота в этот миг была подобна лезвию, увенчанному цветком вишни — ослепительно-острой и хрупкой одновременно, готовой и поранить, и рассыпаться лепестками.

Голос Синь Хуа, напряженный, но сдержанный, грубо разорвал торжественную тишину кабинета. Его появление было внезапным, прекрасным и разрушительным. Свет из коридора вырисовывал его силуэт, хрупкий и одновременно полный непокорного напряжения.

Двое стражников у входа невольно вздрогнули. Советник за спиной Князя Пустоши опустил глаза. Князь Пустоши медленно, будто с огромным усилием, оторвал взгляд от свитка. Его лицо оставалось маской спокойствия. Но в глубине глаз заплелась тень не просто недовольства, а глубочайшего разочарования.

– Мой сын, – наконец произнес он. И каждый слог был обточен, как бусина нефрита. – Словно дикий цветок, выросший у дороги, твоя речь колет уши своими грубыми лепестками. Неужели тень от дворцовой стены не научила тебя ни мягкости, ни терпению? Где твоё благородство?

– Разве благородство важнее долга, отец? – в голосе Синь Хуа слышалось упрямство. – Где те, чьи жизни отданы служению мне?

В его лице в момент решимости проступила сталь, достойная его отца. Но не грубая, а утонченная. Губы сейчас были сжаты в тонкую, беспощадно-красивую линию. В уголках глаз затаилась тень той мудрости, что покупается лишь ценой боли.

Князь Пустоши медленно отложил кисть и сложил руки перед собой. Его взгляд стал тяжёлым.

– Поумерь пыл, Наследный Принц. Они совершили ошибку и понесли за это наказание.

– Что они сделали?

Князь Пустоши вздохнул. Его взгляд стал чуть мягче.

– Их долг был — быть тенью твоей. Но разве тень может отстать от хозяина? – Император медленно поднялся. Всё находившееся в комнате опустили головы. — Помнишь ли ты о вчерашнем?

Синь Хуа замер. Вчерашний вечер был для него туманным пятном. Он помнил только обрывки. Шумный рынок, яркие огни, смех девушек из Весёлого квартала... и потом ничего. Его сердце сжалось от дурного предчувствия.

– Я... – начал он, но слова застряли в горле.

Вся его решимость, что секунду назад пылала ярким пламенем, обратилась в тонкую струйку дыма, уносимого холодным ветром отцовского молчания.

Князь Пустоши поднялся с места. Его фигура казалась ещё более внушительной. Он подошёл к сыну и положил руку на его плечо.

– «Луна точит лезвие, ночь закаляет сталь. Но твоя беспечность острее ста клинков». – Рука отца легла на плечо сына, и тяжесть её была невыносима. – Даже пушинка с крыла феникса, падая, рождает ураган в поднебесье. Их долг — отвечать за тебя. Их провал — мой урок для всех.

Синь Хуа сжал ладони до предела.

– Отец, я умоляю: даруй им прощение. Обрушь кару на меня, я приму их вину!

Голос Синь Хуа дрогнул. В его звучании была надрывная нота, от которой замерли даже пылинки в столбе солнечного света. Он опустил голову. Длинные ресницы отбросили тень на щёки, скрывая унижение. .

Князь Пустоши вздохнул. Его рука слегка сжала плечо сына.

– Если твоё сердце жаждало цветов, стоило попросить отца. Я бы подарил тебе целый сад пионов, выращенных в нефритовых горшках. Зачем же было собирать полевые одуванчики у дорожной пыли?

Синь Хуа кивнул и вышел из кабинета отца, но его мысли не давали ему покоя. Он не мог просто так оставить всё как есть. Гуан Фэн и Гуай Шао были не просто его охраной. Они были его верными спутниками. Теми, кто всегда был рядом, кто поддерживал его даже в самых глупых и рискованных затеях.

Он остановился посреди коридора. Разум кричал: «Отец прав. Ты виноват. Смирись». Но перед глазами стояли их лица. Тех, кто шел за ним в любой бред. Тех, кто сейчас расплачивался за его слабость.

Он развернулся и снова направился к кабинету. Дверь с глухим стуком распахнулась вновь, впуская в полумрак кабинета фигуру Принца — бледного, но внешне спокойного.

— Таким образом наши поставки рабов в этом году....

– Отец. – Голос его был тих, но тверд. – Верни мне моих людей.

Князь Пустоши, который всё ещё сидел за столом, поднял голову. Его лицо оставалось спокойным.

– Сын мой...Ты подобен мотыльку, что бьется о светильник, приняв пламя за рассвет. Разве Императорский указ — это шелковица, что листья свои по твоей прихоти роняет?

Он не отступил. Принц сделал шаг вперёд. Голос его звучал ровно.

– Отец, пойми. Они всегда делали всё, что могли, чтобы уберечь меня от неприятностей. Но я сам всё испортил. Если кто-то должен быть наказан, то это я, а не они.

Князь Пустоши медленно поднялся из-за стола. Его фигура казалась ещё более внушительной. Он подошёл к сыну. Его глаза изучали лицо Синь Хуа с холодной проницательностью.

– Ты полагаешь, можно ворваться сюда и что-то выпрашивать, не готовясь заплатить цену? – Владыка подошёл вплотную. Тень его поглотила Синь Хуа. – Ты ещё не постиг, что значит носить титул Принца. Слово, не подкреплённое делом, легче пуха.

– Гуан Фэн и Гуай Шао не заслуживают наказания.

Князь Пустоши подошёл вплотную, его взгляд стал чуть мягче. Он вздохнул, словно взвешивая слова сына.

– Ты действительно готов взять на себя их вину?

– Да. Что бы ты ни решил, я готов принять это.

Князь Пустоши молчал несколько мгновений. Затем он медленно кивнул.

– Хорошо. – Твоя готовность принять удар... не лишена достоинства. Они будут освобождены. Но помни: милосердие правителя не должно становиться его слабостью. Не заставь меня сожалеть о снисхождении.

Синь Хуа кивнул, чувствуя, как тяжесть в его груди рассеялась.

– Да. Я не подведу вас снова.

Князь Пустоши слегка улыбнулся, в его глазах мелькнула тень гордости.

Уголки губ Владыки дрогнули в подобии улыбки.

– Ступай. Приведи в порядок и мысли, и одеяния. Твои слуги будут возвращены тебе. Но дарую тебе эту милость в последний раз.

– Благодарю вас, отец.

Синь Хуа кивнул ещё раз и вышел из кабинета, чувствуя, как его сердце наполняется облегчением. Теперь оставалось только ждать.

Когда дверь за спиной Синь Хуа закрылась, в кабинете воцарилась тишина. Воздух за массивной ширмой, инкрустированной перламутром, колыхнулся. И из тени возникла стройная фигура в чёрном. Вэй Инцзы. Её бледное лицо было бесстрастным, но в глубине тёмных зрачков плелись сомнения.

– Владыка, почему вы допустили это? Принц... он осквернил свои руки, прикоснувшись к окровавленной плоти слуг. Он поставил под сомнение ваше решение. Разве это не удар по незыблемости вашей власти?

Князь Пустоши не повернулся. Он смотрел на дверь, за которой скрылся его сын.

– Вэй Инцзы, власть – это не только железная воля, перед которой склоняются в страхе. Это также и корни, и ствол, и крона. Но ветви должны гнуться на ветру, иначе сломаются.

Он наконец обернулся, и его пронзительный взгляд упал на девушку.

– Синь Хуа не помнит закалки стали. Он не знает запаха крови, пролитой за трон. Но сегодня... сегодня я увидел в нём не упрямого юнца, а семя правителя. Готовность принять на себя вину – не слабость, Вэй Инцзы. Это первый шаг к ответственности за тех, кто от тебя зависит.

– Но он бросил вызов вам, – настаивала Вэй Инцзы, хотя в её голосе уже не было прежней уверенности.

– Он прошёл испытание, – поправил Князь Пустоши. В его глазах мелькнула тень чего-то, отдалённо напоминающего удовлетворение. – Пока мой сын готов пачкать руки ради тех, кто ему предан, а они готовы принять его милость и за неё умереть... пока этот обмен существует, в Пустоши будет не просто власть, но и верность. Железный закон держит трон. Но лишь преданность сердца удерживает империю.

Он подошёл к столу и провёл рукой по гладкой поверхности чёрного дерева.

– Сегодня он купил их вечную верность ценой нескольких капель своей гордости и каплей крови на своих пальцах. Это не уступка, Вэй Инцзы.

Вэй Инцзы опустила голову, осмысливая слова Владыки. Ледяная маска на её лице дала трещину, открыв на мгновение проблеск понимания.

– Так вы...

– Я даю ему почву, в которой могут прорасти его собственные корни, – заключил Князь Пустоши. – А теперь иди. И пусть тень твоя уследит, чтобы этот росток никто не сломал, пока он не окреп.

***

Тяжёлый, сладковатый запах усыхающего ладана в смеси с лёгкой затхлостью старого дерева витал в покоях, когда стражник постучал в дверь. Звук был тихим, но в тишине комнаты он прозвучал отчетливо. Синь Хуа, который сидел на краю кровати, пытаясь привести свои мысли в порядок, поднял голову.

– Ваше Высочество, разрешите? Мы принесли Гуай Шао и Гуан Фэна, – раздался голос за дверью.

За дверью, помимо голоса стражника, послышался приглушённый шум — торопливый шёпот, сдавленный смешок, чьё-то недовольное шиканье. Тени мелькнули в проёме, заметались, словно стайка вспугнутых воробьёв.

— ...голову даю, это тех двоих несут...

— Тише ты, дурак! Увидят — язык отрежут!

—... Глянь, глянь, как Гуан Фэна скрутило. А ведь он один из лучших элитных стражников...!

— Так Плети Забвения — не шутка. Говорят, после них иные вовсе не встают...

— Замолчи! Принц услышит!

Чей-то локоть больно ткнул говорившего в бок. Тени отдёрнулись, словно их и не было. Только лёгкий сквозняк колыхнул тяжёлую парчу у входа.

Синь Хуа мгновенно встал на ноги. В глазах появилась какая-то не свойственная ему суета:

– Да! Быстрее! – крикнул он.

Двери открылись. И в комнату вошли двое стражников. Но только тогда до Синь Хуа дошло странное слово «принесли». Его взгляд упал на фигуры, которые они поддерживали. Сердце сжалось. Гуай Шао и Гуан Фэн... Их состояние было ужасным.

Гуай Шао, обычно такой жизнерадостный и энергичный, сейчас едва держался на ногах. Его лицо было бледным. Под глазами тёмные круги. На щеке виднелся свежий синяк. Он опирался на плечо одного из стражников.

Но больше всего Синь Хуа поразил вид Гуан Фэна. Тот, кто всегда был воплощением силы и выносливости, сейчас выглядел как тень самого себя. Его кожа, обычно золотистая, как осенняя листва, теперь была испещрена багровыми пятнами, будто по ней прошёлся вихрь шипов. Одна рука висела вдоль тела, словно сломанная. Он шёл, опираясь на второго стражника, но каждый шаг давался ему с огромным усилием. Его глаза, обычно такие твёрдые и уверенные, сейчас были тусклыми, полными боли и усталости.

И в этот миг перед глазами Синь Хуа, словно капли крови, проступившей сквозь тонкий шёлк, вспыхнули обрывки чужой памяти. Той, что он никогда не видел, но почему-то знал до мельчайших подробностей.

Тёмный подвал. Сырость, стекающая по каменным стенам. Масляный светильник выхватывает из мрака две фигуры, прикованные за запястья к ржавым кольцам. Гуан Фэн, даже со связанными руками, даже с кляпом во рту, смотрит на тюремщика с такой ненавистью, что тот невольно отводит взгляд. Гуай Шао рядом с ним — бледный, но на губах застыла кривая усмешка, будто он сейчас не на дыбе, а на дешёвом представлении уличных актёров.

Плеть со свистом разрезает воздух.

Раз. Два. Три.

Гуан Фэн не кричит — только глухой звук вырывается сквозь стиснутые зубы, и мышцы на шее вздуваются каналами. Гуай Шао пытается шутить даже тогда. Синь Хуа видит, как шевелятся его губы за кляпом, как тюремщик замахивается снова, целя уже в него...

Синь Хуа моргнул, и видение исчезло. Перед ним снова были его люди — живые, но сломленные. Он не знал, откуда пришли эти образы. Может, проступила сквозь пелену забвения та самая связь, что всегда была между ними? Может, просто сердце дорисовало то, чего не смел представить разум?

– Что... что с ними сделали? – холодно посмотрев на стражу, спросил он.

И стражникам показалось, что сейчас их никчемные жизни оборвуться.

– По воле Владыки, они вкусили... внимания Плетей Забвения, Ваше Высочество. – Стражник говорил, глядя в пол, не смея поднимать глаз.

Он подошёл к Гуай Шао, который слабо улыбнулся:

– Принц...

– Молчи. Тюремщика пятьдесят плетей.

— Ваше Высочество...

— Исполнять.

Синь Хуа повернулся и обнял Гуай Шао, чувствуя, как тот не просто дрожит от боли, а инстинктивно пытается вырваться из объятий, столь же неуместных, сколь и мучительных.

Гуан Фэн, стоящий рядом, слабо кашлянул, привлекая внимание:

– Не переживайте, Принц... Слуга, принявший удар вместо господина... может считать день прожитым не зря.

Гуай Шао слабо хмыкнул:

– Ваше Высочество... — сипел Гуай Шао, и алая полоса выступила на уголке его губ. — Если кто войдёт... у ланьлинских стихотворцев слюнки потекут... «Принц и два окровавленных пса»... хватит на целую поэму в жанре «плача по юности»...

Он попытался усмехнуться, но это вышло похоже на предсмертный хрип.

Синь Хуа, однако, не был в настроении для шуток. Он выпрямился и посмотрел на стражников.

– Уложите их на моё ложе. И немедленно — лекарства и перевязочные материалы.

Стража, побелев, застыла на мгновение. Такого приказа — осквернять ложе Принца окровавленными слугами — они не слышали никогда. Но в голосе Принца звучала сталь, не терпящая возражений. А ещё его этот взгляд, от которого подкашивались ноги.

Они бросились выполнять приказ, подобрав под руки безвольные тела. Один из них, переносивший Гуан Фэна, неловко двинулся, и плечо раненого с силой ткнулось в резную стойку ложа. С глухим стуком на пол упала небольшая нефритовая печать Синь Хуа, от которой откололся кусок. Принц не взглянул даже. Весь его мир сузился до двух истерзанных спин.

Скоро нужные лекарства и бинты были доставлены. Синь Хуа взял их в руки. Его движения были уверенны и элегантны, хотя внутри он дрожал.

Он подошёл к кровати, где сидели эти двое, и твёрдо сказал:

– Я обработаю вам раны.

Лунный свет, пробивавшийся из окна, выхватывал его из полумрака, очерчивая чистый, почти святящийся овал лица. Лицо его было бесстрастным — ни тени жалости, ни гримасы отвращения. Только нечеловеческая, пугающая сосредоточенность. Пальцы Синь Хуа, длинные и ухоженные, с ногтями идеальной формы, вмиг стали липкими и чёрными от крови и мази.

Гуан Фэн резко дёрнулся, пытаясь встать, и чуть не рухнул от боли.

– Принц, НЕТ! – его хриплый крик был полон настоящего ужаса. – Ваши руки... не для... этого! Князь... он...позовите целителей!

Но Синь Хуа будто не слышал их. Он уже открывал флакон с лекарством. Руки его слегка дрожали, но он старался сохранять спокойствие. Он знал, что должен сделать это. Хоть как-то загладить муки совести. На столе стоял нетронутый ужин — фарфоровая пиала с похлёбкой покрылась тонкой плёнкой, а рис остыл и стал жёстким.

– Ваше Высочество... Остановитесь! Это... это хуже любой плети. Вы роняете себя, а мы вынуждены это видеть.

– Молчи... Позвольте вашему господину впервые в жизни сделать что-то по-настоящему достойное.

Гуан Фэн замер, увидев в его глазах не упрямство принца, а искреннюю, почти детскую решительность. Ту самую, что была у Синь Хуа до того, как всё случилось. И это заставило его сдаться.

Он начал с Гуай Шао, осторожно обрабатывая его раны. Каждое прикосновение было лёгким, но Синь Хуа видел, как тот морщится от боли. Это заставляло его сердце сжиматься ещё сильнее. Прохладная вода в медном тазу мгновенно помутнела, став розовой, а потом и грязно-багровой. Дорогой шёлк халата заляпался. На впитывающую белую ткань простыни попали первые капли крови, расплывшиеся уродливыми алыми цветами.

– Буду аккуратнее.

Гуай Шао едва заметно улыбнулся, хотя его лицо всё ещё было искажено болью.

– Не переживайте, Принц, – прошептал он. – Вы... Вы делаете лучше, чем я ожидал.

Синь Хуа не ответил, сосредоточившись на своей задаче. Когда прохладная мазь коснулась его раскалённой кожи, Гуай Шао непроизвольно вздрогнул. Он зажмурился, но по его вискам, смешиваясь с потом и грязью, потекли две тонкие, прозрачные струйки. Он бы предпочёл, чтобы его снова секли, чем видеть, как наследник Престола, чьи пальцы должны касаться лишь яшмовых жезлов и шёлковых свитков, сейчас стирает с его спины запёкшуюся кровь и грязь.

Гуан Фэн лежал, уставившись в балдахин над ложем. Его тело было напряжено до дрожи. Каждое прикосновение пальцев Синь Хуа к его изорванной коже обжигало до костного мозга. Он чувствовал, как в его груди что-то разрывается. Может, та самая верноподданническая преграда, что всегда отделяла слугу от господина. Он сглотнул комок крови и стыда, поняв, что после сегодняшнего дня он уже никогда не сможет смотреть на Принца прежними глазами.

– Вы... не должны были этого делать. – Тихо сказал Гуан Фэн, когда Синь Хуа закончил. Его голос был слабым.

– Я должен был, – ответил Синь Хуа. Голос его дрогнул впервые за этот вечер. – Вы всегда были для меня больше, чем просто охрана. Я не допущу, чтобы вы незаслуженно страдали снова.

Гуай Шао слабо хмыкнул, пытаясь шутить, несмотря на боль:

– Если вы так говорите, то, может, в следующий раз подумаете, прежде чем бросаться в омут с головой? Или хотя бы возьмёте нас с собой?

Синь Хуа посмотрел на него. И впервые за долгое время на его губах появилась тень улыбки.

– Гуай Шао...

— Молчу!

Когда великий план дает трещину. Часть 1(当伟大的计划出现裂痕时。)

«Интересно, а какое у меня прошлое?»

Юноша вздохнул. Его тонкие пальцы слегка сжали фарфоровую чашку с чаем Бай Му Дань.

Юный Принц сидел в беседке, окружённой густыми зарослями жасмина, чей сладкий аромат смешивался с вечерней прохладой.

Заходящее солнце проливало сквозь листву жасмина жидкое золото, которое дробилось о бамбуковые шторы беседки и падало на пол.

Его тёмные каштановые волосы слегка развевались на ветру. Лицо его было прекрасно, как первый иней на вершине заснеженной горы. Взгляд был устремлён вдаль. Он был подобен редкому ядовитому цветку, чей аромат пьянит, а сок парализует. От этой двойственной красоты замирало сердце.

Он давно привык к этому. К взглядам, что скользили по его лицу с затаённым восхищением и тут же отшатывались, стоило ему лишь чуть повернуть голову. К шороху одежд. Слуги, завидев его, торопливо прижимались к стенам, опуская глаза, будто боялись, что их зрачки впитают слишком много его образа и отравят хозяев. К тихому шелесту за спиной: «Это он... После той ночи он стал страшнее самого Князя...»

«Страшнее Второго принца», — поправил бы кто-то шёпотом, и остальные согласно закивали бы, косясь на алые отсветы заката, что играли на его волосах, делая их похожими на кровь, пролитую на чёрную землю.

Синь Хуа не оборачивался на эти голоса. Они были просто частью фона — как шелест листвы или стрекот цикад. Смертоностнее Эшэ Лина? Возможно. Он не знал, каким был тот, другой принц. Не помнил. Но если люди вокруг так говорили — значит, в этом была доля истины.

Его губы тронула тень усмешки. Смертоносность — не худшее качество для того, кто носит титул Наследного Принца Пустоши.

Его передёрнуло, словно холодная тень коснулась его плеч.

«Словно в глубине сознания кто-то стучится в запертую дверь, но я не могу разглядеть лица.»

Воздух вечером был полон прохлады. Тишина вокруг нарушалась лишь шелестом листьев и редким пением птиц.

— Ваше Высочество, о чём задумались? — С лёгкой усмешкой осведомился Гуай Шао, стоящий у выхода из беседки.

Его фигура, облачённая в бело-алый ханьфу с серебряной вышивкой, казался одновременно строгим и элегантным.

— О прошлом.

— О прошлом? — переспросил Гуай Шао.

Его голос звучал чуть насмешливо, но в глазах мелькнула тень беспокойства.

— Не в силах припомнить ничего из того, что было ранее пары месяцев, — признался Принц, его голос прозвучал монотонно.

Гуай Шао и Гуан Фэн, стоящий чуть поодаль, переглянулись.

Гуан Фэн скрестил руки на груди. Перед его закрытыми глазами внезапно вспыхнул тот разговор.

— Вы двое. Отныне язык ваш будет нем на прошлое моего сына. Ни слова. Ни намёка. Ни ползвука.

Гуан Фэн и Гуай Шао стояли на коленях, не смея поднять головы. Каменный пол холодил колени даже сквозь плотную ткань одежд.

— Если он спросит — вы ничего не знаете. Если будет умолять — вы глухи. Если станет угрожать — вы примете смерть, но унесёте тайну с собой.

Князь Пустоши медленно поднялся.

— Тот, кто проронит хоть слово, — его голос стал тише, — познает Забвение. Его имя сотрут из всех свитков. Его предков проклянут. Его потомков, если они есть, обратят в прах, чтобы даже пепел не знал, чьим он был при жизни.

Гуай Шао почувствовал, как холодный пот стекает по позвоночнику. Гуан Фэн стиснул зубы так, что желваки заходили под кожей.

— Ступайте. И помните: мой сын никогда не узнает.

Гуан Фэн открыл глаза. Перед ним снова была беседка, залитая вечерним светом. Синь Хуа сидел всё так же неподвижно, устремив взгляд вдаль. Слишком прекрасный. Слишком пустой внутри там, где должна была быть память.

— Так ли важно прошлое? — вступил он. Его голос был низким и спокойным.

— Да. Ты, как всегда, прав, — Синь Хуа оперся ладонью о щеку. Его пальцы слегка сжали виски, будто пытаясь вырвать из глубин памяти хоть что-то.

«Отойдём», — сделал едва заметный жест головой Гуай Шао. И оба мужчины отошли в сторону, оставив Принца наедине с его мыслями.

— Что будем делать? — спросил Гуай Шао. Его голос теперь звучал серьёзно, без намёка на прежнюю насмешку.

— Владыка запретил. Наш долг — подчиниться. — сказал хмуро Гуан Фэн. — Хочешь оспорить его волю?

— Когда-нибудь он узнаёт... — начал Гуай Шао, но его прервал Гуан Фэн.

— Когда-нибудь, но не сейчас и не от нас.

Они замолчали. И фигуры, освещённые последними лучами заката, казались почти призрачными на фоне темнеющего неба.

***

Месяц пролетел, как осенний лист, унесённый резким ветром перемен. И так же стремительно, как переворачивались страницы книги, менялся сам Синь Хуа. Его тень, некогда робкая и неуверенная, теперь отбрасывала чёткие очертания власти.

— Принц, всё почти готово. Мы можем отправляться в путь. Правда... Эшэ Лин ещё не пришёл.

Гуай Шао тщательно проверял припасы. Его пальцы скользили по мешкам с провиантом, заполняя каждый угол.

— Заканчивайте сборы. Я зайду за ним сам.

— Вы уверены?

Гуан Фэн прищурился.

— Нужно же мне познакомиться с моим названным братом.

— Познакомиться?

Гуай Шао прошептал себе под нос и тут же опомнился.

Синь Хуа двинулся вперёд статным шагом.

Комната, на которую указали слуги, встретила его хаосом. В полумраке угадывались очертания разбросанных свитков. Их шёлковая желтизна порвана в клочья, будто чьи-то пальцы, дрожа от ярости, пытались вырвать из них прошлое. В углу, на резном столе из чёрного дерева, стояла опрокинутая фарфоровая чаша. Тёмные капли застыли на полированной поверхности.

И в тот же миг в воздухе сверкнуло лезвие. Клинок вонзился в дверной косяк, едва не задев шею Принца.

— Хэн. Разве подобает так встречать гостя?

Синь Хуа шагнул через порог. Голос его прозвучал тихо, почти лениво, но в этой лени чувствовалась та особая, холодная сталь, которая не нуждается в крике, чтобы заставить кровь стынуть в жилах.

В комнате было темно. Только из разбитого окна, которое никто не потрудился заделать, лился мутный свет, окрашивая всё в грязно-алые тона. В ноздри ударил сладковатый запах.

В полумраке угадывались очертания разбросанных свитков. На резном столе из чёрного дерева стояла опрокинутая фарфоровая чаша. Тёмные капли граната застыли на полированной поверхности, успев впитаться в дерево, оставив после себя некрасивые разводы.

Эшэ Лин стоял у окна спиной.

Он не обернулся.

Синь Хуа ждал. Тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы это стало неловко. Потом ещё столько же. И ещё.

— Не так позорно я представлял себе жилище Принца демонов, — заметил он наконец, обводя взглядом разгром. — Хотя, судя по состоянию, у тебя был тяжёлый день. Или тяжёлая ночь. Или, — он сделал паузу, — тяжёлый год.

Эшэ Лин даже не повёл плечом. Стоял, как изваяние, врезанное в оконный проём. Словно его здесь вообще не было — только оболочка, только тень, случайно принявшая человеческую форму.

Синь Хуа шагнул ближе. Сапоги его мягко ступали по каменным плитам, усыпанным обрывками бумаги и осколками керамики. Хрустнуло под подошвой — он не взглянул.

Теперь он видел профиль. Точёный, застывший, с плотно сжатыми губами. Губы эти когда-то умели улыбаться. В этом Синь Хуа был почему-то уверен. Теперь они были сжаты в тонкую линию, белую от напряжения. Глаза смотрели в пустоту за окном.

— Позволь этому правителю полюбопытствовать, — голос Принца стал чуть холоднее — ровно настолько, чтобы тот, кто знает его, понял: лёд начинает замерзать. — Были ли у тебя веские причины метнуть клинок в Наследного Принца? Или это такая местная традиция — встречать гостей попыткой убийства? Может, мне стоит занести это в свитки? «Обычаи демонов: первым делом проверь, жив ли гость, иначе какой смысл с ним разговаривать?»

Синь Хуа ждал. Секунда. Две. Пять. Десять. Двадцать.

Эшэ Лин не обернулся. Не вздохнул. Не шелохнулся. Он просто стоял, и в этой неподвижности было больше презрения, чем в любом оскорблении, больше ненависти, чем в любом ударе, больше боли, чем в любом крике.

Синь Хуа почувствовал, как внутри закипает что-то тёмное. Это чувство было ему незнакомо. Он привык к страху. Перед ним дрожали даже те, кто был втрое старше. Привык к восхищению. Его красота заставляла забывать дышать даже тех, кто должен был охранять его покой. Привык к ненависти, даже с ней хотя бы понятно, как работать. Ненависть можно использовать, можно направить, можно разжечь или погасить, как угодно.

Но это... это было просто ничего.

Будто его здесь не существовало. Будто он был пустым местом, ветром, случайным шумом за окном. Будто все слова, которые он произнёс, вся его красота, вся его власть — ничто.

Он сжал кулаки. В глазах на миг мелькнул гнев? обида? растерянность? Но он тут же задавил это, спрятал глубоко внутрь, туда, где никто никогда не увидит.

Разжал пальцы.

Лицо осталось бесстрастным.

— Хорошо, — сказал он ровно. — Я понял.

Синь Хуа развернулся и вышел.

Шаги его затихли в коридоре. Сначала громкие, твёрдые — шаги человека, который уходит, потому что сам так решил. Потом тише. Потом совсем тихо. Потом ничего.

Эшэ не обернулся.

Только пальцы, лежащие на подоконнике, чуть дрогнули. Только желваки на скулах обозначились резче. Только дыхание на миг сбилось — и снова выровнялось.

Он знал этот голос. Знал эти интонации. Знал, как этот человек злится, когда его игнорируют. Знал, как он сжимает кулаки, когда не знает, что делать.

Знал, что сейчас произойдёт дальше.

И ему было всё равно.

Эшэ Лин стоял неподвижно.

Считал удары сердца.

Один. Два. Три. Сто. Триста. Пятьсот.

Он не знал, сколько прошло времени.

Может, миг. Может, вечность.

Потом он услышал шаги людей.

Это было предсказуемо.

Эшэ Лин усмехнулся уголком губ. Не оборачиваясь, он знал: там не меньше дюжины. Может, полторы. Отборная стража. Те, кого посылают, когда слова кончились и начались дела. Клинки на поясах, лица каменные, глаза пустые. Это были исполнители, которым плевать, кого тащить, лишь бы приказ был ясен.

Дверь распахнулась. Ударилась о стену с глухим стуком.

— Второй Принц.

Голос старшего стражи был ровен, но в нём чувствовалось напряжение — лёгкая дрожь, которую непрофессионал не заметил бы, но Эшэ Лин уловил сразу. Этот человек боялся. Знал, на что идёт. Знал, что может не вернуться.

— Именем Наследного Принца, вам надлежит следовать за нами.

Эшэ Лин медленно, очень медленно, повернул голову. Движение было плавным, почти ленивым. Посмотрел на говорившего.

Тот невольно отступил на полшага. Всего на полшага, но это было заметно. Заметно всем, кто стоял за его спиной.

— Следовать? — переспросил Эшэ Лин Голос его звучал тихо, почти ласково. — Куда?

— К главным воротам. Таков приказ Наследного Принца.

— Ах, приказ, — Эшэ Лин кивнул, будто осмысляя услышанное. Будто впервые слышал это слово. — Приказ — это важно. Приказ — это то, ради чего стоит умереть. Или убить.

Он шагнул от окна.

Один шаг.

И комната взорвалась.

Лэнхэ рассекла воздух с таким звуком, будто сам воздух закричал от боли. Первый стражник отлетел к стене, не успев даже вскрикнуть — только глухой удар, только хруст костей, только безвольное тело, сползающее по каменной кладке.

Второй рухнул с переломанной рукой. Лэнхэ вошла ему в плечо и вышла, оставив рваную рану, из которой хлынула кровь, тёмная, почти чёрная в сумраке комнаты.

Третий замер, прижатый клинком к косяку, с ужасом глядя в ледяные глаза Второго Принца. Лезвие лэнхэ касалось его горла — самую малость, ровно настолько, чтобы чувствовать холод смерти. Одно движение и голова покатится по полу.

Эшэ Лин стоял среди поверженных тел, и Лэнхэ в его руке испускала сноб голубых искр. Дыхание его было ровным. Лицо — спокойным.

— Ещё? — тихо спросил он.

Оставшиеся стражники переглянулись. В их глазах плескался страх. Но приказ есть приказ. А за спиной Наследный Принц, который не прощает слабости.

Они бросились разом.

Эшэ Лин встретил их, как волна встречает камни.

Четвёртый рухнул с пробитой грудью. Лэнхэ вошла точно в сердце, вышла. Тело упало, даже не успев понять, что умерло.

Пятый закричал, когда сломанная рука вывернулась под неестественным углом.

Шестой отлетел к стене, ударился головой и затих — то ли без сознания, то ли навсегда.

Седьмой попытался ударить мечом. Эшэ Лин ушёл в сторону и ответный удар Лэнхэ перерубил клинок пополам, а следом и руку, державшую его.

Восьмой, девятый, десятый — Эшэ Лин перестал считать. Они падали и остывали.

Он стоял посреди этого побоища, и на его одеждах не было ни пылинки. Ни капли крови. Ни следа усилий. Только Лэнхэ в руке мерцала всё ярче, будто впитывала ци поверженных.

— Я спрашиваю, — повторил он, обводя взглядом стонущие, корчащиеся тела. Голос его звучал всё так же ровно, будто он только что не положил дюжину элитных стражников, а просто вышел прогуляться в сад. — Ещё?

Но тут он что-то почувствовал.

Тонкое, едва уловимое давление. Чужеродное вторжение в его ци. Кто-то осторожно, но настойчиво проникал в его энергетические каналы, перекрывая их один за другим.

Он резко обернулся.

В дверях стоял Синь Хуа.

Рядом с ним сгорбленная фигура в серых одеждах, с длинными костлявыми пальцами, сложенными в сложную мудру. Глаза старика были закрыты, сморщенные веки плотно сжаты, губы беззвучно шевелились, творя заклинание. От его пальцев тянулись тонкие, едва видимые нити. Они вплетались в ауру Эшэ Лина, опутывали её.

Давление усилилось.

Эшэ Лин почувствовал, как Лэнхэ в его руке начинает мерцать — не ровно, как прежде, а прерывисто, будто у него перехватывало дыхание. Энергию перекрывали у самого источника, не давая ей течь в оружие.

Синь Хуа просто смотрел. Холодно. Спокойно. Отстранённо. Как смотрят на ребёнка, который кричит и сейчас успокоится, потому что другого выхода нет.

Эшэ Лин рванулся вперёд.

И рухнул на колени.

Ноги подкосились, будто их перерубили под основание. Лэнхэ погасла, растворившись в воздухе, оставив после себя только слабый запах застывший воды. Эшэ Лин попытался встать, однако ноги совсем не слушались.

Целитель перекрыл основные каналы. Все до единого. Оставил только самое необходимое — дыхание, сердцебиение, работу внутренних органов. Достаточно, чтобы жить. Недостаточно, чтобы драться. Недостаточно даже, чтобы стоять.

— Ты... — выдохнул Эшэ Лин, глядя на Синь Хуа снизу вверх и нахмурив брови.

Впервые за этот вечер в его голосе появилось что-то, кроме ледяного равнодушия. Удивление? Злость? Уважение? Он и сам не знал.

— Я, — кивнул Синь Хуа. Голос его был мягок, почти ласков — так говорят с детьми или с теми, кто только что проиграл и ещё не осознал этого до конца. — Ты силён, старший брат. Я это заметил. С первого взгляда заметил. Поэтому я привёл не только солдат.

Он шагнул в комнату, перешагивая через распрастёртые тела. Сапоги его ступали осторожно, но уверенно. Он не боялся испачкаться, не боялся наступить на чью-то руку или в лужу крови. Он просто шёл, куда хотел, и всё вокруг подстраивалось под его шаги.

Остановился прямо перед Эшэ Лином. Смотрел сверху вниз.

— Ты мог бы убить меня тогда, — сказал он тихо. — В первый миг. Когда клинок влетел в дверь. У тебя было мгновение — я даже не успел бы уклониться. Ты метил мимо. Случайно? — он сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. — Или нарочно?

Эшэ Лин молчал. Стиснул зубы так, что желваки заходили под кожей буграми. На висках вздулись вены. Он смотрел в пол, на пыль, на капли крови, на осколки разбитой чаши, куда угодно, только не в эти глаза.

— Не хочешь отвечать? — Синь Хуа склонил голову, разглядывая его как диковинного зверя. — Понимаю. Я тоже не люблю отвечать на неудобные вопросы. Особенно когда ответ делает тебя слабее.

Он выпрямился. Повернулся к двери, где всё ещё стоял целитель, не шевелясь и не открывая глаз.

— Целитель Гу, — бросил он через плечо. — Сколько продлится блок?

Старик разомкнул веки. Глаза его были мутными.

— Пока не снимут, Ваше Высочество, — прошелестел он. — Или пока ци не восстановится сама.

— Прекрасно, — Синь Хуа улыбнулся. — Значит, у нас есть целый день, чтобы научиться ладить.

Он протянул руку. Тонкую, аристократическую, с длинными пальцами, которым место на нефритовых жезлах и шёлковых свитках.

Эшэ Лин смотрел на неё и не мог поверить.

— Вставай, — сказал Синь Хуа. Голос его был безветрен. — Нам пора.

— Я не поеду с тобой, — выплюнул Эшэ Лин.

— Поедешь, — Синь Хуа пожал плечами с лёгкостью, от которой у Эшэ Лин свело скулы. — Ты уже не можешь драться. Не можешь убежать. Даже стоять не можешь без посторонней помощи. Можешь только лежать здесь, на холодном полу, среди поверженных тобой же тел, и смотреть, как я ухожу.

Он наклонился ближе. Ближе, чем следовало. Так близко, что Эшэ Лин чувствовал его дыхание.

— Или встать и пойти. Выбор за тобой.

Он не отнимал руки. Ждал.

Когда великий план дает трещину. Часть 2(当伟大的计划出现裂痕时)

– Знаешь, – вдруг сказал Синь Хуа. — Отец рассказывал о тебе.

Эшэ перевёл глаза на его лицо.

– Говорил, что ты силён. Что тебя нужно либо приручить, либо сломать. Третьего не дано.

Он чуть склонил голову, заглядывая в лицо Эшэ Лина.

– Отец никогда не ошибался в людях. Ни разу. И он всегда поступал жестоко, если того требовала польза. Но жестокость его была справедливой. Всегда.

Дыхание Эшэ Лина стало глубже.

– Я не помню тебя, – продолжил Синь Хуа. Голос его звучал ровно, без тени сожаления. – Но я помню его уроки. И я буду делать то же, что и он. Быть справедливым. Даже когда передо мной брат.

Он усмехнулся — одними уголками губ.

– Отец не церемонился с теми, кто противился воле Пустоши. И я не буду.

Эшэ Лин поднял голову.

– Я хуже, чем он. Он хотя бы помнил, за что наказывает. А я просто вижу того, кто бросил вызов моей власти. И это не останется безнаказанным.

Рука его всё ещё была протянута.

– Вставай. Мы оба знаем, что ты выберешь. Потому что ты не глуп. А глупые, как говорил отец, долго не живут.

Он поднялся сам, без помощи.

Пошатнулся. Блокировка ци давала о себе знать дрожью в коленях. Но Эшэ устоял. Выпрямился. Посмотрел Синь Хуа прямо в глаза.

Синь Хуа улыбнулся — той самой ледяной, прекрасной улыбкой, от которой у Эшэ заныло сердце. Потом Синь Хуа отряхнул его грудь и добавил:

– Умный выбор, – сказал он просто и отошёл в коридор. — У тебя пять минут.

Эшэ Лин бессознательно собирал вещи. Его движения были резкими, отрывистыми, будто если он остановится хоть на мгновение, что-то внутри него рассыплется в прах. Когда они вышли из комнаты, Эшэ Лин бросил последний взгляд на хаос, оставшийся позади. Разбросанные вещи, некогда летевшие в порыве ярости, теперь казались просто мусором. Немыми свидетелями того, что кто-то здесь умер, даже не успев испустить последний вздох.

Гуан Фэн и Гуай Шао переглянулись. Их взгляды скользнули между Эшэ Лином и Синь Хуа. Гуан Фэн сжал губы. Гуай Шао замер. Его обычно игривые глаза, похожие на две изогнутые луны, расширились, став круглыми и пустыми. В них плескалось немое недоумение. Он невольно прикусил нижнюю губу, ощущая во рту вкус горького осадка от происходящего.

Эшэ Лин прошёл мимо них. Его фигура была напряжена. Капюшон от плаща скрывал его лицо, но по резким движениям, по тому, как сжимались его плечи...

— Это точно Эшэ? — Прошептал он как можно тише.

— Умолкни!

Эшэ Лин стоял неподвижно. Его высокая фигура в золотых одеждах отбрасывала длинную тень, накрывавшую Синь Хуа. Багровый закат золотил его пшеничные волосы под тканью и безупречную кожу, делая его похожим на статую, отлитую из чистого света. Его красота была не отточенной, как у Синь Хуа, а дикой, мощной и подавляющей, как самосевный колос, пробивший каменную плиту.

Смотреть на него было равносильно истязани. Невозможно было отвести взгляд, зная, что эта красота несёт в себе семена твоего собственного уничтожения.

Синь Хуа казался совершенно безмятежным. Он стоял, слегка склонив голову набок, словно наблюдал за интересным спектаклем.

– Готовы? – спросил он.

Его голос прозвучал так же легко, как если бы он предлагал прогуляться в саду.

– Да, Принц, – ответил Гуай Шао, кивнув. – Лошади готовы, припасы упакованы. Мы можем отправляться.

– Замечательно, – Синь Хуа улыбнулся. Его взгляд скользнул к Эшэ Лину, уже сидевшему на коне. Тот не шевелился. – Тогда в путь.

Гуан Фэн бесшумно опустился в седло. В глазах его, обычно зеркально-безмятежных, на краткий миг сквозь привычную бесстрастность проступила тень, похожая на ряску, что внезапно поднимается со дна старого пруда. Он плотно сжал губы, до белизны в уголках. Иные раны подобны старым колодцам: не тревожь их тину, не мути воду, иначе эхо от упавшего слова будет возвращаться к тебе до самой ночи.

Путь начался в безмолвии, таком глубоком, что слышно было, как копыта лошадей отбивают ритм, похожий на падение тяжелых капель в каменном кувшине горного храма. Эшэ Лин держался чуть поодаль. Его тень скользила по пыльной траве, не поспевая за всадником. Взор его был устремлен за горизонт. Руки сжимались до побелевших костяшек.

Синь Хуа же, напротив, плыл в седле, совершенно расслабленный, точно ветка ивы, что покорно следует за течением реки, не ведая забот. Лишь легкая, чуть заметная усмешка, тронувшая уголки его губ, казалась здесь чужеродной. Он один не вслушивался в тишину. Он в ней купался, позволяя ей нести себя вперед, словно не было в мире сил, способных замутить его прозрачную душу. И оттого тишина вокруг становилась еще гуще, еще невыносимее для двоих, что ехали рядом.

— А как там тебя?.. Эшэ, кажется?

Он чуть повернул голову, бросив взгляд через плечо на спутника, едущего поодаль. В голосе его, легком и беззаботном, сквозило праздное любопытство.

— Не желаешь ли рассказать о себе?

«Как там тебя?»

Слова повисли в воздухе, никем не подхваченные. Эшэ Лин не шелохнулся, даже бровью не повел. Взгляд его по-прежнему был устремлен за горизонт. Синь Хуа тронул бровь, и лицо его вновь обрело привычную безмятежность матерого карпа, дремлющего в тине.

– Если ты не желаешь вести беседу, я не буду настаивать.

Эшэ Лин опять не ответил. Он хотел выплеснуть всю тëмную ци, которая копилась внутри, но сдержался. Слова были бесполезны. Гуан Фэн и Гуай Шао ехали чуть позади, стараясь не вмешиваться в разговор.

– Думаешь, он когда-нибудь заговорит? Будет прежним? – Тихо спросил Гуай Шао.

Гуан Фэн пожал плечами:

– Такая реакция ожидаема. Пока что нам нужно следить за ними обоими. Эшэ на грани, а Синь Хуа... он слишком непредсказуем.

— Ты не заметил, что что-то не так?

— О чем ты?

— Его ци... Я будто не чувствую её.

Гуан Фэн закрыл глаза, отдаваясь ощущениям. И верно — там, где должен был клокотать живой источник, зияла тишина. Ни всплеска, ни дуновения. Словно Эшэ Лин был не человеком из плоти и крови, а искусно вырезанной куклой, за которой пустота

Он открыл глаза и перевел взгляд на Синь Хуа. Тот сидел в седле расслабленно, чуть покачиваясь в такт шагу лошади, и на губах его — Гуан Фэн готов был поклясться — застыла тень той самой надменной усмешки, что так не вязалась с его безмятежным обликом. Усмешки человека, который знает больше, чем говорит, и видит дальше, чем смотрит.

Тем временем Синь Хуа снова заговорил, на этот раз его голос звучал чуть мягче.

— Эшэ Лин. Я желаю услышать о Не Бяньхуа.

Эшэ Лин молчал.

Молчал так долго, что тишина стала осязаемой.

А Синь Хуа ждал. Он умел ждать. В мире демонов это искусство ценилось выше любого меча.

— Принц, я думаю, не стоит... — осторожно начал Гуай Шао.

Синь Хуа даже не повернул головы. Только бровь дрогнула — едва заметно, но Гуай Шао осекся на полуслове.

— Я не к тебе обращался, — произнёс Синь Хуа всё тем же ровным тоном. — Но раз уж ты решил вмешаться... может, ты знаешь ответ? Может, мне пытать тебя?

Гуай Шао побелел. Гуан Фэн положил ладонь ему на плечо: молчи.

– Эшэ Лин, я тебе приказываю рассказать мне про Не Бяньхуа.

Второй Принц медленно перевёл на него взгляд. В этом взгляде не было ни страха, ни злости, ни боли, а только презрение.

– Хэ. Приказываешь? – Губы Эшэ исказила ядовитая усмешка. – От меня Ваше Высочество не добьётся ни слова.

Синь Хуа улыбнулся.

Улыбка была красивой. Тонкие губы изогнулись, обнажив ровные белые зубы. Но глаза остались ледяными — двумя озёрами, в которых никто никогда не утонет, потому что вода там слишком холодна даже для смерти.

— А ведь в этом что-то есть. — Задумчиво протянул он. — Твой взгляд. Я начинаю понимать, почему отец так любит смотреть, как трепещут приговорённые. Это... завораживает.

Он медленно и плавно слез с коня.

Потом подошёл к Эшэ вплотную. Остановился в шаге. Поднял голову.

Эшэ не шелохнулся.

— Слезь, — тихо сказал Синь Хуа.

Эшэ спешился, не удостоив его взгляда.

— Знаешь, что мне в тебе всегда нравилось? — вдруг спросил Синь Хуа. Голос его был мягким, почти ласковым. — Твоя преданность. Ты так трогательно верил в того... другого. В того, кого больше нет.

Он усмехнулся — легко, будто поделился забавной шуткой.

— А теперь смотришь на меня и думаешь: «Это не он». И знаешь что? Ты прав. Это не я. — Он склонил голову набок, рассматривая Эшэ как диковинную зверушку. — Я лучше. Потому что мне плевать.

Рука Принца поднялась медленно, почти лениво. Гуай Шао перестал дышать. Гуан Фэн положил ладонь на рукоять меча.

Пощёчина была не сильной, но изящной.

Тыльная сторона ладони скользнула по щеке Эшэ Лина. Звук получился негромким. Голова демона чуть дернулась. На щеке медленно проступил красный след. Синь Хуа не убрал руку. Наоборот кончиками пальцев, почти нежно, провёл по месту удара. Провёл и отдернул ладонь.

— Горячо, — прокомментировал он задумчиво. — А выглядишь ледяным. Интересно.

Эшэ не поднёс руки к лицу. Не сжал кулаки. Не изменился в лице. Только смотрел. С тем же холодным презрением, с какой-то даже скукой во взгляде, будто муха села на руку, и он ждёт, когда она улетит.

И в этом мгновении — между ударом и болью — время споткнулось.

Потому что вместе с жжением на коже пришло другое.

Голос Гуай Шао, срывающийся в крик: «Вы должны пойти за ним! Вы должны его остановить!»

Он тогда сидел в кресле. Смотрел в стену. Слушал и не слышал.

«Он хочет сжечь себя дотла!»

А он молчал.

Гуай Шао на коленях, трясущиеся руки, слёзы в глазах, а он смотрел сквозь. Как сейчас смотрят сквозь него.

«Если он для вас хоть что-то значит — пойдите и остановите его!»

И его собственный голос — ледяной, чужой, страшный своей пустотой: «Знай своё место».

Место.

Он знал своё место тогда, когда сидел и позволял гордости жевать его изнутри. Когда смотрел, как уходит Гуай Шао, и ничего не сделал. Когда позволил этому случиться.

А теперь — вот она, расплата.

Стоит и смотрит, как тот, кого он мог спасти, превращается в чудовище у него на глазах. И чувствует на щеке жар от удара — единственное тёплое, что осталось в этом мире.

Потому что всё остальное — пепел

— Молчишь, — Синь Хуа кивнул, будто подтверждая какую-то свою мысль. — Это хорошо. Молчаливые мне нравятся больше. От них хотя бы не тошнит от лицемерия.

Он сделал шаг назад. Оглядел оценивающе Эшэ Лина с ног до головы.

— Красивый. Гордый. Преданный памяти того, кого нет. — Он хмыкнул. — Прямо герой из народных сказаний. Жаль только, что сказания врут. В реальности такие, как ты, просто подыхают под забором с этой своей верностью.

Он протянул руки.

Эшэ Лин не двинулся с места. Даже когда пальцы Синь Хуа потянулись к его воротнику.

Принц поправил сбившуюся ткань. Одернул край халата, запачканный пылью. Провёл ладонью по плечу, будто смахивал невидимую грязь. Движения были мягкими, почти заботливыми.

— Пыль, — пояснил Синь Хуа, не меняя тона. — Не дело, чтобы Второй принц Пустоши ходил как последний нищий.

Он вновь улыбнулся и посмотрел Эшэ прямо в глаза.

Эшэ молчал. Не дышал. Только смотрел в ответ с тем же ледяным презрением, за которым сейчас, где-то на самом дне, заметалось что-то другое. Что-то, чего Синь Хуа ждал.

— Ты будешь отвечать? — спросил он всё тем же скучающим тоном. — Мне, знаешь ли, скоро наскучит.

— Ваше Высочество, — голос Эшэ Лина звучал низко и ровно.— Вы можете бить хоть до крови. Хоть до смерти. Я всё равно не скажу вам ни слова.

— Уверен?

—...

— Знаешь, в чём твоя проблема, Эшэ? Ты думаешь, что твоя боль — это оружие. Что если ты будешь страдать молча, это что-то докажет. Кому? Мне? — Он рассмеялся. Тихим, бархатистым смехом, от которого у Гуай Шао мурашки побежали по спине. — Мне плевать на твои страдания. Мне плевать на твою верность. Мне плевать на твоего драгоценного Эй Чжи.

Эшэ дрогнул.

Едва заметно — ресницы опустились на долю секунды. Но Синь Хуа заметил.

— А вот теперь — больно, — прокомментировал он с почти детским любопытством. — Интересно. — Он сделал паузу, будто подбирал слово. — Впрочем, неважно.

— Тот, кого я знал, — тихо сказал Эшэ, и впервые в его голосе появилась трещина, — никогда бы не ударил меня.

— Я и не ударил, — Синь Хуа улыбнулся самой своей прекрасной, самой ядовитой улыбкой. — Я тебя погладил. Не путай одно с другим.

Эшэ Лин замолчал.

Синь Хуа ждал. Наслаждался тишиной, напряжением, тем, как Гуай Шао сзади мелко дрожит.

— Не скажешь? — переспросил он наконец. — Хорошо.

Он развернулся и пошёл к коню. Сел в седло легко, будто и не было этой сцены, будто он просто вышел прогуляться и возвращается к обеду.

— В путь, — бросил он через плечо. И добавил, не оборачиваясь, но так, чтобы Эшэ услышал: — Ты знаешь, где меня искать, если надумаешь. А если нет... Призраки имеют привычку исчезать, когда на их место приходят живые.

Где спят бессмертные. (埋名地。）

На ночь группа остановилась в полуразрушенном храме. Двое уже провалились в сон — Синь Хуа свернулся у самого костра, уткнувшись лицом в походную подушку, укрывшись с головой тонким одеялом; от него исходило ровное, безмятежное дыхание спящего без забот человека. По другую сторону очага метался во сне Эшэ Лин. Даже в забытьи черты его не смягчились, а наоборот заострились.

Гуан Фэн сидел на обломке балки, выбивая палочкой искры из тлеющих углей. Искры взлетали в темноту и гасли, не долетев до земли, — так же бесследно исчезали слова, сказанные за день. Шорох шагов заставил его на миг отвлечься. Гуай Шао вернулся с реки, бережно неся две тыквы-горлянки, отпотевшие влагой на холодном воздухе.

На несколько шагов замерев за спиной Гуан Фэна, Гуай Шао завороженно смотрел на его профиль, освещенный неровным пламенем. Сосредоточенное лицо этого человека всегда притягивало его взгляд. В нем была та особенная, скупая красота, что проступает на старом клинке после многих лет службы: никакой позолоты, только чистая сталь и память о каждом ударе.

Ветер усилился, протяжно завывая между колоннами. Принц, закутанный в одеяло, заворочался и зарылся глубже. Гуай Шао бесшумно скинул с плеч плащ и накинул его на Гуан Фэна со спины, стараясь не потревожить.

— Что ты делаешь? — Гуан Фэн даже не обернулся, но плечо его чуть заметно напряглось под тканью.

— Ночи нынче холодные, — Гуай Шао говорил негромко, будто боялся спугнуть тишину.

— У меня есть плащ.

— Ты его под голову положил.

— И что с того?

— В походе силы беречь надо. — Гуай Шао помедлил, потом сунул руку за пазуху и извлек бережно завернутые в лист лопуха ягоды. — Смотри, у ручья нашел несколько кустов. Клубника. Тебе принес. Я пробовал — довольно сладкая. Возьми.

Гуан Фэн покосился на протянутые ягоды. В колеблющемся свете костра они казались алыми каплями застывшей крови, но запах от них шел живой, летний, нездешний среди этих холодных камней. Он помедлил лишь мгновение — и взял.

— Занимайся лучше охраной, — бросил он, пряча ягоды в складках плаща.

— Кого ты хочешь встретить в этом гиблом месте? — Гуай Шао усмехнулся, присаживаясь рядом на корточки. — Всего лишь заброшенный храм. Ни души.

— Мы сбились с пути, потому что Принц не пожелал идти через то поле. — Гуан Фэн кивнул в сторону спящего Синь Хуа. — Кто знает, какие твари здесь обитают по ночам.

— Чего тебе бояться? — Гуай Шао склонил голову, в глазах его заплясали веселые искры. — Разве сила твоя не смертельно прекрасна?

Гуан Фэн медленно повернулся, приподняв бровь:

— Смертельно прекрасна?

— Я хотел сказать... — Гуай Шао смущенно кашлянул, пряча улыбку. — Разве ты не сможешь отбиться от пары заблудших духов? К тому же силы Эшэ...

— Эшэ? — Гуан Фэн перебил его, и голос его стал жестче. — Почему ты уверен, что он вообще станет помогать?

— Синь Хуа...

— Забудь про Синь Хуа. — Гуан Фэн понизил голос до шепота, бросив быстрый взгляд на спящего принца. — Сейчас он для Эшэ тот, кого он хочет убить. При первой же возможности Эшэ перережет ему глотку. Так что советую приглядывать за ними обоими. Не спуская глаз.

— Он настолько зол? — Гуай Шао посмотрел на мечущегося во сне Эшэ, и улыбка сползла с его лица.

Гуан Фэн тоже перевел взгляд туда. При свете костра лицо спящего казалось высеченным из камня — ни кровинки, ни проблеска жизни, только застывшая маска боли и ярости.

— Принц ходит по лезвию, — тихо сказал Гуан Фэн. — Он даже не представляет, насколько смертелен этот человек. Если Эшэ сломается — никто его уже не соберет. Никакая сила.

— А принц... он может... — Гуай Шао не договорил, но Гуан Фэн понял.

— Вспомнить прошлое после стирания памяти кианитом? — Гуан Фэн покачал головой. — Почти невозможно. Это не просто забыть — это вырезать под корень. Даже следов не остается.

Гуай Шао кивнул, принимая ответ. У них с Гуан Фэном давно установился этот особый разговор без лишних слов — еще со времен службы в элитном отряде Князя Пустоши. Там, где смерть дышала в затылок, где каждый бой мог стать последним, они научились понимать друг друга по движению брови, по едва заметному повороту головы. Гуай Шао всегда безошибочно чувствовал, когда Гуан Фэну не до разговоров, а когда тот готов слушать. И сейчас, по тому, как тот сидел, чуть ссутулившись, как смотрел в огонь остановившимся взглядом, Гуай Шао понял: разговор окончен.

Но оставаться рядом было хорошо. Просто сидеть в тишине, слушая, как потрескивают угли, как неровно дышит во сне Эшэ Лин. Гуай Шао всегда восхищался Гуан Фэном — той внутренней силой, что позволяла ему оставаться спокойным, когда рушился мир. И когда Князь Пустоши объявил, что они будут приставлены к Наследному Принцу, Гуай Шао почувствовал не досаду, а тихую радость: значит, они останутся вместе. Значит, снова плечом к плечу.

Он протянул руку и осторожно поправил край плаща, сползший с плеча Гуан Фэна. Тот не обернулся, но Гуай Шао показалось — или плечи друга чуть расслабились?

Через несколько часов все практически заснули. Гуай Шао сидел, оперевшись на Аншуй, и голова его клонилась все ниже, пока не коснулась подбородком груди. Разум его, измотанный долгим переходом, уже заволакивало сладкой дымкой.

Гуан Фэн не спал. Он сидел все на том же обломке балки, глядя в затухающие угли, и в который уже раз перебирал в уме возможные ходы, способные если не примирить двух принцев, то хотя бы удержать их от открытого столкновения. Задача казалась почти невыполнимой. Слишком глубока была пропасть, слишком много боли и невысказанного застыло между ними. Но Князь Пустоши поручил им эту ношу, а значит, ношу эту надо нести.

Звук донесся со стороны разрушенных колонн — там, где храм обвалился особенно сильно, оставив лишь каменные обрубки, торчащие из земли. Сначала Гуан Фэну показалось, что это ветер играет с обломками, но слишком уж ритмичным был шум — не то скрежет, не то царапанье, словно кто-то упорно пытался прорыть ход сквозь каменную кладку.

Он напрягся всем телом, бесшумно положив ладонь на рукоять Мэнле.

— Гуай Шао, — позвал он негромко, но внятно.

Тот вздрогнул и разлепил глаза — медленно, по-кошачьи, словно выбираясь из глубокого омута на поверхность. Мгновение смотрел мутно, не понимая, где находится, но уже в следующую секунду взгляд его обрел остроту, и он бесшумно потянулся к оружию.

— Что-то случилось? — одними губами спросил он.

— Из храма доносятся звуки. — Гуан Фэн кивнул в сторону полумрака, где темнели руины колоннады.

Гуай Шао прислушался. Теперь и он уловил — скрежет, царапанье, словно кто-то скребется из-под земли.

— Думаешь, нечисть какая? — шепнул он.

— Не знаю. — Гуан Фэн уже поднялся, бесшумно ступая по каменным плитам. — Надо проверить.

— А как же эти двое? — Гуай Шао кивнул на спящих принцев. — Их нельзя оставлять одних.

— Я пойду один.

— Но...

— Следи за принцами. — Гуан Фэн оборвал возражения коротким взглядом, не терпящим пререканий. И добавил чуть мягче, заметив, как напрягся друг: — Если что — подашь знак. Я буду недалеко.

Не дожидаясь ответа, он шагнул туда, где из полуразрушенных колонн доносился тот странный, настойчивый звук. Гуай Шао проводил его взглядом, потом перевел глаза на спящих и положил ладонь на древко.

Гуан Фэн шагнул в пролом.

Снизу тянуло холодом. Где-то глубоко мерно стучало. Лестница уходила круто вниз. Ступени были скользкими от влаги. Гуан Фэн считал про себя. Сорок вторая ступень упёрлась в стену.

Он провёл ладонью по камню. Тот был тёплый. Под землёй, в такой глубине, камень не может быть тёплым. Гуан Фэн прижался ухом к стене. Стук доносился именно отсюда.

И вдруг стена ушла в сторону сама.

Гуан Фэн не шагнул. Тот, кто строил этот ход, не мог оставить его без охраны. Он вытащил из-за пояса монету и пустил её катиться по полу. Монета запрыгала, звеня, и неожиданно пол под ней просел, открывая чёрный провал, на дне которого тускло блеснули острия.

Гуан Фэн усмехнулся. Вот теперь правильно.

Он перешагнул провал — там, где монета провалилась, каменные плиты были чуть светлее. Разница в оттенке, заметная только тому, кто ищет. Дальше коридор раздваивался. Гуан Фэн даже не смотрел вправо. Вошёл в левый проход, сделал три шага, остановился. Прислушался. Где-то в глубине стен перекатывались камни.

Он пошёл быстрее. Коридор петлял, раз за разом упираясь то в стену, то в новую развилку. Рука сама ложилась то на левую стену, то на правую. Там, где камень был холоднее — тупик. Там, где теплее — путь.

Он вышел в круглый зал.

В центре — каменный стол, на столе — доска с рассыпанными фигурами. Красные и чёрные, битва не закончена. На стене — восемь триграмм, расположенных по кругу. Не хватало одной — «ли», огонь.

Гуан Фэн подошёл к столу. Фигуры стояли в позиции «объятия тигра» — классический эндшпиль, где у красных только один ход, чтобы не проиграть. Он переставил красную фигуру. Раздался щелчок, и недостающая триграмма выдвинулась из стены.

Он нажал на неё.

Пол под ногами пошёл трещинами, и Гуан Фэн едва успел отскочить к стене. В центре разверзлась дыра, из которой хлынул тёплый воздух.

Он спрыгнул и попал в очередную нишу. Пошёл дальше. Коридор вильнул в сторону и неожиданно расширился, переходя в невысокую галерею. Гуан Фэн пригнулся, пропуская над головой каменную перемычку, и замер на пороге.

Перед ним был зал.

Не круглый, как предыдущий, а вытянутый, похожий на усыпальницу. Сводчатый потолок терялся в темноте, и свет ци на кончиках пальцев не мог достать до него. Только угадывал где-то наверху тяжелые каменные ребра.

Гуан Фэн не сразу понял, что его передернуло. Он сделал шаг внутрь, поднял руку выше и застыл.

Вдоль стен весели трупы.

Не трупы даже, а тела. Люди, одетые в парчу и шелк, в халаты, расшитые золотыми драконами и серебряными фениксами, в женские платья из такой тонкой ткани, что она не истлела за десятки лет, а только посерела.

На них были тяжелые цепи в руку толщиной, ржавые, но не рассыпавшиеся. Они крепились к стенам на уровне человеческого роста и уходили вниз, к шеям висящих, прямо под подбородок. Каждое тело висело так, что цепь поддерживала голову, не давая ей упасть на грудь. Чтобы смотрели прямо.

Гуан Фэн шагнул ближе.

Перед ним был мужчина в халате цвета запекшейся крови. Третий ранг, не ниже — шапка с яшмовым шариком валялась на полу под ногами, но пояс с нефритовыми вставками был на месте. Голова чуть запрокинута, рот приоткрыт, глаза... Глаз не было. Только черные провалы, уходящие глубоко в череп. Но направление взгляда угадывалось. Он смотрел в центр зала. Туда, где стоял Гуан Фэн.

Рядом находилась женщина. Молодая, судя по остаткам кос, заплетенных когда-то искусно, а теперь висящих серыми паклями вдоль впалых щек. Платье из зеленого шелка, когда-то дорогого, выцвело до цвета тины. Тонкие запястья были сложены на груди. Их не связывали, они сами так сложились, когда тело застывало. На пальце — кольцо с крупным жемчугом. Потускневшим, но целым.

Жемчуг пережил хозяйку.

Гуан Фэн пошел вдоль стены. Считал про себя, не понимая, зачем считает. Пять. Двенадцать. Девятнадцать. Двадцать семь. Двадцать семь тел висело на цепях, двадцать семь пар пустых глазниц смотрели в центр зала. Все, как один, одетые так, словно собрались на императорский прием.

Все, как один, с задранными подбородками и открытыми ртами.

Гуан Фэн остановился. Что-то не давало ему покоя, что-то, помимо самого зрелища. Он поднял факел выше, повернулся кругом, рассматривая стены. За цепями, за телами, за истлевшей парчой — стены были исписаны.

Тысячи иероглифов, вырезанных в камне. Мелких, почти незаметных, если не присматриваться. Они покрывали стены сплошным ковром, поднимались от пола до самого потолка, уходили в темноту, куда свет ци уже не добирался.

Гуан Фэн подошел к женщине в зеленом платье. Осторожно, стараясь не касаться, протянул руку с ци к стене за ее спиной.

Там было сотни имен. Тысячи. Вырезанные с такой тщательностью, с такой одержимостью, что рука, делавшая это, должно быть, сбилась в кровь. Лу Сы, дочь советника Левого крыла, восемнадцатая весна. Он перевел взгляд на цепь, на которой висела женщина. Там, на звеньях, тоже были иероглифы. Мелкие, едва различимые в ржавчине, но были. То же имя.

Гуан Фэн отступил, обошел женщину, приблизился к стене напротив. Там висел мужчина в когда-то белых одеждах. Теперь они стали серыми. За его спиной на камне было вырезано: Чжан Юань, начальник приказа работ, пятый год правления Вечного мира, ушел в год Деревянного Тигра.

Он прошелся вдоль всего ряда, останавливаясь у каждого тела, вглядываясь в имена на стенах.

Потом вернулся к центру зала. Медленно обвел взглядом ряды висящих тел. Двадцать семь человек. Двадцать семь имен, выбитых в камне.

— Чтобы не забыли, — прошептал он одними губами, и голос прозвучал глухо. — Чтобы никто не забыл, кто вы.

И вдруг понял, что ошибся.

Он подошел к женщине в зеленом, взялся за цепь, ржавчина посыпалась на пальцы, но он не обратил внимания. Потянул цепь на себя, приподнимая тело, заглядывая туда, где шея переходила в плечи.

Цепь не была надета на шею. Она проходила под кожу. Входила под подбородком и выходила сзади, у затылка, уходя в стену. Кожа за десятилетия высохла, обтянула металл, срослась с ним, и теперь нельзя было понять, где кончается плоть и начинается ржавое железо.

Их не просто повесили. Их вмуровали в цепи. Сделали так, что они не могли упасть, не могли закрыть глаза, не могли даже опустить голову. Вечно смотреть прямо перед собой. Вечно слушать, как кто-то вырезает их имена на стенах.

Гуан Фэн отпустил цепь. Рука дрожала.

Стук повторился. Настойчивый, ровный. Тот, кто был по по ту сторону стены не знал, что Гуан Фэн уже здесь. Не знал и продолжал звать.

Гуан Фэн заставил себя разжать кулак, вытер вспотевшую ладонь о плащ и пошёл на звук.

Он вышел из галереи не оглядываясь.

Мужчина шел быстро, почти бежал.

Стук стал громче.

Тот самый звук, который привел его сюда. Теперь, когда Гуан Фэн выбрался из галереи, он слышал его отчетливо. Стук доносился откуда-то спереди и чуть сверху, словно человек сидел не в подземелье, а на возвышении.

Гуан Фэн остановился, прислушиваясь. Провел ладонью по стене — камень был теплый. Такой же теплый, как там, наверху, у лестницы. Значит, близко. Он пошел медленнее, считая шаги. Сорок три. Сорок четыре. Сорок пять.

Коридор уперся в стену.

Гуан Фэн замер. Стук доносился именно отсюда — из-за этой стены. Он провел руками по камню, ища щель, нажимную плиту, хоть что-то. Ничего. Гладкая кладка, плотная, без единого зазора.

Он отступил на шаг, поднял факел выше. Стена уходила вверх и терялась в темноте, но на уровне груди, чуть выше роста, Гуан Фэн заметил то, чего не видел раньше из-за тени.

Отверстия.

Три маленьких отверстия в камне, расположенных треугольником. Из самого нижнего торчал обломанный край металла — когда-то здесь была ручка или рычаг, но кто-то вырвал его с корнем, оставив только ржавый огрызок.

Гуан Фэн присмотрелся. Вокруг отверстий камень был исцарапан — сотни, тысячи тонких линий, расходящихся веером. Он поднес палец, провел по одной из царапин

Кто-то царапал стену ногтями. Долго. Очень долго. Некоторые царапины уходили глубоко в камень, словно их прорезали не раз, а снова и снова, годами, пока ногти не стерлись до мяса, а мясо не обнажило кость.

Стук раздался снова.

Гуан Фэн уперся ладонями в стену, надавил. Бесполезно. Тогда он опустился на колени и принялся ощупывать пол у основания. Пальцы наткнулись на щель — узкую, не шире лезвия ножа, но длинную, идущую вдоль всей стены.

Он вытащил Мэнле. Лезвие вошло в щель с тихим скрежетом. Гуан Фэн нажал, чувствуя, как клинок уходит вниз, поддевает что-то, и вдруг камень под руками дрогнул.

Снизу, из-под пола, донесся глухой рокот. Где-то в глубине заскрежетал механизм — ржавый, заклинивший, но всё ещё живой. Пол под ногами Гуан Фэна вновь пошел трещинами, и он едва успел отскочить к стене. Плиты разъехались в стороны, открывая черный провал. Оттуда пахнуло теплом — сухим, спертым, с едва уловимым запахом тления, но не свежего, а старого, выдохшегося, ставшего частью этого места.

Гуан Фэн заглянул вниз. В темноте ничего не было видно, только смутное мерцание где-то глубоко — не свет, а скорее отсвет, отражение чего-то блестящего.

Стук стих.

В тишине, наступившей после него, Гуан Фэн услышал дыхание.

— Пришел, — раздалось снизу.

Голос был такой, словно им не пользовались сотни лет. Скрипучий, сухой, с хрипом, от которого хотелось откашляться самому.

— Наконец-то пришел.

Гуан Фэн не ответил. Перекинул ноги через край провала, нащупал опору — ступени были, вырубленные прямо в камне, крутые, скользкие от чего-то, что блестело влагой при свете факела. Он начал спускаться. С каждым шагом воздух становился теплее. Запах тления усиливался, но к нему примешивалось что-то еще — кислое, металлическое, от чего першило в горле.

Ступеней было немного. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать — и Гуан Фэн ступил на твердый пол.

— ...триста лет сижу, триста лет считаю... одна тысяча девяносто пять тысяч дней... или ночей? я уже не помню, где день, где ночь... здесь всегда темно... только стучу... чтобы слышали... чтобы пришли...

Гуан Фэн рванул на голос.

Проход вился, петлял, но Гуан Фэн бежал, не сбавляя шага. В глазах уже потемнело от напряжения, лёгкие жгло, но он бежал. Голос был всё ближе. Ближе. Ещё ближе.

Он влетел в комнату.

Небольшая, шагов пять в длину, три в ширину. В углу — лежанка, накрытая рваной циновкой. На стене — иероглиф «бессмертие», вырезанный прямо в камне. У противоположной стены — человек.

Он стоял. Тело его было вмуровано в стену по пояс, каменные разводы оплетали торс, впивались в рёбра, уходили глубоко внутрь, словно стена прорастала сквозь него.

— Пришёл, — выдохнул человек, и глаза его — безумные, выцветшие, но живые — впились в Гуан Фэна. — Я знал. Знал, что придёшь. Не сегодня — завтра. Не завтра — через год. Но придёшь. Все приходят. Рано или поздно. Брат. Брат. Брат!

— Кто ты? — Гуан Фэн шагнул ближе, рассматривая стену. Кладка была старая, но рыхлая, словно её обновляли каждый год.

— А ты не видишь? — человек дёрнулся, и цепи — Гуан Фэн только сейчас заметил цепи, тонкие, почти невидимые, оплетающие его запястья, — звякнули. — Сначала видел, потом перестал. Глаза высохли. А теперь снова вижу. Ты пришёл — и я снова вижу.

— Что ты здесь делаешь?

Гуан Фэн шагнул ближе. Человек дернулся, заскреб пальцами по камню — ногти были сломаны, стерты до мяса.

— Тсс... — зашипел он, прижимая палец к губам. — Тихо... тихо... они услышат... они всегда слышат... стены слышат... камни слышат... я им говорю-говорю, а они всё слышат... нельзя говорить... нельзя... Переписал... Переписал！

— Кто ты?

— Небо упало, — сказал он вдруг совершенно трезво. — Упало и разбилось. Осколки в землю впились. По ночам светятся. Я видел. Я всё видел. Я тогда ещё наверху был, на стене стоял, смотрел. А они пришли и сказали — ты пойдешь вниз. Ты будешь ждать. Ты будешь молчать. Триста лет молчать. Пятьсот лет молчать. Тысяча лет молчать. Пока не придет тот, кто спросит.

— Кто приказал?

— А они не верили. Знали, что помню. Знали, что жду. Знали, что дождусь. И дождался. Ты пришел. Теперь можно.

— Что можно?

— Уйти, — прошептал человек, и глаза его стали прозрачными, как у младенца. — Уйти домой. Туда, где небо. Где они ходят по облакам и смеются. Я так давно не смеялся. Двадцать лет не смеялся. Только плакал. И стучал. И ждал. А теперь...

Он нервно огляделся.

— Подойди-подойди. Ты должен знать, что случилось двадцать лет назад.

Гуан Фэн огляделся, поджал губы и придвинул голову. Но в этот момент тело мужчины дёрнулось, выгнулось дугой, и вдруг — обмякло. Голова упала на грудь. Изо рта всё текла кровь, но глаза смотрели на Гуан Фэна и уже не видели.

Гуан Фэн стоял, не в силах пошевелиться. Потом шагнул вперёд. Дотронулся до запястья. Пульса не было.

Гуан Фэн отшатнулся.

Тело на глазах менялось — усыхала кожа, западали щёки, волосы из чёрных становились седыми, потом белыми, потом начинали сыпаться, оставляя голый череп. Когда всё кончилось, в стене висел скелет, обтянутый пергаментной кожей, с провалившимся ртом и пустыми глазницами.

Гуан Фэн поспешил выбраться отсюда. В ушах стучала кровь, лёгкие горели, ноги сами несли его по петляющим коридорам, через провалы и ловушки, мимо шахматной доски и восьми триграмм, вверх по лестнице, прочь из этого проклятого места.

Когда он вывалился наружу, в разрушенный храм, небо на востоке только начинало сереть.

Ноги подкосились, и он схватился за холодный камень стены, чтобы не упасть. В груди колотилось, рвалось, не находило выхода. Он резко выдохнул.

Тот человек. Его глаза в последний миг.

Гуан Фэн провёл ладонью по лицу.

Рука дрожала.

Он подошёл к костру. Огонь почти угас. Только угли алели в глубине, как глаза того безумца в последний миг. Гуан Фэн опустился на бревно, уставился в пустоту.

Кто это был?

Кто замуровал человека в стену и держал там триста лет, не давая умереть, но и не позволяя жить? Небожители? Демоны? Или те, кто остался и построил этот храм над подземельем, как крышку над гробом?

В голове мешались обрывки безумной речи: «небо упало», «переписал», «две крови должны слиться». Бред? Или правда, которую так тщательно прятали, что готовы были убивать собственных стражей?

Гуан Фэн потянулся к поясу за водой и замер.

Чуть поодаль, прислонившись к Аншую, спал Гуай Шао. Спал неспокойно, вздрагивал во сне, плечи его мелко тряслись. Плащ Гуай Шао сейчас лежал на плечах самого Гуан Фэна. Тот самый, что друг накинул на него несколько часов назад, ворча про холодные ночи.

Гуан Фэн сбросил плащ с плеч. Подошёл к Гуай Шао, опустился на корточки. Во сне лицо этого восемнадцатилетнего демона было совсем юным, беззащитным, как у ребёнка, который набегался за день и теперь провалился в сон. Ресницы вздрагивали, губы шевелились, что-то шептал, кого-то звал.

Гуан Фэн осторожно, стараясь не разбудить, накрыл его плащом. Гуай Шао вздохнул глубже, ровнее, плечи перестали дрожать. Ткнулся носом в воротник и затих, согревшись.

Гуан Фэн постоял над ним мгновение, потом вернулся к костру, взял свой плащ — тот, что лежал под головой вместо подушки, — и накинул на плечи. Ткань хранила тепло костра, но Гуан Фэну всё равно было холодно. Холодно изнутри, от того, что он увидел и услышал там, внизу.

Он сел на бревно, подбросил в костер последние ветки. Огонь лизнул сухое дерево, затрещал, выбросил в небо сноп искр. Гуан Фэн смотрел на искры, как они взлетают, кружатся, гаснут, и продолжал перебирать варианты.

Кто этот человек? Почему его замуровали? Знал что-то, чего не должны знать другие? Молчал триста лет. Молчал, потому что каждое слово могло стать последним. Только стучал и ждал.

А дождался — смерти.

Гуан Фэн перевел взгляд на спящих принцев. Ничего не изменилось. Двое, которые должны быть вместе. Но как их соединить, если один ненавидит, другой не помнит, а между ними — пропасть, полная крови и боли?

Гуан Фэн запустил пальцы в волосы, сжал виски. Голова болела от мыслей, от вопросов, от того, что он видел там, внизу.

Может, тот безумец не безумец вовсе? Может, он знал правду, но правда была такой страшной, что разум не выдержал? Или его свели с ума нарочно, чтобы молчал, чтобы никто не поверил, чтобы все думали: бред, чушь, пустое?

А он всё равно говорил. Стучал и говорил. Триста лет.

Гуан Фэн решил ничего никому не говорить. Стоит разобраться сначала самому.

Играющий с бездной не ведает её глубины. (戏渊者不知渊深。）

Гуан Фэн не сомкнул глаз. Он сидел всё на том же обломке балки, прислонившись спиной к холодной колонне, и смотрел на Гуай Шао

Костер давно погас, только сизый пепел еще едва заметно поднимался вверх.

Гуай Шао пошевелился первым. Он сел, зевнул, по-кошачьи потянулся, и плащ, которым укрыл его ночью Гуан Фэн, сполз с плеч. Волосы слегка растрепались, делая фигуру небрежной. Гуай Шао замер, глядя на эту ткань, потом перевел взгляд на Гуан Фэна.

— Ты не спал?

— Спал.

Гуан Фэн даже не повернул головы. Сидел, глядя на догоревшие угли, и лицо его было спокойно. Только пальцы, сжимающие что-то в складках плаща, чуть заметно шевельнулись.

Гуай Шао не стал спорить. Он поднялся, отряхнул одежду, подошел к ручью, умылся, набрал воды в тыквы-горлянки. Вернулся и первым делом протянул одну Гуан Фэну.

— Пей.

Гуан Фэн принял тыкву. Сделал глоток. Протянул обратно.

— Сам пей.

Гуай Шао хмыкнул, приложился к горлышку, вытер губы. Присел рядом.

— Холодно было ночью?

— Нет.

— А плащ зачем отдал?

— Ты дрожал.

Гуай Шао посмотрел на этот каменный профиль, на прямую спину и улыбнулся уголками губ.

Гуан Фэн выдержал паузу. Потом разжал пальцы. Протянул Гуай Шао цзунцзы.

— Ешь.

Гуай Шао моргнул.

— Это же твоя...

— Я не голоден.

Гуай Шао взял цзунцзы. Ел медленно, чувствуя на себе взгляд — не прямой, а боковой, сквозь ресницы. Свинина в начинке была кисловатой.

— Вкусно, — сказал он, облизывая пальцы.

Гуан Фэн кивнул. Отвернулся. Снова уставился в угли.

А когда Гуай Шао, жуя последний кусочек, встрепыхнулся от утреннего холодка, Гуан Фэн просто скинул с себя плащ и набросил ему второй на спину.

Гуай Шао замер. Потом улыбнулся — светло, открыто.

— Спасибо.

— Заткнись.

Гуай Шао замолчал.

Эшэ Лин не открывал глаз.

Он слышал всё. Шаги, голоса, плеск воды. Слышал, как Гуай Шао возится у ручья, как Гуан Фэн отвечает односложно. Слышал, как хрустят специи на зубах.

Он не открывал глаз.

Не потому что спал. Потому что не хотел видеть этот день. Этот свет. Этих людей. Того, кто сидел сейчас у костра и пил воду, делая вид, что утро прекрасно.

Ресницы даже не дрогнули.

Легче притвориться мертвым, чем снова смотреть в это лицо.

Синь Хуа открыл глаза.

Он лежал, свернувшись у потухшего костра, укутанный в одеяло с головой. Движение было плавным, бесшумным. Он сел, откинул одеяло, поправил волосы. И всё это одним текучим движением, без лишней суеты.

Взгляд его скользнул по фигурам двоих телохранителей. Зацепился за то, как плащ, которым только что был укутан Гуан Фэн, сейчас висел на плечах человека напротив.

Синь Хуа перевел взгляд дальше. В тень, у дальней стены.

Эшэ Лин лежал, прислонившись спиной к камню, с закрытыми глазами. Дышал ровно и глубоко. Синь Хуа смотрел на него ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: тот не спит. Просто не желает открывать глаза.

— Гуан Фэн, — голос его прозвучал ровно, без эмоций. — Сколько нам еще ехать?

— Дня три, Ваше Высочество, если не будет задержек.

Синь Хуа кивнул. Поднялся. Отряхнул одежду. Подошел к коню, проверил подпругу, поправил седло. Всё спокойно, размеренно, без лишних слов. Гуай Шао, уже успевший собрать припасы, топтался рядом, поглядывая то на принца, то на неподвижную фигуру в тени.

— Ваше Высочество... может, разбудить Второго принца?

— Не надо.

Синь Хуа даже не обернулся. Продолжал возиться с конской сбруей, поправляя то, что и так было в порядке.

— Он сам решит, когда открыть глаза.

Гуан Фэн и Гуай Шао переглянулись. Гуан Фэн едва заметно качнул головой.

Гуай Шао кивнул. Отошел к своему коню, принялся проверять седло. Синь Хуа закончил со сбруей. Отошел от коня, остановился в двух шагах от Эшэ Лина. Стоял молча, глядя на него сверху вниз.

Эшэ Лин не открывал глаз.

Синь Хуа ждал.

Тишина длилась долго. Достаточно, чтобы Гуай Шао начал нервничать. Достаточно, чтобы Гуан Фэн положил ладонь на рукоять сабли — на всякий случай.

Синь Хуа протянул руку. И просто опустил ладонь на макушку Эшэ Лина. Легко, почти невесомо. Как кладут руку на голову ребенку или нашкодившему щенку.

— Просыпайся, — сказал он тихо, почти заботливо.

Эшэ Лин дернулся.

Не от прикосновения, а от того, что голос прозвучал прямо над ухом. Веки взлетели сами, против воли, и он увидел перед собой это лицо — прекрасное, холодное, с легкой тенью усмешки в уголках губ.

— Я не спал, — выплюнул он.

— Знаю, — Синь Хуа убрал руку. Отступил на шаг.

Он развернулся и пошел к коню. Бросил через плечо:

— Едем.

Эшэ Лин смотрел ему в спину. Пальцы сжались в кулаки, до хруста, до боли в костяшках. Потом разжались.

Он поднялся.

Ноги дрожали — блокировка ци всё еще давала о себе знать. Он сделал шаг, другой, третий. Подошел к коню, взялся за луку седла, вставил ногу в стремя.

Влез в седло. Выпрямился. Посмотрел вперед, туда, где Синь Хуа уже тронул поводья.

Гуай Шао, поравнявшись с Эшэ, сунул ему в руку лепешку.

— На, в седле поешь.

И ускакал вперед, догоняя Гуан Фэна.

Эшэ Лин смотрел на лепешку. Потом сжал ее в кулаке, кроша в труху. Поехал следом.

Впереди, на фоне восходящего солнца, ехал Синь Хуа. Спина его не выражала ничего. Ни напряжения, ни расслабленности. Просто спина человека, который едет, куда ему нужно, и которому нет дела до того, что думают остальные.

Гуан Фэн и Гуай Шао держались чуть поодаль. Между ними царило безмолвная идилия.

Синь Хуа, не оборачиваясь, видел это краем глаза. Видел, как Гуан Фэн, заметив, что у Гуай Шао сбилась походная сумка, просто протянул руку и поправил, не сказав ни слова. Как Гуай Шао чуть заметно качнулся в седле, благодарно.

Он ничего не сказал.

Только желваки на скулах обозначились чуть резче. И тут же сгладились, стоило ему это осознать и расслабить челюсть.

— Гуан Фэн, — позвал он ровно.

— Да, Ваше Высочество?

— Впереди развилка. Куда?

Гуан Фэн прищурился, вглядываясь вдаль.

— Налево, Ваше Высочество. Направо — тупик, обрыв.

— Хорошо.

Эшэ Лин ехал последним. Лепешка, раскрошенная в кулаке, сыпалась серой трухой на гриву коня и на собственную руку. Он не замечал.

— Эшэ.

Голос Синь Хуа прозвучал неожиданно тихо, но отчетливо, будто тот знал, что Эшэ смотрит ему в спину.

— Твоя лепешка рассыпалась. Возьми другую, у Гуай Шао в седельной сумке.

Эшэ Лин стиснул зубы.

Синь Хуа даже не обернулся. Ехал себе, покачиваясь в седле, и ловил лицом утреннее солнце.

И от этого хотелось убить его ещё сильнее.

К полудню сделали остановку у небольшого ручья. Гуай Шао занялся конями, Гуан Фэн — проверкой припасов. Синь Хуа сидел на плоском камне у воды, глядя на течение. Эшэ Лин отошел в сторону, сел под дерево, закрыл глаза.

Снова не спал. Просто не хотел видеть.

— Ваше Высочество, — Гуан Фэн подошел, протянул флягу. — Вода.

Синь Хуа принял. Сделал глоток. Вернул.

— Гуай Шао справится с конями?

— Да.

— Тогда посиди. Отдохни.

Гуан Фэн помедлил. Потом сел на соседний камень.

— Ты всю ночь не спал, — сказал Синь Хуа, не глядя на него. — Я знаю.

Гуан Фэн молчал.

— Поспи сейчас.

— Ваше Высочество...

— Это не просьба.

Гуан Фэн посмотрел на него. Синь Хуа сидел всё так же неподвижно, глядя на воду. Лицо его было спокойно. Ни тени эмоции, ни намека на то, о чем он думает на самом деле.

Гуан Фэн кивнул. Прислонился спиной к стволу, закрыл глаза.

Через несколько минут дыхание его стало ровным, глубоким. Он действительно уснул. Сказалась бессонная ночь, сказалось напряжение.

Гуай Шао, закончив с конями, подошел к ним — и замер, увидев спящего Гуан Фэна.

— Тише, — одними губами сказал Синь Хуа. — Не буди.

Гуай Шао кивнул. Опустился на траву рядом — не слишком близко, но так, чтобы видеть лицо спящего. Смотрел на Гуан Фэна, на его расслабленные во сне черты, на то, как ресницы чуть подрагивают — и улыбался той самой тихой, светлой улыбкой, от которой внутри всё теплело.

Синь Хуа смотрел на воду.

Потом, не оборачиваясь, достал из рукава сверток — вчерашнюю лепешку, завернутую в чистую ткань. Протянул назад, Гуай Шао.

— Передай Эшэ.

Гуай Шао принял, удивленно моргнул.

— Ваше Высочество, но он...

— Не съест? — Синь Хуа чуть повел плечом. — Это его дело. Передай.

Гуай Шао поднялся, подошел к дереву, где сидел Эшэ Лин с закрытыми глазами. Протянул лепешку.

— Принц велел передать.

Эшэ Лин не открыл глаз.

Эшэ никак не отреагировал. Он лежал, провалившись глубоко в сон.

В нём он стоял по колено в воде, и вода была теплой, почти горячей. Пар поднимался над гладью, застилая горизонт молочной дымкой. Где-то кричали птицы, пахло влажной землей и цветущим лотосом.

— Догоняй!

Голос звенел колокольчиками, рассыпался брызгами смеха. Эшэ рванул вперед, разбрызгивая воду, и побежал по озеру.

Потому что по этому озеру можно было бежать.

Ноги не проваливались, не тонули. Эшэ бежал, смеялся, хватал ртом горячий воздух, и сердце колотилось где-то в горле от счастья.

Впереди, в молочной дымке, мелькала фигура.

Юноша в нежно-сиреневых одеждах. Тонкий шелк облепил стройное тело, промок насквозь, но тому было все равно. Он обернулся — и Эшэ увидел глаза. Они были такие голубые, каких не бывает в Пустоши. В них плясали смешинки, и от этого смеха у Эшэ внутри все переворачивалось.

— Не догонишь! — крикнул юноша и рванул дальше.

Эшэ побежал быстрее. Вода брызгала из-под ног, разлеталась радужными каплями. Он почти дотянулся. Рука уже тянулась к сиреневому рукаву, пальцы почти коснулись мокрого шелка...

Юноша обернулся.

Улыбнулся.

И по лицу его потекла кровь.

Алая, яркая, не смешивающаяся с водой. Она стекала из глаз, из носа, из уголков губ. Юноша всё улыбался, будто не замечал, будто это не его кровь заливает нежно-сиреневые одежды, делая их багровыми.

— Догони, — прошептали голубые глаза.

Эшэ остановился.

Посмотрел вниз, на свои руки.

Они были в крови.

Она капала с пальцев в озерную воду, и вода вокруг него становилась красной, алой, багровой, расходилась кругами, затягивая в воронку.

— Нет...

Он поднял глаза.

На месте юноши в сиреневых одеждах стоял Эй Чжи.

Тот самый. Живой. Настоящий. В своем любимом чёрном ханьфу, с зелёной нефритовой заколкой в волосах. Улыбался той самой улыбкой, от которой у Эшэ всегда теплело внутри. Той самой, ради которой он готов был умереть.

— Эй Чжи...

Эй Чжи шагнул к нему. Вода под его ногами не краснела, оставалась прозрачной и чистой. Он протянул руку.

— Ты же хотел меня догнать, — сказал он мягко. — Я здесь.

Эшэ шагнул навстречу.

Протянул руку в ответ — свою, в крови, дрожащую.

Пальцы почти соприкоснулись.

И силуэт Эй Чжи растаял.

Просто исчез, растворился в воздухе, оставив после себя только смех — звонкий, колокольчиковый, затихающий где-то в молочной дымке.

А кровь на руках осталась.

Она не исчезала. Жгла кожу.

Эшэ Лин резко открыл глаза.

Грудь ходила вверх и вниз, воздуха не хватало, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он хватал ртом воздух.

Вокруг был лес. Ручей. Трава. Солнечные пятна на коре деревьев. Гуан Фэн и Гуай Шао спали, прислонившись к стволу.

Синь Хуа сидел на том же камне у воды, даже не повернув головы. Смотрел на течение. Но краем глаза, боковым зрением, Эшэ видел: взгляд его изменился. Принц медленно, очень медленно повернул голову. Посмотрел прямо в глаза Эшэ Лину — в эти бешеные, испуганные, еще не пришедшие в себя глаза.

— Красиво, — сказал он ровно.

Эшэ Лин смотрел на его спину, на прямые плечи, на рассыпавшиеся по ним каштановые волосы, и не мог понять: что этот человек только что видел? Что успел заметить? Что прочитал в его лице, в его дыхании, в его сбившемся пульсе?

— Ты всегда такой? — задумчиво спросил Синь Хуа.

Эшэ Лин, как всегда, ничего не ответил.

— Молчишь. — Синь Хуа кивнул, будто получил ожидаемый ответ. — Ладно. Я привык.

Он встал. Присел рядом с Эшэ. Протянул руку и коснулся лица. Провел кончиками пальцев по скуле, очертил линию челюсти, спустился к подбородку. Движения были легкими, почти нежными.

— Интересно, — пробормотал он, — ты вообще что-нибудь чувствуешь? Или внутри у тебя тоже пустота, как снаружи?

Эшэ Лин не шевелился. Но внутри него что-то сжалось в тугой узел.

Рука Синь Хуа скользнула ниже на грудь. Ладонь легла поверх ткани, медленно, почти лениво, очертила линию ключицы, спустилась к плечу, сжала. Потом другая рука поднялась к другому плечу. И Синь Хуа замер так, сидя на корточках и положив обе ладони на плечи Эшэ Лина, будто собирался его обнять.

— А вот здесь — напряжение, — заметил он задумчиво. Пальцы его сжались сильнее. — Плечи каменные. — Он усмехнулся. — Или просто от моих прикосновений передергивает?

Пальцы скользили по груди медленно. Гладили, сжимали, ласкали. Одна рука спустилась к животу, другая осталась на плече, поглаживая большим пальцем ключицу.

— Дрожь? Интересно, почему? Я тебя не бью. Я просто трогаю. — Он наклонил голову, вглядываясь в неподвижное лицо. — Может, ты просто не любишь, когда к тебе прикасаются? Или дело во мне?...Слуги болтают разное, — продолжил он задумчиво.

Синь Хуа пожал плечами. Руки его продолжали свое дело. Одна скользнула по груди вверх, к шее, запуталась в волосах на затылке. Потянула, заставляя чуть запрокинуть голову.

Тот позволил.

— У тебя пульс участился, — заметил Синь Хуа почти удивленно. — А выглядишь мертвым. Странный ты.

Он приблизил лицо. Теперь их разделяли считанные чи. Синь Хуа смотрел в эти закрытые глаза, и в его собственном взгляде горело любопытство.

— Знаешь, что мне рассказывал отец? — Голос его стал тише, интимнее. — Он говорил, что ты — лучший клинок Пустоши. Что тебя невозможно сломать. Что ты скорее умрешь, чем предашь. — Он усмехнулся. — Интересно, это правда?

Рука в волосах сжалась сильнее — почти больно.

— А еще он говорил, что таких, как ты, нужно либо приручить, либо уничтожить. Третьего не дано. Я пока не решил, что выберу.

Синь Хуа ждал. Наслаждался напряжением, повисшим в воздухе.

Потом он сделал то, чего Эшэ Лин не ожидал. Он просто взял его руку. Высвободил из складок одежды, положил к себе на колено. Медленно, спокойно, будто имел на это полное право. Закатал рукав, обнажая запястье. Достал кинжал.

— Мне скучно, — сказал он буднично. — А ты единственное развлечение в этой глуши.

Лезвие коснулось кожи.

Тонкая красная полоса прочертила линию от запястья до локтя. Неглубоко. Просто царапина. Капельки крови выступили на поверхности, блеснули в свете углей.

— Красиво, — прокомментировал Синь Хуа. — Твоя кровь пахнет... интересно. Как сталь и как что-то еще. Тоска, наверное.

Вторая полоса. Параллельно первой.

— Знаешь, а отец говорил, что у демонов кровь темная. А у тебя — почти золотая. — Третья полоса. — Ты вообще человек, Эшэ? Или просто притворяешься?

Четвертая.

Кровь выступила ярче, золотыми бусинами. Синь Хуа смотрел, как они набухают, срываются, капают на сухую землю. Впитываются в пыль.

— Красиво, правда? — спросил он задумчиво.

Эшэ молчал.

Пятая.

Лезвие вошло чуть глубже. Эшэ почувствовал, как мышцы под кожей напряглись, пытаясь уйти от боли, но он не позволял им. Не двигался. Не дышал почти.

Шестая. Седьмая.

Кровь текла уже быстрее. Теплая, скользкая, заливала запястье, капала с локтя. Синь Хуа перевел взгляд с руки на лицо Эшэ. Всматривался. Искал боль или страх.

Не находил.

— Молчишь. Это хорошо. Я люблю тишину. — Восьмая. — Например, я думаю: а что, если я сейчас перережу тебе вены? Ты умрешь? Или демоны живут дольше?

Восьмая.

— Хотя нет, умирать тебе рано. Ты еще не рассказал мне про Не Бяньхуа. Про Эй Чжи. Про то, как вы жили раньше. — Десятая. — Может, если я вырежу на тебе всю свою скуку, ты наконец заговоришь?

Девятая. Десятая.

— Ты вообще что-нибудь чувствуешь? — спросил он с неподдельным любопытством. — Или внутри у тебя тоже пустота?

Теперь кровь текла струйкой. Не останавливаясь. Золотая, густая, пахнущая сталью и почему-то дождем.

Одиннадцатая.

И тут Эшэ Лин распахнул глаза.

— Ты любишь играть.

Голос его звучал ровно.

Синь Хуа замер. Кинжал замер в воздухе, не закончив двенадцатую линию.

— Ты любишь смотреть, как другие корчатся. Любишь давить на больное. Любишь чувствовать власть. — Эшэ Лин смотрел на него в упор, и от этого взгляда Синь Хуа захотелось отшатнуться. — Любишь трогать. Ласкать. Проверять, как далеко можно зайти.

Он медленно, очень медленно поднял на него взгляд.

— Но ты никогда не видел, как выглядит смерть вблизи. Настоящая. Та, от которой не заслониться ни титулом, ни стражей.

Он выдернул руку. Движение было плавным, смертельно красивым и в то же время мгновенным. Синь Хуа даже не успел моргнуть, а рука Эшэ Лина уже была свободна.

И в следующую секунду в воздухе сверкнула Лэнхэ.

Она появилась из ниоткуда. Просто материализовалась в руке, соткалась из тьмы и холода. Голубоватое свечение озарило лицо Эшэ Лина, делая его похожим на ожившего мертвеца.

Синь Хуа не успел отшатнуться. Не успел позвать на помощь. Не успел даже вздохнуть.

Лезвие уперлось ему в горло.

Гуан Фэн распахнул глаза и замер.

На противоположном конце поляны, у дерева, стоял Эшэ Лин. Он возвышался над сидящим на земле Синь Хуа, и в руке его мерцала Лэнхэ. Лезвие касалось горла Наследного Принца — самую малость, ровно настолько, чтобы тонкая алая ниточка уже проступила на белоснежной коже.

В этот же момент подскочил Гуай Шао.

— Не двигайся. — выдохнул Гуан Фэн одними губами.

Гуай Шао замер, не смея даже дышать.

Эшэ Лин стоял неподвижно. Его поза была идеальна. В нём не чувствовалось напряжения. Только Лэнхэ в руке, только ледяной блеск в глазах, устремленных вниз.

Он был прекрасен.

Той особой, опасной красотой, от которой захватывает дух и холодеет внутри. Словно сама смерть приняла обличье падшего бога и явилась за тем, кто слишком долго ее искушал.

— Ты... — выдохнул Синь Хуа.

Голос его сорвался. Впервые за все эти дни в нем не было ни бархата, ни стали, ни насмешки. В глазах его плескался ужас. Зрачки расширились настолько, что поглотили радужку. Губы побелели и дрожали. Он смотрел на Эшэ снизу вверх, и в этом взгляде не было ни капли той надменной уверенности, с которой он еще минуту назад резал чужую руку.

— Не смей, — прошептал он. — Я принц. Я... я твой господин. Я...

— Ты никто, — оборвал его Эшэ Лин.

Голос его звучал ровно, спокойно, почти ласково. И от этого спокойствия Синь Хуа затрясло еще сильнее.

— Ты просто мальчишка, который решил поиграть в жестокость, потому что ему скучно. Потому что он не знает, что такое настоящая боль. Потому что он никогда не терял того, без чего нельзя дышать.

Лезвие чуть надавило. Кровь потекла сильнее, заливая воротник.

— Я могу убить тебя, — продолжил Эшэ Лин всё тем же ровным тоном. — Сейчас. Здесь. И никто не успеет ничего сделать. Я перережу тебе горло быстрее, чем они сделают шаг.

Синь Хуа сглотнул. Кадык дернулся, задев лезвие. Новая капля золотой крови скатилась по шее.

— Ты боишься. Правильно делаешь.

Синь Хуа смотрел в эти ледяные глаза и не мог вымолвить ни слова.

— Ваше Высочество... — начал Гуан Фэн, делая шаг вперед.

— Гуан Фэн, — бросил Эшэ, не оборачиваясь.

Гуан Фэн замер. Он знал: одно движение — и Синь Хуа мертв. Эшэ быстрее. Всегда был быстрее. Даже с заблокированной ци.

Синь Хуа понял это тоже. По глазам Гуан Фэна, по тому, как Гуай Шао за спиной задержал дыхание.

— Ты не убьешь меня, — выдохнул он, пытаясь вернуть хоть крупицу уверенности. Голос его дрожал. — Не убьешь. Если бы хотел, то уже бы убил.

Эшэ Лин смотрел на него долго. Очень долго.

Синь Хуа чувствовал, как по спине течет холодный пот. Как дрожат колени, хотя он сидит, опереться не на что. Как немеют пальцы, сжимающие пустоту.

Он смотрел в эти глаза и не мог понять: убьет? Не убьет? Что у него в голове? Что он решит в следующую секунду?

Потом уголок его губ дрогнул.

— Ты прав, — сказал он тихо. — Если бы я хотел — убил бы. Но я еще не решил, хочу ли.

Он убрал Лэнхэ.

Просто опустил руку, и клинок исчез, растворился в воздухе, оставив после себя только холод.

Синь Хуа выдохнул.

Эшэ Лин даже не повернул головы. Отошел к валуну, сел, прислонившись спиной к холодному камню. Закрыл глаза. Синь Хуа смотрел на него, и в груди его колотилось что-то странное.

Почему не убил?

Гуан Фэн и Гуай Шао, отойдя от шока, поспешили к Принцу. Гуан Фэн прижимал к его горлу чистую ткань. Гуай Шао трясущимися руками разжигал костер, чтобы согреть воды.

— Ваше Высочество, вам нужно лечь... Ваше Высочество...

Синь Хуа не слышал их.

Он смотрел на неподвижную фигуру у валуна и пытался понять. Он только что смотрел в глаза смерти. И смерть отпустила его. Почему?

— Отстань.

Голос прозвучал хрипло, чужим. Синь Хуа оттолкнул руку Гуан Фэна и сел сам, неловко, почти упав на бок. Колени всё еще дрожали. Он ненавидел себя за эту дрожь.

Эшэ Лин даже не смотрел в его сторону. Сидел, отгородившись ото всех. Кровь с его распоротой руки всё капала и капала в пыль.

«Почему ты меня не убил?»

Подумал Синь Хуа с неожиданной злостью.

«Я бы на твоем месте...»

Он не договорил даже мысленно. Потому что не знал, что бы сделал на его месте.

«Ты меня пощадил. Как жалко. Как благородно и глупо.»

Он покосился на свою руку, на кинжал, который всё еще сжимали побелевшие пальцы. Лезвие было чистым. Оно уже сделало свое дело.

Эшэ Лин сидел в двадцати шагах от него. Рука — та самая, которую Синь Хуа резал минуту назад — безвольно лежала на колене. Из-под ткани, которой никто не удосужился перевязать, все еще сочилась кровь. Тонкие золотые струйки стекали по запястью, собирались в лужицу на земле, впитывались в сухую почву.

Он не замечал.

Или замечал, но ему было всё равно.

Гуай Шао замер у костра.

Он смотрел на эту руку, на кровь, на то, как она капает в пыль. И внутри у него что-то сжималось, ныло, тянуло под ребрами.

— Гуан Фэн, — позвал он тихо.

Гуан Фэн поднял голову от Синь Хуа. Посмотрел на него и понял. Прочитал по глазам, по тому, как пальцы теребят край рукава, как взгляд то и дело ускользает в темноту, к валуну.

— Не смей, — сказал он одними губами.

— У него кровь, — так же беззвучно ответил Гуай Шао.

— Ему плевать.

— А мне нет.

Гуан Фэн стиснул челюсть. Он знал этот взгляд у Гуай Шао.

— Если он дернется — ты отходишь, — выдохнул Гуан Фэн. — Сразу. Не думая. Не оглядываясь. Не смей геройствовать.

Гуай Шао кивнул.

Он поднялся медленно, стараясь не делать резких движений. Взял чистую ткань, ту, что приготовил для перевязки, но она не понадобилась, рана оказалась неглубокой. Взял тыкву с водой.

Эшэ Лин не открыл глаза. Даже когда шаги стихли в двух шагах от него. Даже когда тень Гуай Шао упала на его лицо.

— Эшэ, — тихо позвал Гуай Шао.

Голос дрогнул. Он не мог этого контролировать. Страх все еще жил где-то в позвоночнике, холодной змейкой ползал между лопаток.

— Я... можно обработать? Руку. — Гуай Шао сглотнул. — Чтобы не загноилось. Чтобы...

Он замолчал, потому что слова кончились.

Гуай Шао стоял, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Эшэ не шевелился.

Гуай Шао сделал шаг вперед.

Опустился на корточки.

Теперь он сидел совсем близко — плечо к плечу, загораживая его спиной от всего лагеря.

Он осторожно взял руку Эшэ. Кровь уже запеклась на порезах золотистыми полосами — одиннадцать золотых нитей, наспех прочерченных кинжалом. Гуай Шао стиснул зубы. Аккуратно полил водой, смывая грязь и запекшуюся кровь. Вода стекала на землю.

К удивлению, Эшэ не мешал.

Не открывал глаз.

Не дышал почти.

Гуай Шао промыл каждую рану, стараясь не причинять боли. Пальцы его дрожали, но он не останавливался. Потом взял ткань, начал бинтовать. Забинтовал плотно, но не туго, чтобы не пережимать.

И в этот момент Эшэ поднял руку.

Гуай Шао замер, а Гуан Фэн, увидев эту руку, уже был готов обновить Мэнле.

Однако Эшэ не ударил. Не оттолкнул. Он просто поднес здоровую ладонь к лицу и накрыл ею глаза.

Гуай Шао смотрел на эту ладонь, на пальцы, чуть подрагивающие, на то, как плотно они прижаты к лицу. Он просто не выдерживал, чтобы его видели таким.

Гуай Шао закончил перевязку. Затянул узел. Отнял руки.

Посидел еще мгновение.

— Готово, — шепнул он.

Поднялся. Сделал шаг назад. Потом еще один.

Эшэ не опускал ладонь. Так и сидел с закрытым рукой лицом, отгородившись от всего мира.

Гуай Шао вернулся к Гуан Фэн и Принцу.

— Цел? — спросил Гуан Фэн тихо.

— Да.

— Пора отправляться в путь.

Дождь залил пустой дом, скрывая старые следы. (雨没空宅隐旧痕。）

На третьем часу езды верхом Гуан Фэн почувствовал что-то неладное. Он давно научился чувствовать преследование или скрытую слежку. В этот раз это чувство его не покидало от тех самых развалин. Он пытался отследить, откуда она могла вестись, но преследователь был крайне скрыт. А, может, их было несколько.

Мог ли это быть кто-то из того места или за ними следят люди Князя Пустоши？

— Хэй, Гуай Шао.

— Да?

— Следи лучше за Принцами.

— Ты...

— Меня не покидает чувство, что за нами кто-то уже очень долго следует. Я не могу отследить их. Значит, они крайне подготовлены.

К вечеру начался дождь. Сперва потянуло сыростью, и воздух стал плотным, как невыстиранный шёлк. Тучи наползали со стороны гор, свинцово-сизые, с прожилками багрянца на закате. Когда первые капли упали на пыльную листву, Гуан Фэн уже вёл отряд к поместью.

Оно возникло из сумерек внезапно, словно выплыло из серой дымки. Высокая стена, некогда беленая, теперь покрылась разводами. Ворота, обитые медью, распахнуты настежь — створки висели криво, на одной петле, и ветер раскачивал их с протяжным, жалобным скрипом. За ними угадывался двор.

Гуан Фэн спешился первым, положил ладонь на рукоять Мэнле. Глаза его обежали двор. обломки каменных светильников, покосившаяся беседка, пруд, затянутый ряской, которая как-то странно выглядела. От воды пахло тиной и чем-то сладковатым — то ли гниющими цветами, то ли разлитым когда-то вином, которое так и не выветрилось за годы.

— Что там? — Расслабленно спросил Синь Хуа.

— Ваше Высочество, держитесь за нами.

— Что это за место?

— Здесь жила семья Фяо, — негромко проговорил он, обращаясь больше к себе, чем к спутникам. — Поставщики рабов для дворца. Лет десять назад их имя гремело по всей Пустоши. А теперь... — он обвёл взглядом запустение. — Теперь только ветер гуляет по залам.

Синь Хуа, подойдя, провёл пальцем по стене у входа. Штукатурка осыпалась под касанием, обнажив старую кладку. Пыль осела на пальцах серым налётом.

— Унылое место, — заметил он с лёгкой брезгливостью, стряхивая её. — И мы остановимся здесь?

— Дождь будет лить до утра, — ответил Гуан Фэн, вглядываясь в небо. — Здесь хотя бы есть крыша над головой. Вообще ваш отец проложил другой маршрут, с гостиницами на каждой стоянке, но Ваше Высочество...

— Я помню, что я сказал. — Синь Хуа даже не обернулся, разглядывая выцветшую фреску на стене — остатки изображения пионов и райских птиц. — Это мои будущие владения. Почему я не могу ходить там, где вздумается?

Они вошли внутрь. В главном зале царил хаос: тяжёлые дубовые столы опрокинуты, резные стулья разбросаны, ширмы, некогда расписанные сценами осенней охоты, валялись на полу, прорванные в нескольких местах. Слой пыли покрывал всё толстым серым сукном.

Гуан Фэн двинулся осматривать комнаты. Пол под ногами поскрипывал, кое-где доски провалились, открывая тёмные провалы подпола. В одной из боковых комнат он заметил следы недавнего пребывания. Угли в очаге ещё не совсем остыли, на полу валялись объедки, а в углу стояла опрокинутая чайная чашка с остатками заварки.

«Кто-то был здесь совсем недавно. И ушёл в спешке».

Он нахмурился, но продолжил осмотр. В спальне хозяйки, где ещё угадывались остатки былой роскоши — истлевший полог над кроватью, расшитый серебряными нитями, тусклое зеркало в резной раме, — он заметил на полу обрывок бумаги. Поднял. Это был край полотна, обгоревший по краям, но несколько иероглифов сохранились: «осень» и «генерал».

«Генерал осени? В Пустоши такого звания не носил никто. Семья Фяо всегда торговала рабами, к военным делам отношения не имела. Может, это кто-то из людей? Но почему тогда иероглифы выглядят как часть картины?»

Он спрятал обрывок в складках одежды и хотел двинуться дальше, но увидел побледневшего Эшэ. Его брови нахмурились. Он подошёл к нему и приложил ладонь к его лбу.

Лоб горел, хотя в коридорах поместья стояла промозглая сырость. Кожа под пальцами была сухой и горячей. Жар шёл изнутри, глубокий, изматывающий, тот, что не сбить простым отваром.

— Ты горячий. Тебе нужно отдохнуть.

— Я в порядке. — Эшэ отмахнулся, но жест вышел вялым, неубедительным. — Не стоит беспокойств.

— Эшэ...

— Я в порядке. — Голос его стал резче, в изумрудных глазах мелькнуло раздражение.

— Ты не сможешь защищаться в таком состоянии.

— А ты не защитишь меня по старой дружбе?

Гуан Фэн замер. Потом сжал челюсть, помолчал мгновение, потом перевёл взгляд на Гуай Шао.

— Гуай Шао, разведи пока костёр. Я ещё осмотрюсь.

— Да.

Гуан Фэн уже двинулся в коридор, когда за спиной раздалось:

— Гуан Фэн, я пойду с тобой.

— Эшэ...

— Я пойду проверю пристройки. — сказал Эшэ.

— Будь осторожней.

Эшэ Лин вышел во двор и направился к пристройкам. Дождь хлестал по лицу, но он не замечал — жар, полыхавший внутри, казалось, выжег все чувства. Раны на руке, которые Гуай Шао старательно перевязал, теперь горели и щипали, по телу то и дело пробегала дрожь. Он сжал зубы и вошёл в полуразрушенную пристройку.

Здесь пахло прелым зерном. Эшэ обвёл взглядом стены и вдруг заметил на одной из балок, что что-то висит. Он подошёл ближе — это была деревянная табличка, какие обычно вешают в храме предков, с вырезанным именем: «Ло Ифэн».

Пальцы, коснувшись дерева, ощутили гладкость старого лака. Табличка явно была не новая, но и не старая — лет двадцать-тридцать. Кто и зачем прибил её здесь? Эшэ сорвал табличку со стены, сунул за пазуху и вышел под дождь.

Вернувшись в зал, где Гуай Шао уже хлопотал над костром, он застал Гуан Фэна. Тот только что вошёл с другой стороны.

— Нашёл что-то? — спросил Гуан Фэн, заметив, как Эшэ достаёт из-за пазухи табличку.

Эшэ молча передал её. Гуан Фэн повертел в руках, вглядываясь в иероглифы.

— Ло Ифэн? — переспросил он задумчиво. — В родословной семьи Фяо такого имени нет. Но табличка явно родовая — видишь, снизу вырезан знак «лотос», это их фамильный герб. Странно...

— Возможно, кто-то подбросил или обронил, когда здесь всё крушили.

— Обронил? — Гуан Фэн покачал головой, чувствуя, как жар застилает глаза. — Кто будет носить с собой родовые таблички? На главной вывеске всё ещё написано, что это поместье семьи Фяо. Тогда кто такой Ло Ифэн?

— Есть ли нам до этого дело? Мы остановились здесь всего на одну ночь.

— Если здесь творился беспредел, я обязан доложить Князю Пустоши. Этот род был главным поставщиком рабов во дворец много лет... Ладно, иди к Принцу, отдохни. Я ещё осмотрюсь.

Эшэ шагнул было к двери, но Гуан Фэн окликнул его:

— Эшэ...

Тот остановился, не оборачиваясь.

— Постарайтесь не убить друг друга, пока меня нет.

Губы Эшэ тронула кривая усмешка, но он ничего не ответил и вышел.

В главном зале уже пылал костёр. Гуай Шао, ловко орудуя найденными в пристройках досками и ветками, развёл огонь прямо в очаге — старом, почерневшем от копоти, но всё ещё исправном. Пламя весело потрескивало, отбрасывая тёплые блики на стены, и в зале сразу стало уютнее. Он расстелил походные лежанки с двух сторон от очага, разложил припасы, поставил чайник греться.

— Второй принц, — обратился он, завидев входящего Эшэ. — Я всё приготовил. Если хотите, есть чай и еда. Ваше спальное место вон там, у стены.

Эшэ перевёл взгляд на аккуратно разложенную постель. Поверх грубого одеяла лежала чистая наволочка, набитая сухой травой, вместо подушки. Гуай Шао даже успел нарвать полыни и разложить по углам, чтобы отвадить ночных насекомых.

— Спасибо, — неожиданно мягко выдохнул Эшэ. На мгновение на его осунувшемся, бледном лице появилось выражение, похожее на благодарность, и даже тень улыбки тронула уголки губ. Но тут же, поймав на себе пристальный взгляд Синь Хуа, сидевшего у костра, он отдёрнулся, и лицо его вновь окаменело.

Гуай Шао перехватил этот взгляд и поёжился. Взгляд Наследного принца был тяжёлым, испытующим, будто тот решал для себя какую-то сложную задачу.

— Возможно, вам стоит ещё раз обработать раны, — сказал Гуай Шао, стараясь говорить ровно, но голос предательски дрогнул под этим взглядом.

Эшэ покосился на него, потом на Синь Хуа. Тот демонстративно фыркнул, поджал губы и отвернулся к огню.

— Только быстро, — бросил Эшэ и тяжело опустился на свою лежанку.

Гуай Шао тут же подскочил, присел рядом на корточки, осторожно взял его руку и принялся развязывать бинты. Эшэ сидел неподвижно, устремив взгляд в пляшущее пламя. Даже когда с запёкшейся раной отодрался кусок присохшей ткани, обнажив воспалённую плоть, он не поморщился. Только желваки на скулах обозначились резче.

А вот Гуай Шао едва сдержал крик. Увидев, во что превратились неглубокие порезы — кожа вокруг них покраснела, вздулась, сочилась сукровицей, — он побелел, стиснул зубы до скрежета и поднял глаза на Эшэ. Тот ничего не сказал, только чуть нахмурился и прикрыл веки — длинные ресницы отбрасывали тени на впалые щёки.

Гуай Шао работал быстро, но бережно. Промыл раны тёплой водой из чайника, присыпал порошком из своей походной аптечки — мать-и-мачеха, подорожник, ещё какие-то корешки, мелко истолчённые, — и забинтовал свежей тканью. Пальцы его дрожали, но он старался не причинять боли.

— Раны неглубокие, — проговорил он, закончив. — Но почему-то заживление идёт очень медленно. Возможно... — он запнулся, боясь произнести это вслух, но всё же договорил: — Из-за отсутствия ци.

Эшэ едва заметно дёрнулся. Потом медленно открыл глаза, и в их изумрудной глубине мелькнуло что-то горькое. Усмехнулся — одними уголками губ, безрадостно.

— Я оставил несколько мазей, — поспешно добавил Гуай Шао. — К утру должно стать легче. Вот ещё чай, выпейте, это восстановит силы.

Он протянул чашку — простую, глиняную, но чисто вымытую. Пар вился над поверхностью, пахло мятой и медом.

Эшэ взял чашку, но пить не стал. Посмотрел на Гуай Шао, потом перевёл взгляд в темноту коридора.

— Сходи за Гуан Фэном. Его давно нет.

— Но!.. — Гуай Шао вскинулся, бросив быстрый тревожный взгляд на Синь Хуа.

Он уже представил, что по возвращению он найдёт здесь труп. Или два трупа. Каким бы Эшэ Лин не был немощным, убить он мог, даже Прямиком из могилы. Да Гуан Фэн голову ему оторвёт, если он оставил Синь Хуа без присмотра.

— Иди, — повторил Эшэ ровно. — И возвращайтесь скорее.

Гуай Шао сжал в кулаке остатки бинтов, поколебался мгновение, но, встретившись с ледяным спокойствием изумрудных глаз, понял: спорить бесполезно. Он поднялся, поклонился обоим принцам и почти бегом бросился в коридор.

Стук его шагов затих в глубине дома. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением дождя за окном и треском поленьев. Синь Хуа долго молчал, глядя в огонь, потом, не поворачивая головы, спросил:

— Такой изящный способ меня убить без свидетелей?

Эшэ Лин даже бровью не повёл.

— Яд с твоего клинка уже проник во внутренние органы. Чего ты добиваешься? — усмехнулся он, не разжимая губ.

Синь Хуа замер. Медленно, очень медленно повернул голову и уставился на него.

— Когда ты узнал? — голос его сел, потерял привычную бархатистость.

— С первых секунд. Обычные заточки так не пахнут.

— Почему никому не сказал?

— Умереть будет проще, чем следовать за тобой.

Синь Хуа смотрел на него, и в глазах его мешались изумление, неверие и что-то ещё, чему он сам не мог подобрать названия. Эшэ Лин сидел, откинувшись на скатку одеяла, и казался совершенно спокойным. Только дыхание было чуть чаще обычного, да на лбу выступила испарина — жар делал своё дело.

— Твои навыки поистине поражают, Эшэ Лин. — Синь Хуа покачал головой. — Я тебя недооценивал.

Эшэ Лин не ответил. Он с усилием поднялся, и Синь Хуа невольно напрягся, но этот демон даже не взглянул в его сторону. Перешёл на свою лежанку, лёг, натянул одеяло до подбородка и повернулся спиной к огню.

— Ты знаешь про яд и ничего не делаешь. — Синь Хуа всё не мог успокоиться. — Ты воистину безумен, Эшэ Лин.

Тот не ответил. Только плечи чуть заметно поднялись и опустились.

Синь Хуа ещё долго сидел, глядя на его неподвижную спину. Потом, словно приняв какое-то решение, тоже лёг, отвернувшись к стене. Огонь тихо потрескивал, дождь за окном не стихал. Вскоре дыхание обоих стало ровным — они спали.

Гуай Шао бежал по тёмным коридорам, спотыкаясь о мусор и разбитые доски. Дождь хлестал в разбитые окна, ветер завывал в щелях, но он не замечал ничего, кроме стука собственного сердца. Нашёл Гуан Фэна в дальней комнате. Тот стоял на коленях, разгребая груду обгоревших бумаг.

— Гуан Фэн! — выдохнул Гуай Шао.

Гуан Фэн вскочил, глаза его вспыхнули.

— Что случилось?! Почему ты здесь, а не с ними?!

— Эшэ послал...

— Эшэ послал?! — Гуан Фэн схватил его за плечи, встряхнул. — Гуай Шао, ты с ума сошёл?! Эшэ убьёт принца, и мы даже звука не услышим!

Он рванул обратно так быстро, что Гуай Шао едва поспевал за ним, хватая ртом мокрый воздух. Когда они влетели в зал, Гуан Фэн замер на пороге, готовый к самому худшему.

И застыл.

Двое у костра лежали каждый на своей лежанке, отвернувшись друг от друга, и спали. Пламя мирно лизало поленья, отбрасывая на стены тёплые блики. Дождь за окном шуршал ровно. Где-то отдалённо слышался гром.

Гуан Фэн перевёл дух. Прислушался к дыханию обоих — ровное, глубокое. Только тогда он позволил себе расслабиться.

— Не делай так больше, — выдохнул он, обращаясь к Гуай Шао, но в голосе уже не было гнева, только усталость.

Гуай Шао, всё ещё тяжело дыша, посмотрел на него. В свете костра лицо Гуан Фэна казалось высеченным из тёмного нефрита — резкие скулы, прямая линия губ, и только в глазах, обычно бесстрастных, сейчас что-то плескалось.

— Шуянь... — тихо позвал Гуай Шао, и в этом имени, произнесённом шёпотом, было столько нежности, сколько он не осмеливался вкладывать при других. — Ты действительно веришь, что Эшэ способен убить принца?

Гуан Фэн не ответил. Только поджал губы и опустился на свою лежанку, устало проведя ладонью по лицу.

— Я спать, — тихо сказал он, натягивая одеяло.

Гуай Шао постоял ещё мгновение, глядя на него. Потом перевёл взгляд на спящих принцев, на тихо тлеющие угли, на мокрое окно, за которым лил и лил дождь, и тихо, стараясь не шуметь, лёг на своё место. Прислушался к дыханию Гуан Фэна. Оно уже стало ровным, спокойным. И только тогда позволил себе закрыть глаза.

Ускользнувшая сквозь пальцы правда. (从指缝间溜走的真相。）

Ночь в поместье Фяо тянулась медленно. Дождь не стихал ни на миг. Он барабанил по черепице, стекал по бумаге мутными потоками, заливал двор, превращая его в подобие мелкого озера. Ветер завывал в печных трубах, гулял по пустым комнатам, хлопал рассохшимися ставнями.

Гуан Фэн не спал. Он лежал с закрытыми глазами, но тело его оставалось напряжённым. Чувство тревоги, не покидавшее его с самого утра, здесь, в этом проклятом месте, стало почти осязаемым. Оно давило на грудь, холодило затылок, заставляло пальцы непроизвольно сжиматься в кулаки даже во сне — в том полусне-полубодрствовании, в котором пребывал сейчас этот человек.

Костёр догорел. Угли тлели багровым в глубине очага, изредка вспыхивая синими искорками, когда на них падала капля, просочившаяся сквозь дырявую крышу. В зале стоял полумрак.

Гуан Фэн услышал какой-то звук.

Звук был таким тихим, что любой другой принял бы его за игру старого дома — скрип половицы, вздох оседающих балок. Но Гуан Фэн отличал шаги от любого другого шороха. Кто-то шёл по коридору. Осторожно, крадучись, ступая лишь на носки, замирая после каждого шага.

Сердце Гуан Фэна пропустило удар, потом забилось ровно и холодно, как всегда перед схваткой. Он не открывал глаз, не менял позы, только дыхание стало чуть глубже, ровнее. Он прислушивался, определяя направление.

Шаги приближались к главному залу.

Гуай Шао спал беспокойно, вздрагивая во сне, — ему снилось что-то тревожное. Принцы лежали неподвижно — Синь Хуа у стены, Эшэ Лин у входа, ближе к двери, словно даже во сне заслоняя собой остальных.

Шаги замерли у самого порога.

Гуан Фэн сквозь ресницы увидел тень. Она возникла в проёме двери, бесформенная, расплывчатая, сотканная из мрака коридора и серого отсвета дождливого неба за разбитыми окнами. Тень стояла неподвижно, всматриваясь в спящих.

Потом сделала шаг внутрь.

В ту же секунду Гуан Фэн взорвался движением. Он взлетел с лежанки. Мэнле со свистом выскользнула из ножен, рассекая воздух там, где только что была голова непрошеного гостя.

Но тень оказалась быстрее.

Она метнулась в сторону, уходя от удара с неестественной, пугающей грацией. Гуан Фэн успел разглядеть лишь смутный силуэт — закутанный в тёмный плащ с головой, мокрый от дождя, с капюшоном, надвинутым так низко, что лица не было видно совсем. И руки, сжимающие что-то у груди.

Табличка.

Гость уже держал её в руках. Должно быть, снял со стены, где Эшэ оставил её, прислонив к балке, прежде чем лечь. Теперь незнакомец пятился к двери, прижимая добычу к себе, как величайшую драгоценность.

Гуан Фэн бросился вперёд.

Но тень уже скользнула в коридор. Гуан Фэн рванул следом, перепрыгивая через обломки, сбивая плечом рассохшиеся двери. В коридоре было темно. Дождь хлестал в разбитые окна, ветер завывал, закручивая пыльные вихри. Гуан Фэн нёсся на звук — на быстрые, почти неслышные шаги, уходящие вглубь дома.

Он вылетел во двор.

Ливень обрушился на него ледяным водопадом, мгновенно промочив одежду до нитки. Гуан Фэн замер, вглядываясь в серую пелену дождя, силясь разглядеть беглеца. Двор был пуст. Только ветер раскачивал кривые створки ворот с протяжным, жалобным скрипом, да дождь хлестал по лужам, взбивая белую пену.

Гуан Фэн обежал двор, заглянул в пристройки, в конюшню, где фыркали встревоженные лошади, — никого. Словно призрак растворился в дожде, не оставив следов. Только мокрая трава была примята у порога, да на глине, превратившейся в месиво, виднелись отпечатки ног, но их тут же размывало потоками воды.

Человек ушёл. Унёс табличку.

Гуан Фэн выругался сквозь зубы — редко, но ёмко — и рванул обратно в дом. Сердце колотилось где-то в горле от злости на самого себя: упустил, дал уйти прямо из-под носа.

В зале уже всё пришло в движение.

Гуай Шао стоял на коленях возле лежанки Эшэ, трясущимися руками пытаясь нащупать пульс. Синь Хуа сидел, прижавшись спиной к стене, сжимая в руке кинжал, и глаза его, лихорадочно блестевшие в полумраке, метались от двери к окнам.

— Что случилось?! — выдохнул Гуай Шао, увидев вбегающего Гуан Фэна. — Я услышал крик, вскочил, а Эшэ...

Он не договорил. Эшэ Лин лежал на боку, скорчившись, поджав колени к груди, и мелко дрожал. Лицо его, и без того бледное, сейчас было белее полотна — ни кровинки, губы посинели, на лбу выступила испарина, крупными каплями стекавшая по вискам. Глаза закрыты, дыхание поверхностное, со свистом.

Гуан Фэн подскочил к нему, упал на колени, отодвинув Гуай Шао, приложил ладонь ко лбу. Лоб горел, но жар был какой-то странный — неровный, сменяющийся ледяным холодом.

— Эшэ! — позвал он резко, почти приказным тоном. — Эшэ, открой глаза!

Веки дрогнули, приподнялись. Изумрудные глаза смотрели мутно, с трудом фокусируясь на лице Гуан Фэна. Зрачки были расширены так, что радужка казалась тонким ободком.

— Табличка... — выдохнул Эшэ одними губами. Голос его прозвучал как шорох сухих листьев. — Он... забрал...

— Замолчи, — оборвал Гуан Фэн, хотя внутри у него всё похолодело. Эшэ попытался приподняться — видно, хотел встать, броситься следом, — но тело не послушалось. Резкая боль пронзила бок, скрутила внутренности огненным спазмом. Эшэ дёрнулся и закрыл глаза.

— Эшэ! — Гуай Шао рванулся к нему, но Гуан Фэн жестом остановил.

— Дай ему. — Голос воина звучал глухо, но твёрдо. — Сон — сейчас лучшее, что с ним могло случиться. Организм берёт своё, пытается справиться с жаром.

Он осторожно, почти бережно, поправил одеяло, укрывая Эшэ по самую шею. Потом поднялся, отряхнул мокрые колени, повернулся к остальным.

Гуай Шао смотрел на него с немым вопросом. Синь Хуа всё ещё сидел у стены, но кинжал опустил. Понял, что опасность миновала, по крайней мере на этот раз.

— Никого, — коротко бросил Гуан Фэн, отвечая на незаданный вопрос. — Ушёл. Растворился в дожде. Я обыскал двор и пристройки — пусто.

— Кто это был? — спросил Синь Хуа. Голос его звучал хрипло — то ли со сна, то ли от пережитого страха.

— Не знаю. — Гуан Фэн покачал головой. — Тень. Силуэт. Ни лица, ни особых примет. Только плащ тёмный, мокрый, и руки... бледные очень.

— Зачем ему табличка? — Гуай Шао облизнул пересохшие губы. — Простая деревяшка с именем, каких тысячи в любом храме предков.

— Не простая. — Гуан Фэн подошёл к тому месту, где Эшэ оставил табличку. На балке, куда он её прислонил, остался только влажный след — от мокрых пальцев Эшэ, когда он ставил её сюда. Сама табличка исчезла. — Это родовая табличка. Такие не валяются где попало, их хранят в семейных усыпальницах или алтарях. Кто-то принёс её сюда и прибил в этой пристройке. А теперь пришёл забрать.

— Может, это кто-то из семьи Фяо? — предположил Гуай Шао. — Вернулся за родовой реликвией?

— Тогда зачем красться ночью? — возразил Гуан Фэн. — Почему не подойти днём, не попросить? Мы бы и не отказали — нам эта табличка без надобности.

— А если это не член семьи? — подал голос Синь Хуа. Он уже оправился от испуга, и в глазах его зажглось привычное любопытство. — Если это кто-то, кто хочет скрыть связь этого Ло Ифэна с семьёй Фяо?

Гуан Фэн повернулся к нему, всматриваясь в лицо принца. Тот говорил дельно, хоть и с обычной своей ленцой в голосе.

— Ваше Высочество правы. — Гуан Фэн кивнул. — Табличка могла быть уликой. Доказательством того, что здесь, в поместье работорговцев, хранили память о человеке с воинским титулом.

— Генерал осени, — вспомнил Гуай Шао обрывок полотна, найденный Гуан Фэном в спальне. — Ты говорил, что в Пустоши такого звания не носил никто.

— Именно. — Гуан Фэн достал из-за пазухи обгоревший клочок бумаги, развернул, всмотрелся в иероглифы при свете догорающих углей. — «Осень» и «генерал». Если соединить это с именем Ло Ифэн... Возможно, это был человек со стороны. Не из Пустоши. Чужак, которого здесь почему-то чтили.

— Или боялись, — тихо добавил Гуай Шао.

— Или боялись, — согласился Гуан Фэн. — Дела работорговцев всегда грязные, и князья предпочитают не выносить это на общее обозрение. Но если здесь замешан кто-то из военных... если этот Ло Ифэн был связан с семьёй Фяо, а потом исчез... или его убили...

— Тогда тот, кто забрал табличку, заметает следы, — закончил за него Синь Хуа. — Интересно получается. Мы случайно забрели в заброшенное поместье, наткнулись на старую тайну, и тут же появляется некто, кто эту тайну охраняет.

— Не охраняет, — поправил Гуан Фэн. — Уничтожает. Если бы он хотел просто спрятать табличку, он бы её унёс давно. Но он пришёл именно сейчас, когда мы её нашли. Значит, следил за нами.

Тишина повисла в зале.

— Тот, кто следил за нами от развалин, — медленно проговорил Гуан Фэн, глядя в темноту коридора. — Я же говорил, что чувствую слежку. И вот подтверждение. Они шли за нами, видели, что мы нашли табличку, и решили действовать.

— Они? — переспросил Гуай Шао. — Думаешь, их несколько?

— Ночной гость был один. Но слежка... — Гуан Фэн покачал головой. — Слишком профессионально для одиночки. Слишком чисто. Один следит, другой ждёт в укрытии, третий подстраховывает. Так работают только обученные отряды.

— Люди Князя Пустоши? — Гуай Шао нахмурился. — Но зачем им следить за собственной стражей и наследниками?

— Не обязательно за нами. — Гуан Фэн подошёл к окну, всмотрелся в серую пелену дождя. — Возможно, они следили за поместьем. Ждали, когда кто-то придёт. А пришли мы. И нашли то, что искали они.

— Табличку?

— Или то, что с ней связано. — Гуан Фэн обернулся. — Мы нашли только кусок полотна с иероглифами и родовую табличку. Но, возможно, здесь есть ещё что-то. Тайник. Документы. Что-то, что может пролить свет на историю семьи Фяо и этого загадочного генерала.

— Надо обыскать поместье завтра с утра, — решительно сказал Гуай Шао. — Как только рассветёт.

— Нет. — Гуан Фэн покачал головой. — Надо обыскать его сейчас.

— Сейчас?! — Гуай Шао округлил глаза. — Но дождь, темно, и этот... неизвестный может вернуться с подмогой!

— Именно поэтому надо спешить. — Гуан Фэн уже подтягивал пояс, поправлял Мэнле на боку. — Пока они думают, что мы будем отсыпаться до утра. Пока уверены, что напугали нас и мы не сунемся. Ночью видно хуже, но ночью же легче заметить того, кто прячется. И легче спрятаться самому.

— Я с тобой, — тут же вскочил Гуай Шао.

— Нет. — Гуан Фэн остановил его жестом. — Ты останешься здесь с Принцами.

— Но!..

— Гуай Шао. — Голос Гуан Фэна стал жёстким. — Ты видел, в каком состоянии Эшэ. Если он очнётся и снова рванёт за мной, его сердце может не выдержать. Жар сделал своё дело, ему нужен покой. А если вернутся те люди, здесь должен быть кто-то, кто сможет защитить Наследного принца.

Гуай Шао сжал зубы, но спорить не посмел. Только кивнул, принимая приказ.

— Позови меня, если что-то изменится, — добавил Гуан Фэн уже мягче. — Я буду недалеко. Осмотрю флигели и восточное крыло, где раньше жила прислуга. Если там и был тайник, то именно там.

Он шагнул к двери, но на пороге остановился, обернулся. Взгляд его упал на Эшэ — тот лежал всё так же неподвижно, бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами.

— Присмотри за ним, — тихо сказал Гуан Фэн, обращаясь к Гуай Шао. — Он...не должен умереть.

Гуай Шао кивнул, хотя в груди кольнуло. Он знал, как много значил для Гуан Фэна этот человек — несмотря на всё, что между ними было, несмотря на годы вражды и недоверия. Эшэ Лин был частью его прошлого. Частью того, кем Гуан Фэн был когда-то.

— Я прослежу, — пообещал Гуай Шао.

Гуан Фэн исчез в коридоре, и почти сразу же шаги его затихли. Он двигался бесшумно, даже по гнилым доскам, даже в полной темноте.

Гуай Шао постоял мгновение, глядя ему вслед, потом вздохнул и вернулся к Эшэ. Опустился рядом на колени, приложил ладонь ко лбу — жар спадал, но медленно, слишком медленно. Пульс прощупывался — слабый, неровный, но был.

— Держись, — шепнул Гуай Шао, хотя понимал, что Эшэ его не слышит. — Шуянь прав. Ты не должен умереть.

Синь Хуа, наблюдавший за этой сценой со своей лежанки, хмыкнул:

— Трогательно...

Гуай Шао метнул на него быстрый взгляд, но ничего не ответил. Только подбросил в очаг несколько поленьев, раздул тлеющие угли. Пламя вспыхнуло ярче, осветив зал, и в этом свете лица спящих казались спокойными, почти безмятежными.

— Вы бы поспали ещё, Ваше Высочество, — сказал Гуай Шао, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — До утра далеко.

— А если тот тип вернётся?

— Я буду на страже.

Синь Хуа посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, потом пожал плечами и действительно лёг, отвернувшись к стене. Спал он или нет — Гуай Шао не знал, но по крайней мере вопросов больше не задавал.

Время тянулось мучительно медленно. Дождь не стихал, ветер выл, где-то в глубине дома скрипели половицы — то ли от сырости, то ли Гуан Фэн продолжал свои поиски. Гуай Шао сидел у лежанки Эшэ, время от времени проверяя его пульс и смачивая губы водой из тыквы-горлянки.

Эшэ метался во сне, бормотал что-то неразборчивое, иногда вздрагивал всем телом, и тогда Гуай Шао осторожно клал ладонь ему на плечо, успокаивая, шептал что-то успокоительное, хотя сам не знал, помогает ли это.

Гуан Фэн вернулся только под утро, когда за мокрыми окнами начало сереть небо. Он вошёл бесшумно, но Гуай Шао услышал его сразу — напрягся, обернулся, готовый к любой неожиданности.

— Ничего, — коротко бросил Гуан Фэн, стряхивая с одежды дождевые капли. Он подошёл к очагу, протянул руки к огню, и в свете пламени Гуай Шао увидел, как он устал — под глазами залегли тени, скулы заострились, губы плотно сжаты. — Обошёл всё восточное крыло, флигели, даже подвал. Ни тайников, ни документов, ничего. Если здесь и было что-то ценное, вынесли давно.

— А табличка?

— Табличка была единственным, что осталось. — Гуан Фэн опустился на свою лежанку, устало потёр лицо ладонями. — И её забрали. Мы опоздали.

— Но кто? И зачем? — Гуай Шао никак не мог успокоиться, в голове роились десятки предположений, одно страшнее другого. — Может, это люди Князя Пустоши всё-таки? Или те, кто уничтожил семью Фяо? Или...

— Или тот, кто хочет, чтобы правда о Ло Ифэне никогда не всплыла. — Гуан Фэн поднял на него глаза, и в них горел нехороший, лихорадочный огонь. — Подумай сам. Семья Фяо была главными поставщиками рабов во дворец. Рабов поставляли не только для чёрной работы, но и для... других целей. Для утех. Для тайных ритуалов. Для опытов.

Гуай Шао побледнел.

— Ты думаешь, этот Ло Ифэн...

— Я ничего не думаю, — перебил Гуан Фэн. — Я только предполагаю. Генерал Осени. Такого звания нет в Пустоши. Но оно могло быть там, откуда пришли рабы. За морем. В землях, которые мы называем Южными островами. Там другие титулы, другие обычаи. Если Ло Ифэн был генералом оттуда, а потом оказался в рабстве... или, наоборот, приехал как наёмник... и его убили...

— Тогда семья Фяо могла хранить его родовую табличку как трофей, — подхватил Гуай Шао. — Или как напоминание.

— Или как доказательство. — Гуан Фэн покачал головой. — Доказательство того, что они убили важную шишку. Если это так, то тот, кто забрал табличку, — либо потомок Ло Ифэна, желающий похоронить память о нём с почестями, либо тот, кто хочет скрыть само убийство.

— Князь Пустоши? — выдохнул Гуай Шао.

— Не обязательно. — Гуан Фэн отвёл взгляд. — Князь Пустоши умён. Если бы он хотел скрыть убийство, он бы уничтожил всё поместье дотла, а не оставил его гнить. Нет, здесь кто-то другой. Кто-то, кто не имеет власти, но имеет интерес.

Они замолчали, глядя на огонь. Дождь за окном стихал, переходя в мелкую морось. Небо светлело, и в этом сером рассветном свете поместье казалось ещё более жутким, ещё более мёртвым.

— Что будем делать? — спросил Гуай Шао тихо.

— Ничего. — Гуан Фэн пожал плечами. — Наша задача — доставить Принцев в целости. Табличка — не наше дело. Если кто-то так хочет её заполучить, пусть забирает. Нам она ни к чему.

— Но Эшэ...

— Эшэ очнётся, и я ему скажу то же самое. — Голос Гуан Фэна стал жёстче. — Мы стража. Наша работа — защищать, а не расследовать старые преступления.

Гуай Шао хотел возразить, но промолчал. Он понимал, что Гуан Фэн прав — по крайней мере, формально. Табличка, ночной гость, загадочный генерал — всё это звенья одной цепи, и они, сами того не желая, в эту цепь вплелись.

Эшэ пошевелился во сне, тихо застонал. Гуан Фэн мгновенно оказался рядом, приложил ладонь к его лбу, вслушиваясь в дыхание.

— Жар спадает, — сказал он с облегчением. — К утру очнётся.

— Ты ему расскажешь?

— Придётся. — Гуан Фэн посмотрел на бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на капельки пота на висках. — Он имеет право знать. Это он нашёл табличку, он её принёс. И если для него это важно...

Он не договорил, но Гуай Шао понял.

— Я поохраняю, — сказал Гуай Шао. — Ты отдохни.

Гуан Фэн кивнул, но ложиться не стал. Так и сидел у лежанки Эшэ, глядя на огонь, на серый рассвет за окном, на спящих принцев.

— Гуай Шао, — позвал он тихо.

— Да?

— Завтра, когда Эшэ очнётся и немного придёт в себя, мы уходим. Несмотря на дождь, несмотря ни на что.

Шаг за грань, где гордость стоит жизни.(迈过界限，骄傲的代价是性命。)

Дорога, петляя, уходила всё выше в горы. Путь продолжился, но атмосфера между ними стала ещё более напряжённой. Эшэ ехал чуть позади. Держался в седле он ровно, даже слишком ровно для человека, который ещё этим утром находился в беспамятстве. Синь Хуа же возглавлял отряд. Наследный принц, вопреки обыкновению, не жаловался на тряску и не просил привала. Он всматривался в серую дымку впереди и что-то напевал себе под нос.

Гуай Шао придержал коня, пропуская вперёд Синь Хуа и Эшэ, и поравнялся с Гуан Фэном. Тот ехал молча, вполуха слушая, как ветер треплет гриву его лошади, и краем глаза отслеживая каждого всадника.

— Гуан Фэн, — негромко позвал Гуай Шао, стараясь, чтобы ветер не унёс его слова раньше времени.

— Что? — Гуан Фэн повернул голову. Лицо его, обветренное после ночной вылазки, выглядело усталым, но взгляд оставался цепким.

— Думаешь, те люди, что были в том поместье, отстали от нас? — Гуай Шао говорил тихо, поглядывая на принцев, едущих впереди. — Или им что-то надо ещё?

Гуан Фэн некоторое время молчал, вслушиваясь не столько в вопрос, сколько в тишину позади них, в шорох осыпающихся под копытами камней. Лошадь под ним всхрапнула, переступая через крупный валун.

— Когда я первый раз увидел ту табличку, мне показалась она знакомой, — наконец произнёс он, и голос его прозвучал глухо, почти задумчиво. Так он говорил редко — только когда сам пытался сложить разрозненные куски в единую картину.

— Что ты имеешь в виду? — Гуай Шао нахмурился, вглядываясь в профиль человека напротив.

— У меня хорошая память на имена. — Гуан Фэн прищурился, глядя на серые пики вдалеке. — То имя я видел внизу, в пещерах заброшенного храма. Видел его лишь краем глаза. — Он помолчал, будто заново переживая тот момент. — Там были цепи с двадцатью семью трупами. Но одно место было пустое. Я нашёл там живого человека. Он висел отдельно.

Гуай Шао почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к горному ветру. Он вспомнил рассказ Гуан Фэна о той пещере, о страшной находке.

— Думаешь, это мог быть он? — спросил Гуай Шао, понизив голос почти до шёпота.

— Все стены около тех людей были исписаны их именами. — Гуан Фэн покачал головой. — Там, где висел этот человек, не было ни одного имени.

— Кто-то его перевесил? — Гуай Шао облизнул пересохшие губы.

— Думаю, что да.

Дорога пошла круче, лошади перешли на шаг, осторожно перебирая ногами на осыпающемся краю. Где-то внизу, в тумане, шумела вода — горная река пробивала себе путь среди валунов. Гуай Шао покосился на Эшэ, едущего впереди. Тот сидел в седле прямо, но слишком неподвижно.

— К тому же он был жив, — продолжил Гуан Фэн, возвращая его внимание. — Какой человек, даже самый сильный заклинатель, продержится столько лет без еды и воды? За ним явно следили.

— Хочешь сказать, между ним и семейством Фяо есть какая-то связь? — Гуай Шао перевёл взгляд на Гуан Фэна.

— Возможно. — Гуан Фэн пожал плечами. — Пока что это только догадки. Мы совершенно случайно забрели в те места. — Он обернулся, окинув взглядом извилистую тропу позади них, уходящую в туман. — Я думаю, слежка будет продолжаться. Так что следи за принцами.

Гуай Шао кивнул, принимая приказ. Он тронул поводья, собираясь обогнать Гуан Фэна и занять своё место ближе к Синь Хуа, но на мгновение задержался.

— Гуан Фэн, мне не нравится состояние Второго Принца. С ним что-то не так. Эти раны... Разве они могут на столько сказаться на таком демоне, как он?

Гуан Фэн не ответил. Только чуть тронул коня, уходя вперёд. Гуай Шао вздохнул и пристроился следом.

Эшэ Лин ехал практически неподвижно. Его лицо, обычно столь выразительное в своей ярости, теперь напоминало застывшую маску.

Он опустил взгляд на ладони, линии которых казались вдруг чужими.

— Эшэ... С тобой всё хорошо? — Гуай Шао выдохнул его имя, словно перебирая пальцами по краю открытой раны.

В ушах у Эшэ возник гул, словно в них вонзили иглы. Этот гул заглушал все прочие звуки, оставляя лишь приглушённый, сбивчивый стук собственного сердца где-то в горле. Он будто смотрел сквозь бамбуковую трубку, в конце которого плясало насмешливое лицо Синь Хуа. Запечатанная Ци в его теле взбурлила, заставляя конечности мелко и беспорядочно дрожать. Он почувствовал, как в горле подкатывает тошнота, поднимаясь из самого даньтяня.

— Занятно, — протянул Синь Хуа, медленно обводя взглядом троицу, — вы оба смотрите на него, как на раненого зверя. А он, между прочим, сам бросился на клинок. Теперь его настигла кара.

— Ты — клинок, — прошипел он, голос хриплый, будто его горло перетянуто веревкой — Ты... пустота в его обличье.

Синь Хуа рассмеялся. Звук был коротким и сухим, точно треск ломающейся кости.

— О! — Он развернул коня, игнорируя предостерегающий взгляд Гуан Фэна. — Но если я пустота, то ты что? Тень, цепляющаяся за нечисть?

Гуай Шао не выдержал. Его сердце, переполненное болью, вытолкнуло наружу всё накопившееся:

— Ваше Высочество, не надо! — и тут же он сглотнул ком в горле, испугавшись собственной дерзости. — Он... он не в себе. Пощадите! Давайте продолжим путь!

— Эшэ, через четверть часа привал...— Гуан Фэн обратился к юноше. В его обычно твёрдом голосе прозвучала несвойственная ему мягкость

—...

Эшэ посмотрел в глаза Гуан Фэну, а после мир опрокинулся.

Голова закружилась с такой неистовой силой, будто треснул череп.

Глотка сжалась в болезненном спазме, перехватывая дыхание.

Он инстинктивно, с силой, вцепился пальцами в собственную грудь, пытаясь вырвать из нее эту давящую пустоту. Вдох превратился в хриплый, беспомощный звук.

Его лицо стало мертвенно-бледным.

Веки тяжело опускались.

В этот момент он казался не Принцем демонов, а всего лишь израненным, перепуганным смертным, заглянувшим за грань.

Гуан Фэн успел подхватить Эшэ, едва тот начал оседать в седле. Тело юноши обмякло. Холодный пот смешался с пылью на его лбу. Гуай Шао спрыгнул с коня, запутавшись в стременах. И бросился помогать. Но Гуан Фэн уже прижал Эшэ к себе, резко отстранившись от других. Его пальцы впились в плечо юноши слишком сильно, словно через боль пытаясь вернуть ему сознание.

— Эшэ! — прошипел он, игнорируя насмешливый вздох Синь Хуа. — Опомнись! Ты не должен падать!

Но Эшэ лишь слабо дрогнул. Его дыхание стало поверхностным и прерывистым. Именно в этот момент Гуан Фэн заметил чёрные полоски, которые тянулись от его груди к шее.

«Яд?»

— Дай ему воды, — пробормотал Гуай Шао суетясь у седла, но Синь Хуа перехватил тыкву раньше.

— Зачем? — Принц покачал сосуд перед собой, словно наблюдая за игрой света. — Пусть прочувствует до конца, каково это быть разбитым.

Гуан Фэн резко выпрямился, не выпуская Эшэ из рук. Его глаза метнули в Синь Хуа.

— Что это за яд?!

«Яд?»

Гуай Шао расширил глаза. Как он раньше не понял?!

Тишину разорвал хриплый смех Эшэ. Он приоткрыл глаза. Взгляд был затуманен.

— Не... защищай... — прошептал он, цепляясь за плащ Гуан Фэна. — Я сам...

Синь Хуа наблюдал, как тень удовлетворения скользнула по его лицу.

— Вот видите? — Он сделал шаг вперёд, разрывая круг молчания. — Даже в полумраке он ненавидит вашу жалость. Этот яд всего лишь маленький урок. Эшэ Лин слишком гордый, чтобы подчиняться по доброй воле.

— Так всё это время... — Гуай Шао ужаснулся.

— Он знал. Знал и не сказал вам. Не счёл нужным. Теперь расплачивается за свою гордость. — Он открыл сумку и достал другую тыкву-горлянку. — Здесь противоядие. Поклянись, что будешь меня слушать. И я отдам её тебе.

— Ваше Высочество, Второй Принц — незаменимый член нашей группы. К тому же... К тому же он ваш брат. Если он умрёт...

— Если он умрёт, это будет уроком ему и другим.

Гуан Фэн не выдержал.

Резким движением вырвал флягу из рук Синь Хуа. И приподняв голову Эшэ, осторожно коснулся краем к его губам.

Внутри всё перевернулось.

Желудок сжался в тугой, болезненный узел.

Леденящий пот выступил на лбу и спине, словно его окутали пронизывающим до костей ци иньского ветра. Руки онемели. Пальцы перестали слушаться. Он с трудом удерживал равновесие.

— Не теряй сознание...

Но слова застряли в горле, когда Эшэ вдруг бессознательно вцепился в его руку. Глаза юноши расширились, зрачки поглотили остатки света.

— Они все ушли, — выдохнул он.

Гуан Фэн резко дёрнул его за плечо, заставив встретиться взглядом.

— Ты жив. Это единственное, что важно.

— Везите его, — бросил он через плечо, внезапно потеряв интерес. — Мёртвым он мне не интересен.

Гуан Фэн, стиснув зубы, поднял Эшэ на своего коня, прижимая его спиной к своей груди. Тело юноши было холодное. Но где-то внутри, под рёбрами, всё ещё билось что-то упрямое.

— Держись, — прошептал он, наклоняясь так, что губы почти коснулись уха Эшэ. — Иначе я убью тебя сам.

Проснулся Эшэ от того, что череп внутри будто распирали бамбуковыми клиньями. Всё нутро будто вывернуло наружу. На место внутренностей насыпали раскалённого пепла. Горечь в горле стояла такая, словно он наглотался желчи. Боль пульсировала в висках, отдаваясь глухим гулом в ушах.

Ладонь дрогнула, коснувшись виска. Две холодные дорожки, высохшие у подбородка, но ещё липкие у глаз. Он повернул голову. Песок под шеей скрипел. Справа, в ореоле дрожащего пламени, сидел Гуан Фэн. Палка в его руках методично ворошила угли, выбивая из них искры. Огонь шипел, пожирая последние щепки. За спинами спящих Синь Хуа и Гуай Шао глухо храпели кони, увязанные в темноту.

— Ты проснулся? — Голос Гуан Фэна был грубым, как скрип камня о камень. — Этот яд повредил достаточно органов. О чем ты вообще думал?

Гуан Фэн не обернулся, но плечи напряглись от злости. Взгляд его скользнул по Эшэ Лину и вернулся к огню, который уже гас, оставляя лишь багровые прожилки в чёрном сердце костра. Эшэ приподнялся на локти. Плащ, наброшенный на него, сполз, обнажив бэйцзы с разорванным воротом. Там, на ключице, тускло блеснул старый шрам — тонкая нить, сшившая кожу неровным швом.

— Спасибо, — выдохнул он.

Гуан Фэн резко дернул палкой. Костёр взорвался фейерверком золотых искр. На миг его лицо осветилось: жёсткий овал, брови, сведённые в вечную складку гнева, и глубокие морщины у рта, которых не было десять лет назад.

— Тебе не за что меня благодарить. — Он бросил палку в огонь. Пламя на мгновение ожило, осветив на его запястье тусклый браслет с потёршейся гравировкой. — Я делаю это из-за него. И ты это знаешь.

— Да, — прошептал он.

Порыв подхватил пепел от костра, закрутил в вихре. На миг между ними проплыл силуэт. Силуэт с плечом, прислонившимся к Эшэ слева, и смехом, от которого когда-то теплело даже в холодные зимы. Теперь же справа была лишь пустота. Он невольно потянулся рукой туда, где когда-то чувствовалось тепло плеча, но коснулся лишь холодного ночного воздуха.

— Ты всё ещё хранишь его заточку, — вдруг бросил Эшэ, не глядя. Его пальцы сжали край одежды — там, под тканью, у груди лежал узкий клинок. Тот самый подаренный им обоим в день шестнадцатилетия третьего.

Только что взятая новая палка в руках Гуан Фэна надломилась с сухим треском.

— А ты всё ещё носишь шрам от меча, — отрезал он, целясь взглядом в тонкий рубец над ключицей Эшэ. Тот инстинктивно прикрыл его ладонью, будто рана кровоточила вновь.

— Он бы ненавидел нас за это, — Эшэ позволил фразе повиснуть в воздухе.

Гуан Фэн вскинул голову. В его глазах впервые за годы мелькнуло что-то живое.

— Не смей говорить, как он бы. Ты потерял это право, когда... — он резко вдохнул.

— ...когда остался жив вместо него? — Его пальцы вцепились в песок, словно пытаясь удержать то, что рассыпается десятилетиями.

Огонь погас внезапно, будто кто-то дунул из прошлого. Гуан Фэн встал, отряхивая колени с неестественной тщательностью.

— Утром двинемся к перевалу. Если снова вспылишь, то помогать не стану... Преди в себя, Эшэ Лин. Прошлое мертво. Он больше не тот, кем был. И больше им не будет. Не привязывайся. Тебя это погубит.

Он сделал шаг прочь от кострища, затем второй. Его силуэт начал растворяться в мраке. Слова, которые он только что произнёс, висели в воздухе ядовитой дымкой. Но спина, обращённая к Эшэ, отчаянно горела огнем предательства. Гуан Фэн почти ушёл, но в какой-то момент замер. Сжал кулаки так, что кости захрустели. И резко, почти яростно, развернулся.

Он не сказал ни слова, когда вернулся к остывающим углям. Не глядя на Эшэ, тяжко опустился на землю рядом, на том же самом месте. Расстояние между их плечами можно было измерить холодом. Он откинул голову на скалу, закрыл глаза, изобразив усталость.

Минуту, другую царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь шипением последнего уголька. Затем он почувствовал едва уловимое движение. Сначала лёгкое прикосновение ткани к его руке. Потом вся тяжесть Эшэ, медленная, нерешительная, обрушилась на его плечо.

Эшэ не издал ни звука. Он просто уткнулся горячим лбом в плечо Гуан Фэна, будто это была единственная твердыня в рушащемся мире. Его дыхание просачивалось сквозь ткань одежды. И тогда Гуан Фэн почувствовал мелкую, неконтролируемую дрожь. Она пробежала по плечу Эшэ и отозвалась ледяной волной в его собственной груди.

Гуан Фэн не шевельнулся. Не открыл глаз. Но его собственное дыхание на миг замерло. Его челюсти сжались. А пальцы сами собой впились в колени, сдерживая ответный порыв обхватить плечи Эшэ и остановить эту предательскую дрожь, выдающую всю бездну отчаяния. Под тяжестью дрогнула маска равнодушия.

— Эшэ, — голос Гуан Фэна прозвучал хрипло, сдавленно, словно ему самому не хватало воздуха. — Это было глупо. Не принимать противоядие раньше. Чего ты добиваешься?

Эшэ, как всегда молчал.

— Я с тобой говорю. — Гуан Фэн открыл глаза и толкнул плечом его голову. — Чего ты добиваешься, позволяя ему травить себя? Хочешь доказать, что тебе больнее всех?

— Я ничего не доказываю. — Голос Эшэ был тихим, почти неслышным, приглушённым тканью одежды Гуан Фэна. — Я просто устал.

— Устал? — Гуан Фэн усмехнулся — горько, безрадостно. — Ты устал? Думаешь, мне легко тащить вас всех через эти горы? Думаешь, Гуай Шао в восторге от того, что он нянька для двух принцев, которые готовы перегрызть друг другу глотки?

— Тогда оставь меня, — выдохнул Эшэ. — Не тащи. Дай умереть. Это проще.

Гуан Фэн дёрнулся от злости. Его рука, до этого неподвижно лежавшая на колене, взметнулась и схватила Эшэ за плечо — больно, до хруста, заставляя того поднять голову и встретиться взглядом.

— Ты сам его тогда не остановил. Сам пожелал, чтобы он стёр себе память. Ты не имеешь права на него злиться. И ты это знаешь.

Эшэ замер. Его плечо под пальцами Гуан Фэна напряглось от боли. Изумрудные глаза, только что мутные и больные, вдруг вспыхнули растерянностью и болью. Правдой, в которую он не хотел верить.

Он медленно, очень медленно закрыл глаза. Ресницы дрогнули, на щеках обозначились тени — казалось, эти слова выпили из него последние силы.

— Если он тебя захочет прирезать за это, я не буду его останавливать больше, — продолжил Гуан Фэн, не отпуская плеча, но хватка стала чуть слабее. — Но тогда зачем эти два года? Зачем та бессмысленная смерть? Ты делаешь те же ошибки.

— Не тебе мне это говорить! — Эшэ дёрнулся, пытаясь вырваться, но сил не хватило. Голос его сорвался на хрип.

— Мне! — Гуан Фэн притянул его ближе, заставляя смотреть в глаза. В его собственном взгляде плескалась такая ярость, что любой другой отшатнулся бы. Но Эшэ только смотрел — затравленно, отчаянно. — Твоя гордость тебя погубит, Эшэ. Перестань думать, что все тебе желают смерти.

— Я так не думаю.

— Не думаешь? — Гуан Фэн усмехнулся, но усмешка вышла кривой и болезненной. — Тогда почему ты каждый раз лезешь под удар? Почему позволяешь ему травить себя, вместо того чтобы просто сказать нужные слова? Гордость, Эшэ. Только гордость. Ты готов умереть, но не готов признать своё поражение. Даже перед ним.

Эшэ молчал. Только смотрел куда-то в сторону, в темноту, где спали остальные.

— Ты даже не выслушал тогда Синь Хуа, — вдруг тихо сказал Гуан Фэн.

— Там нечего было слушать. — Голос его прозвучал глухо, почти безжизненно. — Я всё видел.

— Видел? — Гуан Фэн покачал головой. — Видел, как и в тот раз с Ся Иньхуа.

При этих словах Эшэ побелел так, что даже в темноте стало заметно. Он открыл рот, чтобы возразить, но Гуан Фэн жестом остановил его.

— Только глаза порой обманывают, — продолжил он тихо, почти ласково — и от этой ласковости становилось страшнее, чем от крика. — Подумай об этом. Если не хочешь умереть, утром примешь эти травы ещё раз. Я пошёл спать.

Он осторожно, но решительно убрал плечо, на которое опирался Эшэ. Тот качнулся, едва не упав, но в последний момент опёрся рукой о землю. Гуан Фэн поднялся, отряхнул колени. Стоял мгновение, глядя сверху вниз на сгорбленную фигуру, на поникшие плечи, на опущенную голову.

— А-Фэн... — выдохнул Эшэ одними губами.

Но Гуан Фэн уже развернулся и пошёл к своей лежанке. Шаги его были твёрдыми, но спина, удаляющаяся в темноту, казалась неестественно прямой.

Эшэ остался сидеть у догоревшего костра. Пальцы его коснулись трав, которые Гуан Фэн оставил рядом — маленький холщовый мешочек, перевязанный бечёвкой. Тёплый ещё от его рук. Он сжал мешочек в ладони и поднял глаза к небу. Там, где-то за тучами, бледнели звёзды.

— Ся Иньхуа, — прошептал он в темноту имя, которое не произносил много лет. — Ты тоже думаешь, что я ошибся?

Тишина не ответила.

Один лист закрывает сердцу свет, десять тысяч звуков обращаются в скорбный плач. (一叶障心目，万籁作悲声。）

Утро разлилось меж гор молочной дымкой. Туман ещё цеплялся за расщелины, но небо на востоке уже наливалось прозрачной синью. Горные вершины, подёрнутые утренней дымкой, казались написанными тушью на влажном шёлке. Они то проявлялись чёткими линиями, то вновь растворялись в белесой мгле.

Эшэ очнулся оттого, что чуткий слух уловил едва слышный шорох, будто сухой лист проскользил по камню. Он не открывал глаз, позволяя телу оставаться в неподвижности. Дыхание оставалось ровным, глубоким.

Звук повторился.

Теперь он был ближе к изголовью, потом переместился туда, где спал Синь Хуа, и стих. Сквозь прикрытые ресницы Эшэ различил невысокий силуэт в тёмном одеянии. Человек стоял, склонившись над наследным принцем, и в предрассветном полумраке невозможно было разглядеть ни лица, ни намерений. Тень замерла неподвижно, протянув руку к груди Принца.

Рука Эшэ дрогнула едва заметно. Тонкий нож, сорвавшись с пальцев, пропел в воздухе. Тень отшатнулась, и клинок, пройдя в фэне от её руки, вонзился в землю у головы принца, срезав тонкую прядь волос. Гуан Фэн первым вскочил от звука. Рука его уже лежала на рукояти сабли. Гуай Шао метнулся к принцу, заслоняя его собственным телом. Тень же, не мешкая ни мгновения, рванула прочь, к обрыву, где горная тропа круто сбегала вниз, теряясь в утреннем тумане.

Эшэ рванул следом. Ноги сами несли его по камням, но уже через четверть ли он почувствовал, как силы оставляют тело. Проклятый яд всё ещё гулял по жилам. Дыхание сбивалось, перед глазами плыли тёмные пятна, но он продолжал погоню, цепляясь за выступы побелевшими пальцами.

Он уже готов был выругаться сквозь зубы — на себя, на свою слабость, на этот подлый яд, — когда вдруг увидел, как фигура того человека, словно подхваченная неведомой энергией, вылетела из-за выступа и, кувыркнувшись в воздухе, тяжело рухнула на скальный уступ. Удар был так силён, что даже на расстоянии Эшэ услышал, как хрустнули камни под её телом.

В то же мгновение из-за большого камня появилась другая фигура. Она была гибкая, стремительная, с мечом, что вспыхнул в утреннем свете зелёным. Завязался бой.

Эшэ остановился, прижимаясь спиной к скале. Две фигуры — обе женские, обе в тёмном, но сколь различны были их движения! Та, что напала первой, билась в манере, знакомой Эшэ до боли: так дрались в Пустоши, так учили его самого. Каждый выпад её был точен, каждое движение выверено до последней складки одежды.

Но вторая... В её технике чувствовалась иная школа — плавная, текучая, но от того не менее смертоносная. Меч её описывал в воздухе дуги, похожие на росчерки туши на свитке. Они были широкие, свободные, исполненные той особенной грации, что приходит только после многих лет упорных тренировок. И даже на расстоянии Эшэ ощутил исходящую от клинка чистую, холодную, нездешнюю мощь. Такой ци не могло быть у простого воина. Слишком много в ней было небесной благодати.

Они сражались, сплетаясь и расходясь, всё ниже уходя по отвесным скалам, пока не скрылись из глаз в туманной бездне. Только звон металла ещё некоторое время доносился снизу, да изредка вскипала пыль на уступах, отмечая места их схватки.

Эшэ обернулся к лагерю: Гуан Фэн и Гуай Шао стояли спиной к спине, заслоняя Синь Хуа, который, впрочем, и не думал прятаться. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в сторону обрыва с выражением, которое трудно было назвать иначе как скучающим. Вся его поза выражала такое презрение к опасности, словно на него покушались каждый день и это давно перестало быть событием, достойным внимания.

Преследовать дерущихся не имело смысла — кто бы они ни были, схватка унесла их слишком далеко, да и силы Эшэ были на исходе. Он медленно побрёл обратно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в висках, как дрожат колени, как противная слабость разливается по телу. Хорошо ещё, что никто не видел, с каким трудом он возвращался, как останавливался, хватаясь за выступы, как тяжело дышал, как закусывал губу до крови, заставляя себя идти дальше.

Когда он приблизился к лагерю, Синь Хуа повернулся к нему, и звонкая пощёчина обожгла щёку. Удар был так силён, что голова Эшэ мотнулась в сторону, а в ушах зазвенело.

— Твой нож срезал мне прядь волос, — голос наследного принца звучал ровно. — Отец отправил тебя со мной для защиты. Как ты смеешь пытаться меня убить?

Эшэ Лин промолчал. Только скользнул взглядом по Гуан Фэну. Тот стоял, сжав челюсти и смотрел куда-то в сторону, будто происходящее его не касалось. Эшэ Лин обессиленно опустился на землю, прислонившись спиной к холодному камню. Камень был шершавый, ещё хранящий ночную прохладу, и эта прохлада хоть немного притупляла жар, разливающийся по телу.

— Ваше Высочество, — Гуай Шао шагнул вперёд, и голос его дрогнул от едва сдерживаемого возмущения, — если бы не Эшэ, вас могли бы убить. Этот человек стоял над вами — вы видели? Если бы Эшэ промедлил хоть мгновение...

— Значит, он решил убить меня сам? — Синь Хуа вскинул бровь, и в этом движении было столько высокомерной насмешки, что Гуай Шао на мгновение потерял дар речи. — А потом сказать, что это вышло случайно? Удобное прикрытие, не правда ли?

— Ваше Высочество, умоляю...

— Довольно. — Синь Хуа оборвал его движением руки, точно отгонял назойливую муху. — Кто эти люди? Ты знаешь?

Эшэ Лин покачал головой, не открывая глаз. Веки отяжелели.

— Эшэ, — Гуан Фэн шагнул ближе, и в его голосе прозвучала та особенная, жёсткая требовательность, которая не терпела неповиновения, — ты смог разглядеть их лица?

— Нет.

— А техники? Что можешь сказать о техниках?

Эшэ помолчал, собираясь с мыслями. Пальцы сами собой коснулись виска, где ещё пульсировала боль, разгоняя кровь по воспалённым жилам.

— Та, что появилась первой и стояла над принцем, крайне сильна. Я не встречал таких техник в Пустоши. Её меч... — он запнулся, подбирая слова, — даже на расстоянии от него веяло мощью, словно сама ци гор и вод обрела плоть. Так не бьются простые смертные. А первая...

— Они обе девушки? — перебил Гуан Фэн.

— Да. — Эшэ наконец открыл глаза и посмотрел на человека в черном. Взгляд его был мутным и уставшим. — Вторая тоже хороша в бою, но уступает. Её движения — это техники Пустоши. Я готов поклясться чем угодно. Я узнал бы их среди тысячи.

Гуан Фэн нахмурился, и в складках меж бровей залегла глубокая тень. Он задумчиво поглаживал рукоять сабли.

— Думаешь, твой отец послал?

— Не обязательно. — Эшэ покачал головой и тут же поморщился — от резкого движения в глазах потемнело, а перед взором поплыли разноцветные круги. — Зачем ему это? И зачем ему та табличка? Если бы отец хотел нас убить, он нашёл бы способ проще. И эти люди сражались между собой. Та, что появилась второй, по фигуре... Могу сказать, что она была очень похожа на того человека, что был в поместье Фяо. Я разглядел в тот день не так много, но...

— Непонятно, что им нужно от нас. — Гуан Фэн обвёл взглядом окрестности — серые скалы, уходящую вверх тропу, клочья тумана внизу, где всё ещё, быть может, продолжался бой. — У нас ничего не осталось из того поместья, кроме того обрывка бумаги с именем. Ты ничего не брал?

Эшэ помотал головой и зажмурился, даже это движение причиняло боль.

— Пока нам неясны их мотивы, нужно быть осторожными, — заключил Гуан Фэн. — Нас ещё ни разу не пытались убить. Сегодня могли, но не стали. Значит, им нужно что-то конкретное. Что-то, что есть у нас.

— Думаешь, они гоняются за обычным клочком бумаги? — усомнился Эшэ, и в голосе его послышалась хрипотца.

— Если этот Ифань был важной персоной... — Гуан Фэн задумчиво потёр подбородок, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на догадку. — Но почему кто-то так боится, что его имя станет известно? Что такого в этом имени?

— В следующий раз, Ваше Высочество, — вдруг подал голос Эшэ Лин, не открывая глаз, и в словах его звенела горькая усмешка, — я сделаю вам милость и брошусь прямо под нож. Тогда, вероятно, моя вина за то, что я срезал прядь ваших волос, будет заглажена. А если повезёт, и нож попадёт точнее, чем мой летающий клинок, то вы и вовсе избавитесь от моего общества.

Гуай Шао, слушавший этот разговор с растущим внутренним напряжением, почувствовал, как в груди поднимается знакомая, уже привычная за последние дни волна отчаяния. Эти двое — наследный принц и Второй принц — точно играли в какую-то свою, изощрённую игру, где ставкой была не жизнь, а что-то более неуловимое. Слова их ранили больнее клинков, и если им двоим доставляло удовольствие терзать друг друга, то ему, Гуай Шао, оставалось лишь гадать, как долго ещё он сможет выносить это, прежде чем сам не сорвётся. Ему вдруг безумно захотелось биться головой о дерево и выть. Так сильно всё это надоело. Такими темпами они точно не найдут никакого меча — перебьют друг друга раньше, чем доберутся до первой заставы.

— Ваше Высочество, — он шагнул к Синь Хуа, стараясь, чтобы голос звучал ровно и почтительно, но в глубине души молясь всем богам, чтобы принц согласился, — здесь неподалёку есть ручей. Позвольте проводить вас, чтобы вы могли умыться с дороги и немного отдохнуть от этой... тряски. Вода там чистая, горная, студёная — лучше любого лекарства освежит после ночного переполоха.

Синь Хуа медленно перевёл на него взгляд. В этом взгляде не было ни гнева, ни одобрения, а только лёгкое, едва уловимое любопытство: надо же, этот Гуай Шао всё ещё пытается что-то сделать. Он помолчал мгновение, другое, давая всем прочувствовать тяжесть своего внимания, потом едва заметно хмыкнул и, не сказав ни слова, направился в ту сторону, куда указывал Гуай Шао.

Гуай Шао, поколебавшись лишь мгновение, последовал за ним, чувствуя спиной напряжённое молчание двоих, оставшихся у костра. Он почти физически ощущал, как взгляд Эшэ и Гуан Фэна буравит ему спину, но обернуться не смел.

Когда шаги удалились и стихли, когда последний шорох растворился в утреннем воздухе, Гуан Фэн опустился на корточки рядом с Эшэ. Тот сидел, откинув голову на камень, и даже не пошевелился. Только грудь вздымалась тяжело и неровно, выдавая, как тяжело ему даётся каждое мгновение этого утра.

— Что ещё можешь сказать? — спросил Гуан Фэн негромко, почти миролюбиво — насколько это слово вообще было применимо к его голосу. В нём не было прежней жёсткости — только усталая забота человека, который слишком много лет провёл в седле, слишком много раз хоронил братьев и слишком хорошо знал цену каждой капле крови.

— Первая девушка... — Эшэ говорил с трудом, словно каждое слово приходилось выталкивать из груди, сдирая горло, — её меч был необычен. Я таких не видел за всю свою жизнь. Даже на расстоянии чувствовалось, что энергии ци крайне сильна. А вторая... Меч был обычный. Ничего не могу сказать о нём. Только, что слишком обычно. Ничего того, что могло бы выдать владельца.

— Значит, кто-то из Пустоши следит за нами. — Гуан Фэн потёр переносицу. — И кто-то другой, из внешнего мира, тоже. Вопрос — зачем? И почему они сцепились между собой, а не напали на нас?

— Может, их интересует не табличка, а мы сами? — Эшэ приоткрыл один глаз, взглянул на Гуан Фэна и снова смежил веки. Ресницы его дрожали — то ли от боли, то ли от внутреннего напряжения.

— Исключено. — Гуан Фэн покачал головой, и движение это было твёрдым, уверенным. — Если бы им были нужны мы, они бы напали ещё в ущелье, когда мы были уязвимы. Или ночью, когда спали. Нет, тут что-то другое.

Он замолчал, вслушиваясь в тишину утра. Где-то далеко, в глубине скал, журчала вода. Должно быть, тот самый ручей, к которому ушёл Синь Хуа. Ветер нёс запах горных трав и холодной каменной пыли, щедро сдобренный утренней свежестью.

— Ладно, — наконец произнёс Гуан Фэн, поднимаясь. Колени его хрустнули — сказалась бессонная ночь и постоянное напряжение. — В пути будем настороже. Если эти девушки объявятся снова, то не дадим им уйти. Будь то хоть трижды женщины.

— А если они придёт с миром? — Эшэ криво усмехнулся, не открывая глаз.

Гуан Фэн не ответил. Только поправил пояс и отошёл к лошадям — проверить, всё ли в порядке после ночного переполоха. Кони, слава небесам, были спокойны — только прядали ушами да изредка всхрапывали, принюхиваясь к утреннему воздуху.

Вскоре вернулись Синь Хуа и Гуай Шао. Наследный принц выглядел посвежевшим. На влажных висках блестели капли, одежда была тщательно оправлена, ни одной складки, ни одного пятнышка. Он шёл той особенной, плавной походкой человека, который привык, что весь мир ждёт его милостивого шага. Гуай Шао плёлся следом, вид имея донельзя измотанный — видно, прогулка к ручью вышла не такой уж и лёгкой.

Синь Хуа окинул взглядом лагерь, задержался на Эшэ Лине, который так и сидел у камня, не в силах подняться, и коротко бросил:

— В путь. Сегодня мы должны достигнуть той пещеры.

Эшэ Лин с трудом поднялся, пошатнулся, но устоял, опершись о камень. Ладонь его скользнула по шершавой поверхности, оставляя на камне влажный след. Перед глазами всё плыло, но он заставил себя сделать шаг, другой, третий — к своей лошади.

Через несколько часов пути Эшэ Лином овладела «дрожь пустого ветра» . Состояние, описанное лекарями, когда шэнь ци, истощается, и тело теряет связь с Ян-началом мира. Казалось, под кожей струился ледяной ручей, замораживая кровь и оставляя на теле синюшные узоры, словно трещины на фарфоре. Его пальцы — те самые, что в иные дни могли подшить летящему журавлю крылья, — теперь были беспомощны. Они скользили по грубой верёвке, не в силах завязать даже простейший узел, будто сама душа его разучилась держаться за этот мир.

Веки отяжелели. Губы потеряли всякий цвет, посинев. Он не поднимал глаз. Яд почему-то до сих пор не покидал его тело. Может быть, в той горлянке вовсе нет противоядие. Так даже проще. Умереть будет проще, чем смотреть на всё это и унижаться. Когда мимо проехал Гуан Фэн, Эшэ Лин ощутил на своей спине его тяжёлый, недовольный взгляд.

— Нам осталось меньше дня езды. А потому я настоятельно прошу вас сохранять тишину и спокойствие. — Он намеренно сделал паузу, чтобы его взгляд скользнул по каждому из спутников. — Ради общего блага.

Синь Хуа издал звук недовольства, проведя пальцем по лезвию кинжала:

— Спокойствие?

Он кивнул в сторону Эшэ Лина, который теперь неподвижно сидел на коне, ухватившись за гриву.

— Посмотри на Второго Брата. Он подобен фарфоровой вазе, на которой уже появилась первая трещина. Скоро рассыплется, стоит лишь дунуть.

Гуан Фэн посмотрел на Второго Принца с печалью, слишком хорошо зная, что бремя страданий, которое несешь за другого, вдвое тяжелее своего. Но сбросить его — значит предать часть собственной души.

Сердце Гуай Шао сжалось от жалости.

— Эшэ, тебе нужна помощь?

— Не трогай. — Выдох вышел хриплым.— Я в порядке.

Гуан Фэн покосился на всю эту сцену:

«Запомни эту боль».

Подумал он, не в силах вымолвить вслух.

«Она лучше, чем та, что ждёт тебя впереди».

— Ты иссякнешь раньше, чем мы достигнем цели... И тогда твой труп достанется во́ронам. Понял? — прошипел Гуай Шао, впиваясь взглядом в мутные зрачки юноши.

Он вновь оттолкнул руку Гуай Шао.

Дорога продолжилась под «гуци ветра». Звук, который древние музыканты сравнивали с плачем загубленной невесты. Синь Хуа ехал впереди, напевая нарочито фальшиво. Но это не была просто фальшь. Он пел арию из запрещённой оперы «Падение Яшмового Зала», где главный герой предаёт своего учителя. Он намеренно коверкал мелодию, нарушая не только звуковой строй, но и «пять первоначальных нот» у инь, что считалось вызовом самим основам мироздания. Каждая фальшивая нота была ударом по слуху Гуан Фэна, словно Синь Хуа молотком разбивал священные каменные колокола бяньцин.

Гуай Шао нервно поглядывал на Эшэ Лина, который, согнувшись в седле, напоминал сломанный лук, так и не выпустивший свою последнюю стрелу.

В час Ю, когда солнце, повинуясь воле Божества Заката, Жихоу, пробилось сквозь тучи, считающиеся в этот день дурным предзнаменованием «стенания Белого Тигра», Эшэ Лин вдруг заговорил. Гуан Фэн почувствовал, как по спине пробежал холодок: говорить в такой неблагоприятный час о прошлом — значит, призывать звезду Забвения, Хуэйсин, на свою голову.

Слова вырвались тихо:

— Он... когда-то говорил...

Гуан Фэн сразу уловив, что речь вовсе не про Синь Хуа, резко отсек:

— Замолчи, — Гуан Фэн не обернулся. Но его конь замедлил шаг.

— ...что у последнего перевала... цветут синие маки.

Синь Хуа обернулся, прищурившись:

— Второй Брат решил украсить наш путь к гибели цветами?

Но никто не успел ответить. Эшэ Лин вдруг рванул поводья, выехав вперёд. Его конь вздыбился на краю обрыва. Заржал так, что эхо прокатилось по ущелью. Внизу, в расселине, чернел вход в пещеру. И над ним будто насмешка Небес, колыхалось поле синих цветов.

— Вот они... — Эшэ Лин обернулся. В его глазах горело что-то безумное, почти детское, словно он снова стал тем мальчишкой, который верил в сказания.

Гуан Фэн замер.

Его пальцы, лежавшие на эфесе сабли, непроизвольно сложились в жест «запечатывания сердца». Даже Синь Хуа, наблюдавший издали, понял: эта тень была красноречивее любой тирады. Она говорила о боли, которую «можно утопить в трёх горьких винах, но не высказать в десяти тысячах иероглифов». Он поднял руку, чтобы что-то приказать, но Эшэ Лин уже спрыгнул с коня. Потом шатаясь, пошёл к обрыву.

И тогда Синь Хуа рассмеялся. Синие маки мерно колыхались. Их лепестки звенели на ветру, сливаясь с гулом из пещеры. Эшэ Лин шагнул к краю. Песок под сапогами засыпался в пропасть.

Гуай Шао вскрикнул, протягивая руку:

— Эшэ, остановись!

Но Эшэ не слышал. Его пальцы потянулись к цветам, будто к призраку того, чью тень он носил в сердце. Того, чьё имя стало запретным. Чей смех он слышал в шелесте листьев. Чью улыбку видел в узорах инея. Синие маки колыхались, словно приветствуя последнего, кто ещё хранил память о том, чей прах развеян по ветру. В горле запершило. Вся его жизнь, всё его существо сейчас сузилось до этого стебля, колеблемого ветром.

«Немного...».

Пальцы дрожали, почти касаясь стебля, когда чья-то рука впилась в его пояс.

— Ты дал клятву! Клятву дойти живым. Неужели Ваше Высочество намерен нарушить своё слово и запятнать свою честь?

Голос Гуан Фэна треснул на слове «обещал», обнажив трещину в броне из ярости, за которой пряталось что-то неуловимо хрупкое. Спасать человека от него самого— все равно что пытаться удержать реку руками. Вода все равно найдет щель, чтобы утечь вниз.

Синь Хуа слез с коня, медленно хлопая в ладоши:

— О! Смертельный танец в честь какого-то мертвеца!

Он сорвал один мак. Крутанул его в пальцах. И бросил под копыта своего коня, который нервно дёрнул головой.

— Надеюсь, он оценит.

Эшэ Лин рванулся вперёд. Но Гуан Фэн блокировал удар локтем, пригрозив взглядом.

— Убьешь его — я тебя прикончу. Но сначала мы дойдём.

Один принц, с лицом затравленного зайца, кидается на другого, что забавляется с памятной вещью, словно младенец с игрушкой из нефрита. А он, Гуан Фэн, вечно то укротитель, то мишень для гнилых плодов с придорожных деревьев, то слуга, подметающий лепестки после пира духов.

— Дойдём куда? Вы все умалишенные. Хэ-хэ!

Этот путь в разы опаснее, чем проложен на карте.

Рука Гуан Фэна впилась в предплечье Эшэ с силой, за которой скрывалась вся его накопленная ярость и страх. Прижав юношу к дереву, он оказался так близко, что видел собственное искажённое отражение в мутных зрачках.

— Эшэ, твой разум затуманил яд. Очнись!

— Там внизу кости и... что важнее... мой новый меч. Так что хватит языком молоть, пора двигаться. Если Отец узнает, что ты препядствовал. — Наконец-то с серьёзным лицом произнёс Синь Хуа. — Так что пошли.

Гуан Фэн отпустил Эшэ, резко развернувшись к пещере. Его движение были непривычно дерганные.

— Прошу следовать за мной.

Гуан Фэн шёл первым, держа факел высоко над головой, но свет его увязал в каменной толще, не достигая дальних пределов.

Гуай Шао замыкал шествие, то и дело оглядываясь назад, туда, где вход в пещеру давно уже превратился в бледную точку, а затем и вовсе исчез. Он нёс второй факел, который горел чуть хуже.

Синь Хуа шёл в центре, и даже в этом месте он умудрялся держаться так, словно шествовал по главной улице столицы. Ни одна складка одежды не выдавала ни страха, ни сомнения. Только пальцы его то и дело касались походной сумки.

Эшэ Лин плелся перед Гуай Шао. Дрожь пустого ветра всё ещё не отпускала его, и холод, поселившийся под кожей, делал мышцы тяжёлыми. Но он шёл. Шёл, потому что клятва, данная когда-то, была тяжелее любого яда.

— Здесь были люди, — голос Гуан Фэна прозвучал глухо. Он остановился, поднося факел к стене. — Смотрите.

На камне темнели знаки. Некоторые из них складывались в подобие иероглифов, но смысл их давно уже стёрло время.

— «Не входи», — прочитал Гуай Шао, и голос его дрогнул. — Здесь написано: «Не входи. Здесь...» — он замолчал, силясь разобрать следующие знаки, но камень был слишком изранен.

— Здесь смерть, — закончил за него Синь Хуа, и в голосе его прозвучала скука. — Очень оригинально. Обычно именно это пишут на входе в опасные места. Никто не пишет: «Здесь приятный ветерок и хороший чай».

Он двинулся дальше, и остальным ничего не оставалось, как последовать за ним. Воздух в пещере становился тяжелее с каждым шагом. Гуай Шао заметил это первым. Факелы горели тусклее обычного, пламя их вытягивалось в тонкие, болезненные языки.

Они шли долго. Или только казалось, что долго. Гуан Фэн считал шаги по привычке, оставшейся с военных походов, но сбился после первой сотни.

Послышался какой-то звук.

Сначала Гуай Шао подумал, что ему почудилось. В пещерах всегда есть звуки — капли воды, шелест камня, далёкий гул подземных рек. Но этот звук был другим. Гуай Шао замер, вскинув факел. Детский смех доносился откуда-то сверху.

— Вы слышите?

Эшэ Лин поднял голову. Глаза его, ещё недавно мутные и больные, вдруг прояснились.

— Слышу.

Смех повторился. Теперь он был ближе. И к нему добавился другой голос — плач. Негромкий, надрывный, тот самый плач, которым плачут дети, когда не могут объяснить, что у них болит, когда мир слишком велик и страшен, а защитить некому.

Синь Хуа остановился. Он не обернулся, но плечи его напряглись.

— Здесь нет детей, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, но в этой ровности было что-то неестественное, словно он заставлял себя верить в собственные слова. — Не может быть детей.

Голоса множились. Теперь их было не различить — смех и плач сливались в один непрерывный звук, который не был ни тем, ни другим, но от которого в голове начинало скрести. Будто кто-то маленькими, острыми ногтями царапал изнутри черепную коробку.

Гуай Шао зажал уши руками, но это не помогло. Звук был везде. Он проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости, в кровь.

— Это просто ветер, — сказал Гуан Фэн, но в голосе его не было уверенности. — В пещерах ветер создаёт такие...

Он не договорил. Потому что в следующий миг все факелы разом моргнули, и в этом мгновенном полумраке каждый увидел то, чего не должен был видеть.

Гуан Фэн увидел поле, усеянное телами. Тех, кого они с Эшэ вели в бой, тех, кому обещал защиту, тех, чьи имена до сих пор шептал на ночь, когда не мог уснуть. Они лежали, обратив к нему мёртвые лица, и в глазах их застыл вопрос: почему ты жив, а мы нет?

Гуай Шао увидел старую женщину, что растила его. Она стояла у края света, протягивая к нему руки, и на лице её было такое отчаяние, какое бывает только у тех, кого оставили умирать в одиночестве. «Ты обещал вернуться», — сказала она, и голос её был таким же, как в тот день, когда он уходил, обещая, что это ненадолго.

Эшэ Лин увидел человека. Того самого, чьё имя он носил в сердце, чью тень искал в каждом цветке синего мака. Человек стоял к нему спиной, и плечи его были опущены, и во всей фигуре была такая бесконечная усталость, что Эшэ забыл, как дышать. «Ты пришёл», — сказал человек, не оборачиваясь. И голос его был таким, каким он запомнил его в последний раз — тёплым, спокойным, без капли упрёка. «Я ждал».

Синь Хуа ничего не увидел. Потому что перед ним, в трёх шагах от лица, загорелся огонь.

Он был голубым. Не синим, как цветы на обрыве. Голубым, как небо в самый ясный день, как вода в горных озёрах, как небесный шёлк. Огонь горел ровно, не колеблясь. Он висел в воздухе, не касаясь земли, не имея под собой ни углей, ни масла, ни даже трута, на котором мог бы держаться.

И в этом огне было лицо.

Синь Хуа не узнал его. Оно было слишком размытым, слишком далёким, словно смотрел на него сквозь воду. Но что-то в чертах этого лица заставило сердце наследного принца сжаться так, как не сжималось оно даже в самые опасные моменты его жизни.

Голубой огонь моргнул.

И в тот же миг Синь Хуа почувствовал, как кто-то дёрнул его за рукав. Он обернулся — рядом стоял Гуай Шао, лицо которого было белым, как бумага для подношений.

— Ваше Высочество...

Синь Хуа посмотрел туда, где только что горел голубой огонь. Там ничего не было. Только камень, покрытый налётом селитры, да далёкий, едва слышный звук, похожий на вздох.

«Почудилось...»

— Идём дальше.

Они шли дальше, и голоса не отступали. Теперь они звучали тише, но от этого становились только отчётливее. Можно было различить отдельные слова — обрывки фраз, ничего не значащих.

«...мама, мама, не уходи...»

«...я боюсь, здесь темно...»

«...кто-нибудь, кто-нибудь, кто-нибудь...»

Эшэ Лин шёл, сжимая зубы. Дрожь пустого ветра отступила перед другим холодом — тем, что поднимался из глубины, из той самой бездны, где обитают вещи, о которых лучше не знать.

— За нами следят, — сказал он, не повышая голоса, но Гуан Фэн услышал.

— Знаю, — ответил тот, не оборачиваясь.

— Нет, — Эшэ остановился. — Не просто следят. Ищут. Целенаправленно.

Гуан Фэн нахмурился. Он тоже чувствовал это — с того самого момента, как они вошли в пещеру, было ощущение, что кто-то ходит по их следам, но он списывал это на обычную для таких мест нервозность. Если Эшэ, чей дар чувствовать движение ци был развит лучше, чем у любого из них, говорит об этом так уверенно...

— Много их?

Эшэ не успел ответить.

Там, где дети плачут и смеются, десять тысяч бедствий устремляются в обитель тьмы. (群童啼笑处，万劫赴幽冥。）

Из темноты, из той самой глубины, куда не проникал свет факелов, появились силуэты. Сначала Гуай Шао подумал, что это просто клубы тумана. Но туман не движется так. Туман не идёт, перебирая ногами, не склоняет головы набок, не открывает рты в беззвучном плаче.

Детей было пятеро или семеро. Или больше — они появлялись из темноты, и каждое новое мгновение приносило новые силуэты, белые пятна в сером сумраке, и нельзя было понять, где кончается один и начинается другой.

Они были в белом. Одежды висели на них мешковато, не по размеру. Рукава свисали ниже пальцев. Подолы волочились по камню, не поднимая пыли. Чёрные, длинные, спутанные волосы падали на лица, закрывая глаза, и только рты были видны.

Гуай Шао взвизгнул.

Факел выпал из его руки, ударился о камень. Пламя, метнувшись в сторону, погасло. Половина света исчезла. Оставшийся факел в руке Гуан Фэна задрожал. Тени заметались по стенам.

— Не подходите! — Гуан Фэн выставил перед собой факел, загораживая Принцев.

Дети шли не спеша. Руки их безвольно висели вдоль тел, головы были опущены, и только губы едва заметно шевелились.

Гуай Шао услышал какую-то мелодию. Он разобрал слова не сразу.

«Небеса высоки, небеса далеки...»

Голосов было много, но пели они в один голос.

«Небеса закрыли свои врата...»

Один из детей — тот, что шёл впереди, — поднял голову. Волосы раздвинулись, открывая лицо. Это было лицо ребёнка. Лет семи, не больше. Скулы острые, подбородок узкий, губы бескровные. Глаза были закрыты. Плотно, так плотно, словно веки срослись с кожей, словно кто-то зашил их тонкой нитью, чтобы они никогда больше не открылись.

«Война пришла, война ушла...»

Второй ребёнок, поменьше, споткнулся о камень. Не упал. Просто качнулся и продолжил идти. Но в этом движении было что-то такое, от чего у Гуай Шао подкосились колени. Тело ребёнка двигалось не так, как должно двигаться тело. Оно было слишком гибким. Слишком податливым.

«А мы остались. А нас забыли...»

Эшэ Лин стоял, вцепившись в стену, и пальцы его, побелевшие от напряжения, скребли камень.

— Не слушайте их, — прошептал он.

«Небеса высоки, небеса пусты...»

Синь Хуа не двигался. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на детей так, словно они были всего лишь досадным недоразумением. Но Гуай Шао, стоявший рядом, видел: пальцы наследного принца, сжатые в кулаки, дрожат.

«Небеса бросили нас в темноте...»

— Назад, — голос Гуан Фэна прозвучал твёрдо, и он сделал шаг вперёд, заслоняя собой остальных. — Назад, говорю.

Дети остановились.

Все разом. Пятеро — или семеро, или больше — замерли в трёх шагах от Гуан Фэна. Они стояли, покачиваясь, продолжая напевать.

«...нас убили, нас забыли...»

— Гуай Шао, подбери факел. Живо.

Гуай Шао не мог двинуться.

«А мы остались. А мы здесь. Навсегда. Навсегда...»

— Гуай Шао! — Гуан Фэн шагнул назад, не оборачиваясь, и его нога наступила на факел. Тот лежал у самых ног Гуай Шао. Угли его ещё тлели, бросая слабый красный отсвет на каменный пол. — Подними его! Сейчас же!

Рука Гуай Шао двинулась сама собой. Он не помнил, как нагнулся, как пальцы сомкнулись на древке. Он помнил только, что в тот миг, когда факел снова оказался в его руке, один из детей — тот, что шёл впереди, тот, у которого были закрыты глаза, — повернул голову в его сторону.

И из-под сомкнутых век, из-под той самой кожи, что должна была скрывать пустоту, потекла слеза.

Она была чёрной.

Она скатилась по щеке, оставляя за собой тёмный след, и упала на камень. И там, где она упала, камень зашипел, задымился, и по нему пошла тонкая сеть трещин.

— Огня больше! — крикнул Эшэ Лин.

Он не договорил. Потому что в следующий миг все факелы погасли.

Сначала тот, что держал Гуан Фэн. Пламя его дрогнуло, вытянулось в тонкую нить, как шелковинка, и оборвалось. Потом тот, что Гуай Шао только что поднял. Он вспыхнул в последний раз, бросив по стенам тени, и погас. И наступила темнота.

Голоса зазвучали громче.

«Небеса высоки...»

«...небеса пусты...»

«...небеса забыли...»

«...забыли...»

«...забыли...»

— Держитесь за руки! Не отпускайте друг друга!

Гуай Шао нашарил чью-то руку. Она была холодной, слишком холодной для живого человека, но пальцы сжались в ответ, и этого было достаточно. Он не знал, чья это рука — Синь Хуа, Эшэ, может быть, сам Гуан Фэн.

А потом кто-то или что-то коснулось его лица.

Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Маленькая ладонь, не больше детской, скользнула по его щеке, и пальцы замерли у виска.

Гуай Шао не мог дышать.

Он чувствовал эти пальцы на своей коже. Он чувствовал, как они дрожат.

А потом его будто ударили по голове. Он увидел небо. Высокое, чистое, такое, каким оно бывает только в горах, когда ветер сдувает всю пыль и туман. И в этом небе — стрелы. Тысячи стрел. Они летели с востока на запад, и свист их был таким громким, что, казалось, небо плачет.

Он увидел землю. Она была красной. Красной от крови, что пропитала её на три чжана вглубь, красной от огня, что пожирал дома, красной от знамён, что падали, одно за другим.

Он увидел детей. Много детей. Они стояли у дороги, держась за руки. Одежды и лица их были белыми, и только глаза — огромные, чёрные, полные того, чему нет названия. Они смотрели на уходящее войско.

«Небеса высоки... небеса далеки...»

«Небеса закрыли свои врата...»

Пальцы убрались так же внезапно, как и появились. Гуай Шао почувствовал, как кто-то тянет его за руку.

— Бежим! — Это был голос Гуан Фэна.

Гуай Шао рванулся вперёд, но ноги не слушались. Он споткнулся о камень, упал на колени, и в тот же миг из темноты, из самой глубины коридора, вылетела фигура. Она была стремительной. Чёрные одежды мелькнули в зеленоватом свете, и Гуай Шао успел увидеть только край плаща, развевающийся за спиной, и руку, сжатую на рукояти меча.

Это однозначно была та девушка, что сражалась на скалах. Та, что преследовала их от самого поместья. Девушка приземлилась прямо перед детьми, и в тот же миг меч её описал в воздухе дугу.

Лезвие вошло в белое одеяние.

Тот, кого ударили, не упал. Он... рассыпался. Белая ткань опала на камни пустым мешком, и в ней не было ничего — ни тела, ни крови, ни даже праха.

На мгновение воцарилась тишина.

А потом дети закричали.

Это был не тот тихий, скользящий шёпот, что они слышали минуту назад. Это был высокий, пронзительный крик, такой, от которого закладывало уши и темнело в глазах.

Дети изменились.

Их белые одежды, ещё минуту назад висевшие безжизненными тряпками, вдруг надулись. Волосы взметнулись вверх и из-под них открылись лица. Те самые лица, что Гуай Шао видел раньше, — острые скулы, узкие подбородки, бескровные губы. Но теперь глаза были открыты.

Они бросились на девушку.

Клинок её вспыхнул. Он засиял, засветился ровным зеленым светом. Каждый взмах оставлял в воздухе светящийся зелёный след — дугу, полумесяц, круг, — и эти следы не гасли сразу, а висели в воздухе. Печати то вспыхивали, то гасли.

Она рубила, колола, уклонялась. Одно движение — и очередной белый силуэт рассыпался в прах. Второе — и двое, набегавших слева, отлетели к стене, и одежды их повисли на камнях пустыми тряпками. Третье — и ещё один, самый маленький, тот, что шёл впереди, взвизгнул и исчез, растворился в воздухе, не оставив после себя ничего.

Но их было много. Они появлялись из темноты, один за другим, и теперь их можно было сосчитать — двенадцать, пятнадцать, двадцать.

— Ваше Высочество! — крикнул Гуан Фэн, хватая Синь Хуа за плечо. — Нам нужно...

Он не договорил. Потому что в следующий миг один из детей прорвался сквозь мелькание клинка и бросился не на девушку, а на них.

Гуай Шао взмахнул копьём, и остриё вошло в белое одеяние. Ткань обвисла на древке, и из-под неё, из пустоты, что была внутри, вырвался поток холодного воздуха. Гуай Шао отбросил пустую одежду в сторону, но на её месте уже был другой.

Он прыгнул.

Гуан Фэн оттолкнул Гуай Шао в сторону и встретил нападающего саблей. Лезвие рассекло ткань, и белое одеяние опало на пол, но из-за спины Гуан Фэна уже тянулись другие руки.

Девушка, заметив это, рванулась к ним. Меч её описал круг, и светящаяся дуга прошла в цуне от головы Гуан Фэна, сметая троих, что уже почти дотянулись до него. Она двигалась с невероятной скоростью, что где-то глубоко он даже восхитился этим.

Синь Хуа, стоявший до этого неподвижно, вдруг рванулся вперёд. Не назад, к выходу, а в самую гущу, туда, где мелькал меч девушки.

— Ваше Высочество! — закричал Гуай Шао.

Один из детей, самый проворный, изогнулся и, проскочив под клинком девушки, метнулся к наследному принцу. Рука его — маленькая, с тонкими пальцами — вцепилась в сумку.

— Отдай! — прошептало существо, и в этом шёпоте было столько голосов сразу, что у Гуай Шао закружилась голова. — Отдай, отдай, отдай...

Синь Хуа не отпускал. Ребёнок тянул сумку на себя, и ткань затрещала по швам. Лямки, что держали её на плече, начали рваться одна за другой.

— Эшэ! — крикнул Гуан Фэн, видя, что ещё мгновение — и сумка окажется в руках у этого существа.

Эшэ Лин не видел. Он сидел на полу, прислонившись к стене. Глаза его были закрыты. Дрожь пустого ветра сотрясала его тело, и казалось, он не слышит ничего из того, что происходит вокруг.

— Эшэ! — Гуан Фэн рванулся к нему, но путь ему преградили двое детей, выросших из темноты.

Ребёнок дёрнул сумку сильнее, и лямка лопнула. Сумка повисла на одной нитке. Синь Хуа, теряя равновесие, шагнул назад.

Эшэ из последних сил раскрыл глаза и выбросил вперёд руку.

Нож пропел в воздухе короткую, острую ноту и рассек лямку. Ткань лопнула, и существо, дёрнувшее сумку на себя, потеряло равновесие. Оно покачнулось, и в этот миг меч девушки снёс ему голову. Белая ткань опала на пол.

Синь Хуа быстро подобрал сумк, пприжал её к груди и отступил на шаг. Потом на другой. Его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию.

— Эшэ! — Крикнул Гуан Фэн.

Эшэ не ответил. Рука его упала на колени, и он снова закрыл глаза. Казалось, что даже это движение стоило ему последних сил.

Девушка оглянулась на них. В её взгляде промелькнуло что-то, похожее на досаду. Но она ничего не сказала. Только отбила удар очередного ребёнка.

Гуан Фэн схватил Синь Хуа за рукав и потянул за собой. Гуай Шао, подхватив копьё, рванулся следом, на ходу подхватывая Эшэ под локоть.

— Вставай! — крикнул он, и Эшэ, пошатываясь, поднялся. — Бежим!

Своды пещеры закружились, пол ушёл из-под ног, и они понеслись — вниз, вверх, в стороны, уже не понимая, где верх, а где низ.

Стены мелькали перед глазами, сменяя друг друга с такой быстротой, что невозможно было понять, где поворот, где развилка, где просто трещина в камне, в которую можно протиснуться. Гуай Шао врезался плечом в какой-то выступ. Боль обожгла руку, но он даже не успел вскрикнуть. Его развернуло и понесло дальше, туда, где впереди маячил смутный силуэт Синь Хуа.

— Шаци! — крикнул Гуан Фэн.

И действительно, из глубины пещеры, оттуда, куда не проникал свет факелов, поднималось чёрное облако.

Они побежали дальше по коридору. Поворот налево, направо, снова налево, ещё один, теперь вниз — круто, так, что ноги скользили по камню, — потом резко вверх, по ступеням, которые, казалось, были вырублены здесь ещё в те времена, когда первые императоры только учились ходить. Своды опускались, заставляя пригибаться, потом поднимались. Стены сужались, сдавливая плечи, потом расширялись, и в этом расширении терялось чувство пространства, начинало казаться, что ты стоишь посреди огромной пустоты, где нет ни верха, ни низа, только ты и темнота.

Шаци стремилась за ними.

Она была везде. Гуай Шао чувствовал, как она обжигает горло, как оседает на коже липким холодом.

— Зажигайте факелы! — крикнул Гуан Фэн.

— Нечем! — отозвался Гуай Шао, шаря руками по поясу в поисках огнива. — Кремень... кремень выпал...

Синь Хуа почувствовал, как что-то коснулось его пояса, за который он в спешке привязал сумку.

Гуай Шао ударил не глядя. Остриё вошло во что-то мягкое, и в тот же миг раздался вскрик. Сумка выпала из чьих-то рук, и Гуай Шао, не раздумывая, бросился к ней, нашаривая на полу.

Фигура метнулась прочь, растворяясь в темноте,

— Бежим! — скомандовал Гуан Фэн.

Коридор выбросил их в огромную круглую залу. Света здесь было больше. Он сочился откуда-то снизу, из трещин в полу, и этого бледного, зеленоватого сияния хватало, чтобы разглядеть...

Восемь дверей.

Они были вырублены прямо в камне, каждая в своей нише, и располагались по кругу. Восемь смертей — так называли их в древних текстах. Восемь врат, ведущих к восьми исходам, из которых только один не заканчивается гибелью.

Гуан Фэн подбежал к ближайшей двери, провёл по ней рукой. Камень был холодным, гладким, но на поверхности проступали знаки — те самые, что составляли систему «восьми смертей». Старый, старый способ защиты, тот, что использовали ещё в эпоху Первого Императора.

— Смотрите, — сказал он, указывая на углубления в камне. — Здесь нужно вписать иероглифы. Правильные иероглифы.

Синь Хуа оттолкнул его и встал перед дверью. Его пальцы замерли над углублениями.

— Восемь смертей. Восемь путей. Только один ведёт в нужное место.

Он коснулся камня.

Ничего не произошло.

Синь Хуа нахмурился, попробовал снова — в другой последовательности. Камень не отвечал.

— ... Я знаю эти знаки. Я должен...

— Ваше Высочество, — голос Эшэ Лина был тихим и уставшим. — Позвольте мне.

Синь Хуа обернулся. Эшэ Лин стоял в двух шагах, шатаясь, и лицо его было бледнее обычного.

— Ты? — Синь Хуа усмехнулся. — Ты, кто едва стоит на ногах? Ты, кто...

— Я знаю, как это работает, — перебил его Эшэ Лин. И в голосе его прозвучало то, что заставило Синь Хуа замолчать.

Синь Хуа отступил на шаг.

— Действуй, — сказал он, и это было, пожалуй, самое трудное, что он когда-либо говорил.

Эшэ Лин шагнул к двери.

Пальцы его дрожали, но когда он коснулся камня, дрожь прекратилась. Руки его, слабые, измученные, вдруг обрели ту самую уверенность, что бывает только у тех, кто делает то, для чего рождён.

Первый иероглиф — «Жизнь», но не та жизнь, что дышит, а та, что длится. Второй — «Путь», но не тот путь, что ведёт, а тот, что выбирают. Третий — «Врата», но не те врата, что закрывают, а те, что открываются только однажды. Четвёртый...

Четвёртый иероглиф был не из системы восьми смертей. Он был другим. Он был личным. Он был тем самым знаком, что когда-то, давным-давно, два человека вырезали на стволе старого дерева, клянясь друг другу в верности.

Эшэ Лин нажал.

Камень дрогнул.

И дверь открылась.

— Быстрее! — крикнул Гуан Фэн, подталкивая Синь Хуа в плечо. Детские голоса вновь послышались за спиной. — Они сейчас...

Он не договорил. Из-за поворота, откуда они прибежали, донёсся звон мечей. Две фигуры, скользнув в полосе света, мелькнули в проходе,

Они бились прямо здесь, в теснине, не обращая внимания на тех, кто смотрел на них из открывшегося прохода.

— Входите! — Гуан Фэн втолкнул Синь Хуа в проход, за ним — Гуай Шао, и только потом обернулся к Эшэ.

Эшэ стоял у входа, глядя на сражающихся.

— Эшэ! — крикнул Гуан Фэн, хватая его за плечо. — Живо!

Они ввалились в проход, и в тот же миг дверь за ними закрылась. Гуан Фэн прижался к ней ухом.

— Она... она запечатала нас? — Гуай Шао переводил взгляд с Гуан Фэна на Эшэ, и в глазах его росла паника.

Клинок, что пламенем сжигает сердце, жизнь на весах — цена за этот миг. (烈火焚心刃，浮生换此身。）

Гуан Фэн стоял, прижавшись спиной к закрывшейся двери, и слушал. Ничего. Только кровь стучала в висках. Он перевёл взгляд на Гуай Шао и только теперь заметил, что рукав тёмной одежды намок, прилип к телу, и по запястью, собираясь в капли, медленно стекала кровь.

— Ты ранен?

Гуан Фэн шагнул к нему, осматривая рану. Гуай Шао опустил взгляд на свою руку, будто только сейчас понял, что с ним что-то не так. Плечо горело, и с каждым движением боль отдавала в шею, но он не помнил, когда это случилось. То ли в суматохе бегства, когда стена вдруг стала полом, а пол — стеной, то ли в той короткой схватке, когда детские руки тянулись из темноты и он отбивался копьём, уже не видя, куда наносит удары.

— Пустяки, — выдохнул он, но Гуан Фэн уже разрывал подол своей одежды, и от этого жеста у Гуай Шао вдруг защипало в глазах.

— Сядь, — приказал Гуан Фэн, и Гуай Шао сел, потому что ослушаться не мог, да и ноги, казалось, держали его только на честном слове.

Эшэ Лин стоял у стены. Он не видел, как Гуан Фэн перевязывает рану. Не видел, как Гуай Шао закусил губу, чтобы не застонать, когда ткань туго стянула плечо. Он вообще почти ничего не видел. Глаза открывались с трудом, и мир перед ними расплывался, терял очертания, превращался в пятна света и тени.

Спина нашла стену. Он прижался к ней лопатками, чувствуя, как камень принимает тяжесть его тела, как медленно, слишком медленно, возвращается способность дышать.

Он закрыл глаза. Всего на мгновение.

Когда он открыл их снова, Гуан Фэн уже закончил с перевязкой. Гуай Шао сидел на камне, держась за плечо. Вид у него был измученный. Синь Хуа не обращал на них внимания. Он стоял в центре залы, и его взгляд был устремлён вперёд — туда, где в воздухе парил меч. Он осматривал его со всех сторон.

— Хэн. Слишком просто.

Эшэ Лин увидел его, и остатки сна разом слетели с него.

Клинок висел в двух чжанах от пола ровно и неподвижно. Сам меч был чёрным. По клинку, от рукояти до самого острия, тянулись прожилки. Они светились едва заметно, словно под сталью текла кровь.

— Меч «Пламя заката», — выдохнул Синь Хуа, и в этом выдохе было столько торжества, сколько Эшэ Лин не слышал в голосе наследного принца за всё время их пути. — Наконец-то.

Он шагнул вперёд. Гуан Фэн, только что закончивший перевязку и уже собиравшийся осмотреть залу, обернулся на его голос.

— Ваше Высочество, постойте!

Но Синь Хуа не слышал. Или не хотел слышать. Он подошёл еще ближе к клинку.

— Ваше Высочество, — Гуан Фэн шагнул следом, оставляя Гуай Шао у стены, — мы не знаем, как он действует. Не знаем, какие печати на нём. Не знаем...

— А что здесь знать? — Синь Хуа обернулся. — Это меч. Я пришёл за ним. Вот он. Я беру его. Всё просто.

— Ничего не бывает просто в таких местах, — возразил Гуан Фэн. — Нам нужно осмотреть всё. Убедиться, что ловушек нет.

Синь Хуа рассмеялся.

— Ловушки? Ты видел, через что мы прошли? — Он обвёл рукой пространство, и жест этот был полон презрения. — Эти коридоры, эти дети, эта девушка, что преследует нас с самого начала, — всё это ловушки. А здесь, — он повернулся к мечу, — здесь только награда.

— Ваше Высочество, — Гуай Шао поднялся, пошатываясь, прижимая раненую руку к груди, — Гуан Фэн прав. Нужно быть осторожнее. В старых свитках говорится, что такие клинки хранят не только силу, но и...

— Молчать! — Синь Хуа не обернулся. Голос его, прозвучавший громко и резко, заставил Гуай Шао замолчать на полуслове. — Ты здесь не затем, чтобы давать советы.

Он сделал ещё шаг. Теперь до меча оставалось не больше трёх шагов. Клинок висел неподвижно, но прожилки на нём вдруг ожили, заструились быстрее, замерцали.

Эшэ Лин смотрел на всё это со своей стены. Он хотел крикнуть. Хотел сказать, что чувствует — нутром, тем самым чутьём, что не раз спасало ему жизнь в Пустоши, — как в этом клинке затаилось нечто, что не должно быть потревожено.

Он не успел.

Синь Хуа шагнул вперёд и, не колеблясь ни мгновения, протянул руку.

Пальцы его сомкнулись на рукояти.

Это случилось так быстро, что никто не успел даже вскрикнуть. Камень под ногами разошёлся трещинами — тонкими, змеящимися, они разбегались во все стороны. И с каждым мгновением трещины становились шире, глубже, и из них, из этих чёрных разломов, пахнуло холодом.

Синь Хуа успел сделать несколько шагов назад. Но в то же мгновение пол под его ногами просел, и он, потеряв опору, полетел вниз. Он ухватился за край уступа. Рука, сжимавшая меч, оказалась зажата между телом и камнем, но он не выпустил клинок. Пальцы побелели от напряжения, суставы выступили костяшками, и на лице его, перекошенном от усилия, застыло раздражение.

— Ваше Высочество! — Гуан Фэн рванулся вперёд, но в тот же миг пол под ним тоже дрогнул. Он удержался, но лишь чудом — правая нога соскользнула в трещину, и он, потеряв равновесие, вынужден был схватиться за выступ стены.

Но даже в этот миг он не забыл о Гуай Шао.

Рука его метнулась сама собой, раньше, чем он успел подумать, и пальцы вцепились в ворот одежды. Гуай Шао уже начал падать — трещина разверзлась прямо у него под ногами. И он, не имея возможности удержаться из-за раненого плеча, полетел бы вниз. Но Гуан Фэн поймал его. Поймал и рванул к себе, к стене.

— Держись за меня! — крикнул Гуан Фэн.

Гуай Шао повис на его руке, вцепившись в запястье здоровой рукой.

— Гуан Фэн, я не продержусь долго, — выдохнул Гуай Шао.

Эшэ Лин стоял у стены. Он не упал — может быть, потому, что так и не отошёл от неё, может быть, потому, что силы уже настолько оставили его, что он не мог сделать и шагу в центр залы, где пол разверзся. Он стоял, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрел, как пол рушится на куски.

Руки его безвольно висели вдоль тела. Пальцы, ещё недавно выводившие древние знаки на каменной двери, теперь не могли даже сжаться в кулак. Дрожь пустого ветра, отступившая было на мгновение, вернулась с новой силой. И теперь он чувствовал, как холод поднимается от ног к груди, как сковывает внутренности, как вытягивает последнее тепло. В трёх цунях от его сапога зияла трещина.

— Ваше Высочество! — крикнул Гуан Фэн, одной рукой удерживая Гуай Шао, другой вцепившись в выступ. — Бросьте меч! Бросьте его, и мы вытащим вас!

Синь Хуа поднял голову. Глаза его встретились с глазами Гуан Фэна, и в этом взгляде было столько холода, что Гуан Фэн на мгновение забыл, как дышать.

— Нет.

— Ваше Высочество, умоляю! Бросьте его! Без меча мы выберемся! С ним погибнем! — Взмолил Гуай Шао.

— Замолчи! — Синь Хуа рванулся, пытаясь найти опору для ног, но край уступа был слишком узким, слишком гладким. Ноги скользили по камню, не находя упора. — Я не брошу. Это моё. По праву.

— Какое право?! — Эшэ Лин повысил голос. — Право идиота, который не видит, что происходит?!

Синь Хуа рассмеялся. Смех его, сорвавшийся на крик, ударился о стены и рассыпался осколками.

— А ты посмотри на себя! — крикнул он в ответ. — Ты смеешь учить меня?!

— Ваше Высочество...

— Я сказал — нет! — Синь Хуа рванулся вверх, и на мгновение ему показалось, что он сможет — подтянуться, вылезти, встать. Но рука соскользнула, камень осыпался под пальцами, и он повис снова.

Эшэ Лин не мог дышать полной грудью. Но всё таки вновь выкрикнул.

— Брось его, пока не поздно!

— Не поздно? — Синь Хуа поднял голову, и в глазах его, в этих холодных, насмешливых глазах, вдруг промелькнуло что-то, похожее на черноту.

Он посмотрел на меч. Клинок тускло мерцал. Они были связаны. Синь Хуа чувствовал это. Чувствовал, как в него вливается сила. Чувствовал, как она заполняет пустоты, о которых он сам не знал. Как она обещает то, чего он никогда не смел просить.

— Это приятно.

— Ваше Высочество... — голос Гуай Шао сорвался, и в нём слышались слёзы, которых он не мог сдержать. — Пожалуйста... бросьте...

— Нет, — Синь Хуа закрыл глаза.

Пол под ногами Гуан Фэна дрогнул снова. Трещина, что шла от центра, вдруг метнулась в сторону, разрезая камень, и Гуан Фэн, чья нога и так стояла на самом краю, почувствовал, как опора уходит из-под него.

— Держись! — крикнул он Гуай Шао, и в этот миг ему показалось, что всё кончено.

Но Синь Хуа вдруг открыл глаза.

Они были чёрными, без белков, без зрачков, без той глубины, что делает взгляд живым.

— Отец... — шёпот Синь Хуа был сладок и ядовит. — Ты всегда говорил, что я недостоин. Что моя душа слишком слаба для трона. — Его пальцы сжали рукоять до хруста. — Но посмотри теперь. Я готов отдать тебе всё — свою душу, свою судьбу, свою тьму. Возьми её и признай же, наконец, что именно я — твой истинный наследник!

Эшэ Лин, превозмогая боль и цепляясь за камни, добрался до края. Он прыгнул ниже, схватив Синь Хуа за плащ.

— Я обещал вернуть тебя живым!

Но не успел он это договорить, как столб шаци обрушился сверху вниз на них всех. И всё стремительно полетели вниз.

— Гуай Шао, держись за меня крепче!

Падение оборвалось резко. Они рухнули на платформу. Синь Хуа, всё ещё сжимающий меч, заорал от боли. Клинок теперь сросся с его рукой. И в распахнутом ханьфу было видно, как чёрные жилы поползли к сердцу.

Гуан Фэн кое-как поднялся после падения. Плечо было явно выбито.

— Эшэ! — Юноша лежал на краю платформы, потеряв сознание от удара головой. — Крушение на крушении. Гуан Фэн, сможешь использовать ту технику? Тебе хватит сил? — Спросил Гуай Шао, облокотившись о стену.

— Хорошо.

Гуан Фэн рванулся вперёд. Облик зверя, созданный из остатков ци, накрыл группу как живой щит. Камни, ударяясь о зверя, рассыпались в пыль.

— Ещё немного!

Гуай Шао прикрыл тело Эшэ своим, пытаясь зажать сильно кровоточащую рану на виске обрывком плаща.

Синь Хуа, прижатый к холодному камню, хрипел. Меч всё ещё цеплялся за его душу, как любовница, шептал обещания силы в обмен на последние крупицы человечности.

— Заберите... клинок... — наконец пронзенный дикой болью, выдохнул Синь Хуа.

Эшэ Лин, открыв глаза, пополз к мечу сквозь рвущееся сознание.

— Эшэ, не двигайся. Ты ранен! — Закричал Гуай, уже уставший от глупостей двух принцев.

Эшэ покачал головой. Перед глазами всплыл образ. Он снова стоял на холме. Тот, чьё имя нельзя произносить, рвал синие цветы, вплетая их в гриву коня Эшэ Лина и широко улыбался.

— А-лин, тебе нравится?

Вернувшись в реальность, Эшэ Лин впился пальцами в клинок, пытаясь отдернуть руку Синь Хуа.

— Ты... сумасшедший... — проорал Гуай Шао.

Стены пещеры продолжали рушиться.

— Эшэ! Выброси меч, или он утянет и тебя.

— Он не отпускает... — прошептал наконец Эшэ.

— Брось!

Эшэ с диким криком вырвал меч из рук Синь Хуа и выкинул за пределы платформы. Сознание помутнело. Последнее, что он увидел, было лицо того, ради кого он сделал этот выбор.

— Еще одной беды не хватило! Эшэ!

— И что вы здесь устроили? — Раздался голос какой-то девушки. — Гуай Шао, Гуай Фэн и два принца... Вот уж неожиданные гости во владениях Герцога Не. Вижу, что вам здесь не слишком комфортно, поэтому могу предложить переместиться в более подходящее место?

Гуай Шао, приподнявшись от пола, переглянулся с Гуан Фэном, который из последних сил сдерживал камни с потолка. Они быстро кивнули. Демоница нарисовала в воздухе печать. И все пятеро очутились во дворце Герцога Не.

Демоница, с лёгкой усмешкой на губах, оглядела своих неожиданных гостей. Её глаза скользнули по каждому из них, останавливаясь на бессознательном Эшэ Лине.

— Слишком бедственные положения вы для себя избрали, — её взгляд перешёл на Гуан Фэна. — А ты, Гуан Фэн, похож на загнанного волка, который тащит на своей шкуре сразу трёх нерадивых щенков. Утомительно должно быть.

Гуан Фэн, израсходовав колосальное количество ци, тяжело дышал. Его руки были в крови. На лице застыло выражение, смешанное из усталости и ярости. Он бросил взгляд на демоницу, но промолчал, лишь кивнув в знак признания.

— Лань Цин, — наконец произнёс Гуай Шао, обращаясь к демонице. — Мы... благодарны за помощь, но сейчас не время. Второй Принц ранен, Наследный Принц... — он бросил взгляд на Синь Хуа, который лежал на полу. Его рука, всё ещё покрытая чёрными прожилками, дёргалась в конвульсиях.

— Принц...— Лань Цин нахмурилась, подойдя к Синь Хуа. Она присела рядом с ним. Её пальцы легли на его лоб. Глаза сузились, когда она почувствовала остатки тёмной энергии, исходящей от его тела. — Что за безумие вы натворили? Этот меч...

— Второй Принц выбросил его в пропасть, — прошипел Гуан Фэн, сжимая кулаки. — Но он уже успел навредить.

Лань Цин вздохнула, поднявшись.

— Вы все здесь в ужасном состоянии. Я позову целителей. Но сначала... — она повернулась к Гуан Фэну, — ты должен объяснить, что произошло. И почему вы оказались в пещере, которая принадлежит Герцогу Не.

Гуан Фэн опустил голову. Его голос был низким и хриплым, когда он начал рассказывать.

Лань Цин слушала. Её лицо оставалось непроницаемым. Однако в глазах мелькали искры удивления. Когда Гуан Фэн закончил, она кивнула.

— Вы все глупцы, — сказала она, но в её голосе не было злобы. — Но, видимо, это в вашей природе. Сейчас я позабочусь о вас, но потом...

Лань Цин негромко хлопнула в ладоши. В комнату бесшумно вошли две служанки в скромных серых ханьфу. Их лица были опущены, а руки скрыты в широких рукавах. Они склонились перед принцами в почтительном поклоне. И лишь затем осторожно приступили к делу. Вслед за ними вошёл старый евнух с подносом, на котором дымились две пиалы с густым рисовым отваром, чжоу. Запах корня шэньцюй горькой полынью витал в воздухе.

— Пусть ваши высочества обретут покой, как осенняя вода, и силу, как зимняя сосна, — прошептал он ритуальную формулу, едва слышно, обращаясь не к ним, а к самому воздуху, как того требовал этикет в присутствии знати.

— Вы двое, — сказала она, — пойдёте со мной. Герцог Не будет недоволен, узнав, что вы вторглись в его владения. Но, возможно, я смогу смягчить его гнев.

Гуай Шао кивнул. Гуан Фэн же остался стоять на месте. Его взгляд был прикован к двери, за которой унесли Эшэ Лина.

— Он... — начал он, но голос его дрогнул.

— Он выживет, — прервала его Лань Цин, её голос стал мягче. — Второй Принц невероятно силен. Тебе ли не знать. А сейчас вам нужно сосредоточиться на себе. Идёмте.

Она повернулась и пошла вперёд. Её платье шуршало по каменному полу. Гуан Фэн и Гуай Шао последовали за ней. Комната, в которую они вошли, была просторной и светлой, несмотря на то, что находилась глубоко под землёй.

Лань Цин подвела их к низкому столику для гунфуча. Еë пальцы, изящные и точные, начали ритуал заваривания чай «Фениксовые Вёсла». Она промыла чайники, оценила аромат сухого листа, и лишь затем, наливая им первую инфузию, «чай омовения», тихо сказала:

— Герцог Не недоволен

Она «подняла чайник на девять вздохов», демонстрируя абсолютный контроль, и продолжила:

— Но тот, кто умеет правильно заваривать чай, знает — иногда горький лист нужно пролить семь раз, чтобы раскрылась его истинная сладость. Он дал мне время, чтобы разобраться с вами. Если я смогу убедить его, что вы не представляете угрозы, он, возможно, простит вас.

— А если нет? — спросил Гуай Шао.

Лань Цин подняла глаза.

— Тогда вам лучше надеяться, что я смогу вас защитить.

— Мы не просили вашей защиты, — прошипел Гуан Фэн.

Лань Цин усмехнулась.

— Возможно, но она вам нужна. Господин Гуан, сейчас вы во владениях Герцога Не. И здесь правила устанавливает он.

Она повернулась к двери, где появился слуга с подносом, на котором стояли пиалы с тёмной жидкостью.

— Пейте, — сказала она, указывая на пиалы. — Это поможет вам восстановить силы. А потом мы поговорим о том, как вы собираетесь исправлять свои ошибки.

Гуан Фэн и Гуай Шао обменялись взглядами, но, не видя другого выхода, взяли пиалы. Гуан Фэн взял пиалу. Жидкость внутри была густой, чёрной и пахла влажной землёй после дождя и горькой полынью. Он залпом опрокинул её в горло. По жилам разлилось мгновенное тепло. Лань Цин наблюдала за ними. Её лицо оставалось непроницаемым. В глазах мелькали искры чего-то, что могло быть сочувствием.

— Теперь, — сказала она, когда они опустошили кубки, — Я провожу вас к Герцогу Не.

— Хорошо.

Лань Цин повела их в кабинет Герцога Не. Гуан Фэн и Гуай Шао следовали за ней. Воздух был наполнен чем-то, что щекотало ноздри и вызывало лёгкое головокружение.

— Герцог Не не любит, когда его беспокоят, — сказала Лань Цин, не оборачиваясь. — Но он ценит прямоту. Говорите правду, и, возможно, он проявит милосердие.

— Милосердие? — Гуан Фэн хмыкнул. Его голос звучал скептически.

Лань Цин остановилась, повернувшись к нему. Её глаза заставили Гуан Фэна на мгновение замолчать.

— Ты не знаешь его настоящего. Не недооценивай его мощь.

Гуай Шао кивнул, стараясь сгладить напряжение.

— Мы будем осторожны, — пообещал он, бросая предупреждающий взгляд на Гуан Фэна.

Лань Цин продолжила путь. Вскоре они оказались перед огромными дверьми. Она подняла руку. Двери медленно распахнулись, открывая просторный кабинет, освещённый голубоватым светом.

За столом сидел Герцог Не. Его фигура была внушительной, даже когда он сидел. Его лицо, скрытое за маской из серебра и обсидиана, было непроницаемым.

— Лань Цин...

— Герцог Не, это Гуан Фэн и Гуай Шао. Они... заблудились в пещере, которая принадлежит вам.

Герцог Не медленно наклонил голову. Его глаза сузились, когда он изучал двух демонов.

— Заблудились? — его голос звучал скептически. — В моих владениях? Это интересно.

Гуан Фэн шагнул вперёд.

— Не осмелюсь обманывать Вашу Светлость, — голос Гуан Фэна прозвучал почтительно, но в нём не было и тени страха. — Мы прибыли, чтобы исполнить волю нашего Владыки и обрести меч «Пламя Заката».

Герцог Не улыбнулся.

— «Пламя Заката»... — произнёс он медленно, растягивая каждый слог, словно пробуя слова на вкус. — Этот клинок покоится в моих владениях. С каких это пор слуги Князя Пустоши позволяют себе рыскать по чужим землям без спроса?

Гуан Фэн опустил голову в почтительном поклоне.

— Эта дерзость исходит не от нас, — ответил он. — Мы — лишь орудие в руках нашего Владыки.

Герцог Не медленно поднялся с трона. Его высокая, стройная фигура казалась ещё более грозной и величавой. Серебряная маска отражала призрачный свет, отчего черты под ней казались зыбкими и непостоянными.

— Вторжение в чужие владения... Нарушение древних запретов... И всё — ради клинка, что вам не принадлежит.

— Прошу прощения за нашу дерзость, Ваша Светлость. — Гуан Фэн, не поднимая головы, протянул табличку с печатью. — Осмелюсь спросить, узнаёт ли Ваша Светлость этот знак?

Герцог скользнул взглядом по табличке.

— Хэн... Печать самого Князя Пустоши.

— Ваша Светлость, — голос Гуан Фэна сохранял почтительную интонацию. — Наследный принц и Второй Принц ныне находятся под сенью вашего крова. Неужели из-за одного клинка, пусть и древнего, Ваша Светлость позволит возникнуть недопониманию между нашими дворами? Вся Поднебесная Тьмы внимает слову Князя — разве не так?

____

Шэнь ци (神氣)

Ключевое понятие в даосизме и китайской медицине. Это «духовная энергия» или «жизненная сила». Состоит из двух иероглифов: «шэнь» (дух, божество) и «ци» (энергия, пневма). Истощение шэнь ци приводит к упадку сил, апатии и болезни, так как нарушается связь между духом и телом.

Ян-начало (阳)

Одна из двух фундаментальных сил вселенной в китайской философии. Ян — это свет, солнце, активность, тепло, мужское начало. Его противоположность — Инь (тьма, луна, пассивность, холод, женское начало). Потеря связи с Ян-началом объясняет ледяной холод, охвативший Эшэ Лина — его тело погружается в чистый Инь.

«Стоит человеку выучиться грамоте, как начинаются его несчастья»

Отсылка к известной китайской поговорке. В оригинале: «Много знаний приносит много печали». Здесь это подчёркивает, что знание правды (которую Эшэ, будучи образованным, не может игнорировать) стало для него источником страданий.

Час Ю (酉时)

Традиционный китайский двенадцатичасовой формат времени. Час Ю соответствует промежутку с 17:00 до 19:00. Это час Петуха, время, когда день переходит в вечер. В контексте повествования этот час может считаться неблагоприятным для определённых действий, например, воспоминаний о прошлом.

Божество Заката, Жихоу (翳晝) & «стенания Белого Тигра» (白虎煞)

Элементы китайской мифологии и астрологии. Жихоу — божество, связанное с заходом солнца. «Стенание Белого Тигра» — это дурное предзнаменование, вид «зловещего облака» или атмосферного явления, связанного с Западом (сторона Белого Тигра) и металлом, сулящее конфликты и кровопролитие.

Звезда Забвения, Хуэйсин (晦星)

Иероглиф «хуэй» означает «тёмный», «неясный», «помрачнённый». Вызов такой звезды ассоциируется с потерей памяти, безумием и духовной гибелью.

«...утопить в трёх горьких винах, но не высказать в десяти тысячах иероглифов»

Поэтическая метафора. Означает, что глубочайшую боль невозможно выразить словами, её можно лишь пытаться заглушить вином. «Три горьких вина» — это устойчивый оборот, означающий полную меру алкоголя. «Десять тысяч иероглифов» — намёк на объёмное литературное произведение.

Вэйци (围棋)

Китайская настольная игра, известная на Западе как «го». Это игра стратегии с простыми правилами, но невероятно глубоким содержанием. Сравнивая ситуацию с ходами в вэйци («камень, разрывающий соединение», «сбивающий камень-цзе», «пустой треугольник»), Гуан Фэн анализирует ловушку как сложную стратегическую задачу, где оба варианта ведут к проигрышу.

Гунфуча (工夫茶)

Традиционный китайский церемониальный способ заваривания чая, предполагающий множество точных действий и полное погружение в процесс. Ритуал, описанный в тексте («промыла чайники», «первая инфузия — чай омовения», «подняла чайник на девять вздохов»), демонстрирует мастерство, контроль и философский подход Лань Цин. Это не просто чаепитие, а невербальный диалог и демонстрация власти.

Чжоу (粥) & шэньцюй (参朮)

Чжоу — это жидкая рисовая каша или отвар, которую в Азии часто дают больным для восстановления сил. Шэньцюй — это, скорее всего, сокращение от «жэньшэнь» (женьшень) и «байчжу» (атрактилодес) — два мощных лекарственных растения в традиционной китайской медицине. Женьшень восстанавливает ци, а байчжу укрепляет селезёнку.

«Правильно заваривать чай... горький лист нужно пролить семь раз»

Метафора, которую использует Лань Цин. Некоторые сорта чая (например, улуны) действительно раскрываются после нескольких проливов, теряя горечь. Здесь она намекает, что ситуацию с герцогом можно исправить через терпение и правильные действия, даже если сейчас она кажется безнадёжной («горькой»).

Шаци, опутавшая сердце. (煞气缠心)

Герцог Не сфокусировал взгляд на табличке. Его веки опустились ещё ниже, превратив взгляд в едва различимые щели, из которых сочился холод. Лань Цин, стоящая рядом, слегка нахмурилась, проведя тонкой морщинкой по лбу, но сохранила спокойствие. Складки её одежд струились, словно чернильные разводы на шёлке, перетекая одна в другую с плавностью горного ручья, прокладывающего путь меж камней. Взгляд её скользил между Гуан Фэном и Герцогом Не.

— Князь Пустоши... Этот недостойный смеет утверждать, что он действовал по воле Владыки Пустоши?

Гуан Фэн не дрогнул. Его взгляд был твёрдым и чистым, как нефрит, добытый в недрах горы Куньлунь. Рука, держащая синьфу от Князя Пустоши, не дрогнула ни на волосок.

— Так и есть.

Герцог Не медленно опустился на стул. Его движения были исполнены такой грации, словно он был воплощением самой небесной гармонии. Его длинные пальцы, белые и точеные, вновь принялись отбивать неторопливый ритм по столу. Даже скрытая маской, вся его сущность излучала возвышенное совершенство. Вся его стать была воплощением безмятежной элегантности высшего небожителя.

Его взгляд, скользнув по синьфу подобно тени облака, плывущей над рисовым полем, остановился на Гуан Фэне, затем перешёл на Гуай Шао, который стоял чуть позади, стараясь не привлекать к себе внимания. Его внешность, хоть и уступала ослепительному сиянию Эшэ Лина, подобно лунному свету, что меркнет перед солнцем, обладала собственной утончённой прелестью. Черты его лица были более мягкими. В больших, ясных глазах читалась смесь юношеской искренности и врождённой проницательности, подобная сочетанию прозрачной воды и драгоценного камня, что покоится на дне. Губы, всегда готовые сложиться в лёгкую улыбку, и развевающиеся одежды, делали его похожим на прекрасного благородного юношу из знатной семьи, случайно забредшего на поле брани.

— Князь Пустоши... — вполголоса изрёк Герцог Не. — Он действительно мог послать их. Но почему я не был предупреждён?

— Простите, что осмеливаюсь вставить слово, Ваша Светлость.

Мягко, но с намёком, подобным тонкой игле, входящей в шёлк, вмешалась Лань Цин. Её бледная кожа сияла фарфоровой гладкостью, напоминая изящную чашу, что хранит в себе аромат тысячелетнего чая, а каждый жест был наполнен врождённой грацией.

— Но не могло ли статься, что Князь Пустоши счёл излишним посвящать кого-либо в свои планы? Если он соблаговолил послать наследного Принца, значит, это дело величайшей важности.

Герцог Не задумался. Его темные глаза сузились, превратившись в две драгоценные щели. Наконец, он кивнул, словно приняв решение:

— Хорошо, — произнёс он, его голос снова приобрёл властные нотки. — Я допускаю, что вы действовали по приказу Князя Пустоши. Но это не оправдывает вашего вторжения в мои владения без предупреждения.

— Простите нашу дерзость, — быстро ответил Гуай Шао. — и за причинённые хлопоты.

Герцог Не усмехнулся. Его губы под маской изогнулись в холодной улыбке’

— Извинения? Разве словами усмиришь разбуженного древнего духа?

— Этот недостойный слуга просит у Вашей Светлости указать, как загладить вину...

— Вы жаждете искупить свою вину? — наконец произнёс он. — Меч «Пламя Заката» был низвергнут в бездну, но его дух всё ещё не обрёл покоя в той пещере. Вы должны вернуть его и восстановить нарушенный покой.

Гуай Шао не смог сдержать дрожи, и слова сорвались с его губ прежде, чем он успел подумать:

— Но... простите за дерзость, Ваша Светлость... разве меч не был поглощён силами тьмы?...

— Раз вы посмели потревожить древние силы, вам и исправлять содеянное.

Гуан Фэн стоял неподвижно, принимая приказ Герцога Не. Гуай Шао, обычно улыбчивый и беззаботный, не сводил с него тревожного взгляда. Он видел, как напряжены плечи Гуан Фэна. Чувствовал исходящую от него готовность принять любую опасность в одиночку. Прежде чем сделать шаг вперёд для формального поклона, Гуай Шао на мгновение, почти незаметно, коснулся тыльной стороной руки руки Гуан Фэна.

— Мы повинуемся воле Вашей Светлости, — сказал Гуан Фэн, всё ещё не поднимая глаз. — Но осмелимся ли мы начать, пока не убедились в безопасности тех, о ком должны заботиться?

Герцог Не кивнул. Его маска скрывала выражение лица, но в глазах мелькнула тень удовлетворения.

— Лань Цин позаботится о них. А вы... отправляйтесь в пещеру. И помните: если вы не выполните свою задачу, последствия лягут на ваши головы.

Гуан Фэн и Гуай Шао обменялись взглядами, но, не видя другого выхода, кивнули. Их кивки были подобны двум листьям, что одновременно оторвались от ветки и полетели вниз, в неизвестность.

— Мы сделаем это, — повторил Гуан Фэн.

Герцог Не махнул рукой. Двери кабинета снова открылись. Лань Цин подошла к Гуан Фэну и Гуай Шао.

— Я провожу вас к пещере. Но будьте осторожны. То, что вы пробудили, может быть опаснее, чем вы думаете.

Гуан Фэн кивнул.

Лань Цин нарисовала в воздухе сложную печать. Её пальцы оставляли за собой серебристый след, похожий на расходящиеся круги на воде, но каждый круг был исполнен такой изящной сложности, что захватывало дух. Воздух задрожал, зазвенел, издавая звук, подобный удару по нефритовому колольчику. И вот они уже стояли на той же платформе, окружённые гнетущим туманом. Запах сырости ударил в нос, заставив на мгновение перехватить дыхание.

— Пусть ваша воля будет твёрдой, а дух — ясным.

Воздух дрогнул. И девушка вновь исчезла.

Гуан Фэн и Гуай Шао остались стоять на платформе, окружённые густым туманом, который клубился вокруг их ног. Перед ними зиял вход в зал с той платформой. Гуан Фэн сразу ощутил — эта пещера была природным «цзюэди». Воздух был густ от «шаци», источаемой самими камнями. Такие места притягивают культиваторов и демонических существ, ищущих лёгкой добычи, и одновременно скрывают невероятные артефакты, порождённые этой губительной аурой.

— Идём? — спросил Гуай Шао, стараясь скрыть нервозность в голосе.

Гуан Фэн лишь кивнул. Энергия меча витала в воздухе, словно невидимая шёлковая нить, неумолимо тянущая их вглубь пещеры. Морозная ци пронзила его затылок.

— Будь начеку, — предупредил Гуан Фэн, шагнув вперёд.

Гуай Шао последовал за ним. Его рука непроизвольно потянулась к картам за поясом, пальцы легли на шёлковую ткань. Они двигались вперёд, шаг за шагом.

— Та девушка... — Начал Гуай Шао. — Которая нас проследовала. Не могла ли быть Лань Цин?

— Исключено. У Лань Цин очень запоминающиеся техника. И сражается она боевым веером и кинжалами. К тому же у них разное телосложение.

Гуай Шао понимающе кивнул, а потом нахмурил брови:

— Чувствуешь это?

— Да, — ответил Гуан Фэн, его взгляд был прикован к чему-то впереди.

Перед ними появилась фигура.

Гуан Фэн шагнул вперёд. Его рука сжимала табличку с печатью Князя Пустоши. Он ощутил, как энергия Куан Нюэ пронизывает его меридианы, наполняя тело несокрушимой силой.

— Мы пришли по приказу Князя Пустоши, — сказал он, стараясь сохранить спокойствие. — Мы ищем меч «Пламя заката».

При упоминании Князя Пустоши фигура не дрогнула, но воздух вокруг наполнился леденящим равнодушием, смешанным с презрением.

Гуай Шао пронзила догадка:

«Так вот в чём дело! Меч «Пламя Заката» пролежал в этой пещере тысячелетия, впитывая небесную ци и земные силы.»

Гуай Шао, отступая, дёрнул Гуан Фэна за рукав и прошептал ему прямо в ухо:

— Смотри на его форму! Его аура... Разве ты не чувствуешь? Он — воплощение духа меча!

— Воплощение меча?

— Да, — подтвердил Гуай Шао.

— Сразиться с одним из Четырёх Великих Мечей... Наша удача поистине безгранична.

— Выбора нет.

В воздухе повисла волна ледяного, беззвучного презрения, столь явственного, что Гуай Шао почувствовал, как по спине бежит холодок. Они — всего лишь пыль, кружащаяся в вихре, поднятом его лезвием, песчинки перед лицом вечности.

— Если вы не желаете уступать дорогу, то нам придётся действовать силой. Простите за неуважение.

Фигура замерла. Затем она медленно подняла руку, движение было плавным, но опасным. Тьма вокруг них сгустилась, образуя клубящиеся волны ци, которые начали приближаться к ним.

Дух меча не сделал ни единого движения.

Гуан Фэн и Гуай Шао обменялись последним взглядом и обнажили свои оружия. Их клинки засверкали в тусклом свете пещеры, выхватив из тьмы их бледные, напряжённые лица.

— Вперёд!

Гуан Фэн и Гуай Шао устремились на противника.

Фиолетовое сияние, до того тлевшее в глубине лезвия Мэнле, выплеснулось наружу плотным, осязаемым светом.

Пальцы Гуан Фэна сложились в печать.

Он не произнёс ни звука. Фиолетовая ци, обвивающая его предплечье, дёрнулась, перетекла на ладонь, сжалась в точку, истаяла — и за мгновение до того, как тень, что кралась слева, успела коснуться его шеи, он ударил.

Мэнле не двинулась. Там, где только что был один клинок, в следующий миг их стало три. Потом шесть. Потом двенадцать. Они не вылетали из лезвия, не отделялись от него. Они рождались из каждого фэня пространства, которое Гуан Фэн занимал собой. Три сабли ушли вверх, сметая теней, что нависли над головой. Четыре — вниз, рассекая тьму, что тянулась к ногам. Остальные разлетелись веером. И там, куда они входили, тени испарялись, не успев даже рассыпаться на части.

Фиолетовые дуги оставались в воздухе после каждого удара, не гасли, накладывались одна на другую тусклым светом.

Гуай Шао, отбиваясь от трёх теней, что наседали на него с правого фланга, краем глаза видел этот танец и не верил. Он знал Мэнле. Знал её нрав, её капризы, её молчаливую, непрощающую гордость. Сейчас каждый удар Гуан Фэна порождал десяток новых, и те, в свою очередь, порождали следующие.

Дух меча шагнул из черноты. Но не стремительно, как того ожидал Гуай Шао, а медленно, с той ледяной, презрительной неторопливостью.

Гуан Фэн не отступил. Он сложил пальцы в новую печать.

На этот раз движение было рваным и скупым. Ци в его меридианах, ещё минуту назад спокойная, ровная, вдруг рванулась вперёд, ударила в ладонь, в пальцы, в рукоять Мэнле.

Из фиолетового сияния, что обволакивало лезвие, выпрыгнул зверь.

Он не был похож на обычную ци, принявшую форму. Он был слишком плотным, слишком живым, чтобы быть просто энергией. Фиолетовый, с глазами, в которых горел тот же свет, что и на клинке Мэнле, дикий кот рванулся вперёд с той бесшумной, хищной стремительностью, с какой падает на жертву снежный барс, высмотревший её за сотню чжанов.

Дух меча не ждал этого.

Кот ударил в руку, ту самую, что дух поднял для нового заклинания. Зубы, сотканные из ци, сомкнулись на запястье. И фиолетовый свет, пронзив тёмную плоть, разлился по ней трещинами. Дух отдёрнул руку, и в этом движении впервые проступило нечто, похожее на человека.

Кот замер перед Гуан Фэном, припав к земле, хвост медленно ходил из стороны в сторону.

Пальцы юноши уже складывались в третью печать.

На этот раз он не стал сдерживаться. Вся ци, что оставалась в его меридианах, вся сила, что Мэнле готова была отдать, — всё это ушло в один удар. Мэнле в его руке не размножилась, а распалась. Тысяча клинков, десять тысяч, столько, сколько могла родить фиолетовая вспышка, заполнили собой пространство пещеры. Они летели на дух меча, не оставляя просвета, не давая шанса ни уклониться, ни выставить блок.

Дух меча поднял обе руки, и тьма вокруг него сгустилась в щит. Но Мэнле пробивала слой за слоем. Там, где только что была чернота, оставалась пустота, а там, где была пустота, — фиолетовый свет, что горел всё ярче, всё яростнее, впитывая в себя остатки теней, что ещё пытались держаться.

Дикий кот, выпущенный на свободу, не ждал, пока хозяин позовёт его обратно. Он прыгнул снова — в тот самый миг, когда последний слой тьмы на щите духа истончился настолько, что сквозь него стало видно лицо.

Зубы сомкнулись на горле.

Дух издал звук. Тени, что ещё бились с Гуай Шао, дрогнули, потеряли форму. Кот, сделав своё дело, потянулся, зевнул — так, будто только что проснулся после долгой сиесты — и растворился в фиолетовом сиянии Мэнле.

— Гуай Шао уже хотел выдохнуть, но заметил краем глаза вновь тот самый силуэт.

Скорость демона среднего уровня ничтожна по сравнению с могущественным артефактом. Её было достаточно, чтобы отсрочить неизбежное, но не предотвратить его...

Дух меча, развеянный фиолетовым сиянием, вновь собирался из осколков, тянущихся к нему со всех сторон. Он был неуязвим для их обычных атак. Гуан Фэн, тяжело дыша, чувствовал, как силы покидают его. Каждая новая атака требовала всё больше ци, а дух меча восстанавливался с пугающей быстротой.

Он отскочил назад, оперевшись о саблю.

— Проклятье! Гуай Шао! — крикнул он, стараясь перегруппироваться, собрать остатки сил. — Мы должны атаковать вместе! Снова!

Гуай Шао кивнул. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина. Они бросились вперёд, но дух меча лишь усмехнулся. Гуан Фэн почувствовал, как его сердце сжимается от отчаяния. Внезапно он вспомнил о табличке с печатью Князя Пустоши, которую он всё ещё держал в руке. Она жгла, отдавая в ладонь волнами чужой силы.

— Гуай Шао! Дай мне время!

Гуай Шао кивнул, не задавая вопросов, ибо в этот миг между ними не нужны были слова. Гуан Фэн закрыл глаза, погружая сознание во внутренний мир, в ту бездну, где таились его сила и его слабость. Он направил поток духовной силы «шэньши» к табличке, ощущая, как чужая ци Князя Пустоши хлынула в его меридианы.

Боль была огненной, будто каналы, по которым текла его собственная ци, вот-вот лопнут, не в силах вместить этот бушующий, первозданный хаос. Ему пришлось применить технику «Небесный Круг», чтобы хоть как-то усмирить и перенаправить этот бушующий поток, вплетая его в узор собственного цзиньданя.

Когда энергия Князя Пустоши хлынула из таблички, дух меча впервые проявил нечто, похожее на эмоцию. Его красные глаза вспыхнули. Пространство вокруг исказилось волной немого, но уничижительного изумления, что давило на Гуан Фэна. Он на миг забыл о Гуай Шао. Все его внимание сосредоточилось на источнике опасности. Этого мгновения хватило, чтобы Гуан Фэн завершил начатое.

Он закрыл глаза, сосредоточившись на энергии. Он чувствовал, как она начинает формироваться в его руке, обретая форму и вес.

— Теперь! — крикнул он, открывая глаза.

Его рука, держащая табличку, поднялась вверх, и энергия вырвалась наружу, образуя светящийся красный клинок. Гуан Фэн обрушил этот клинок на возрождающуюся форму духа, вкладывая в удар всё, что у него осталось: остатки ци, боль от разрываемых меридианов, отчаяние и надежду.

Дух меча закричал. Его фигура задрожала, края стали расплываться, подобно отражению в воде. Тени вокруг них начали рассеиваться и таять.

Гуан Фэн опустил руку. Его клинок исчез, оставив после себя лишь табличку из красного дерева с печатью Князя Пустоши, которая теперь казалась тусклой и безжизненной. Он чувствовал, как силы покидают его. Он едва устоял на ногах. Его тело было изранено. Кровь стекала по рукам и ногам, собираясь в лужицы у ног.

— Мы... сделали это?

Прошептал Гуай Шао, его голос звучал с недоверием. Он стоял, опираясь на копье. Лицо его было покрыто кровью и потом. Одежда превратилась в лохмотья.

— Да. Но цена... я почти иссяк.

Он посмотрел на пещеру. Стены снова стали обычными, лишившись той ауры, что наполняла их прежде. Теперь это была просто пещера.

— Это...

Гуай Шао уже открыл рот, чтобы сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле, когда он увидел, как резко побледнело лицо напротив. Гуан Фэн, только что стоявший прямо, вдруг покачнулся.

— Шуянь!!!

Гуан Фэн осел на землю. Его тело била дрожь, будто все его каналы ци переплелись и вышли из-под контроля. Он схватился за грудь, где под одеждой что-то яростно пульсировало.

Гуай Шао, чьё сердце всегда было безмятежным озером, отражающим луну, в тот миг почувствовал, будто в его воду рухнула гора, подняв волны, способные смыть целый демонический город. Внутри всё сжалось ледяным комом. Мир сузился до одного лишь бледного, искажённого болью лица Гуан Фэна. Он, всегда такой улыбчивый и беззаботный, готов был разорвать в клочья небеса и землю, лишь бы это прекратилось.

— Что с тобой?!

Гуай Шао бросился к нему. Его голос был полон тревоги, срывающейся на крик. Он опустился на колени рядом с Гуан Фэном, не чувствуя, как острые камни впиваются в кожу. Его руки дрожали, когда он пытался помочь, пальцы скользили по окровавленной одежде.

«Он ранил его? Посмел ранить?!»

— Я... Что-то... внутри...

— Ляг, я посмотрю, — сказал Гуай Шао.

Он осторожно уложил Гуан Фэна на каменную платформу, подложив под голову свёрнутую ткань своей одежды. В этот момент он возненавидел свою слабость. Он, Гуай Шао, который всегда полагался на хитрость и обаяние, подобно лисе, что обводит вокруг пальца глупых охотников, впервые отчаянно захотел грубой, всесокрушающей силы. Силы, достаточной, чтобы одним взглядом испепелить источник страданий Гуан Фэна, стереть его в порошок, развеять по ветру.

Его пальцы быстро распахнули одежду, обнажив грудь. Там, в глубине раны, виднелся кусок расколотого меча. Он был тёмным и совсем маленьким. Вокруг него кожа была покрыта тонкими, почти невидимыми трещинами, из которых сочилась чёрная жидкость.

— Это часть меча, — прошептал Гуай Шао. — Наверное, отлетел в тебя, когда дух меча раскололся. Ты даже не заметил...

— Я был... не в себе, — с трудом выговорил Гуан Фэн.

«Если с тобой что-то случится, я разнесу эту пещеру до основания».

Каждая попытка Гуан Фэна вздохнуть заканчивалось брызгами кровью. Гуай Шао сжал зубы так сильно, что заныли челюсти. Его пальцы дрожали, когда он попытался дотронуться до осколка. Но как только он приблизился, тёмная энергия ци вырвалась наружу. Он отдёрнул руку с криком, на пальцах остался след.

— Проклятье! — выругался он.

В его сердце, словно ядовитый цветок, распускалась холодная ярость.

— Это часть души меча!

Гуан Фэн закрыл глаза. Его дыхание стало прерывистым. Он чувствовал, как тёмная энергия распространяется по его телу с какой-то несвойственной скоростью.

— Держись, — сказал Гуай Шао, срывая с себя пояс. — Я попробую вытащить это. Но это будет больно.

Гуан Фэн кивнул. Гуай Шао обернул пояс вокруг руки, чтобы защитить её от тёмной энергии, и снова приблизился к осколку. Его пальцы сжали край металла. И сразу же тёмная энергия ударила в него с напором ветра.

Гуан Фэн стиснул зубы. По его бледному лицу ручьём струился пот. Его тело выгнулось от невыносимой боли. Спина оторвалась от каменной платформы. Осколок, казалось, сопротивлялся. Кровь хлынула из раны новым потоком, смешиваясь с тёмной жидкостью, которая сочилась из осколка.

— Его немного! Потерпи.

Крикнул Гуай Шао. Он тянул изо всех сил, чувствуя, как его собственная рука немеет от боли, как онемели пальцы, как боль поднимается всё выше, к самому плечу.

Наконец, с громким хлюпающим звуком, который, казалось, разнёсся по всей пещере, осколок вырвался из груди Гуан Фэна.

«Не смей уходить туда, куда я не могу за тобой.»

Гуан Фэн издал сдавленный стон, похожий на всхлип. И его тело безвольно обмякло. Гуай Шао замер, боясь дышать. Он с отчаянием прислушался к едва уловимому дыханию Гуан Фэна, ловя каждое движение грудной клетки. И только услышав его слабое, неровное дыхание, смог снова сделать вдох.

Гуай Шао отшвырнул осколок в сторону, не глядя, куда тот упал. Быстро наложил повязку на рану, пытаясь остановить кровь.

— Шуянь! Держись! Не закрывай глаза!

Гуан Фэн с трудом приоткрыл веки. Его взгляд был мутным. Он что-то попытался сказать, но из горла вырвался лишь хриплый, бессмысленный звук с кровью. Гуай Шао был рад и этому, но потом раздался звук.

Гуай Шао обернулся. Осколок, который он отбросил, начал двигаться. Тёмная энергия начала собираться вокруг него, образуя знакомую фигуру — сначала неясные очертания, затем всё более чёткие, обретающие форму.

Гуан Фэн с трудом поднялся на ноги, опираясь на саблю, которая теперь казалась непомерно тяжёлой.

— Вперёд.

— Нет, — голос Гуай Шао прозвучал твёрже, чем когда-либо прежде. — Ты не сдвинешься с места.

Он шагнул вперёд, заслоняя Гуан Фэна собой. И в этот раз древко легло в ладонь

— Я сказал — не двигайся, — повторил он, не оборачиваясь.

Гуан Фэн недовольно на него посмотрел. От чего на лице Гуай Шао проступило раздражение. Он начал делать ускоренные атаки.

Аншуй выскользнуло вперёд мягко, как вода, что находит путь между камнями. Древко из белого бамбука повернулось в ладони. Кисточка у основания взметнулась и потянулась следом длинной белой нитью. И когда наконечник цвета утреннего серебра описал первый круг, эта нить не упала. Она осталась в воздухе, тонким, едва различимым следом.

Круг разошёлся шире, и за ним потянулся второй, и третий, и там, где проходило копьё, расходилась едва заметная рябь.

Тень слева метнулась к нему с такой стремительностью, что её почти не было видно. Она вошла в первый круг. И её удар, вместо того чтобы вонзиться в плечо, скользнул куда-то в сторону. Тень дёрнулась, пытаясь понять, что произошло, но Гуай Шао уже сделал шаг, и второй круг сомкнулся вокруг неё, гася её движение.

Наконечник Аншуй сверкнул. Свет был мягким, ровным, каким бывает лунный свет, когда луна стоит высоко и облака расходятся, открывая её на мгновение. Тень, что уже собиралась броситься снова, увидела этот свет и перестала видеть остриё. Оно исчезло, растворилось в серебряном сиянии. Удар пришёл оттуда, откуда его не ждали, туда, куда тень не смотрела. Она рассыпалась, даже не поняв, что её коснулись.

Гуай Шао не останавливался. Он улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз. Аншуй вращался в его руках, круги расходились один за другим, накладываясь, сплетаясь, перетекая друг в друга. Каждый новый круг был шире предыдущего.

Третья тень бросилась с разворота, вложив в удар всю свою слепую ярость. Она вошла в круги. И ярость её ушла в пустоту, растворилась в вязкой, текучей глади, что расходилась от острия. Тень замерла на мгновение, не понимая, куда делась её сила. Этого мгновения хватило. Наконечник Аншуй сверкнул снова. И тень исчезла, рассыпавшись на тонкие нити, что истаяли прежде, чем коснуться земли.

Дух меча отшатнулся. В его глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на изумление. Этот смертный, этот ничтожный культиватор с копьём, который даже не был артефактом высшего ранга, толкал его назад. Сила, исходившая от белого древка, была неестественной для того, кто так слаб на вид.

Гуай Шао не дал ему времени опомниться. Он крутанул Аншуй, заходя сбоку, и на этот раз удар пришёлся по руке духа. Раздался звук, похожий на треск льда.

— Ты даже не понял, да? — голос Гуай Шао звучал всё тише. — Ты думал, мы обычные смертные. Мусор, который можно смести. Я сотру тебя в пыль за то, что ты сделал с ним.

В это время Гуан Фэн принялся формировать меч из энергии таблички Князя Пустоши. На этот раз меч выглядел ещё более внушительно. Его сияние было ярче, форма совершеннее.

«Дух питается от меча...»

Он стремительно бросился к осколку, оставив позади Гуай Шао, который продолжал отвлекать дух меча. Его клинок со всей силы ударил в осколок. Осколок схлопнулся, поглотив сам себя, и рассыпался на ещё большее количество частей. Дух же, издав пронзительный звон, истончился и развеялся, оставив в воздухе лишь лёгкий серый дым.

Гуан Фэн и Гуай Шао стояли в полной тишине.

— Это... конец? — прошептал Гуай Шао. Он огляделся вокруг. Его взгляд с опаской скользил по стенам пещеры, по каменному полу, по тому месту, где исчез дух.

Он протянул руку. Пальцы его дрожали. Он коснулся плеча. Ткань под пальцами была влажной, холодной, пропитанной кровью. Он вдруг осознал всем телом, как много крови Гуан Фэн потерял, как долго он стоял на ногах, когда должен был уже упасть, как сильно он должен быть изранен, если даже его спина, эта прямая, несгибаемая спина сгибается от боли.

Потом он подошёл и нежно обнял Гуан Фэна. Тот едва заметно выдохнул. Его голова упала на плечо Гуай Шао.

Гуай Шао, который всегда знал, что делать, всегда находил слова, всегда улыбался там, где другие плакали, вдруг не понял, куда девать свои руки. Он не мог их разжать, не мог отпустить, не мог позволить себе сделать движение, которое могло бы причинить боль.

Дыхание Гуан Фэна щекотало шею. И этот звук — тихий, едва различимый — вдруг стал для него всем. Глаза защипало от того, что он вдруг понял, как близко было. Если бы на волосок левее, если бы на мгновение позже, если бы он не успел, если бы... и мысль эта была такой острой, что изрезала изнутри, не давая дышать.

«Я мог потерять тебя. Я мог потерять тебя. Я мог...»

Он склонил голову, коснулся щекой волос Гуан Фэна. Те были спутанными, мокрыми, пахли благовониями:

— Не делай так больше, — сказал он. — Никогда.

«Его волосы всегда пахнут так. Я запомнил этот запах много лун назад. И не хочу запоминать другой.»

Гуан Фэн медленно опустился на колени. Его тело больше не могло держать его на ногах, силы иссякли.

— Что-то не так.

— Ты ранен. Мы должны найти Лань Цин. Она поможет тебе.

Гуан Фэн кивнул, но его взгляд был прикован к тому месту, где исчез осколок.

— Гуай Шао, — прошептал он, — Что, если дух меча всё ещё где-то здесь?

— Тогда мы... Неважно. Сначала тебе нужна помощь. Мы не сможем сражаться, если ты умрёшь от потери крови. Если хочешь... Если хочешь, я могу понести тебя...

Гуан Фэн на миг поджал губы, но не стал развивать эту мысль.

— Давай... найдём её, — прошептал он, с трудом поднимаясь на ноги, опираясь на плечо Гуай Шао.

Гуай Шао поддержал его, обхватив за талию, чувствуя, как дрожит тело Гуан Фэна. Они медленно двинулись к выходу из пещеры. Когда они вышли на платформу, их встретил густой туман.

— Лань Цин! Мы здесь!

Ответа не последовало. Туман был настолько густым, что они едва видели друг друга.

— Ты как? — Брови Гуай Шао болезненно сомкнулись на переносице.

— Мы должны идти вперёд. Она должна быть где-то здесь.

Гуай Шао кивнул. Они продолжили двигаться вперёд, шаг за шагом, пробираясь сквозь туман. Внезапно туман начал рассеиваться, его белые пряди таяли, открывая очертания знакомых стен. Перед ними появилась фигура. Это была Лань Цин.

— Вы живы, — прошептала она, подбегая к ним, её шаги были лёгкими и быстрыми. — Я думала, что вы...

— Мы едва справились, — прервал её Гуай Шао. — Гуан Фэн ранен. Ему нужна помощь.

Он старался говорить тише, чтобы не тревожить Гуанчтобы.

Лань Цин быстро осмотрела Гуан Фэна. Её пальцы коснулись открытой раны. Она нахмурилась.

— Это... Дух меча оставил в тебе часть своей души. Если не изгнать её сейчас, она прорастёт в тебе вновь.

Гуан Фэн кивнул. Его лицо было мертвенно-бледным. Губы, как заметил для себя Гуай Шао, побелели ещё больше.

— Я...

— Мы должны действовать быстро!

Она нарисовала печать. Туман вокруг них начал рассеиваться. Они вновь очутились во владениях герцога Не. Фигура, стоявшая к ним спиной, тут же повернулась. Это был Синь Хуа, его лицо выражало крайнее изумление.

— Гуай Шао, Гуан Фэн?!

— Ваше... Высочество... — прошептал Гуан Фэн, и его сознание, наконец, покинуло его.

Ничтожество, осмелившиеся поднять голову. (你这个卑贱的东西，竟敢抬头!)

Синь Хуа стоял на коленях.

Он не помнил, как здесь оказался. Не помнил, когда успел согнуть ноги, когда успел коснуться земли — и коснулся ли вообще. В ушах стоял тонкий, непрерывный звон, как струна. Струна была внутри него. Струна была его позвоночником. Струна звенела где-то между первым и вторым шейным позвонком. Синь Хуа казалось, что если он сейчас пошевелится, то позвоночник лопнет.

Он посмотрел на свои руки.

Взгляд не фокусировался. Мир расплылся — не плавно, не красиво, не так, как расплываются чернила на мокрой бумаге в минуту вдохновения. Это было, словно кто-то взял его зрение за края и потянул в разные стороны, размазал, как размазывают кровь по лезвию. Цвета натекали друг на друга.

Он не стал додумывать.

Края предметов дрожали. Двоились. Троились. Синь Хуа моргнул — раз, другой, третий, — но резкость не возвращалась.

Голова Гуан Фэна лежала в его ладонях.

Синь Хуа чувствовал это. Или не чувствовал. Он больше не понимал разницы между «чувствую» и «знаю, что должен чувствовать».

— Объясни...— его лицо было подобно безмятежной яшме. — Почему он в таком состоянии?

Лань Цин быстро подошла к ним — быть может, слишком быстро для той, кто привыкла сохранять невозмутимость. Пространство вокруг нее звенело тихой, едва уловимой мелодией — перезвоном нефритовых подвесок, спрятанных в складках одеяний. И этот звон казался сейчас почти болезненно хрупким на фоне того, что она видела. Её глаза, обычно спокойные, с тревожной сосредоточенностью вглядывались в раны Гуан Фэна. Она наклонилась, чтобы лучше осмотреть его. И в этом слишком поспешном для неё движении проскользнуло что-то, чего окружающие не замечали за ней прежде. Пальцы мягко коснулись кожи, ощущая пульсацию тёмной энергии ци.

— Он столкнулся с духом меча. Дух оставил в нём свой след. Если мы не очистим его, это может разъесть его меридианы.

Синь Хуа сжал кулаки. В его глазах вспыхнула ярость. И это было понятно, даже естественно: кто бы не пришёл в ярость, видя другого в таком состоянии? Взгляд Синь Хуа упал на Гуай Шао. Лицо того было бледно — слишком бледно для человека, который всегда славился своим здоровьем и жизнелюбием. Он едва держался на ногах, измождённый до предела, и казалось невероятным, что этот человек ещё способен стоять. Весь его вид, обычно наполненный дерзкой элегантностью, сейчас поник. И в этом сравнении было что-то особенно горькое.

— Как вы могли допустить такое? Разве не в том был ваш долг — прикрывать друг друга спиной?

Гуай Шао опустил голову. Его губы сжались.

— Мы сделали всё, что могли, — тихо сказал он. — Дух меча был сильнее, чем мы ожидали. Но мы уничтожили его... или, по крайней мере, мы так думали.

Лань Цин подняла руку:

— Сейчас не время для выяснений. Гуан Фэн нуждается в помощи. Мы должны действовать быстро.

Синь Хуа кивнул. Его лицо всё ещё было напряжённым. Он осторожно поднял Гуан Фэна, поддерживая его голову.

— Что нам делать?

— Мы должны доставить его к алтарю, — ответила она. — Там я смогу провести ритуал очищения. Тёмная энергия меча распространяется по его телу. Действуем быстро.

Синь Хуа кивнул:

— Тогда веди.

Лань Цин кивнула и быстро повела их через зал. Её шаги были уверенными, несмотря на напряжённость ситуации. Гуай Шао последовал за ними. Его тело всё ещё дрожало от усталости. Они не могли позволить себе потерять Гуан Фэна.

Когда они вошли в чертог, воздух вокруг них изменился. Он стал более плотным, наполненным ароматами стены. Стены были покрыты сложными печатями. В центре комнаты стоял алтарь.

Лань Цин подошла к алтарю и жестом указала Синь Хуа положить Гуан Фэна на него. Его руки дрожали, когда он укладывал Гуан Фэна на холодный камень.

— Теперь отойдите, — сказала Лань Цин, её голос звучал властно. — Я должна сосредоточиться.

Синь Хуа и Гуай Шао отступили. Их глаза были прикованы к Гуан Фэну. И это было правильно: сейчас они могли только мешать.

Лань Цин встала у изголовья алтаря. Она вытянула руку, и на её ладони вспыхнул мерцающий шар чистой ци. Затем она резко опустила руку. Шар распался на девять светящихся нитей, которые устремились к печатям на стенах. Печати загорелись в ответ — сначала тускло, затем всё ярче, пока их свет не заполнил весь чертог.

Она начала читать заклинание. Голос её звучал ровно и отстраненно. Слова складывались в древнюю формулу изгнания чужеродной энергии. Ту, что требует от целителя не просто силы, но железной воли, ибо тьма всегда сопротивляется тем яростнее, чем ближе её поражение.

Воздух наполнился запахами трав. Горький астрагал, пряная хуэй сян цао и тяжёлый, приторный девятирожденный лотос. Лань Цин выбрала их не случайно. Первый связывал кровь, второй разгонял застой, третий вытягивал тьму. Дым от курильниц поднимался вверх, вплетаясь с её ци.

Гуай Шао стоял в стороне. На первый взгляд — спокойный, лишь слегка напряжённый. Только тот, кто знал его, мог различить: побелевшие костяшки пальцев, сцепленных за спиной; едва заметную дрожь в уголках губ, которую он не мог контролировать; взгляд, прикованный к лицу Гуан Фэна с такой жадной, почти болезненной сосредоточенностью, словно он пытался удержать его в этом мире одной лишь силой воли.

Тёмная энергия в теле Гуан Фэна отозвалась. Она сгустилась над его грудью чёрным туманом. Тьма не хотела уходить. Она цеплялась за его меридианы. Лань Цин пришлось бросить в неё всю свою силу.

Она сложила пальцы в печать Сокрушающей Пустоты. Свет, исходивший от печатей, сфокусировался на груди Гуан Фэна, вонзившись в тёмный сгусток. Раздался звук, похожий на шипение раскалённого металла, опущенного в воду. Чёрный сгусток дёрнулся, сжался, но не отпустил.

Гуай Шао сделал шаг вперёд — сам не понимая, зачем. Тело двигалось раньше мысли, подчиняясь лишь одному: желанию вытащить его из этой схватки любой ценой. Но чья-то рука сжала его запястье.

Синь Хуа не смотрел на него. Взгляд его был прикован к алтарю, но пальцы держали крепко, не позволяя сорваться. Гуай Шао замер. Сглотнул. И остался на месте, чувствуя, как каждый новый удар Лань Цин отдаётся в нём самом острой болью. Казалось, ещё немного — и он сам рухнет рядом с алтарем, просто от того, что не может быть рядом, не может коснуться, не может сказать: «Я здесь. Я с тобой. Вернись.»

Лань Цин не дрогнула. Она ударяла снова и снова. Чёрный туман начал таять. Медленно и неохотно. Он сворачивался, как обожжённая бумага, и растворялся в воздухе.

Гуан Фэн дёрнулся всем телом, выгнулся на алтаре и замер. Его грудь медленно поднялась. Лань Цин опустила руки. Лицо её было бескровное. Но она улыбнулась — той редкой улыбкой, которая появляется только тогда, когда смерть отступила, а жизнь... жизнь все же осталась.

Синь Хуа отпустил его руку — и только тогда Гуай Шао почувствовал боль. На запястье расцветали багровые следы пальцев. Он посмотрел на них, потом на Гуан Фэна:

— Шуянь, ты должен выжить, — прошептал Гуай Шао.

— Жизнь вне опасности. Однако ци его повреждена, а душа растревожена. Ему требуется покой, чтобы дух и тело вновь обрели гармонию.

Лань Цин оперлась о стенку, схватившись за лоб. Ритуал израсходовал слишком много сил.

Синь Хуа подошёл к Гуан Фэну. Его глаза были полны облегчения. Он осторожно положил руку на его плечо, чувствуя, как тот дышит.

— Спасибо. Ты спасла его.

Лань Цин кивнула:

— Можете пока остаться для восстановления сил, стража проводит вас в комнаты, а я пока пойду.

— Сможете идти?

— Сам еле на ногах стоишь. Постыдился бы вопроса. Помогите ему, — коротко бросил Синь Хуа. Вошедшие стражники тут же осторожно приняли обессилевшего телохранителя.

Синь Хуа сидел рядом с Гуан Фэном. Его взгляд был прикован к его лицу. В уединённых покоях, куда не доносились даже отголоски суеты дворца, царила тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием Гуан Фэна. В дрожащем пламени единственной масляной лампы черты спящего казались ещё более отточенными и призрачными. Свет играл в его распущенных белых волосах, рассыпавшихся по шёлковой подушке. Синь Хуа невольно протянул руку, чтобы поправить прядь, но остановился в фэне.

Гуан Фэн тревожно спал, но хотя бы цвет лица постепенно возвращался. В сердце Синь Хуа засела отравленная игла. Юноша думал о том, что случилось. И его сердце всё больше наполнялось яростью.

Гуай Шао сидел в углу комнаты. Его тело всё ещё дрожало от усталости. Он смотрел на Синь Хуа, но не решался заговорить. Всё, что он мог сделать, это молча наблюдать, как его господин сражается с муками совести.

— Ты должен отдохнуть, — наконец сказал Синь Хуа. Его голос был тихим.— Ты тоже был на грани. Если ты упадёшь, кто будет смотреть за Гуан Фэном?

Гуай Шао вздохнул и медленно кивнул. Но как он мог отдыхать, когда он всё ещё был в опасности?

— Не могу я, — голос Гуай Шао был беззвучным шёпотом. — Не сейчас. Не в этот раз.

Синь Хуа приблизился и на мгновение задержал взгляд на Гуай Шао, после чего слегка коснулся тыльной стороной руки его предплечья.

— Позволь своему духу отдохнуть.

Гуай Шао посмотрел на Принца и наконец кивнул, пытаясь успокоиться. Внезапно дверь комнаты открылась, и вошла Лань Цин. Её лицо было бледным.

— Как он? — спросила она, подходя к Гуан Фэну.

— Он дышит ровно, — ответил Синь Хуа. — Но всё ещё без сознания.

Лань Цин кивнула и положила руку на лоб Гуан Фэна. Её глаза закрылись, и она начала что-то шептать. Свет вокруг её руки начал пульсировать. Через несколько мгновений она открыла глаза.

— Его тело восстанавливается, — сказала она. — Но ему нужно больше времени. Тёмная энергия оставила глубокий след.

— Что мы можем сделать? — спросил Синь Хуа.

— Мы должны ждать, — ответила Лань Цин, покачав головой. — Но я могу попытаться ускорить процесс. Мне нужно будет провести ещё один ритуал, но для этого мне понадобится помощь.

— Что бы ни было нужно. Сделаю всё, что в моих силах.

Лань Цин кивнула:

— Тогда приготовьтесь. Этот ритуал будет сложнее, чем предыдущий. Но если мы всё сделаем правильно, Гуан Фэн сможет проснуться уже через несколько часов.

Синь Хуа и Гуай Шао обменялись взглядами. Этого оказалось достаточно, чтобы они поняли друг друга без слов.

Лань Цин развернулась спиной к кровати. Подошла к стене. И начала расклеивать талисманы, следуя схеме расположения меридианов на теле человека. Каждый талисман соответствовал определённой точке выхода ци. Затем она взяла кисть. Символы на полу ложились ровными линиями, образуя диаграмму направленного потока. Она работала быстро, но без спешки. Ошибка в последовательности начертания символов сведёт на нет всё усилие.

Параллельно она подготовила вновь три травяные смеси. Астрагал — для связки ци, хуэй сян цао — для разгона застоя, девятирожденный лотос — для вытяжки чужеродной энергии. Каждая смесь лежала в отдельной чаше, и порядок их использования был определён заранее.

Когда всё было готово, Лань Цин подняла голову. Она указала Синь Хуа и Гуай Шао на места без слов — просто взглядом и едва заметным движением пальцев. Они перешли на свои места. Их позиции были строго фиксированы: один у изголовья, другой у ног. Это было нужно для создания замкнутого контура передачи ци.

Лань Цин встала в центр комнаты. Она закрыла глаза и выровняла дыхание. Свет, исходивший от талисманов и символов на полу стал ярче. Синь Хуа и Гуай Шао почувствовали, как воздух вокруг них начал струиться. Энергия поднималась от пола, скользила по их ногам, поднимаясь выше. Они закрыли глаза. Оба были достаточно опытны, чтобы не пытаться контролировать процесс. Контроль сейчас принадлежал Лань Цин. Их задача была проста: не сопротивляться, не вмешиваться, позволить своей ци быть проводником.

Синь Хуа и Гуай Шао почувствовали, как их собственная энергия перестала принадлежать им. Она текла по замкнутому контуру: от одного к другому, от них к Лань Цин, от Лань Цин в символы на полу, от символов — в талисманы на стенах, и оттуда, сконцентрированная и усиленная многократным отражением, — в тело Гуан Фэна.

Лань Цин начала читать. Гуан Фэн застонал. Его тело начало дрожать. Тёмная энергия, которая всё ещё оставалась в нём, сопротивлялась.

Лань Цин усилила поток. Это был технический приём, известный как «сдвиг ключа». Тьма не успела адаптироваться. Поток прошёл сквозь неё, вырывая фрагмент за фрагментом, вытесняя чужеродную энергию из меридианов в общий контур, где она полностью рассеивалась.

Когда последний сгусток покинул тело Гуан Фэна, поток схлопнулся сам собой. Символы на полу потухли. Талисманы перестали светиться. Лань Цин открыла глаза.

Гуан Фэн медленно открыл глаза.

Мгновение они смотрели друг на друга. Лань Цин оценила его состояние: зрачки сужены, дыхание поверхностное, но ритмичное, ци движется по меридианам слабо, но без препятствий. Ритуал завершён.

— Гуан Фэн! — крикнул Гуай Шао, подбегая к кровати.

Гуан Фэн медленно сел. Даже обессиленный и бледный, он был прекрасен, как увядающий лотос, тронутый первым инеем. Черты его лица были утончёнными и ясными. Кожа фарфоровой белизны оттеняла синеву у корней мягких волос, рассыпавшихся по плечам. Глубокие фиолетовые глаза, обычно безмятежные, сейчас были полны тени пережитого кошмара. Он посмотрел на Принца и Гуай Шао, а затем на Лань Цин.

Гуай Шао, не в силах более сдерживаться, сделал порывистый жест рукой. Она непроизвольно дрогнула, желая коснуться, убедиться, что ему не чудится. Но он лишь сжал её в кулак, боясь своим прикосновением нарушить хрупкое равновесие, вернувшее Гуан Фэна к жизни. Взгляд его, обычно насмешливый, теперь был беззащитным и полным такого облегчения, что его больно было видеть.

— Я не умер...? — удивленно спросил он.

— Ты был на грани. Но теперь в безопасности.

Гуан Фэн кивнул. Его тело всё ещё дрожало.

Лань Цин улыбнулась. Они справились. И теперь у них было время, чтобы спокойно восстановиться.

— Принц. — Лань Цин позвала его в сторону. — Насчёт Второго Принца... Он...

— Мне неинтересно, что с ним.

— Он жив.

Синь Хуа ничего не ответил.

***

«Аура этого меча невероятно мощна. Если один клинок обладает такой силой, то каковы же должны быть три оставшихся?»

Если один был подобен грозовой туче, то вместе они могли низвергнуть сами небеса. Сердце Синь Хуа сжалось, словно его духовное море внезапно покрылось тонкой, зловещей рябью.

«Гуан Фэн и Гуай Шао уже на пределе. Хватит ли у их тел и духа сил выдержать следующую битву? Как же им удалось вдвоём справиться, когда многим это оказалось не под силу?»

— Я пройдусь.

Гуай Шао, сидевший на краю стула, всем своим существом рванулся вперёд, готовый последовать за господином, куда бы тот ни пошёл. Но Синь Хуа, не оборачиваясь, резким жестом остановил его на месте.

— Останься, я пойду один.

Синь Хуа вышел из покоев, тихо прикрыв за собой дверь. В коридоре его встретил прохладный ветерок, который заставил его слегка вздрогнуть. Он оглянулся, вспоминая путь, который проделал в тот раз.

«Герцог Не... Бродячая псина...»

Он прошёл несколько галлерей, остановился около одной двери, которая была приоткрыта. Там в далеке на кровати лежал Эшэ Лин. Кажется, вокруг него суетились целители.

«Жив.»

Заключил Синь Хуа и последовал дальше к Герцогу Не.

Когда он подошёл в нужное место, стражники, завидев высшую метку на лбу Синь Хуа, сразу засуетились. Один из них, высокий мужчина в доспехах, почтительно склонил голову.

— Да, конечно, Ваше Высочество. Позвольте мне проводить вас.

Через некоторое время стражник вернулся.

— Ваше Высочество, Герцог Не вас ожидает в зале для аудиенций.

Синь Хуа кивнул и вошёл в зал. Его взгляд сразу же упал на фигуру, восседающую на троне. Герцог Не был демовим на вид средних лет. Он был куда моложе Князя Пустоши. Его взгляд был таким же скучающим и отстранённым, каким он был у Синь Хуа. И это сравнение невольно засело у него в голове.

Одежда Герцога была необычной: верхняя часть его жуцюня была распахнута, обнажая мощную грудь и торс, покрытый шрамами. Чёрные штаны плотно облегали ноги. Нижняя часть жуцюня, сделанная из грубой ткани, была намеренно рваной в нескольких местах, создавая впечатление, будто она прошла через множество битв. Цвета его наряда были простыми — красный и чёрный, с минимальной вышивкой, которая лишь подчёркивала его аскетичный стиль.

Синь Хуа сделал шаг вперёд:

— Герцог Не, я здесь, чтобы потребовать ответы.

Герцог медленно улыбнулся. Его губы изогнулись в едва уловимой усмешке.

— Излагайте, Ваше Высочество. — откликнулся Герцог Не, даже не встав.

— По воле Князя Пустоши мы ступили на эти земли, — начал Синь Хуа с подобающей церемониальностью, но затем его тон изменился, стал тише и острее. — Однако магия, что стережёт клинок, оказалась крепче, нежели предполагалось. Мечу пришёл конец. Теперь я спрашиваю тебя, Герцог Не. По какому праву ты распоряжаешься моими людьми без моего слова?

Герцог Не слегка наклонил голову.

— Князь Пустоши, ваш высокочтимый отец, всегда был оплотом закона и равновесия в наших землях. Как же нам, его слугам, не стремиться к тому же?

Синь Хуа улыбнулся.

— Герцог Не, ваша инициатива в использовании моих людей... поистине восхищает. Неужто вы решили, что в моём окружении не хватает калек, и поспешили исправить это упущение?

Герцог Не медленно поднялся с трона. Он сделал лёгкий, почти незаметный жест рукой, словно отгоняя несуществующую пылинку.

— Ваш отец, Князь Пустоши, столь мудр. Он всегда ценит... стабильность. Как горько ему будет увидеть, как трещины появляются на отполированной поверхности яшмы из-за неосторожного слова.

Синь Хуа сделал шаг вперёд.

— Герцог Не, не забывайся. Пытаешься плюнуть в сторону лотоса? Помни о дистанции между вами и мной. Этот меч был не достоин меня, поэтому и распался на тысячу кусочков.

Синь Хуа взглянул на стражей, а затем перевел безразличный взгляд на Герцога Не.

— Мой отец ценит верность. Но тот, кто по неосторожности сломает даже самый простой нож, уже не заслуживает доверия. Не так ли, Герцог Не?

— Ваше Высочество, ваши слова острой заточкой скользят по слуху. Не опасаетесь ли вы, что слишком острый клинок может затупиться о камень непонимания? — Герцог Не приподнял бровь, делая вид, что удивлён.

Синь Хуа позволил себе лёгкую, почти невидимую улыбку.

— Герцог Не, твоя преданность моему отцу... поистине трогательна. Но даже самая старая пограничная стена должна помнить, что защищает она империю, а не саму себя.

Синь Хуа и Герцог Не замерли. Лунный свет, проникающий через высокие окна, выловил их лица. Герцог Не первым нарушил молчание. Его губы снова изогнулись в едва уловимой усмешке.

— Слова Принца по истине вызывают уважение. Однако смелость без мудрости — это лишь глупость.

— Муравей, что дерзает поколебать древо? Мои люди — это мои тени. Их направляет лишь моя воля. Сегодня мы воспользуемся вашим гостеприимством, а на заре покинем ваши владения. И будем надеяться, что путь наш останется столь же безмятежным, как воды озера в ясный день.

Синь Хуа развернулся и направился к выходу.

— Ваше Высочество...

Принц остановился, не удостоив его взглядом.

— Позвольте моей скромной персоне проявить гостеприимство, — продолжал Герцог Не. И в его голосе зазвучала сладкая, как забродивший рис, почтительность. — Уверен, после столь... насыщенного дня, вам и вашим спутникам требуется подкрепиться. Не откажите в чести разделить с нами трапезу. Это поможет развеять дурные впечатления.

Синь Хуа слегка наклонил голову. Его тёмные волосы скользнули по плечу.

— Я не стану отказываться от любезности Герцога, но если ты попытаешься...

— Разве посмел бы я?— прервал его Герцог Не, его голос звучал почти искренне. Он слегка прищурился.— Это было бы верхом невежества, на какое я, уверяю вас, не способен.

Синь Хуа не стал продолжать разговор. Он сделал последний шаг к двери и вышел из зала. Его плащ мягко скользнул по полу, оставив после себя лишь облачко пыли.

В коридоре его встретил прохладный ночной воздух. Синь Хуа остановился, глядя на небо. Он почувствовал, как усталость начинает брать своё.

— Лань Цин, — произнёс Герцог Не.

Из тени вышла фигура. Лань Цин, одетая неожиданно в лёгкие доспехи из тёмной кожи, с длинным мечом за спиной, склонила голову. Её волосы, собранные в высокий хвост, слегка растрепались.

— Да, господин.

— Отбери лучших и организуй всё за час, не позже.

— Да, мой господин.

«Покажись же мне, Наследник. Позволь взглянуть, чего стоит сын Князя Пустоши, что скрывается за этой маской благородства.»

Лань Цин, как всегда, действовала быстро. Её стройная фигура мелькала среди слуг и стражников, отдавая чёткие приказы.

— Зал должен сиять! Шёлк, парча, светильники из красного песчаника — всё, что есть в наших кладовых! Повара! Я хочу видеть на столах дичь с гор, рыбу из Нефритового озера и вино столетней выдержки! Час — это всё, что у вас есть!

Она отдала приказы ещё час назад, и сейчас оставалось только наблюдать, как её замысел обретает плоть. Гости будут здесь с минуты на минуту — Лань Цин знала это с той же точностью, с какой знала, сколько времени нужно рису, чтобы свариться, и сколько — вину, чтобы настояться. Она всегда всё просчитывала заранее, и сейчас её расчёт оправдывал себя: зал преображался на глазах.

На кухне воздух был пропитанным паром и жаром. Два очага горели в полную силу, и пламя лизало чугунные котлы с такой жадностью, что рукоятки раскалились докрасна. Повар, отвечавший за утку даже несколько раз обжегся, когда поливал тушку утки медовым соусом. Жир, стекая на угли, шипел и взрывался мелкими каплями, поднимая вверх густой, сладковатый дым. Запах карамелизованного мёда смешивался с ароматом тлеющего дерева.

Тот, что помладше, рубил мясо для фазана. Нож в его руке двигался с такой силой, что разделочная доска прыгала во все стороны. Старый повар, не поднимая глаз, молча положил руку ему на локоть. Удары стали реже. Сталь встречалась с костью с глухим, влажным стуком. Мясо отделялось от сустава чисто, без осколков.

У дальней стены помощник растирал в ступке специи. Пест скользил по камню с сухим, шуршащим звуком, и в воздух поднималось облако пряной пыли. Зира, кориандр, сушёный имбирь. Запахи наслаивались друг на друга, создавая сложный, терпкий букет. Иногда помощник останавливался, склонялся над ступкой, вдыхал глубоко, оценивая степень помола, и продолжал снова.

Фрукты нарезали тонкими ломтиками и выкладывали на блюдо веером. Ломтики груши ложились один на другой, словно чешуя рыбы. Гранатовые зёрна рассыпали по краю блюда алыми каплями. Лань Цин требовала красоты.

В зале слуги разворачивали шёлковые драпировки. Ткань шелестела, скользя по деревянным шестам. Лань Цин проследила за тем, чтобы драконы на противоположных стенах смотрели друг на друга, а не в стороны — это было важно. В старых трактатах говорилось, что взгляд дракона не должен быть обращён к выходу, иначе удача уйдёт из дома. Она не верила в приметы. Но соблюдала.

Светильники, наполненные ароматными маслами, расставляли в строго определённом порядке. Масла были разными. У входа пахло сандалом. Ближе к столам присоединялся жасмин — нежный, чуть сладковатый, располагающий к беседе. В глубине зала, там, где должны были сидеть почётные гости, чувствовалась тёплая, пряная корица. Лань Цин лично проверила каждый светильник. Там, где запах казался ей слишком слабым, она приказывала добавить масла. Там, где слишком резким — отодвинуть светильник дальше от стола. Никто из слуг не понимал, зачем это нужно, но никто не осмелился спросить.

Лань Цин прошлась вдоль столов, проверяя каждую деталь. Её пальцы коснулись края драпировки. Потом взгляд скользнул по расстановке блюд. Она мысленно отметила, что фазана лучше поставить ближе к почётному гостю, а утку — ближе к середине, чтобы до неё могли дотянуться все.

На длинных столах уже стояли блюда. Жареный фазан лежал на подушке из риса, присыпанного шафраном, и рис впитал в себя сок, став золотистым, маслянистым, пахнущим пряностями. Кожа фазана была хрустящей, покрытой сеткой мелких трещин, сквозь которые виднелось тёмное, сочное мясо. Утка в медовом соусе блестела. Казалось, что её только что сняли с огня, хотя прошло уже полчаса. Секрет был в том, что повар трижды поливал её соусом, каждый раз давая предыдущему слою застыть, и в итоге глазурь стала плотной, но не жёсткой, сладкой, но не приторной.

Кто-то из слуг попытался поставить ещё одно блюдо в центре стола — миску с маринованными овощами, ярко-оранжевую, с резким уксусным запахом. Лань Цин, не оборачиваясь, качнула головой. Слуга замер, не понимая, в чём дело. Другой слуга, старший, уже понял и переставил блюдо на край. Центр должен оставаться свободным. Там будет место для того, что принесут позже.

Лань Цин окинула зал последним взглядом. Шёлк, свет, ароматы, расстановка — всё было готово. Лань Цин, слегка запыхавшись, подошла к комнате Синь Хуа. Только сейчас, оставшись на мгновение без свидетелей, она позволила себе провести ладонью по лицу — стереть усталость, вернуть привычное выражение безмятежной уверенности. Волосы она поправила уже на ходу, не глядя, просто по памяти зная, как они должны лежать. Кончиками пальцев она собрала выбившиеся пряди, заправила их за уши, поправила воротник платья. Когда она подняла руку, чтобы постучать, пальцы её дрогнули.

Лань Цин открыла дверь. Синь Хуа сидел в кресле. Его каштановые волосы слегка растрёпались. Глаза были устремлены на неё. Рядом с ним на кровати сидели Гуан Фэн и Гуай Шао. Гуан Фэн выглядел усталым, но уже не таким, как час назад.

— Ваше Высочество, — Лань Цин склонилась в почтительном поклоне. — Герцог Не приготовил скромное угощение в честь вашего прибытия и просит вас оказать ему честь своим присутствием. Всё было подготовлено в спешке, дабы не задерживать вас.

Синь Хуа обвёл взглядом двух человек рядом с собой. Гуан Фэн ответил едва заметным кивком.

— Раз Герцог Не проявил такую любезность, — Синь Хуа слегка склонил голову в ответ на церемониальный жест, — мы не в праве отказаться. После тяжких испытаний немного вина и отдыха пойдут нам на пользу.

— Верно. — Лань Цин слегка улыбнулась. —Тогда можете взять всё необходимое. Стража проводит вас до зала.

— Хорошо, — кивнул Синь Хуа.

Лань Цин быстро вышла из комнаты. Синь Хуа поднялся с кресла.

— Ваше Высочество, — Гуай Шао поднялся с места, его голос звучал глухо, но в нём прорезалась та самая дерзкая твёрдость, которую Синь Хуа привык слышать в бою, а не в личных покоях. — Гуан Фэну нельзя идти. Он едва очнулся. Его ци ещё не восстановилась. Если Герцог Не задумал что-то... Шуянь не сможет защитить себя.

Синь Хуа остановился у двери, не оборачиваясь.

— Я знаю.

— Тогда зачем? — Гуай Шао шагнул вперёд, в его голосе проскользнуло нечто, похожее на отчаяние. — Позволь ему остаться. Я пойду один. Или можно...

— Гуай Шао. — Синь Хуа обернулся, и его взгляд заставил телохранителя замереть на месте. — Герцог Не пригласил всех нас. Если Гуан Фэн не появится, он решит, что мы демонстрируем слабость. Или хуже — что мы боимся. А страх в этих землях дороже крови.

Он перевёл взгляд на Гуан Фэна, который медленно поднялся с кровати, опираясь на край, чтобы устоять.

— Кроме того, — продолжил Синь Хуа тише, — если мы оставим его здесь одного, кто поручится, что Герцог Не не навестит его с «заботой» в наше отсутствие? В чужих стенах безопаснее держаться вместе. Даже если вместе — это значит идти туда, куда идти не хочется.

Гуан Фэн поднял голову. Его лицо всё ещё было бледным. Он встретился взглядом с Гуай Шао и едва заметно кивнул.

— Я пойду, — сказал он тихо, но отчётливо. — Принц прав. Если мы покажем, что боимся, мы уже проиграли. А я ещё достаточно силён, чтобы держаться на ногах и не посрамить честь господина.

Гуай Шао сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. Он хотел возразить, хотел закричать, что это безумие, что Гуан Фэн ещё минуту назад лежал без сознания, что его место сейчас — на этой кровати, а не за столом у человека, который едва не отправил его на тот свет. Но он промолчал. Потому что Синь Хуа был прав. Потому что Гуан Фэн уже принял решение. И потому, что, если честно, он сам не смог бы остаться в этой комнате, зная, что они там одни.

Он коротко кивнул, резко, почти по-военному, и шагнул к Гуан Фэну, чтобы подхватить его под локоть, когда тот сделает первый шаг.

— Тогда я рядом, — сказал он.

— Следите за Герцогом— Продолжил Синь Хуа. — Этот пир...

— Ваше Высочество, а как же Второй Принц...?

Синь Хуа холодно перевёл взгляд на Гуай Шао. И тот разом затух.

Синь Хуа вышел из комнаты. Личная охрана последовала за ним. В коридоре их уже ждала стража, готовая сопроводить их до зала. Когда они вошли в зал, их встретил приятный аромат еды и мягкий свет светильников.

Герцог Не поднялся с трона.

— Добро пожаловать в мой скромный чертог, Ваше Высочество. Прошу, не судите строго наше скромное гостеприимство. Мы не смогли подготовить достойный приём в столь короткие сроки.

Герцог Не сделал широкий жест рукой, приглашая их к столу.

— Прошу, располагайтесь. Пусть этот вечер будет приятным для всех нас.

Синь Хуа и его спутники заняли свои места.

Туман сплетает то, что не распутать . (雾锁千结，解无可解。）

Синь Хуа сел напротив Герцога Не. Поза его была расслабленной, но взгляд был неподвижно устремлён на хозяина пира. Гуан Фэн занял место справа от Принца. Гуай Шао с удовольствием устроился поудобнее. Его взгляд уже скользил по блюдам, выставленным на столе.

Зал, чьё убранство могло бы посрамить сам дворец Нефритового Императора, переходил в высокие своды, украшенные фресками, где плоть сплеталась с плотью в бесчисленных соитиях. А губы были переплетены так причудливо, что глаз не сразу находил начало и конец каждого тела.

Герцог Не медленно опустил чашу с вином:

— За встречу! Да послужит эта встреча укреплению уз между нашими домами.

Синь Хуа медленно поднял свою чашу. Его глаза неотрывно следили за герцогом.

— За встречу, — ответил он ровно, но не стал дополнять тост.

Гуан Фэн лишь слегка пригубил вино, не опуская взгляда с окружающих. Гуай Шао же выпил залпом и с довольным вздохом потянулся за куском утки в сладком соусе.

Музыканты в дальнем углу зала заиграли мелодичную, но нарочито спокойную мелодию. Лань Цин, стоявшая у колонны, незаметно наблюдала за происходящим. Её холодный взгляд скользнул по лицам гостей.

Герцог Не улыбнулся, отломив кусочек жареного фазана:

— Надеюсь, наше скромное угощение пришлось Принцу по вкусу? Или, быть может, ваше высочество жаждет... чего-то более изысканного?

— Всё... на своих местах, — выдохнул Синь Хуа.

— Слова вашего высочества — истинная отрада для моих ушей.— Герцог Не откинулся на спинку кресла.

Потом медленно провёл языком по губам, оставляя на них лёгкий блеск вина. Его тёмные глаза, полуприкрытые густыми ресницами, скользнули вниз по фигуре Синь Хуа, задерживаясь на тонкой линии его талии, на бёдрах, плотно обтянутых дорогим шёлком.

— Великолепно... Но я уверен, что смогу угостить Ваше Высочество блюдом... от которого у вас дух захватит.

Гуан Фэн резко напрягся. Его пальцы впились в рукоять Мэнле. Гуай Шао, напротив, хищно усмехнулся, наблюдая, как одна из придворных девушек с глубоким вырезом платья, наклоняется, чтобы подлить вина, намеренно задерживаясь рядом с Принцем. Её грудь едва не касалась его плеча. А губы были приоткрыты в мнимой невинности.

Лань Цин скрестила руки на груди. Она заметила, как один из молодых слуг Герцога Не, с томными глазами и чувственным ртом, уже шепчет что-то на ухо другому гостю. А его рука скользит под столом, туда, где ткань одежды скрывает то, что лучше оставить для тени спальни.

— Какой преданный пёс, — Герцог Не наконец обратил свой взгляд на Гуан Фэна, и в голосе его прозвучало ленивое презрение. — Интересно, насколько далеко простирается его преданность? Или она кончается там, где начинается его собственная жажда?

Музыка стала медленнее. Ритм стал томным, плавным, с едва уловимой дрожью. Герцог Не откинулся ещё дальше. Его пальцы лениво водили по краю чаши.

— Говорят, при дворе вашего отца... чтят скромность. Но в наших краях... мы ценим, когда гости... позволяют себе быть искренними.— прошептал он, намеренно снижая голос так, чтобы слышал только Принц.

Синь Хуа почувствовал, как по спине пробежал горячий трепет. Он не опустил глаз, но в его жилах уже разливался сладкий, опасный яд возбуждения.

— Как бы мне не принять вашу любезность за нечто... выходящее за рамки гостеприимства.

Губы Герцога Не сложились в улыбке.

— А кто сказал, что это не так?

— В таком случае ваши намерения прояснились. Но позвольте предостеречь: то, что вы именуете «искренностью», иным может показаться... опасным заблуждением.

Герцог Не рассмеялся. Звук его смеха заставил нескольких придворных дам непроизвольно вздрогнуть.

— О, Принц, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось уха Синь Хуа, — Но без риска и игра не в радость. Не так ли?

В этот момент одна из служанок, слишком поспешно наклоняясь, случайно опрокинула пиалу с вином. Алые брызги растекались по скатерти, как киноварь по чёрному нефриту. Гуан Фэн мгновенно вскочил и обнажил клинок.

— Спокойно, — Синь Хуа едва заметным жестом остановил телохранителя, не отрывая глаз от Герцога Не. — Просто... досадная случайность.

Но случайность ли? Лань Цин, всё это время остававшаяся в тени, заметила, как дрогнули пальцы у одного из стражников у дверей. Гуай Шао, казалось, был единственным, кто продолжал наслаждаться пиром, хотя его глаза теперь блуждали по залу с новой внимательностью.

— Пятно, — Герцог Не вдруг подался вперёд и провёл пальцем по воротнику Синь Хуа, туда, где несколько капель вина попали на шёлк. — Негоже Принцу являться перед гостями в таком виде.

Прикосновение длилось мгновение, но пальцы Герцога Не задержались ровно настолько, чтобы это нельзя было назвать случайностью. Синь Хуа не отстранился, но его челюсть напряглась.

— Я сам замечу за собой, — ответил он ровно.

— О, я в этом не сомневаюсь, — Герцог Не откинулся обратно, облизнув кончик пальца, которым только что касался шёлка. — Высочество замечает всё. Даже то, что не предназначено для чужих глаз. Знаете, Принц, — продолжил он задумчиво, — иногда самые сладкие плоды растут на самых опасных скалах. Риск... он лишь подогревает аппетит, не находите?

Синь Хуа ещё больше ощутил раздражение. Этот ужин уже давно перестал быть просто ужином, а заигрывания Герцога Не простым флиртом. Каждое слово, каждый взгляд, каждый жест — всё это было ходом в сложной, опасной игре, где ставки оказались куда выше, чем он предполагал.

Пир продолжился. Синь Хуа стало подташнивать. Принц не сразу понял, что воздух стал отвратным на вкус. Сначала ему показалось, что это лишь дым от благовоний сгустился, но туман поднимался откуда-то из-под стола, стелясь по полу и обвивая ноги гостей, словно шелковые ленты. С каждой минутой он становился плотнее, теплее, наполняя зал сладковатым ароматом мандалы, от которого в висках начинало приятно пульсировать.

Синь Хуа успел заметить, что чаша Герцога Не стояла нетронутой уже долгое время. Или он пил из другой? Или вино в его сосуде было иным? Принц попытался вспомнить, когда в последний раз видел, чтобы хозяин пира делал глоток, но память уже мутнела.

Потом он попытался сосредоточиться, но, к его удивлению, это не вышло. Он ещё успел подумать, что это ловушка, как тело уже переставало слушаться. Пальцы разжались сами собой. Фарфоровая чаша выскользнула из рук и разбилась. Вино растеклось по шёлку одежд, однако даже это не вызвало раздражения, лишь приятную теплоту, разливающуюся по телу.

Синь Хуа мотнул головой и на миг пришёл в себя. Он успел увидеть, как в зал пребывает стража.

— Не смей... — прошептал Синь Хуа, но слова утонули в тумане.

Герцог Не наблюдал за этим с ленивым интересом.

— Ваш телохранитель... какой забавный, — его голос доносился словно из-под воды. — Он всё ещё пытается держаться за саблю, хотя уже не помнит, как его зовут.

В взгляде Гуан Фэна мелькнуло усилие, попытка сопротивления. Пальцы всё ещё сжимали рукоять Мэнле, но с каждым мгновением хватка слабела. Он медленно опустил клинок. По его лицу пробежала странная, несвойственная ему улыбка.

— Смотри... бабочки. Разве не прекрасны их крылья? — пробормотал Гуай Шао, протягивая руку к пустому воздуху. Потом он закатил глаза и громко рассмеялся: — Хэ! Они повсюду! В вине, в воздухе... — он сделал театральную паузу, — в нас самих!

Служанка, подливая вино Гуай Шао, «случайно» провела пальцами по его бедру. Тот не вздрогнул, но усмешка его стала шире.

— Осторожнее, красавица, — Гуай Шао перехватил её запястье, не давая убрать руку. — Или ты ищешь не то, что наливают в чаши?

Гуан Фэн почему-то в этот момент слишком странно посмотрел на Гуай Шао, будто эта сцена с девушкой где-то в глубине души показалась ему отвратной.

Лань Цин ещё пыталась держаться. Она оставалась у колонны, скрестив руки на груди, но дыхание её сбилось, а по спине пробежала холодная струна. Пальцы, которые она судорожно вцепила в собственные предплечья, предательски дрожали. Потом она медленно провела ими по обнажённому плечу, словно не узнавая собственного тела, и пошатнулась.

— Не понимаю... — Она резко закусила губу, пытаясь остаться в сознании.

Одна знатная дама сбросила с плеч накидку и, смеясь, закружилась в танце. Двое советников, прежде едва кивавших друг другу, теперь сидели обнявшись и шептались, словно старые любовники.

Лишь Герцог Не оставался невозмутимым. Его пальцы лениво водили по краю нефритовой чаши. Взгляд скользил по опьяневшим гостям.

— Ваше Высочество, теперь вы понимаете истинный смысл моего «раскрепощения»?

Синь Хуа попытался ответить, но язык будто одеревенел. Он ещё видел происходящее, но образы накладывались друг на друга, расплывались: Гуай Шао, тянущийся к полуобнажённой Лань Цин; сама Лань Цин, глубоко вдыхающая ароматный туман; Гуан Фэн, застывший с блаженной улыбкой.

— Это... — с трудом выдавил он. — Что... ты сделал?

Герцог Не медленно поднял свою чашу:

— Почему бы Вашему Высочеству не отбросить условности и не вкусить от чаши наслаждения сполна?

Синь Хуа попытался рвануть вперёд. Или ему только показалось, что он рванулся. Тело не слушалось. Он хотел окликнуть Гуан Фэна, приказать ему держаться, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Герцог Не даже не повернул головы.

— Не стоит, Ваше Высочество. Чем больше вы сопротивляетесь, тем слаще будет миг, когда сдадитесь.

Он подал знак. Двое слуг бесшумно скользнули к дверям. Звякнул засов.

— Теперь мы можем поговорить по-настоящему.

***

Эшэ Лин с болью открыл глаза. Вокруг него никого не было, лишь тупая, разрывающая пульсация растекалась по всему телу.

—...

Голос сорвался в хрип. Горло пересохло. Он медленно поднял руки перед лицом. Пальцы дрожали. Кожа была покрыта тонкой плёнкой пота и пыли. На сгибах запястий чернели засохшие полосы крови. Даже сейчас, измождённый и бледный, он был прекрасен, как раненый тигр.

Свет факелов выхватывал из полумрака острые скулы и влажный блеск пшеничных волос, падающих на лоб. Но в зелёных глазах, обычно холодных, бушевала такая ярость, что красота эта казалась смертоносной.

—...не помню.

Обрывки воспоминаний впились в сознание. Меч. Платформа. Бездна. Его собственные пальцы, сжимающиеся на рукояти, вырывающейся из рук Синь Хуа... а потом — только падение, ветер, рвущий лёгкие, и тьма.

Интересно, сколько он пролежал без сознания? Он провёл ладонью по щеке. Щетина отросла на добрые два дня.

Комната вокруг была погружена в густой, почти осязаемый мрак. Ставни закрыты наглухо, ни единой щели, ни лучика света. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом лекарственных трав и его собственной кровью.

Он попытался подняться, но тело ответило пронзительной болью. Особенно рука — на ладони горел отпечаток рукояти. Кожа вокруг воспалилась и покраснела.

— Плевать... Где всё?

Он огляделся. Рядом с ложем стоял низкий столик, уставленный пиалами и баночками. В одной ещё дымился отвар, который подогревали совсем недавно. Рядом лежали чистые бинты, мотки шёлка, баночка с мазью из растёртых трав. Кто-то менял повязки, пока он был без сознания. Кто-то вливал ему в рот отвар, удерживая голову, чтобы не захлебнулся.

На стуле у изголовья сиротливо висел свежий халат — чистый, из плотного шёлка, явно приготовленный для него. Значит, его не бросили умирать. Но и не оставили рядом никого.

Эшэ Лин перевёл взгляд на дверь. Она была закрыта.

Он попытался сесть. Боль резанула по рёбрам, заставив зашипеть сквозь зубы, но он переборол её, опираясь на здоровую руку. Он успел накинуть халат на плечи, когда за дверью послышались шаги. Двое, нет — трое. Щеколда лязгнула, и дверь медленно отворилась.

Первым вошёл старик в длинных одеждах целителя — сутулый, с жидкой седой бородой и внимательными, цепкими глазами. За ним — двое слуг с подносами: на одном новые банки с настоями, на другом — миска с горячим бульоном, от которого по комнате тут же потянуло пряными травами и мясом.

Старик замер на пороге, увидев Эшэ Лина сидящим. Потом вежливо поклонился и сказал:

— Второй Принц, вам нельзя вставать, — голос его был спокоен. — Ваши меридианы повреждены. Если вы сорвёте восстановление...

— Где мои вещи? — перебил Эшэ Лин. Голос его звучал глухо.

Старик сделал шаг вперёд, жестом велев слугам поставить подносы на столик.

— Ваши вещи в сохранности. Но вам нужно ещё два-три дня покоя. Травмы, что вы получили...

— Я спрашиваю не о состоянии, — Эшэ Лин поднял на него глаза. Зелёные, с вертикальным зрачком, они в полумраке комнаты горели холодным огнём. — Где моё оружие?

— Второй Принц, я понимаю ваше нетерпение. Но если вы сейчас покинете эту комнату, вы можете навсегда лишиться возможности держать меч. Ваша правая рука... — он бросил взгляд на воспалённую ладонь, — там осталась чужеродная ци. Мы выводим её постепенно, но если прервать лечение...

— Я не спрашиваю разрешения, — Эшэ Лин медленно, опираясь о край ложа, поднялся на ноги. Тело слушалось плохо — ноги дрожали, перед глазами поплыли тёмные круги, но он устоял. — Где. Мои. Вещи.

Старик побледнел. Он переглянулся со слугами, и те попятились к двери.

— Ваше Высочество умоляю вас... — целитель сделал последнюю попытку. — Тот, кто принёс вас сюда, приказал...

— Тот, кто принёс меня сюда, — голос Эшэ Лина стал тише, но от этого только страшнее, — не давал вам права запирать меня. Я не пленник. И если вы не откроете дверь...

Он не закончил. Вместо этого он сделал шаг вперёд. Один шаг. Но в этом шаге было столько сдержанной угрозы, что старик невольно отступил к самой стене.

— Я убью вас. — Эшэ Лин произнёс это так же спокойно, как мог бы сказать «подай воду». — Не потому, что хочу. А потому, что вы меня задержите. А я этого не люблю.

В комнате повисла тишина. Целитель смотрел на Эшэ Лина. На его лице боролись страх и профессиональное упрямство.

Наконец старик вздохнул — тяжело, с горечью.

— Ваше оружие в главном зале. Одежда в сундуке у стены. — Он покачал головой. — Но если вы уйдёте сейчас...

— Если я умру, это будет моя смерть, — Эшэ Лин уже направился к сундуку, игнорируя боль, прострелившую бок. — А не ваша.

Он резко обернулся, и старик вздрогнул.

— Запомни. Я заплатил за свою жизнь кровью. Никто не имеет права запирать её в клетку, даже чтобы спасти.

Целитель молча поклонился. Он понял, что спорить бесполезно.

— Тогда позвольте хотя бы перевязать раны перед уходом, — тихо сказал он. — И выпейте отвар. Это займёт лишь несколько мгновений.

Эшэ Лин замер, разглядывая старика. Потом коротко кивнул.

— Делай быстро.

Целитель подошёл ближе, жестом велел слугам подать свежие бинты и мазь. Его пальцы работали умело, быстро, без лишних движений. Он сменил повязки, смазал воспалённую ладонь густым пахучим составом, от которого по руке разлилось обжигающее тепло.

— Отвар, господин, — он протянул пиалу с тёмной жидкостью. — Это успокоит боль и даст сил на несколько часов. Но потом... потом вы упадёте, если не дадите телу отдых.

Эшэ Лин взял пиалу. Коснулся губами — горько, с привкусом имбиря и чего-то ещё, неузнаваемого. Выпил залпом, не поморщившись.

— Теперь одежду, — сказал он, ставя пустую пиалу на столик.

Слуги помогли ему облачиться в чистый халат, подали пояс, сапоги. Эшэ Лин не позволил себе ни единого стона. Он одевался молча и сосредоточенно.

Когда всё было кончено, он направился к двери.

Он остановился, и, не оборачиваясь, спросил:

— Кто приказал запереть меня?

Старик опустил глаза.

— Я не могу назвать имя, господин.

— Я найду его сам, — Эшэ Лин толкнул дверь. Она отворилась, впуская тусклый свет коридорных факелов. — Но если вы солгали мне о сохранности вещей...

— Всё правда, господин, — поспешно сказал целитель. — Клянусь.

Эшэ Лин кивнул и шагнул за порог. Боль терзала тело, ноги дрожали, а в висках пульсировала кровь, но он шёл.

В ту ночь нефрит раскололся о мрамор, и шелк стал путами, а голоса застыли в крике 是夜玉碎寒阶，锦缎成缚，万籁俱噤

Предупреждение: Данная глава содержит сцены насилия, принуждения, психологического давления, а также откровенные сцены сексуального характера с элементами BDSM (связывание, доминирование). Материал предназначен исключительно для читателей старше 18 лет. Автор не рекомендует данное произведение к прочтению лицам с неустойчивой психикой, а также тем, кого могут затронуть темы насилия и лишения воли.

____

Эшэ Лин шагнул в зал. Свет факелов выхватывал из полумрака обрывки безумия: тела, переплетённые в объятиях. Шёлковые одежды, некогда роскошные, теперь сброшены на пол, смяты, порваны. Кто-то смеялся, слишком громко, истерично. Кто-то стонал, прижавшись к стене. Кто-то просто лежал, уставившись в потолок пустыми, расширенными зрачками.

Шёлковые одежды, некогда роскошные — расшитые золотом халаты, внутренние одеяния из тончайшего шелка, пояса с нефритовыми подвесками — теперь были сброшены на пол. Они валялись смятыми комками, порванными в исступлении, растоптанными босыми ногами. Изумрудная нить, вырванная из вышивки, тянулась через весь зал, цепляясь за чью-то лодыжку. Нефритовый кулон, расколотый надвое, поблескивал в лужице пролитого вина.

Кто-то стонал, прижавшись к стене.

Молодой человек или девушка, в этом свете было трудно различить, стоял лицом к холодному камню, выгнув спину. Чьи-то руки держали его за бедра. Каждый толчок заставлял его голову откидываться назад, ударяясь затылком о мрамор. Губы были приоткрыты, глаза закрыты, и из горла вырывался низкий, протяжный звук — не то боли, не то наслаждения, не то того и другого вместе, слитых в одно целое.

Посреди зала, на груде скомканных шелков, распласталось тело. Мужчина лет тридцати, с красивым, но уже осунувшимся лицом. Его глаза были открыты, но взгляд — пустой, расширенные зрачки смотрели в потолок. Он не двигался. Только грудь медленно поднималась и опускалась, да пальцы изредка подергивались, словно сквозь сон.

Эшэ Лин шел медленно.

Его сапоги ступали по мрамору, минуя лужи пролитого вина, обходя скомканные одежды, перешагивая через вытянутые руки. Никто не обращал на него внимания или не мог обратить. Все были слишком заняты собой, своими телами, тем безумием, которое захватило их и не отпускало.

В глубине зала, на возвышении, стояло кресло.

Оно было огромным — черное дерево, резные подлокотники в виде драконов, спинка, уходящая вверх. Кресло стояло на постаменте из трех ступеней, и оттуда, сверху, открывался вид на весь зал.

В кресле, словно на троне, полулежал Герцог Не.

Одна его рука лежала на резном подлокотнике. Длинные пальцы с идеально остриженными, чёрными ногтями лениво постукивали по дереву. Другая рука медленно, неторопливо гладила волосы человека, опустившегося перед ним на колени.

Это был Синь Хуа.

Эшэ узнал его сразу по изгибу спины, по каштановым волосам, которые Герцог Не перебирал с такой ленивой, почти ласковой небрежностью. По тому, как он стоял на коленях — ровно, с прямой спиной, но в этой прямой спине уже не было прежней гордости.

Одежда Синь Хуа была в беспорядке. Верхний халат сполз с плеч, обнажая бледную кожу, на которой уже начинали проступать синяки — темные, багровые, похожие на цветы, распустившиеся на снегу. Ворот был разорван, и виднелась ключица, и ниже — след от укуса, четкий, с отпечатками зубов. Волосы, всегда такие гладкие, собранные в идеальный узел, сейчас рассыпались по спине неровными, путанными прядями.

Герцог Не перебирал их медленно, пропуская шелковистые пряди между пальцев. На его губах играла легкая, блаженная улыбка. Он не смотрел на Синь Хуа. Его взгляд был устремлен прямо на Эшэ Лина.

—...

— А, Второй Принц почтил нас своим пробуждением. Что ж вы на пороге замерли? Прошу, разделите с нами наше скромное веселье.

Его рука замерла в волосах Синь Хуа. Пальцы сжались, наматывая прядь на кулак. Синь Хуа вздрогнул — едва заметно, но Эшэ увидел. Увидел, как напряглись его плечи, как пальцы, лежащие на коленях, сжались в кулаки, побелев на костяшках.

Герцог Не наклонился вперед. Его губы коснулись уха Синь Хуа. Эшэ Лин ощутил, как волна тошноты подкатила к горлу. Его глаза слезились от едкого дыма, но хуже всего было видеть... Синь Хуа.

Его принц, всегда такой гордый и неприступный, сейчас стоял на коленях перед Герцогом Не, как послушный раб.

— Ты выглядишь уставшим, — заметил он, и в голосе прозвучало искреннее, почти участливое сожаление. — А я так надеялся, что ты тоже присоединишься к веселью. Мои гости... — он повел рукой, обводя зал, — уже оценили щедрость моего угощения.

— Вставай, — прошипел Эшэ Лин, чувствуя, как ярость сжимает горло. — Синь Хуа, ты слышишь меня? Вставай же!

Герцог Не подцепил подбородок Синь Хуа, заставляя поднять лицо, и Эшэ увидел его.

Бледное, осунувшееся, с разбитой губой и темными кругами под глазами.

— Не усердствуйте, Принц. Ваш брат... обрёл, наконец, свою подлинную суть.

Герцог Не смотрел на них с удовлетворением гошэна, поставившего решающий камень.

Эшэ Лин резко шагнул вперёд, но в этот момент что-то мягкое и тёплое обвилось вокруг его ноги. Он вздрогнул и посмотрел вниз. Какая-то девушка в изорванном платье прижалась к его голени. Её глаза было подернуты влажной плёнкой.

— Не уходи... — прошептала она, и её пальцы впились в его кожу.

Эшэ Лин резко дёрнул ногой, отшвырнув её прочь. Его руки дрожали. В ушах стучала кровь. Он окинул взглядом зал, ища хоть кого-то трезвого, но...

Гуан Фэн сидел в углу, обхватив голову руками. Его одежды были расстёгнуты. По лицу струились дорожки вина. Гуай Шао лежал на столе, окружённый полуобнажёнными придворными.

— Что за отрава скрывается в вашем гостеприимстве, Герцог Не? — Эшэ Лин повернулся к герцогу.

Герцог Не поднял взгляд. Его рука скользнула по груди Синь Хуа, задержалась на разорванном вороте. И одним движением сдернула халат с плеча, обнажая больше. Эшэ Лин увидел синяки. Много синяков. Следы пальцев на плечах, на груди, темные полосы от ногтей на ребрах. И красные, воспаленные полосы, будто от веревок, опоясывающие запястья.

— Ничего особенного. Просто показал им, кто они на самом деле.

Эшэ Лин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он огляделся. Лэнхэ лежала у стены у кресла, в луже вина. До него было около полутора чжан.

— Забавно, не правда ли? — голос Герцога Не звучал почти нежно. — Этот холодный, неприступный принц, который ни перед кем не склонял головы, сам приполз ко мне. На коленях. — Он наклонился, поднимая упавшую прядь волос Синь Хуа и поднося ее к губам. — И знаешь, что самое интересное?

— Заткнись!

— Тебя, Второй Принц, — продолжил герцог, — мне особенно интересно увидеть без масок.

— Ты идиот, — Прикрикнул Эшэ на Синь Хуа.

В это время Герцогу Не это наскучило. Он хлопнул в ладони. Из тени вышли двое стражников. Эшэ Лин стиснул зубы. Выбора не было. Он рванулся к сабле у кресла, но тело предательски подкосилось. Стражи схватили его за руки и повалили на колени.

— Не трогайте его! — крик Гуан Фэн прорвался сквозь дымчатый туман.

Герцог Не лишь рассмеялся. Он достал из складок одежды флакон и поднял её к потолку.

— Теперь твой черёд, Второй Принц. Позволь и тебе познать...

Волна ярости придала сил. Он ударил локтем в горло одного из стражников. Хрящ хрустнул под ударом, тот захрипел, отшатнулся, выпустив руку. Но второй стражник был быстрее. Тяжелое тело обрушилось на спину Эшэ Лина. Колено вдавилось между лопаток, прижимая к полу. Лицо впечаталось в холодный мрамор. Зубы клацнули. Соленый вкус крови разлился по языку. Кажется, он прикусил губу или разбил нос, уже было не понятно.

— Держите его крепче.

Холодный фарфор прижался к губам. Горьковатый, сладковатый вкус разлился по языку. Он захлебнулся, попытался выплюнуть, но пальцы стражников сжали челюсти, заставив сглотнуть.

Через минуту пришел жар.

Где-то вдали Гуан Фэн рванул к нему, но его удерживали. Герцог Не наклонился, шепча что-то на ухо.

— И вот... оковы разума распались. Добро пожаловать в мир истинных желаний, Принц.

Пальцы вцепились в его волосы, запрокинули голову. Перед глазами проплыло лицо Синь Хуа.

— Взгляни на него. Разве не этого жаждало твоë сердце, когда твой взгляд скользил по нему так нежно? Теперь никто не осудит... ни твоих желаний, ни его... покорности.

Синь Хуа протянул руку, коснулся щеки Эшэ Лина. Прикосновение обожгло. Эшэ дёрнулся и тут же закашлялся. Потом со всей силы укусил себя за предплечье, чтобы вернуть рассудок, но он помутнелся. Встать сейчас тоже не получилось. Кажется, эти травы полностью заблокировали эту возможность. Это было странно, ведь он всегда был крайне устойчив к таким отваром.

В его сознании даже промелькнула мысль, что тот целитель что-то ему подмешал. Иначе эта слабость совсем непонятна.

Герцог Не посмотрел на это ещё пару минут. И приказал стражей перенести Принцев в покои.

Когда их впихнули в комнату, мир сузился до границ их тел. Эшэ Лин больше не понимал, где заканчиваюичя его руки и начинается жар чужой кожи. Яд, пущенный по венам Герцогом Не, слишком быстро лишал его хоть какой-то возможности для сопротивления. Но даже сквозь эту муку он чувствовал Синь Хуа. Чувствовал, как тот напряжен, как его дыхание сбивается не только от дурмана, но и от ярости.

Синь Хуа не сопротивлялся, когда стражи втолкнули их в покои. Лишь встал, шатаясь, и уставился на Эшэ Лина. Его лицо было бледным, глаза — расширенными, зрачки заняли почти всю радужку. Он держался прямо, но в этой прямоте чувствовалась огромнейшая цена. Каждая мышца была напряжена до предела. Принц, который привык контролировать всё, сейчас едва контролировал себя.

Эшэ смотрел на него.

Сначала несколько минут просто стоял. Слышал, как кровь шумит в ушах. Чувствовал, как яд разливается по телу, превращая кости в лапшу, а мышцы — в тугие узлы. Он знал, что должен бороться. Знал, что должен найти выход, придумать план, взять себя в руки. Он пытался. Действительно пытался.

Но Синь Хуа стоял напротив, и его губы — искусанные, припухшие — были приоткрыты, и дыхание вырывалось из них прерывисто, горячо, и ворот его одежды был разорван, обнажая ключицу, и на этой ключице темнел след от чьих-то зубов. Это зрелище ударило Эшэ под дых с такой силой, что он перестал дышать.

Что-то внутри него оборвалось.

Та тонкая, хрупкая нить, за которую он еще цеплялся — разум, воля, остатки человеческого — лопнула с тихим, почти музыкальным звуком. И на ее место пришло то, что жило в нем всегда, но что он держал на цепи, прятал за слоями контроля, ненависти, презрения. Он шагнул.

— Не подходи.

Синь Хуа не узнал свой голос. Он оттолкнулся от стены, метнулся в сторону, в глубину комнаты, где в беспорядке стояли столики, курильницы, вазы с засохшими цветами.

Его пальцы сомкнулись на первом, что попалось — фарфоровая чаша, тонкая, с золотым ободком. Она полетела в Эшэ Лина, распалась о стену в локте от его головы.

Эшэ Лин не остановился.

— Я сказал, не подходи! — и следующая ваза — тяжелая, бронзовая, с засохшими хризантемами — обрушилась на пол между ними, разлетелась осколками.

Синь Хуа отступал дальше. Он пятился, натыкаясь на мебель, хватая все, что попадалось под руку — подсвечник, книгу в тяжелом переплете, деревянную шкатулку с инкрустацией. Все летело в Эшэ Лина, и все летело мимо.

Потому что Эшэ Лин не ускорялся. Не сворачивал. Он шел. И ему плевать хотелось на то, чем в него кидают. Подсвечник ударил его в плечо, оставив темное пятно на одежде. Он даже не поморщился. Книга раскрылась в воздухе, рассыпав шелковые страницы. Эшэ Лин шагнул сквозь них, как сквозь листву.

— Остановись! — Синь Хуа швырнул в него поднос с курильницей. Угли рассыпались по полу, задымили, но Эшэ Лин шагнул прямо в дым, и его лицо на секунду исчезло.

Синь Хуа попятился, споткнулся о край кровати, едва удержался на ногах. Он смотрел на Эшэ Лина, который надвигался из полумрака. Ничего не сработало. Ни стена, ни осколки на полу, ни расстояние, которое таяло с каждым шагом.

Рука нашарила на столике последнее — тяжелый фарфоровый кувшин, тот, что стоял с вином. Синь Хуа замахнулся, но не бросил.

Потому что Эшэ Лин оказался рядом. Кувшин выскользнул из ослабевших пальцев, грохнулся на пол, разливая вино желтой, густой лужей.

— Ты позволил этому случиться, — голос Синь Хуа был хриплым. — Думал, сможешь управлять мной?

Он не договорил. Эшэ Лин перехватил его запястье, сжал так, что кости хрустнули, и рванул на себя. Синь Хуа впечатался грудью в его грудь, и этот удар выбил из легких остатки воздуха.

Эшэ Лин наклонился к самому его уху:

— Ты хотел этого. Ты всегда этого хотел. Смотреть, как я унижаюсь? Теперь смотри, как я сломаю тебя.

Синь Хуа дернулся, пытаясь вырвать руку.

— Отпусти... — он попытался ударить свободной рукой, но Эшэ легко уклонился, перехватывая и второе запястье.

В следующую секунду Синь Хуа оказался прижат лицом к стене. Эшэ Лин заломил его руки за спину, одной ладонью сжимая оба тонких запястья. Другой рукой он рванул ворот одежды — шелк затрещал, обнажая бледную спину, лопатки, выступающие позвонки.

— Не смей! — Синь Хуа забился, упираясь ногами в пол, пытаясь вывернуться. — Я прикажу... тебя казнят... я...

— Приказывай, — Эшэ навалился всем телом, вжимая его в холодный камень стены. Губы скользнули по изгибу шеи, зубы сомкнулись на нежной коже у плеча. Синь Хуа вскрикнул, но звук тут же сорвался на сдавленный стон. — Твой рот теперь только для одного. Кричать и...

Он развернул его и толкнул. Синь Хуа упал на колени, ударившись костяшками о камень.

— Ты... ты ранен, — выдавил Синь Хуа, отползая назад. Его голос дрожал. — Ты не сможешь...

Эшэ Лин наклонился, схватил его за волосы, намотал тëмные пряди на кулак и рванул вверх, заставляя принять позу стоя на коленях, задрав лицо.

— Проверь.

Он прижал большой палец к его губам, грубо раздвигая их, заставляя разжать зубы. Синь Хуа дернулся, пытаясь укусить, но хватка на волосах стала невыносимой. Он лишь беспомощно замер, дыша ртом, чувствуя соленый привкус пальца Эшэ Лина на языке.

— Умный мальчик. Будешь делать, что скажу. Или я сделаю это через боль.

Он отшвырнул его. Синь Хуа рухнул на пол, поджимая ноги, пытаясь собрать рассыпавшуюся в прах волю. Он был принцем. Будущим главой клана. Но тело предавало его с каждой секундой: благовония, густым терпким дымом поднимавшиеся от курильниц в углах комнаты, проникали в кровь, разжигая внизу живота тянущий, мучительный жар.

Эшэ Лин подошел к кровати, сорвал с нее шелковую простыню, одним движением разрывая плотную ткань на широкие полосы. Синь Хуа, увидев это, попытался вскочить, но Второй Принц был быстрее. Он наступил ему на бедро, прижимая к полу. Синь Хуа закричал.

— Не надо... — сорвалось с его губ прежде, чем он успел прикусить язык.

— Что? — Эшэ Лин опустился на корточки, глядя ему в лицо. — Не надо чего?

Он грубо перевернул Синь Хуа на живот, заломил руки за спину и начал связывать. Синь Хуа извивался, пытался вырваться, цепляясь ногтями за пол, но каждое движение лишь туже затягивало узел. Эшэ Лин работал молча, методично, с какой-то пугающей сосредоточенностью. Сначала запястья — туго, до онемения. Затем щиколотки. Синь Хуа дернулся, пытаясь ударить ногой, но Эшэ Лин перехватил лодыжку, сжал, и в следующую секунду его ноги оказались притянуты к рукам, связывая в жесткую дугу.

Синь Хуа дернулся всем телом, и это движение отозвалось острой болью в плечах и пояснице. Он был полностью обездвижен, беспомощен и выгнут.

— Эшэ, остановись... я... я приказываю тебе...

Эшэ Лин не ответил. Он провел ладонью по внутренней стороне его бедра, грубо раздвигая ноги шире, чем позволяли веревки. Синь Хуа вздрогнул, мышцы свело судорогой. Он закусил губу до крови, чтобы не застонать.

— Приказываешь? — Эшэ Лин склонился над ним, одной рукой обхватив его затылок, прижимая лицом к полу. — Посмотри, кто из нас сейчас в силах приказывать.

Синь Хуа попытался отвернуться, но хватка на волосах стала ещё сильней. Он видел только пол, собственные дрожащие пальцы, беспомощно растопыренные, и чувствовал, как с него срывают остатки одежды. Ткань трещала, обнажая кожу, и каждый новый звук заставлял его вздрагивать.

Эшэ Лин не торопился. Он наслаждался моментом, глядя на обнаженное тело, выгнутое в унизительной позе, на дрожь, которую не мог подавить Синь Хуа, на то, как его пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются снова. Принц, всегда такой недосягаемый, чистый, холодный, лежал перед ним связанный, сбитый и напуганный.

— Ты даже не представляешь, как долго я ждал этого, — выдохнул Эшэ Лин. — Твой холодный взгляд. Твои приказы. Твое превосходство. Где оно теперь?

Синь Хуа молчал, вжимаясь лицом в пол, пряча глаза. Его плечи мелко тряслись. Эшэ Лин провел ногтями вдоль позвоночника, оставляя красные полосы. Синь Хуа дернулся, сдерживая крик.

— Будешь молчать? — Второй Принц сжал его ягодицу, грубо раздвигая. Синь Хуа замер, чувствуя, как дыхание перехватывает от унижения и страха. — Ничего. Я заставлю тебя кричать.

Он поднялся, отошел к столику, где стояли курильницы. Синь Хуа слышал, как звякнуло стекло, как плеснулась жидкость. Он попытался вывернуть голову, но увидел только спину Эшэ Лина, широкие плечи, напряженные мышцы.

— Что ты... — голос сел, превратился в хрип.

Второй Принц вернулся. В руках у него был небольшой флакон с маслом. Он опустился на колени между раздвинутых бедер Синь Хуа. Тот, почувствовав холодное прикосновение стекла к внутренней стороне бедра, вздрогнул всем телом.

— Не надо... — Синь Хуа дернулся, пытаясь свести ноги, но веревки держали крепко. — Эшэ, пожалуйста...

— Пожалуйста? — Эшэ Лин наклонился, и его голос стал тихим, почти ласковым, от чего страх стал только острее. — Ты меня умоляешь, Принц? Как жалко.

Он откупорил флакон. Холодное масло полилось на кожу, стекая между ягодиц. Синь Хуа замер, сжавшись, пытаясь отстраниться от прикосновения, но Эшэ уже провел пальцами, размазывая масло, грубо, без подготовки.

— Расслабься. Или будет больно.

Синь Хуа закусил губу, пытаясь подчиниться, но тело свело судорогой, когда первый палец проник внутрь. Было сухо, тесно, даже несмотря на масло. Эшэ Лин не ждал, не давал привыкнуть — он сразу начал двигать пальцем, растягивая, заставляя мышцы сжиматься и разжиматься.

— Ах... — вырвалось у Синь Хуа, и он тут же замер, устыдившись собственного голоса.

Эшэ улыбнулся.

— Громче, — он добавил второй палец, раздвигая их в стороны, и Синь Хуа вскрикнул, выгибаясь в пояснице. — Это приятно. Я хочу слышать тебя.

Синь Хуа трясло. Слезы, которых он не мог сдержать, катились по щекам, падая на пол. Он ненавидел себя за эту слабость, за то, как его тело предательски отзывалось на каждое прикосновение, как мышцы сами расслаблялись, подчиняясь грубой ласке. Благовония делали свое дело — каждый толчок пальцев отзывался внизу живота тянущим, горячим импульсом, который невозможно было игнорировать.

Будь он в себе, будь он сильнее или не сломлен Герцогом Не уже как пару часов...

— Ты возбужден, — констатировал Эшэ Лин, и в его голосе прозвучало отвращение. — Посмотри на себя. Принц, который мнит себя неприступным, течет от нескольких пальцев.

— Заткнись... — прошипел Синь Хуа, но голос сорвался, когда Второй Принц нажал на определенную точку внутри. Тело выгнуло дугой, вырвав из горла сдавленный, полный боли и наслаждения крик.

— Вот так. Вот она, — Эшэ Лин снова грубо надавил, заставляя Синь Хуа извиваться. — Я буду нажимать сюда каждый раз, когда ты будешь меня о чем-то просить. Или приказывать. Или просто дышать не так.

Он убрал пальцы. Синь Хуа обмяк, дрожа, пытаясь отдышаться. Но передышка длилась недолго. Эшэ Лин перехватил его бедра, приподнял, и Синь Хуа почувствовал, как к его внутренней стороне бедра прижалось что-то горячее и твердое.

— Нет! — паника затопила остатки разума. Синь Хуа дернулся так резко, что веревки впились в запястья, оставляя кровавые полосы. — Эшэ, не надо! Я... я сделаю что угодно, только...

— Что угодно? — Эшэ Лин наклонился. — Ты уже делаешь. Ты лежишь передо мной связанный, раскрытый и мокрый. Что еще ты можешь предложить?

Тот, кто не кланялся никому, познал вкус пола, а тот, кто ждал — обрел лишь горечь. 从不折腰者终知膝下寒，久候者唯得

Предупреждение: Данная глава содержит сцены насилия, принуждения, психологического давления, а также откровенные сцены сексуального характера с элементами BDSM (связывание, доминирование). Материал предназначен исключительно для читателей старше 18 лет. Автор не рекомендует данное произведение к прочтению лицам с неустойчивой психикой, а также тем, кого могут затронуть темы насилия и лишения воли.

___

Он вошел резко, одним толчком, не давая времени привыкнуть. Синь Хуа закричал. Боль была острой, разрывающей, смешанной с унижением и тем липким жаром, который благовония разливали по венам. Он дернулся, пытаясь отползти, но Эшэ Лин держал его бедра, вжимая в пол.

— Тише, — Второй Принц начал двигаться, грубо, глубоко, каждый толчок заставлял Синь Хуа выгибаться и кричать. — Ты хотел этого. Ты всегда хотел, чтобы тебя поставили на место.

— Нет... — Синь Хуа мотал головой, слезы заливали глаза, он ничего не видел, только мутные пятна. — Пожалуйста... остановись... больно...

— Больно? — демон наклонился, прижимая его к полу всем телом, и ритм ускорился. — А как больно было мне, когда ты смотрел на меня с высоты своего положения? Когда приказывал, зная, что я не могу ослушаться?

Каждый толчок отдавался в позвоночнике Синь Хуа до самой шеи. Он уже не мог сдерживать крики. Они вырывались сами.

— Эшэ... умоляю... я не могу больше... слишком... слишком глубоко...

— Можешь, — Эшэ Лин перехватил его за волосы, заставляя выгнуть шею, и толкнулся особенно глубоко, заставив Синь Хуа захлебнуться собственным криком. — Ты принц, ты сильный. Ты выдержишь.

Он отпустил волосы и снова схватил за бедра, меняя угол, ища ту точку, которую нащупал пальцами. Когда он нашел ее, Синь Хуа выгнуло дугой, крик перешел в беззвучный вопль, тело свело судорогой.

— Вот здесь? — Второй Принц ударил снова, целясь точно в это место. Синь Хуа захлебнулся всхлипом. — Здесь хорошо, да? Здесь ты забываешь, кто ты?

— Перестань... пожалуйста... — Синь Хуа уже не пытался скрыть мольбу. — Я сделаю... все, что скажешь... только не...

— Не что? — Эшэ Лин замедлился, но не остановился, двигаясь медленно, мучительно, заставляя чувствовать каждое движение. — Не трахать тебя так, чтобы ты забыл свое имя? Чтобы завтра, когда яд пройдет, ты не мог сидеть прямо и помнил, кто делал это с тобой?

Синь Хуа трясло. Он больше не мог говорить, только хрипел, всхлипывал, дергался в веревках, которые давно пропитались кровью из расцарапанных запястий. Эшэ Лин развязал его ноги, но руки оставил связанными, перевернул на спину. Синь Хуа увидел его лицо.

— Смотри на меня, — приказал тот, входя снова, и Синь Хуа зажмурился, не в силах вынести этого взгляда. — Я сказал, смотри!

Он схватил его за подбородок, сжимая так, что на скулах выступили синяки, заставляя открыть глаза.

— Ты хотел видеть мое унижение? — Эшэ Лин двигался жестко. — Смотри на свое.

Синь Хуа смотрел. На свое тело, раскрытое, беспомощное, на бедра в синяках от пальцев Второго брата, на собственный член, твердый и пульсирующий, предательски отвечающий на каждое движение. Он ненавидел это. Ненавидел себя. Но когда Эшэ Лин, не замедляясь, обхватил его член рукой и начал двигать в такт толчкам, Синь Хуа закричал.

— Правильно, — выдохнул тот, в его голосе было торжество. — Кончи для меня. Покажи, как тебе хорошо, даже когда я делаю тебе больно.

Синь Хуа конвульсивно выгнулся, из горла вырвался сдавленный, полный отчаяния стон, и он кончил, захлебываясь собственным криком, чувствуя, как сознание меркнет от нахлынувших ощущений.

Эшэ Лин не остановился. Он продолжал двигаться, грубо, глубоко, пока Синь Хуа не начал снова кричать — уже от перенапряжения, от того, что чувствительность стала невыносимой.

— Нет... хватит... — Синь Хуа дергался, пытаясь уползти, но сил не было. — Эшэ, умоляю... я больше не могу...

— Еще как можешь, — он перехватил его за бедра, приподнимая, и угол проникновения стал еще глубже. — Я скажу, когда хватит.

Синь Хуа плакал уже открыто, не стесняясь. Он звал на помощь, хотя знал, что никто не придет, умолял, обещал все, что угодно, лишь бы это прекратилось. Эшэ Лин не слушал. Его собственное дыхание стало рваным, движения — резче, и когда он наконец кончил, сжимая бедра Синь Хуа до синяков, тот уже почти не кричал — только тихо, бессильно всхлипывал, сотрясаясь в мелкой дрожи.

Эшэ выдохнул, отпустил его бедра и откинулся назад, тяжело дыша. Несколько секунд он смотрел на Синь Хуа.

Потом он развязал верёвки. Синь Хуа даже не пошевелился, только втянул руки, поджимая их к груди, и свернулся калачиком, пряча лицо.

— Не двигайся, — сказал Эшэ, и в его голосе больше не было ярости. — Или я сделаю это снова.

Синь Хуа не двигался.

Он лежал, свернувшись в комок, втянув голову в плечи, спрятав лицо в сгибе локтя. Пальцы — разодранные запястья, кровавые полосы от веревок — дрожали, сжимаясь и разжимаясь в такт всхлипам, которые он не мог остановить. Все тело трясло мелкой дрожью.

Эшэ смотрел на него. И ничего не чувствовал.

Дыхание постепенно выравнивалось, сердце все еще колотилось где-то в горле, но ярость начала отступать, оставляя после себя пустоту.

Он перевел взгляд на свои руки в крови, чужой и своей, на разорванную одежду, на осколки кувшина, на пепел от рассыпанных углей, который смешался с вином в темную, липкую лужу.

Эшэ отвел взгляд.

Он поднялся, шатаясь, и прошел к столику у стены. Пальцы нашарили кувшин с холодной, затхлой водой, но это было лучше, чем ничего. Он сделал глоток, потом другой, пытаясь смыть привкус крови и дурмана с языка. Вода стекала по подбородку и падала на грудь.

За его спиной было тихо.

Слишком тихо.

Эшэ обернулся.

Синь Хуа сидел.

Он не слышал ни звука до этого. Но принц уже не лежал. Он сидел, привалившись спиной к ножке кровати, подтянув колени к груди, обхватив их дрожащими руками. Лицо было белым, только синяки на скулах горели багровым, и глаза — опухшие, красные, полные слез — смотрели не на Эшэ.

Эшэ не успел сказать ни слова.

Синь Хуа дернулся.

Он рванулся в сторону — не к двери, не к выходу, а просто прочь, от Эшэ, от этого места, от всего. Он упал на четвереньки, сдирая ладони об осколки разбитого кувшина, но не остановился. Пополз. Быстро, отчаянно, оставляя на полу кровавые следы.

— Не надо... Пожалуйста... не надо... не трогай...

Он дотянулся до стены, попытался встать, опираясь на нее, но пальцы скользнули по мрамору, и он снова рухнул, ударившись плечом о пол. Что-то изменилось в голове Эшэ Лина.

Он не помнил, как пересек комнату.

Просто оказался рядом над Синь Хуа.

Второй Принц наступил ему на лодыжку.

Синь Хуа замер. Перестал дышать, перестал двигаться, только мелкая дрожь сотрясала его тело, да с губ слетел беззвучный, белый от ужаса выдох.

— Ты не слушаешься.

Голос был спокоен. Синь Хуа услышал этот голос и замер еще сильнее. Его глаза, огромные, полные слез, поднялись на Эшэ Лина.

— Я сказал не двигаться, — он наклонился, и его рука легла на затылок Синь Хуа. Тот дернулся, но не посмел отстраниться. Пальцы сжались в волосах, и Эшэ почувствовал, как принца трясет.

Он поднял его.

Не заботясь о том, больно ли, не думая. Просто поднял, как куклу, за волосы и за плечо, и поставил на колени. Синь Хуа покачнулся, не в силах удержать равновесие. Эшэ пришлось схватить его за горло, чтобы тот не упал.

— Ты хотел убежать, — он говорил медленно, почти лениво. — Куда?

Синь Хуа не ответил. Не мог. Он смотрел на Второго Принца так, будто видел его впервые. Или будто видел то, что пряталось под кожей все это время.

— Я... я не буду... Я больше не буду... не буду... обещаю...

— Обещаешь?

Эшэ отпустил его горло. Синь Хуа всхлипнул, но не упал. Каким-то чудом удержался на коленях, только руки опустил на бедра.

Эшэ отошел.

Всего на несколько шагов. К столику, где стояли курильницы. Синь Хуа следил за ним взглядом. Он не знал, что будет. Не знал, чего ждать.

Он взял со столика не флакон с маслом. Не веревки. Он взял подсвечник.

Тяжелый, бронзовый, с тремя изогнутыми рожками, на которых все еще горели свечи. Желтый свет плясал на его лице, выхватывая скулы, глубокие тени под глазами, рот, плотно сжатый, без единой эмоции.

Синь Хуа смотрел на подсвечник. Он не знал, что Эшэ собирается делать, но тело уже сжалось, готовясь к боли, готовясь к чему угодно, потому что в этом взгляде, в этой походке, в этом молчании было что-то такое, от чего кровь стыла в жилах.

Эшэ Лин очень медленно подошел к нему. Остановился напротив. Посмотрел сверху вниз.

— Ты хотел бежать. Значит, я плохо тебя убедил остаться.

Он опустился на корточки. Теперь их лица были на одном уровне. Синь Хуа смотрел на подсвечник, на свечи, на воск, который медленно стекал по бронзе, и не понимал. Не хотел понимать.

— Я научу тебя, — сказал он, и на его губах появилось подобие улыбки.

Он наклонил подсвечник.

Капля горячего, жёлтого воска упала на плечо Синь Хуа.

Принц дернулся. Его руки сами собой рванулись к плечу, но Эшэ перехватил их, прижал к полу, и Синь Хуа остался сидеть на коленях, с беспомощно заломленными за спину руками, с телом, выгнутым вперед, с плечом, на котором белела застывающая капля.

— Не... — прошептал он в отчаянии. — Пожалуйста...

— Ты сказал, что будешь слушаться, — Эшэ наклонил подсвечник снова. — Я проверяю.

Вторая капля упала на грудь. Тонкая кожа, еще нежная, еще хранившая следы недавних прикосновений, обожженная, покраснела мгновенно. Синь Хуа до крови закусил губу. И из горла вырвался сдавленный, мучительный звук.

— Ты можешь кричать, — сказал Эшэ, наблюдая за его лицом. — Я не запрещаю. Хочу слышать.

Синь Хуа мотал головой, слезы летели во все стороны, он уже не видел ничего — только мутные пятна света, только лицо Эшэ, которое было везде, в каждой капле воска, в каждой вспышке боли.

Третья капля. На живот, ниже груди, туда, где кожа была совсем тонкой, почти прозрачной. Синь Хуа выгнулся. Эшэ наклонился, лизнул её и поцеловал Принца.

— Хорошо. Ты учишься.

Он поставил подсвечник на пол и взял Синь Хуа за подбородок, сжимая, заставляя смотреть в глаза. Пальцы были горячими, пахли воском и медью.

— Запомни это ощущение. Каждый раз, когда захочешь меня ослушаться, ты будешь вспоминать его. И решать, стоит ли оно того.

Синь Хуа смотрел на него. Трясся. Плечи дрожали, губы дрожали, ресницы, мокрые от слез, дрожали.

— Хочешь, чтобы я остановился?

Синь Хуа не ответил.

А потом он медленно, очень медленно, опустил голову. Лбом коснулся колена Второго Принца.

— Эшэ... Перестань... Пожалуйста...

В комнате было тихо. Только потрескивали свечи в подсвечнике, только слышалось прерывистое, тяжелое дыхание Синь Хуа,.

После минуты молчания Принц поднял лицо.

Оно было мокрым от слез, разбитым, с кровью на губах, с белыми пятнами застывшего воска на коже.

— Я не убегу. Я не могу. Я не буду больше.. .

Эшэ смотрел на него. Долго. Очень долго. А потом, не говоря ни слова, поднял подсвечник.

Синь Хуа вздрогнул, но не отстранился. Не закрыл глаза. Смотрел, как Эшэ ставит подсвечник на столик, как тушит свечи, как комната погружается в полумрак.

Он протянул руку. Синь Хуа вновь вздрогнул. И это движение отозвалось где-то под ребрами Эшэ тупой, ноющей болью, которую он не мог назвать и объяснить.

Юноша скользнул ладонью под колени Синь Хуа, другой — под спину, туда, где лопатки, где позвоночник, где кожа была горячей и влажной. И поднял. Принц оказался легче, чем он думал. Или это его собственные руки онемели, потеряли чувство меры. Принц не сопротивлялся. Он замер.

Эшэ нес его через комнату. В темноте, сквозь пятна лунного света, что пробивались сквозь неплотно задернутые шторы. Шел медленно, боясь споткнуться об осколки, боясь пошевелиться слишком резко, боясь... он не знал чего. Что сломается. Что этот миг, когда Синь Хуа лежит у него на руках, не сопротивляясь, не командуя, не ненавидя, — что он рассыплется, если сделать не то движение.

Кровать оказалась рядом. Эшэ опустил его на край. Синь Хуа скользнул по простыням, как тень. Он лег на бок, подтянул колени к груди, спрятал лицо в сгибе локтя, и весь сжался, не издвал и звука.

Эшэ стоял рядом. Смотрел, как вздымается и опадает его спина, как дрожат плечи, как пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются снова. Каждый звук, который издавал Эшэ — скрип половицы, шорох одежды, выдох — заставлял Синь Хуа вздрагивать. Он не поднимал головы, не смотрел, но каждым нервом чувствовал, где Эшэ, что он делает, как близко.

Эшэ отошел к шкафу.

Там среди шелка и парчи, нашлась маленькая шкатулка из темного дерева. Юноша открыл ее. Внутри стояла банка с мазью, пахнущей травами, чем-то горьким и свежим одновременно. Он не знал, чья это комната, не знал, для чего здесь это лекарство. Ему было все равно.

Он вернулся к кровати.

Синь Хуа сжался еще сильнее. Плечи поднялись почти к ушам, пальцы вцепились в подушку. Эшэ сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом.

— Не трогай. Эшэ... Пожалуйста... Прошу... Я.

— Не двигайся.

Он открыл банку. Запах трав стал сильнее — холодный, горьковатый, перебивающий запах крови, пота, дурмана, который въелся в кожу. Эшэ зачерпнул мазь пальцами. Она была прохладной, маслянистой. И коснулся плеча Синь Хуа.

Тот кашлянул и вжал голову в матрас.

Эшэ начал водить пальцами по его плечу. Там, где застыли белые капли воска, где кожа была красной, воспаленной. Мазь ложилась мягко, прохлада снимала жар. И он видел, как постепенно — очень медленно — мышцы под его пальцами начинают расслабляться.

Он смазывал рану за раной. На плече, на груди, на животе. Касался кожи легко, почти невесомо. Синь Хуа лежал неподвижно. Не издал ни звука. Только дыхание его было слишком ровным, слишком контролируемым. Он считал вдохи, задерживал, выпускал, считал снова, чтобы не закричать, не заплакать, не сделать что-то, о чем потом пожалеет.

Эшэ убрал руку. Помолчал. Потом перевернул его — осторожно, за плечо и бедро, — и Синь Хуа не сопротивлялся. Лег на живот, уткнувшись лицом в подушку. Его спина была перед Эшэ — вся, от шеи до поясницы, с выступающими позвонками, с синяками, которые уже начали проступать фиолетовым, с кровавыми полосами от веревок на запястьях, с тем, что между бедер, что Эшэ сам сделал.

Он замер на секунду. Потом зачерпнул мазь снова. Пальцы скользнули по спине — по позвоночнику, по ребрам, по пояснице. Эшэ просто водил пальцами, размазывая мазь, втирая ее в синяки, в царапины, в каждую отметину, которую оставил на этой коже. Когда он коснулся того места — между бедер, там, где кожа была горячей, припухшей, — Синь Хуа вздрогнул. Один раз. Сильно. И замер снова. Его пальцы вцепились в подушку, ногти впились в ткань, но он не издал ни звука. Даже не вздохнул.

Эшэ закрыл банку с мазью. Поставил на пол. Руки были липкими, пахли травами и чем-то горьким. Он посмотрел на Синь Хуа. И понял, что не может оставаться рядом.

Он встал, прошел к столику у стены — тому, что уцелел, где еще не все было разбито, не все опрокинуто. Нашел кувшин с вином. Тяжелый, глиняный, почти полный. Не знал, чье оно, откуда. Не думал. Схватил за горлышко, сдернул пробку, и терпкий запах ударил в нос.

Он сел на пол.

Прямо там, где стоял, прислонившись спиной к стене, среди осколков разбитых ваз, среди рассыпанного пепла, среди пятен застывшего вина, которые уже начали темнеть, впитываясь в мрамор. Поднес кувшин к губам и сделал глоток. Потом еще. Потом уже не считал.

Вино было горьким. Или это у него во рту была горечь. Жидкость стекала по подбородку, падала на грудь. Он не вытирался. Ему было все равно.

Сознание возвращалось медленно.

Сначала только звуки — треск свечей, где-то далеко, за толстыми стенами, приглушенный смех, который уже не имел значения. Потом запахи — воска, крови, трав из мази, которую он втирал в чужую кожу. Потом холод мрамора под спиной, тяжесть кувшина в руке, саднящая боль в собственных ладонях. Он не помнил, когда поранился, не помнил, как это случилось.

И потом — память.

Она вернулась не вся. Осколками. Картинками, которые не складывались в одно целое. Как Синь Хуа отступал от него, швыряя в него все, что попадалось под руку. Как он вязал его — грубо, жестко, не давая ни шанса. Как тот кричал. Как умолял. Как плакал.

Как он не остановился.

Эшэ сделал еще глоток. Вино кончилось быстрее, чем он ожидал. Он поставил кувшин на пол, и тот качнулся, едва не упав, описал круг и замер.

Он сидел, глядя перед собой.

Тело стало тяжелым, чужим. Яд отступал — медленно, оставляя после себя пустоту.

Он поднялся.

Стена поехала, пол качнулся, и он ухватился за край столика, удерживая равновесие. Осколки хрустели под ногами. Каждый звук был слишком громким в этой тишине. Он стоял, дышал — глубоко, размеренно, считая вдохи, как учили когда-то, в другой жизни, когда он еще умел контролировать себя.

Потом повернулся.

Кровать была в трех шагах.

Синь Хуа не спал. Эшэ знал это по тому, как напряжены его плечи, как пальцы все еще сжимают одеяло, как дыхание сбивается, когда Эшэ делает шаг. Он лежал на боку, спиной к нему.

Эшэ сделал шаг. Потом ещё. И остановился у кровати. Долго смотрел. И наконец сел.

Матрас прогнулся под его весом. Принц боялся.

Почему-то сейчас он это чувствовал острее всего.

— Я не... — начал он, и голос сорвался, превратился в хрип.

Эшэ замолчал. Слова были бесполезны.

Он сидел на краю кровати, чувствуя, как вино в голове медленно расступается, уступая место тяжелой, гулкой ясности. Он не знал, что сказать. Не знал, что можно сказать после всего, что было. Не знал, есть ли слова, которые не разобьют то, что осталось.

Он просто лег.

Не раздеваясь. Не под одеяло. Поверх. На спину, рядом, но не касаясь.

Синь Хуа замер.

— Я не трону тебя, — сказал он.

Через час он он услышал движение. Тихий шелест одеяла. Синь Хуа повернулся, может, во сне, может, проверяя, здесь ли еще Эшэ, не ушел ли, не готовит ли что-то новое. Эшэ не открыл глаз.

Синь Хуа встал. По его лицу текли слезы. Он подошёл к столу. Взял кувшин с остатками воды. Сделал глоток, а потом понял, что не может сглотнуть, потому что горло свело судорогой. Огромным усилием воли он вернулся обратно и лёг на кровать, повернувшись к стене лицом.

Взгляд равного рушит стены дворца. (平视摧宫墙。）

Испарина на лбу становилась всё гуще, собираясь в тяжёлые капли, которые скатывались по вискам, оставляя на коже солёные дорожки. Синь Хуа мотнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение, и сжал веки так плотно, будто хотел навсегда запечатать то, что пряталось за ними. Но память не подчинялась приказам. Перед внутренним взором проплыли обрывки:

Он сидел на холодном полу, прижимая к груди чьё-то тело. Кто это был — лицо расплывалось, оставалось только ощущение: чужие плечи, сотрясаемые беззвучной дрожью, чужие пальцы, вцепившиеся в его халат с такой силой, будто от этого зависела сама жизнь. Он гладил того по спине, чувствуя под ладонью каждый позвонок, и говорил что-то. Слова приходили сами: «Всё будет хорошо. Всё пройдёт». Он не знал, кому это обещает. Может быть, тому, кто дрожал в его руках. Может быть, себе самому.

Потом в этот отрывок ворвались другие.

Вчерашний вечер. Пир, где свет факелов казался слишком ярким, а тени — слишком длинными. Вино, которое текло по языку густым, терпким потоком, скрывая на дне невидимый яд. И Эшэ Лин, чьи пальцы сдирали с него одежду с методичной жестокостью человека, который знает: времени у него достаточно, а жертва никуда не денется.

Он вырывался. Помнил, как стена ударила в спину холодом мрамора, как собственные ногти скребли по камню в поисках опоры, которой не было. Пытался убежать, но ноги наливались свинцом. И Эшэ не отпускал.

У Синь Хуа поднялась температура. Жар поднимался из нижнего даньтяня к сердцу, и этот путь был мучительным, будто кто-то вытягивал из него жизненную нить, сматывая её в тугой, горячий клубок где-то под рёбрами. К горлу подступил комок, солоноватый и густой, и он понял, что это кровь — та самая, которая ещё недавно текла по его губам, оставляя на коже золотые, быстро темнеющие пятна.

От его движений невольно проснулся Эшэ Лин.

Два зрачка, расширенных ещё не до конца рассеявшимся дурманом, уставились на человека напротив. Синь Хуа уткнулся лбом в его плечо — не потому, что искал близости, а потому, что тело больше не слушалось, и держать голову прямо не было сил. Эшэ замер. Он не понимал, что сейчас делать после того, что случилось вчера. Синь Хуа вцепился ему в плечо до боли, и сквозь тонкую ткань хань-и Эшэ чувствовал, как дрожат его пальцы. Тот что-то бормотал себе под нос — не слова, скорее звуки, похожие на обрывки мольбы, обращённой к тому, кто давно не слушает.

Эшэ тяжело выдохнул. Потом накрыл Синь Хуа одеялом. Движение было осторожным, почти невесомым, но от этого прикосновения Синь Хуа резко открыл глаза.

Увидев Эшэ так близко — его лицо в сером, предрассветном свете, с тенями под глазами и плотно сжатыми губами, — он сначала замер. А потом, собрав остатки сил, поднялся и ударил его по щеке ладонью.

От стремительного пробуждения мир вокруг качнулся, и к горлу подкатила тошнота. Синь Хуа наклонился над краем кровати. И изо рта выплеснулась кровь, оставляя на светлой ткани мраморные, неправильной формы пятна, похожие на лепестки золотых цветов, которые распускаются только на кладбищах.

За окном светало. Небо на востоке наливалось бледной, водянистой охрой. Лицо Синь Хуа было белым. Под глазами залегли тени такой глубины, будто их специально нарисовали. От лба до копчика тянулось неприятное, тянущее ощущение. Эшэ посмотрел на него. В этом взгляде не было ничего — ни раскаяния, ни сожаления, ни даже той пугающей ярости, что двигала им вчера. Только пустота, такая же серая, как рассвет за окном. Он ничего не сказал.

— Не смей ко мне прикасаться! — закричал Синь Хуа, и крик этот вырвался из груди вместе с очередным приступом кашля. — Ты слышишь меня? Не смей!

Он закашлялся снова, и рот наполнился металлическим, солоноватым вкусом. Кровь текла по подбородку, падая на грудь, на простыни, на собственные пальцы, которые он поднёс ко рту, словно пытаясь остановить этот поток.

Эшэ встал. Взял с низкого столика кувшин с водой — тот самый, что уцелел после вчерашнего безумия, глиняный, с трещиной на боку, из которой медленно сочилась влага. Протянул Синь Хуа.

Синь Хуа выхватил кувшин. Руки его дрожали так сильно, что вода плескалась через край, оставляя на полу тёмные, быстро впитывающиеся пятна. Он смотрел на Эшэ — на его лицо, на его руки, на эту проклятую, оскорбительную заботу, которая была хуже любого унижения. И бросил кувшин обратно в Эшэ.

Он целился в голову. Но руки не слушались, и тяжёлая глина угодила в грудь. Эшэ чуть пошатнулся, сделав один маленький шаг назад — не от боли, скорее от неожиданности. На его ханьфу расплылось мокрое пятно. Холодная вода смешалась с кровью, которая уже успела засохнуть на его собственных ранах.

— Убери свои руки! — голос Синь Хуа сорвался на хрип. — Не смотри на меня! Не смей на меня смотреть!

Эшэ опустил глаза. Потом отвернулся, но не ушёл. Его профиль в сером утреннем свете был особенно прекрасен — острые скулы, такие же плотно сжатые губы, такая же неподвижность.

Синь Хуа вновь взорвался кашлем — сухим, раздирающим, от которого, казалось, лопаются сосуды где-то глубоко в груди.

— Твоя одежда... — начал Эшэ, и голос его прозвучал глухо и неуверенно.

— Заткнись!

Это слово вырвалось вместе с кашлем, и Синь Хуа показалось, что он слышит, как трескается его собственный голос, как рассыпается на осколки что-то, что он носил в себе годами.

Принц попытался встать. Он хотел дойти до Эшэ, встать перед ним, посмотреть в глаза и сказать всё, что накопилось, — каждое слово, каждое проклятие, каждое обвинение. Хотел, чтобы тот увидел, что его не сломали, что он всё ещё принц, всё ещё наследник, всё ещё тот, кто имеет право приказывать.

Он сделал два шага. На третьем ноги подогнулись.

Эшэ услышал за спиной глухой, тяжёлый звук — тело, которое падает на пол, не может звучать иначе. Он обернулся.

Синь Хуа сидел на полу, и в его взгляде, устремлённом куда-то в пустоту, было удивление — не наигранное, не горделивое, а настоящее, детское удивление человека, который только что понял, что его тело больше ему не подчиняется. Ткань с его плеч вновь спала, обнажая кожу, и Эшэ увидел, как на них алеют синяки — тёмные, багровые, с жёлтыми краями, похожие на пятна ржавчины на белом шёлке. Тело Принца била мелкая, непрерывная дрожь — такая, что даже зубы стучали, хотя в комнате было тепло.

Эшэ выдохнул. Потом начал приближаться к Синь Хуа.

И на долю секунды, прежде чем ярость снова закрыла всё собой, Эшэ увидел в его глазах панику. Не гнев, не презрение, а панику, ту, что приходит, когда зверь понимает: он загнан, он ранен, и спастись можно только одним способом, но этот способ — бегство — уже недоступен.

Но паника исчезла так же быстро, как появилась. Её место заняла новая порция криков:

— Не смей трогать меня! Я сказал — не подходи! Ты слышишь? Не подходи ко мне!

Эшэ, кажется, не слышал. Или слышал, но слова эти проходили сквозь него, как ветер сквозь бамбуковую рощу — шум есть, а следа не остаётся. Он просто подошёл. Наклонился. Поднял Синь Хуа на руки — легко, хотя сам едва держался на ногах после вчерашнего яда и бессонной ночи. И положил обратно на кровать.

Синь Хуа попытался ударить его по плечу — раз, другой, третий. Но удары получились настолько ничтожными, что их нельзя было считать за удары вовсе. Это была скорее судорога, последний, бессознательный всплеск тела, которое уже ничего не может, но ещё не научилось сдаваться.

— Я принесу ещё воды, — сказал Эшэ.

Голос его был ровным и пустым. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда услышал слова, которые, возможно, помнит и сейчас, и будет помнить всегда.

— Отец был прав.

Синь Хуа произнёс это негромко, а потом добавил:

— Твоя мать была шлюхой. Потому и вырастила такого... такого насильника.

Эшэ Лин замер.

Синь Хуа почувствовал, как всё тело Эшэ сжалось, будто он пытался удержать какой-то порыв. Мышцы спины напряглись так, что даже через три слоя ханьфу было видно, как они перекатываются под кожей. Пальцы сжались в кулаки, побелев на костяшках.

Он не обернулся. Не поправил одежды, хотя она сползла с плеча, открывая старые шрамы. Не надел ботинок, хотя пол был холодным и усеян мелкими осколками разбитой посуды. Просто в какой-то момент отмер и направился к двери.

Синь Хуа смотрел ему в спину и не мог понять, что сейчас чувствует. Он думал, что почувствует удовлетворение. Или хотя бы облегчение. Но не было ничего. Только почему-то в какой-то момент сидеть стало невыносимо.

Он сорвался с кровати — не по своей воле, скорее тело само подняло его, как поднимает волной, когда стоишь на мелководье и думаешь, что уже привык к холоду. И, хватаясь за стены и всё, что попадалось по пути — край стола, спинку стула, край шторы, — последовал за Эшэ, крича ему вслед.

В коридоре Эшэ отошёл довольно далеко. Свет факелов, горевших в настенных светильниках, ложился на его фигуру неровными, дрожащими полосами. Он шёл, не разбирая дороги, и в какой-то момент наткнулся на Гуан Фэна и Гуай Шао.

Они стояли у открытой двери, о чём-то тихо и тревожно переговариваясь. Их вид был, хоть и не слишком свеж, но намного лучше, чем у него с Синь Хуа. Гуан Фэн держался прямо, хотя под глазами у него залегли тени, а рука всё ещё лежала на рукояти Мэнле. Гуай Шао выглядел более помятым: волосы, обычно аккуратно собранные, растрепались, на вороте халата темнело пятно от вина. Но оба они были на ногах, оба могли держать оружие, оба не потеряли лица.

Глаза Гуан Фэна на секунду расширились, когда он увидел Эшэ. Гуай Шао выглянул из-за спины Гуан Фэна. Его взгляд скользнул по фигуре Эшэ — по разорванному ханьфу, по засохшей крови на пальцах, по пустым, ничего не выражающим глазам и замер на том, что было за его спиной.

Синь Хуа шёл по коридору.

Он был в тех же разорванных одеждах, в которых провёл ночь. Верхний халат держался только на одном плече, открывая второе, покрытое синяками и следами укусов, которые темнели на бледной коже. Под слоями ханьфу, там, где ткань прилипала к телу, чётко угадывались очертания других отметин — на рёбрах, на пояснице, на бёдрах. Его волосы, всегда такие гладкие, рассыпались по плечам неровными, спутанными прядями. В них застряла изумрудная, вырванная из вышивки, нитка.

Он шёл, держась за стену. Пальцы его скребли по камню, оставляя на светлой поверхности тёмные, влажные следы — не то от пота, не то от крови. Лицо его было белым, как ритуальные одежды в день поминовения, и на этом белом лице проступали пятна: разбитая губа, синяк на скуле, след от чужой ладони на шее.

Гуан Фэн стоял и просто молчал.

Он не мог вымолвить ни слова. Всё, что он видел сейчас, укладывалось в сознании с трудом. Он понимал, что произошло вчера, когда их увели по приказу Герцога Не. Понимал, что означают эти синяки, эти следы, эта разорванная одежда. Понимал, что ночь, которую они провели в беспамятстве, для этих двоих стала тем, что не смывается и не забывается.

Но понимание и принятие — разные вещи. И сейчас, глядя на своего господина, на принца, которого он поклялся защищать, Гуан Фэн чувствовал, как внутри него что-то ломается.

Взгляд Эшэ был устремлён вправо вниз. Кончики его ушей всё ещё были подёрнуты краснотой — не от стыда, скорее от того, что кровь, разогнанная ядом, ещё не остыла. Или от того, что слова Синь Хуа продолжали жечь, даже когда он уже вышел из комнаты.

— Ваше Высочество, — наконец подал голос Гуай Шао. — Вам помочь?

Синь Хуа, дошедший до Эшэ, остановился. Встал перед ним, расправил плечи, насколько позволяли раны. Поднял подбородок. И посмотрел на Эшэ сверху вниз, хотя был ниже ростом и стоял на одном с ним уровне.

— Я прикажу тебя казнить, — произнёс он. Голос его был холоден и пуст.— Не за то, что было вчера. А за то, что сегодня утром ты посмотрел на меня как на равного, забыв, кто из нас наследник, а кто — всего лишь старший брат.

Где-то в родовом храме, там, где на алтаре в строгом порядке стояли таблички с именами предков, должно было случиться то, что случается, когда род переступает черту. Таблички должны были почернеть от позора. Синь Хуа почти физически чувствовал их взгляды, полные осуждения.

Гуан Фэн схватил Эшэ за руку. Пальцы его сжались на предплечье с такой силой, что, наверное, должны были оставить синяки, но Эшэ не чувствовал боли. Он отвёл его в сторону и прижал к стене.

— Ты понимаешь, что теперь все знают? — прошептал Гуан Фэн. — Все видели, как вас увели. А теперь вы выходите вот такими...

Он не договорил. Не нужно было. И так всё было ясно: разорванная одежда, синяки, кровь на губах, этот взгляд Синь Хуа, в котором застыла ненависть, такая чистая, такая прозрачная, что сквозь неё можно было разглядеть всё.

— Плевать, — сказал Эшэ. Слово вышло глухим, сдавленным, будто он выдавил его из себя через силу.

— Но ему — нет, — Гуан Фэн кивнул в сторону спины Синь Хуа, которая всё ещё виднелась в конце коридора. — Он не простит тебе этого. Никогда. Ты слышишь меня? Никогда.

Эшэ молчал. Он смотрел куда-то в стену.

— Мне не нужно его прощение.

— Ты сам в это веришь? — Гуан Фэн сжал его плечо, встряхнул, пытаясь достучаться до того, что ещё оставалось человеческого в этом застывшем, пустом лице. — Посмотри на себя! Ты весь дрожишь. Ты...

— Гуан Фэн... Не забывайся, с кем разговариваешь.

Гуан Фэн отпустил его. Пальцы разжались медленно. Он сделал шаг назад. Эшэ мрачно окинул его взглядом. Потом развернулся и ушёл прочь.

Гуан Фэн вернулся к Синь Хуа.

Принц стоял у стены, опираясь на неё плечом. Дыхание его было прерывистым. И каждые несколько вдохов переходило в сухой, раздирающий кашель. Он держался прямо, но эта прямота стоила ему таких усилий, что, казалось, ещё мгновение, и он рухнет.

Гуан Фэн осмотрел его с головы до ног. И то, что он увидел, заставило его внутренности сжаться в тугой, болезненный узел.

Синяки. Следы укусов. Кровь, запёкшаяся на губах. Волосы, спутанные и грязные. Разорванная одежда, которая держалась на одном честном слове. И пустой, остекленевший, устремлённый куда-то в стен взгляд. В то место, где только что стоял Эшэ Лин.

— Ваше Высочество, — начал Гуан Фэн, и голос его дрогнул — впервые за много лет. — Вам...

— Не сейчас, — перебил Синь Хуа.

— Вам следует хотя бы переодеться, — Гуан Фэн сделал шаг вперёд, протянул руку, но не коснулся. — В таком виде ходить по дворцу Герцога Не довольно неразумно. К тому же... К тому же раны от грязной одежды могут загноиться.

Он сказал это, и сам почувствовал, как слова эти звучат неуместно, почти оскорбительно. Какая разница — загноятся раны или нет, когда всё, что было внутри, уже сгнило за одну ночь? Но он не знал, что ещё сказать. Не знал, какие слова могут помочь, а какие только сделать больнее. И потому цеплялся за то, что было простым и понятным.

Синь Хуа метнул ледяной взгляд в сторону, туда, где скрылся Эшэ Лин. Он смотрел долго, так долго, что Гуан Фэну показалось — сейчас он развернётся и пойдёт следом, чтобы закончить то, что начал словами. Но Синь Хуа не двинулся с места. Он стоял, вцепившись в стену, и смотрел в пустоту. А потом, спустя время, которое можно было измерить только количеством вдохов и выдохов, он положительно кивнул головой.

Кивок был едва заметным, но Гуан Фэн увидел:

— Я распоряжусь, чтобы принесли чистую одежду и воду. И целителя, Ваше Высочество. Нужно осмотреть раны.

— Целителя не надо, — Синь Хуа, наконец, оторвался от стены и, шатаясь, направился обратно в комнату. — Только воду и одежду.

— Как прикажете, — Гуан Фэн поклонился, пряча лицо.

Он не видел, как Синь Хуа переступил порог. Не видел, как тот, оставшись один, схватился за косяк и простоял так несколько мгновений. Не видел, как принц сполз по стене на пол и долго сидел, обхватив колени руками, глядя в одну точку.

Но когда он вернулся с водой и одеждой, Синь Хуа уже стоял посреди комнаты. Прямой. Спокойный. Собранный. И только пальцы, которыми он принимал из рук Гуан Фэна чистый халат, дрожали так сильно, что ткань шелестела громче, чем листья.

— Оставь меня, — сказал Синь Хуа.

Гуан Фэн хотел возразить, но взгляд, которым его встретили, был таким, что все слова умерли на губах. Он поклонился и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Синь Хуа остался один.

Он стоял посреди комнаты, держа в руках чистый шёлк, и смотрел на него так, будто не понимал, что с ним делать. Потом, медленно начал раздеваться.

Сначала сполз с плеч остатки верхнего халата. Ткань, ещё вчера бывшая образцом аристократической изысканности, сейчас висела на нём лохмотьями. Он снял её и бросил на пол. Потом средний халат и хань-и. Нижний халат прилип к ранам. И когда он отдирал его, на губах выступила кровь. Он закусил их, чтобы не закричать.

Когда одежды больше не осталось, он подошёл к зеркалу.

Тело его было испещрено отметинами. На шее — следы пальцев, на плечах — синяки от того, как его держали, прижимая к полу. На груди — белые, уже застывшие капли воска, которые он так и не снял. На рёбрах — полосы от ногтей. На бёдрах — отпечатки чужих ладоней, там, где его держали, когда...

Он не стал смотреть дальше.

Он отвернулся от зеркала, взял кувшин с водой и начал мыться. Вода была холодной, и это было хорошо. Холод притуплял боль, заставлял тело сжиматься, уходить в себя, не чувствовать того, что было. Он тёр себя, смывая кровь, пот, чужие прикосновения. Вода под ногами становилась мутной, ржавой, а потом снова прозрачной.

Когда он надел чистую одежду, ему показалось на мгновение, что всё можно начать заново. Что эта ткань — стена, за которой не видно того, что было. Что если держать спину прямо и смотреть вперёд, никто не увидит. Но это было не так.

Синь Хуа сел на край кровати, а потом незаметно провалился в сон.

____

Старший брат смотрит на младшего" (兄长的目光)

В нормальной ситуации Эшэ Лин должен смотреть на Синь Хуа с почтением подданного (по политической иерархии), но может позволить себе оттенок снисходительности старшего (по семейной иерархии).

После случившегося взгляд «как на равного» — это тройное оскорбление:

· Как подданный: Он забыл о пропасти в статусе между наследником и простым принцем.

· Как старший брат: Он забыл о должном покровительстве и уважении, которые должен проявлять старший, и увидел в младшем лишь объект желания.

· Как человек: Он видел его в момент абсолютной слабости и позора.

Для Синь Хуа, чья власть и статус как наследника и так, вероятно, зыбок, такое поведение Эшэ Лина — не просто личное оскорбление. Это политический вызов. Это демонстрация, что Эшэ Лин не признает его высший статус. В условиях двора это может быть первым шагом к мятежу.

*

Таблички с именами предков должны были почернеть от позора.

В Китае глубоко развит культ предков. Индивидуальные поступки человека рассматриваются не как его личное дело, а как отражение на всей семье (роде), включая умерших предков, и на будущих поколениях. Опозорить себя — значит опозорить весь свой род. «Почернение табличек» — яркая метафора этого глубокого, родового стыда.

*

Нижний даньтянь (下丹田, xià dāntián)

Один из трех основных энергетических центров в даосской алхимии. Расположен в нижней части живота. Считается резервуаром изначальной ци человека, источником жизненной силы и сексуальной энергии. Подъем ци из нижнего даньтяня к сердцу — это процесс, связанный с сильным эмоциональным и физическим возбуждением, который в данном контексте извращен ядом.

*

Одна чжан примерно равна 3.3 метра. Полтора чжан — это около 5 метров, что подчеркивает, что сабля была достаточно далеко, чтобы Эшэ Лин не мог до нее дотянуться.

*

«Гошэнь, поставивший решающий камень» (гошэнь / 棋圣)

Гошэнь — «святой/великий мастер игры в го». Го — это стратегическая настольная игра.

Метафора означает, что Герцог Не — гроссмейстер интриги, который только что сделал идеальный, завершающий ход в своей игре, поставив своих противников в безвыходное положение.

Вода смывает кровь, но не бесчестье. (水洗残血，难涤此辱。）

Гуан Фэн вернулся в покои Синь Хуа только затем, чтобы убедиться, что с Принцем всё хорошо. Тот сидел на краю кровати в чистой одежде, смотрел в одну точку, а потом просто закрыл глаза и начал заваливаться набок. Гуан Фэн успел подхватить его, уложить, поправить подушку. Принц даже не проснулся.

Он постоял несколько мгновений, глядя на это белое, измождённое лицо, на синяк, проступающий под скулой, на разбитую губу. Потом вышел в коридор, тихо притворил дверь и кивнул Гуай Шао:

— Останешься здесь. Никого не впускать. Даже если это будет сам Герцог Не.

Гуай Шао хотел что-то спросить, но Гуан Фэн уже уходил. Юноша осел на пол, сжав запястье, и тяжело выдохнул. Он еле держался, чтобы не уснуть. И после такой ночи хотел это всей душой.

Гуан Фэн нашёл Эшэ Лина в купальне, в новой комнате после того, как расспросил несколько прислуг.

Дверь была приоткрыта. Слуга, которого тот встретил в коридоре, уже закончил приготовления и ушёл. Внутри горели только свечи: несколько плошек с маслом на низком столике да пара высоких подсвечников по углам. Их свет ложился неровными, дрожащими кругами на тёмное дерево стен, на гладь воды, на фигуру человека, сидевшего в купальне.

Эшэ Лин был раздет по пояс.

Он сидел, откинувшись на край деревянной купальни. Вода доходила ему до середины груди. Голова была запрокинута, глаза закрыты. Пар поднимался над поверхностью лёгкой, почти прозрачной дымкой. Мокрые волосы прилипли к вискам и шее золотыми, неровными прядями. Пальцы безвольно лежали на бортике, и с них всё ещё капала вода.

Гуан Фэн остановился на пороге.

Свечи мерцали. Вода чуть слышно плескалась, когда Эшэ делал вдох. На его плечах и спине, там, где кожа была открыта, Гуан Фэн увидел старые, давно зажившие шрамы, но такие, что не спутаешь с боевыми. Полосы от плети и палок. Их было много. Слишком много для принца.

Он стоял так, наверное, с минуту, не решаясь войти. Потом переступил порог.

— Ваше Высочество, — сказал он негромко.

Эшэ не открыл глаз. Не шевельнулся. Только веки его дрогнули и снова замерли. Может быть, не слышал. Может быть, не хотел слышать. Может быть, был так далеко отсюда, что голос Гуан Фэна не мог до него достучаться.

Гуан Фэн подошёл ближе и остановился рядом с расслабленной рукой Эшэ.

— Ваше Высочество, — повторил он. — Позвольте?

Он не стал ждать ответа, который, возможно, так и не прозвучал бы. Взял с края купальни чистую ткань, обмотал её вокруг ладони и осторожно накрыл ею пальцы Эшэ — те, что лежали на бортике. Начал мыть. Медленно. Тщательно. Смывая засохшую золотую кровь из-под ногтей, с костяшек и запястья. Эшэ не отдёрнул руку. Только дыхание его стало чуть беспокойней.

Он мыл молча, слушая, как вода капает с его собственных пальцев обратно в купальню. Потом взял вторую руку, и тогда Эшэ дёрнулся — едва заметно, но Гуан Фэн почувствовал, как напряглись мышцы под кожей. Он не остановился. Продолжал мыть.

— Герцог Не, — начал он негромко, глядя на свои руки. — он начал эту историю не просто так. Вы это понимаете.

Эшэ молчал. Веки его были плотно сжаты.

— Он ждёт, что вы сделаете теперь. Вы и Его Высочество. Для него вы — фигуры на доске. И ход, который он сделал вчера, — он не просто так.

Гуан Фэн отложил ткань, взял горсть воды и полил на предплечье Эшэ, смывая остатки.

— Если Его Высочество заговорит с отцом — с Князем Пустоши — раньше, чем вы успеете что-то сказать… — Он помедлил. — Вас казнят. Вы это знаете.

Пальцы Эшэ, которые лежали в руке Гуан Фэна, чуть сжались.

— Сейчас он спит. А когда проснётся… я не знаю, что он сделает. Но если вы хотите остаться в живых, вам нужно что-то придумать до того, как мы покинем этот дворец.

Он взял чистое полотенце, промокнул руку Эшэ — от запястья до кончиков пальцев. Движение было почти невесомым, но Эшэ вздрогнул. Или не вздрогнул. Гуан Фэн не мог сказать наверняка, потому что в этот момент увидел, как под сомкнутыми веками Эшэ забегали глаза.

Быстро. Беспокойно. Как у человека, который смотрит сон, от которого нельзя проснуться.

Гуан Фэн замер. Он не знал, что делать — окликнуть, встряхнуть, оставить в покое. Но рука Эшэ вдруг дёрнулась, пальцы вцепились в его запястье с такой силой, что Гуан Фэн почувствовал, как кости скрипнули.

— Ма… — выдохнул Эшэ. Очень тихо. Очень глухо. — Мама, не надо…не хочу. Не хочу.

Глаза его под веками двигались всё быстрее.

— Мама, — снова прошептал Эшэ.

Гуан Фэн не знал, что там, в этом сне. Не знал, что заставило принца, который ещё утром был пустым и холодным, сейчас, с закрытыми глазами, звать погибшую мать. Но он видел, как дрожат плечи Эшэ, как пальцы впиваются в его руку, как по лицу, по скулам, по плотно сжатым губам пробегает дрожь.

Он не двигался. Ждал. Потом, когда хватка ослабла, когда дыхание начало выравниваться, он осторожно освободил руку и, взяв новую ткань, начал мыть плечо Эшэ.Гуан Фэн мыл его спину, обходя новые шрамы. Когда он закончил, он отложил ткань, взял чистое полотенце и накинул Эшэ на плечи. Тот не шевельнулся. Только голова чуть склонилась ниже, и Гуан Фэн понял, что принц, кажется, уснул по-настоящему.

Он постоял ещё немного. Потом тихо сказал:

— Ваше Высочество. Когда мы пойдём за вторым мечом… будьте осторожны с Его Высочеством. Он не простил. И не забудет. Если вы приблизитесь к нему раньше, чем он сам позволит… я не смогу вас остановить. Но я попытаюсь. И это будет моя смерть или ваша.

Эшэ не ответил.

— Ваше Высочество, вода остыла. Вам нужно входить.

Гуан Фэн поднялся, поклонился — даже такому, спящему, раздетому, потерянному, он оставался принцем — и вышел, притворив за собой дверь.

В коридоре было тихо. Свечи в купальне догорали, и свет их делался всё слабее, пока наконец не осталась только темнота и вода, которая уже давно остыла.

Он вернулся к Гуай Шао. Проверил, что всё хорошо. И встал у стены, сжав глаза двумя пальцами. Вчерашняя ночь для них выдалась не самой лёгкой.

***

Они сидели за столами, когда слуги Герцога Не увели Синь Хуа и Эшэ Лина.

Гуан Фэн рванулся было следом. Но чья-то рука легла ему на плечо, и голос, вежливый до оскомины, произнёс:

— Господину не стоит беспокоиться. Герцог Не позаботится о том, чтобы гости отдохнули после долгого пира.

Он хотел выхватить саблю. Хотел пробиться туда, где исчезала фигура Синь Хуа, — черный шёлк, спутанные волосы, руки, которые он, Гуан Фэн, должен был защищать. Но ноги уже плохо слушались. Вино, которое он пил, чтобы не выделяться среди других гостей, вдруг напомнило о себе. Мир вновь качнулся, и острие клинка, который он всё-таки обнажил, описало в воздухе неровный, пьяный круг.

— Гуан Фэн, — услышал он голос Гуай Шао. Тот стоял рядом — или, может быть, уже падал, опираясь на стену. — Не надо…

Глаза Гуай Шао были мутными, зрачки расширены, дыхание тяжёлое. Он смотрел на Гуан Фэна. И в этом взгляде было что-то такое, отчего у Гуан Фэна вдруг сжалось сердце. Или это яд дошёл до самого сердца, путая страх с чем-то другим.

Мэнле взвякнула, падая на каменный пол. Гуан Фэн хотел обернуться, посмотреть, где принцы, но руки слуг подхватили его под локти. И он понял, что не может сопротивляться.

Потом их так же втолкнули в комнату. Дверь за спиной закрылась, замок щелкнул. Гуан Фэн сделал два шага, на третьем ноги подогнулись, и он рухнул на широкую, с шёлковыми простынями кровать.

В комнате было темно. Только луна светила в окно. И в этом свете Гуан Фэн увидел Гуай Шао.

Тот стоял у окна, вцепившись обеими руками в каменную раму. Костяшки выступили резкими, острыми углами. Он смотрел не на Гуан Фэна, а в окно, на луну, на ночное небо, на что угодно, только не на него.

— Гуай Шао… — начал он, пытаясь подняться.

— Не подходи! — Голос Гуай Шао прозвучал резко и незнакомо. — Не подходи ко мне! Ты слышишь?!

Он ударился о стену. Не специально — скорее, тело само швырнуло его туда, потому что ноги больше не держали. Голова стукнулась о камень, и Гуан Фэн увидел, как по виску Гуай Шао потекла тонкая, тёмная струйка. Тот не обратил на это внимания. Он смотрел в пол, на свои руки, которые вдруг начали дрожать.

— Гуай Шао, — Гуан Фэн попытался встать. — Что с тобой?

— Не смотри на меня! — Гуай Шао отшатнулся к стене, вжался в неё спиной. Гуан Фэн увидел, как его рука, та, что была свободна, потянулась к поясу. — Не смотри, прошу…

В этот миг тело его перестало принадлежать ему — так он чувствовал. Яд не просто разливал жар по жилам, он выворачивал наизнанку то, что должно было оставаться скрытым в самой тёмной глубине сердца. Гуай Шао смотрел на Гуан Фэна и видел не соратника, не брата — видел то, к чему никогда не смел прикоснуться даже мыслью. И эта мысль, насильно вытянутая ядом из потаённых уголков души, казалась ему страшнее любого оружия. Лучше пустить кровь, чем позволить ей осквернить того, кто стоит в двух шагах. Лучше разбить себе голову о камень, чем увидеть в глазах Гуан Фэна отвращение, когда тот поймёт, что таилось в нём всё это время.

Он выхватил кинжал.

Гуан Фэн рванулся вперёд, но упал с кровати на колени, хватаясь за край стола, за что угодно, чтобы не рухнуть лицом в пол. Когда он поднял голову, он увидел, как лезвие кинжала полоснуло по запястью Гуай Шао. И тёмная, почти чёрная в лунном свете кровь хлынула на каменный пол.

— Гуай Шао! — закричал Гуан Фэн. — Ты с ума сошёл?!

Тот не ответил. Он стоял, прижимаясь спиной к стене, и смотрел на свою руку, из которой текла кровь, с каким-то странным, почти спокойным удивлением. Потом перевёл взгляд на Гуан Фэна, и Гуан Фэн увидел в этих глазах то, что заставило его сердце остановиться. Ещё один порез — и он сможет дышать. Сможет смотреть на Гуан Фэна без этого стыда.

Гуай Шао сжимал кинжал, готовый полоснуть себя снова, только бы не сорваться, только бы не сделать того, что приказывало тело.

— Я не подойду, — прошептал Гуан Фэн. — Я не подойду. Только брось нож.

Гуай Шао не бросил. Он стоял, вцепившись здоровой рукой в каменную раму, и смотрел на Гуан Фэна. В глазах его плескалось что-то такое, от чего у самого Гуан Фэна начинала кружиться голова.

— Я не хочу… — голос Гуай Шао сорвался. — Я не хочу тебя… тебе...

Если Гуан Фэн коснётся его сейчас, он сломается. Он бросится на него и будет ненавидеть себя каждое мгновение, но не сможет остановиться. И тогда Гуан Фэн увидит в нём не человека, не того, кто делил с ним кров и меч, а лишь грязное, низменное создание.

Он ударился затылком о стену — раз, другой, третий, будто хотел выбить из головы то, что требовал яд. Гуан Фэн видел, как с каждым ударом лицо его становилось всё бледнее.

— Хватит! Хватит, слышишь? Не надо. Я не подойду. Просто сядь.

Гуай Шао замер. Кинжал в его руке дрожал.

— Гуан Фэн… — прошептал Гуай Шао. Голос его был тихим, слабым, совсем не похожим на тот крик, что раздался минуту назад. — Если я сейчас… если я сделаю что-то…

— Там вода. Выпей. Успокойся и сядь на другую кровать.

— Не подходи, — прошептал Гуай Шао. — Пожалуйста… я не хочу…

— Я знаю. — Гуан Фэн подошёл. Остановился в шаге, протянул руку. — Дай мне нож.

Гуай Шао смотрел на его ладонь. Потом перевёл взгляд на лицо. Гуан Фэн увидел, как по щеке его, смешиваясь с кровью и потом, потекла слеза.

— Я не смогу… если ты будешь рядом… я не смогу…

— Сможешь.

Гуан Фэн взял его за запястье — то, что было с кинжалом. Он медленно, палец за пальцем, разжал его руку. Кинжал упал на пол, звякнув о камень, и звук этот показался таким громким, что оба вздрогнули.

Гуай Шао стоял, прижавшись к стене, и смотрел на Гуан Фэна.

— Прости, — прошептал Гуай Шао. — Прости.

— Не за что просить прощения.

Он отпустил его руку. Сделал шаг назад. Ещё один. И сел на пол, прямо на камень, потому что ноги больше не держали.

— Садись на кровать или пол, — сказал Гуан Фэн. Голос его был хриплым, чужим.

Он не поднимал головы, не смел взглянуть на Гуан Фэна. Боялся прочесть в его глазах то, что заставит умереть на месте. Боялся, что там будет брезгливость. Или, что ещё хуже, — жалость. Где-то внутри, в самой тёмной глубине, это постыдное семя всё ещё цеплялось за жизнь, и Гуай Шао не знал, что страшнее: то, что приказал яд, или то, что он сам давно носил это в себе, не смея признаться.

Гуай Шао кивнул. Медленно сполз по стене на пол, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом.

Они сидели так всю ночь. Под утро Гуай Шао затих. Гуан Фэн открыл глаза и увидел, что тот спит — сидя, привалившись к стене, с мокрыми от слёз щеками и перевязанной рукой. Он сам перевязал её ночью, когда Гуай Шао уже не мог сопротивляться. Взял полосу от своей одежды, стянул рану, затянул туго, чтобы остановить кровь. Гуай Шао не проснулся — или притворился, что спит.

Гуан Фэн поднялся, подошёл к окну, выглянул наружу. Небо на востоке светлело.

В коридоре послышались шаги. Гуан Фэн дернулся, рука сама собой потянулась к поясу, но Мэнле не было. Он вспомнил, как ее выбили из рук, как она упал на каменный пол, и внутри всё сжалось от злости — на себя, на свою слабость, на этот проклятый яд, который сделал из них всех беспомощных.

Шаги приближались. Гуан Фэн подошёл к двери, прижался ухом к дереву. Голоса были чужие, слуги, что-то обсуждают тихо. Потом послышался топот и шум.

— Гуай Шао, надо найти Принцев.

Когда они вышли никого уже не было. Только слуги, которые смотрели на них с тем особым, скользким любопытством, которое бывает у тех, кто знает больше, чем должен. Гуан Фэн вышел первым. За ним — Гуай Шао, держась за стену, с перевязанной рукой, с бледным лицом, но всё ещё в сознании. И они всё ещё выглядели лучше, чем два Принца. В конце коридора хлопнула дверь. Гуан Фэн поднял голову и увидел Эшэ Лина.

Тот шёл, не разбирая дороги, в разорванном ханьфу, с засохшей кровью на пальцах, с пустыми, ничего не выражающими глазами. И Гуан Фэн вдруг понял, что ночь, которую они пережили с Гуай Шао, была страшной, но то, что случилось в той, другой комнате, было страшнее во сто крат. Он перехватил быстрый, тревожный, полный того, что нельзя выразить словами, взгляд Гуай Шао. И кивнул. Тот понял.

Белая собака, что приручила серого кота. (白犬驯灰猫。）

Гуай Шао впервые увидел Гуан Фэна в день, когда его определили в элитную охрану Князя Пустоши — «Пурпурный запрет».

Ему было шестнадцать. Он прошёл отбор, выдержал испытания, перерубил в щепки трёх тренировочных манекенов подряд и получил от начальника казарм короткое: «Годится. Пурпурный запрет». О том, что такое «Пурпурный запрет», ему никто не объяснил. И он не спрашивал.

Казармы «Пурпурного запрета» располагались в восточном крыле дворца Князя Пустоши — массивном каменном здании с узкими окнами и внутренним двором, вымощенным серым камнем. Говорили, что этот двор видел больше тренировочных боёв, чем любое поле сражения в округе. Говорили, что камни здесь пропитаны потом и кровью. Говорили, что если прислушаться ночью, можно услышать, как ветер носит обрывки команд, отданных сто лет назад.

Гуай Шао не прислушивался. Он вошёл в ворота с мешком вещей за плечами, весь из себя бело-ало-чёрный — халат распахнут, волосы собраны в высокий хвост, на губах улыбка, которую он сам считал обаятельной, а опытные люди обычно называли «наглая морда». Он собирался поздороваться, представиться, может быть, даже предложить сыграть в кости, чтобы сразу задать тон.

Вместо этого он остановился на пороге.

В комнате было четверо. Но Гуай Шао увидел только одного.

Тот сидел на стуле у окна, прислонив к стене длинный меч в чёрных ножнах. Одежда на нём была тёмная, без единого светлого пятна, волосы — длинные, серые, стянутые на затылке в простой, строгий узел. Лицо… Гуай Шао не сразу нашёл слово для этого лица. Потом нашёл: правильное. Всё в нём было правильным — линии скул, разрез глаз, прямой нос, чёткий подбородок. Ничего лишнего, ничего случайного. И холодный, спокойный взгляд, который Гуай Шао почувствовал на себе ещё до того, как понял, что смотрит.

Они встретились глазами.

— Чего уставился? — спросил кто-то сбоку, и Гуай Шао моргнул.

Это был один из его будущих сослуживцев — широкоплечий, с бычьей шеей и ухмылкой, которая говорила: «Я старше, я опытнее, я тут главный». Его звали Ти Сюэ. Он сидел на кровати, скрестив руки на груди, и смотрел на новичка с ленивым превосходством.

— Просто смотрю, — ответил Гуай Шао, возвращая лицу наглое выражение. — А что, нельзя?

Ти Сюэ хмыкнул. Переглянулся с кем-то за спиной Гуай Шао.

— Можно, — сказал он. — Только толку мало. Этот камень не растопишь.

Гуай Шао не понял, о чём он, но переспрашивать не стал. Вместо этого он прошёл в комнату, бросил мешок на свободную кровать и обернулся. Человек в чёрном даже не повернул головы. Он смотрел в окно, подперев подбородок рукой.

— Это Гуан Фэн, — сказал кто-то с другой стороны. Голос был мягкий, вкрадчивый. Гуай Шао повернулся и увидел ещё одного — тонкого, изящного, с длинными пальцами, которые теребили край рукава. Лисьи глаза, лисья улыбка. Чжэ Мин. — Ты к нему не подходи. Он кусается.

— Я не кусаюсь, — сказал Гуан Фэн.

Голос у него был низкий, ровный. Он даже не посмотрел в сторону Гуай Шао, но Гуай Шао вдруг почувствовал себя так, будто его оценили, взвесили и нашли недостаточно тяжёлым.

— Понятно, — сказал Гуай Шао. Улыбка его стала чуть шире. — Тогда я буду к нему подходить.

Чжэ Мин тихо рассмеялся. Ти Сюэ покачал головой. А Гуан Фэн так и не обернулся.

— Ещё у нас есть Цзюэ Янь, — продолжил Чжэ Мин, кивая куда-то вверх. — Бань Мэй. И где-то здесь, но ты его не сразу найдёшь.

Гуай Шао поднял голову и увидел на перекладине под потолком человека, который висел вниз головой, обхватив ногами балку, и смотрел на него с любопытством зверька, который ещё не решил, стоит ли бояться. У него были жёлтые глаза и короткие чёрные волосы, торчащие во все стороны.

— Новенький! — радостно сказал Цзюэ Янь. — А ну ударь меня!

— Я не буду в тебя бить, — ответил Гуай Шао. — Ты же свалишься.

— Свалюсь, — согласился Цзюэ Янь и свалился. Приземлился на ноги с кошачьей лёгкостью, отряхнулся и протянул руку. — Давай знакомиться.

Гуай Шао пожал плечами и поклонился. Цзюэ Янь был лёгким, быстрым, вечно в движении. Пальцы у него были длинные, цепкие, так что его вечно можно было застать где-то вверху.

— А Бань Мэй? — спросил Гуай Шао, оглядываясь.

— Здесь, — сказал голос у самого уха.

Гуай Шао вздрогнул и обернулся. Рядом стоял невысокий сутулый человек, одетый в серое, с лицом, которое, казалось, специально создано для того, чтобы его не запоминали. Он улыбнулся — неуверенно, словно извиняясь, — и тут же отступил на шаг, почти растворившись в тени стены.

— Ты меня напугал, — признался Гуай Шао.

— Всегда пугает, — сказал Ти Сюэ. — Привыкнешь.

Первые три дня Гуай Шао пытался понять, что за человек этот Гуан Фэн.

Он не разговаривал, если не нужно. Не улыбался. Не участвовал в общих посиделках, не играл в кости, не пил вина, когда они всем составом отмечали приход новичка. Сидел в углу, чистил меч, и взгляд у него был такой, будто он уже давно живёт в другом мире, а здесь находится только телом.

Гуай Шао это задевало. Не то чтобы ему нужно было чьё-то внимание — внимания у него и так хватало. Ти Сюэ называл его «мелкий» и хлопал по спине так, что искры из глаз летели. Чжэ Мин улыбался и задавал вопросы, на которые невозможно было ответить честно, не выдав себя. Цзюэ Янь уже дважды запустил в Гуай Шао яблоком и один раз сапогом. А Бань Мэй однажды подошёл и тихо сказал: «У тебя рукав порвался», — и Гуай Шао потом целый час искал, где именно, потому что порвано было в трёх местах, но Бань Мэй имел в виду самое незаметное.

С Гуан Фэном было иначе. Тот вообще не замечал Гуай Шао. И это было невыносимо.

На четвёртый день Гуай Шао решил действовать.

Они тренировались на плацу. Гуан Фэн отрабатывал удары — один, два, три, каждый выверенный, каждый идеальный, без единого лишнего движения. Гуай Шао стоял в стороне, смотрел и чувствовал, как интерес только растёт.

— Хэй, — сказал он, подходя ближе. — А покажешь?

Гуан Фэн не остановился.

— Покажешь, говорю? — Гуай Шао обошёл его, заглянул в лицо. — Я тоже хочу так научиться.

Гуан Фэн опустил меч. Посмотрел на него — без интереса, без раздражения, просто посмотрел, как смотрят на камень, который лежит на дороге.

— Это не показывают, — сказал он. — Этому учатся годами.

— А я быстро учусь, — Гуай Шао улыбнулся самой наглой из своих улыбок. — Попробуй меня ударить. Если попадёшь — отстану.

Гуан Фэн молчал ровно три секунды. Потом сделал шаг вперёд, и в следующее мгновение Гуай Шао лежал на земле, а кончик меча замер в трёх цунях от его горла.

Он даже не понял, как это случилось.

— Отстанешь? — спросил Гуан Фэн.

Гуай Шао моргнул. Потом рассмеялся — громко, искренне, прямо лёжа на спине, глядя в серое небо.

— Нет, — сказал он. — Теперь точно нет.

Гуан Фэн убрал меч и ушёл, не сказав ни слова.

С этого дня Гуай Шао ходил за ним хвостом.

---

Через неделю Ти Сюэ назвал Гуай Шао «бестолковой белой собакой».

Это было обидно. Во-первых, Гуай Шао был не белый — он носил белое, красное и чёрное, и это было красиво, а не «собачье». Во-вторых, он был не бестолковый. В-третьих, он вообще не понимал, с какой стати его сравнивают с псом.

— Потому что ты за ним ходишь, — объяснил Ти Сюэ, кивая в сторону Гуан Фэна, который сидел в дальнем конце казармы и зашивал порванный на тренировке ханьфу. — Как собака за котом.

— Гуан Фэн — кот? — Гуай Шао склонил голову.

— А ты не заметил? — Чжэ Мин оторвался от своей доски. — Он всегда один. Держится особняком. Никого к себе не подпускает. Мурлыкать не умеет. И когти острые. Чистый кот.

— Он не кот, — сказал Гуай Шао. — Он хороший воин.

— Да-да, — Ти Сюэ хлопнул его по плечу. — А ты белая собака. Вечно крутишься вокруг, хвостом виляешь, а он на тебя даже не смотрит.

— Я не виляю хвостом! — возмутился Гуай Шао.

— Виляешь, — сказал из своего угла Бань Мэй.

— Виляешь, — повторил Цзюэ Янь с потолка.

Гуай Шао хотел возмутиться дальше, но в этот момент Гуан Фэн поднял голову и посмотрел на него. Всего на секунду. Без выражения. Но Гуай Шао вдруг почувствовал, что его уши, если бы они у него были, встали бы торчком.

— Я не виляю, — повторил он, но уже тише.

Ти Сюэ с надрывом засмеялся. Чжэ Мин улыбнулся. Цзюэ Янь сбросил сверху яблочный огрызок, попал Гуай Шао в голову. А Гуан Фэн снова опустил глаза и продолжил шить, как будто ничего не произошло.

Гуай Шао сидел и чувствовал, как что-то горячее поднимается к щекам. Он надеялся, что никто не заметит. Все заметили.

С этого дня «белой собакой» его называли все.

---

Гуай Шао решил, что если уж его назвали собакой, то он будет вести себя соответственно. То есть — доставать Гуан Фэна при каждом удобном случае.

— Гуан Фэн, а ты любишь дождь?

— Гуан Фэн, а ты когда-нибудь был на море?

— Гуан Фэн, а ты знаешь, почему у Чжэ Мина глаза щурятся, когда он злится?

— Гуан Фэн, а ты когда-нибудь влюблялся?

На последний вопрос Гуан Фэн поднял голову. Гуай Шао уже приготовился к тому, что его пошлют куда подальше, или проигнорируют, или — в лучшем случае — бросят в него чем-нибудь тяжёлым.

— Это не твоё дело, — сказал Гуан Фэн.

— А если моё? — не унимался Гуай Шао.

— Тогда тем более не твоё.

И Гуан Фэн ушёл.

Гуай Шао проводил его взглядом и почувствовал, что его хвост — которого у него, разумеется, не было — снова завилял.

---

Гуай Шао заметил, что Гуан Фэн ест мало и неохотно. Он брал самую простую пищу — рис, овощи, иногда рыбу — и ел быстро, как будто это была не трапеза, а обязательная процедура, которую нужно поскорее закончить.

Гуай Шао начал подкладывать ему еду. Сначала незаметно — пододвигал миску с мясом, когда Гуан Фэн отворачивался. Потом стал делать это открыто.

— Ешь, — говорил он, ставя перед Гуан Фэном добавку. — Ты слишком худой.

— Я не худой, — отвечал Гуан Фэн.

— Худой, — настаивал Гуай Шао. — У меня ладонь шире твоего запястья.

Он схватил Гуан Фэна за руку, чтобы продемонстрировать. Гуан Фэн отдёрнул её — быстро, резко, и в глазах его на секунду мелькнуло что-то такое, что Гуай Шао не успел разобрать.

— Не трогай меня, — сказал Гуан Фэн.

— А если я хочу трогать? — спросил Гуай Шао.

Гуан Фэн посмотрел на него. Долго. Потом встал и ушёл, не доев.

Гуай Шао остался сидеть с миской в руке и чувствовал, что сделал что-то не так. Но он не понимал, что именно.

---

Потом он просто начал находиться рядом. На тренировках. Вставал рядом, подстраивался под ритм Гуан Фэна. Копировал его движения, пока тот не оборачивался и не говорил: «Делай по-своему». На дежурствах — вставал так, чтобы видеть Гуан Фэна из угла глаза. В казарме — садился на кровать напротив и просто смотрел, как тот чистит меч и саблю, перебирает снаряжение, перевязывает рукоять новой тканью.

— Тебе заняться нечем? — спросил Гуан Фэн однажды.

— Есть чем, — ответил Гуай Шао. — Я занят тобой.

Ти Сюэ подавился вином. Чжэ Мин уронил кости. Цзюэ Янь свалился с перекладины.

Гуан Фэн не покраснел. Гуай Шао был уверен, что Гуан Фэн вообще не умеет краснеть. Но он на секунду замер, и Гуай Шао готов был поклясться, что видел, как дёрнулся уголок его губ.

— Дурак, — сказал Гуан Фэн.

— Согласен, — легко ответил Гуай Шао.

---

Через месяц их отправили на задание вместе.

«Пурпурный запрет» работал пятёрками вместе с другими стражниками, но иногда начальство меняло состав, чтобы воины учились взаимодействовать с разными бойцами. Гуай Шао оказался в паре с Гуан Фэном. Ти Сюэ, увидев приказ, долго смеялся.

— Собака с котом, — сказал он, вытирая слёзы. — Кошмар.

Гуай Шао сделал вид, что не слышит. Гуан Фэн сделал вид, что не слышит.

Задание было простое — сопроводить под прикрытием обоз с припасами до восточной заставы. Обычная рутина, ничего опасного. Гуай Шао думал, что будет скучно.

Они попали в засаду на третьем переходе.

Всё случилось быстро. Гуай Шао услышал свист стрел раньше, чем увидел стрелков. Он рванулся вперёд, прикрывая обоз, и в тот же миг рядом с ним оказался Гуан Фэн. Его серые волосы мелькнули на ветру. Мэнле в его руке описала круг, срезая три стрелы сразу.

— Их десять, — сказал Гуан Фэн. Голос был спокойным, как на тренировке. — Может, больше.

— Вижу, — ответил Гуай Шао. Он выхватил своё копьё и улыбнулся. — Давай наперегонки?

Гуан Фэн не ответил.

Гуай Шао никогда не видел его в настоящем бою. На тренировках Гуан Фэн был идеален — выверен, точен, холоден. В бою он стал другим. Он двигался быстрее, чем можно было ожидать от человека с такой тяжёлой саблей. Удары его были не просто точными — они были смертельными, каждый, без исключения. Он не тратил сил, не играл с противником. Он просто решал задачу.

Гуай Шао смотрел на него и забывал о стрелах.

Его чуть не зацепили. Гуан Фэн, отправив очередного нападающего в вечный полёт, вдруг оказался рядом, отбил удар, который Гуай Шао даже не заметил, и толкнул его плечом, заставляя сместиться в сторону.

— Не спи, — сказал он.

— Я не сплю, — ответил Гуай Шао, и в голосе его прозвучало что-то такое, что заставило Гуан Фэна бросить на него быстрый взгляд.

Они закончили через четверть часа. Десять нападавших, трое ранены, остальные разбежались. Гуай Шао стоял посреди дороги, тяжело дыша, и чувствовал, как кровь стучит в висках.

Гуан Фэн убрал Мэнле.

— Ты… — начал Гуай Шао.

— Что?

— Ничего.

Гуан Фэн посмотрел на него. Взгляд его был всё таким же спокойным, но Гуай Шао вдруг показалось, что там, в глубине, мелькнуло любопытство. Или недоумение.

— Ты хорошо держался, — сказал Гуан Фэн.

И пошёл проверять обоз.

Гуай Шао стоял на дороге, смотрел ему в спину и чувствовал, как его несуществующий хвост радостно виляет.

---

После того задания Гуан Фэн стал иногда — очень редко, но иногда — обращать на Гуай Шао внимание.

Не так, как на других. На Ти Сюэ он смотрел с уважением, на Чжэ Мина — с лёгкой насмешкой, на Цзюэ Яня — с терпением старшего, на Бань Мэя — с пониманием. На Гуай Шао он смотрел так, будто пытался разгадать загадку, которая не стоила потраченного времени, но всё никак не убиралась с дороги.

Гуай Шао это нравилось.

Он стал приходить на тренировки раньше, чтобы успеть занять место рядом с Гуан Фэном. Он копировал его стойку, его дыхание, его ритм. Сначала получалось плохо. Потом — лучше. Потом однажды, когда они отрабатывали связку ударов, их движения совпали так точно, что Гуан Фэн остановился и посмотрел на него.

— Ты повторяешь за мной, — сказал он. Не вопросом, а утверждением.

— Учусь, — ответил Гуай Шао.

— Учись по-своему.

— А мне нравится твой стиль.

Гуан Фэн покачал головой, но ничего не сказал. А на следующий день, когда Гуай Шао снова встал рядом, он не прогнал его.

Чжэ Мин, наблюдавший за ними с крыльца, хмыкнул и сказал Ти Сюэ:

— Смотри, котик начал привыкать.

— Не надейся, — ответил Ти Сюэ. — Он просто терпит.

Но Гуай Шао знал: это больше, чем терпение. Потому что однажды, когда он упал во время сложного упражнения, Гуан Фэн протянул ему руку. Не сказал ничего, а просто протянул руку. Гуай Шао схватился за неё, и пальцы Гуан Фэна сомкнулись на его запястье. Потом так же быстро отстранились.

Гуай Шао ещё долго смотрел ему вслед.

---

Как-то ночью Гуай Шао не спалось.

Он лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал, как Ти Сюэ храпит на всю казарму, Цзюэ Янь шуршит во сне на своей перекладине. Чжэ Мин спал тихо, Бань Мэя было не видно и не слышно, как всегда.

Гуан Фэн тоже не спал.

Гуай Шао заметил это по дыханию — ровному, но слишком чёткому для спящего человека.

— Хэй, — прошептал он. — Ты чего не спишь?

Он не ответил.

— Гуан Фэн?

— Не кричи, — донёсся тихий голос из темноты.

— А чего не спишь? — Гуай Шао повернулся на бок, пытаясь разглядеть лицо Гуан Фэна. В темноте видны были только серые волосы, разметавшиеся по подушке.

— Не твоё дело.

— Всё моё, — легко ответил Гуай Шао. — Я же твоя собака, забыл?

Наступила тишина. Потом — странный звук. Гуай Шао не сразу понял, что это смех. Тихий, сдавленный, почти неслышный, но это был смех.

— Ты смеёшься? — Гуай Шао приподнялся на локте. — Ты умеешь смеяться?

— Заткнись.

— Не заткнусь. — Гуай Шао улыбнулся в темноте. — Расскажи, почему ты не спишь.

Гуан Фэн молчал долго. Гуай Шао уже решил, что он не ответит, когда услышал:

— Снятся вещи. Не хочу их видеть.

— Какие вещи?

— Не твоё дело.

— Может, если расскажешь, перестанут сниться? — предположил Гуай Шао.

— Это работает только в сказках.

— А ты попробуй. Вдруг мы в сказке живём?

Гуан Фэн снова замолчал. Гуай Шао ждал.

— Битва, — сказал наконец Гуан Фэн. — Люди, которых я не смог защитить.

Гуай Шао не знал, что ответить. Он не был к этому готов. Все его разговоры с Гуан Фэном были лёгкими, шуточными. Он никогда не думал, что за этой холодной стеной может быть что-то такое.

— Это было давно? — спросил он.

— Нет.

— Ты их знал?

— Да. — Гуан Фэн помолчал. — И не смог защитить.

Гуай Шао лежал и смотрел в потолок. Он думал о том, что значит «не смог» для человека, который никогда не ошибается в бою. Для человека, который срезает три стрелы одним движением. Для человека, который спит с рукой на сабле.

— Гуан Фэн, — сказал он наконец. — Ты не можешь защитить всех.

— Должен.

— Почему?

— Потому что это моя работа.

— Твоя работа — защищать Князя Пустоши. А всех остальных — нет.

Гуан Фэн не ответил.

— И потом, — добавил Гуай Шао, — если ты не смог защитить их тогда, то сейчас ты защищаешь нас. Каждый день. Каждую ночь. Разве этого мало?

Гуан Фэн нахмурил брови.

— Ты слишком много говоришь, — сказал Гуан Фэн.

— Я всегда много говорю, — согласился Гуай Шао. — Но ты слушаешь.

Он не увидел, но почувствовал, как Гуан Фэн на той стороне комнаты повернул голову. Взгляд его, даже в темноте, был ощутим.

— Спи, — сказал Гуан Фэн.

— Ты первый.

— Я уже сплю.

— Врёшь.

— Сплю.

Гуай Шао улыбнулся, закрыл глаза и через минуту действительно уснул. А утром, когда он проснулся, Гуан Фэн уже был на плацу.

---

К третьему месяцу Гуай Шао знал о Гуан Фэне всё.

Он знал, что тот встаёт с первыми петухами и уходит на плац, пока все ещё спят. Что саблю и тренировочный меч он чистит дважды в день — утром и вечером. И делает это с таким сосредоточенным лицом, будто от этого зависит его жизнь. Что он не выносит, когда кто-то трогает его вещи, но терпит, когда Гуай Шао перекладывает его ханьфу на соседнюю кровать, потому что «эта ближе к окну, он быстрее сохнет». Что он спит на спине, положив руку на саблю. И никогда не храпит, чем бесит Ти Сюэ, который храпит так, что стены дрожат.

Он знал, что Гуан Фэн любит тишину, но терпит его болтовню. Что иногда, когда Гуай Шао рассказывает очередную нелепую историю, Гуан Фэн слушает — не перебивает, не отворачивается, просто слушает, и это так странно и так приятно, что Гуай Шао иногда специально говорит медленнее, чтобы растянуть момент.

Он знал, что Гуан Фэн ниже его ростом. Это знание почему-то грело его изнутри. Ему нравилось смотреть на Гуан Фэна чуть сверху вниз. Нравилось, когда они стояли рядом, чувствовать, что его плечо — вот оно, рядом. Что он может наклониться и…

Он не наклонялся. Но мог.

— Ты чего улыбаешься? — спросил его однажды Чжэ Мин.

— Так, — ответил Гуай Шао. — Хорошо на душе.

Чжэ Мин посмотрел на него, потом на Гуан Фэна, который сидел в другом конце комнаты и начищал свою саблю до зеркального блеска, и понимающе кивнул.

— Собака, — сказал он.

— Сам ты собака, — беззлобно ответил Гуай Шао.

Но в тот вечер он лежал на своей кровати, смотрел в потолок и думал о том, что Ти Сюэ был прав. Он действительно ходил за Гуан Фэном, как бестолковая белая собака за белым котом. Вилял хвостом, лез обниматься, приносил еду, путался под ногами и ждал, когда же на него наконец посмотрят.

И ведь дождался.

Теперь Гуан Фэн смотрел на него. Не всегда, не подолгу, но смотрел. Иногда — когда Гуай Шао говорил что-то особенно глупое — в этих глазах появлялось что-то, похожее на усмешку. Иногда, когда Гуай Шао задерживался на тренировке, Гуан Фэн ждал его у входа. Не потому, что беспокоился, говорил он себе. Просто так выходило.

Гуай Шао знал, что это неправда. И Гуан Фэн знал, что он знает.

— Слушай, — сказал Гуай Шао однажды, когда они возвращались с дежурства. Луна висела над казармами, и свет её делал серые волосы Гуан Фэна почти серебряными. — А ты когда-нибудь думал, почему мы так хорошо сработались?

— Мы сработались? — переспросил Гуан Фэн.

— А ты не заметил? — Гуай Шао ускорил шаг, чтобы идти рядом. — На последнем задании ты даже не смотрел, куда бьёшь.

Гуан Фэн промолчал.

— И я знал, что ты прикроешь, — добавил Гуай Шао. — Мы двигались как одно целое. Как будто…

— Как будто что?

— Как будто мы давно знаем друг друга. — Гуай Шао остановился. — Хотя на самом деле мы даже не друзья.

Гуан Фэн тоже остановился. Повернулся к нему. В лунном свете лицо его казалось ещё более правильным, ещё более холодным. Но глаза…

— А кто сказал, что мы не друзья? — спросил он.

Гуай Шао замер.

— Ты никогда не говорил, — сказал он. — Я думал…

— Ты много думаешь, — перебил Гуан Фэн. — Для человека, который всё время болтает.

Он развернулся и пошёл дальше. Гуай Шао стоял, смотрел ему в спину и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле.

— Это значит, что мы друзья? — крикнул он вдогонку.

Гуан Фэн не обернулся.

— Это значит, что ты бестолковая собака, — донёсся его голос из темноты.

Гуай Шао рассмеялся. Смеялся так громко, что в казармах зажглись огни, а Ти Сюэ высунулся в окно и заорал, чтобы он заткнулся и дал людям поспать.

Но Гуай Шао не мог остановиться. Он стоял посреди двора, залитый лунным светом, и чувствовал, как в груди распускается что-то тёплое.

Собака. Ну и пусть.

Зато его котик наконец-то его заметил.

---

Через полгода их послали на настоящее задание. Не сопровождать обоз — искать и уничтожить отряд мятежников, засевших в горах.

В этот раз они шли почти полным составом. Ти Сюэ вёл, Чжэ Мин держал связь, Цзюэ Янь разведывал сверху, Бань Мэй шёл в тени, а Гуан Фэн и Гуай Шао прикрывали тыл.

— Не отставай, — сказал Гуан Фэн перед выходом.

— Я никогда не отстаю, — ответил Гуай Шао.

— На прошлой неделе ты спал на дежурстве.

— Я не спал. Я медитировал.

— Ты храпел.

— Это была особая техника дыхания.

Гуан Фэн покачал головой и двинулся вперёд. Гуай Шао пошёл за ним, и в этом не было ничего нового — он всегда шёл за ним. Но теперь это было не просто «хвостом». Теперь это было частью боевого порядка.

Они нашли мятежников в узком ущелье. Бой был жёстким. Их было больше. Они знали местность и дрались отчаянно. Ти Сюэ разметал передних, Цзюэ Янь осыпал стрелами с высоты, Чжэ Мин перерезал пути отхода. Но когда из засады выскочила новая группа, все они оказались в ловушке.

Гуан Фэн и Гуай Шао прикрывали отход.

Гуай Шао помнил этот бой как череду вспышек: свист стрел, скрежет клинков, крики. И Гуан Фэн рядом. Всегда рядом. Когда один из мятежников попытался зайти со спины, Гуан Фэн отбил удар, даже не оборачиваясь. Когда Гуай Шао споткнулся о камень, Гуан Фэн подхватил его за локоть и поставил на ноги, не прерывая боя.

— Спасибо, — выдохнул Гуай Шао.

— Работай, — ответил Гуан Фэн.

Они вышли из ущелья последними. Ти Сюэ ждал их у выхода, весь в чужой крови, и смотрел с одобрением.

— Сработались, — сказал он. — Я думал, вы друг друга поубиваете.

— Ещё успеем, — ответил Гуан Фэн.

— Не успеем, — возразил Гуай Шао. — Он меня любит.

Ти Сюэ поперхнулся. Чжэ Мин отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

Гуан Фэн посмотрел на Гуай Шао. Очень долго. Потом сказал:

— Ты идиот.

— Согласен, — улыбнулся Гуай Шао.

---

Случилось это через год после знакомства.

Они возвращались с задания, когда на них обрушился ливень. Не просто дождь — настоящий шторм, с ветром, который валил деревья, и водой, которая заливала всё вокруг. Они укрылись в заброшенном храме на вершине холма, промокшие до нитки, злые и уставшие.

— Я ненавижу дождь, — сказал Гуай Шао, стряхивая воду с волос.

— Ты говорил, что любишь, — заметил Гуан Фэн.

— Я люблю, когда я дома и могу смотреть на него из окна. А не когда он льётся мне за шиворот.

Гуан Фэн не ответил. Он сидел у стены, прислонившись к холодному камню, и смотрел, как вода течёт по полу храма, собираясь в лужи. Гуай Шао сел рядом — так близко, как только мог, не касаясь.

— Ты замёрз? — спросил он.

— Нет.

— У тебя губы синие.

— Это отражение.

— От чего?

— От твоей одежды.

Гуай Шао посмотрел на свой мокрый красный ханьфу и рассмеялся.

— Ты шутишь? — спросил он. — Ты умеешь шутить?

— Нет.

— Это была шутка. И довольно неплохая.

Гуан Фэн промолчал, но Гуай Шао заметил, как уголок его губ снова дёрнулся.

Они сидели в темноте, слушали, как дождь барабанит по крыше, и молчали. Гуай Шао чувствовал, как от Гуан Фэна исходит тепло, и не мог понять, то ли ему кажется, то ли Гуан Фэн действительно подвинулся ближе.

— Гуан Фэн, — сказал он тихо.

— Мм?

— А ты когда-нибудь… — Он запнулся. Не потому, что испугался, а потому, что не знал, как спросить. — Ты когда-нибудь думал о том, что будет после?

— После чего?

— После всего. Службы, сражений, Князя Пустоши. Когда мы состаримся и не сможем держать меч.

Гуан Фэн молчал долго.

— Не думал, — сказал он наконец.

— А я думаю, — сказал Гуай Шао. — Мне кажется, я хотел бы маленький дом. У реки. Чтобы рыбу ловить. И чтобы кто-то был рядом.

— Ти Сюэ?

— Ти Сюэ будет приходить в гости и съедать всю рыбу. Нет, я хочу… — Он замолчал.

— Кого?

Гуай Шао повернул голову. В темноте он почти не видел лица Гуан Фэна, только серые волосы, влажные, прилипшие к щеке, и блеск глаз.

— Неважно, — сказал он. — Спрошу лет через десять.

— Через десять лет я скажу то же, что и сейчас, — ответил Гуан Фэн.

— Что?

— Что ты идиот.

Гуай Шао улыбнулся и закрыл глаза. Дождь шумел, ветер выл, и было холодно, но рядом с Гуан Фэном было тепло.

Он проснулся под утро от того, что его плечо онемело. Гуан Фэн спал, прислонившись к нему, и его серые волосы щекотали Гуай Шао щёку. Он не шевелился. Стоять так, чувствовать дыхание Гуан Фэна, его тепло, его вес — это было лучше любого дома у реки.

«Через десять лет, — подумал он. — Я всё равно спрошу».

Гуай Шао закрыл глаза и позволил себе наконец провалиться в темноту.

Этого было достаточно.

---

Гуан Фэн мотнул головой и уставился на Гуай Шао, спавшего у дверей принца. Тот, выбившись из сил, посапывал себе в грудь. От этого вида ему защемило сердце. Скоро придётся вновь выдвигаться, а их отряд не может даже с кровати подняться. Надо пережить эту ночь.

Ядовитые цветы одного корня. ( 同根毒华。)

— Гуай Шао... — окликнул его Гуан Фэн, едва открыв глаза с рассветом.

Голос его был хриплым со сна, низким, почти неслышным в тишине коридора. Он сидел у стены и едва заметно дышал.

Гуай Шао не поднял головы. Он лежал на боку, свернувшись клубком, здоровую руку подсунув под щёку. Дышал неровно, иногда вздрагивал во сне. Брови его подёргивались. Перевязанное запястье, выглядывающее из рукава, покоилось поверх плаща. Гуан Фэн заметил, что повязка не сбилась, не промокла кровью. Хотя бы это было хорошо.

— Той ночью...

Гуай Шао наконец разлепил глаза. Моргнул раз, другой, не сразу понимая, где находится. Сон не отпускал. Он мотнул головой, пытаясь прогнать остатки дремоты, и тут же поморщился. Шея затекла, голова отозвалась тупой, ноющей болью. Перевязанная рука всё ещё ныла, но терпимо. Он перевернулся на спину и уставился в потолок, собираясь с мыслями.

— Не вспоминай.

Гуан Фэн сидел неподвижно, глядя на него. В полумраке коридора его глаза казались почти чёрными, и в них было что-то, чего Гуай Шао не мог разобрать.

— Не делай так больше...

Брови Гуан Фэна едва заметно дрогнули. Одно короткое движение — почти неуловимое, если не знать, как редко он вообще позволяет себе менять выражение лица. И Гуай Шао показалось, что Гуан Фэну больно. Не отвратно, не противно — он не сомневался в этом ни секунды. Именно больно.

Он повернул голову. Встретился с ним глазами.

— Ты ничего не сделал, — сказал он тихо. — Я всё так же тебе доверяю.

Гуай Шао не отвел взгляда. Только ресницы дрогнули — один раз, едва заметно.

— Забудь и отпусти.

Через несколько часов проснулся Синь Хуа. Он был всё так же помятый, но ему стало хоть немного лучше. Солнце, пробивавшееся сквозь бумажные окна, ложилось на пол неровными золотыми полосами, и в этом свете комната казалась не такой чужой. Синь Хуа сел на кровати, прижимая ладонь к ноющей груди, и сделал несколько осторожных вдохов. Боль не ушла, но отступила — достаточно, чтобы он мог хотя бы прямо стоять, не хватаясь за стену.

Единственным желанием, когда он сегодня поднялся, было найти Герцога Не и изничтожить эту тварь.

Он отбросил одеяло, которое кто-то заботливо накинул на него поверх покрывала. Движения были медленными, кости ломило, но Синь Хуа заставлял себя не останавливаться. Он снова переоделся в уже привычные ему походные одежды — тёмный ханьфу, плотно облегающий запястья, удобные штаны, сапоги, в которых он прошёл не одну сотню ли. Всё это было помято после вчерашнего, но другого выбора не оставалось.

Он вышел из комнаты, бесшумно ступая по каменному полу.

У порога, прислонившись спиной к стене, спал Гуай Шао. Голова его была опущена на грудь. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, а перевязанное запястье, выглядывающее из рукава, казалось неестественно тонким.

Рядом с ним стоял Гуан Фэн. Он не спал. Это было видно по воспалённым глазам, по тому, как он слишком часто моргал, прогоняя усталость, по едва заметной дрожи в пальцах, которыми он сжимал Мэнле. При всём своём плохом самочувствии он не сомкнул за ночь глаз. Серые волосы его, обычно собранные в строгий узел, сегодня были стянуты кое-как, и несколько прядей выбились на лоб.

— Ваше Высочество, — Гуан Фэн склонил голову.

Он осмотрел Синь Хуа с головы до ног — внимательно, быстро, привычным взглядом. Сегодня Синь Хуа выглядел намного лучше, чем вчера вечером: лицо не было мертвенно-бледным, взгляд стал осмысленным, плечи расправлены. Но пятна всё ещё проступали на его теле — фиолетовые, жёлтые, багровые, они проступали сквозь ворот ханьфу, поднимались к шее, прятались под рукавами.

Гуан Фэн, склонив взгляд, шагнул вперёд. Пальцы его, осторожные и быстрые, поправили на Синь Хуа одежду. Одёрнули рукав, прикрывающий синяк на запястье, поправили ворот, скрывший следы на шее. Движения были почтительными, но в них чувствовалась та особая забота, которая бывает у тех, кто привык защищать, не спрашивая разрешения. Синь Хуа закрыл глаза, попытавшись не отшатнуться. У него получилось.

Закончив, Гуан Фэн отошёл обратно к стене, прислонился к холодному камню и закрыл глаза всего на мгновение.

— Где Эшэ? Позови его.

От этого вопроса Гуай Шао разлепил глаза. Он моргнул, не сразу понимая, где находится, потом быстро подскочил на ноги, схватившись за стену, чтобы не упасть. Голова закружилась после резкого движения. Он выпрямился, стараясь не показать слабости.

— Не стоит ваших усилий.

Голос донёсся из-за поворота коридора.

Эшэ Лин появился из-за угла, бесшумно ступая по камню. Синь Хуа не мог сказать, стоял ли он там всё время, скрытый в тени колонн, или пришёл только что, услышав своё имя. Одежда на нём была чистой — кто-то позаботился об этом, пока он сидел в остывшей купальне, — но лицо... Лицо было пустым. Глаза смотрели сквозь Синь Хуа, сквозь стены, сквозь этот день, куда-то, куда не могли дотянуться ни гнев, ни боль.

Синь Хуа не стал думать об этом. Не хотел. Не сейчас.

Он развернулся, и подошвы его сапог глухо стукнули о каменный пол. Не оглядываясь, не проверяя, идут ли за ним. Потом зашагал по коридору туда, где последний раз виделся с Лань Цин.

Воспоминания о том дне накатывали мутными, рваными обрывками. Его лицо в полумраке. Холодные пальцы на своём запястье. Голос, который говорил что-то важное, но слова ускользали, тонули в шуме крови. Он не знал, зачем идёт к ней сейчас. Может быть, чтобы получить ответы. Может быть, чтобы выплеснуть гнев, который некуда было деть. Может быть, чтобы просто увидеть того, кто не был частью этого проклятого дворца.

Девушка действительно оказалась там.

Она сидела в том же кабинете, что и тогда. На коленях её лежала раскрытая книга, но глаза были закрыты, лицо повёрнуто к солнцу. В утреннем свете она казалась почти прозрачной — тонкая, хрупкая, с волосами, в которые ветер вплетал сухие листья. Она не шевельнулась, когда Синь Хуа остановился в нескольких шагах от неё. Только веки дрогнули.

— Где Герцог Не?! — Брови Синь Хуа столкнулись на переносице.

— Ваше Высочество.— Начала Лань Цин. — Мне ведомо, по какому делу вы почтили нас своим визитом. Но Герцог Не сегодня утром был вызван Князем Пустоши. Если вы останетесь ещё на пару дней, то сможете застать его лично.

— На обратном пути я приеду сюда обязательно.

Синь Хуа резко развернулся. Шелковый рукав ханьфу хлестнул Лань Цин по лицу.

— Вы думаете, я позволю ему просто уйти?

Лань Цин побледнела, но не отступила.

— Ваше Высочество, умоляю, успокойтесь...

Эшэ молча наблюдал эту сцену, стоя в нескольких шагах.

Гуан Фэн осторожно потянул Лань Цин за рукав:

— Оставь. Они оба не в себе.

— Мы уезжаем.

—Да.

Он двинулся к выходу. Придворные расступались, увидев его издалека. Они опускали взгляды, прижимались к стенам, замирали в поклонах, не смея поднять глаз на человека, чьё лицо было белее мрамора, а глаза горели так, что к нему страшно было приблизиться.

Эшэ бросил последний взгляд на Лань Цин:

— Передай своему господину... Когда мы вернёмся, я непременно... поблагодарю его лично.

На пороге Синь Хуа обернулся и встретился взглядом с Эшэ Лином.

— Идем.

Они вышли в ослепительный солнечный свет. Коней уже подали. Трое вороных, с блестящими боками, переступали копытами, нетерпеливо встряхивая гривами. Слуги держали стремена, но Синь Хуа отмахнулся. Он с трудом залез в седло, скрипя зубами от боли.

Эшэ сел на своего коня легко, почти невесомо, одним движением, словно боль для него не существовала вовсе. Или словно он научился не замечать её так давно, что она стала частью его.

Гуан Фэн, последним проверив, всё ли готово, подошёл к Гуай Шао, который уже сидел в седле, держась за поводья здоровой рукой. Он подтянул подпругу на его лошади и поправил стремя.

— Ты уверен, что сможешь..?

— Замолчи, — отрезал Синь Хуа.

Эшэ Лин горько усмехнулся. Их души, искалеченные ядом, теперь были сшиты вместе окровавленной нитью.

Конь Синь Хуа рванул вперед, поднимая клубы пыли. Эшэ нагнал его лишь через несколько ли, когда тот резко осадил коня на краю обрыва. Гуан Фэн и Гуай Шао остались далеко позади.

— Ты! — Эшэ схватил его коня за узду. — Ищешь смерти, чтобы я не успел свести с тобой счёты?

Синь Хуа резко развернулся в седле.

— Ты смеешь указывать мне? После всего, что... — голос сорвался, губы дрогнули. Он резко отвернулся, сжимая поводья.

Эшэ почувствовал, как в груди поднялась знакомая убийственная ярость.

— Договори!

— После того как ты... осмелился...! — Синь Хуа внезапно замолчал.

Наступила тягостная пауза. Река неумолимо несла свои воды, словно насмехаясь над их жалкой судьбой.

— Яд свел нас с ума, — голос Эшэ был глух. — Никто не был в себе.

— Замолчи! Ты воспользовался этим!

— Хочешь убить меня? Попробуй. Сейчас. Без яда и подлых уловок.

Они замерли, измеряя друг друга взглядами.

Эшэ слез с коня, шагнул к краю обрыва. Внизу бурлила вода, унося обломки деревьев. Он стоял так несколько мгновений, потом обернулся.

— Нам нужно восстановить силы. А потом вернуться.

Синь Хуа не шелохнулся. Он сидел в седле и смотрел на Эшэ сверху вниз — с высоты коня, с высоты своего положения, с высоты того презрения, которое не нуждалось в словах.

— Кто дал тебе право говорить от моего имени? — спросил он.

Эшэ поднял голову. Встретил его взгляд.

— Я говорю от своего имени.

— Ты говоришь в моём присутствии, — Синь Хуа не повысил голоса. Он вообще говорил так, словно обращался к пустому месту. — А значит, каждое твоё слово принадлежит мне. И если я не давал разрешения — ты молчишь.

Он медленно моргнул:

— Ты забываешься. Та ночь не изменила твоего положения. Ты всё так же стоишь ниже меня. И будешь стоять, пока я не решу иначе.

Он дёрнул поводья, разворачивая коня. Ханьфу взметнулся, обдав Эшэ холодом.

— Если ты ещё раз позволишь себе говорить со мной как с равным, — Синь Хуа бросил взгляд через плечо, — я вырву тебе язык. Своими руками. И посмотрю, как ты будешь улыбаться без него.

Он тронул коня, не дожидаясь ответа.

Эшэ стоял у края обрыва, глядя ему в спину.

— Ты хоть понимаешь, — сказал он в спину Синь Хуа. — что без меня ты не доберёшься?

Синь Хуа остановил коня. Медленно, очень медленно обернулся.

— Без тебя, — повторил Синь Хуа. — Ты думаешь, я нуждаюсь в тебе?

Он усмехнулся.

— Ты — вещь. Которую я могу выбросить в любую минуту. Или раздавить.

— Ты боишься меня, — сказал Эшэ Лин всё так же ровно.

— Я? — Синь Хуа наклонил голову, и в этом наклоне было столько высокомерного изящества, что любому могло бы стать не по себе. — Боюсь того, кто не смог меня сломать? Боюсь того, кто всю ночь доказывал свою силу, а наутро оказался так же одинок, как и прежде?

На мгновение воздух вокруг Синь Хуа засиял миллиардом ледяных игл. Конь под ним всхрапнул, отступая, но Синь Хуа удержал его, не повышая голоса и не меняя позы.

— Ещё одно слово и никто не вспомнит твоего имени.

Он развернул коня и поехал вперёд, не оборачиваясь.

Иней на его пальцах таял, оставляя на коже красные, воспалённые следы.

Гуай Шао и Гуан Фэн, догнавшие их минуту назад, замерли в отдалении. Гуай Шао смотрел на принца с тревогой — таким он его ещё не видел. Гуан Фэн перевёл взгляд на Эшэ, стоявшего у обрыва, и покачал головой.

— Садись на коня, — сказал он тихо, подъезжая. — И держись позади. Пока он не приказал оставить тебя здесь.

Эшэ поднял голову.

— Он бы не смог, — сказал он тихо.

— Ты уверен? — Гуан Фэн кивнул на дорогу, где фигура Синь Хуа уже скрылась за поворотом. — Я бы на твоём месте не проверял.

Эшэ молча вскочил в седло и придержал коня, пропуская Гуан Фэна вперёд. Он не хотел ехать рядом. Не хотел видеть спину Синь Хуа. Не хотел ничего.

Но дорога была одна.

Они двинулись по узкой, извилистой тропе, петляющей между скал и чахлых сосен. Тропа вела к одинокому постоялому двору, притулившемуся у подножия гор. Стены двора, сложенные из грубого камня, поросли мохом. Над воротами висел потрескавшийся фонарь, в котором тускло мерцал багровый огонёк. Тени уже сползали со склонов, когда Принц с телохранителями достигли ворот.

Хозяин, вышедший их встречать, был стар. Настолько стар, что кожа его казалась пергаментом, натянутым на костистые руки. Узкие желтые глаза, похожие на две устрицы, прищурились, разглядывая гостей. В темноте зрачки его светились, как у кошки. Когда он ухмыльнулся, между потрескавшихся губ мелькнули поломанные зубы.

— Четверо воинов... да еще в таком виде, — прошипел он, заметив рваные плащи и пыль дальних дорог. — Комнаты дорогие.

Старик не узнал принцев, ведь те могли в любой момент скрывать свои метки. После всего случившегося Синь Хуа сделал это первым делом, чтобы не нанести позора правящей семье.

Эшэ Лин швырнул на стол тяжелый кошель, из которого высыпалось несколько серебряных монет. Они закатились по столешнице, оставляя за собой тонкие следы.

— Лучшие комнаты. И горячую воду.

Старик-демон медленно наклонился, подбирая монеты пальцами с неестественно длинными ногтями. Потом кивнул и повел их через внутренний двор.

Двор был тесным, вымощенным темным камнем, отполированным до блеска. В центре стоял иссохший колодец с ржавым ведром, а по углам низкие курильницы, из которых валил густой дым с запахом полыни и чего-то гнилого. Двухэтажный дом, сложенный из почерневшего дерева, скрипел на ветру.

Хозяин распахнул дверь. Внутри пахнуло сыростью и ладаном. Стены были увешаны потускневшими талисманами и высушенными пучками трав. Лестница, ведущая на второй этаж, поскрипывала под ногами.

Гуан Фэн, осмотрев помещение, кивнул:

— Сойдет. Здесь можно отдохнуть пару дней.

Синь Хуа молча прошел в свою комнату, хлопнув дверью. Эшэ задержался у окна, наблюдая, как слуги тазят горячую воду.

Гуай Шао опустился на скамью с тяжелым вздохом:

— Интересно, они вообще будут разговаривать друг с другом?

— Не наше дело, — отозвался Гуан Фэн, развязывая свой плащ. — Главное, чтобы не перерезали друг друга ночью.

Гуай Шао хотел ответить, но в этот момент Гуан Фэн перевёл взгляд на его руку. Ту самую — перевязанную полосой от своей же одежды, которую он наложил ещё в той проклятой комнате. За день пути повязка сбилась, сползла, открывая край раны. И сквозь грязную ткань проступала свежая кровь.

Гуай Шао проследил за его взглядом и отдёрнул руку, прижимая её к груди.

— Ерунда, — сказал он слишком быстро. — Само заживёт.

Гуан Фэн не ответил. Он молча снял с пояса дорожную сумку, достал чистое полотно, флакон с мазью и бинты. Всё это он разложил на столе рядом со скамьёй, на которой сидел Гуай Шао. Потом пододвинул табурет и сел напротив.

— Давай руку.

Гуай Шао замялся на мгновение, но всё же протянул руку ладонью вверх.

Гуан Фэн взял её осторожно, кончиками пальцев. Размотал грязную повязку — медленно, чтобы не задеть лишнего. Когда ткань отлипла от запекшейся крови, Гуай Шао шикнул сквозь зубы, но не отдёрнул руку. Рана и вправду раскрылась за день. Края её покраснели, воспалились, а по краям запястья, там, где поводья натирали кожу, образовались глубокие красные полосы.

Гуан Фэн нахмурился, но ничего не сказал. Он взял чистую ткань, смочил её водой из стоявшего рядом кувшина и начал осторожно промывать рану.

Пальцы его — всегда такие твёрдые, сжимающие саблю, сейчас были мягкими и осторожными, точно пудра, что ложится на лицо возлюбленной — невесомо, трепетно, на грани касания и отсутствия.

Гуай Шао смотрел на него и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Не то чтобы он не знал, каким может быть Гуан Фэн. Он знал. Знал, что этот человек, который кажется холодным и неприступным, способен на такую заботу, о которой другие только говорят. Знал, как Гуан Фэн по ночам проверял, все ли накрылись одеялом. Как подкладывал еду тем, кто ел мало. Как вставал на дежурство вместо вымотанных сослуживцев, не говоря ни слова. Как протянул ему руку тогда, на тренировке, когда Гуай Шао упал. Гуан Фэн всегда был таким. Просто не кричал об этом. Не ждал благодарности. Не требовал ничего взамен.

И сейчас он сидел напротив, склонив голову, и его серые волосы падали на лицо, скрывая выражение глаз. Он обрабатывал чужую рану так же сосредоточенно, как чистил своë оружие — будто от этого зависела чья-то жизнь.

Гуай Шао поймал себя на мысли, что мог бы смотреть на это вечно. На эти руки, которые умеют убивать, а сейчас едва касаются его запястья. На этот спокойный, сосредоточенный профиль. На эти ресницы, которые Гуан Фэн опускал, когда не хотел, чтобы кто-то читал его глаза.

В юношестве он никогда не позволял себе думать о Гуан Фэне в романтическом ключе. Никогда. С того самого дня, как вошёл в казарму и увидел его у окна, Гуай Шао знал: этот человек — его брат, его друг, его командир. Тот, кто прикроет спину. Тот, кто пойдёт с ним в огонь и воду. Тот, кто никогда не предаст.

И в этом не было ничего такого. Но сейчас это прикосновение заставляло сердце биться чаще. Заставило замирать дыхание, когда их взгляды встречались. Заставило ловить каждое его слово, каждое движение, каждый редкий, почти неслышный смех.

Гуай Шао умел врать. Врал много раз — врагам, начальству, самому себе. Но сейчас, глядя, как Гуан Фэн перевязывает его рану, он почувствовал, как ложь царапнула изнутри.

Он перевёл взгляд в сторону, на стену, на криво висящий талисман, на пляшущие тени от свечей. Где угодно, только не на эти руки, которые обматывали его запястье чистым бинтом.

Гуан Фэн закончил, закрепил край повязки и чуть задержал пальцы на его запястье, проверяя, не слишком ли туго.

— Держи руку в покое, — сказал он, не поднимая глаз. — Завтра перевяжу.

Гуай Шао кивнул. Горло вдруг пересохло.

— Спасибо, — выдавил он.

Гуан Фэн поднялся, убрал мазь и бинты обратно в сумку, отряхнул руки. На его лице не было ни тени той заботы, которую он только что проявлял. Только привычная, спокойная серьёзность.

— В следующий раз скажешь сразу, — бросил он, направляясь к выходу из комнаты. — А не будешь геройствовать.

Тем временем за тонкой перегородкой Синь Хуа стоял у окна, сжимая кулаки. Отражение в бронзовом зеркале показывало его изможденное лицо с темными кругами под глазами. Внезапно дверь скрипнула. Эшэ Лин вошёл без стука, неся два кувшина: один с водой, другой с вином.

— Убирайся, — прошипел Синь Хуа, не поворачиваясь.

Эшэ поставил кувшины на стол:

— Сначала вымойся. Ты воняешь.

Они замерли в напряженном молчании. Наконец Синь Хуа резко развернулся:

— Ты думаешь, что все можно забыть?

— Нет, — Эшэ скрестил руки на груди. — Я предлагаю выжить. Чтобы через несколько дней можно было продолжить путь.

За стеной послышался шум. Гуай Шао и Гуан Фэн явно прислушивались к их разговору.

Синь Хуа сжал зубы:

— Вон. Сейчас же!

Эшэ лишь усмехнулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. В коридоре он столкнулся с Гуан Фэном:

— Пыл молодого Господина подстать тебе.

— Ночь только начинается.

Гуан Фэн молча наблюдал, как Эшэ спускается по скрипучей лестнице во внутренний двор. В воздухе витал запах готовящейся похлебки.

— Вы оба безумцы! — Гуан Фэн нагнал его у колодца, где слуги набирали воду. — Вам непременно нужно сражаться, пока оба не будете изувечены, чтобы успокоиться?

Эшэ зачерпнул ковшом холодной воды и окатил себе голову. Капли стекали по загорелой шее, падая на грудь.

— Вылазку хочет он, а не я. Все вопросы к Наследному Принцу. — Он вытер лицо рукавом.

Из верхнего окна донесся громкий стук. Синь Хуа, видимо, швырнул что-то тяжёлое в стену. Гуай Шао, сидевший у костра, вздрогнул и поднял глаза:

— Может, мне сходить к нему? Принести ужин?

— Лучшее, что ты можешь сделать, — пробормотал Эшэ Лин, — это не попадаться ему на глаза.

Хозяин постоялого двора появился в дверях с подносом, полным мисок с дымящейся похлёбкой. Его взгляд скользнул по окну на втором этаже, где мелькала тень Синь Хуа.

— Ваш друг... ммм... не выйдет поужинать?

— Не наш друг, — поправил Гуан Фэн. — И нет, не выйдет.

Они устроились вокруг низкого стола во дворе. Вечерний воздух наполняли стрекот цикад и треск догорающих поленьев. Гуай Шао жадно набросился на еду, но через пару ложек замер, услышав шаги на лестнице.

Синь Хуа стоял в дверях, бледный как лунное отражение в озере. Его чёрные одежды сливались с темнотой. Только лицо было осунувшееся, с резкими тенями под скулами.

— Ваше Высочество... — начал Гуан Фэн, но Синь Хуа резко поднял руку.

— Не утруждайте себя пустыми церемониями.

Он повернулся и исчез в темноте коридора, оставив за собой тяжёлую тишину. Гуай Шао осторожно поставил миску на стол.

— Он...

Эшэ встал, взял вторую миску и бутылку рисового вина.

— Не ждите меня, — бросил он через плечо и направился к лестнице.

Гуан Фэн хотел что-то сказать, но лишь покачал головой. Ветер усилился, завывая в щелях старого дома. Где-то на втором этаже скрипнула дверь, затем раздался приглушённый голос Эшэ и резкий ответ Синь Хуа. Потом грохот опрокинутой мебели и... неожиданная тишина.

— А ведь голосовые связки у Его Высочества в полном порядке, — с деланным оптимизмом заметил Гуай Шао. — Ни капли хрипоты после всего пережитого. Впечатляет.

Гуай Шао поднял брови:

— Стоит ли их оставлять одних после всего случившегося? Проверить?

— Не надо, — вздохнул Гуан Фэн, наливая себе вина. — Эшэ не тот человек, который сделает что-то с Синь Хуа по собственной воле. Скорей наоборот. То, что было... Это не он, а яд.

— Интересно, — Гуай Шао задумчиво потер ухо, — если они там сейчас начнут драться, нам стоит делать вид, что мы ничего не слышим? Или громко кашлять в коридоре?

Наверху, за закрытой дверью, Синь Хуа стоял, прислонившись к стене. Перед ним на коленях сидел Эшэ, держа в руках разбитую миску.

— Я сказал — уходи, — прошипел Синь Хуа.

Эшэ Лин поднял глаза. Он не двигался с места.

— Ты сломаешь себе шею, если упадёшь в таком состоянии.

— Какое тебе дело? — Синь Хуа усмехнулся. — Ты уже взял что хотел. Или надеешься на повторение?

Эшэ побелел и поджал губы.

Капля пота скатилась по виску Синь Хуа. Он стоял, вцепившись в косяк, и с каждым мгновением ему становилось всё труднее держаться прямо. Ноги дрожали, перед глазами плыли тени. Внезапно колени подкосились. Он осел на пол, не успев даже выставить руку.

Эшэ поймал его за плечи прежде, чем тот ударился головой о стену.

— Не прикасайся! — Синь Хуа дёрнулся, но сил оттолкнуть уже не было. Голос сорвался на хрип. — Убери руки!

Эшэ отдёрнул ладони. Он стоял на коленях рядом, не зная, что делать, как помочь, имел ли он вообще право помогать.

Синь Хуа лежал на полу, прижавшись спиной к стене, и смотрел на него снизу вверх.

— Неисправим, — выдохнул Эшэ Лин. И медленно протянул руку.

— Дай помочь.

— Не прикасайся ко мне, — Синь Хуа отшатнулся, вжался спиной в стену. — Никогда больше ко мне не прикасайся.

Эшэ замер. Рука его повисла в воздухе. Он смотрел на Синь Хуа, который пытался подняться сам, хватаясь за стену, скользя по ней пальцами, падая снова.

— Ты не встанешь сам, — сказал Эшэ тихо.

— Я лучше разобью себе голову об эту стену, чем позволю тебе снова до меня дотронуться.

Синь Хуа поднялся. Ноги его дрожали, лицо было белее полотна, но он стоял. Стоял, глядя на Эшэ сверху вниз, и в этом взгляде было столько презрения, что любому могла стать не по себе.

Он сделал два шага к кровати, споткнулся, упал на неё, не успев дойти. Лежал на краю, тяжело дыша, вцепившись в одеяло.

— Уходи, — прошептал он. — Убирайся. Я не хочу тебя видеть.

Эшэ не двинулся с места.

— Я сказал — уходи! — Синь Хуа ударил кулаком по постели, и от этого удара боль пронзила всё тело, но он даже не поморщился.

— Нет, — сказал Эшэ.

Синь Хуа замер.

— Ты глух?!

— Нет, — повторил Эшэ. — Если ты встанешь посреди ночи, то разобьешь себе голову. Я не уйду.

— Ты не имеешь права мне указывать! — Синь Хуа сел на кровати. На мгновение Эшэ показалось, будто его сейчас ударят. — Ты! После того, что ты сделал! Ты смеешь мне перечить?!

— Не смею, но останусь.

Синь Хуа смотрел на него. Он хотел швырнуть в Эшэ чем-нибудь тяжёлым. Хотел выцарапать эти глаза, которые смотрели на него с такой тоскливой покорностью. Но он не мог. Не мог даже встать.

— Я не хочу тебя видеть, — сказал он, и голос его вдруг сорвался, стал тихим, почти беспомощным.

— ...

— Я хочу, чтобы ты исчез. Чтобы тебя никогда не было.

— ...

Эшэ стоял, глядя на него, и не знал, что сказать. Не имел права говорить. Не имел права утешать. Не имел права быть здесь.

— Хорошо. Я могу уйти, — сказал он наконец. — Скажи это ещё раз. И я уйду. И больше ты меня не увидишь.

Синь Хуа лежал, не двигаясь, сжавшись в комок, и плечи его дрожали. Эшэ медленно опустился на пол у стены, прислонившись спиной к холодному камню. Достал из складок одежды тыкву-горлянку с вином, откупорил, сделал большой глоток. И потом тяжело выдыхнул.

Боль любимого человека — это раскаленный нож, который ты держишь в руках, зная, что любое прикосновение им обожжет его ещё сильнее. Хочешь вырвать занозу — сделаешь лишь новую рану. Попытаешься прижать к себе — оставишь рубцы. Остается лишь стоять рядом, сжимая в кулаке этот нож до крови. И наблюдать, как он истекает болью, в которой ты не властен ни помочь, ни исцелить. Самое жестокое испытание — не иметь права даже на утешение.

Они были как два ядовитых цветка, выросших из одной разорванной раны. Они ненавидели почву, их породившую. Ненавидели друг друга за общее происхождение, но их корни сплелись так тесно, что, вырвав один, неминуемо убиваешь второй. Их яд был их общей кровью, их колючки — единственной защитой, а их порочная красота — проклятием, которое они несли в мир.

— Уходи.

Гуан Фэн потянул Гуай Шао за рукав, оттаскивая от двери:

— Если бы там кого-то убили, мы бы услышали.

Гуай Шао насупился, потирая ухо:

— А вдруг они... ну... снова...

— Заткнись, — Гуан Фэн бросил взгляд на дверь и понизил голос. — Лучше подумай, как мы вскоре отправимся в путь. Принц еле на ногах держится, а Эшэ ведёт себя так, будто готов либо убить его, либо...

Он не договорил, многозначительно подняв бровь.

Гуай Шао сглотнул:

— Может, нам ночью подстраховаться? Дежурить по очереди?

— Ты хочешь стать свидетелем того, о чём потом придётся молчать до конца жизни? — Гуан Фэн хмыкнул. — Пусть сами разбираются.

Из-за двери донёсся приглушённый стон, затем шорох ткани. Оба замерли.

— Это... драка или...? — Гуай Шао покраснел до корней волос.

— Я сказал — не наше дело! И если хочешь дожить до утра — забудь, что здесь было. Навсегда.

— А если завтра они... будут вести себя странно?

— Значит, будем делать вид, что ничего не замечаем, — Гуан Фэн налил себе вина. — И надеяться, чтобы по дороге через несколько дней они хотя бы не перерезали друг другу глотки.

— Интересно, что скажет Владыка, когда узнает...

— СОБИРАЕШЬСЯ ЭТО КОМУ-ТО РАССКАЗЫВАТЬ?! — Гуан Фэн чуть не раздавил чашку в руке.

Гуай Шао испуганно замотал головой:

— Нет-нет! Я просто...

— Просто ничего. Мы ничего не видели, не слышали и не понимаем. Понятно?

— Понятно...

В памяти Синь Хуа мелькнул образ — тоннели грязь, чьи-то руки, сжимающие его плечи. «Держись!»

И это было так явно, что Синь Хуа вздрогнул и со злостью швырнул подушку в след уходящему Второму Принцу. Гуай Шао и Гуан Фэн ворвались в комнату, едва услышав шум. Они оба застыли на пороге, столкнувшись с застывшим Вторым Принцем:

— Эшэ!

— Не трогай его! Он же еле стоит!

Синь Хуа, опираясь на кровать, резко поднял голову. Вид его был болезненный и растрепанный.

— Кто вас звал?!

— Мы слышали шум! Думали, вы...

— Думали что? — Эшэ оскалился. — Что я его добиваю? Или, может, наоборот?

Гуай Шао покраснел до корней волос.

— Вы оба не в себе! Посмотрите на себя!

Синь Хуа резко выпрямился, на сколько мог.

— Вон. Оба.

Гуай Шао попятился, но Гуан Фэн уперся.

— Нет. Вы не можете оставаться одни. Вы...

— Что? — Синь Хуа шагнул вперед, и в его голосе зазвучала смертельная тишина. — Ты считаешь, что можешь указывать своему Принцу?

Гуан Фэн сглотнул, но не опустил глаз.

— Вы ранены, измучены и...

— И что? — перебил Эшэ. — Боишься, что мы перережем друг другу глотки?

Синь Хуа резко обернулся к нему. Гуай Шао, побледнев, потянул Гуан Фэна за рукав.

— Пошли...

Но Гуан Фэн вырвался.

— Ваше Высочество! — Он посмотрел на них по очереди. — Вы не можете так продолжать. Вы...

— УБИРАЙСЯ! — Синь Хуа ударил кулаком по стене.

Гуан Фэн наконец отступил. Но в дверях обернулся:

— Если вы убьете друг друга... кто тогда убьет Герцога Не?

Они вышли.

Синь Хуа закрыл глаза и выдохнул.

— Я ухожу, — сказал наконец Эшэ.

Он не ждал ответа. Просто развернулся и шагнул за дверь.

— Если я понадоблюсь... — голос его был глухим. — Я буду внизу.

Синь Хуа сидел, глядя на закрытую дверь, и не знал, что чувствует. Облегчение? Пустоту? Ярость, которой больше не на кого выплеснуться?

Он сидел так долго. Может быть, час или два.

Потом поднял голову. Посмотрел на дверь.

Тихо.

Он хотел, чтобы он ушёл. И он ушёл.

Почему же тогда в груди так пусто?

Он откинул голову назад, прислонился затылком к холодной стене и закрыл глаза. Не думать. Не сейчас. Потом. Когда-нибудь. Когда он сможет встать без чужой помощи и посмотреть ему в глаза.

То, что мы не смели назвать, уходит с тенью. (未敢言说之物，随影入长夜。）

Синь Хуа проснулся от сильной головной боли. Он несколько минут просто сидел на кровати, опустив ноги на холодный пол, и ждал, когда приступ отпустит. Потом, с трудом разлепив веки, потянулся за походной сумкой, чтобы выпить пилюлю от боли.

Пальцы нащупали знакомую ткань, он подтянул сумку к себе, расшнуровал горловину. Как только он начал перебирать содержимое, он понял, что чего-то не хватает. Он вытряхнул всё на одеяло — флаконы с пилюлями, бинты, сушёные травы, маленький нож для еды. Все вещи рассыпались по покрывалу, но клинка, того самого, что он взял в поместье Фяо, в этой сумке не было.

Синь Хуа замер. Перебрал вещи снова, медленно, аккуратно, хотя пальцы уже начинали дрожать. Потом заглянул в пустую сумку, вывернул её наизнанку. Ничего.

— Гуан Фэн...

Голос вышел хриплым, сорванным после вчерашнего. Он прокашлялся, повторил громче.

Гуан Фэн, дремавший у двери, мгновенно поднялся. Он встал с пола, одёрнул одежду, поправил сползший ворот и, бесшумно ступая, зашёл в комнату. Лицо его было спокойным:

— Ваше Высочество...

— Кто-нибудь входил ко мне в комнату с того времени, как он ушёл?

Гуан Фэн на мгновение задумался, потом покачал головой:

— За всю ночь никого не появлялось. Я дежурил у двери до рассвета, потом Гуай Шао сменил меня. Никто не входил.

Синь Хуа напряг память. Он точно не вынимал этот клинок из сумки. Он помнил, как засунул его в боковой карман, затянул шнурок, проверил, что ничего не выпадает. Сумка была закрыта. Тогда куда он мог пропасть?

— Что-то случилось? — Гуан Фэн сделал шаг вперёд, и в голосе его появилась едва уловимая тревога.

Синь Хуа сидел на краю кровати, опустив голову. Пальцы сжимали край одеяла. Он долго молчал, взвешивая, рассказывать ли вообще о таком.

— Тогда в поместье Фяо, — Он опёрся ногой о кровать, а рукой о колено, словно пытался удержать тело, которое в любой момент могло подвести. Пальцы другой руки сжали переносицу, разминая ноющую боль. — Я... Я сказал не совсем правду.

— Что вы имеете в виду?

Синь Хуа поднял голову, встретился с ним взглядом.

— В моей сумке был клинок. Теперь он пропал.

Гуан Фэн нахмурился. Брови его сошлись на переносице, лицо стало жёстче, сосредоточеннее.

— Клинок?

— Да. — Синь Хуа откинулся на спинку кровати, прикрыл глаза. — Я не видел ранее настолько тонко заточенного клинка. Сумка была закрыта.

— У клинка было имя?

— Не смотрел.

Гуан Фэн нахмурился ещё сильнее. Потом, словно что-то вспомнив, неосознанно потянулся к своей сумке, висевшей через плечо. Расшнуровал, заглянул внутрь, пошарил рукой. Лицо его вытянулось.

— Ваше Высочество, — сказал он, пряча сумку за спину, — если вы хотите клинок, я могу дать вам другой. У меня есть запасной, неплохой работы.

Синь Хуа не ответил сразу. Он смотрел в стену, на трещину в штукатурке, на пляшущие в утреннем свете пылинки. Он не знал, нужен ли ему этот клинок вообще. Тогда, в поместье, он взял его как понравившуюся железяку — блестящую, необычную, достойную того, чтобы лежать в его сумке. Сейчас он вообще хотел только пилюлю, поэтому и обнаружил его отсутствие. Этот клинок пригодился бы ему только для одного — для защиты от Эшэ Лина. Но и здесь были проблемы. Сил у него не было совершенно. Он не смог бы даже замахнуться.

— Не нужно, — сказал он глухо. — Иди.

— Как пожелаете.

Гуан Фэн склонил голову, вышел, притворив дверь за собой. В коридоре постоял мгновение, собираясь с мыслями. Потом, оставив Гуай Шао охранять покой принца, отправился к Эшэ Лину.

Комната Эшэ была в дальнем конце коридора, у самой лестницы. Гуан Фэн тихо постучался — раз, другой. Не дождавшись ответа, толкнул дверь.

Эшэ сидел на раме открытого окна, поджав одну ногу, свесив другую наружу. Глаза его были закрыты. Лицо в утреннем свете казалось бледным, почти прозрачным, под глазами залегли глубокие тени. Его рука сжимала своё плечо так, будто он хотел содрать с себя кожу — пальцы вцепились в ткань, сдавили так сильно, что на спине натянулась ткань. Он не обернулся на стук, не подал виду, что слышал.

Гуан Фэн тихо кашлянул.

— Эшэ, нужно поговорить.

Эшэ не открыл глаз. Только пальцы на плече сжались сильнее, и ногти, кажется, впились в ткань.

— Он цел? — спросил Эшэ глухо. — Или он пожелал, чтобы я ушёл?

— Он спит, но сейчас не об этом. — Гуан Фэн шагнул в комнату, закрыл за собой дверь. — Ты помнишь про табличку из поместья Фяо?

Эшэ наконец нехотя открыл глаза. Перевёл взгляд на Гуан Фэна.

— Та девушка, которая нас преследовала, искала что-то ещё, — сказал Гуан Фэн. — Принц сегодня сказал, что нашёл тогда клинок. Но сейчас он пропал. И тот кусок бумаги с именем. Я осмотрел всю свою сумку. Его нет. Кто-то целенаправленно шёл за нами, чтобы забрать этот мусор.

Эшэ молчал. Смотрел куда-то мимо Гуан Фэна, в стену.

— Какое нам дело до этого? — сказал он наконец. — Если они хотели этот мусор, они его получили. У них было много возможностей нас убить. Но они этого не сделали.

— Они могли заполучить этот мусор, но мы — свидетели. — Гуан Фэн сделал шаг вперёд, понизил голос. — Я хочу только сказать, что нам нужно быть осторожными.

— Не переживай. — Эшэ усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ваша кровь не окрасит землю. Я обещал, что следующий клинок будет для меня.

— Твоё безрассудство меня поражает.

— Твоя непроницательность меня тоже. — Эшэ резко развернулся на раме, спрыгнул на пол. Движение было резким, почти агрессивным, но тут же он замер, будто сам испугался собственной порывистости. — Всем будет лучше, если я умру.

— Принц... — начал он осторожно.

— Какое вам вообще дело до Принца? — Эшэ перебил его, и в голосе его вдруг прорезалась та самая ледяная насмешка, которую Гуан Фэн так хорошо знал. — Мой отец приставил вас к нему, чтобы держать его в узде. Это всего лишь ваша работа. Где прославленный профессионализм «Пурпурного запрета»? Или ты позабыл всему, чему вас учили?

Гуан Фэн стоял не двигаясь. Лицо его окаменело, только желваки заходили под скулами. Он долго молчал, пытаясь прийти в себя, сдерживая то, что рвалось наружу.

— Ваши слова, Ваше Высочество, как всегда, остры, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучала едва сдерживаемая горечь. — Возможно, в первый поход так и было. Но Синь Хуа... Но Принц не такой. Не такой, как его отец. И вы это знаете. И за него я готов отдать свою жизнь, каким бы сейчас человеком он ни был.

Эшэ резко развернулся, встал спиной к Гуан Фэну.

— Готов отдать, но ты не защитил его от меня!

Гуан Фэн замер, чувствуя, как по хребту проходит холодная дрожь. Он хотел что-то крикнуть — что он был там, что он пытался, что яд был сильнее, что он не мог знать. Но не посмел. Потому что Эшэ был прав. Он не защитил. И это останется с ним навсегда.

— Принц сейчас зол. Если ты хочешь искупить свою вину, то просто будь рядом. Та девушка может вернуться снова. Я лишь хочу, чтобы мы вернулись обратно вчетвером, а не вдвоём.

Эшэ долго стоял, глядя в стену. Потом, словно силы оставили его, медленно опустился на стул, стоявший у стола. Уткнулся лбом в деревянную столешницу, ссутулился, обхватив голову руками.

— Герцог Не сделал это специально, — сказал он глухо, не поднимая головы. — Но какова его цель? Эта свинья души не чает в Синь Хуа. Если он узнает, что тот сотворил с его сыном, то непременно казнит.

— Герцог Не — один из четырёх герцогов демонического мира. — Гуан Фэн подошёл ближе, остановился напротив, скрестив руки на груди. — Власть Вашего отца простирается далеко. Но за годы даже она может ослабеть. Когда-нибудь кто-то займёт его место.

— Хочет очернить императорский род?

— Возможно. Если этот клинок не был потерян, то его взяли целенаправленно. Единственное место, когда сумки были не под присмотром — дворец Герцога Не.

— Думаешь, что они могут быть знакомы? — Эшэ провёл рукой по лицу, разминая лоб, словно пытался вернуть себе способность чувствовать.

— Во дворце крайне много охраны. Пойти незамеченным крайне сложно. Особенно в покои Принцев. Либо этот человек изначально служил Герцогу Не.

— Возможно, она уже получила всё, что хотела, — сказал Эшэ, откидываясь на спинку стула. — И больше преследовать нас не будет.

— Да. — Гуан Фэн выдохнул, и напряжение в его плечах наконец начало спадать. Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом сказал тихо, почти шёпотом:

— Эшэ... Синь Хуа сейчас крайне слаб. Не пытайся навязываться. Он не примет твою заботу. Дай ему время. Если захочешь уйти, убивать не стану. Но ему станет ещё хуже. И ты это знаешь. Твоё молчание будет для него лучшим лекарством.

Гуан Фэн постоял ещё мгновение, потом развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Целый день он провёл в думах у комнаты Эшэ, а к вечеру отправился к Гуай Шао, который был всё это время всего лишь за одним поворотом от него. Разговор с Эшэ Лином оставил в груди тяжёлый, ноющий осадок.

Гуай Шао сидел на полу у двери Синь Хуа, прислонившись спиной к стене. Перевязанная рука покоилась на согнутом колене, здоровая сжимала Аншуй. Увидев Гуан Фэна, он поднял голову, и брови его поползли вверх.

— Выглядишь паршиво, — заметил он, откладывая копьё на пол.

Гуан Фэн прислонился к косяку напротив, провёл рукой по лицу, разминая переносицу. Глаза слипались, но сон не шёл — слишком много всего навалилось за последние дни.

— Был тяжёлый разговор.

— Не хочешь выпить внизу? — Гуай Шао потянулся, хрустнув шеей, покосился на дверь принца. — У старика вроде есть приличное вино. Я видел, как слуги носили.

— Оставлять принца одного... — Гуан Фэн бросил взгляд на закрытую дверь.

— С ним ничего не случится, — Гуай Шао понизил голос. — Эшэ в своей комнате, я здесь. К тому же... — он запнулся, подбирая слова, — нас не будет совсем недолго. Пара чарок. Принц спит. Всё будет хорошо.

Гуан Фэн хотел возразить, открыл рот и закрыл. Спорить не было сил. Всё тело ныло, голова болела, плечи тянуло к земле. Он устал за эти дни больше, чем за все предыдущие походы вместе взятые.

— Пошли, — выдохнул он. — Но если что-то случится...

— Если что-то случится, я первый это услышу, — Гуай Шао поднялся, поправил сползшую повязку на запястье. — Идём.

Они спустились во внутренний двор. Костер у колодца уже погас, только красные угли тлели в пепле, изредка вспыхивая и тут же затухая. Гуан Фэн выбрал стол в углу, откуда хорошо просматривалось окно комнаты Синь Хуа и дверь, ведущая на второй этаж.

Гуай Шао принёс кувшин вина и две пиалы. Разлил. Гуан Фэн взял свою, но пить не стал — только крутил в пальцах, глядя, как янтарная жидкость переливается в скудном свете.

— О чём вы говорили? — спросил Гуай Шао, пригубив вино.

Гуан Фэн помолчал. Потом поставил пиалу на стол, не отпив.

— Он сказал, что мы с Синь Хуа только из-за долга. И что я не смог его защитить... от него самого.

Гуай Шао замер с пиалой у губ. Поставил, не допив.

— Они сейчас оба не в себе, — сказал он тихо, покосившись на тёмное окно. — Ты же знаешь. Эшэ никогда бы... Если бы не яд... Он сам себя сейчас ненавидит больше, чем ты или кто-либо ещё.

— Знаю, — Гуан Фэн провёл пальцем по краю пиалы, оставляя влажный след. — Но это ничего не меняет. Мы должны были вмешаться и отомстить, но...

Они замолчали. Костер догорал, бросая на их лица красноватые отсветы, выхватывая из темноты усталые глаза, заострившиеся скулы, глубокие морщины на лбу Гуан Фэна, которых раньше не было.

— Мы тоже не в себе, — продолжил Гуан Фэн, глядя куда-то в сторону, на лестницу, ведущую на второй этаж. — Наша группа еле держится на ногах. А Синь Хуа хочет вскоре отправиться за другим мечом. — Он усмехнулся. — Безумство.

Гуай Шао промолчал. Только сжал пиалу крепче.

— Может... Может, нам всё же стоит рассказать ему о кианитовом пламени и...?

Гуан Фэн резко поднял голову. Взгляд его стал жёстким и тревожным.

— И стать теми, на кого обрушится гнев Трёх миров? Я не боюсь смерти, Гуай Шао. Но он — либо убьёт себя, либо Эшэ. Либо и себя, и его.

Он помолчал, сжал пиалу так, что та чуть не лопнула.

— Синь Хуа не тот человек, кем был прежде. И никогда им не будет больше. Ожидание только больше ранит Эшэ. А он не хочет этого понять.

Гуай Шао смотрел на него, не отрываясь. Губы его дрогнули, будто он хотел что-то сказать — и не посмел. Пальцы под столом сжались в кулак.

— А ты..? — вырвалось у него.

Гуан Фэн медленно перевёл на него взгляд.

— Что?

— Ничего, — быстро ответил Гуай Шао, опуская глаза. Сейчас было не время для его чувств. Никогда не время. — Просто... ничего.

Они снова замолчали. Гуай Шао допил своё вино залпом, поставил пиалу на стол, принялся крутить её в руках, лишь бы не смотреть на Гуан Фэна.

— Этот яд сказался на всех нас, — сказал Гуан Фэн, возвращаясь к прежней теме, голос его снова стал ровным, деловым. — Мы не можем продолжать путь, пока не восстановимся. Ещё и эти непонятные девушки. Зачем им этот мусор? Поместье Фяо было сожжено до тла. Только эта табличка да клинок уцелели.

Гуай Шао поднял голову, хотел что-то ответить, но не успел.

— Господа, — неожиданно раздался скрипучий голос.

Оба напряглись. Старик склонился в поклоне.

— Простите этого старика, но я краем уха услышал, что вы разговаривали про поместье Фяо, что недалеко от границы дворца Князя Пустоши и земель Герцога Не.

— Какое тебе дело, старик? — Гуан Фэн положил руку на саблю, но не вынул. Только пальцы сжали рукоять.

Хозяин не испугался. Только улыбнулся.

— Дела нет, господин. Просто стариковская болтовня. Но если вы хотите знать, что случилось с тем поместьем...

— Говори, — коротко бросил Гуан Фэн.

Хозяин присел на край скамьи напротив, положил пустую тарелку с тряпкой на стол.

— Поместье Фяо сожгли не так давно. Все рабы погибли. — Он помолчал, давая словам осесть. — Я это знаю, потому что всегда набирал там слуг. Хорошие рабы были, крепкие. Потом их дом полностью вычистили мелкие демоны. Ничего не осталось.

— Это мы и так знаем, — сказал Гуай Шао нетерпеливо.

— Да, господа, но вы не знаете не всё.

— Говори.

Хозяин поднял палец — длинный, с пожелтевшим ногтем. На мизинец было надето серебряное кольцо с тусклым камнем, и камень этот слабо мерцал, переливаясь каким-то нездоровым, болотным светом.

— Это был не единственный случай. Земли Герцога Не всегда были местом заточения сотен рабов Князя Пустоши. И вот ровно год назад дома, которые содержали таких рабов, стали незаметно исчезать. То болезнь, то поджог, то просто... убийство. Потом эти дома сравнивали с землёй, будто никаких поместий и не было. Пропадали не только рабы, но и все семьи. Даже слуг не оставалось.

— Вот как, — Гуан Фэн нахмурился.

— Но потом демоны, которые что-то уносили из тех домов, тоже пропадали. — Хозяин перевёл взгляд на их пустые пиалы, на кувшин с вином, на руки, сжимающие оружие. — Старый Ху из гостиницы в пяти ли отсюда был в одном из таких домов после пожарища. Он взял всего лишь маленькую фигурку. — Он развёл руками, показывая размер. — Маленькую, с палец. После этого его нашли в комнате с перерезанным горлом.

Гуай Шао и Гуан Фэн переглянулись.

— Поэтому мой вам совет, — хозяин поднялся, стряхнул невидимую пыль с рукавов. — Выбросьте всё, что нашли в том доме. Эти вещи вас погубят.

Гуан Фэн быстро переглянулся с Гуай Шао. Потом вытащил из-за пояса несколько монет, бросил на стол. Серебро глухо стукнуло о дерево, покатилось, оставляя за собой тонкие следы.

— Благодарю-благодарю, господа, — старик мгновенно подобрал монеты, пальцы его двигались с неожиданной ловкостью. — Если что-то понадобится, я буду на кухне.

Он откланялся и растворился так же бесшумно, как и появился.

Гуан Фэн и Гуай Шао остались сидеть, глядя друг на друга.

— Может, ему стоит это услышать?

Гуан Фэн помолчал. Потом встал, отодвинул скамью.

— Пойду к нему. А ты — к принцу. Если кто-то действительно охотится за этими вещами, нам нужно быть начеку.

— Подожди немного. Он ушёл в уборную, пока мы разговаривали.

Гуан Фэн посмотрел не дверь Синь Хуа. Она действительно была приоткрыта. Он поругал себя за то, что так невнимателен. Но мысль о том, что Гуай Шао прикрывает ему тыл, грела его сердце.

Синь Хуа вышел из уборной помятым. Принц ужасно хотел спать. Он простоял у таза с водой около десяти минут, просто натирая кожу мыльным корнем до красноты. В какой-то момент стало просто невыносимо. И он наконец остановился.

Он вышел из уборной и направился к себе в комнату. Когда он вошёл в неё, то закрыл дверь, оперся руками о створки и прислонился лбом к реку, глубоко выдохнув. Но тут краем уха он услышал шелест воды. Синь Хуа обернулся и увидел Эшэ Лина, который стоял над тазом с ледяной водой, опустив в неё лицо. Он опускал и поднимал его больше десяти раз, пока Синь Хуа не смог отмереть.

— Что ты делаешь в моей комнате?

Эшэ резко повернулся. По его лицу стекала вода. Вид его был изнеможденный.

— Кто разрешал тебе сюда входить?

Эшэ осмотрелся. Комната совершенно точно была его. Он не сказал не слова. Опустил голову, покорно поклонился и взяв таз с водой пошёл к двери. Но не успел он делать и шага, как из его рта вырвался поток крови. Таз выскачил из рук и разбился о пол.

Гуан Фэн и Гуай Шао в это время как раз поднимались на второй этаж. Едва они ступили на площадку, как из комнаты у лестницы послышался голос Синь Хуа: «Что ты делаешь в моей комнате?» А следом — глухой удар и звон разбитого таза.

Они рванули к этой двери, но в тот же миг из противоположного конца коридора выскользнула тень. Фигура в чёрном вылетела из комнаты Синь Хуа и мгновенно растворилась за крышами.

Гуай Шао дёрнулся было в ту сторону, но Гуан Фэн остановил его, уже толкая дверь перед собой:

— Сначала принц.

Слишком опасно в их состоянии. Когда они вошли в комнату, то увидели, что на полу валяются обломки таза. Вода разлетелась по всем уголкам комнаты. И частично попала на Синь Хуа. Который сейчас молча стоял и смотрел на заливающегося кашлем Эшэ Лина.

— Ваше Высочество! Почему вы здесь? — С испугом, но в то же время неуверенно спросил Гуай Шао.

Гуан Фэн посмотрел на Эшэ. В его руке были золотые сгустки в крови с чёрными прожилками. Он ничего не говорил. Просто не мог дышать.

— Почему ты спрашиваешь это у меня, а не его? Это моя комната.

Гуай Шао замялся, думая, как бы мягче сказать. Но уже увидел, что Синь Хуа сам стал замечать, что это комната была не его.

Гуан Фэн усадил Эшэ на кровать, протянув воду.

— Ваше Высочество, когда мы сюда пришли, кто-то вышел из вашей комнаты. Нам нужно проверить, что им было нужно. Оставайтесь пока здесь.

Синь Хуа уставился на Эшэ. Как он мог войти не в свою комнату? Он был уверен, что дошёл до нужной двери. Эшэ сейчас, кажется, не обращал вообще ни на кого внимание. Яд, которым Синь Хуа его опоил в начале пути, имел волнообразный эффект. Даже после принятия противоядия общее недомогание могло сопровождать человека крайне долго.

Почему-то сейчас Второй Принц был на столько жалкий, что избавляться от него даже не хотелось. Он не проявлял никакого интереса к Синь Хуа. Просто сидел на кровати с закрытыми глазами.

— Вы что-то узнали?

Гуан Фэн и Гуай Шао наконец вернулись.

— Из вашей комнаты пропала сумка. Человек пробыл там совершенно немного. И его целью явно был предмет из поместья Фяо.

— Значит это была другая девушка? — Попытался собрать мысли Синь Хуа.

— Верно... Ваше Высочество, в постоялом дворе не осталось больше свободных комнат, кроме этой. В вашей комнате оставаться небезопасно. Там могут быть скрытые ловушки. И ночью мы их не заметим.

— Я не буду здесь ночевать, — сказал Эшэ вдруг.

Все обернулись к нему.

Он открыл глаза — мутные, покрасневшие — и медленно поднялся. Ноги дрожали, он покачнулся, ухватился за спинку кровати, удержался.

— Эшэ, ты... — начал Гуан Фэн.

— Это не моя комната, — сказал Эшэ, не глядя ни на кого. — Я не должен здесь быть.

Он сделал шаг. Второй. Кровь снова потекла изо рта — тонкой струйкой по подбородку, на грудь. Он не обратил на это внимания. Он шёл к двери.

Гуай Шао сделал движение перехватить его, но Гуан Фэн остановил его взглядом.

Эшэ дошёл до двери. Ухватился за косяк. Постоял несколько мгновений, собираясь с силами. Потом вышел в коридор.

Дверь закрылась.

Синь Хуа стоял посреди комнаты и смотрел на закрытую дверь. Гуан Фэн и Гуай Шао молчали.

— Ваше Высочество... — начал Гуан Фэн.

— Я останусь здесь, — сказал Синь Хуа. Голос его был ровным, ничего не выражающим.

Он сел на стул у окна, повернулся спиной к двери, спиной к ним всем.

Гуан Фэн и Гуай Шао переглянулись. Вышли.

В коридоре Эшэ сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Гуан Фэн молча подхватил его под руку, помог подняться. Гуай Шао открыл дверь соседней комнаты — той самой, где они должны были ночевать.

— Ваше Высочество, в постоялом дворе больше нет ни одной свободной комнаты. Остаться вы можете здесь, а в вашей оставаться небезопасно. Всё будет хорошо, — сказал Гуан Фэн, укладывая Эшэ на кровать. — Просто поспи.

Собака, что выбирает больные души.(择病犬。）

На следующее утро Гуай Шао сидел на скамье, обхватив миску с похлёбкой из свинины обеими руками, и смотрел в небо с таким видом, будто оно было лично в чём-то виновато.

— За что нам всё это? — спросил он у неба. Небо не ответило.

— Ты с кем разговариваешь? — Гуан Фэн опустился рядом, держа свою миску.

— С богами, — Гуай Шао не отвёл взгляда от облаков. — Спрашиваю, где мы их разгневали.

Гуан Фэн помолчал, оценивая перспективы этого разговора.

— И что они?

— Молчат. — Гуай Шао наконец опустил голову, посмотрел на свою похлёбку. — Видимо, обиделись.

— Может, они просто завтракают.

— Боги не завтракают.

— Откуда ты знаешь?

Гуай Шао задумался.

— Не знаю. Но если они завтракают, то точно не в такой забегаловке, как эта.

— Боги давно вымерли.

Из кухни донёсся звон разбитой тарелки и приглушённое ругательство на местном наречии.

— Слышишь? — Гуай Шао понизил голос. — Старик тоже обиделся. На кого-то.

— На тарелку.

— Тарелки просто так не бьются. Это знак.

— Гуай Шао.

— Что?

— Ешь похлёбку.

Гуай Шао вздохнул, зачерпнул ложкой, но передумал.

— Нет, правда, — сказал он, откладывая ложку. — Мы пришли в какое-то поместье, до этого нас отравили, потом нас преследовала девушка, две, потом у нас украли вещи, потом мы чуть не перебили друг друга, потом я спал на полу, потом...

— Ты спал на плаще, — поправил Гуан Фэн.

— Это всё равно пол! — Гуай Шао возмущённо взмахнул ложкой. — Я спал на полу, у меня болит рука, болит шея, болит спина, и я даже не могу нормально поесть, потому что старик только что рассказал мне, что я всю жизнь ел неправильную лапшу!

— Ты всю жизнь ел лапшу?

— Я... — Гуай Шао замялся. — Не всю... Но теперь я буду думать об этом. Каждый раз, когда буду есть лапшу. Спасибо, старик.

Он отправил ложку в рот, прожевал, и лицо его немного разгладилось.

— Хотя... похлёбка у него неплохая.

— Рад, что ты нашёл утешение.

— Не издевайся, — Гуай Шао показал ему ложкой. — Я заслужил эту похлёбку. Я вообще много чего заслужил. Например, нормальную кровать. И чтобы меня не травили. И чтобы...

— Чтобы твой командир не слушал, как ты ноешь с утра пораньше?

Гуай Шао посмотрел на него обиженно.

— Я не ною. Я веду философскую беседу.

— О чём?

— О несправедливости мироздания.

— И что мироздание?

— Мироздание... — Гуай Шао посмотрел на свою пустую миску. — Мироздание, видимо, хочет, чтобы я попросил добавки.

Гуан Фэн покачал головой, но уголок его губ дрогнул.

— Иди проси.

— А ты?

— Я похож на человека, который будет просить добавки у демона, который только что полчаса рассказывал про правильную лапшу?

Гуай Шао задумался.

— Ты похож на человека, который будет сидеть голодным, чтобы не слушать про лапшу.

— Выбирай слова осторожнее, — сказал Гуан Фэн, но беззлобно.

Гуай Шао усмехнулся, поднялся, потянулся, хрустнув спиной.

— Ладно, пойду. Может, старик расскажет мне ещё что-нибудь. Например, почему его похлёбка такая вкусная, а жизнь такая сложная.

Через время Гуай Шао вернулся из кухни с полной миской, довольный, как сытый кот. На его лице сияла улыбка, которой не было уже несколько дней.

— Дядюшка сказал, что секрет в том, чтобы добавлять корень имбиря в самом конце, а не в начале, — объявил он, усаживаясь на скамью. — И ещё он сказал, что если...

Он не договорил.

Потому что из-под стола вышла собака.

Бело-серая, с густой шерстью и умными, янтарными глазами. Собака села напротив Гуай Шао, склонила голову набок и посмотрела на его миску.

— О, — сказал Гуай Шао.

Собака продолжала смотреть.

— Ты откуда?

Собака не ответила. Только хвост её медленно качнулся раз-другой.

— Смотри, — Гуай Шао потянул Гуан Фэна за рукав. — Смотри, какая шерсть! Белая с серым, а на морде — тёмное пятно, будто он в саже вывалялся. И глаза... У него глаза как у человека, честное слово!

— Это собака, — сказал Гуан Фэн.

— Я вижу, что собака! Но ты посмотри на неё! Она... она...

Гуай Шао не мог подобрать слов. Он осторожно протянул руку, и собака, чуть помедлив, ткнулась носом в его пальцы, потом лизнула.

— О! — Гуай Шао совсем расцвёл. — Она добрая! Смотри, она меня лизнула! Ты когда-нибудь видел такую красивую собаку?

— Видел.

— Где?

— Сейчас.

— Это не считается! — Гуай Шао обиженно надулся, но тут же забыл об обиде, потому что собака положила голову ему на колено. — Она меня выбрала. Слышишь? Она выбрала меня.

— Она выбрала твою похлёбку со свининой, — заметил Гуан Фэн.

Гуай Шао задумался. Посмотрел на миску. Посмотрел на собаку.

— И что, — сказал он наконец. — Это честный обмен. Я даю ей еду, она дарит мне свою красоту.

Он отломил кусок мяса, протянул собаке. Та взяла аккуратно, чуть не задев зубами пальцы, и принялась жевать.

— Видишь? — Гуай Шао посмотрел на Гуан Фэна с победным видом. — Воспитанная.

— Она просто голодная.

— Ты сегодня прямо светишься.

Собака доела мясо, лизнула Гуай Шао в ладонь и вдруг насторожилась, подняла уши, повернула голову к дверям постоялого двора.

Гуай Шао проследил за её взглядом.

Из тени выступил Эшэ.

Он двигался медленно, осторожно, как человек, который не уверен, что ноги его слушаются. Лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, одежда была помятая, кое-где с пятнами крови, которую он, видимо, даже не пытался отстирать.

Он не смотрел на них. Он смотрел на собаку.

Гуай Шао напрягся. Он не готов был к разговорам.

Собака, вместо того чтобы убежать или зарычать, вдруг вильнула хвостом. Медленно, неуверенно — раз, другой. Потом встала, подошла к Эшэ и села перед ним, глядя снизу вверх.

Эшэ остановился.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

Потом Эшэ медленно опустился на корточки. Пальцы его дрогнули, когда он протянул руку к собаке.

Собака лизнула его пальцы.

Эшэ замер. Потом очень осторожно потрепал её за ухом. Один раз. Другой. Движения были неуклюжими, непривычными — казалось, он делал это впервые в жизни.

Собака положила голову ему на колено.

Эшэ сидел на корточках, гладил её, и лицо его — пустое, измученное — на мгновение стало... Гуай Шао не знал, какое слово подобрать. Спокойным? Нет. Живым? Может быть.

Потом Эшэ поднялся. Шатаясь, как вчера, как позавчера — всё так же, не глядя на них, он отошёл в сторону, к краю двора, где трава была выше и гуще. Опустился на землю, не разбирая, куда, лёг на спину, закрыл глаза.

Собака подошла к нему, покрутилась, устроилась рядом, положив голову ему на плечо.

Эшэ не открыл глаз. Не прогнал. Просто лежал, и солнце падало на его лицо, высвечивая синие тени под скулами, запавшие щёки, плотно сжатые губы.

Гуай Шао и Гуан Фэн смотрели на это молча.

— Он... — начал Гуай Шао и запнулся.

— Не буди, — сказал Гуан Фэн тихо. — Пусть лежит.

— А собака?

— Собака... — Гуан Фэн помолчал. — Собака, видимо, решила, что он в ней нуждается больше.

Гуай Шао хотел что-то сказать, но передумал. Посмотрел на свою опустевшую миску. На собаку, свернувшуюся рядом с Эшэ. На солнце, которое уже поднялось достаточно высоко, чтобы согреть двор.

— Знаешь, — сказал он наконец, — а ведь это первый раз, когда он просто лежит.

Гуан Фэн не ответил.

Над двором разливалась тишина.

Собака тоже дремала, положив голову ему на плечо, и её серо-белая шерсть сливалась с тенью от его руки.

— Ты только посмотри на неё, — тихо сказал Гуай Шао, обращаясь к Гуан Фэну. — Разве не красавица? Я таких собак в жизни не видел. У нас во дворце все были или чёрные, или рыжие. А тут — белая с серым. Как дымка над утренним озером. И морда умная-умная. Ты видел её глаза? Они же почти человеческие.

— Видел, — сухо ответил Гуан Фэн. — Ты уже говорил.

— Потому что это надо повторять. Такую красоту нельзя один раз увидеть и забыть.

Из кухни, шаркая деревянными сандалиями, вышел хозяин-демон. В руках он нёс поднос с чайником и двумя пиалами, но, заметив собаку, замер на месте так резко, что чайник жалобно звякнул.

— Это что ещё за... — начал он, но не договорил.

Собака подняла голову, лениво моргнула, посмотрела на старика и снова положила голову на плечо Эшэ.

Хозяин поставил поднос на стол так осторожно, будто боялся разбудить не спящего человека, а спящего тигра

— Господа, — голос его был тихим, почтительным, — вы знаете, чья это собака?

— Нет, — Гуай Шао пожал плечами. — Пришла, села, попросила еды. Я дал.

— Вы дали? — старик перевёл взгляд с собаки на Гуай Шао, потом на Гуан Фэна, потом снова на собаку. — Вы дали еду этой собаке?

— Да. А что?

Хозяин помолчал. Потом медленно опустился на скамью напротив, подался вперёд, и голос его стал ещё тише, почти шёпотом:

— Эта собака живёт здесь уже лет десять. Я её знаю с тех пор, как сам здесь поселился. Демоническая пес. Не знаю, кто её вывел, но в этих местах таких больше нет.

— И что? — Гуай Шао нахмурился.

— А то, — старик кивнул в сторону собаки, — что она не подпускает к себе никого. Вообще никого. Я её кормлю каждый день, выношу миску — она ест, когда я уйду. Попробуй погладить — уйдёт. В прошлом году какой-то путник хотел её поймать, так она ему руку порвала. Хорошо, я вовремя подоспел, а то бы он без пальцев остался.

Гуай Шао побледнел.

— А я... я её гладил.

— И она вас не укусила?

— Нет. Она меня лизнула.

Хозяин посмотрел на него с выражением, которое нельзя было описать иначе как «смесь уважения и недоумения».

— Лизнула, значит.

— И ещё мясо съела из рук.

Старик перевёл взгляд на Гуан Фэна. Тот сидел неподвижно, но пальцы его чуть заметно сжались на колене.

— А вы? — спросил хозяин. — Вы к ней не тянулись?

— Нет, — ответил Гуан Фэн.

— И правильно. А вот он, — старик кивнул на Эшэ, который по-прежнему лежал с закрытыми глазами, а собака по-прежнему лежала рядом, положив голову ему на плечо, — он как её нашёл?

— Она сама к нему подошла, — сказал Гуай Шао. — Вышла из-под стола, посмотрела на него, села рядом. Он её погладил, она легла.

Хозяин долго смотрел на Эшэ. Потом на собаку. Потом перевёл взгляд на Гуай Шао.

— Десять лет, — повторил он. — Десять лет я её кормлю, и она ни разу не позволила мне даже до себя дотронуться. Вы пришли вчера, и уже двое из вас её погладили. — Он покачал головой. — Третий, видимо, тоже захочет. А четвёртый, — он покосился на дверь, где спал Синь Хуа, — кто знает. Может, и до него дойдёт.

— А что в этом особенного? — спросил Гуай Шао, но в голосе его уже не было прежней лёгкости.

Хозяин посмотрел на него долгим взглядом.

— Демонические собаки чуют душу, — сказал он тихо. — Не кровь, не силу, не статус. Душу. Если она к вам пришла и легла рядом — значит, душа у вас чистая. Или очень больная. Такие они любят.

— Больную душу? — переспросил Гуай Шао.

— Или чистую. Или и то, и другое. Я не разбираюсь. — Старик встал, подхватил поднос. — Но то, что она к вам пришла — это знак. Хороший или плохой — не скажу. Но знак.

Он направился обратно на кухню, но на пороге обернулся.

— И ещё, господа.

— Что? — спросил Гуан Фэн.

— Если она к вам пришла, значит, вы ей нравитесь. А если вы ей нравитесь, — старик усмехнулся, сверкнув поломанными зубами, — значит, вы не такие плохие, как кажетесь. Или такие же плохие, как она. Я не знаю. Но это тоже знак.

Он скрылся в дверях, оставив после себя запах трав и затянувшуюся тишину.

Гуай Шао сидел, глядя на собаку. Та, словно чувствуя его взгляд, приоткрыла один глаз, посмотрела на него, снова закрыла и вздохнула — так глубоко, будто у неё был целый мир забот, и все они остались где-то вчера.

— Слышал? — тихо спросил Гуай Шао у Гуан Фэна. — Душа у нас чистая. Или больная.

Гуай Шао посмотрел на Эшэ, который лежал на траве, и на собаку.

— Гуан Фэн, — позвал он.

— М?

— А ты не хочешь её погладить?

— Нет.

— Почему?

Гуан Фэн посмотрел на собаку, на её серо-белую шерсть, на то, как она дышит в такт с Эшэ, на закрытые глаза обоих.

— Потому что сейчас она занята, — сказал он.

Гуай Шао хотел спросить, кем именно — собакой или Эшэ — но передумал.

Тень минувшего ложится на след, прерывая затишье. (往事之影落于迹上，断此宁寂。）

Отправиться за вторым мечом не получилось ни через день, ни через два, ни даже через неделю. Состояние группы было крайне плачевным: Синь Хуа всё ещё вздрагивал от резких звуков, Эшэ заперся в своей комнате, а рука Гуай Шао, хоть и зажила, ныла при перемене погоды. После многочасового разговора, когда солнце успело трижды проползти по трещинам на потолке, приняли решение остаться здесь до полного восстановления. А восстановление, как выяснилось, заняло целый месяц.

За этот месяц, к глубочайшему удивлению Гуан Фэна, у них не случилось ни одной стычки. Все жили своей жизнью, словно заключили негласное перемирие. Гуай Шао сдружился с собакой так крепко, что они повсюду появлялись вместе: бело-серая тень скользила за ним по двору, спала у порога его комнаты и даже брала его на охоту. Он возвращался с парой фазанов или зайцем, а она гордо вышагивала впереди, будто именно она выследила всю дичь.

Эшэ практически ни с кем не разговаривал. Его всё чаще можно было застать просто лежащим на траве на солнце — лицом к небу, с закрытыми глазами. Синь Хуа почти восстановился эмоционально и наконец мог находиться в присутствии Эшэ без той болезненной бледности, что покрывала его лицо раньше. Они не разговаривали. Просто сидели в разных концах одной комнаты, но и это было победой.

С момента пропажи сумки ни одна из девушек больше не появлялась. Искать сумку они тоже не стали — кроме пилюль, в ней не было ничего ценного, а таскать за собой лишние проблемы не хотелось.

Периодически в постоялый двор заезжали новые люди. И вести, которые они приносили, с каждым разом становились всё тревожнее. Оказалось, что почти все дома, находившиеся по пути ко второму мечу, были сожжены. Не ограблены — сожжены дотла, вместе с хозяевами. Народ просил аудиенции у Князя Пустоши, но люди просто не успевали до него добраться. Каждый, кто осмеливался выступить с жалобой, находил свою смерть на дороге: кто-то — от меча, кто-то — от отравленной стрелы, кто-то просто исчезал.

Это не могло не тревожить Гуан Фэна. Если на пути к мечу столько смертей, а они так или иначе брали вещи из подобного поместья, значит, и на них могут напасть. К тому же Князь Пустоши не был уведомлён о всех этих поджогах. Кто-то целенаправленно скрывал убийства, подчищая за собой следы. Гуан Фэну могло бы не быть до этого дела — у них была своя цель, — да только Синь Хуа в последние дни говорил об этом всё чаще и чаще.

Говорил, что он, как будущий правитель, не может оставить это всё безнаказанным. Что нужно разобраться и принять меры. Сколько бы Гуан Фэн его ни уговаривал, Синь Хуа его не слышал. И в какой-то момент ему пришлось смириться с мыслью, что придётся сойти с намеченного пути.

---

— Хозяин, где ты закупаешь еду и лекарства для своего постоялого двора? — поинтересовался Гуан Фэн, когда старик вышел из кухни, вытирая руки о засаленный фартук.

Солнце стояло уже высоко, выбеливая дощатый пол двора, и собака, дремавшая у ног Гуай Шао, лениво приоткрыла один глаз, прислушиваясь к разговору.

— Моя еда перестала быть вам по душе? — старик обиженно прищурился, но в голосе его скорее слышалось любопытство, чем обида.

— Нет. Мы хотели бы закупиться перед дорогой.

— В сорока ли отсюда есть небольшой город У. — Старик опёрся руками о стол, лицо его просветлело, словно речь зашла о чём-то родном. — Я всегда беру все продукты у старой вдовы Цзе. У неё всегда самые отборные овощи и фрукты, а ещё самые большие тушки курицы — жирные, сочные, на кости играют. — Он даже причмокнул от удовольствия. — Что касается лекарств, их лучше брать в лавке старины Мяо. Его целебные отвары творят чудеса. Старик уже плохо видит, но руки у него до сих пор помнят больше, чем иные лекари знают за всю жизнь.

— Благодарю.

Старик откланялся и, довольно бормоча себе под нос о том, что молодые люди наконец-то задумались о правильном пропитании, вернулся к своим тарелкам.

Гуан Фэн некоторое время стоял на крыльце, глядя, как ветер гоняет по двору сухие листья, а потом направился в дальнюю комнату, где поселили Эшэ.

---

Он постучал тихо:

— Эшэ?

Ответа не последовало, но дверь была приоткрыта, и Гуан Фэн вошёл.

Тот сидел у окна, подперев голову рукой, и смотрел куда-то вдаль, на поросшие лесом холмы. Солнечный свет падал на его профиль, высвечивая резкие скулы и впалые щёки. Это было лицо выздоравливающего человека, который всё ещё не научился жить в собственном теле. В комнате пахло сухими травами и лекарственным. На столе стояла нетронутая чашка с отваром, давно остывшим и покрывшимся тонкой плёнкой.

— Я хочу сегодня съездить в город У за провизией и лекарствами, — сказал Гуан Фэн, присаживаясь на лавку у двери. — Наши полностью иссякли. Через несколько дней мы должны отправиться в путь.

— Хочешь, чтобы я остался с ним? — Эшэ не повернул головы, но Гуан Фэн заметил, как напряглись его плечи.

— Нет, с ним останется Гуай Шао. Я хочу, чтобы ты поехал со мной.

Эшэ наконец медленно повернулся.

— Ты уверен, что он справится, если что-то произойдёт?

— Гуай Шао только с виду такой, — Гуан Фэн позволил себе лёгкую усмешку. — На самом деле он убьёт любого, кто приблизится к принцу. Справится.

Эшэ не ответил. Он снова перевёл взгляд на окно.

— Я не могу тебя оставить с принцем, — добавил Гуан Фэн, помедлив. — Ты знаешь, что он лучше умрёт, чем примет от тебя помощь.

— Хорошо.

Голос Эшэ был ровным, почти безразличным, но пальцы его, лежащие на подоконнике, чуть заметно сжались.

— Внизу подготовлены лошади...

— Полетим на саблях. Так будет быстрее.

Гуан Фэн задержал взгляд на Эшэ. Тот по-прежнему смотрел в окно, и солнечный свет теперь падал на его руки — тонкие, с выпуклыми венами, такие же измождённые, как и всё его тело.

— Ладно, — кивнул Гуан Фэн. — Тогда выходи, когда будешь готов.

Он вышел, тихо притворив за собой дверь, и только тогда позволил себе выдохнуть. Во дворе Гуай Шао возился с собакой, что-то шептал ей, почесывая за ухом, и смеялся чему-то своему. Синь Хуа сидел на крыльце с книгой, но взгляд его блуждал где-то поверх страниц. Всё было как обычно.

Гуан Фэн прислонился к столбу крыльца, глядя в небо. До города У сорок ли. На саблях — меньше получаса. Успеют до заката.

Они прилетели на рынок, когда солнце уже клонилось к полудню, выбеливая крыши и каменные мостовые до ослепительного блеска. Город У оказался не таким уж маленьким, каким его описывал старый хозяин постоялого двора. Рынок здесь жил своей шумной, суетливой жизнью: телеги с овощами, корзины с рыбой, клетки с курами и утками, горшки с мёдом и соленьями. Торговцы выкрикивали товар, покупатели торговались до хрипоты, а между ними сновали босоногие мальчишки, уворачиваясь от окриков и случайных пинков.

Эшэ опустился на землю чуть раньше Гуан Фэна, и сабля, скользнув обратно в ножны, звякнула едва слышно. Он огляделся — без интереса, скорее по привычке человека, который всю жизнь проверяет выходы и просчитывает углы. Но лицо его было странно расслабленным. Не тем напряжённым спокойствием, которое он носил, как доспех, а настоящим, почти умиротворённым. Солнце грело плечи, ветер тянул запахами свежей зелени и жаренного мяса, и в этой мирной суете не было места клинкам и заговорам.

— Я сначала к старине Мяо, — сказал Гуан Фэн, окидывая взглядом ряды. — Лекарства нужны в первую очередь. Ты со мной или...

— Я пройдусь, — перебил Эшэ. Голос его звучал глухо, но без обычной колючей отстранённости. — Посмотрю, что здесь есть.

Гуан Фэн задержал на нём взгляд. Эшэ стоял, чуть подняв лицо солнцу, и впервые за долгое время в его позе не было ни готовности к бою, ни желания спрятаться в тень. Просто человек, который смотрит на рынок.

— Не теряйся, — бросил Гуан Фэн и направился в глубь рынка, к лавкам с травами и отварами.

Эшэ остался стоять на месте, наблюдая, как фигура Гуан Фэна растворяется в толпе, а потом медленно побрёл вдоль прилавков.

---

Лавка с артефактами попалась ему на глаза, когда он уже почти миновал мясные ряды и вышел к восточной окраине рынка. Здесь было тише, пахло металлом и старым деревом. Сама лавка ютилась под навесом из потёртой черепицы, и прилавок её был завален вещами, которым, казалось, было тесно в этом мире.

Эшэ остановился.

На грубо сколоченных досках, покрытых бархатом, выцветшим до серости, лежало всё, что собирают охотники за древностями и перекупщики: амулеты из почерневшего серебра, нефритовые печати с повреждёнными иероглифами, осколки зеркал, в глубине которых ещё теплился слабый свет, обломки мечей, сломанные шпильки для волос, что когда-то держали причёски придворных дам. Всё это было старым, потрёпанным, но в каждой вещи чувствовалась какая-то недоговорённость.

Сам хозяин лавки — тощий, сутулый старик в засаленном халате — стоял за прилавком и спорил с покупателем. Покупатель был демоном: низкорослый, с желтоватой кожей и узкими зрачками, одетый в дорожный плащ из добротной ткани, на поясе — увесистый кошель, который он нервно перебирал пальцами.

— Ты совсем обезумел, — голос старика был скрипучим и неприятным. — За эту безделушку — пятьдесят серебром? Да я за такие деньги три таких лавки открою!

— Безделушку? — Демон обиженно дёрнул плечом. — Ты глаза-то протри, старик. Это не безделушка. Я такие вещи раз в десять лет нахожу.

Эшэ подошёл ближе, не привлекая внимания, и только тогда увидел предмет их спора.

На прилавке, на отдельном лоскуте чёрного шёлка, лежала подвеска.

Она была не похожа ни на что, что Эшэ видел раньше. Нефритовая пластинка в форме перевёрнутой капли, внутри которой, казалось, была заперта капля тумана. Туман двигался — медленно, лениво, перетекая из одного края в другой, и на мгновение Эшэ почудилось, что он видит в глубине очертания какого-то города. Или лица. Капля серебра оплетала нефрит тонкой вязью, напоминающей переплетённые корни, и в том месте, где вязка сходилась в петлю, тускло мерцал крошечный камень.

— Двадцать пять, — старик упёр руки в бока. — И ни медяка больше.

— Сорок, — не сдавался демон. — Я знаю, что продаю. Ты же видишь — работа не местная. Это наверняка с севера, из-за Перевала. Такие вещи больше не делают, мастерская сгорела лет сто назад.

— Сгоревшая мастерская не добавляет цены. Двадцать пять.

— Тридцать пять.

— Тридцать.

Демон скрипнул зубами, покосился на кошель, потом на подвеску, потом на старика.

— Идёт, — выдохнул он. — Но ты меня грабишь, старик. Ты это знаешь.

— Знаю, — усмехнулся хозяин, отсчитывая монеты. — И ты знаешь, что через месяц продашь мне что-нибудь ещё, и я снова тебя ограблю. Так устроен мир.

Демон забрал деньги, хмыкнул, развернулся и чуть не столкнулся с Эшэ, который стоял слишком близко, глядя не на него, а на подвеску, которую старик уже убирал под прилавок.

— Откуда вещь? — спросил Эшэ, не глядя на демона.

Демон поморщился, оценивая собеседника: бледное лицо, тёмные круги под глазами, неброская одежда. Ничего, что указывало бы на статус или силу.

— А ты кто такой, чтобы я тебе отчитывался? — бросил он с ленцой.

Эшэ поднял глаза.

Взгляд его изменился. Там, где мгновение назад была усталость и почти сонное спокойствие, вдруг открылась бездна. Та, в которую лучше не смотреть слишком долго, потому что можно не найти обратной дороги.

Демон побледнел. Не той деланной бледностью, что бывает при торге, а настоящей, когда кровь отливает от лица так быстро, что в ушах начинает шуметь.

— Я найду, — сказал Эшэ тихо. — Но если ты ответишь сейчас, нам обоим будет проще.

Демон сглотнул. Глаза его заметались, ища пути к отступлению, но Эшэ стоял так, что любое движение уводило бы прочь от лавки только через него.

— Там... — голос демона сел, он прочистил горло. — К северу отсюда. Дорога на старую мельницу. Поместье, которое сгорело. Всё пепелище перерыл, думал, хоть что-то осталось. А там... ну, подвал уцелел, видимо. Я нашёл шкатулку. В ней это.

— Когда сгорело?

— Недели три назад. Может, месяц. Я не знаю.

Эшэ сделал шаг назад, давая демону уйти. Тот выдохнул с облегчением, уже открыл рот, чтобы добавить что-то ещё, может быть, выругаться или потребовать плату за информацию, но не успел.

Эшэ заметил движение за секунду до выстрела.

Стрела была глухой, убийца использовал тяжёлое, короткое оперение, гасящее звук в полёте. Эшэ уловил лишь мелькнувшую в воздухе тень и едва заметный блик на металлическом наконечнике. Тело дёрнулось раньше, чем мысль успела оформиться в приказ. Он шагнул в сторону, уходя с линии атаки, рука метнулась к сабле.

Но стрела была не в него.

Демон ещё стоял секунду — с широко раскрытыми глазами, с замершим на губах словом, — а потом осел, как тряпичная кукла. Стрела вошла ему в висок с левой стороны, пробила голову насквозь. Он рухнул на землю, ударившись плечом. Тело перекрутило в падении, и тёмная лужа начала расползаться из-под головы быстрее, чем это бывает при обычной ране.

Эшэ не смотрел на тело.

В то же мгновение он рванул влево, пригибаясь, перекатился по земле и оказался за деревянным столбом, поддерживающим навес соседней лавки. Спина была прижата к шершавому дереву, сабля наполовину выскользнула из ножен, дыхание замерло. Глаза резанули крыши, навесы, чердачные окна, бойницы в стенах складов, все места, откуда могла прилететь стрела.

Там, на восточной стороне, над складом бочек, что-то мелькнуло. Тень, слишком быстрая для случайного движения. Эшэ сфокусировался на точке — высокая крыша, сложенная из старой черепицы, слуховое окно, за которым чернела пустота. Второй тени он не увидел, но ощущение взгляда оставалось.

Он мог бы броситься туда. Расстояние до склада — три прыжка по крышам лотков, перехват на карнизе, и он был бы там через пять ударов сердца. Но за спиной — рынок, люди, которые ещё не поняли, что произошло, и Гуан Фэн, который остался у мясных рядов и не знает, что здесь только что убили свидетеля.

Эшэ не бросился.

Он просчитал угол. Стрела пришла с востока, чуть сверху, значит, стрелок был выше уровня второго этажа. Расстояние — не больше сорока шагов, иначе оперение не погасило бы звук так чисто. Профессионал. Тот, кто не промахивается и не оставляет следов.

Тени на крыше больше не было.

Эшэ выждал ещё три удара сердца, потом резко высунулся из-за столба, Лэнхэ была наготове, взгляд вонзился в слуховое окно — пусто. Он скользнул взглядом по соседним зданиям, по кромке крыши склада, по балкам под навесом. Никого. Тот, кто стрелял, ушёл так же бесшумно, как и появился.

Только тогда Эшэ позволил себе опустить саблю.

Он присел на корточки рядом с телом, быстро осмотрел стрелу, не трогая её. Короткая, тяжёлая, с чёрным оперением — не охотничья, не военная. Такие используют убийцы, когда нужно, чтобы стрела не свистела в полёте. И когда нужно, чтобы стрелка не нашли. Наконечник узкий, трёхгранный — для пробивания лёгких доспехов. Такой не вытащить, не сломав древка.

Он запомнил каждую деталь: длину, цвет оперения, способ крепления наконечника. Потом поднял глаза и ещё раз медленно, методично осмотрел восточную сторону, теперь уже ища не стрелка, а возможные приметы — сломанную черепицу, следы на карнизе, верёвку, за которую можно было спуститься. Ничего.

— Эшэ!

Гуан Фэн вынырнул из толпы, в руке — узел с покупками, лицо напряжённое. Он скользнул взглядом по телу демона, по стреле, торчащей из лба, по позе Эшэ, — и в два шага оказался рядом.

— Что произошло?

— Он только что торговался с лавочником, — голос Эшэ был ровным. — Я спросил, где взял вещь. Сказал — в сгоревшем поместье, к северу. Стрела прилетела сразу после.

Гуан Фэн опустился рядом, осмотрел стрелу, не трогая её.

— Видел, откуда?

— Нет. Кто-то умелый.

— Кто-то, кто следил за ним. Или за нами. — Гуан Фэн поднял глаза, окидывая рынок быстрым, цепким взглядом. Ничего. Только лица обычных людей, которые ещё не поняли, что произошло, но скоро поймут, и тогда начнётся паника. — Лавочник?

— Нет. — Эшэ кивнул в сторону прилавка. — Вряд ли он. Испугался, присел под доски. Дрожит.

Гуан Фэн посмотрел на подвеску, которую старик выронил в спешке. Она лежала на земле, перепачканная пылью, и туман внутри неё медленно вращался, равнодушный к смерти, случившейся в двух шагах.

— Забери, — сказал Гуан Фэн коротко. — Мы уходим. Сейчас.

Эшэ наклонился, поднял подвеску, не глядя, сунул за пазуху. Тело демона уже привлекало взгляды — сначала один, потом другой, третий. Женщина с корзиной яиц замерла, открыв рот, и Эшэ увидел, как яйцо выскользнуло из её пальцев и разбилось о камни.

— Нам нужно купить ещё еды. Пойдём вместе.

Гуан Фэн пошёл чуть вперед, прокладывая путь сквозь толпу. Его покупки были плотно прижаты к груди. Эшэ следовал за ним. Взгляд его теперь постоянно скользил по крышам, чердачным окнам, тёмным провалам между домами. Того, кто выпустил стрелу, не было видно, но чувство чужого взгляда не исчезло.

— Сначала еда, — бросил Гуан Фэн, сворачивая в мясной ряд. — Тëтушка Цзе. Хозяин говорил, её лавка в восточной части, после овощных рядов.

Эшэ кивнул, не отвечая. Пальцы его бессознательно коснулись подвески за пазухой. Нефрит был холодным, но туман внутри, казалось, сохранял чужое, давно ушедшее тепло.

Мясной ряд встретил их запахом крови и жареного лука. Здесь было людно, торговцы орали так, что закладывало уши, и даже в самом шумном месте нашлось бы место, чтобы спрятаться. Или чтобы нанести удар. Эшэ замедлил шаг, пропуская Гуан Фэна вперёд, а сам пристроился сбоку, прикрывая ему спину.

Лавка старой вдовы Цзе оказалась в самом конце ряда — широкий прилавок, заваленный куриными тушками, связками вяленой рыбы, горшками с солёным мясом. Сама хозяйка — грузная женщина с лицом, изрезанным глубокими морщинами, — ловко орудовала ножом, разделывая курицу, и что-то выкрикивала покупателям.

Гуан Фэн подошёл к прилавку, вежливо поклонился.

— Нам бы еды в дорогу. Мясо, крупы, овощи. Хозяин постоялого двора на южной дороге говорил, что у вас самые лучшие товары.

Тëтушка Цзе подняла глаза, на мгновение задержала взгляд на лице Гуан Фэна, потом перевела его на Эшэ, и что-то в её взгляде дрогнуло — то ли узнавание, то ли просто старческая близорукость.

— Хороший человек тот старик, — сказала она, откладывая нож. — Для его гостей — самый лучший товар. — Она повернулась к полкам за спиной, где в глиняных горшках и холщовых мешках хранились припасы. — Сколько вас? На сколько дней?

— Четверо. Дней на десять, может, больше.

Старуха кивнула, принялась отсчитывать мешки, заворачивать мясо в промасленную бумагу, перекладывать овощи. Гуан Фэн помогал, складывая покупки в большую корзину, и они на какое-то время погрузились в деловитую суету торга.

Эшэ остался стоять чуть в стороне, наблюдая.

Именно в этот момент он заметил двух людей.

Мужчины, одетые неброско — в тёмные халаты, какие носят мелкие торговцы или подёнщики, но двигались они не так. У них была та особая плавность, которая выдаёт людей, привыкших красться. Они шли вдоль рядов, и взгляды их скользили не по товару, а по кошелям на поясах, по рукам, достающим деньги, по прилавкам, где хозяева на секунду отворачивались.

Эшэ проследил за ними не поворачивая головы, только чуть сощурившись. Он видел таких раньше — мелкая шайка, промышляющая на рынках. Обычно они брали тем, что работали в паре: один отвлекает, другой тянет. Но эти двое двигались странно — слишком уверенно, слишком нагло, будто знали, что никто не посмеет их остановить.

Первый подошёл к лавке, где торговали тканями. Хозяин — суетливый толстяк — разворачивал перед покупательницей отрез шёлка, и всё его внимание было приковано к спору о цене. Второй скользнул к прилавку с другой стороны, рука его нырнула под доски, где, видимо, хранилась выручка.

Эшэ спокойно, неторопливо пошёл к ним, как человек, который направляется к нужному прилавку. Но в его походке появилась та текучесть, которая делала его почти невидимым в толпе. Он не обходил людей. Он проходил сквозь них, неуловимо смещаясь в те мгновения, когда кто-то отводил взгляд, и оказываясь там, где его не ждали.

Он подошёл к лавке с тканями как раз в тот момент, когда второй воришка, вытащив из-под прилавка увесистый мешочек с монетами, уже прятал его за пазуху.

Эшэ не стал хватать его за руку. Не стал кричать.

Он просто оказался рядом — так близко, что их плечи почти соприкоснулись, — и его пальцы, быстрые и точные, скользнули под полу халата воришки. Тот даже не понял, что произошло. Эшэ взял не только мешочек с выручкой — он вытащил всё, что нашлось за пазухой: два кошеля поменьше, кожаный кисет, туго набитый монетами, и небольшую шкатулку, искусно вырезанную из тёмного дерева. Всё это исчезло в рукаве Эшэ быстрее, чем воришка успел моргнуть.

Первый, тот, что отвлекал хозяина, почуял неладное, обернулся. Эшэ уже отступил на шаг, и на его лице не было ничего, кроме ленивого интереса человека, который рассматривает шёлк.

— Хорошая ткань, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. — Сколько за отрез?

Хозяин, всё ещё спорящий с покупательницей, отмахнулся:

— Спросите потом, сейчас занят!

Эшэ кивнул, развернулся и пошёл прочь, оставляя двух воров стоять в растерянности. Они переглянулись. Первый, тот, что отвлекал, сунул руку за пазуху, проверяя, на месте ли его собственная добыча.

Эшэ не обернулся. Он уже двигался к следующей цели.

Вторую пару он заметил у лотка с рыбой. Здесь работали трое — двое отвлекали, третий уводил товар. Эшэ наблюдал за ними с минуту, стоя в тени навеса.

Он подошёл к лотку с другой стороны, чем они ожидали, и оказался между ними прежде, чем они успели среагировать. Его руки двигались так быстро, что даже пристальный взгляд не смог бы уследить за ними. Он вытащил из-за пазухи первого вора увесистый кошель, из рукава второго — две серебряные заколки и нефритовую печать, из-за голенища третьего — свёрток с деньгами и маленький флакон из голубого стекла. Всё это исчезло в его одежде, и он вышел из их круга так же незаметно, как вошёл.

Воры замерли, поняв потерю только спустя несколько мгновений. Они заметались, шаря по одежбе, оглядываясь, но Эшэ уже слился с толпой, направляясь к следующему прилавку.

Всего за четверть часа он обошёл семь лавок. Везде, где работали воры — а их было не меньше четырёх групп, — он появлялся на мгновение, делал своё дело и исчезал. Его движения были безупречны: он брал не только то, что воры успели украсть, но и их собственные кошели, и мелкие ценности, которые они носили с собой. Один из воров лишился даже пояса с серебряной пряжкой — Эшэ расстегнул его так ловко, что тот понял это только тогда, когда штаны начали сползать.

К тому моменту, когда Гуан Фэн, расплатившись с тëтушкой Цзе, огляделся в поисках спутника, Эшэ уже стоял рядом — спокойный, незаметный, с пустыми руками.

— Где ты был? — спросил Гуан Фэн, взваливая корзину с припасами на плечо.

— Гулял, — ответил Эшэ с тенью усмешки.

Гуан Фэн подозрительно прищурился, но ничего не сказал. Они двинулись к выходу с рынка, и только когда отошли достаточно далеко, к пустырю за восточными воротами, Эшэ остановился.

— У меня кое-что есть.

Он начал выкладывать добычу на плоский камень. Кошели — один за другим, большие и малые, кожаные и холщовые, туго набитые монетами. Шкатулка из тёмного дерева, искусная работа, с резьбой, изображающей цветущую сливу. Две серебряные заколки, одна — с бирюзой, другая — с кораллом. Нефритовая печатка в форме сидящего тигра. Флакон из голубого стекла, в котором плескалась тёмная жидкость. Пояс с серебряной пряжкой, украшенной чеканкой. Три платка, вышитые шёлком. И несколько мелких безделушек — амулет, гребень, пара бронзовых монет с квадратной дырочкой, какие носят на удачу.

Гуан Фэн смотрел на это всё, и брови его медленно ползли вверх.

— Это... что это?

— То, что сегодня украли у лавочников, — спокойно сказал Эшэ. — И немного того, что воры имели при себе.

Гуан Фэн перевёл взгляд с горы ценностей на невозмутимое лицо Эшэ и обратно.

— Ты обокрал воров.

— Я вернул украденное, — поправил Эшэ. — Лавочникам. Остальное... — Он пожал плечом. — Плата за услугу.

Гуан Фэн открыл рот, закрыл, потом всё-таки рассмеялся — негромко, со странной смесью удивления и одобрения.

— Ты это за четверть часа? Один?

— Они работали неумело, — Эшэ говорил так, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Слишком много шума, слишком мало внимания. И они не ожидали, что кто-то будет красть у них. — Он помолчал, разглядывая шкатулку. — Кроме того, среди их добычи есть кое-что интересное.

Он поднял шкатулку, покрутил в пальцах. Резьба на ней была тонкой, искусной, но не местной работы. Слишком изящной, слишком старой.

— Это не из города У, — сказал Эшэ. — И не то, что носят простые воры.

Он открыл крышку. Внутри, на бархатной подстилке, лежало три предмета: нефритовый браслет, слишком узкий для взрослой руки, обломок зеркала, в котором отражался мутный, искажённый свет, и маленькая фигурка — человек с головой птицы, вырезанный из кости.

Гуан Фэн нахмурился, взял фигурку, повертел.

— Похоже на ритуальные вещи. С севера?

— Скорее с востока, — Эшэ забрал фигурку, положил обратно в шкатулку. — Но это не главное. Посмотри на браслет.

Гуан Фэн взял браслет. Нефрит был холодным, почти ледяным на ощупь, и когда он повернул его к свету, внутри камня что-то шевельнулось.

— В нём что-то есть, — тихо сказал Гуан Фэн.

— Есть, — кивнул Эшэ. — И в зеркале тоже. И в фигурке. Это не просто украшения.

— Откуда они у них?

— Я спросил того, у кого была шкатулка. — Эшэ говорил спокойно, будто это было самое естественное в мире — задать вопрос вору, которого только что обокрал. — Сказал, купили у перекупщика на северной дороге. Тот сказал, что вещи из сгоревших поместий. Тех самых, что мы ищем.

Гуан Фэн замер. Взгляд его стал тяжёлым, внимательным.

— Тот демон, которого убили, говорил о сгоревшем поместье к северу. Теперь эти вещи — тоже из сгоревших домов. — Он посмотрел на Эшэ. — Кто-то целенаправленно собирает артефакты с мест пожаров. И не хочет, чтобы об этом спрашивали.

Эшэ молча кивнул.

— Нам нужно возвращаться, — сказал Гуан Фэн, принимая решение. — И обо всём этом нужно рассказать Синь Хуа. Если на пути к мечу творятся такие дела, а вещи из сгоревших домов оказываются у перекупщиков, значит, кто-то не просто грабит — кто-то заметает следы. И стрела, которую выпустили в демона, говорит о том, что этот кто-то не хочет оставлять свидетелей.

Он помолчал, глядя на разложенные на камне ценности.

— То, что ты вернул лавочникам — хорошо. Остальное... — он вздохнул, — остальное заберём с собой. Возможно, эти вещи помогут понять, что происходит.

Эшэ начал собирать добычу обратно, ловко упаковывая кошели и шкатулки в один из мешков, что купил Гуан Фэн.

— Ты даже пояс снял, — заметил Гуан Фэн, кивая на серебряную пряжку.

— Он плохо держался, — невозмутимо ответил Эшэ. — Я оказал ему услугу.

Гуан Фэн покачал головой, но улыбка тронула уголки его губ.

— Идём. Нужно вернуться до темноты.

Они вышли на открытое место и вытащили сабли. Небо над ними было чистым, без единого облака. Солнце клонилось к закату, окрашивая горизонт в цвета старой бронзы.

— Летим.

Бирюза в волосах матери и тень, что не забыла. (母发间之碧玉，与未忘之影。）

Солнце уже клонилось к закату, когда они приземлились во дворе постоялого двора. Сабли мягко коснулись земли, и Гуан Фэн, стряхнув с плеча мешок с припасами, довольно потянулся — хрустнули позвонки.

— Я до сих пор не могу поверить, — сказал он, направляясь к крыльцу, — что ты снял с него пояс. Прямо на рынке. При людях.

— Он сам виноват, — голос Эшэ звучал спокойно, но в нём проступала едва уловимая лёгкость, которой Гуан Фэн не слышал уже очень давно. — Нечего было носить такое добро, если не умеешь его удержать.

— Он лишился штанов! Я думал, он начнёт орать на весь рынок.

— Он слишком боялся привлечь внимание стражников, — Эшэ шёл рядом, и тени от вечернего солнца ложились на его лицо полосами, делая выражение почти живым. — Вор, который жалуется на кражу, выглядит глупо.

— Глупо? — Гуан Фэн усмехнулся, толкнув плечом дверь, ведущую во внутренний двор. — Это ещё мягко сказано. Я бы на его месте провалился сквозь землю.

— Ты бы не оказался на его месте, — возразил Эшэ. — У тебя хотя бы хватило ума не лазить по чужим карманам в тот день, когда мимо проходит кто-то... — он запнулся на мгновение, — ...кто умеет делать это лучше.

Эшэ, прежде чем войти во двор, на мгновение замер, всматриваясь в темноту за воротами. Ему показалось, или там кто-то шевельнулся? Но собака не подала голоса, и он отбросил подозрения.

Гуан Фэн рассмеялся.

— Слышишь себя? «Кто умеет делать это лучше»! Да ты бы мог открыть школу воровского мастерства. Помнишь тот раз в Цзяннани, когда ты вытащил у того торговца не только кошель, но и...

— Я вытащил у него список долговых расписок, которые он украл у соседней семьи, — поправил Эшэ, и в голосе его проступила тень прежнего высокомерия, но без обычной горечи. — И вернул их законным владельцам. Это называется восстановлением справедливости, а не кражей.

— Справедливости! — Гуан Фэн хлопнул себя по бедру. — А когда ты у того чиновника стащил печать и подбросил её в повозку его врага — это тоже была справедливость?

— Он был коррумпирован, — Эшэ пожал плечам. — А его враг — нет. Иногда справедливость требует творческого подхода.

Они вошли во внутренний двор, и их голоса, ещё полные смеха, разнеслись по уютному пространству, где пахло дымом и нагретой за день листвой. Гуан Фэн всё ещё оборачивался к Эшэ, подтрунивая:

— Творческий подход! Ты хоть представляешь лицо того чиновника, когда он обнаружил свою печать в чужой повозке? Говорят, он три дня не выходил из дома, подозревая всех вокруг в заговоре.

— Справедливо, — коротко бросил Эшэ.

— А тот раз с монастырём?

— Это была не кража, а возвращение священных текстов.

— Которые ты предварительно сам и украл у того человека!

— Он не имел на них права. Они принадлежали монастырю изначально.

Они рассмеялись снова, и смех этот был лёгким, почти беззаботным — тем редким звуком, который рождается только между теми, кто прошёл через огонь и воду и всё ещё может шутить о былом.

Гуан Фэн первым заметил, что во дворе не пусто.

У костра, сложенного из старых досок, сидели двое. Гуай Шао, прислонившись спиной к поленнице дров, держал на коленях голову собаки, которая, казалось, спала, положив морду ему на бедро. Его пальцы сами собой перебирали длинную шерсть за ушами, и всё его тело было расслаблено, но Гуан Фэн успел заметить, как дрогнули его плечи в тот самый миг, когда смех эхом разнёсся по двору.

Рядом, чуть поодаль от огня, на старой циновке сидел Синь Хуа.

На принце была простая одежда, без всяких знаков отличия, и в свете догорающих углей он выглядел почти обычным человеком — если бы не то, как он держал спину. Даже сидя на земле, он оставался тем, кем родился. В руке он держал какую-то книгу, но страницы её не переворачивались уже давно. Взгляд принца был устремлён на вошедших, и в глубине этих глаз тлело что-то, похожее на...

Гуан Фэн не успел разобрать.

Рядом с ним Эшэ вдруг споткнулся.

Это было почти незаметно. Всего на долю мгновения его шаг сбился. Рука, только что свободно лежавшая на рукояти сабли, напряглась, и смех — тот самый, редкий, почти забытый смех — оборвался.

Лицо Эшэ изменилось.

С него исчезло всё, что делало его живым несколько секунд назад — лёгкость, расслабленность, та неуловимая теплота, что пробивалась сквозь ледяную кору. Осталась только маска. Знакомая, выверенная, идеально непроницаемая маска человека, который не ждёт от мира ничего, кроме удара.

Он не смотрел на Синь Хуа. Он смотрел куда-то мимо — на костёр, на собаку, на доски крыльца, на что угодно, только не в ту сторону, где сидел принц. Но Гуан Фэн видел, как дёрнулся кадык, когда он сглотнул. Видел, как воздух вокруг него стал холоднее.

Гуай Шао поднял голову первым.

В его глазах, когда они скользнули по Эшэ Лину, мелькнуло что-то вроде узнавания, но потом взгляд упал на Гуан Фэна. Он вглядывался в него, как вглядываются в человека, которого давно не видели и боятся узнать. Пальцы его замерли на загривке собаки, и та, почувствовав напряжение хозяина, подняла голову, насторожив уши.

— Вернулись, — голос Гуай Шао прозвучал ровно, почти обыденно, но в нём не было того привычного спокойствия. Он звучал так, будто его обладатель только что проснулся и ещё не понял, что́ именно в этой картине не так. — Удачно?

— Более чем, — Гуан Фэн шагнул вперёд, бессознательно заслоняя собой Эшэ, давая ему время собраться. Он поставил мешок с припасами у крыльца и повернулся к костру, в голосе его всё ещё звучали отголоски недавнего веселья. — Мы не только купили всё необходимое, но и стали свидетелями необыкновенного зрелища. Эшэ, — он кивнул в сторону Второго Принца, — сегодня открыл на рынке школу воровского мастерства.

Гуай Шао перевёл взгляд на Гуан Фэна, и в его глазах мелькнуло недоумение:

— Что?

— Он обчистил всех воров на рынке, — Гуан Фэн позволил себе усмехнуться, хотя чувствовал, как тяжелеет воздух за спиной. — За четверть часа. В одиночку. Снял с одного пояс, так что тот чуть не остался без штанов посреди бела дня. А ещё вернул украденное лавочникам и прихватил с собой несколько... любопытных вещей, которые нам обязательно стоит обсудить.

Гуай Шао слушал, и лицо его медленно менялось. Напряжение в плечах не исчезло, но в глазах появилось что-то новое — что-то, что Гуан Фэн не сразу смог определить. Это было похоже на... свет? Нет, не свет. Скорее — на трещину во льду, сквозь которую пробивается вода.

— Снял пояс, — повторил Гуай Шао медленно, и в голосе его прорезалась хрипотца. Он посмотрел на Гуан Фэна, и на мгновение показалось, что он хочет спросить что-то ещё. — Это на него похоже.

Синь Хуа не проронил ни слова.

Он сидел неподвижно, книга так и лежала раскрытой на коленях. Он смотрел на Эшэ — открыто, без той искусственной слепоты, которую носил последний месяц. В его взгляде не было ни страха, ни отвращения, ни той болезненной бледности, что раньше покрывала его лицо при виде бывшего телохранителя.

Там было что-то другое.

Гуан Фэн не мог этого назвать. Слишком сложное, слишком спутанное, чтобы уместиться в одно слово. Но он заметил, как дрогнули пальцы принца на странице, как он на секунду задержал дыхание, когда услышал смех Гуан Фэна и Эшэ, доносившийся со двора. Смех, которого Синь Хуа, возможно, не слышал никогда — или слышал слишком давно, чтобы помнить.

— Рад, что вы вернулись благополучно, — голос принца был ровным, спокойным, почти безразличным. Но Гуан Фэн знал его достаточно хорошо, чтобы услышать то, что пряталось за этими словами. — Что-то случилось в городе? Вы пробыли там дольше, чем я ожидал.

— Случилось, — Гуан Фэн подошёл к костру, сел на свободное место, давая Эшэ возможность присоединиться или уйти — на его выбор. — Но это лучше обсудить за едой. У нас есть, что рассказать.

Он оглянулся.

Эшэ всё ещё стоял на границе света и тени, и лицо его было непроницаемо. Но Гуан Фэн заметил, как на мгновение его взгляд скользнул в сторону костра — туда, где сидел Синь Хуа, — и тут же отпрянул. Пальцы его сжались на рукояти сабли так, что, прислушавшись, можно было услышать, как та плачет от боли.

— Я отнесу вещи в комнату.

Он развернулся и пошёл к дому, не оглядываясь. Собака, до этого дремавшая у ног Гуай Шао, вдруг поднялась и неторопливо потрусила за ним, виляя хвостом. Её коготки цокали по дощатому настилу крыльца. Этот звук казался нестерпимо громким в наступившей тишине.

Гуай Шао смотрел вслед Второму Принцу, и в его глазах больше не было той лёгкости, с которой он слушал рассказ о воровской удали. Там была только старая, знакомая боль, которую он носил в себе так долго, что уже перестал замечать.

— Он смеялся, — тихо сказал Гуай Шао. Он посмотрел на Гуан Фэна, и в его взгляде вдруг проступило что-то детское — уязвимое, почти беспомощное. — Я слышал. Когда вы зашли во двор. Он смеялся.

Гуан Фэн помолчал, прежде чем ответить.

— Смеялся, — подтвердил он. — И шутил.

Гуай Шао кивнул. Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. Он опустил глаза, уставившись на потухающие угли костра.

—Ты тоже смеялся. Я не слышал никогда, как ты смеешься... — Практически под нос прошептал Гуай Шао.

Синь Хуа сидел неподвижно, глядя на дверь, за которой скрылся Эшэ.

— Рассказывай, — сказал принц наконец. — Что вы нашли в городе?

Гуан Фэн перевёл взгляд на дверь, за которой исчез Эшэ, потом на Гуай Шао, который всё ещё смотрел в огонь, потом на принца, который так и не поднял глаз от книги.

— Много чего, — сказал он, устраиваясь у костра поудобнее. — И кое-что из этого стоит вашего внимания. Особенно те вещи, которые принёс Эшэ. Они связаны с пожарами.

Гуан Фэн развязал мешок и начал выкладывать добытое на старую циновку, расстеленную у костра.

— Это то, что Эшэ... изъял у воров, — Гуан Фэн выбрал слово осторожно, покосившись на дверь. — Но есть кое-что ещё.

Он достал шкатулку из тёмного дерева, поставил её на циновку так, чтобы свет падал на резьбу. Слива цвела на её крышке, и ветви её были вырезаны с такой тщательностью, что казалось, стоит дунуть — и лепестки посыплются вниз.

— Это он нашёл у одного из них. И судя по тому, что сказал тот вор, вещи из сгоревших поместий. Тех самых, о которых говорят на дорогах.

Синь Хуа отложил книгу. Он взял шкатулку в руки, повертел, изучая резьбу, потом открыл. Внутри, на выцветшем бархате, лежали три предмета: нефритовый браслет, обломок зеркала и маленькая фигурка человека с головой птицы.

— Работа не местная, — тихо сказал принц, беря фигурку. — С востока. Такие вещи делали мастера, которые работали при дворе правителей прибрежных земель.

— Откуда вы знаете? — спросил Гуай Шао, вглядываясь в фигурку.

— Я видел похожие в императорском хранилище. Отец говорил, что артефакты ценные. Поэтому они просто лежат в комнате для коллекции.

Он не договорил, положив фигурку обратно. Пальцы его задержались на обломке зеркала, но он не стал его трогать.

— Браслет, — сказал Гуан Фэн. — Посмотрите на браслет.

Синь Хуа поднял его. Нефрит был холодным, почти ледяным, и когда принц повернул его к свету, внутри камня что-то шевельнулось. Но ничего дельного для себя не обнаружил.

Гуай Шао, до этого сидевший неподвижно, вдруг подался вперёд. Глаза его сузились, и на лице появилось странное выражение.

— Можно посмотреть? — сказал он, протягивая руку.

Синь Хуа передал ему браслет. Гуай Шао держал его на раскрытой ладони, вглядываясь в мутную глубину камня. Собака, лежавшая у его ног, подняла голову, принюхалась и тихо заскулила, но он не обратил на неё внимания.

— Я видел что-то похожее, — сказал он медленно. — Раньше, когда бродил по миру людей.

— Где? — Гуан Фэн напрягся.

Гуай Шао молчал, сдвинув брови. На его лице проступило усилие — такое явное, что Гуан Фэну стало не по себе. Словно Гуай Шао пытался заглянуть в ту часть памяти, которая давно заросла пылью и сорняками.

— Не помню, — выдохнул он наконец, и в голосе его прозвучала досада. — Где-то. Может, в детстве. Или... — он замолчал, тряхнул головой, как человек, отгоняющий назойливый сон. — Я не могу вспомнить. Но я видел такие вещи. Похожие. Та же работа...

Он вернул браслет Синь Хуа и отодвинулся назад, положив руку на голову собаки. Та лизнула его ладонь и снова уткнулась носом в колено, но не закрыла глаз. Продолжала смотреть на шкатулку.

Эшэ вернулся бесшумно.

Никто не слышал, как открылась дверь, как его шаги коснулись досок крыльца. Он просто появился из темноты и опустился на корточки у края света, не приближаясь к костру. Собака, завиляв хвостом, потянулась к нему, но он не ответил на приветствие.

— Я принёс остальное.

Он положил рядом с циновкой туго набитый мешочек — тот, что с монетами, — и отодвинулся назад, в тень.

Гуан Фэн кивнул, но взгляд его задержался на Эшэ. Тот сидел, поджав под себя ноги, и смотрел в сторону — на шкатулку, на разложенные вещи, на что угодно, только не на людей у костра.

Гуай Шао посмотрел на Второго Принца. Один короткий взгляд — и снова отвернулся, но Гуан Фэн заметил, как дрогнули его пальцы на собачьей шерсти.

Эшэ перевёл взгляд на серебряные заколки, лежащие на циновке. Одна — с бирюзой, другая — с кораллом. Они тускло блестели в свете углей, и на мгновение свет упал так, что заколка с бирюзой оказалась в центре тёплого пятна.

В голове Эшэ что-то вспыхнуло.

Маленькие руки.

Они тянулись вверх — короткие пальцы, пухлые ладошки, которые ещё не знали, что такое сабля. Они тянулись к чему-то, что блестело на солнце, и кто-то — большой, тёплый, пахнущий дымом и чем-то сладким — подхватывал его, поднимал выше, чтобы он мог дотянуться.

— Хочешь? Это твоей матери.

Он не помнил этот голос. Он никогда его не помнил. Но сейчас, на одно мгновение, он услышал его — низкий, чуть хрипловатый, с нотками смеха. И почувствовал, как чья-то рука гладит его по голове.

Волосы, падающие на лицо. Бирюза, сверкающая в ушах. Женщина, которая смеётся и наклоняется к нему, чтобы он мог рассмотреть заколку поближе.

— Красивая, правда?

Он не видел её лица. Он никогда не видел её лица. Только руки — тонкие, бледные, с длинными пальцами, которые когда-то держали его, качали, укрывали одеялом. И бирюза в её волосах.

Эшэ моргнул. Заколка лежала на циновке, обычная, старая, потускневшая от времени. Ничего особенного.

Он перевёл взгляд на костёр, на угли, догорающие в темноте.

Он никому ничего не сказал.

— Мы должны отправиться туда.

Гуан Фэн поднял голову:

— К мечу? Но мы ещё не...

— Нет. В поместья. В те, что сожжены. — Синь Хуа положил шкатулку обратно на циновку, аккуратно, почти бережно. — Если вещи из сгоревших домов попадают в руки перекупщиков, если людей убивают за то, что они спрашивают о пожарах, значит, там происходит нечто большее, чем обычный грабёж.

— Ваше Высочество, — Гуан Фэн начал осторожно, — наша цель — второй меч. Мы и так потеряли почти месяц. Если мы начнём расследовать...

— Я тебе уже говорил много раз. Я не могу это игнорировать, — перебил Синь Хуа. В голосе его не было гнева, но была та непоколебимая уверенность, которая делала его принцем даже в поношенной одежде и у потухающего костра. — Ты сам говорил, что на пути к мечу сожжены дома. Что люди гибнут, пытаясь донести правду до Князя Пустоши. Если я, зная об этом, пройду мимо, чем я буду отличаться от тех, кто смотрит сквозь пальцы?

Гуан Фэн замолчал. Он знал этот тон. Спорить было бесполезно.

— Ближайшее сгоревшее поместье — к северу отсюда, — сказал Эшэ Лин.

Все повернулись к нему. Он сидел всё так же неподвижно, в тени.

— Демон, которого убили на рынке, сказал, что нашёл шкатулку в поместье к северу от города У. На дороге к старой мельнице. Если мы выйдем завтра на рассвете, к полудню будем там.

— Ты поедешь с нами? — спросил Гуай Шао.

— Я сказал, где оно находится, — ответил Эшэ ровно. — Вы можете найти его сами.

— Эшэ, — Гуан Фэн начал, но тот поднял руку.

— Я поеду, — сказал он. — Кто-то должен прикрывать вам спины.

Он произнёс это так, будто речь шла о долге, о необходимости, о чём угодно, только не о желании. Но Гуан Фэн заметил, как на мгновение замер Гуай Шао, как выдохнул и расслабил плечи.

Синь Хуа не сказал ничего.

Он смотрел на Эшэ — открыто, впервые за долгое время не отводя глаз. В нём не было ни страха, ни той болезненной бледности, что раньше покрывала лицо принца при виде бывшего телохранителя. Там было что-то другое — что-то, что Гуан Фэн не мог прочитать.

— Хорошо. Завтра на рассвете выступаем.

Он взял книгу, лежащую на коленях, и открыл её, но Гуан Фэн видел. Взгляд его не скользил по страницам. Взгляд его был устремлён туда, где в тени сидел Эшэ.

Синь Хуа смотрел на него долго. Смотрел так, будто пытался разглядеть что-то, скрытое за непроницаемой маской, за опущенными плечами, за пустым взглядом, устремлённым в угли. Он не делал попыток заговорить. Не пытался приблизиться.

Эшэ не поднимал глаз. Он знал, что на него смотрят.

— Я разберу вещи, — сказал Эшэ.

Но не успел он это договорить, как в Синь Хуа полетела стрела. Гуан Фэн и Эшэ Лин увидели это практически одновременно. Эшэ отбил её Лэнхэ, а Гуан Фэн рванул в то место, откуда предположительно стреляли.

За жизнь семьи платят серебром и тишиной. (为家人的性命付以白银与沉默。）

Гуан Фэн рванул в ту сторону, откуда прилетела стрела, даже не думая о том, что оставляет за спиной. В этом порыве чувствовалась либо безрассудная отвага, либо смертельная усталость от постоянной осторожности. И то, и другое одинаково опасно для человека его ремесла.

У ворот, ведущих к просёлочной дороге, что-то шевельнулось. Гуан Фэн спрыгнул с дерева, приземлился на корточки, перекатился и бросился вперёд, выхватывая саблю на бегу. Пятно у ворот дёрнулось, метнулось в сторону, но он уже сократил расстояние до трёх шагов. Ситуация сложилась патовая: стрелок, лишённый возможности для выстрела на такой дистанции, становился добычей.

— Стой!

Фигура замерла.

Лунный свет, пробивающийся сквозь тучи, выхватил из темноты человеческий силуэт — невысокий, жилистый, в тёмной одежде без опознавательных знаков. Лук за спиной, колчан на бедре, на поясе — короткий нож для ближнего боя. Профессионал, и это внушало уважение, смешанное с тревогой. Не наёмник из тех, что берутся за любую работу за пару монет, а настоящий убийца.

Гуан Фэн схватил его за ворот, прижал спиной к гнилому столбу ворот. Лезвие сабли легло на горло пленника, и под ним дёрнулся кадык.

— Кто послал? — Гуан Фэн говорил тихо, почти спокойно. — Кто?

Стрелок молчал. Глаза его смотрели на Гуан Фэна без страха. В них была только оценка, только просчёт шансов. Он не был похож на того демона, которого убили на рынке. Этот не заскулит, не начнёт молить о пощаде.

Гуан Фэн нажал сильнее. Лезвие врезалось в кожу, выступила тонкая полоска крови.

— Ты убил демона на рынке, — сказал Гуан Фэн. — За то, что он говорил о сгоревшем поместье. Теперь стреляешь в моего господина. Кто тебя нанял?

Гуан Фэн вдавил лезвие ещё глубже. Кровь потекла по шее, затекла за ворот. Стрелок не дрогнул. Только смотрел — спокойно, почти с интересом, словно происходящее было не более чем утомительной формальностью. Таким образом, любое давление оказывалось бесполезным. У этого человека либо не было страха, либо он умел владеть им лучше, чем своим луком.

— Ты убьёшь меня, — сказал он наконец. — Это ничего не изменит. Через неделю на моё место придёт другой. Таких, как я, много.

— Я не собираюсь тебя убивать, — Гуан Фэн чуть ослабил хватку. — Не сразу. Ты скажешь, кто нанял тебя и где искать этого человека. И тогда, возможно, ты уйдёшь отсюда живым.

Стрелок усмехнулся. Усмешка вышла кривой — лезвие не позволяло двигать шеей. Удивлению Гуан Фэна не было предела: он привык, что люди в такой миг либо лгут, либо ломаются, но этот предпочёл насмешку.

— Ты наивен. Для человека, который держит клинок у горла.

— Я просто не люблю убивать без нужды.

— А я люблю. — Стрелок смотрел на него без страха. — Но даже если бы я знал имя — а я не знаю, — я бы не сказал. Потому что тот, кто меня нанял, убьёт меня быстрее и больнее, чем ты. А ты... — он скользнул взглядом по лицу Гуан Фэна, — ты будешь уговаривать. У тебя это на лице написано. Ты не убийца.

Гуан Фэн промолчал. Потому что это было правдой.

— Как ты получаешь приказы?

— Записки. Оставляют в условленном месте. Я прихожу, забираю, выполняю.

— Где это место?

— Я не скажу.

Гуан Фэн нажал снова. Лезвие вошло глубже, и стрелок поморщился — первый раз за весь разговор.

— Я не скажу, — повторил он. — Потому что, если ты туда придёшь, они поймут, что я говорил. И тогда моя семья...

Он замолчал.

Гуан Фэн замер.

— У тебя есть семья?

Стрелок усмехнулся снова.

— Был дом. Жена. Ребёнок. Теперь это просто способ заставить меня работать. Они знают, где они. Я не знаю, где они. Но если я нарушу правила, они узнают, где я. И тогда... — он дёрнул плечом, насколько позволяла хватка. — Ты понимаешь.

Гуан Фэн понимал.

Он медленно убрал саблю от горла стрелка, но не опустил. Отошёл на шаг.

— Кто они?

— Я не знаю, — голос стрелка был ровным, но в нём появилась усталость. — Я никогда не видел того, кто платит. Только записки. И серебро. Всегда вовремя, всегда ровно столько, сколько обещано. Организация. Те, кто знает, как держать своих людей на крючке.

— И ты никогда не пытался их найти?

— Пытался, — коротко бросил стрелок. — Один раз. После того, как забрали семью. Нашёл только труп того, кто должен был быть связным. И записку. — Он помолчал. — «Ещё одна попытка — и ты получишь их по частям».

— Почему ты рассказал мне это?

— Потому что ты не убил меня сразу. Ты первый человек за долгое время, кто посмотрел на меня как на человека, а не как на инструмент. Это не значит, что я скажу тебе больше. Но это значит, что я не буду врать.

Гуан Фэн хотел спросить ещё, но стрелок вдруг напрягся. Глаза его расширились, глядя куда-то за спину Гуан Фэна.

— Уходи, — сказал он быстро. — Уходи сейчас.

— Что?

— Они пришли. За мной. — Голос его стал резким. — Ты ничего не сможешь сделать. Уходи, пока не поздно.

Гуан Фэн обернулся.

В темноте, на краю света от постоялого двора, стояла фигура. Высокая, в длинном плаще с капюшоном, скрывающим лицо.

— Поздно, — сказала фигура голосом низким, женским.

Она двинулась вперёд, и Гуан Фэн выставил Мэнле, заслоняя собой стрелка. Потому что, несмотря ни на что, этот человек только что говорил с ним, как с равным, и это что-то значило.

— Отойди, — сказала женщина. — Он не твоя добыча.

— Он мой пленник.

— Он нарушил правила, — она сделала ещё шаг. — Его наниматель не любит, когда его люди разговаривают.

— Я не говорил ничего, что могло бы навредить, — голос стрелка за спиной был спокойным. Слишком спокойным для человека, который смотрит в лицо смерти.

— Ты говорил достаточно, — женщина не сводила глаз с Гуан Фэна. — Отойди. Я не хочу тебя убивать.

— Тогда не убивай его.

— Это не тебе решать.

Она двинулась быстрее, чем Гуан Фэн ожидал. Короткий меч мелькнул в воздухе, и он едва успел отбить удар, направленный не в него — в стрелка. Отступил, перекрывая ей доступ к пленнику, и их клинки скрестились.

— Ты не понимаешь, — сказала женщина, нанося удар за ударом. — Он знает слишком много. Если он попадёт к тем, кто ищет правду, он умрёт. Но перед этим умрут его жена и сын. Его наниматель не шутит.

— А если его убьёшь ты?

— Тогда умрёт только он.

Гуан Фэн замер на мгновение. Этого мгновения хватило, чтобы она обошла его, и её меч скользнул мимо его клинка. Гарда — тяжёлая, массивная гарда — встретилась с его скулой.

Гуан Фэн упал на колено, в ушах звенело, во рту был вкус крови. Он попытался подняться, но ноги не слушались. Сквозь пелену он видел, как женщина приблизилась к стрелку. Тот не пытался бежать. Стоял, привалившись спиной к столбу, и смотрел на неё без страха.

— Скажи им, — сказал он тихо. — Чтобы не трогали семью.

— Я передам.

Она ударила быстро, чисто. Короткий меч вошёл в горло, чуть выше ключицы, и вышел так же быстро. Стрелок осел на землю, не издав ни звука.

Женщина обернулась к Гуан Фэну. Тот пытался встать, опираясь на саблю, но мир качался, и он едва держался на ногах.

— Ты мог бы умереть, — сказала она спокойно. — Я не хочу твоей смерти. Передай своему господину: пусть не суёт нос в то, что не его. Те, кто наняли стрелка, не остановятся. Они будут жечь дома и убивать свидетелей до тех пор, пока не получат то, что ищут. Если вы пойдёте в поместья, вы не вернётесь.

— Что они ищут? — Гуан Фэн выдавил из себя.

— Не ваше дело.

Она развернулась и шагнула в темноту.

— Стой! — Гуан Фэн сделал шаг, пошатнулся. — Ты тоже работаешь на того, кто жжёт дома?

Она остановилась. Не обернулась.

— Есть вещи, которые не нужно трогать. Ваш господин ещё молод. У него есть время понять это, пока не поздно.

— Он принц, — Гуан Фэн опёрся на саблю, чтобы не упасть. — Если кто-то жжёт дома его людей, он не отвернётся. Это не в его природе.

Женщина повернула голову. В щель между капюшоном и плащом Гуан Фэн увидел край скулы — бледной, точеной, и тень улыбки.

— Тогда пусть готовится умереть.

Она исчезла в темноте.

Гуан Фэн простоял так несколько секунд, потом ноги подкосились, и он опустился на землю рядом с телом стрелка. Смотрел на его лицо — спокойное, почти умиротворённое. Человек, который убивал других, чтобы защитить свою семью. И умер, чтобы они остались в живых.

— Прости, — сказал Гуан Фэн тихо. — Я не смог тебя защитить.

Гуан Фэн заставил себя встать. Обыскал тело быстро, привычно: в кошеле — серебро, много. За голенищем — короткий кинжал, которым он не успел воспользоваться. В потайном кармане рукава — маленький глиняный шарик, запаянный с двух сторон.

Он сунул всё за пазуху, поднялся, сделал глубокий вдох и пошёл обратно во двор.

У костра его ждали.

Гуай Шао стоял, держа в руках Аншуй. Собака, прижавшись к его ногам, скалила зубы и тихо рычала, глядя в ту сторону, где скрылась женщина. Синь Хуа сидел на том же месте, но книга его валялась на земле. Лицо принца было белым. Эшэ стоял чуть в стороне.

Гуан Фэн вошёл в круг света, и Гуай Шао сделал шаг ему навстречу, но вдруг замер, вглядываясь.

— Ты ранен.

— Царапина, — Гуан Фэн коснулся скулы, поморщился. Лицо начало опухать, и каждый удар сердца отдавался в челюсти тупой болью. — Стрелок мёртв. Кто-то опередил меня.

— Кто? — спросил Синь Хуа, взявшись рукой за висок.

— Женщина. Хорошо владеет мечом. — Гуан Фэн сел на свободное место у костра, и только тогда позволил себе выдохнуть. — Она убила стрелка, когда я его допрашивал. Сказала передать... — он посмотрел на Синь Хуа, — ...чтобы вы не совали нос в то, что не ваше. Те, кто наняли стрелка, не остановятся. Если пойдём в поместья — не вернёмся.

— Она работает на того, кто жжёт дома? — спросил Гуай Шао.

— Не знаю. — Гуан Фэн потёр челюсть. — Но она знает, кто нанял стрелка. И знает про поместья.

Эшэ Лин, молчавший до этого, подошёл ближе.

— Что сказал стрелок, прежде чем она его убила?

— Сказал, что его нанял мужчина. Платит серебром. Сказал, что нужно убирать тех, кто роется в пепле. — Гуан Фэн помолчал. — Сказал, что принц — цель. Мы все — цели. Он не знал имени нанимателя. Получал приказы через записки.

— И женщина, — Эшэ смотрел на него пристально, — она пришла не за стрелком. Она пришла за нами. Или за тем, что он мог сказать.

— Она сказала, что его наниматель не любит, когда его люди разговаривают, — кивнул Гуан Фэн. — Но она не добивала его. Она ждала. Слушала, что он скажет. И убила только когда...

— Когда он сказал достаточно, — закончил Эшэ. — Или когда он собирался сказать то, что она не должна была услышать.

Синь Хуа поднялся.

— Значит, есть тот, кто жжёт дома. Тот, кто нанимает убийц, чтобы зачищать следы. И есть женщина, которая знает об этом и не хочет, чтобы мы вмешивались. — Он посмотрел на Гуан Фэна. — Ты видел её лицо?

— Нет. Капюшон скрывал. Только край скулы.

— Она сказала что-то ещё? Что-то, что могло бы указать, кто она?

Гуан Фэн задумался. Вспомнил: голос, спокойный, почти безразличный. Улыбку в темноте.

— Сказала, что есть вещи, которые не нужно трогать. И что вы ещё молоды и успеете это понять.

Синь Хуа усмехнулся:

— Значит, она меня жалеет.

— Она вас предупреждает, — поправил Гуан Фэн. — Или запугивает. Я не понял.

— Но она не убила тебя, — заметил Гуай Шао. — Могла. Убила стрелка, но не тебя. Это что-то значит.

— Значит, она не враг, — сказал Эшэ. — Или, по крайней мере, не хочет им быть. Пока.

Синь Хуа молчал, глядя в огонь. Пальцы его, лежащие на коленях, чуть заметно дрожали, но голос, когда он заговорил, был твёрдым.

— Мы уходим. Завтра на рассвете. К сгоревшему поместью.

— Ваше Высочество, — Гуан Фэн начал осторожно, — после того, что случилось, может быть...

— Нет, — Синь Хуа поднял руку. — Ты сам слышал. Кто-то жжёт дома. Кто-то убивает людей. Кто-то нанимает стрелков, чтобы зачищать следы. И если я, зная это, отвернусь, чем я буду отличаться от тех, кто смотрит сквозь пальцы? — Он помолчал. — К тому же, эта женщина не хотела, чтобы мы шли в поместья. Значит, там есть что-то, что она не хочет нам показывать. Или что-то, что её наниматель — или тот, кого она на самом деле слушается — хочет скрыть.

Эшэ, стоявший в тени, подал голос:

— Я думаю, что на этом поле играют больше двух сторон. Тот, кто жжёт дома и зачищает свидетелей — одна. Женщина, которая убила стрелка и предупредила нас — вторая. А мы, кажется, стали третьими, хотя не просились.

Синь Хуа кивнул медленно.

— Тогда нам нужно понять, кто есть кто. И единственный способ — пойти туда, куда нас не звали.

Он посмотрел на Гуан Фэна, потом на Эшэ, потом на Гуай Шао.

— Собирайтесь. Выезжаем утром. В поместье будем к полудню.

Гуай Шао кивнул, развернулся и пошёл к дому. Синь Хуа направился следом.

— Ты идёшь с нами? В поместье? — Спросил Гуан Фэн.

— Я сказал. Кто-то должен прикрывать вам спины. — Эшэ выдохнул и посмотрел в след уходящим.

Потом развернулся и пошёл к дому, но на пороге остановился.

— Гуан Фэн.

— Что?

— Ты хорошо дрался. Для человека, который только что получил по лицу гардой.

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

Стены помнят лица, но губы навсегда запечатаны. (壁藏千面，唇封万语，无人可诉。)

Небо над постоялым двором затянуло облаками. Гуан Фэн стоял на крыльце, опираясь плечом о деревянный столб, и смотрел, как седлают лошадей. Гуай Шао возился с подпругой, хмурясь и покусывая губу. Занятие, требовавшее всего двух рук, но он почему-то упорно пытался делать это одной, не выпуская из другой поводок своей собаки. Та сидела рядом, настороженно поводя ушами, и косилась на лошадей с тем особенным выражением, которое бывает у животных, чувствующих приближение чего-то недоброго.

Синь Хуа вышел последним.

На нём была дорожная одежда — чёрный ханьфу, подпоясанный кожаным ремнём, короткие сапоги для верховой езды, плащ, накинутый на плечи, но не застёгнутый. Он выглядел собранным, почти спокойным, и только пальцы, теребящие край рукава, выдавали внутреннее смятение.

Эшэ Лин появился с другой стороны двора, откуда-то из-за конюшни. На нём была всё та же золотая одежда, которую он носил последний месяц — выцветшая, штопаная на локтях, совершенно не приспособленная ни к дороге, ни к погоде. Гуан Фэн хотел было сказать что-то насчёт этого, но передумал. Второй Принц сам знал, что делает. Или не знал, но это было его дело.

— Лошади готовы, — Гуай Шао выпрямился, отряхивая руки. — Собаку берём?

— Берём, — сказал Синь Хуа. — Она может чуять то, чего не чуем мы.

Гуай Шао кивнул, помог собаке взобраться в корзину, притороченную к седлу. Та устроилась там с видом оскорблённого достоинства, положила морду на край и тяжко вздохнула.

Гуан Фэн усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Скула, распухшая за ночь, болела при любом движении лица. Он потрогал синяк кончиками пальцев, поморщился и полез в седло.

Они выехали, когда первые лучи солнца пробились сквозь облачную пелену. Ворота постоялого двора остались позади, и другая собака, лежавшая на крыльце, даже не подняла головы им вслед, будто знала, что они вернутся не скоро. Или что не вернутся вовсе.

Дорога на север была разбитой, пыльной, заросшей по краям высокой травой. Они ехали молча. Гуан Фэн впереди, прокладывая путь; за ним — Синь Хуа; потом Гуай Шао с собакой замыкали шествие, и рядом с ними, чуть поодаль, держался Эшэ — достаточно близко, чтобы успеть прикрыть, и достаточно далеко, чтобы никто не чувствовал его дыхания на своей шее.

Лес встретил их прохладой и запахом прелой листвы. Дорога сузилась, превратилась в тропу, петляющую между стволами. Ехать пришлось вереницей. Гуан Фэн то и дело оглядывался — проверял, все ли на месте, не отстал ли кто, не мелькнула ли между деревьями чужая тень.

Он думал о женщине в плаще. О том, как легко и чисто она убила стрелка. И о том, что она могла убить его, но не сделала этого.

«Почему?»

Она сказала, что не хочет его смерти. Сказала, чтобы он передал своему господину — не суйте нос в то, что не ваше. Но если она работает на того, кто жжёт дома и убивает свидетелей, зачем ей щадить кого-то из врагов? Зачем оставлять живого человека, который видел её, слышал её голос, мог запомнить что-то, что потом приведёт к ней?

«Значит, она не враг, — подумал Гуан Фэн. — Или враг, но такой, который играет в свою игру».

Он покосился на Эшэ, ехавшего сзади. Тот был непроницаем. От этой неясности было не по себе.

— Сколько ещё? — спросил Синь Хуа.

Гуан Фэн взглянул на небо. Солнце поднялось уже на высоту трёх ладоней, и тени под деревьями стали короче.

— Если верить словам того демона, поместье на дороге к старой мельнице. До мельницы отсюда около пятнадцати ли. Ещё час, не больше.

— Мельница старая, — подал голос Гуай Шао. — Я спрашивал о ней жильцов постоялого двора. Говорят, там никто не живёт уже лет десять. Вода ушла, колесо сгнило, и даже травы вокруг растут чахлые.

— Значит, поместье рядом с ней — тоже старое, — заметил Синь Хуа. — Или заброшенное. Интересно, кто в нём жил.

— Узнаем, — сказал Гуан Фэн.

Они выехали из леса на открытую местность. Дорога пошла вверх, на невысокий холм. Ветер здесь был сильнее, он трепал гривы лошадей, путал волосы, нёс с собой всё тот же запах гари.

А потом они увидели дым.

Сначала Гуан Фэн подумал, что это просто туман, поднимающийся от земли после ночной прохлады. Но дым был слишком густым, слишком чёрным для тумана. И пах он не сыростью, а горелым деревом, тлеющей тканью, от чего у Гуай Шао дёрнулась щека.

— Это там, — сказал Эшэ Лин, поправляя рукав.

Он уже вытащил саблю наполовину из ножен и замер, глядя вперёд, где между двух холмов угадывалась низина, затянутая дымовой завесой.

— Поместье?

— Да.

Они пришпорили лошадей.

Поместье было старым. Это стало понятно ещё издалека. Высокая каменная ограда, местами обвалившаяся, покрытая мхом и лишайником; ворота, с которых давно содрали медные кольца, прогнувшиеся крыши. Гуан Фэн увидел след пожара сразу: обугленные доски, чёрные пятна на камне, выгоревшая трава вокруг стен.

Кто-то поджёг это место, чтобы уничтожить улики, как было с поместьем Фяо.

Они спешились у ворот. Собака выпрыгнула из корзины первой, прижалась к ногам Гуай Шао и зарычала. Шерсть на её загривке встала дыбом.

— Там что-то есть, — сказал Гуай Шао, положив руку ей на голову. — Она чует.

— Что?

— Не знаю. Не хочет говорить.

— Собаки не говорят, — заметил Гуан Фэн.

— Говорят, — возразил Гуай Шао. — Просто не словами.

Синь Хуа первым вошёл во двор.

Здесь всё было в пепле. Каменные плиты, которыми был вымощен двор, почернели от копоти, и между ними пробивалась молодая трава. В центре двора стояло то, что когда-то было колодцем. Теперь от него остался только каменный круг, выложенный по краю, и обгоревшая деревянная балка, на которой висело ведро. Ведро оплавилось, и железные обручи, стягивавшие его, почернели от жара.

— Обыщите всё, — сказал Синь Хуа. — Ищите то, что могло уцелеть. Вещи, записки, любые следы.

Они разошлись.

Гуан Фэн пошёл в левое крыло — туда, где когда-то были жилые комнаты. Стены здесь ещё держались, но крыша провалилась. Солнечный свет падал сверху, выхватывая из темноты обгоревшие остатки мебели. Он прошёлся по комнатам, заглядывая в углы, переворачивая обугленные доски, но ничего не находил. Всё было сожжено слишком хорошо. Слишком тщательно.

В одной из комнат, которая, судя по всему, была когда-то спальней, он заметил нечто странное. На стене, над тем местом, где стояла кровать, сохранился кусок штукатурки — небольшой, размером с ладонь, и на нём что-то было нарисовано. Гуан Фэн подошёл ближе, прищурился.

Красная краска. Киноварь. Кто-то нанёс на стену знак. Круг, пересечённый двумя линиями, и внутри — ещё один круг, поменьше. Гуан Фэн никогда не видел ничего подобного. Он потрогал краску кончиком пальца. Она не осыпалась, не стёрлась.

— Ваше Высочество, — позвал он.

Синь Хуа пришёл не один. За ним вошёл Эшэ. Принц склонился над знаком, долго рассматривал его, потом покачал головой.

— Не знаю. Никогда такого не видел.

— Может, это метка? — предположил Гуан Фэн. — Те, кто поджигал, оставляют такие знаки?

— Зачем?

— Чтобы отмечать сделанное?

Синь Хуа покачал головой:

— Глупо. Если ты хочешь скрыть следы, ты не оставляешь на стене красную краску.

— Тогда, может, это не поджигатели. Может, кто-то, кто был здесь после.

— Тоже маловероятно. Зачем кому-то лезть в сгоревший дом и рисовать на стене круги?

Они переглянулись. Ответа не было.

В правом крыле Гуай Шао нашёл подвал.

Лестница в него уцелела — каменная, крутая, уводящая вниз, в темноту, пахнущую сыростью. От этого запаха собака, спустившаяся первой, чихнула и заскулила. Гуай Шао зажёг факел, который прихватил с собой, и шагнул вниз.

Подвал оказался большим — гораздо больше, чем можно было предположить, глядя на размеры дома. Сводчатый потолок, поддерживаемый каменными столбами, уходил в темноту.

Стены подвала были покрыты росписями.

Гуай Шао поднял факел выше, и свет выхватил из темноты лица — десятки, сотни лиц, нарисованных на камне. Они смотрели с разной высоты, с разной глубины, и у всех у них были закрыты глаза.

— Гуай Шао? — голос Гуан Фэна раздался сверху, с лестницы. — Ты там?

— Я здесь, — ответил Гуай Шао. — Иди сюда. И приведи остальных.

Они спустились все вместе. Собака осталась наверху. Отказалась идти дальше, уселась на верхней ступеньке и завыла тонко, жалобно, так, что у Гуай Шао заныло сердце.

— Что это? — спросил Синь Хуа, разглядывая стены.

— Не знаю, — ответил Гуай Шао. — Но это не просто рисунки. Кто-то хотел сохранить что-то важное.

Эшэ подошёл к одной из стен, поднял руку, но не коснулся камня. Его пальцы замерли в цуне от поверхности.

— Может, это семейное древо?

Синь Хуа подошёл к дальней стене, где роспись была особенно густой. Здесь лица накладывались на лица, и между ними почти не оставалось свободного места. Только в одном углу, в самом низу, у самого пола, был небольшой просвет — кусок голого камня, на котором кто-то выцарапал что-то остриём ножа.

Принц опустился на корточки, поднёс фонарь.

— Здесь дата, — сказал он. — И ещё что-то... «Шестой год правления Мо Сихэ...» — он замолчал, вглядываясь. — Дальше неразборчиво.

— Имя Сюхэ, — повторил Гуан Фэн. — Фамилия. Значит, это поместье принадлежало семье Мо?

— Или кому-то из них, — Синь Хуа поднялся. — Я слышал эту фамилию. В Пустоши есть несколько семей Мо, но ни одна из них не владела поместьем здесь. По крайней мере, не при моём отце.

— Может, они жили здесь давно, ещё до того, как Пустошь стала Пустошью? — предположил Гуай Шао. — До того, как здесь поселился Князь Пустоши?

— Возможно, — Синь Хуа отошёл от стены, ещё раз окинул взглядом росписи. — Нам нужно узнать больше. О семье Мо, об этом поместье, о том, что здесь произошло.

— Спросить у местных? — Гуан Фэн оглянулся на лестницу, где всё ещё сидела собака, тихо поскуливая. — Тех, кто живёт поблизости.

— Да. — Синь Хуа вздохнул и направился к выходу из подвала. — Но сначала — наружу. Здесь душно.

Они поднялись наверх, и свежий воздух, пахнущий гарью и травой, ударил в лицо, вымывая из лёгких подвальную сырость. Собака, как только Гуай Шао показался наверху, бросилась к нему, ткнулась носом в колено и замерла, дрожа всем телом.

— Бедная, — Гуай Шао погладил её по голове. — Ты чувствуешь то, чего не чувствуем мы. Прости.

— Деревня где-то рядом, — сказал Гуан Фэн, оглядывая холмы. — На востоке, за тем лесом. Я видел дым, когда мы подъезжали.

— Поехали, — решил Синь Хуа.

---

Деревня оказалась маленькой — дворов десять, не больше. Дома из серого камня, крытые тёсом, стояли тесной кучкой у подножия холма. Даже собаки здесь не лаяли. Только ветер гулял по пустым улицам, гоняя пыль и мусор.

Первым, кого они увидели, был старик, сидящий на лавке у крайнего дома. Старик грыз семечки и сплёвывал шелуху себе под ноги, и делал это с такой размеренной неторопливостью, будто у него в запасе была вечность.

— Добрый день, дядюшка, — сказал Гуан Фэн, подходя ближе и кланяясь. — Не подскажешь ли, как называется эта деревня?

Старик поднял на него глаза. Помолчал. Сплюнул шелуху.

— Никак, — сказал он наконец. — Не называется. Деревня и деревня.

— А кто здесь старейшина?

— Я.

— Могу ли я поговорить с вами?

— Говори.

Гуан Фэн присел на корточки перед стариком, стараясь быть на одном уровне с ним.

— Мы ищем информацию о поместье, что к северу отсюда, на дороге к старой мельнице. Кто в нём жил? Что там случилось?

Старик перестал грызть семечки. Рука его замерла на полпути ко рту, и в выцветших глазах мелькнуло что-то странное.

— Не знаю, — сказал он слишком быстро. — Ничего не знаю.

— Но поместье сожгли, — мягко возразил Гуан Фэн. — Совсем недавно. Дым ещё не выветрился. Ты должен был видеть его.

— Не видел, — старик отвёл взгляд. — Я плохо вижу. Старый уже. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю.

Он поднялся, опираясь на палку, и, не прощаясь, пошёл в дом. Дверь захлопнулась за ним с такой силой, что щепки посыпались с косяка.

Гуан Фэн переглянулся с остальными.

— Он знает, — сказал Эшэ Лин. — Но боится говорить.

— Кого? — спросил Гуай Шао.

— Тех, кто жжёт дома. Или тех, кто убивает свидетелей.

— А может, и того, и другого, — добавил Синь Хуа. — Старику есть что терять. У него в деревне, наверное, семья, внуки. Он не будет рисковать ради незнакомцев.

— Тогда мы не получим от него ничего, — Гуан Фэн вздохнул. — Нужно искать кого-то другого.

Они обошли всю деревню. Говорили с женщиной, которая сушила бельё на верёвке, но она, увидев их, поспешно сняла всё и унесла в дом, даже не ответив на приветствие. Говорили с мужчиной, который чинил телегу у ворот, — тот долго смотрел на них исподлобья, потом сказал: «Уезжайте, пока целы», и больше не проронил ни слова. Говорили с мальчишкой, игравшим в пыли у дороги, но он только таращил глаза и молчал, и мать, выбежавшая из дома, схватила его за руку и уволокла внутрь, хлопнув дверью.

Никто не хотел говорить.

Никто ничего не знал.

Никто ничего не видел.

К вечеру они вернулись к поместью, разбили лагерь за его стенами, укрывшись от ветра. Костер развели из обгорелых досок — других дров поблизости не было, — и сидели вокруг него, усталые, голодные и раздражённые.

— Это бесполезно, — сказал Гуан Фэн, помешивая угли. — Они боятся. И мы ничего не сможем с этим сделать, пока не поймём, чего именно они боятся.

— Или кого, — поправил Эшэ Лин. — Я думаю, здесь не просто банда поджигателей. Здесь что-то большее. Тот, кто жжёт дома, имеет власть.

— Или он дал им понять, что молчание — единственный способ выжить, — добавил Синь Хуа. — В этом есть своя логика. Если ты убьёшь всех, кто что-то знает, то не останется никого, кто мог бы рассказать. Но если ты оставишь в живых достаточно людей, чтобы они распространяли страх... — он замолчал, глядя в огонь. — Страх — лучшее оружие. Он работает даже тогда, когда тебя нет рядом.

— Давайте спать.

---

Утро пришло с туманом. Он затянул низину, в которой стояло поместье, и даже ближайшие холмы растворились в его молочной пелене. Костёр догорел, оставив после себя кучку золы и несколько тлеющих углей, которые шипели на утренней росе.

Гуай Шао проснулся первым. Собака лежала рядом, свернувшись клубком, и её бока мерно вздымались во сне. Но когда он положил руку ей на загривок, она открыла глаза и посмотрела на него.

— Что ты видела? — тихо спросил Гуай Шао.

Собака приподняла голову, лизнула его в щёку и тихо заскулила. Потом встала, потянулась, зевнула и побежала к краю лагеря, к той стороне, где за туманом угадывалась дорога на восток. Она пробежала несколько шагов, остановилась, оглянулась на Гуай Шао и залаяла:

— Она зовёт нас, — сказал Гуай Шао, поднимаясь. — Она что-то нашла.

Они пошли за собакой.

Туман рассеивался медленно. Сначала они увидели тропинку под ногами, потом кусты по краям, потом деревья, стоящие вдоль дороги. Собака бежала впереди, иногда останавливаясь, чтобы принюхаться, иногда оглядываясь, чтобы убедиться, что они не отстали.

Через полчаса они вышли к небольшому оврагу, на дне которого, у ручья, стоял дом. Не поместье, а обычный крестьянский дом, сложенный из тёсаного камня, с соломенной крышей. Из трубы шёл дым, тонкий, почти невидимый в утреннем свете.

Собака подбежала к двери, села и залаяла.

Дверь открылась.

На пороге стояла женщина. Молодая, лет двадцати пяти, с тёмными волосами, собранными в пучок, и лицом, которое не было красивым, но было запоминающимся — острые скулы, широко посаженные глаза, тонкие губы, сжатые в нитку. Она была одета в простую крестьянскую одежду — серую юбку, выцветший хань-и, фартук, испачканный соусами. На руках её были свежие царапины, и Гуан Фэн заметил, что одна из них ещё кровоточит.

— Вам чего?

— Мы ищем информацию о поместье к северу отсюда, — сказал Гуан Фэн, кланяясь. — Ты не подскажешь ли нам...

— Нет, — женщина перебила его резко. — Ничего не подскажу. Уходите.

Она уже хотела захлопнуть дверь, но Гуай Шао шагнул вперёд.

— Пожалуйста, — сказал он тихо. — Мы не причиним тебе вреда. Мы просто хотим понять, что там произошло. Люди гибнут. Дома горят. Если мы не узнаем правду, это будет продолжаться.

Женщина замерла. Взгляд её скользнул по лицу принца — молодого, бледного, с тёмными кругами под глазами от бессонной ночи, — и что-то в этом взгляде изменилось.

— Те, кто приходил до вас, тоже хотели помочь. И где они теперь? — Она покачала головой. — Уходите, пока можете. И не возвращайтесь.

— Кто приходил до нас? — спросил Эшэ.

Женщина посмотрела на него. И снова что-то дрогнуло в её лице.

— Люди, — сказала она наконец. — Разные. Сначала один. Потом двое. Потом четверо. Они спрашивали о поместье. О семье Ли. О том, что там случилось. А потом... — она замолчала, облизнула губы. — Потом их нашли мёртвыми. На дороге. У всех стрелы в головах.

— Семье Ли? Но поместье принадлежало семье Мо. — Удивлённо заметил Гуай Шао.

— Когда это было?

— Месяц назад. Может, больше. Я не считаю.

Синь Хуа выдохнул.

— А ты? — спросил он. — Почему ты жива? Ты же говоришь с нами. Ты знаешь что-то, что знали они. Почему тебя не убили?

Женщина усмехнулась.

— Потому что я уже мёртвая, — сказала она. — Я ушла из деревни, когда начались пожары. Живу здесь одна. Никто не знает, что я ещё дышу. И если вы уйдёте сейчас и никому не скажете, что видели меня, я, может быть, проживу ещё немного.

— Но ты знаешь, что случилось в поместье? — не отступал принц.

Женщина долго смотрела на него. Потом вздохнула.

— Знаю, — сказала она. — Но рассказывать буду не здесь. Войдите.

Внутри дом оказался чистым, но бедным. Печь, стол, три табурета и стол. На полках — глиняные горшки, деревянные ложки, связка сушёных трав. Ничего лишнего. Женщина поставила на стол миску с рисом, кувшин с водой и села напротив Синь Хуа, сложив руки на груди.

— Зовите меня Ай, — сказала она. — Этого достаточно.

— Ай, ты работала в поместье?

— Да. Служанкой. Пять лет. — Она взяла руками рис, но есть не стала — просто мяла его в пальцах, глядя куда-то в сторону. — Семья Ли была старой. Очень старой. Они жили здесь ещё со времён начала правления Князя Пустоши.

— Они были приближëнными двора? — спросил Гуан Фэн.

Ай покачала головой.

— Не знаю. Никто не знал. Они не говорили о себе. Жили тихо, незаметно. Старый господин Ли, его жена, два сына и дочь. Старший сын уехал куда-то на север, не вернулся. Младший остался, женился на девушке из соседней деревни. Дочь выдали замуж за купца из города У. Обычная семья. Ничего особенного.

— Было ли что-то особенное в их поведении?

Ай посмотрела на него долгим взглядом.

— Было, — кивнула она. — В подвале. Я не знаю, что именно. Никто не знал. Туда никому не разрешали входить. Даже членам семьи. Только старый господин Ли и его жена. Они спускались туда каждый вечер, перед закатом, и оставались там до полуночи. Иногда я слышала голоса и слезы.

— И ты никогда не спускалась туда? — спросил Гуай Шао.

— Нет. Боялась.

— Что-то ещё? — спросил Синь Хуа.

— Потом начались пожары, — голос Ай стал тише. — Сначала в соседних деревнях. Горели дома. Люди пропадали. Никто не знал, кто это делает. Потом пришли к нам. Ночью. Я спала на кухне, у печи, и проснулась от того, что кто-то кричал. Выбежала во двор — всё горело. Главный дом, хранилища, конюшня. Всё. Я побежала к воротам, но кто-то схватил меня за руку. Старая госпожа. Её лицо было в копоти, платье горело, но она не обращала на это внимания. «Беги, — сказала она. — Скажи, что они не должны...» — Ай замолчала, сжала губы так, что они побелели.

— Не должны что? — уточнил Эшэ.

— Не должны открывать, — выдохнула Ай. — Я не расслышала. Крыша рухнула, и старая госпожа оттолкнула меня к воротам. Я упала, ударилась головой о камень, и когда очнулась, было уже утро. Поместье догорало. Старой госпожи не было. Никого не было. Только пепел и дым.

— И подвал? — спросил Гуан Фэн. — Ты проверяла?

— Нет. Я боялась. Я ушла в лес, потом нашла этот дом, поселилась здесь. — Ай опустила глаза. — И каждый день с тех пор я спрашиваю себя, правильно ли поступила. Может, я должна была вернуться. Может, там, в подвале, было что-то, что могло всё объяснить. Но я боюсь смерти.

Ай подняла на него глаза. В них стояли слёзы.

— Ты можешь рассказать нам, кто ещё приходил с вопросами. Те люди, которых убили. Ты помнишь их?

— Помню, — Ай вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Первым был мужчина. Молодой, в хорошей одежде. Сказал, что ищет артефакты для своего хозяина. Я рассказала ему то же, что и вам. Он ушёл, а через три дня его нашли мёртвым на дороге в город У.

— Кто нанял убийц? — спросил Гуан Фэн. — У тебя есть догадки?

— Нет. Но я знаю, что те, кто жжёт дома, не простые разбойники. У них есть оружие, есть люди, есть деньги. И они очень хорошо знают, что ищут. — Ай помолчала. — Я думаю, они нашли что-то в поместье.

— Что?

— Не знаю. Но я слышала, как они говорили между собой. Однажды я подошла к поместью ночью — хотела посмотреть, не осталось ли там чего-то, что я могла бы продать, чтобы выжить. И увидела их. Трое. В чёрном. Они стояли у ворот и смотрели на запад. «Мы должны найти это. Он будет в ярости, если не выполним приказ».

Синь Хуа молчал, обдумывая услышанное.

— Спасибо. Ты помогла нам больше, чем можешь себе представить. — Гуай Шао медленно поклонился.

— Я ничего не сделала, — она тоже поднялась. — Просто рассказала то, что знаю.

— Иногда этого достаточно, — сказал принц. — Мы уйдём. И никому не скажем, что видели тебя.

— Будьте осторожны, — сказала она. — Эти люди не остановятся. Они будут убивать до тех пор, пока не получат то, что ищут.

— Да.

---

Они вернулись к поместью, когда солнце уже стояло высоко.

— Что будем делать? — спросил Гуан Фэн, присаживаясь на обгоревшее бревно.

— Искать, — ответил Синь Хуа. — В подвале. Мы не спустились туда до конца в прошлый раз. Может быть, там есть что-то, что Ай не видела. Или что-то, что те, кто жёг поместье, пропустили.

Они спустились в подвал снова. Свет фонарей вырывал из темноты всё те же лица на стенах, всё те же линии. Гуан Фэн прошёл в самый дальний угол, туда, куда не доходил свет в прошлый раз, и там, у самой стены, на полу, он увидел деревянную крышку.

Крышка была старой. И лежала на полу, вровень с каменными плитами, так что заметить его можно было, только если специально искать. Гуан Фэн опустился на колени, провёл пальцами по щелям между досками.

— Здесь есть что-то, — сказал он. — Ещё один уровень.

Они подняли крышку. Под ней была темнота. Синь Хуа опустил фонарь вниз. Свет упал на каменные ступени, уходящие вглубь.

— Я спущусь первым, — сказал Эшэ Лин, желая шаг к приходу вниз.

Он не ждал разрешения. Просто шагнул вниз, и через мгновение его голос донёсся снизу:

— Здесь безопасно. Идите.

Они спустились все. Второй подвал оказался меньше первого — квадратная комната, вырубленная прямо в глине, с низким потолком, на котором кто-то нарисовал дворцы и облака.

На столе что-то лежало, прикрытое сверху. Ткань истлела от времени. Когда Гуан Фэн осторожно снял ткань, под ней оказалась вещь, которую он не мог узнать. Это был кусок металла — тёмного, почти чёрного, с вкраплениями чего-то, что светилось тусклым золотым светом. Формой он напоминал осколок зеркала, но был слишком толстым для зеркала, слишком тяжёлым. И когда Гуан Фэн взял его в руки, он почувствовал, как холодный жар пробежал по пальцам, вверх по руке, к плечу, к сердцу.

— Что это? — спросил он.

Никто не ответил.

Эшэ подошёл ближе, взял вещь из рук Гуан Фэна, повертел, поднося к свету.

— Не знаю, — сказал он. — Но в нём огромное скопление ци.

— Артефакт? — спросил Синь Хуа.

— Да. Но я никогда не видел ничего подобного.

Гуан Фэн оглядел комнату. Кроме стола и этого осколка, здесь ничего не было. Ни записей, ни свитков, ни других вещей.

— Возьмём с собой, — решил Синь Хуа. — Может быть, это и есть то, что они ищут.

Эшэ завернул осколок в кусок ткани, который нашёл в углу, и сунул за пазуху. Когда он это делал, Гуан Фэн заметил, как на мгновение его лицо исказилось.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да, — ответил он слишком быстро. — Всё нормально.

Они поднялись наверх, закрыли крышку. Гуан Фэн, прежде чем выйти из подвала, ещё раз оглянулся на лица на стены. И ему смутно почудилось, что тоже самое он видел в том храме, но там были сотни имён, а здесь наоборот сотни лиц. Значит это всё связано.

Группа отправилась на ночлег.

Расстались, чтобы каждый нёс свою тьму в одиночку.(分道各负暗，独行向深渊，不相送。)

На следующий день группа разделилась. Этот раскол пах не обидой, а горьким, выстраданным принятием. Они спорили с утра до того часа, когда солнце перестало жечь макушку, а начало медленно сползать за гребни дальних гор. Голоса то взлетали, то падали. Синь Хуа предлагал идти вместе — так безопаснее, надёжнее, так он мог бы видеть Эшэ перед собой и не думать о худшем. Но Эшэ Лин настоял на своём. И настоял так, как умел только он — с той ледяной, почти оскорбительной вежливостью, за которой пряталась бездна.

— Одному мне будет работать спокойней, — сказал он, поправляя на поясе ножны. — И скрытней. Тень одного человека легче проглотить темноте, чем тень двоих.

Синь Хуа тогда долго смотрел на него — в упор, не моргая, словно пытался прочитать что-то между строк, написанных на лице Второго Принца. Эшэ выдержал этот взгляд, но внутри у него всё перевернулось.

— Хорошо.

Эшэ лишь кивнул.

Хоть Синь Хуа и не показывал вида, его периодически мучали сны. Те самые сны, в которых не было ни красок, ни звуков, но была боль — настолько острая, что он просыпался с мокрыми от пота волосами и чувством, будто по его внутренностям прошлись ржавым ножом. Тот день у Герцога Не. Запах крови, смешанный с ароматом османтуса. Крик, который он запомнил навечно. И обезумевшие глаза.

Он никому об этом не рассказывал. Даже себе не позволял думать слишком долго. Наутро он всегда надевал маску спокойствия и шёл дальше.

К этому часу они уже знали достаточно, чтобы чувствовать, что где-то прячется кукловод

Кто-то систематически жёг поместья. Но не все подряд, а выборочно. И вычёркивал имена одно за другим. В сожжённых усадьбах мелкие демоны и отбросы Пустоши находили хлам, который позже перепродавали на чёрных рынках. И — самое любопытное — точно такие же вещи можно было найти у лавочников в соседних поселениях.

Они знали об именах на стенах храма. Том самом, что стоял недалеко от поместья Фяо Имён было много. Некоторые вырезаны глубоко, будто писали в приступе ярости, другие — царапали дрожащей рукой, словно человек умирал прямо во время письма.

И знали о поместье Ли. О том странном, молчаливом особняке, в подвале которого нашли запись: «Шестой год правления Мо Сихэ». Датировка, не имеющая смысла, и ия, которое никто не знал.

Самое же странное, самое пугающее заключалось в другом.

Князь Пустоши никак не реагировал.

Даже Герцоги — эти старые лисы, которые чуяли выгоду за три ли и бросали свои армии на любое шевеление в подвластных землях, — и те молчали. Никто не посылал людей. Никто не проводил дознаний. Никто не требовал отчётов.

— Неужели это третья сторона? — вслух подумал однажды Синь Хуа, сидя у костра и помешивая палкой угли. — Настолько сильная, что даже правители не хотят с ней связываться?

Всё было очень странно. Пустошь жила своей жестокой, но предсказуемой жизнью. А тут — словно кто-то взял привычную картину и перевернул вверх дном, и теперь тени падали туда, где раньше был свет, а свет — туда, где должна была быть тьма.

---

Пока Синь Хуа разбирался с одними нитями, Эшэ тянул другие — и часто они оказывались колючими.

За время поисков он нашёл ещё одного человека.

Тот сидел у обочины дороги, перебирая чётки из высушенных ягод, и бормотал что-то себе под нос. Эшэ присел рядом — не из жалости, а по тому самому чутью, которое не раз спасало ему жизнь в прошлом. Человек поднял глаза. Глаза были белые, выжженные, но смотрели они так, будто видели больше, чем все зрячие вместе взятые.

— Война идёт Большая война. Но вы не готовы. Никто не готов.

Эшэ тогда невольно окунулся в прошлое. Перед глазами встали дети из тоннеля. Те самые, что прятались у меча «Пламя заката». Их лица — грязные, худые, с глазами, в которых не осталось ни капли детства. Они тоже говорили о войне. Тогда Эшэ подумал: просто бред, просто страх, просто отголоски старых легенд. Но сейчас, услышав то же самое от другого, совершенно не связанного с теми детьми человека, он почувствовал, как по спине пробежал холод.

Если эта война была — почему о ней никто не знает? Такое не прячут. Такое въедается в землю, в память, в кости. Если будет — то почему не видно тех, кто в ней будет участвовать? Где армии? Где паника, которая всегда плодится перед большими бедами, как черви на падали?

Или, может, они говорили о разном? Может, каждый вкладывал в слово «война» своё — кто воспоминание, кто страх, кто надежду на скорый конец?

Эшэ тогда ничего не ответил слепцу. Просто оставил ему монету и ушёл. Но внутри засело предчувствие, и с каждым днём оно ныло всё сильнее.

Дело бы пошло куда быстрее, если бы они передали его в императорский двор. Там есть архивы, там есть знающие люди, там есть сила, способная раздавить любую тайну. Но Синь Хуа настоял на своём — твёрдо, как настоящий Наследный Принц, привыкший, чтобы его слово было последним.

— Я сам хочу во всём разобраться Не потому, что не доверяю другим. А потому, что должен.

Эшэ Лин не горел желанием возвращаться в родные стены. Дворец Князя Пустоши для него давно перестал быть домом. Теперь это была просто декорация — красивая, холодная, полная теней и смерти.

Оставшись один, он почувствовал себя... странно.

На удивление, довольно счастливо.

Это было не то счастье, которое описывают в книгах — со звоном колокольчиков, запахом персиковых цветов и щебетом птиц. Нет. Это была тихая, почти аскетичная радость человека, которому не нужно ничего играть. Никто не смотрит на него с надеждой. Никто не ждёт подвига или предательства. Просто он, его меч, его мысли и разбросанные по Пустоши загадки.

Он пытался не вспоминать, что было до.

Как всё это произошло. Каким был Синь Хуа до. До того, как в их жизни появился яд, до того, как стёрлись границы между защитой и нападением, между долгом и желанием, между «нельзя» и «плевать».

Для себя Эшэ решил: эта история давно закончена. И в ней стоит точка. Толстая, жирная, как капля туши, упавшая на свиток.

Теперь он просто телохранитель. Каким и был в их первый поход, когда они ещё не знали друг друга, когда между ними лежали не месяцы обид, а просто расстояние и недоверие. Эта мысль его успокаивала. Она работала лучше любого лекарства, потому что не давала сердцу раскачиваться на волнах «а что, если».

В любом случае, он сам не остановил Синь Хуа. Сам. Да, совершил это под действием яда, да, в безумии, которое застилало глаза красной пеленой. Но яд не придумывает желания — он только снимает оковы с того, что уже есть. И Эшэ знал это. Знал и принимал. Как принимает меч свой вес, как принимает дождь мокрую землю.

В память о том человеке — о том, кем Синь Хуа был до случившегося, о коротком миге счастья, когда они сидели на камне и смотрели на луну, а ветер играл с их волосами, — он был готов просто быть полезным. Не другом. Не возлюбленным. Даже не союзником. Просто инструментом. Верным, острым, молчаливым.

Это намного лучше, чем видеть ненависть в его глазах. Ненависть он вынесет. Но вот равнодушие, смешанное с вежливым презрением? Это он уже пробовал. Не понравилось.

Эшэ не искал смерти сам. Он никогда не был из тех, кто бросается на мечи, чтобы проверить, насколько сильно болит. Он всегда знал: если и умрёт, то только по воле Судьбы. А Судьба — крайне непредсказуемая вещь. Она может ударить там, где ждёшь награды, и подарить цветок там, где готовился к удару. Не с ней нужно бороться. С ней нужно танцевать. Медленно, осторожно, не наступая на ноги.

За эти два месяца одиночного расследования Эшэ удалось узнать многое. Каждый новый факт ложился на предыдущий. И постепенно из хаоса начинала вырисовываться стена. Пока ещё кривая, с трещинами, но стена.

Все дома, которые были сожжены — без исключения — в той или иной степени были друг с другом знакомы. Не дружили, нет. В среде аристократии Пустоши дружба — роскошь, которую редко кто может себе позволить. Но они знали друг о друге. Встречались на приёмах. Заключали сделки. Делили рабов.

Практически все они содержали под своей сенью рабов.

Это было неудивительно. Пустошь держится на рабском труде, как старый дом на гнилых сваях. Удивительным было другое: рабов этих никто никогда не видел. Ни соседи, ни слуги, ни случайные гости. Их не выводили в сад, не заставляли прислуживать за столом, не показывали как трофеи.

Они содержались и работали десятилетиями под землёй.

Подземелья поместий — это не камеры пыток, хотя и они там были. Это целые миры. Лабиринты коридоров, комнат, складов, мастерских. И там жили люди, о существовании которых не знал никто снаружи. Никаких родственников, ищущих их, не было. Никто не подавал жалоб. Никто не спрашивал: «А где мой отец?», «А где моя сестра?»

Будто их и не существовало вовсе. Будто они родились уже рабами, в этих подземельях, и должны были там же умереть.

Один человек — бывший слуга, выживший после пожара, — однажды рассказал Эшэ удивительную вещь. Он был пьян, и язык его развязался, как пояс у танцовщицы после долгого вечера.

— Однажды я спустился туда, — прошептал он, косясь по сторонам, будто боялся, что стены имеют уши. — Не по своей воле. Меня послали передать еду. Кухня перепутала, а наказания за ошибки у нас были... жестокие. Я спустился. И увидел их.

— Кого? — спросил Эшэ, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжалось.

— Людей. Они выглядели как рабы. Грязные, худые, в рванье. Но речи их... — он замолчал, почесал затылок, потом продолжил: — Слишком сложны для простого люда. Они говорили о вещах, которых я не понимал. О техниках, о медитации, о каких-то высших сферах. «Возможно, это заклинатели человеческого мира», — подумал я тогда.

Эшэ нахмурился. Заклинатели человеческого мира не могут просто так оказаться в Пустоши, да ещё в рабстве. Это нарушало все договоры, все границы, все законы.

— Но от них исходила незнакомая ци, — продолжал слуга. — То появлялась, то исчезала. Как огонь в ветреную погоду. Ничего узнать толком у них не удалось. Я спросил: «Почему вы здесь?» Никто не ответил. Только один старик поднял голову и сказал: «Эта война давно проиграна».

— Какую войну? — спросил Эшэ, но слуга только пожал плечами.

— Я не знаю, господин. Я тогда испугался и убежал. А на следующий день поместье сгорело. Всех рабов убили. Или они сами... не знаю. Я один выжил, потому что меня послали в город за покупками.

После этого разговора Эшэ долго не мог уснуть. «Война проиграна» — те же слова, что и у детей, и у слепца. Словно кто-то раз за разом говорил одно и то же, надеясь, что наконец найдётся тот, кто её услышит.

В одном месте — в старом, полуразрушенном поместье на границе земель Герцога Бэй — Эшэ нашёл массовое захоронение. Оно было спрятано в овражке, заросшем диким шиповником. Земля была рыхлой — слишком рыхлой, словно её перекапывали не раз и не два. Эшэ копал руками настолько быстро, на сколько мог.

Труп, который он нашёл первым, был в дорогой одежде, но рваной. Не просто изношенной — разодранной в клочья, будто человек дрался за свою жизнь с десятком тигров. Шёлк, расшитый золотыми нитями, висел на истлевших плечах. У Эшэ возникло ощущение, что этот человек ходил в ней десятилетиями. Не менял. Не стирал. Просто носил, пока ткань не начала распадаться на волокна.

Он перевернул тело. Лица почти не осталось — только кости да несколько лоскутков кожи. Но на запястье был браслет.

«Эти люди — те самые рабы из подземелий — скорее всего, очень сильные заклинатели. Возможно, из легендарных школ, чьи имена сейчас пылятся в архивах. Но кто-то лишил их сил. Не убил, что было бы милосердно. Высушил их даньтянь, запечатал меридианы, заковал ци. А потом закинул в Пустошь, во служение влиятельным домам, где они работали десятилетиями.»

И теперь появился тот, кто за это мстит. Кто жжёт поместья, убивает хозяев, освобождает — или добивает — тех, кто слишком долго страдал.

Возможно, это родственники. Дети, которые выросли и узнали правду. Или ученики из людских школ, которые не простили унижения своих учителей.

Оставался один вопрос.

Почему их преследовали те девушки?

Эшэ вспомнил ту ночь. Они не нападали первыми. Они просто шли следом, держась в тени, не приближаясь, но и не отставая.

И почему они не убили? На Синь Хуа напал стрелок — тот самый, который стрелял без промаха. Он не захотел оставлять свидетелей. Он целился в голову, в сердце, в те места, откуда не встают. Но девушки... Они могли. У них была сила. Но они не использовали её. Только смотрели. Только шли следом.

Могли ли они знать, что перед ними два Принца Пустоши?

Могли. Но даже если знали — зачем им это? Война с Князем Пустоши — самоубийство. Даже самый сильный мститель не пойдёт на такое без подготовки. А эти девушки не выглядели как подготовленная армия. Они выглядели, как те, кто сторожит границу, но не переступает её.

От раздумий у Эшэ разболелась голова. Боль пульсировала в висках. Он потёр переносицу, вздохнул и решил, что думать — это хорошо, но думать без новых фактов — это топтание на месте.

Несколько раз ему приходилось втираться в доверие хозяевам поместий. Прикидываться слугой — низким, незаметным, тем, кто смотрит в пол и не задаёт вопросов. Он работал в конюшнях, на кухнях, в прачечных. Выслушивал сплетни, запоминал лица, искал закономерности.

И выслеживал тех, кто жжёт.

Но эти люди — поджигатели, или кто там был за этим — каждый раз нападали с новой изощрённостью. Словно учились на своих ошибках. Словно их вела не ярость, а холодный, расчётливый ум.

А когда Эшэ приходил в себя — а приходил он всегда в себя, потому что он Второй Принц, его не так легко убить, — то ничего не помнил вообще. Ни лица. Ни голоса. Ни оружия. Только пепел вокруг и запах гари в волосах.

И самое удивительное, самое обидное: его никогда не трогали. Не связывали. Не пытали. Не затыкали рот. Он просто просыпался на пепелище, как просыпается ребёнок в своей кроватке после долгого сна. Значит, противник точно знал, кто он. Знал, но не боялся. Не уважал. Просто оставлял в живых, как оставляют в живых муху, которая слишком мала, чтобы её убивать.

Эшэ бесился. Но бешенство не мешало ему думать — наоборот, оно затачивало мысли. И добавляло азарта.

На четвёртый раз ему повезло. Или не повезло — смотря как посмотреть.

Он напал на группу демонов, которые готовились пойти к Князю Пустоши. Они сидели в низине, у ручья, прячась среди ив, чьи ветви свисали до самой воды. Их было около тридцати — разных, но объединённых одной целью. Эшэ пробрался в их лагерь незаметно. Это было нетрудно, потому что демоны были возбуждены, говорили громко, жестикулировали, и никто не смотрел по сторонам.

Он узнал: они выступают на рассвете. У них есть послание. Они хотят лично передать его Князю Пустоши. О чём послание — никто не говорил вслух, но Эшэ прочитал по их лицам.

На рассвете их встретила осада.

Эшэ не понял, откуда пришли стрелки. Они просто появились. Группа из двадцати пяти элитных солдат Князя Пустоши. Он узнал их по стилю боя: резкие, экономные движения, никакой лишней красоты, только смерть. Они били на поражение. Они не брали пленных.

Никто из демонов даже не успел сказать, что они хотели. Даже крикнуть. Даже поднять оружие как следует.

Бойня длилась не дольше, чем заваривается чай.

Эшэ Лин, стоя посреди поля трупов, где кровь смешивалась с утренней росой, а отрубленные пальцы лежали вперемешку с полевыми цветами, заорал во всю глотку.

— Они хотели аудиенции Князя Пустоши! А вы их убили! Зачем?! Почему отец ничего не предпринимает?!

— Гвардия Князя не ждёт приказов — она просто уничтожает любую угрозу. Даже ту, о которой он сам не знает.

Один из солдат — командир, судя по нашивкам на вороте, — опустил меч и повернулся к Принцу.

— Они хотели напасть на Владыку Пустоши, — пояснил он. Голос у него был низкий, ровный, без тени сомнения. — Второй Принц, видеть Вас в рядах этих отступников — большое удивление. Владыка Пустоши отдал эти земли во владения Герцогам. Защищать их и устанавливать порядок — их забота. Герцог Бэй ведёт расследование уже много месяцев, но так и не нашёл убийц. — Солдат сделал паузу, будто взвешивал слова. — Второй Принц, мне что-нибудь передать Владыке?

Эшэ Лин сжал кулаки. Он хотел сказать много чего. Такого, от чего у этого солдата заложило бы уши. Но он был Принцем. И Принцы не теряют лица перед простыми воинами.

— Передай, что Наследный Принц в полной безопасности, — сказал он, чеканя каждое слово. — И эти пожары и убийства его не затронут.

Мужчина поклонился — ровно настолько, насколько требовал этикет. Группа вскочила на лошадей и удалилась, подняв облако пыли.

Эшэ Лин уже хотел уходить. Идти обратно к Синь Хуа, докладывать, думать дальше. Но тут из-под груды обломков — сгоревших балок, битой черепицы, кусков дерева — встала фигура.

Демон был весь в крови, но жив. Он шатался, но стоял. В руке его была доска.

Эшэ не успел среагировать. Удар пришёлся по правой руке — туда, где у него не было защиты, потому что он расслабился на долю мгновения.

Он услышал хруст.

И не понял, что это хрустнуло: доска или его кость. Понял только через секунду, когда боль взорвалась в предплечье и пошла вверх, к плечу, к шее, к голове.

— Ты! — закричал демон. Глаза его налились кровью, рот искривился в оскале. — Сын Князя Пустоши! Ты втёрся к нам в доверие, чтобы донести всё своему отцу! Таких червей нужно убивать сразу!

Эшэ Лин стиснул зубы. Боль была дикой, но он не позволил себе ни звука. Только выпрямился — насколько мог, только посмотрел на демона сверху вниз, как смотрят на бешеную собаку, которую жалко, но которую всё равно придётся прирезать.

— Я не причастен к делам своего отца, — сказал он ровно. — Если хочешь остановить это — лучше скажи, что ты знаешь.

— Ты!

Демон открыл рот. Возможно, хотел сказать что-то важное. Возможно, просто выругаться. Он никогда не узнает этого, потому что в его лоб — ровно между бровей — влетел кинжал.

Металл вошёл в кость с противным чавкающим звуком. Демон замер. Его глаза расширились — сначала от удивления, потом от узнавания. И погасли.

Он рухнул на спину.

Эшэ обернулся.

И увидел фигуру в чёрном. Девушка в плаще с капюшоном, надвинутым так низко, что виден был только подбородок. Она стояла на краю поляны, и в её руке уже был второй кинжал — наготове.

Эшэ узнал её. Та самая, что преследовала их с Синь Хуа. Та самая, от которой у него внутри всё переворачивалось смесью злости и странного, неуместного любопытства.

Она уже знатно его раздражала.

Он сорвался с места, не смотря на сломанную руку. Боль пульсировала в такт шагам, но он привык к боли. За годы в Пустоши она стала его постоянной спутницей, как тень или как меч. Он бежал быстро, почти летел над землёй, но девушка бежала быстрее. Она не оборачивалась, не петляла, просто уходила вперёд.

Погоня длилась полчаса. Полчаса, в течение которых Эшэ успел проклясть всё на свете. И свою сломанную руку, и свою гордость, которая не позволила позвать на помощь, и эту чёртову девушку, которая двигалась так, будто знала каждый камень, каждую кочку, каждую яму на этой проклятой земле.

В пылу погони он не увидел края оврага.

Эшэ успел подумать: «Как глупо», — а потом мир взорвался болью, и наступила темнота.

В своём доме она не боится даже Принца.(陋室女不惧，王血染榻前，自煮药。)

Почти стемнело. По краю оврага шла девушка. Она ходила здесь сотни раз — бесшумно, не глядя под ноги, потому что знала каждый камень, каждый корень, каждую рытвину на этой тропе. Луны не было, но глаза уже привыкли к темноте за полгода одиночества в лесу. Она возвращалась с дальней поляны, где собирала горькую траву — ту, что хоть как-то держала брата на ногах.

Запах крови она учуяла первой.

Остановилась, принюхалась. Ветер тянул со стороны оврага, и вместе с запахом прелой листвы и гнилой глины приносил запах железа

Она могла пройти мимо. В Пустоши каждый день кто-то умирает. Если принюхиваться к каждому трупу, можно сойти с ума. Она уже давно научилась не обращать внимания.

Но ноги сами понесли её к оврагу.

Она не знала, зачем. Может, из глупого любопытства. Может, потому что сегодняшняя ночь была слишком тихой, а тишина в Пустоши всегда хуже любого шума. А может, потому что запах крови был слишком… человеческим. Не тем сладковато-тошнотворным, что идёт от демонов или тварей, а тем, от которого внутри всё переворачивается, потому что он — свой.

Она остановилась на краю.

Внизу, на дне оврага кто-то лежал. Она не могла разглядеть лица — только тёмное пятно на серой глине, неестественно вывернутую руку, ногу, поджатую под странным углом. Человек не двигался.

Девушка спустилась вниз.

Она делала это быстро, но осторожно — переступая с камня на камень, обходя корни, которые лезли из стен оврага. На дне было сыро, пахло гнилью и чем-то ещё, что заставило её поморщиться. Она опустилась на корточки рядом с телом.

Мужчина. Молодой. Лицо бледное, в кровоподтёках, но чистое — без шрамов, без оспин, без той грубой обветренности, что бывает у тех, кто живёт в Пустоши годами. Одежда дорогая, но старая, выцветшая. Шёлк, расшитый золотыми нитями, висел на плечах лохмотьями, пропитанный кровью и грязью.

Она перевела взгляд на руку. Правая была вывернута под неестественным углом — сломана, причём сильно. Она осторожно коснулась пальцами его рёбер, надавила. Он не шевельнулся. Дышал, но дыхание было поверхностным, неровным, с хрипом. Ещё три ребра, может, больше.

Она хотела уже подняться — подумать, стоит ли вообще ввязываться, — и тут луна вышла из-за облаков.

Свет упал на лицо незнакомца, и девушка замерла.

На его лбу, там, где кожа была бледной и чистой, проступала метка. Красная. Высшая. Метка Принца.

Она смотрела на неё несколько секунд, не двигаясь, почти не дыша. В Пустоши все знают, как выглядят метки.

— Принц, — сказала она тихо, пробуя слово на вкус. — Что Принц делает в моём овраге?

Ответа, конечно, не было.

Она выпрямилась, огляделась. Внизу, в овраге, было темно и сыро. Твари, которые живут в этих местах, уже, наверное, учуяли кровь. Если оставить его здесь, к утру от него ничего не останется.

— Тебе повезло, — сказала она ему, хотя он не слышал. — Что я возвращаюсь этой дорогой каждый день.

Она сунула руки ему под мышки и потащила.

Это было тяжело. Он был выше неё, шире в плечах, и весил, наверное, как два мешка риса. Она тащила его, пятясь, вверх по склону, цепляясь ногами за корни, скользя по мокрой глине, проклиная себя за то, что вообще в это ввязалась, проклиная его — за то, что такой тяжёлый, за то, что свалился именно в её овраг, за то, что у него красная метка на лбу, а значит, если она оставит его помирать, то когда его найдут, сожгут и её вместе с её домом.

Наверху она остановилась перевести дыхание. Привалилась спиной к дереву, глядя на него. Он лежал на земле, бледный, неподвижный, и только слабое движение груди говорило о том, что он ещё жив.

— Красивый, — сказала она, разглядывая его лицо в лунном свете. — Очень красивый. И совершенно бесполезный.

Она вздохнула, подхватила его снова и потащила дальше — к дому, который был в получасе ходьбы.

Всю дорогу он не приходил в сознание. Ни разу.

Только раз, когда она перекидывала его через порог и он стукнулся головой о косяк, он тихо, почти по-детски, застонал. Она замерла, но он не проснулся. Только выдохнул что-то неразборчивое, и голова его безвольно упала на плечо.

Жоу Бэньнян втащила его в дом, уложила на свою лежанку — ту, на которой сама спала, — и выпрямилась, тяжело дыша.

Она стояла в полумраке, глядя на него. На его сломанную руку, на синяки под глазами, на метку, которая горела на лбу даже сквозь грязь и кровь.

— Принц, — повторила она, и в голосе её не было благоговения. Только усталое, горькое веселье. — У меня в доме Принц.

Она подошла к печи, подбросила дров, поставила греться воду для отвара. Потом вернулась к нему, осторожно, привычными движениями начала разрезать пропитанную кровью одежду, чтобы добраться до ран.

Он не очнулся.

И, наверное, это было к лучшему. Потому что если бы он открыл глаза сейчас, в чужом доме, в чужой постели, с перевязанной рукой и неизвестно откуда взявшейся заботой — он бы, наверное, попытался её убить. Так делают все, кто привык, что за доброту нужно платить, а если платить нечем — лучше ударить первым.

Она отмыла его лицо влажной тряпкой, и в свете очага метка проступила ещё ярче.

— Спи, — сказала она ему, хотя он не слышал. — Утром поговорим. Если захочешь убить — убьёшь. Но сначала вылечу.

Она накрыла его одеялом, села на лавку у окна, положив руки на колени, и стала смотреть, как огонь лижет камни очага.

Очнулся он только через день.

Сначала он услышал потрескивание дров в печи, шум ветра за окном и чьё-то тихое дыхание.

Потом запахи.

И в конце ощутил боль. Рука его была туго перебинтована. Так туго, что пальцы онемели. На голове лежала влажная, холодная, пахнущая отваром тряпка.

Он был в каком-то старом доме. Судя по всему — крестьянском. Низкий потолок с почерневшими балками. Печь в углу — сложена из камня, обожжённого до черноты.

На лавке у окна сидела девушка.

Обычная крестьянка — в простом коричневом платье, с волосами, собранными в узел на затылке, с лицом, которое нельзя было назвать красивым, но можно было назвать… честным. Без прикрас, без масок и без тайн.

Второй Принц не успел ещё и дёрнуться — по привычке проверить, свободны ли руки, есть ли оружие, можно ли встать и ударить, — как она повернулась к нему спиной. Будто не боялась. Или делала вид, что не боится.

Девушка окликнула его:

— У тебя сломано три ребра и рука. Овраг, в который ты упал, был очень глубокий. Тебе повезло, что я возвращаюсь там каждый день домой. Иначе ночью тебя бы разорвали твари. Ты не местный?

Эшэ потрогал руку — через бинты, осторожно, только подушечками пальцев. Боль отозвалась тупой, ноющей волной.

— Я живу около дворца Князя Пустоши, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал.

Девушка усмехнулась, как усмехаются люди, которые видели слишком много, чтобы удивляться.

— В этой местности никто не носит такую одежду, — сказала она, не оборачиваясь. — Все ходят в коричневом, как я. Чтобы не привлекать внимания. А ты носишь золотой. Шёлк, вышивка, пояс с нефритом. Ты из императорской семьи?

Эшэ Лин молчал. Он уставился на стол с водой — глиняную кружку, треснутый кувшин, в котором отражался лучик солнца. Молчал и думал: убить? пригрозить? уйти? Но уйти он не мог.

Девушка улыбнулась. Он видел это по движению её плеч, по тому, как чуть склонилась голова. И продолжила, будто говорила сама с собой:

— Мне нет дела, кого спасать. Только теперь ты мне должен услугу. Твоё оружие крайне интересно. Я его почистила и положила у изголовья. Что она может?

— Например, отрезать тебе язык, — ответил Эшэ Лин, не скрывая угрозы.

Девушка не испугалась. Даже не вздрогнула.

— Я всё равно ни с кем не разговариваю, — сказала она просто. — Он мне не нужен. Та девушка, которую ты преследовал… что-то у тебя забрала?

— Нет.

— Тогда зачем ты за ней гнался?

— Почему я должен тебе рассказывать?

Она наконец повернулась. Глаза у неё были карие, теплые, но смотрели они крайне внимательно.

— Я знаю много про эти места, — сказала она. — Возможно, помогу тебе за услугу. Иметь друга из императорской семьи не так плохо.

— Я не из императорской семьи, — отрезал Второй Принц.

— А твоя метка на голове говорит, что это не так. — Она кивнула на его лоб. — Красная. Высшая. Метка Принца.

Эшэ похолодел. Он поднял левую руку — здоровую — и провёл пальцами по лбу. Кожа была горячей, и под пальцами он ощутил знакомые очертания. Метка, которая появлялась, когда сил не хватало, чтобы её скрывать. В Пустоши она была как открытая рана — признак статуса, но и признак уязвимости. Из-за недостатка сил тело перестало его слушаться. И метка появилась вновь. Как вернувшаяся лихорадка.

— Даже если и так, мне легче тебя убить.

Девушка не отвела взгляда. Она просто сидела на своей лавке, положив руки на колени, и смотрела на него с терпеливым спокойствием человека, который уже всё потерял и поэтому ничего не боится.

— Если Принц ходит один по таким убогим землям, — сказала она, — то что-то случилось. Услуга за услугу. Почему бы нам не помочь друг другу? Тем более я всего лишь хочу, чтобы ты вылечил моего брата. Целители из дворца славятся своим искусством. А я расскажу всё, что знаю.

Эшэ Лин лежал, перебирая свои мысли. Он не доверял этой девушке. Не мог. Но это пока единственный человек, который готов разговаривать. И даже сам это предлагает. Без выгоды или с выгодой, но честно объявленной.

— Хорошо, — сказал он после долгого молчания. — Я расследую дело о поджогах домов. Все улики, которые я нашёл, кажутся и важными, и неважными одновременно.

— Покажи.

Он достал из-за пазухи — левой рукой, неловко, морщась от боли — несколько дощечек с именами, вырезанными на бамбуке. Статуэтку — маленькую, глиняную, с полустёртыми лицами. Шёлк с вышитыми символами, которые он не мог расшифровать. И предметы, которые ранее он никогда не видел — странные амулеты, осколки зеркал, камешки с непонятными знаками.

Девушка смотрела на эти вещи минуту. Две.

Потом она сказала:

— Дощечки именные. Ничего интересного — такие есть в каждом доме. А вот эти вещи… — она взяла в руки шёлк, повертела, поднесла к свету, — довольно необычны. Если кто и знает про них, так это монахи.

— Монахи? — Эшэ Лин приподнял бровь. — В Пустоши нет монахов.

— Есть. В этих краях есть один монастырь. Там живут монахи, изгнанные из людского мира. — Она положила шёлк обратно на стол. — Богам они не поклоняются — да и некому. Боги забыли про эти места. Это единственное место в округе, где их не убьют и не обратят в рабство. Тебе следует расспросить их. Правда, путь туда не слишком близкий. Горы. Подъёмы. Тропы, по которым даже козлы ходят с осторожностью.

Она посмотрела на его перебинтованную руку, на его бледное лицо, на то, как он держится за рёбра при каждом вздохе.

— Ваше Высочество, вы уверены, что в таком состоянии туда доберётесь?

— Если это поможет с расследованием — да, — ответил Второй Принц.

— Вам следует отдохнуть хотя бы неделю, — сказала Жоу Бэньнян. — Такие раны могут сыграть злую шутку. Особенно в горах, где не от кого ждать помощи. Там нет лекарей. Нет лекарств. Только камни, ветер и тишина.

Эшэ Лин закрыл глаза. Неделя. Целая неделя в этом доме, в этой тишине, под присмотром этой странной девушки, которая говорит правду так же легко, как другие дышат.

— Как твоё имя? — спросил он, хотя уже знал. Просто чтобы сказать что-то.

— Жоу Бэньнян. Скромное имя для скромной жизни.

— Позаботься обо мне, — сказал Эшэ, открывая глаза. — И я обещаю, что помогу твоему брату.

Жоу Бэньнян кивнула. Ничего не сказала. Просто встала, подошла к печи, подбросила дров. И тихо — очень тихо, почти неслышно — вздохнула.

В этом вздохе было столько лет, столько боли, столько надежды, что Эшэ на мгновение почувствовал себя не Принцем, не воином, а просто человеком, который лежит на чужой лежанке, под чужим одеялом, и слушает, как потрескивает огонь.

Эшэ закрыл глаза и наконец позволил себе провалиться в сон.

Та, что назвала братом, и тот, кто вспомнил, как смеяться.(女唤兄，冰面裂，笑从病骨生。)

Первые три дня Эшэ Лин почти не вставал.

Это было унизительно. Он, Второй Принц Пустоши, воин, чьё имя заставляло демонов шарахаться в стороны, лежал на жёсткой лежанке в крестьянском доме и не мог даже перевернуться на бок без того, чтобы мир перед глазами не пошёл разноцветными кругами.

Жоу Бэньнян оказалась заботливой, но совершенно бесцеремонной.

Она входила в комнату без стука, потому что стучать было просто не во что. Ставила на стол миску с похлёбкой и говорила:

— Ешь.

— Не хочу.

— Ты будешь есть. — Голос у неё был спокойный, как у человека, который привык кормить строптивую скотину. — Если ты помрёшь с голоду в моём доме, твои родственники сожгут меня вместе с этим очагом. А мне ещё брата лечить.

Эшэ злился. Но ел.

На третий день он попытался встать самостоятельно. Результат был плачевным. Пол поехал куда-то в сторону, потолок — вслед за ним, и только крепкая рука, вцепившаяся ему в плечо, удержала его от падения лицом в золу.

— Ты что творишь?! — Жоу Бэньнян была возмущена. Она держала его так, будто он весил не больше мешка с мукой, и при этом умудрялась не причинять боли. — Твои рёбра ещё не срослись!

— Мне нужно... — начал Эшэ Лин, но она перебила.

— Тебе нужно лежать. Твоё «нужно» подождёт. Или ты собрался на коне скакать с такой рукой? Она у тебя болтается, как тряпка.

— Она перевязана.

— Перевязана — не значит срослась. — Жоу Бэньнян усадила его обратно на лежанку с такой силой, что он охнул. — Сиди. И не рыпайся.

Второй Принц сидел и не рыпался. Он чувствовал себя нашкодившим щенком, и это чувство было настолько непривычным, что он не знал, что с ним делать.

Перевязки были особенным испытанием.

Жоу Бэньнян делала их два раза в день — утром и вечером. Она не была целительницей, но руки у неё оказались ловкими и уверенными. Она промывала раны отварами, которые пахли горечью и лесом, туго стягивала бинты, и каждое её прикосновение было деловитым, без тени смущения или лишней нежности.

— Ты могла бы быть полегче, — прошипел Эшэ Лин однажды, когда она особенно сильно натянула повязку на руке.

— Могла бы, — согласилась она, не замедляясь. — Но тогда кость срастётся криво. И потом ты будешь ходить с клешней, как у краба. Красивый будешь Принц. Краб в золотом халате.

— Я не ношу золотой халат.

— Тот, в котором ты пришёл, был золотым.

— Он выцвел.

— Он выцвел, потому что его не стирали двадцать лет, — парировала Жоу Бэньнян. — Или тридцать. Я такие вещи сразу вижу. Ты носишь старьё, Ваше Высочество. Это очень трогательно.

Эшэ не нашёлся, что ответить. Она была права. Этот халат — единственное, что осталось от того времени, когда он ещё... Нет. Он не хотел об этом думать.

— Ты слишком много говоришь для женщины, которая живёт одна в лесу, — сказал он вместо этого.

— А мне и не с кем говорить. — Она разгладила край бинта и удовлетворённо кивнула. — Ты первый человек за полгода. Так что терпи. У тебя есть приоритет на мою болтовню.

К пятому дню Эшэ окреп настолько, что мог сидеть на лавке и даже ходить по комнате, держась за стену. Жоу Бэньнян смотрела на его попытки с сомнением, но не мешала. Вместо этого она ставила перед ним миску с едой и говорила:

— Ходить полезно. Но есть — ещё полезнее.

— Ты кормишь меня, как откормочного поросёнка.

— Потому что ты выглядишь, как поросёнок. Тощий, бледный, с синяками под глазами. — Она села напротив, подперев щёку рукой. — Твои воины, наверное, плачут, глядя на своего Принца.

— У меня нет воинов.

— А кто же тебя охраняет?

— Никто. Я сам по себе.

Жоу Бэньнян посмотрела на него долгим взглядом. В её карих глазах мелькнуло что-то — то ли жалость, то ли понимание.

— Это грустно, — сказала она просто.

— Это удобно, — отрезал Эшэ Лин.

Он не любил, когда ему сочувствовали. Сочувствие было слабостью. Слабость была смертью.

Жоу Бэньнян, конечно, не знала этого. Но она смотрела так, будто знала всё.

— Ты очень грустный, — сказала она.

— Я не грустный.

— Грустный. — Она кивнула с уверенностью человека, который видит правду каждый день. — Я таких знаю. Когда человек не улыбается даже во сне — это грусть.

— Я не улыбаюсь во сне, потому что сплю.

— Спящие улыбаются. Когда им хорошо. А тебе — нет.

Эшэ Лин отвернулся. Он смотрел на огонь в печи, на то, как языки пламени лижут почерневшие камни, и чувствовал, как где-то глубоко внутри закипает что-то, похожее на злость. Но злиться на Жоу Бэньнян было невозможно. Она не лезла в душу, не задавала лишних вопросов, не требовала откровенностей. Она просто говорила то, что видела.

Как целитель, который говорит: «У тебя сломана рука».

Как крестьянка, которая говорит: «Завтра будет дождь».

— Откуда ты знаешь, что мне грустно? — спросил он наконец.

— Я же женщина, — усмехнулась Жоу Бэньнян. — Мы это чувствуем. Особенно когда рядом с нами лежит красивый мужчина и не делает никаких попыток к сближению.

Второй Принц поперхнулся воздухом.

— Что?!

— Ну, — она развела руками, — обычно, когда мужчина и женщина остаются вдвоём в глухом лесу на несколько дней, происходит что-то... романтическое. А ты лежишь и вздыхаешь. Значит, либо тебе не до меня, либо ты вообще ни до кого. И то и другое — грустно.

— Ты... — Эшэ не знал, что сказать. Он смотрел на неё, на эту странную женщину, которая спасла ему жизнь, кормила его, лечила, а теперь обсуждала, почему он не пытается к ней приставать. — Ты сошла с ума.

— Возможно, — легко согласилась Жоу Бэньнян. — Но ты не ответил.

— На что?

— На то, почему ты такой грустный.

— Я не грустный.

— Грустный.

— Я... — Юноша замолчал. Он не хотел говорить об этом.

Не хотел произносить вслух то, что грызло его изнутри уже много месяцев. Но Жоу Бэньнян смотрела на него с терпеливым спокойствием, и в этой тишине, в этом маленьком доме, где не было никого, кроме них двоих и потрескивающего огня, слова начали приходить сами.

— Ты когда-нибудь делала что-то, о чём жалеешь? — спросил он тихо.

Жоу Бэньнян задумалась.

— Каждый день, — сказала она. — Я жалею, что не смогла защитить брата. Жалею, что мы оказались здесь. Жалею, что не могу вернуться домой. Но если ты спрашиваешь о чём-то конкретном... — Она посмотрела на него внимательно. — Ты кого-то обидел?

Юноша дёрнулся. Это слово — «обидел» — было таким маленьким, таким незначительным для того, что он сделал. Обидел. Словно он наступил кому-то на ногу или нечаянно толкнул локтем.

— Я сделал хуже, — сказал он. — Я причинил боль. Тому, кто... — Он замолчал, стиснул зубы. — Тому, кто мне небезразличен.

— И теперь этот человек тебя ненавидит?

— Не знаю. — Голос Эшэ Лина стал глухим. — Я вижу, как он отводит взгляд. Как держит расстояние.

— А ты хочешь, чтобы он не держал расстояние?

— Я хочу, чтобы он был в безопасности. — Эшэ поднял глаза на Жоу Бэньнян. — Даже если для этого мне придётся уйти.

Жоу Бэньнян молчала. Она смотрела на него, и в её взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Только тихое, спокойное понимание.

— Ты любишь его, — сказала она.

Это был не вопрос.

Эшэ Лин замер. Воздух в комнате стал вдруг тяжёлым. Он хотел сказать «нет». Хотел отмахнуться, как отмахивался от всего последние месяцы. Но слова застряли в горле.

— Я сделал ему больно, — повторил он. — Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах тот день. Снова и снова. Каждый раз, когда я подхожу близко, он вспоминает.

— Ты спрашивал его об этом?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я боюсь услышать ответ.

Эшэ произнёс эти слова и почувствовал, как что-то сломалось внутри. Он — Второй Принц Пустоши, воин, который не боялся ни демонов, ни смерти, — боялся разговора. Боялся, что Синь Хуа скажет: «Да, я ненавижу тебя. Да, я не могу забыть. Да, уходи и не возвращайся».

Жоу Бэньнян встала, подошла к печи, подбросила дров. Потом вернулась и села рядом с ним — не напротив, а рядом, на расстоянии вытянутой руки.

— Знаешь, что я думаю? — сказала она.

— Что?

— Я думаю, ты слишком много думаешь. — Она усмехнулась, но усмешка вышла грустной. — Мужчины всегда так. Им кажется, что они должны всё решить сами. Защитить. Уйти, чтобы не причинять боль. А на самом деле... — Она покачала головой. — На самом деле боль причиняет не то, что ты сделал. Боль причиняет твоё молчание.

— Ты не понимаешь.

— Не понимаю, — согласилась Жоу Бэньнян. — Но я знаю одно: если бы мой брат сделал мне больно, а потом ушёл, потому что «так лучше», я бы никогда ему этого не простила. Не за боль. За то, что он решил за меня. За то, что не дал мне права выбора.

Эшэ смотрел на огонь.

— У него есть право выбора, — сказал он тихо. — Он выбрал остаться. Но я не знаю, из долга или из... — Он не договорил.

— Или потому что тоже любит, — закончила за него Жоу Бэньнян.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что это делает всё сложнее.

— А должно быть просто?

Второй Принц не ответил.

— Ты знаешь, — сказала Жоу Бэньнян через некоторое время, — я тут подумала. Может, тебе стоит просто подойти к нему и сказать: «Прости. Я всё ещё люблю тебя. Если ты хочешь, чтобы я ушёл — я уйду. Если хочешь, чтобы я остался — останусь. Решай сам».

— Это слишком просто.

— Потому что это и есть просто. — Она зевнула, прикрывая рот ладонью. — Вся сложность — у тебя в голове. А на деле всё всегда проще, чем кажется.

— Откуда ты такая? — спросил Эшэ с кривой усмешкой.

— Я прожила семнадцать лет в Пустоши, — ответила Жоу Бэньнян. — Здесь либо научишься видеть суть, либо сойдёшь с ума. Или умрёшь. Я выбрала первое.

Она встала, потянулась, хрустнув спиной.

— Жоу Бэньнян, — окликнул её Эшэ, когда она уже взялась за дверную ручку.

— Мм?

— Спасибо.

Она улыбнулась. Впервые за все пять дней он видел её улыбку — не усмешку, не дежурное выражение лица, а настоящую, тёплую улыбку, которая сделала её простые черты почти красивыми.

— Не за что. Спи.

Дверь закрылась. Эшэ остался один.

На шестой день Жоу Бэньнян как будто прорвало.

Второй Принц проснулся от того, что в комнате кто-то напевал. Тоненько, фальшиво, сбиваясь с такта, но с таким упоением, будто исполнял придворную арию перед императором.

— Ты что делаешь? — спросил он хрипло, приподнимаясь на локте.

— Пою, — сказала Жоу Бэньнян, не оборачиваясь. Она стояла у печи и помешивала что-то в горшке. — Не видно?

— Слышно.

— Тебе не нравится?

— Тебе самой нравится?

Она замерла, прислушалась к себе, потом пожала плечами:

— Не очень. Но это весело. — Она повернулась к нему, и Эшэ увидел, что на её лице сияет широченная улыбка. — Знаешь, Ваше Высочество, а я ведь целых полгода ни с кем не разговаривала. Совсем. Даже с братом. Я уже забыла, как это — произносить слова вслух.

— И теперь навёрстываешь?

— Навёрстываю! Целитель не разрешает к нему приходить. Поэтому я живу одна. — Она поставила горшок на стол, подпёрла щёку рукой и уставилась на него с таким видом, будто собиралась изучать до самого вечера. — Ты, кстати, симпатичный, когда не злишься.

Эшэ поперхнулся утренним воздухом.

— Что?

— Симпатичный, говорю. — Жоу Бэньнян склонила голову набок, рассматривая его, как картину на рынке. — Глаза красивые. Тёмные. Глубокие. И скулы такие... острые. Как у кота, который только что съел чужую рыбу.

— Я не ем чужую рыбу.

— А зря. Рыба полезная. — Она пододвинула к нему миску. — Ешь. Сегодня юйтан. Я вставала на рассвете, ходила к ручью.

— Ты ходила к ручью на рассвете? — Юноша нахмурился. — Одна? В лесу?

— Да. А что такого?

— Там опасно.

— Ваше Высочество, — она вздохнула с таким видом, будто объясняла прописные истины ребёнку, — я живу в этом лесу полгода. Одна. Без оружия. И ничего. А вы пришли со сломанной рукой и тремя рёбрами. Кто из нас опаснее?

Эшэ Лин не нашёлся, что ответить. Он взял ложку, сделал глоток — и удивился. Юйтан был вкусный. Наваристый, с травами, с каким-то пряным запахом, которого он не мог узнать.

— Хорошо, — сказал он.

— Я знаю, — она самодовольно кивнула. — Моя мать говорила, что я родилась с черпаком в руке. Хотя на самом деле я родилась с кулаком. Я была очень злым младенцем.

Эшэ чуть не поперхнулся во второй раз.

— Ты была злым младенцем?

— Очень. Мне говорили, я била всех, кто ко мне приближался. Даже акушерку. — Она мечтательно закатила глаза. — Наверное, я уже тогда знала, что мир — дерьмо, и решила защищаться заранее.

Эшэ Лин смотрел на неё и не мог понять, шутит она или говорит правду. С ней это было трудно различить.

День шёл своим чередом, и Жоу Бэньнян, кажется, решила, что раз уж у неё появился живой собеседник, нужно использовать это по максимуму.

Она приставала к нему методично и безжалостно.

— Ваше Высочество, — сказала она, усевшись на край его лежанки, пока он пытался сделать упражнения для руки, — а у вас есть жена?

— Нет.

— Наложницы?

— Нет.

— Возлюбленные?

— Жоу Бэньнян.

— Просто интересно! — Она поджала губы. — Красивый мужчина, принц, в самом расцвете сил — и никого? Это подозрительно.

— Ничего не подозрительно.

— Может, вы из тех, кто любит только мужчин? — спросила она с неподдельным любопытством.

Эшэ резко разогнул руку, и что-то хрустнуло. Он скривился — не то от боли, не то от её слов.

— Это важно для твоего расследования?

— Для моего — нет. Для моего женского любопытства — да. — Она пододвинулась ближе. — Ну так что? Мужчины? Женщины? Или вы из тех аскетов, которые медитируют на вершинах гор и считают плотские утехи помехой на пути к просветлению?

— Я не аскет.

— А кто?

— Я... — Эшэ замолчал. Он вдруг понял, что не знает, как ответить на этот вопрос. Кто он? Принц без трона. Телохранитель без права быть рядом. Воин, который боится разговора.

— Ладно, — сказала она, вздохнув. — Не хочешь говорить — не говори. Но знаешь что?

— Что?

— Если бы ты не был таким грустным, я бы не отступила.

Эшэ уставился на неё.

— Ты...

— Я серьёзно! — Она хлопнула себя по колену. — Ты — первая нормальная вещь, которая случилась со мной за полгода. И вообще, ты очень даже ничего. Особенно когда не морщишься.

— Я морщусь, потому что ты меня раздражаешь.

— Это от любви, я знаю. — Она мечтательно сложила руки на груди. — Все мужчины раздражаются, когда влюбляются.

— Я не влюблён.

— Конечно, не влюблён. Вы, Ваше Высочество, вообще ни в кого не влюблены. Вы только и делаете, что вздыхаете и смотрите в одну точку. Это очень романтично, кстати. Если бы я не знала, что вы вздыхаете по кому-то другому, я бы решила, что это из-за меня.

Эшэ закрыл лицо здоровой рукой.

— За что мне это?

— За то, что вы красивый, — назидательно сказала Жоу Бэньнян. — Боги не любят, когда кто-то слишком красивый ходит по земле и страдает в одиночестве. Поэтому они посылают таких, как я. Чтобы развеять тоску.

— Ты развеиваешь мою тоску?

— Да. — Она улыбнулась так широко, что глаза превратились в щёлочки. — Я же тебя смешу?

— Ты меня раздражаешь.

— Это почти одно и то же.

К вечеру Второй Принц поймал себя на мысли, что ждёт её появления. Не потому, что ему нужна была перевязка или еда. А потому, что, когда она входила в комнату, здесь становилось... светлее. Или теплее. Он не мог подобрать слово.

Она была шумной. Она была навязчивой. Она задавала вопросы, на которые приличные люди не спрашивают. Она хохотала над его мрачными ответами и говорила, что он «как старый дед, только молодой».

— Мэймэй, — сказал он однажды, когда она в очередной раз попыталась угадать, какое у него любимое блюдо.

Жоу Бэньнян замерла.

— Что ты сказал?

— Мэймэй, — повторил Эшэ. — Ты ведёшь себя как младшая сестра. Назойливая и совершенно невыносимая.

Она смотрела на него несколько секунд. Потом её лицо расплылось в улыбке, которая могла осветить всю Пустошь.

— Мэймэй, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Мне нравится. Так меня никто никогда не называл. — Она вдруг подскочила к нему и хлопнула по плечу. — А ты, значит, теперь будешь Гэгэ!

— Я не...

— Будешь-будешь! — Она запрыгала вокруг него, как воробей вокруг рисовых крошек. — Гэгэ! Гэгэ! Гэгэ приехал в гости! Гэгэ сломал руку! Гэгэ грустный, но это ничего, Мэймэй его развеселит!

— Прекрати, — сказал Эшэ, но в голосе его не было ни капли настоящей злости.

— Не прекращу! — Она остановилась напротив, уперев руки в бока. — Ты первый, кто назвал меня сестрой. Даже родной брат так не делал. Так что теперь ты мой Гэгэ. Навсегда. Смирись.

Эшэ Лин смотрел на неё. На её раскрасневшееся лицо, на смеющиеся глаза, на родинку над левой бровью, которую он заметил только сейчас. И вдруг понял, что она напоминает ему кого-то.

Кого-то, кого он видел очень давно. Кого-то, чьё лицо он старался не вспоминать, потому что воспоминания приносили боль.

— Что? — Жоу Бэньнян заметила его взгляд. — У меня что-то на лице?

— Нет. — Он отвернулся. — Ничего.

Но она была сообразительной. Очень сообразительной.

Она села рядом, тихо, без обычного шума.

— Гэгэ, — сказала она мягко. — Я напомнила тебе кого-то?

Эшэ Лин молчал. Он смотрел на свои руки — на ту, что была перебинтована, и на ту, что ещё могла сжиматься в кулак.

— Мою мать, — сказал он наконец. Голос его был тихим, почти неслышным. — У тебя такие же глаза. И так же смотришь. Будто видишь всё насквозь.

— Твоя мать была красивой?

— Да. — Эшэ сглотнул. — Очень.

— А где она сейчас?

— Умерла. — Он помолчал. — Давно.

Жоу Бэньнян не стала говорить «мне жаль». Она просто взяла его за руку — за здоровую, за ту, что не была перебинтована, — и сжала.

— Тогда я буду твоей мэймэй, — сказала она. — И буду смотреть на тебя так, чтобы ты не грустил. Договорились?

Эшэ посмотрел на неё. В её глазах не было жалости. Только тёплое, живое, упрямое «я здесь и никуда не уйду».

— Договорились, — сказал он.

На седьмой день Жоу Бэньнян устроила представление.

Она заявила, что Эшэ уже достаточно окреп, чтобы выйти на улицу, и что сидеть в четырёх стенах вредно для здоровья. Особенно для «такого грустного здоровья, как у тебя, Гэгэ».

— Я не грустный, — привычно отозвался Эшэ Лин.

— Грустный-грустный. Иди уже, воздухом подыши.

Она вытащила его во двор. День был солнечным, ветер — тёплым, и даже пожухлая трава вокруг дома казалась золотой.

— Смотри! — Жоу Бэньнян вдруг побежала к забору, подпрыгнула и... повисла на ветке старой сливы, которая росла у самого края.

— Ты что делаешь?! — Юноша сделал шаг вперёд, забыв о боли.

— Я собираю сливы! — Она болталась на ветке, как тряпичная кукла, и тянулась к самым верхним плодам. — Они здесь самые сладкие! Только до них трудно достать!

— Слезай сейчас же!

— Не слезу! — Ветка жалобно скрипнула. — Ой.

— Что «ой»?

— Кажется, сейчас...

Ветка треснула.

Эшэ рванул вперёд, забыв и о сломанной руке, и о рёбрах, и о том, что он вообще-то должен беречь себя. Он успел подхватить её за талию за мгновение до того, как она рухнула бы в крапиву.

Они оба замерли.

Жоу Бэньнян смотрела на него снизу вверх, и в её глазах сияло такое искреннее, такое детское восхищение, что Эшэ на мгновение забыл, как дышать.

— Гэгэ, — прошептала она. — Ты меня спас.

— Ты идиотка, — выдохнул он. — Совершенная идиотка.

— Но сливы я всё равно достала! — Она разжала кулак, и на ладони у неё лежали три спелые, почти чёрные сливы. — Держи. Это тебе. За спасение.

Он взял сливу. Она была тёплой от её руки.

Жоу Бэньнян улыбнулась. И в этой улыбке вдруг мелькнуло что-то такое — не детское, не игривое, а глубокое, настоящее, — что у Эшэ сжалось сердце.

— Знаешь, — сказала она, всё ещё стоя в его руках, — если бы ты не был так занят тем, кого любишь, я бы ни за что не отпустила тебя отсюда.

— Жоу Бэньнян...

— Мэймэй, — поправила она. — Ты сам так назвал.

— Мэймэй, — повторил он. — Ты... ты очень хорошая.

— Я знаю, — она вздохнула и наконец отстранилась. — Но хорошие девушки в Пустоши обычно либо умирают, либо остаются одни. Я выбрала второе.

Она отошла к крыльцу, села на ступеньку, похлопала рядом.

— Иди сюда, Гэгэ. Солнце садится. Красиво.

Эшэ Лин сел рядом. Они смотрели, как небо на западе загорается оранжевым и розовым, как облака превращаются в золотые острова, как тени удлиняются и уползают в лес.

— Ты завтра уедешь? — спросила она тихо.

— Да. Мне нужно вернуться.

— К этому человеку? Он тебя ждёт?

Эшэ промолчал.

— Тогда запомни, что я тебе скажу, — Жоу Бэньнян повернулась к нему, и в её глазах не было привычного веселья. — То, что ты сделал, — это сделал не ты. И если она не может этого понять, значит, она не стоит твоей любви.

— Ты не знаешь всей истории.

— Мне и не нужно. — Она покачала головой. — Я вижу тебя. Неделю. И вижу, что ты хороший. Добрый. Грустный, но хороший. Если она не видит этого после всего, что вы прошли вместе... — она не договорила, махнула рукой. — Тогда это ее потеря. Не твоя.

Эшэ смотрел на закат. Внутри у него что-то таяло — ледяная корка, которой он оброс за последние месяцы, трескалась и спадала.

— Спасибо, мэймэй, — сказал он. — За всё.

— Не благодари. — Она толкнула его плечом. — Ты же обещал помочь моему брату. Я просто вкладываюсь в будущее.

Второй Принц усмехнулся — впервые за долгое время не криво, не через силу, а по-настоящему.

— Ты всегда так цинично всё считаешь?

— Всегда. — Она улыбнулась в ответ. — Это помогает не плакать, когда жизнь идёт не по плану.

Они сидели на крыльце до темноты. Жоу Бэньнян рассказывала истории о своей жизни — смешные, грустные, нелепые. О том, как однажды пыталась украсть курицу у соседа, а курица оказалась боевой и загнала её на дерево. О том, как её брат в детстве решил, что он лягушка, и просидел в пруду три часа, пока не посинел. О том, как она училась стрелять из лука и попала не в мишень, а в шляпу проходившего мимо торговца.

Эшэ Лин слушал и тихо смеялся. Смеялся так, что болели рёбра, но он не мог остановиться.

— Ты невозможна, — сказал он, вытирая выступившие слёзы.

— Это комплимент, — кивнула она.

— Просто невозможная.

— Тоже неплохо.

Когда взошла луна, Жоу Бэньнян вдруг посерьёзнела.

— Гэгэ, — сказала она. — Тот монастырь, про который я говорила... Будь осторожен. Там странные монахи. Говорят, они видят то, чего не видят другие. И знают то, чего не знают даже императоры.

— Ты говоришь загадками.

— Это единственный способ выжить в Пустоши, Гэгэ. Говорить загадками, чтобы никто не понял правды.

Она встала, потянулась, зевнула.

— Всё. Иди спать. Завтра тебе в дорогу. Я соберу тебе еды. И перевяжу руку в последний раз. Чтобы ты был красивым, когда вернёшься к своей избраннице.

— Она не моя избранница, — монотонно сказал Эшэ.

— Конечно, не твоя, — хмыкнула Жоу Бэньнян, направляясь к двери. — Такой грустный взгляд бывает только у тех, кто потерял своё. Или у тех, кто боится признаться, что оно у него есть.

— Жоу Бэньнян.

— Мэймэй, — поправила она, не оборачиваясь.

— Мэймэй. — Эшэ помолчал. — Я вернусь. Когда разберусь с этим делом. И помогу твоему брату. Обещаю.

Она обернулась. В лунном свете её лицо казалось почти детским, почти беззаботным.

— Я знаю, гэгэ. Ты хороший. Поэтому я тебя и спасла.

Дверь закрылась. Эшэ остался один на крыльце, под луной, слушая, как в лесу шумит ветер.

Он думал о Синь Хуа. О том, как тот смотрит на него. О том, как отводит взгляд. О том, как держит расстояние.

«Просто скажи ему, — повторил он слова Жоу Бэньнян. — Решай сам».

Он улыбнулся. Рёбра отозвались болью, но боль была приятной.

— Спасибо, мэймэй, — сказал он тихо, зная, что она не слышит.

Чем выше в горы, тем легче дышится тем, кто устал быть принцем.(攀高忘冠冕，风洗尘中骨，人始轻。)

Утро восьмого дня началось с грохота.

Эшэ подскочил на лежанке, рефлекторно хватаясь за саблю, но пальцы нащупали только одеяло. Рёбра отозвались тупой болью, но он уже успел разобрать, что звук был не от удара, а от чего-то тяжёлого, упавшего на пол.

— Мэймэй? — окликнул он, прислушиваясь.

Ответа не последовало. Зато из соседней комнаты донеслось приглушённое ругательство, потом шум возни, потом снова грохот. На этот раз он был помягче, будто кто-то пытался поймать ускользающую вещь и не поймал.

Юноша, забыв о больной руке, встал и пошёл на шум.

Он застал Жоу Бэньнян в центре комнаты, окружённую разорённым гнездом из одежды, верёвок, двух сумок и одного очень несчастного горшка, который, судя по всему, только что совершил неудачный полёт с полки.

— Что здесь происходит? — спросил он, прислоняясь к косяку.

Жоу Бэньнян обернулась к нему с сияющим лицом.

— Гэгэ! Ты встал! А я как раз собиралась тебя будить!

— Собиралась будить обрушением дома?

— Это был несчастный случай, — она махнула рукой в сторону горшка, который валялся на полу с виноватым видом. — Он сам упал. Я его даже не трогала.

— Ты его не трогала, — повторил Эшэ Лин без всякого выражения.

— Не трогала. — Она кивнула с такой уверенностью, что трудно было не поверить. — Он, наверное, просто устал стоять на полке. Всему нужен отдых, даже горшкам.

Юноша посмотрел на неё. Потом на горшок. Потом снова на неё.

— Мэймэй, что ты делаешь?

Она вдруг замялась. Это было так непохоже на неё — обычную, безбашенную, всегда готовую к бою и шутке, — что Второй Принц насторожился.

— Я... — Она отвела взгляд, потом снова посмотрела на него. — Я решила, что еду с тобой.

— Что?

— Еду с тобой! — повторила она громче, будто он плохо расслышал. — Ты же не знаешь этих мест. А я знаю. Я проведу тебя короткой дорогой к монастырю. И потом, ты же обещал помочь моему брату. А если я останусь здесь, ты можешь забыть. Или найти какие-нибудь отговорки. Или вообще не вернуться. — Она выпалила это на одном дыхании, а потом добавила уже тише: — И вообще, у меня хорошее настроение.

— У тебя хорошее настроение, — снова повторил Эшэ Лин. Он чувствовал, как уголки губ предательски тянутся вверх.

— Очень хорошее! — подтвердила Жоу Бэньнян. — Я спать хотела, а проснулась — и такое настроение! Прямо как в детстве, когда мама обещала испечь лепёшек. Не могу сидеть на месте. Нужно ехать. Нужно приключение! — Она подскочила к нему и ткнула пальцем в грудь. — И ты меня не остановишь!

— Я и не собираюсь, — сказал Эшэ, и это была чистая правда. Он уже понял за эту неделю: остановить Жоу Бэньнян так же невозможно, как остановить весенний паводок. Можно только отойти в сторону и не мешать.

— Правда? — Она явно не ожидала такого быстрого согласия. — То есть можно?

— Можно.

Она посмотрела на него подозрительно.

— Ты чего такой покладистый? Не заболел? — Она встала на цыпочки и приложила ладонь к его лбу. Эшэ не успел отстраниться. — Температуры нет. Странно. Может, у тебя ушибы головы были серьёзнее, чем я думала?

— У меня нет ушибов головы.

— Тогда почему ты так легко согласился?

— Потому что, — Эшэ осторожно убрал её руку со своего лба, — спорить с тобой бесполезно. Я это усвоил на второй день.

Жоу Бэньнян просияла. Она сияла так ярко, что в комнате, казалось, стало светлее, чем от утреннего солнца, пробивавшегося в окошко.

— Гэгэ! — Она вдруг обхватила его за талию — он охнул от неожиданности, рёбра напомнили о себе, но она уже отпустила, подскочила к груде вещей и начала перебирать их с удвоенной энергией. — Тогда собирайся! Я уже всё приготовила! Еда, вода, бинты на всякий случай. Я даже твою одежду постирала!

— Ты постирала мой халат?

— Да. Он же вонял, как старая псина. Я его вымочила в отваре из трав, теперь пахнет мятой. — Она замерла на мгновение, принюхалась. — Или это не мята. Может, крапива. Но пахнет хорошо! Правда?

Эшэ Лин взял в руки ханьфу. Тот пах чем-то резким, зелёным и совершенно незнакомым.

— Пахнет, — сказал он осторожно.

— Вот видишь! — Она уже натягивала на себя дорожную одежду — тёмную, видавшую виды, с заплатками на локтях.

Она закончила сборы быстрее, чем Эшэ успел затянуть пояс. Стояла в дверях с двумя сумками за плечами, с широкой улыбкой на лице, и смотрела на него с таким нетерпением, будто они собрались не в опасное путешествие по Пустоши, а на Чуньцзе.

— Гэгэ, — сказала она, когда они вышли во двор, где её ждала старая, видавшая виды лошадь, — а тот человек, к которому мы едем... он красивый?

— Какой человек? — не понял Эшэ Лин.

— Твой. Тот, из-за которого ты такой грустный.

Эшэ, который как раз натягивал поводья, замер.

— С чего ты взяла, что мы едем к нему?

— А разве нет? — Она вскочила в седло с удивительной ловкостью, устроилась поудобнее и посмотрела на него сверху вниз. — Ты же говорил, что вам надо встретиться. Что вы разделились для расследования. Значит, мы едем к нему. Я хочу посмотреть.

— Посмотреть? — Эшэ вскинул бровь.

— Да. — Она кивнула с видом знатока. — Я должна оценить. Посмотреть, достойна ли она такого Гэгэ, как ты.

— Мэймэй...

— И вообще, — она наклонилась в седле, понижая голос до заговорщического шёпота, — я хочу увидеть твою избранницу.

— Избранницу?!

— Или избранника, — поправилась она, не смутившись. — Ты так и не сказал, кто это. Мужчина или женщина. Так что я посмотрю сама и сделаю выводы. Как старшая сестра.

— Ты младшая сестра.

— Это неважно. — Она выпрямилась и указала рукой на дорогу. — Вперёд, Гэгэ! Время не ждёт! Настроение не ждёт! Приключения не ждут!

Эшэ Лин смотрел на неё. На её растрёпанные волосы, выбившиеся из пучка. На её смеющиеся глаза. На то, как она сидит в седле — неправильно, криво, но так, будто это самое удобное место в мире. И не мог понять, что это за человек.

— Ты невозможна. Ты будто забыла весь наш прошлый разговор.

— Не ругайся! — крикнула она, уже направляя лошадь к воротам. — У меня проблемы с памятью. Могу спрашивать одно и тоже много раз.

Юноша покачал головой, вскочил в седло и поехал следом.

Ворота остались позади. Дом, в котором он провёл семь дней, исчез за деревьями. Эшэ Лин обернулся только раз, чтобы запомнить его — низкий, серый, почти сливающийся с лесом. Место, где он впервые за долгое время позволил себе не быть Принцем.

— Не скучай, — крикнула Жоу Бэньнян, заметив его взгляд. — Мы ещё вернёмся! Я же хочу, чтобы ты вылечил моего брата!

— Я помню.

— Вот и хорошо. — Она пришпорила лошадь, обгоняя его. — А теперь гони! Я хочу успеть до темноты!

— Куда?

— К твоему Принцу! Или Принцессе! — Она расхохоталась, и её смех разлетелся по лесу, спугнув с веток сонных птиц. — Я хочу увидеть лицо человека, который заставил моего Гэгэ так страдать!

Эшэ Лин невольно улыбнулся.

— Ты будешь вести себя прилично?

— Конечно! — Она обернулась, и её улыбка была такой широкой, такой искренней, что у него на мгновение защемило сердце. — Я всегда веду себя прилично!

— Ты врёшь.

— Вру, — согласилась она. — Но ты же меня всё равно любишь, Гэгэ?

Эшэ Лин промолчал. Но когда она отвернулась, он позволил себе улыбнуться — не сдерживаясь, не пряча, а просто так, потому что утро было солнечным, лес — зелёным, а впереди была дорога.

И она не была одинокой.

***

К полудню они выехали из леса на открытую местность. Жоу Бэньнян ехала впереди, уверенно выбирая путь. Эшэ с удивлением заметил, что она действительно знает эти земли. Каждый поворот, каждый холм, каждая тропинка — всё было ей знакомо.

— Ты часто здесь ездишь? — спросил он, догоняя её.

— Раньше часто. — Она натянула поводья, пропуская его вперёд — тропа сужалась, и вдвоём ехать было уже нельзя. — Когда брат был здоров, мы ходили в горы за травами. Там, на склонах, растут такие, каких больше нигде нет. Их даже демоны не трогают — не нравятся им.

— А теперь?

— А теперь я хожу одна. — Она сказала это так просто, будто речь шла о погоде. — Брат почти не встаёт. И живёт с целителем в сорока ли отсюда. Силы его уходят.

Эшэ обернулся, чтобы посмотреть на неё. Но её лица не было видно. Она ехала сзади, и тень от деревьев падала ей на глаза.

— Что с ним?

— Не знаю. — В её голосе впервые за всё утро не было привычного веселья. — Болезнь. Или проклятие. Или что-то ещё. Целители говорят, что его ци утекает. Как вода из дырявого кувшина. Только дырок никто не видит.

— Поэтому ты хочешь во дворец?

— Поэтому. — Она помолчала, потом добавила: — Я уже всё перепробовала. Все травы, все обряды, всех целителей, до которых смогла добраться. Ничего не помогает. А у придворных целителей есть артефакты. Говорят, они могут запечатывать ци.

— Могут, — кивнул Эшэ Лин. — Но это дорого.

— Я заплачу, — сказала она твёрдо. — Чем угодно.

Эшэ Лин хотел сказать, что она не должна ничего платить, что он сам позаботится о её брате, потому что она спасла ему жизнь, потому что она стала ему... стала кем-то. Но он знал, что Жоу Бэньнян не примет этого. Она была слишком гордой для такой помощи.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он вместо этого.

— Обязательно, Гэгэ. — И он услышал в её голосе улыбку. — Я верю.

К вечеру они добрались до развилки. Одна дорога вела на восток, вторая — на север, в горы, к монастырю.

Эшэ Лин остановил лошадь.

— Сначала в монастырь, — сказал Эшэ Лин, принимая решение.

Жоу Бэньнян удивлённо вскинула бровь.

— А как же твоя избранница? Она же ждёт?

— Она подождёт. — Эшэ посмотрел на дорогу, уходящую на восток, туда, где за холмами его ждали Синь Хуа, Гуан Фэн и Гуай Шао. — До встречи с ней ещё день пути туда и обратно. А потом — снова сюда, в горы. Это лишние три дня. Мы не можем их терять.

— Потому что?

— Потому что те, кто жжёт дома, не ждут. — Он развернул коня на северную дорогу. — Каждый день промедления — ещё один сгоревший дом. Ещё одна семья, потерявшая всё. Мы и так потеряли неделю.

Жоу Бэньнян посмотрела на него с каким-то новым выражением. Не насмешливым, не игривым, а серьёзным, почти незнакомым.

— Ты правда хочешь это остановить, — сказала она.

— Да.

— Не ради отца. Не ради трона. Просто потому, что это неправильно.

— Просто потому, что это неправильно, — повторил Эшэ Лин.

Она улыбнулась.

— Тогда поехали, Гэгэ. В горы. Монахи, если они ещё там, не любят, когда к ним приходят после заката. У них свои порядки.

Она тронула лошадь. Эшэ поехал следом.

Дорога в горы началась почти сразу после развилки. Сначала — пологий подъём, потом тропа стала круче, уже, каменистее. Лошади шли медленно, осторожно перебирая копытами. Вокруг поднимался лес — не тот, густой и тёмный, что был внизу, а редкий, с высокими соснами, чьи кроны шумели далеко наверху, пропуская между стволами полосы закатного солнца.

— Красиво здесь, — сказал Эшэ, оглядываясь.

— Красиво, — согласилась Жоу Бэньнян. — Но опасно. Здесь водятся твари, которых даже демоны боятся. И камни иногда падают. И тропы обрываются. Но если не шуметь и не сходить с дороги — пройдём.

— Ты здесь не в первый раз?

— Не в первый, — она замолчала на мгновение, потом добавила: — Я здесь родилась.

Эшэ обернулся к ней.

— Я думал, ты из деревни.

— Из деревни, которая в горах, — она поправила съехавшую сумку на плече. — Мы не всегда жили в том доме, где я тебя нашла. Раньше мы жили выше. На самом склоне. Маленький дом, огород, курятник. Отец говорил, что воздух там лучше. Что там легче дышать.

— Легче, чем внизу?

— Он так говорил. — Она вдруг усмехнулась, но усмешка вышла грустной. — Может, потому, что внизу дышать было совсем нечем.

Они ехали молча несколько минут.

— Ты сказала, отец погиб, — осторожно начал Эшэ. — Когда родился твой брат.

— Да. — Жоу Бэньнян смотрела прямо перед собой, на тропу, уходящую вверх между соснами. — Мне тогда было три года. Я помню не всё. Но некоторые вещи — очень ярко.

— Какие?

Она помолчала. Потом сказала:

— Кровь. Много крови. И крик матери. Она кричала так, что у меня до сих пор иногда уши закладывает, когда я вспоминаю. А ещё помню, как отец стоял в дверях с мечом. За его спиной была темнота, а перед ним — тоже темнота. И он не отступил.

— Кто напал? — спросил он.

— Не знаю. Мать никогда не говорила. — Жоу Бэньнян наконец повернулась к нему, и в её глазах не было слёз — только какая-то выжженная боль, которую она, кажется, носила в себе всю жизнь. — Она вообще мало говорила. Особенно о прошлом. Иногда, по ночам, я слышала, как она плачет. Тихо так, чтобы мы не слышали. А утром вставала, улыбалась, готовила лапшу. Как будто ничего не случилось.

— Она болела?

— Да. Долго. — Жоу Бэньнян отвела взгляд. — Я не знаю, чем именно. Она не ходила к целителям. Говорила, что это не лечится. Что это просто... память. Которая въелась в кости.

— Память?

— Она говорила, что помнит что-то. Что-то, чего не должна помнить. Какие-то места, каких нет. Какие-то лица, которых она никогда не видела. Иногда она просыпалась с криком и называла имена, которых я не знала. — Жоу Бэньнян замолчала, сжала губы. — Я думала, она просто сумасшедшая. Долго так думала. Пока сама не начала... чувствовать.

— Что чувствовать?

— Не знаю, как объяснить. — Она поморщилась, подбирая слова. — Иногда, когда я смотрю на что-то, я будто... помню. Не помню, а вижу то, что было до. До того, как я родилась. Какие-то комнаты, каких нет. Какие-то ритуалы. Какие-то слова, которых я не знаю, но понимаю.

Эшэ Лин нахмурился.

— Это случилось после того, как твой брат заболел?

— И до, и после. — Она покачала головой. — Я не знаю, связано это или нет. Может, это просто... родовое. Может, мы все такие в нашей семье. Мать была такой. Я — такая. Брат... не знаю. Он никогда не говорил. А теперь уже не скажет.

Она пришпорила лошадь, обгоняя его, и Эшэ увидел, как её плечи напряглись, как она выпрямилась в седле.

— Мэймэй, — позвал он.

— Всё нормально, — ответила она, не оборачиваясь. Голос её был твёрдым, почти весёлым, но Эшэ уже научился слышать, что прячется за этой весёлостью. — Это было давно. Мать умерла, когда мне было двенадцать. Брат тогда уже болел, но ещё ходил. Я заботилась о них обоих. Потом брат слёг. Потом дом сгорел. Потом я нашла тот дом. И вот теперь — ты.

— Твой дом сгорел? — переспросил юноша.

— Да. — Она обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то странное. — Так же, как те поместья, которые ты расследуешь. Внезапно. Ночью. Я едва успела вытащить брата. А мать... мать не захотела выходить.

— Не захотела?

— Она стояла в дверях. Так же, как когда-то отец. Смотрела на огонь и улыбалась. — Жоу Бэньнян замолчала, сглотнула. — Я кричала, тянула её за руку, но она не двигалась. Сказала: «Иди, дочка. Я должна остаться. Я должна помнить».

— Помнить что?

— Не знаю. — Она отвернулась. — Я никогда не узнаю.

Лес вокруг них сгущался, тени становились длиннее. Солнце уже почти скрылось за вершинами, и воздух наполнился тем особенным, прозрачным холодом, который бывает только в горах перед закатом.

— Твоя мать, — сказал Эшэ Лин осторожно, — она была из этих мест?

— Не знаю. — Жоу Бэньнян пожала плечами. — Она никогда не говорила о своей семье. Она была просто... мамой. Женщиной, которая готовила лапшу и плакала по ночам.

— А твой отец?

— Отец... Он был немного странным. Как и мать. Наверное, поэтому они и полюбили друг друга.

Эшэ смотрел на неё. На её профиль, обведённый закатным золотом. На родинку над левой бровью. На разрез глаз — широкий, чуть раскосый, такой непохожий на местные лица.

— Твоя мать была красивой? — спросил он.

— Очень, — ответила Жоу Бэньнян. — У неё были длинные чёрные волосы, которые она всегда распускала по ночам. И глаза... — Она замолчала, потом повернулась к нему. — Такие же, как у меня.

Эшэ посмотрел в её глаза. Карие, тёплые, с золотыми искорками от заходящего солнца.

— Она была из другого места, — сказал он тихо. — Не из Пустоши.

Жоу Бэньнян посмотрела на него долгим взглядом.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что такие глаза не встречаются в Пустоши. — Он помолчал. — И потому что ты говорила о том, что она помнила то, чего не должна была помнить. Это похоже на... — он запнулся, подбирая слова, — на людей, которые пришли из-за Границы.

— Из людского мира? — Жоу Бэньнян усмехнулась. — Ты думаешь, моя мать была заклинательницей?

— Я думаю, она могла быть кем-то, кто потерял свой мир. — Эшэ смотрел на дорогу, уходящую вверх. — Таких много в Пустоши. Тех, кто был изгнан. Или тех, кто сбежал. Иногда они приносят с собой не только воспоминания.

— Но мать не умела ничего, — покачала головой Жоу Бэньнян. — Она не могла даже курицу зарезать. Отец всегда делал это сам.

— Может, она не хотела уметь. — Эшэ вспомнил слова Жоу Бэньнян о том, как её мать стояла в дверях горящего дома и улыбалась. — Может, она просто... устала.

— От чего?

— От войны, которую проиграла.

— Ты думаешь, это связано? — спросила Жоу Бэньнян. — То, что случилось с моей матерью, и то, что ты расследуешь?

— Не знаю. — Эшэ Лин вздохнул. — Но я видел слишком много совпадений, чтобы верить в случайности. Твоя мать помнила что-то, что было до. Она стояла в дверях горящего дома и не хотела уходить. Это не похоже на обычную смерть.

— А на что похоже?

— На жертву. — Он посмотрел на неё. — Или на исполнение долга.

Жоу Бэньнян молчала. Её лицо было спокойным, но юноша видел, как её пальцы сжимают поводья, как побелели костяшки.

— Мэймэй, — сказал он мягко. — Ты не обязана ехать со мной дальше. Монастырь может подождать. Если ты хочешь вернуться...

— Нет. — Она подняла голову, и в её глазах не было страха. — Я хочу знать. Я хочу понять, что случилось с моей семьёй. Если эти монахи могут что-то рассказать — я хочу это услышать.

— Даже если правда окажется тяжёлой?

— Особенно если тяжёлой. — Она криво усмехнулась. — Я уже шестнадцать лет живу с загадкой. Хватит.

Она тронула лошадь. Юноша поехал следом, чувствуя, как между ними что-то изменилось. Стало глубже. Стало ближе.

— Гэгэ, — окликнула она через некоторое время.

— Мм?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не сказал, что я всё выдумала. — Она не оборачивалась, и голос её звучал глухо. — Многие так говорят. Что мать просто сошла с ума. Что я придумываю. А ты... ты просто слушал.

— Иногда это всё, что нужно.

— Да. — Она обернулась, и на её лице снова была улыбка.

Гребень в руках чужой женщины пахнет матерью, которой нет. (他乡女梳发，齿间留母香，故人亡。)

Гуан Фэн стоял у края лагеря, глядя на дорогу, которая уходила на запад, в сторону холмов. За эти дни ни один всадник не появился из-за поворота. Уже минула девятая неделя ожидания.

— Ничего, — сказал он, не оборачиваясь.

Синь Хуа сидел у догоревшего костра, помешивая палкой угли. Его лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, который уже почти два с половиной месяца не знает, где его... кем бы ни был ему Эшэ Лин.

— Может, он нашёл что-то важное и решил не возвращаться, пока не проверит до конца, — предположил Гуай Шао. Он сидел на корточках, гладил собаку, которая лежала у его ног, положив морду на лапы. — Он говорил, что будет искать информацию о тех девушках.

— Он обещал выходить на связь каждые две недели, — Гуан Фэн повернулся к ним. — Прошло девять недель.

— Обещания в Пустоши ничего не стоят, — тихо сказал Синь Хуа.

Гуан Фэн посмотрел на него. В голосе Наследного Принца не было ни горечи, ни тревоги. Но Гуан Фэн знал его достаточно долго, чтобы видеть.

— Я пойду искать, — сказал Гуан Фэн.

Синь Хуа поднял глаза.

— Зачем?

Гуан Фэн моргнул. Он ожидал чего угодно — согласия, спора, молчаливого кивка, но не этого. Не холодного, почти равнодушного «зачем».

— Что значит «зачем»? — переспросил он. — Он пропал. Девять недель. Мы должны...

— Мы ничего не должны, — перебил Синь Хуа. Голос его был ровным, спокойным, будто речь шла о погоде. — Он ушёл сам. Никто его не выгонял. Никто не заставлял.

— Он ушёл, чтобы помочь расследованию! Чтобы найти тех, кто жжёт дома!

— Он ушёл, чтобы сбежать, — сказал Синь Хуа. В голосе прорезалась сталь. — Не обманывай себя, Гуан Фэн. Ты же видел его. Он ждал повода. Любого повода, чтобы уйти и не смотреть мне в глаза.

— Ваше Высочество...

— Он сделал выбор. Синь Хуа поднялся и отослал жестом Гуай Шао подальше.

— Он решил, что так будет лучше. Для него. Для меня. Для всех. И теперь ты хочешь идти за ним, чтобы что? Привести обратно? Чтобы он снова смотрел в пол и играл в раскаяние?

— Он не играет, — Гуан Фэн шагнул вперёд. — Вы же видите, он...

— Что я вижу? — Синь Хуа повысил голос, и в нём впервые за долгое время прорвалось что-то живое, что-то, что он так старательно прятал. — Я вижу человека, который сделал то, что сделал. А теперь ходит с таким видом, будто мир рухнет, если я его не прощу. Он хочет, чтобы я сказал: «Всё в порядке». Чтобы я забыл. Чтобы я позволил ему искупить вину.

— Он не...

— Не хочет? — Синь Хуа усмехнулся, и усмешка вышла страшной. — Конечно, хочет. Ему нужно, чтобы я его простил. Ему нужно, чтобы я сказал, что это был не он, а яд. Чтобы я снял с него эту ношу. А я не сниму.

— Ваше Высочество, я не прошу...

— Ты просишь меня искать его, — Синь Хуа шагнул к нему, и Гуан Фэн впервые за много месяцев увидел в его глазах не холод, не боль, а гнев. Чистый, незамутнённый гнев, который копился месяцами. — Ты просишь меня бросить всё и бежать за человеком, который... — Он запнулся. Глотнул воздух, будто тот жёг горло. — Который сделал со мной то, о чём я не могу говорить. Не могу вспоминать. Не могу даже думать, не чувствуя, как меня выворачивает наизнанку.

Гуан Фэн замер. Собака подняла голову и насторожилась.

— И он хочет искупить, — Синь Хуа рассмеялся, но в смехе не было радости. — Он хочет искупить. Чем? Своей смертью? Тем, что будет спасать меня до конца дней? Тем, что будет смотреть на меня этими своими глазами, полными вины, и ждать, когда я скажу: «Я прощаю тебя»?

Он замолчал. Дрожащие руки он спрятал в рукава.

— А я не скажу, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я не могу. Потому что простить — значит забыть, как это было. А я не забыл.

Он смотрел куда-то в сторону, на дорогу, уходящую на запад, туда, где за холмами исчез тот, кто оставил в его жизни шрам, который, возможно, никогда не заживёт.

— Я не хочу его смерти, — сказал Синь Хуа. — Я не хочу, чтобы он страдал. Я не хочу ничего из того, что он себе придумал, чтобы искупить вину. Я хочу, чтобы он просто... — Он запнулся, подбирая слова. — Чтобы он перестал быть моей проблемой. Чтобы я мог смотреть на него и не чувствовать... этого.

— Чего? — тихо спросил Гуан Фэн.

— Себя. Каждый раз, когда я его вижу, я вспоминаю, каким был в ту ночь.

Гуан Фэн не выдержал.

— ... это был яд. Это был не он.

— Я знаю, — Синь Хуа кивнул. — Я знаю. Но знание не лечит. Оно не убирает то, что внутри. Оно не возвращает мне ночи, когда я могу спать, не просыпаясь. Оно не стирает память.

Он замолчал. Ветер гнал пыль по лагерю, где они провели столько дней в ожидании.

— Я не пойду

— Я пойду один, — сказал Гуан Фэн.

Синь Хуа посмотрел на него. Долго. Так долго, что Гуан Фэн начал думать, не передумал ли Принц.

— Хорошо, — сказал наконец Синь Хуа. — Иди. Узнай, жив ли он. Если нет, то просто возвращайся.

— Ваше Высочество...

— Три дня, Гуан Фэн.

В голосе Принца прозвучала та самая сталь, которую Гуан Фэн слышал только в минуты, когда Синь Хуа принимал решение, не терпящее возражений.

— Три дня, — повторил Гуан Фэн. — Я вернусь.

Он собрался быстро. Еда, вода, оружие, тёплая накидка на случай, если ночь застанет в пути. Гуай Шао молча помогал, и только собака следила за сборами с тревожным вниманием, её уши то поднимались, то опускались.

— Возьми её, — сказал Гуай Шао, кивнув на собаку. — Она найдёт его быстрее, чем ты.

— А ты?

— Я останусь с Его Высочеством. — Гуай Шао улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — Кто-то же должен следить, чтобы он не наделал глупостей.

Синь Хуа сделал вид, что не слышал.

Гуан Фэн вскочил в седло. Собака, которую Гуай Шао подсадил в корзину, устроилась там с видом деловитой сосредоточенности, высунув нос на ветер.

— Если найдёшь его живым, — сказал Синь Хуа, не глядя на Гуан Фэна, — скажи ему, что он идиот.

— Передам, — кивнул Гуан Фэн. — А если найду мёртвым?

Синь Хуа посмотрел прямо в глаза.

— Не находи.

***

Дорога тянулась медленно.

Гуан Фэн ехал по тем местам, где, по словам Эшэ, он планировал искать следы. Заброшенные деревни, сгоревшие поместья, несколько наблюдательных пунктов. Везде было одно и то же: пепел, тишина и запах смерти, который уже начал выветриваться, но всё ещё держался в низинах, в оврагах, в тех местах, куда не доходил ветер.

Собака время от времени поднимала голову, принюхивалась, но не лаяла. Она не чувствовала того, что искал Гуан Фэн. Или чувствовала, но не то.

К полудню он добрался до развилки. Одна дорога вела на север, в горы. Вторая — на запад, к землям Герцога Бэй. Нигде не было следов ни Эшэ, ни его лошади.

Гуан Фэн спешился, дал лошади отдохнуть, сам присел на камень у обочины. Собака выпрыгнула из корзины, обежала несколько кругов, принюхиваясь к земле, и вдруг замерла.

— Что? — Гуан Фэн напрягся.

Собака смотрела на дорогу, уходящую на север. Шерсть на её загривке не вставала дыбом, но уши настороженно поднялись. Она не лаяла, не скулила — просто смотрела.

Гуан Фэн проследил за её взглядом.

В конце дороги, у самого поворота, что-то двигалось.

Сначала он подумал, что это зверь — слишком неуклюже, слишком тяжело для человека. Но потом фигура приблизилась, и он разглядел: человек. Мужчина. Он шёл, шатаясь, как пьяный, цепляясь руками за воздух, и что-то бормотал.

Гуан Фэн встал, положил руку на Мэнле. Собака тихо зарычала, но он шикнул на неё.

Человек приближался. Одежда на нём была дорогой, но грязной, разорванной, будто он продирался сквозь колючие кусты. Лицо — бледное, с красными нарывами на скулах, с глазами, которые смотрели куда-то сквозь Гуан Фэна, а не на него.

— Хэй, — окликнул Гуан Фэн. — Ты жив?

Человек остановился. Его губы шевелились, но звука не было слышно. Потом он посмотрел на Гуан Фэна — наконец-то посмотрел, — и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на узнавание.

— Война, — сказал он. Голос его был хриплым, будто горло разъедала кислота. — Война идёт. Они не должны... не должны открыть...

— Что не должны открыть? — Гуан Фэн шагнул к нему, хватая за плечо. Человек был горячим, слишком горячим для живого. — Кто ты? Откуда?

— Поместье... — человек задрожал. — Моё поместье... они сожгли. Всех... всех убили. Я слышал, как они говорили... они искали... они должны найти до того, как...

— До того, как что?

— Открыть. — Человек схватил Гуан Фэна за руку. Его пальцы были холодными, несмотря на жар, и сжимались с нечеловеческой силой. — Не должны открыть. Если откроют... война. Война, которую мы проиграли... она начнётся снова.

— Какая война? О чём ты?

Человек открыл рот, чтобы ответить, и из его горла хлынула кровь.

Гуан Фэн едва успел отшатнуться. Кровь была чёрной, густой, с резким, тошнотворным запахом, который ударил в нос, заставил глаза слезиться. Человек захрипел, схватился за горло, и его колени подогнулись. Это уже начинало раздражать. Каждый раз, когда он находил хоть какую-то зацепку, говоривший погибал.

— Яд, — сказал Гуан Фэн, понимая. — Ты надышался ядом.

Он опустился рядом, пытаясь удержать мужчину, но тот уже не видел его. Глаза закатились, изо рта всё ещё текла кровь, смешиваясь со слюной.

— Кто? — спросил Гуан Фэн, хотя знал, что уже бесполезно. — Кто это сделал?

Человек посмотрел на него — в последний раз, в самую последнюю секунду. Его губы шевельнулись, и Гуан Фэн успел разобрать:

— Те, кто пришёл из-за Границы.

Он умер.

Гуан Фэн стоял на коленях рядом с телом, смотрел на чёрную кровь, которая растекалась по пыльной дороге, и чувствовал, как внутри нарастает тяжесть.

«Война, которую мы проиграли».

Он слышал эти слова раньше. От Эшэ. От детей из тоннеля. От слепца у дороги. Словно кто-то бил в один и тот же колокол, надеясь, что наконец найдётся тот, кто услышит.

— Что за война? — спросил он вслух, но ответа не было.

Собака подошла к нему, ткнулась носом в колено, лизнула руку. Гуан Фэн погладил её по голове, поднялся.

— Нужно найти, кому показать это тело, — сказал он, но вокруг не было ни души. Только дорога, пыль и ветер, гоняющий сухие листья по обочине.

Он обыскал одежду мёртвого. Несколько медных монет, засаленная тряпица, деревянная табличка с именем, которое ничего ему не говорило. И клочок бумаги — смятый, выцветший, с несколькими иероглифами, написанными торопливым, дрожащим почерком.

Гуан Фэн развернул бумагу. Слова были едва различимы, но одно он прочитал сразу:

«Не открывать».

Он похоронил мужчину у обочины — быстро, как умел, без молитв, без обрядов. Собака сидела рядом и смотрела, как он засыпает тело землёй, и не скулила, не выла — просто смотрела.

Когда всё было кончено, Гуан Фэн вытер руки о траву и замер.

Он не знал, куда ехать. Эшэ не оставил ни карты, ни записки, ни хотя бы намёка на то, в какую сторону направился. Горы? Земли Герцога? Везде было пусто, везде — тишина.

Он достал из сумки вещи, которые они нашли в подвале: осколок зеркала, кусок шёлка с вышитыми символами, амулеты. Вспомнил слова той девушки — Ай, кажется, — о том, что она видела троих в чёрном, которые искали что-то. И о том, что те, кто жжёт дома, знают, что ищут.

— Может, это и есть то, что они ищут, — сказал он собаке. Та навострила уши, но промолчала.

Оставался единственный человек, который мог что-то знать. Тот лавочник из деревни, который торговал хламом из сгоревших поместий. Гуан Фэн запомнил дорогу к его лавке — в той самой деревне, где все молчали.

Он вскочил в седло, подхватил собаку и поехал.

Лавочник оказался на месте.

Он сидел на пороге своей покосившейся лавки, грыз подсолнечные семечки и сплёвывал шелуху на землю. Увидев всадника, он не испугался, не спрятался — только прищурился, оценивая.

— Ты, — сказал Гуан Фэн, спрыгивая с лошади. — Помнишь меня?

— Помню, — лавочник сплюнул. — Ты приходил с тем грустным принцем. И с мальчишкой с собакой.

— Собака сейчас со мной, — Гуан Фэн кивнул на корзину, из которой торчал любопытный нос. — Мне нужна помощь.

— Помощь стоит денег.

Гуан Фэн достал из кошеля серебряную монету. Лавочник посмотрел на неё, но не взял.

— Сначала скажи, что нужно.

Гуан Фэн выложил перед ним вещи. Осколок, шёлк, амулеты. Лавочник наклонился, рассматривая их с неожиданной серьёзностью. Потом поднял глаза на Гуан Фэна.

— Откуда это?

— Нашли. В поместье, которое сгорело недавно. То, что к северу отсюда.

— В поместье Ли? — Лавочник помрачнел.

— Ты знаешь эту семью?

— Знать не знаю, — он покачал головой. — Но слышал. О них мало кто говорил. Жили тихо, ни с кем не знались. И вдруг — пожар. — Он замолчал, потом ткнул пальцем в осколок. — А эта штука... странная. Я такие раньше видел.

— Где?

— В горах. — Лавочник понизил голос. — Там, наверху, есть монастырь. Монахи там живут, из людского мира изгнанные. Они такими вещами торгуют. Или не торгуют, но знают про них.

— Монастырь? Ты знаешь, как туда добраться?

— Знаю, — лавочник взял наконец монету, спрятал за пазуху. — Но предупреждаю: монахи там странные. Говорят, что давно сошли с ума.

— Мне нужен один человек, — сказал Гуан Фэн. — Он ушёл и не вернулся. Возможно, он тоже пошёл в этот монастырь.

— Возможно, — лавочник пожал плечами. — Многие идут. Не все возвращаются.

Гуан Фэн стиснул зубы.

— Расскажи, как добраться.

***

Он вернулся в лагерь уже к вечеру.

Синь Хуа встретил его у костра. Гуай Шао спал, привалившись к седлу.

— Нашёл что-то? — спросил Синь Хуа.

Гуан Фэн рассказал всё. О мертвеце на дороге. О его словах. О яде, который выжег его изнутри. О лавочнике и монастыре в горах.

— Он сказал, что те, кто пришёл из-за Границы, — закончил Гуан Фэн.

Синь Хуа молчал. Лицо его было непроницаемо, но Гуан Фэн видел, как дёрнулась щека, когда он услышал про яд.

— Ты думаешь, он пошёл в этот монастырь? — спросил Принц.

— Не знаю. — Гуан Фэн опустился на землю, устало потирая лицо. — Но у нас больше нет зацепок. А там, возможно, есть ответы.

— Или смерть.

— Или смерть, — согласился Гуан Фэн. — Но если Второй Принц там, мы должны его найти.

Синь Хуа посмотрел на него.

— Мы идём в горы, — сказал он. — Все вместе. Но не чтобы искать его, а чтобы понять, что это за вещи.

— А если Эшэ вернётся, пока нас не будет?

— Оставим знак. — Синь Хуа кивнул на собаку.

Гуай Шао, услышав про собаку, проснулся. Собака рядом с ним подняла голову, навострила уши.

— Идём в горы? — переспросил он.

— Идём, — сказал Синь Хуа.

— Эшэ там?

— Не знаю. — Принц поднялся, отряхивая одежду. — Но если он жив, он там. Или оставил след, который мы сможем прочитать.

— А если он мёртв? — спросил Гуай Шао тихо.

Синь Хуа не ответил. Он смотрел на дорогу, уходящую на север, в горы, где за облаками, за скалами, за туманом, скрывался монастырь Тихого Света.

— Собирайтесь, — сказал он. — Выходим на рассвете.

***

Лес остался позади. Тропа вывела их на широкий каменистый уступ, нависавший над долиной. Здесь, в расщелине между двумя скалами, ветер почти не чувствовался, и Жоу Бэньнян уверенно направила лошадь к небольшому углублению в скале — естественному гроту, который, казалось, был знаком ей.

— Здесь ночуем, — сказала она, спрыгивая на землю. — Дальше дорога хуже, в темноте не пройти.

Эшэ Лин спешился с осторожностью человека, который ещё не до конца доверял своему телу. Рёбра ныли после долгого пути, рука в перевязке онемела, но он старался не показывать слабости. Жоу Бэньнян, впрочем, всё видела.

— Садись, — велела она, указывая на плоский камень у входа в грот. — И не двигайся.

— Я могу помочь...

— Поможешь, когда я скажу. — Она уже развязывала сумки, доставая что-то. — Сейчас ты — моя забота. Привыкай, гэгэ.

Эшэ Лин хотел возразить, но сел. Ноги жгло, плечи затекли, и признать, что отдых ему необходим, было проще, чем спорить с этой девушкой, которая, кажется, чувствовала его состояние лучше, чем он сам.

Она подошла к нему с тряпицей, смоченной в какой-то пахучей воде.

— Закрой глаза.

— Зачем?

— Затем, что у тебя на лице грязи больше, чем кожи. — Она уже поднесла тряпицу к его щеке. — Небось, и умыться нормально не мог всю дорогу.

Юноша нахмурился, но подчинился. Он чувствовал её пальцы — осторожные, уверенные, которые придерживали его голову, чтобы она не дёргалась. Тряпица была прохладной, и он невольно расслабился, когда она начала вытирать его лицо — лоб, скулы, подбородок, уголки губ.

— Вот так, — приговаривала она, — вот так, гэгэ. Красивым будешь. А то идёшь, как крестьянин. Встретит тебя твоя избранница, испугается, убежит.

Он не ответил. Слова застревали где-то в горле, потому что прикосновения были слишком... знакомыми. Не её прикосновения — нет, Жоу Бэньнян касалась его иначе, чем кто-либо прежде, — но сам ритуал. Забота. Тепло женских рук, которые не ждут ничего взамен.

— Теперь рука, — сказала она, откладывая тряпицу и принимаясь за бинты. — Снимай халат.

— Что?

— Халат, говорю, снимай. Или ты думаешь, я сквозь ткань перевяжу? — Она уже тянулась к завязкам, не спрашивая разрешения. — Хань-и оставь, с ней справлюсь.

Эшэ Лин послушно стянул ханьфу с плеч, оставшись в тонкой нижнем хань-и. Жоу Бэньнян ловко распустила старые бинты, поморщилась, увидев, как они намокли от пота и прилипли к ране.

— Нужно было раньше перевязать, — проворчала она. — Терпел бы.

— Я не заметил.

— Врёшь. — Она осторожно промывала рану, и её пальцы были такими же уверенными, как в первый день. — Ты вообще много врёшь, гэгэ. Что не устал. Что не болит. Что не грустный. — Она подняла на него глаза. — Устал?

— Немного.

— Болит?

— Немного.

— Грустный?

— Немного.

— Вот и договорились. — Она улыбнулась и принялась накладывать свежие бинты, туго, но не слишком. — Будешь честным — легче будет. Я же не кусаюсь.

— Кусаешься, — сказал он тихо, и она замерла на мгновение, а потом рассмеялась.

— Это когда надо. А сейчас — не надо.

Она закончила с рукой, проверила его рёбра — осторожно, кончиками пальцев, надавливая там и сям.

— Дыши.

Он вдохнул.

— Ещё.

Ещё.

— Сильнее.

Он послушался, и боль отозвалась тупой, но не острой — уже не той, что была в первые дни.

— Хорошо, — сказала она. — Срастаются. Ещё неделя-другая — забудешь. — Она убрала руки, но не отошла. Вместо этого достала из сумки гребень — простой, деревянный, с редкими зубьями. — А теперь волосы.

— Мэймэй...

— Волосы, говорю. — Она уже встала у него за спиной, и её голос доносился откуда-то сверху. — Они же в колтунах. Где ты их так? Ни разу не расчёсывал, что ли?

— Я... — Он не знал, что сказать. Правда была в том, что он почти не обращал внимания на себя эти месяцы. Волосы, халат, тело — всё было просто инструментом. Он не думал о том, как выглядит.

— Молчи уже, — сказала она, и гребень осторожно, с задержками на узлах, начал распутывать спутанные, золотые пряди. — Я сама всё вижу.

Она расчёсывала его волосы долго, терпеливо. Пальцы её иногда касались шеи, иногда — уха, и от каждого прикосновения по спине бежали мурашки. Эшэ сидел неподвижно, боясь пошевелиться.

— У тебя красивые волосы, — сказала она между делом. — Золотые, густые. У моей матери были такие же, но немного темней.

Эшэ вздрогнул.

— Не бойся, — она погладила его по голове, успокаивая. — Я не сошла с ума. Просто... похожи. Ты не похож на неё лицом, совсем нет. Но когда я смотрю на твои волосы, когда расчёсываю... — Она помолчала. — Мне кажется, что она рядом. Глупо, да?

— Нет, — сказал он, и голос его прозвучал глухо. — Не глупо.

Она расчёсывала дальше. Он чувствовал, как напряжение уходит из плеч, как тяжесть последних дней тает под её пальцами. Ветер затих совсем. В гроте было тепло, почти уютно. Где-то внизу, в долине, уже зажглись первые звёзды.

— Твоя мать, — начал он, но голос его пресёкся.

— Что?

— Она... — Он сглотнул. — Она тоже так делала?

Пальцы Жоу Бэньнян замерли на мгновение. Потом продолжили.

— Да, — сказала она тихо. — Каждый вечер. Садилась у окна, расчёсывала мои волосы и пела. Голос у неё был не очень, но она пела. Сказки какие-то. На языке, которого я не понимала. — Она усмехнулась. — Я думала, это просто детские песенки. А теперь... теперь я не знаю.

— Что она пела?

— Не помню. — Она вздохнула. — Только одно слово помню. «Шань-гуй». Она часто его повторяла.

Эшэ закрыл глаза. В темноте, в тепле, под размеренные движения её пальцев, он вдруг почувствовал, как что-то сжимается в груди. Не боль, а тоска.

— Моя мать тоже расчёсывала мои волосы, — сказал он, и слова вышли сами, без его воли. — Когда я был маленьким. Она садилась позади меня, как ты сейчас, и расчёсывала. И говорила, что у меня хорошие волосы. Что они достались мне от неё.

— Так и есть, — сказала Жоу Бэньнян.

— Что?

— Хорошие волосы. Достались от матери. — Она провела пальцами по его волосам, собирая их в ровный поток. — Она была красивой?

— Да. Очень.

— Как и ты, — просто сказала Жоу Бэньнян.

Второй Принц молчал. Он смотрел на огонь, который она разожгла ещё до того, как начала возиться с ним, и видел в его свете не пламя, а лицо. Лицо, которое он не видел много лет. Тонкие черты, зелёные глаза, мягкая улыбка. Руки, которые пахли сандалом и весенними цветами.

— Она умерла, — сказал он. — Когда мне было одиннадцать. Покончила с собой на моих глазах.

— Гэгэ...

— Не надо. — Он поднял руку, останавливая её. — Не надо меня жалеть. Я просто... — Он замолчал. — Я хотел сказать, что ты напоминаешь мне её.

Она замерла у него за спиной. Он чувствовал её дыхание, её тепло, её молчание.

— Чем? — спросила она наконец.

— Не знаю. — Он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой. — Тем же, чем и ты сказала. Когда расчёсываешь волосы. Когда смотришь. Ты смотришь так же, как она.

— Я не вижу, — сказала она тихо. — Я просто... чувствую... твою боль.

— Не надо.

— А я не могу не чувствовать, — она продолжила расчёсывать, и её голос был ровным, но в нём слышалась сталь. — Ты мой Гэгэ. Я же сказала. Навсегда.

Он не ответил. Сидел с закрытыми глазами, слушая, как трещит огонь, как шуршат её пальцы в его волосах. Когда она закончила, собрала их в низкий хвост и перевязала лентой — где взяла, он не видел.

— Готово, — сказала она, обходя его и садясь напротив. — Теперь можно и поесть.

Она протянула ему миску с кашей — тёплой, густой, с травами. Он взял, но не ел. Смотрел на неё.

Она сидела напротив, подобрав ноги под себя, и её лицо в свете костра было спокойным, почти безмятежным. Родинка над бровью. Разрез глаз. Тени, которые падали на скулы и делали её похожей на статую в древнем храме.

— Почему ты это делаешь? — спросил он наконец.

— Что?

— Всё. — Он обвёл рукой — миску, бинты, гребень, её руки. — Заботишься. Лечишь...

— Ты не чужой, — просто сказала она.

— Я был чужим восемь дней назад.

— А теперь нет. — Она подтянула колени к груди, обхватила их руками. — Я же говорила. Ты назвал меня мэймэй. Это много значит. Родство не выбирают по крови.

— Но ты делала это и до того.

— До того я делала это, потому что ты был ранен и нуждался в помощи. — Она пожала плечами. — А теперь я делаю это, потому что... — Она замолчала, подбирая слова. — Потому что я привыкла.

— Привыкла?

— Да. — Она посмотрела на огонь. — Я заботилась о брате почти десять лет. Каждый день. Каждую ночь. Кормила, поила, перевязывала, расчёсывала. Когда он ещё мог сидеть — расчёсывала ему волосы. Он любил, когда я расчёсывала. Говорил, что это его успокаивает. — Она усмехнулась. — А потом он слёг совсем. И уже не мог сидеть. И я продолжала. Пока он не ушёл к целителю. А потом... потом я осталась одна... Когда я нашла тебя в лесу, такого избитого, сломанного... я не могла пройти мимо. Не потому, что ты принц. Не потому, что я хотела что-то получить. Просто... — Она подняла на него глаза. — Просто я не умею иначе.

— Не умеешь?

— Я не умею смотреть, как кто-то страдает, если могу помочь. — В её голосе не было гордости. Только усталая, спокойная правда. — Может, это и глупо. Может, это меня и погубит когда-нибудь. Но я не умею иначе.

Юноша смотрел на неё. На её руки, сложенные на коленях. На её лицо, освещённое пламенем. И думал о том, как много в ней силы. Не той, что в мече или в магии, а другой. Она немного сильней, чем он.

— Ты сильная, — сказал он.

— Я уставшая, — поправила она. — Это не одно и то же.

— Иногда это одно и то же.

Она посмотрела на него с удивлением, потом улыбнулась.

— Какие возвышенные речи для такого молодого.

— Я не молодой.

— Девятнадцать лет — это молодой. — Она кивнула с видом знатока. — Я тебя младше всего на немного.

— На сколько?

— На два года.

Она взяла свою миску, принялась есть, и на некоторое время в гроте стало тихо.

Эшэ ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу, как уходят последние следы усталости. Он смотрел на Жоу Бэньнян, которая сидела напротив и болтала ногами, рассказывая какую-то историю о том, как однажды пыталась поймать горного козла и чуть не сорвалась в пропасть.

— ...и вишу я, значит, на ветке, — говорила она, жестикулируя, — а козёл стоит сверху и смотрит на меня. И в глазах у него — такое презрение! Будто я последняя дура, которая решила испортить ему вечер. Я ему говорю: «Что ты на меня смотришь? Помог бы!» А он фыркнул и ушёл.

— Ты разговаривала с козлом? — спросил Эшэ.

— А что мне оставалось? — Она развела руками. — Ветка трещала, внизу — пропасть, сверху — козёл. Я думала, это мой последний шанс пообщаться с кем-то.

— Ты ненормальная.

— Я знаю. — Она улыбнулась, и в её улыбке было что-то такое, отчего у него сжалось сердце. — Ты мне уже говорил.

— И скажу ещё.

— Обещаешь? — Она подняла бровь. — Значит, у нас будут ещё встречи. Это радует.

Он не ответил. Но когда она отвернулась, чтобы подбросить веток в огонь, он позволил себе улыбнуться.

Они сидели так долго, пока огонь не начал угасать. Жоу Бэньнян болтала без умолку, перескакивая с темы на тему, смеялась своим шуткам, жестикулировала, иногда замолкала, чтобы посмотреть на звёзды, и снова начинала.

Эшэ почти не говорил. Он слушал. Её голос, её смех, её истории. Периодически она ему напоминала Гуай Шао. Он чувствовал, как тяжесть, которая давила на него последние месяцы, становится чуть легче.

— Гэгэ, — сказала она, когда он уже начал клевать носом.

— Мм?

— Спи. Завтра рано вставать.

Она встала, подошла к нему, накинула на плечи одеяло — откуда-то достала, он не заметил.

— А ты? — спросил он, глядя на неё снизу вверх.

— А я посижу. Посмотрю на звёзды. — Она села рядом, не слишком близко, но и не далеко. — Здесь небо такое... чистое. Внизу такого нет. Только в горах.

Эшэ хотел возразить, сказать, что она тоже должна спать, что он может посидеть, пока она отдохнёт. Но язык не слушался, глаза закрывались, и он чувствовал, как проваливается в сон.

— Спи. Я присмотрю.

Последнее, что он помнил, прежде чем сон накрыл его окончательно, — её рука, которая осторожно убрала прядь волос с его лица.

И шёпот:

— Хэ. Какой же ты всё-таки... красивый.

Краска, что залила щёки в ущелье, — дороже всех румян во дворце. (峡中红染颊，羞胜宫妆艳，无人知。)

В горах солнце поднималось поздно, и первые лучи ещё только золотили вершины, когда Жоу Бэньнян открыла глаза.

Костер прогорел почти дотла, оставив после себя груду пепла и несколько тлеющих углей, которые едва заметно дымились в утренней прохладе. Девушка потянулась, хрустнув затекшей шеей. Спать сидя, прислонившись к стене грота, было не самой удобной затеей, но она не хотела оставлять его одного. Не в первую ночь, когда он наконец позволил себе расслабиться.

Она повернула голову и замерла.

Настил из веток и покрывала, который она соорудила для Принца, был пуст. Одеяло скомкано и наполовину свешивалось на землю. А сам он...

Жоу Бэньнян подавила смешок, который рвался наружу, и прижала ладонь ко рту.

Эшэ Лин лежал на земле в двух шагах от настила, свернувшись калачиком, как большой пёс, уставший после долгой охоты. Его волосы — те самые, которые она так старательно расчёсывала вечером, — рассыпались по земле, перемешавшись с грязью и мелкими камешками. Ханьфу, в котором он вчера выглядел почти прилично, теперь было покрыто бурыми пятнами влажной земли, сухими листьями и чем-то, что очень напоминало следы птичьего помёта. Левая щека отпечаталась на земле, оставив на ней чёткий оттиск.

Он спал так крепко, что не слышал её смеха. Или просто не хотел просыпаться.

— Гэгэ, — позвала она тихо, подходя ближе и присаживаясь на корточки рядом с ним. — Гэгэ, ты где?

Эшэ не шевельнулся. Только дыхание его было ровным и глубоким. Впервые за всё время, что она его знала, без надрывов, без вздохов, без той скрытой боли, которая обычно читалась в каждом выдохе.

Жоу Бэньнян смотрела на него, и что-то тёплое шевелилось у неё в груди. Он был смешным и беспомощным. Не похожим на того напряжённого, вечно собранного человека, который появился из леса с кровавой раной на руке. Не похожим на того, кто говорил о войне и смерти с таким спокойствием, что становилось страшно. Сейчас он был просто очень уставшим юношей, который впервые за долгое время позволил себе забыться.

Она осторожно тронула его за плечо.

— Принц. Просыпайся.

Он вздохнул глубже, повёл плечом, но не проснулся.

— Гэгэ, — она потрясла его сильнее. — Солнце уже встало. Нам пора.

Золотистые ресницы дрогнули. Эшэ Лин открыл глаза — мутные, непонимающие, с той секундной дезориентацией, которая бывает у каждого, кто проснулся не там, где засыпал. Он моргнул, глядя на неё снизу вверх. Потом перевёл взгляд на землю, на свою одежду, на собственные руки, испачканные в грязи.

— Я... — начал он хрипло и осекся.

— Ты сполз с настила, — сообщила Жоу Бэньнян с самым серьёзным видом, на который была способна. — Где-то посреди ночи. Я не слышала, прости. Видно, устал так, что даже во сне искал землю.

Юноша сел, и она увидела, как медленно до него доходит осознание того, во что превратилась его одежда. Он провёл ладонью по рукаву, оставляя на чистом пока что участке грязный след. Лицо его приняло выражение человека, который только что понял, что проиграл спор самому себе.

— Всё испачкал, — заключил он.

— Всё, — подтвердила Жоу Бэньнян. Она уже не скрывала улыбки. — Хорошо, что не в реку упал. Хотя, может, река была бы даже лучше — смыла бы грязь.

Он посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее обиду, но слишком слабое, чтобы быть настоящим.

— Ты смеёшься надо мной.

— Немного, — честно призналась она.

Эшэ опустил взгляд. Пальцы его сжались на колене, разжались.

— Я не помню, как сполз.

— Это хорошо. Значит, спал крепко. — Она встала, отряхивая колени. — А теперь вставай. Одежду твою мы спасать не будем — она всё равно уже не отстирается. Слишком много земли, слишком много грязи. И воняет, — добавила она, принюхиваясь. — Прости, гэгэ, но от тебя пахнет лесом и прелыми листьями.

— Ты всегда говоришь прямо, — заметил он, поднимаясь. Движения его были медленными — тело ещё не проснулось до конца.

— А зачем врать? — Она уже копалась в своей сумке, одной из тех, что везла вьючная лошадь. — Врать — себе дороже. Правда проще. — Она вытащила свёрток, перевязанный бечёвкой, и развернула его на плоском камне. — Вот.

Эшэ подошёл ближе и замер.

В свёртке лежала одежда. Чёрно-синий ханьфу из плотной, но мягкой ткани, с серебристой вышивкой по вороту — облака, стилизованные волны, что-то, что могло быть иероглифами, но слишком неразборчивое, чтобы прочесть. Рядом — пояс, такие же тёмные штаны, пара кожаных сапог, которые, судя по виду, были почти новыми.

— Это... — начал он.

— Одежда моего отца, — сказала Жоу Бэньнян, и в голосе её не было той лёгкости, что минуту назад. — Я её храню с собой. Как память. Думала, может, когда-нибудь пригодится. Не знала, что так скоро. — Она провела пальцами по рукаву, расправляя складки. — Вы с ним почти одного роста. Думаю, тебе подойдёт. Плечи у тебя шире, но ткань тянется, сядет хорошо.

— Я не могу...

— Можешь. — Она подняла на него глаза. — Не ходить же тебе в том, что сейчас на тебе. В монастырь, что ли, в таком виде явишься? Тебя и на порог не пустят. А эти вещи — они не священные. Брат бы не обиделся. Он... — Она замолчала, сжала губы. — Он всегда говорил, что вещи должны служить людям, а не пылиться в сундуках.

Эшэ смотрел на неё. На то, как её пальцы всё ещё гладят рукав, как она не решается убрать руку, словно прощаясь с чем-то, что принадлежало ей одной.

— Хорошо, — сказал он тихо.

Она кивнула, отпустила ткань и отошла к выходу из грота, поворачиваясь к нему спиной.

— Переодевайся. Я пока лошадей проверю. И не торопись, перевязку потом сделаем.

Он смотрел, как она выходит, лёгкая, быстрая, с её неизменной корзиной за спиной. Потом перевёл взгляд на одежду. Чёрно-синий ханьфу, сложенный аккуратно, с любовью, с той бережностью, с которой хранят вещи, когда они — всё, что осталось от человека.

Он разделся быстро, стягивая грязную, пропитанную землёй и потом ткань, и принялся за одежду. Та оказалась чуть шире в груди, чем он ожидал, и чуть короче в рукавах, но ткань действительно садилась хорошо, облегая плечи и спину, не сковывая движений. Штаны были впору, сапоги — чуть великоваты, поэтому он оставил свои.

Он завязал пояс, одёрнул полы, провёл рукой по вороту, где серебристая нить вышивала облака. Ткань пахла травами — теми самыми, которые Жоу Бэньнян использовала для своих настоек, и чем-то ещё, неуловимым, домашним. Тем, чем пахнет одежда, которую хранили рядом с сушёными цветами.

Он посмотрел на свои наручи — чёрные, с потёртой кожей и едва заметным тиснением. Он носил их столько лет, что они стали частью его, и мысль о том, чтобы надеть другие, показалась странной. Он взял их с груды своей старой одежды. И быстро надел.

Потом вышел из грота, и Жоу Бэньнян, которая как раз подтягивала подпругу на лошади, замерла.

Она смотрела на него долго. Так долго, что Эшэ начал чувствовать себя неловко.

— Что? — спросил он. — Плохо сидит?

— Нет, — выдохнула она. — Сидит... хорошо. Очень хорошо. — Она отошла на шаг, рассматривая его со стороны. — Я знала, что тебе пойдёт. Но чтобы настолько...

— Мэймэй.

— Просто... — Она сделала шаг к нему, поправила ворот. — Теперь ты точно выглядишь как мой отец.

— Разве? — Он посмотрел на неё. — Я похож на него?

— Нет, — сказала она тихо. — Ты не похож на него лицом. Он был... другим. Но когда я смотрю на тебя в этой одежде, мне кажется... — Она запнулась, отвела взгляд. — Ничего. Забудь.

— Скажи.

— Мне кажется, что он где-то рядом. Что он просто... переоделся. — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Глупо, да?

— Нет, — ответил он, как и вчера. — Не глупо.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Потом подняла голову и посмотрела на него:

— Знаешь, — сказала она, — в нашем роду был обычай. Если девушка надевает на мужчину одежду — значит, она признаёт его своим диди.

— Диди?

— Да. — Она улыбнулась, и в улыбке её не было прежней лёгкости. — Но ты старше меня. И выше. И вообще... — Она махнула рукой. — Так что ты будешь Гэгэ. Старший брат. А я — твоя мэймэй. Навсегда. Договорились?

Эшэ смотрел на неё. На её серьёзное лицо, на родинку над бровью, на руки, сложенные на груди. Она стояла перед ним, маленькая, хрупкая, но с такой силой в глазах, что невозможно было сказать «нет».

— Ладно, — сказал он.

— Вот и хорошо. — Она хлопнула в ладоши, разворачиваясь к лошадям. — А теперь — завтракать и в путь. Дорога дальше будет хуже. Тропа узкая, местами осыпается. Нужно пройти до полудня самый опасный участок, пока ветер не поднялся.

Они позавтракали быстро — вчерашняя каша, лепёшки, которые Жоу Бэньнян достала из своих бесконечных запасов, и травяной отвар, от которого разливалось тепло по всему телу. Эшэ чувствовал себя почти человеком — чистым, сытым, одетым в хорошую одежду, с заживающей раной, которая напоминала о себе только тупой ноющей болью.

Жоу Бэньнян упаковала вещи, проверила подпруги, подошла к нему, чтобы перевязать руку. Её пальцы двигались быстро, уверенно, и она не смотрела ему в лицо — сосредоточенно следила за бинтами.

— Сегодня сможешь держать поводья? — спросила она.

— Да.

— Если устанешь — скажи.

— Да.

— Врёшь, — сказала она, затягивая узел. — Но хотя бы попробуй.

Она вскочила в седло легко, подхватила поводья своей лошади и тронулась вперёд, показывая дорогу. Эшэ последовал за ней.

Тропа, о которой говорила Жоу Бэньнян, началась примерно через час пути.

Сначала это была просто каменистая дорога, петляющая между скал, с небольшими подъёмами и спусками. Но чем выше они поднимались, тем уже становилась тропа. Каменные стены сжимались с двух сторон, и в некоторых местах лошади едва проходили, прижимаясь боками к шершавому камню.

— Здесь осторожнее, — сказала Жоу Бэньнян, оборачиваясь. — Камни острые, можно поранить лошадь. Брат любит этого коня. Он должен остаться цел.

Эшэ кивнул, хотя она уже отвернулась. Он внимательно следил за дорогой, за её спиной, за тем, как она уверенно ведёт лошадь по тропе, где ошибка могла стоить жизни.

Она знала эти места. Каждый поворот, каждый выступ, каждую расщелину, где можно укрыться от ветра. Она двигалась так, будто родилась в этих горах, будто каждый уступ был ей знаком с детства.

— Откуда ты знаешь эту дорогу? — спросил он, когда они остановились передохнуть на небольшой площадке, откуда открывался вид на долину, оставшуюся далеко внизу.

— Я здесь выросла, — сказала она просто. — Мой отец знал все тропы в этих горах. Все пещеры, все родники, все места, где можно укрыться от непогоды. Он меня с собой брал. Сначала за пазухой, потом за спиной, потом — на лошади. А когда я подросла — я сама стала ходить. — Она усмехнулась. — Он говорил, что у меня нюх как у горной козы.

— А твой брат?

— Брат... — Она помолчала. — Брат слишком мал.

Они тронулись дальше.

Опасный участок начался внезапно.

Тропа сузилась настолько, что лошади шли вереницей, буквально ступая след в след. Слева поднималась стена из серого камня, справа — обрыв, внизу которого, далеко-далеко, шумела горная река. Воздух стал разреженным и холодным.

Жоу Бэньнян двигалась медленно, осторожно, проверяя каждый шаг лошади. Юноша следовал за ней, стараясь не смотреть вниз — не от страха, а потому, что это отвлекало.

И тут случилось то, чего боятся все путники.

Камень, на который ступила лошадь Жоу Бэньнян, дрогнул. Край тропы, казавшийся таким прочным, вдруг осыпался, и лошадь испуганно шарахнулась в сторону, к стене. Жоу Бэньнян не была готова к рывку. Она потеряла равновесие на мгновение, и этого оказалось достаточно.

Она соскользнула.

Но успела ухватиться за луку седла. Ноги её потеряли опору. Она повисла, не в силах подтянуться обратно. Лошадь, напуганная, начала пятиться, и это только ухудшало положение — девушка не могла найти опору для ног, пальцы её скользили по мокрой от пота коже седла.

Эшэ спрыгнул со своей лошади в тот же миг, как увидел, что она теряет равновесие. Ноги его коснулись тропы, камень под сапогами заскрежетал, но он устоял, выбросил здоровую руку вперёд, обхватывая её за талию, и дёрнул на себя. Жоу Бэньнян охнула. Она врезалась в его грудь, и он прижал её к себе, удерживая одной рукой, второй через боль вцепившись в гриву её лошади.

— Тихо. Стоять.

Лошадь дрожала, но подчинилась. Жоу Бэньнян тоже дрожала. Он чувствовал это сквозь ткань ханьфу, сквозь её одежду, сквозь свою. Она уткнулась лицом ему в плечо. Он держал её, не отпуская, пока лошадь не перестала пятиться и пока не выровняла дыхание.

— Всё, — сказал он.

Она подняла голову.

Её лицо было бледным, глаза — расширенными, но она не плакала, не кричала. Она просто смотрела на него, и медленно, очень медленно, на её щеках проступил румянец. Яркий, внезапный, идущий от шеи к скулам, разливающийся до самых кончиков ушей.

Она покраснела.

Так, как умеют краснеть только девушки, которые вдруг осознали, как близко к ним кто-то стоит. Как тепло его руки на её талии. Как надёжно. Как... неуместно.

Она не сказала ни слова. Только отвела взгляд. Ресницы её дрогнули. Губы сжались в тонкую линию. Она не благодарила, не отчитывала, не шутила. Просто молчала, поправляя волосы.

Юноша убрал руку.

Пальцы его соскользнули с её талии. Он шагнул назад. Эшэ не сказал ничего — что тут говорить? Она падала. Он её поймал. Всё, что нужно было сделать, он сделал. Она снова вскочила в седло. Быстро, молча, не глядя на него. Подобрала поводья, поправила корзину за спиной и тронулась вперёд, как ни в чём не бывало.

Но румянец на её щеках не проходил ещё долго. Эшэ видел это краем глаза, когда она поворачивала голову, проверяя дорогу. Видел, как она кусает губу, как сжимает поводья, как её плечи чуть напряжены.

Он ничего не сказал.

Просто ехал следом, внимательно следя за каждым её движением.

---

Они добрались до монастыря к вечеру.

Солнце уже клонилось к закату, когда тропа вывела их на широкое плато, зажатое между двумя скалистыми пиками. Здесь стоял монастырь Тихого Света.

Он был не таким, как представлял себе Второй Принц.

Никаких высоких стен, никаких золотых крыш, никаких величественных ворот. Монастырь казался частью горы — серые каменные строения, вросшие в скалу, узкие проходы между ними, лестницы, вырубленные прямо в камне, и тишина.

— Вот мы и пришли, — сказала Жоу Бэньнян. Она спешилась первой, обводя взглядом монастырские строения. — Монастырь Тихого Света. Говорят, здесь живут те, кто отказался от мира. Или те, от кого мир отказался.

Эшэ Лин слез с лошади. Ноги его затекли после долгого пути. Он посмотрел на серые камни, на узкие окна на главные ворота и сказал:

— Тихий Свет... Странное название.

— Здесь тихо, — сказала Жоу Бэньнян. Она подошла к нему, встала рядом. — И здесь... странный свет. Говорят, по ночам над монастырём видны огни. Не фонари, не костры.

— Ты видела?

— Нет. — Она покачала головой. — Я никогда не поднималась так высоко. Отец говорил, что монахи не любят чужаков. Что лучше держаться от них подальше.

— Но ты привела меня сюда.

— Ты искал это место. Значит, тебе это нужно. А если нужно тебе, то нужно и мне.

Эшэ хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он смотрел на неё — маленькую, смешную, упрямую, которая привела его через полмира, лечила, кормила, расчёсывала его волосы и краснела, когда он касался её талии. И думал о том, что не заслужил ни её заботы, ни её веры.

— Ты не обязана была идти со мной, — сказал он.

— Обязана. Ты мой гэгэ. А я не бросаю своих.

Она взяла его за руку — просто так, легко, как делала это уже много раз, когда помогала ему идти, когда вела за собой. И он сжал её пальцы в ответ.

Они стояли перед воротами монастыря, и последние лучи солнца золотили вершины гор, оставляя плато в глубокой тени. Скоро здесь зажгутся странные огни — те, о которых говорила Жоу Бэньнян. Скоро они узнают, что скрывают эти стены.

— Идём, — сказала Жоу Бэньнян.

Свет, что течёт по стенам, как слёзы богов, что пали когда-то. (壁中流光似神泪，昔年坠，今犹温。)

Врата монастыря были распахнуты, но за ними не было ни стражи, ни привратников, никого, кто бы встретил их вопросом или приветствием. Только каменная дорожка, выложенная плитами тёмного сланца, вела вглубь, теряясь между строениями.

Жоу Бэньнян оглядывалась по сторонам с тем особенным выражением, которое появлялось на её лице, когда она оказывалась в незнакомом месте. Она не выпускала руки Эшэ Лина. Но и тот не стремился освободиться. Её пальцы были прохладными и крепкими. И в этом пожатии было что-то удивительно простое, человеческое, то, что помогало держаться.

— Здесь действительно тихо, — прошептала она.

Воздух был прозрачным и холодным. Он пах камнем и сухой травой, и ещё благовониями, которые жгли здесь так долго, что они пропитали каждую щель. Ладан, сандал, сухие цветы — запахи эти смешивались с горной свежестью, создавая аромат, от которого кружилась голова.

Они миновали первые строения — низкие, приземистые, с плоскими крышами, на которых кое-где зеленели пучки жесткой горной травы. В одном из зданий угадывалась кухня. Оттуда тянуло дымком и чем-то пряным, но окон не было видно, и нельзя было сказать, есть ли кто внутри.

Тропинка вильнула, повела их в обход массивного каменного выступа, и перед ними открылся внутренний двор.

Жоу Бэньнян остановилась. Эшэ почувствовал, как её пальцы дрогнули.

Этот двор не был похож на то, что они видели до сих пор. Он был вырублен прямо в скале — гигантская чаша с ровным каменным полом, на котором даже в сумерках можно было разглядеть едва заметную резьбу — линии, складывающиеся в цветы лотоса, в волны, в облака. По краям двора, прижавшись спинами к стенам, стояли каменные статуи.

— Что это? — прошептала Жоу Бэньнян.

Эшэ покачал головой. Он не знал. Но что-то в этих статуях было знакомым. Он видел нечто подобное в пустоше, в развалинах древних храмов, которые время и ветра превратили в груды камня. Но здесь эти изваяния стояли целыми и нетронутыми.

И среди этого безмолвного каменного собрания, в центре двора, стоял человек.

Он был стар — настолько стар, что возраст его невозможно было определить с первого взгляда. Спина согнута, руки в рукавах спрятаны, лицо скрыто глубокими тенями, которые накинули сумерки. Он подметал каменный пол — медленно, размеренно, каждый взмах метлы был похож на ритуал, на движение, которое повторялось тысячи и тысячи раз.

Метла скребла по камню, собирая в кучки пыль, которую здесь, на высоте, где ветры гуляют свободно, казалось бы, невозможно было собрать. Но старик упорно продолжал своё занятие, не поднимая головы, не обращая внимания на вошедших.

Эшэ Лин остановился в трёх шагах от него.

— Простите, — сказал он.

Метла замерла.

Старик поднял голову, и в последнем свете уходящего дня они увидели его лицо. Оно было испещрено морщинами, глаза — мутные, выцветшие. Он смотрел на них долго, слишком долго, переводя взгляд с одного на другую. И в этом взгляде было что-то, от чего Жоу Бэньнян инстинктивно придвинулась ближе к Эшэ Лину.

— Люди, — сказал старик. Голос его был сухим, но слова он выговаривал чётко, без той гнусавости, что бывает у глубоких стариков. — Люди пришли. А я уж думал, совсем забыли дорогу.

Эшэ Лин нахмурился.

— Мы ищем настоятеля этого монастыря. Мне нужно...

— Знаю, знаю, — перебил его старик. Он оперся на метлу, и та жалобно скрипнула под тяжестью его тела. — Все, кто приходят, ищут. Настоятеля, ответы, спасения. А находят — что находят? — Он усмехнулся беззубым ртом. — Идите за мной.

Он развернулся и зашагал к узкому проходу между двумя статуями, даже не оглядываясь, не проверяя, идут ли они следом. Эшэ Лин переглянулся с Жоу Бэньнян. Та пожала плечами — мол, что нам терять? — и они двинулись за стариком.

Проход привел их в другую часть монастыря, более древнюю, судя по всему. Здесь камни были темнее, стены — выше, и воздух был ещё больше пропитан запахом благовоний. Это было так притерно, что у Жоу Бэньнян запершило в горле. Она закашлялась, прижимая ко рту рукав, и Эшэ Лин поддержал её под локоть.

— Здесь всегда так пахнет? — спросила она шепотом.

— Здесь всегда так, — ответил старик, не оборачиваясь. — Сто лет пахнет, двести. Может, и больше.

Они вышли на очередную площадку, и на этот раз перед ними открылось здание, которое, несомненно, было главным в этом монастыре.

Оно не было большим — по сравнению с императорскими дворцами. Эта постройка казалась игрушечной. Но в ней было величие другого рода. Фасад был украшен резьбой по камню такой искусной, что казалось, будто мастера не вырезали узоры, а вынули лишнее, освободили изображения, которые всегда там были. Драконы и фениксы, цветы и облака, божества в застывших танцах. Всё это переплеталось в одну композицию. Колонны, поддерживающие крышу, были обвиты резными лозами, и на некоторых из них можно было разглядеть крошечные фигурки людей, зверей и птиц.

Двери были открыты.

Старик остановился на пороге, посторонился.

— Входите.

Эшэ шагнул внутрь первым. Жоу Бэньнян — следом, крепко держась за его руку.

Темнота отступила не сразу. Сначала они ничего не видели, только слышали своё дыхание и тихий шелест — не то одежд, не то крыльев. Потом глаза привыкли. Потом они увидели свет.

Это был зал, но зал необычный. Он уходил вверх — высоко, насколько хватало взгляда, и по стенам его шли ярусы, уступы, площадки, соединенные узкими лестницами. И на каждом ярусе, на каждой площадке сидели люди.

Их было много. Десятки, может быть, сотни — в сумерках, с непривычки, невозможно было сосчитать. Они сидели на каменных плитах, скрестив ноги, в позах для медитации, и казались частью стен, частью этого места. Их оранжевые одежды сливались с камнем, лица были спокойны, глаза закрыты. Никто не шевелился, никто не открыл глаз, когда вошли чужаки.

Тишина здесь была другой. Наполненной дыханием сотен людей, биением их сердец, течением мысли, которую они, возможно, пытались остановить или, наоборот, поймать.

Жоу Бэньнян замерла, прижав ладонь к губам.

— Сколько же их здесь... — прошептала она.

— Восемьсот тридцать семь, — ответил старик, который вошел следом. — Семь лет назад было восемьсот тридцать семь. Сейчас, может, меньше. Может, больше. Мы не считаем.

— Зачем они здесь? — спросил Эшэ Лин.

— Ждут.

— Чего?

Старик не ответил. Вместо этого он поднял руку, и в глубине зала, на самом верхнем ярусе, зажёгся свет.

Это были не факелы и не масляные лампы — свет исходил от самого камня, от прожилок, которые пронизывали стены зала. Они засветились мягким золотистым сиянием, и в этом свете монахи перестали быть безликими тенями. Эшэ Лин увидел их лица — изможденные, спокойные, старые и молодые, мужские и женские. Все они сидели неподвижно, и ни один не открыл глаз.

Свет струился сверху, откуда-то из-под самого купола, и в этом свете спускался человек.

Он не шел по лестнице — он парил, медленно, плавно, как лист, падающий с дерева. Он ступал по воздуху, и под каждой его ногой возникала на мгновение золотистая точка, которая гасла, едва он переносил вес.

Жоу Бэньнян ахнула и вцепилась в руку Эшэ Лина так сильно, что он почувствовал боль.

Человек опустился на пол перед ними. Он был высок — выше Эшэ Лина на голову, широк в плечах, но одет так же просто, как и остальные монахи — в оранжевые одежды, подпоясанные веревкой. Лицо его было гладким, без единой морщины.

— Настоятель, — выдохнул старик с метлой и поклонился так низко, что его нос едва не коснулся пола.

— Ступай, — сказал настоятель. Голос его был глубоким, спокойным, без той старческой хрипотцы, что была у старика. — Я поговорю с гостями.

Старик исчез так же бесшумно, как и появился, и они остались втроём — настоятель, Эшэ Лин и Жоу Бэньнян.

Настоятель рассматривал их долго, спокойно, без тени любопытства или осуждения. Просто смотрел, и в этом взгляде было что-то, что заставляло чувствовать себя прозрачным, будто он видел не только лица, но и мысли, и то, что за мыслями.

— Что привело вас в Обитель Тихого Света? — спросил он.

Эшэ Лин выдержал его взгляд. Он не привык отводить глаза, даже когда смотрел на тех, кто был выше его по положению или силе. А этот человек — он чувствовал это кожей — был сильнее. Намного сильнее.

— Я нашел вещи, — сказал Эшэ Лин. — Мне нужно узнать, кому они принадлежат.

Настоятель не ответил сразу. Он сделал плавный, неторопливый жест рукой, и из темноты зала выступили двое монахов. Они были молоды, с гладко выбритыми головами, в таких же оранжевых одеждах, но без поясов. Они молча расстелили на полу циновку, поставили низкий столик, зажгли светильник. Всё это было сделано так быстро и слаженно, что казалось, будто они знали заранее, что понадобится.

— Садитесь, — сказал настоятель. — Вы прошли долгий путь. Отдых прежде всего.

Жоу Бэньнян покосилась на Эшэ Лина. Тот кивнул. Они опустились на циновку. Настоятель сел напротив.

Монахи принесли чай. Это был не тот грубый напиток, который Жоу Бэньнян заваривала у костра, и не тот, что подавали в лавках. Это был настоящий чай — прозрачный, с золотистым отливом, в маленьких пиалах из нефрита, таких тонких, что сквозь них просвечивали пальцы.

— Пейте, — сказал настоятель.

Жоу Бэньнян взяла пиалу обеими руками, как учил её отец, и сделала маленький глоток. Чай обжег губы, но тепло от него разлилось по всему телу, снимая усталость, разгоняя холод, который въелся в кости за дни пути.

Эшэ Лин не пил. Он держал пиалу в руке, глядя на светильник, на его отражение в золотистой жидкости, но ко рту не подносил.

— Не доверяешь? — спросил настоятель без обиды, скорее с лёгким любопытством.

— Я не пью, — ответил Эшэ Лин. — Мне нельзя.

Это было ложью, но ложью необходимой. Раньше он выпил бы этот чай не задумываясь — отрава была слабым оружием против того, что в нем жило. Но сейчас, когда Тени Луны были близко, когда они рвались наружу, требуя крови, любое изменение в теле могло стать последним. Чай мог оказаться слишком горячим, слишком крепким, слишком... чем-то, что заставит контроль ослабнуть.

Настоятель не стал настаивать. Он кивнул, и его монахи так же бесшумно исчезли, как и появились.

— Покажи, что ты нашёл.

Эшэ Лин положил на стол свою сумку — ту самую, с которой не расставался с того дня, как нашёл вещи. Он развязал тесёмки и начал выкладывать содержимое на столик.

Сначала камень.

В свете нефритового светильника осколок ярко светился. В его глубине переливались золотистые искры. Это было красиво и завораживающе. Жоу Бэньнян, которая видела этот камень уже много раз, снова замерла, глядя на него.

Настоятель наклонил голову.

— Божественное оружие, — сказал он тихо. — Или то, что от него осталось. Давно я не видел такой силы. Где ты это нашёл?

— В месте, которое было скрыто от глаз.

— Конечно. — Он протянул руку, но не коснулся камня, остановив пальцы в цуне от его поверхности. — Чувствуешь? — спросил он, глядя на Эшэ Лина.

Эшэ прислушался. Сначала ничего. Потом он услышал тонкий, едва уловимый звук, похожий на звон далёкого колокольчика или на голос, который слышишь не ушами, а чем-то другим.

Он отодвинул камень и выложил таблички.

Их было пять. Каждая — размером с ладонь, из тёмного, почти чёрного дерева, покрытого лаком, который не потускнел за годы. На каждой резьба с именами.

Настоятель взял одну табличку, поднёс к светильнику.

— Храмовые таблички, — сказал он. — Их ставили в храмах в честь богов. Этот почерк... — Он провёл пальцем по резьбе. — Его использовали только монахи высшего посвящения. Такие таблички не продавались на рынке, их не дарили просто так. Их могли сделать только по особому случаю. Великое жертвоприношение. Великая просьба. Или... — он замолчал.

— Или? — спросил Эшэ.

— Или великое прощание.

Он отложил табличку и взял следующую. И следующую. С каждой его лицо становилось всё более сосредоточенным, а морщины на лбу — глубже.

— Здесь пять табличек. Пять богов. Небесный Император, Повелительница Западных Врат, Истинный Воин Севера, Красный Птиц Юга, Лазурный Дракон Востока. — Он поднял глаза на Эшэ Лина. — Такие таблички не могли оказаться в одном месте случайно. Их собрали. Их спрятали. Их унесли из храмов, когда...

Он не договорил.

— Когда боги пали, — закончил за него Эшэ Лин.

Настоятель медленно кивнул.

Последними на столе появились подвески.

Их было три. И они были прекрасны.

Первая — из белого нефрита, в форме цветка сливы, с крошечными лепестками, которые, казалось, вот-вот раскроются. В центре цветка горел рубин. От подвески исходил холод — такой сильный, что Жоу Бэньнян ссутулилась, хотя сидела не так близко.

Вторая — из красной яшмы, в виде свернувшегося дракона, держащего в лапах жемчужину. Жемчужина была настоящей, крупной, с перламутровым отливом, и внутри неё, если присмотреться, двигались тени.

Третья — самая простая на вид, из чёрного камня, отполированного до зеркального блеска. Никаких украшений, никаких драгоценных камней. Просто гладкий овал, который притягивал взгляд, не отпускал, заставлял смотреть в его чёрную глубину.

Настоятель не прикасался к подвескам. Он смотрел на них, и в его глазах Эшэ Лин увидел то, что не ожидал увидеть — страх.

— Эти амулеты, — сказал он тихо. — То, что демоны растащили после смерти богов. Эти вещи не должны находиться в руках смертных. Они... опасны. Ты носишь один из них. — Это не было вопросом. Настоятель смотрел на его шею, туда, где под воротом ханьфу скрывалась четвёртая подвеска — та, что была с Эшэ Лином всё это время.

Настоятель вздохнул.

— Ты пришёл узнать, чьи это вещи, — сказал он. — Я скажу тебе. Но сначала — скажи, кто ты.

— Моё имя — Эшэ Лин.

Восемьсот тридцать семь лживых улыбок — и одна, что не заплакала. (八百笑藏刀，一女泪不落，骨比铁坚。)

Настоятель не изменился в лице. Но что-то дрогнуло в его глазах — едва заметно, как дрожит поверхность воды от упавшей капли.

— Эшэ Лин, — повторил он. — Принц Пустоши. — Он склонил голову. — Тот, кого боятся. Тот, кого ненавидят. Тот, кто носит в себе силу павших богов и проклятие умирающего мира.

— Я не за этим пришёл, — сказал Эшэ Лин.

— Знаю. — Настоятель улыбнулся. Улыбка его была странной — не злой, не доброй, а какой-то… понимающей. — Ты пришёл за ответами. Но ответы — это не то, что можно просто взять. За них нужно платить.

— Я заплачу.

— Чем? — Настоятель посмотрел на него с любопытством. — Сокровищами, которые лежат у тебя в сумке? Обещаниями, которые ты, может быть, сможешь выполнить, а может, и нет? Или, может быть, — его голос стал мягче, — своей жизнью?

Жоу Бэньнян, которая до этого сидела молча, вжавшись в плечо Эшэ Лина, вздрогнула и посмотрела на настоятеля с внезапным испугом.

— Его жизнь не принадлежит ему, — сказала она, и голос её прозвучал твёрже, чем можно было ожидать от девушки, которая только что смотрела на подвески с ужасом. — Его жизнь принадлежит народу Пустоши. Он не может ей расплачиваться.

Настоятель перевёл взгляд на неё, и Жоу Бэньнян почувствовала, как по спине пробежал холод. Этот человек смотрел так, будто видел её насквозь.

— А ты за него переживаешь, — сказал он. — Девушка. Простая травница, которая взялась сопровождать Принца через горы. — Он усмехнулся. — Смело или глупо. Или… — он замолчал, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Или это не просто забота.

Жоу Бэньнян покраснела.

Краска залила её лицо мгновенно — от шеи до корней волос, до самых кончиков ушей, которые стали почти прозрачными в свете светильника. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов. Только сжала губы и опустила глаза. Пальцы её, лежавшие на коленях, задрожали.

Настоятель рассмеялся. Смех его был негромким, но он разнёсся по всему залу, отразился от стен, от каменных ярусов, где сидели неподвижные монахи.

— Не смущайся, девочка, — сказал он. — В моём возрасте уже не осуждают молодость. Она проходит слишком быстро, чтобы тратить её на осуждение.

— Я… — начала Жоу Бэньнян.

— Не нужно объяснять, — перебил её настоятель. — Всё и так понятно.

Эшэ Лин, который всё это время сидел неподвижно, с каменным лицом, вдруг почувствовал, что его челюсти сжались сами собой. Ему не понравился этот разговор. Не понравилось, как настоятель смотрит на Жоу Бэньнян, как она краснеет, как кусает губу.

— Вернёмся к делу, — сказал он, и голос его прозвучал резче, чем он хотел. — Вы сказали, что за информацию нужно платить. Я готов платить. Но сначала — скажите, чьи это вещи.

Настоятель посмотрел на него долгим взглядом.

— Упрямый, — сказал он. — Как и Ваш Отец. — Он вздохнул и потянулся к подвескам. — Хорошо. Я скажу. Но сначала — поешь. Вы оба.

Он хлопнул в ладоши, и из темноты выступили монахи. На этот раз их было больше — человек десять, и они несли подносы с едой.

Еда была простой — рис, овощи, тофу, какие-то травы, приправленные маслом, прозрачный суп, от которого пахло имбирем. Но подано всё было с такой тщательностью, с таким вниманием к каждой детали, что это напоминало скорее дворцовую трапезу, чем монастырскую скромность. Фарфоровые пиалы с голубой глазурью, деревянные палочки с резьбой, маленькие плошки для соуса — всё было красивым, изящным, дорогим.

— Мы не ждали гостей, — сказал настоятель, наблюдая за тем, как Жоу Бэньнян с жадностью набросилась на еду. — Но у нас достаточно запасов. Ешьте, не стесняйтесь.

Жоу Бэньнян ела с аппетитом, который мог вызвать уважение даже у самого взыскательного повара. Дорога вымотала её, холод и страх отняли силы, и теперь она навёрстывала упущенное, работая палочками с удивительной скоростью.

Эшэ Лин не притронулся к еде.

Он сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на настоятеля. В его голове крутились мысли, одна мрачнее другой. Что-то было не так в этом монастыре. Что-то было не так в этих монахах, которые сидели неподвижно, как статуи, в этом зале, где свет исходил из камня, в этом настоятеле, который парил в воздухе.

Слишком легко их впустили. Слишком быстро согласились помочь. Слишком щедро угощали.

Он вспомнил рассказы старого воина, который учил его выживать. Если тебе предлагают помощь слишком легко — беги. Если тебя кормят слишком щедро — не ешь. Если тебе улыбаются слишком приветливо — жди удара в спину.

— Ты не ешь, — заметил настоятель.

— Я не голоден, — сказал Эшэ.

— Ты не доверяешь.

— Я не доверяю никому.

Настоятель кивнул, как будто услышал то, что ожидал услышать.

— Это разумно, — сказал он. — Особенно для того, кто носит в себе столько, сколько носишь ты. — Он посмотрел на лоб Эшэ Лина, где была спрятана метка Принца.

Эшэ медленно поднялся.

— Чего вы хотите? — спросил он.

Настоятель посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Жоу Бэньнян, которая отставила пиалу и тоже начала подниматься, не понимая, что происходит, но чувствуя, что что-то изменилось.

— Выкуп, — сказал настоятель.

— Простите? — выдохнула Жоу Бэньнян.

— Выкуп, — повторил настоятель спокойно. — Ты пришёл к нам. Ты принёс вещи, которые не должен был находить. Ты показал нам то, что не должен был показывать. И теперь ты хочешь уйти просто так? — Он покачал головой. — Нет. Всё в этом мире имеет цену. Информация — тем более.

— Я предлагал заплатить, — сказал Эшэ Лин, и голос его стал низким, опасным.

— Ты предлагал. Но то, что у тебя есть, — этого недостаточно. Камень, таблички, подвески — это не плата. Это товар. А товар нужно продавать тому, кто может за него заплатить. — Настоятель улыбнулся. — Ты же — плата сама по себе. Князь Пустоши отдаст за тебя большой выкуп. Очень большой. И мы, скромные монахи Обители Тихого Света, не будем отказываться от такого дара судьбы.

— Вы… вы собираетесь нас продать? — Жоу Бэньнян смотрела на настоятеля с таким выражением, будто он только что ударил её. — Но вы же… вы монахи! Вы служите…

— Богам? — закончил за неё настоятель. — Боги мертвы, девочка. Их нет уже много лет. А мы остались. И мы должны как-то выживать. — Он пожал плечами. — Горы не кормят нас сами по себе. А паломников, которые приходят за благословением, становится всё меньше. Кто-то предпочитает тихую жизнь в миру, кто-то… — он посмотрел на Эшэ Лина, — выбирает другие пути.

Эшэ Лин стоял неподвижно. В его глазах разгоралось что-то тёмное, что заставило Жоу Бэньнян, даже не видя его лица, отступить на шаг.

— Ты думаешь, — сказал он медленно, — что сможешь удержать меня?

— Я не думаю. — Настоятель ударил посохом.

И в тот же миг тишина зала взорвалась движением.

Монахи, которые сидели на ярусах, поднялись. Все восемьсот тридцать семь — разом, без единого звука. Они не произнесли ни слова, не закричали, не засмеялись. Они просто встали и начали спускаться. Они шли медленно, размеренно, шаг за шагом спускаясь по лестницам, вырубленным в камне.

Эшэ Лин огляделся. Стены, по которым спускались монахи, были высокими, слишком высокими. Двери — далеко, и они, несомненно, уже закрыты. Окна — узкие, не пролезть даже ребёнку.

И вокруг — восемьсот тридцать семь монахов. Восемьсот тридцать семь тел, которые, он не сомневался, умели не только сидеть в медитации.

Он чувствовал их силу. Не ту, что течёт по жилам, а ту, что накоплена годами, десятилетиями, возможно, веками практики. Она была спокойной и текучей.  Но он знал, что такая вода может утопить.

— Не пытайся, — сказал настоятель, и в голосе его появились нотки сочувствия, почти искреннего. — Ты силён, Принц. Возможно, сильнее, чем кто-либо из нас по отдельности. Но нас много. И твоя рука… — он кивнул на повязку, — она ещё не зажила. Ты не сможешь сражаться в полную силу.

Эшэ Лин сжал кулаки. Он знал, что настоятель прав. Рана на руке, даже заживающая, даже перевязанная искусными руками Жоу Бэньнян, была помехой. Каждое резкое движение отдавалось болью, каждая попытка сжать пальцы в кулак заставляла мышцы сводить судорогой.

— Ты думаешь, мой отец заплатит за меня выкуп? — Эшэ Лин усмехнулся. — Князь Пустоши не платит выкупов. Особенно за сына, который отправился искать то, что ему не велено искать.

Настоятель наклонил голову.

— Возможно. Но есть и другие, кто заплатит. Много других. Твоя голова оценена в золоте.

— Кому вы служите? — спросила Жоу Бэньнян. Голос её дрожал, но она держалась, не отступая от Эшэ Лина ни на шаг.

— Мы служим тем, кто платит, девочка. — Настоятель посмотрел на неё почти ласково. — Не обижайся. В этом мире нет ничего бесплатного. Даже тишина имеет цену.

Эшэ Лин медленно поднял левую руку — здоровую — и положил её на плечо Жоу Бэньнян, отодвигая её назад, за свою спину.

— Если я не могу сражаться, — сказал он тихо, — и не могу использовать своё оружие, что же мне остаётся?

— Сдаться, — просто ответил настоятель. — Это было бы разумно.

— А если я откажусь?

Настоятель вздохнул.

— Тогда, — сказал он, — мне придётся применить силу. И, возможно, твоя спутница пострадает. Мне бы не хотелось этого. Она хорошая девушка. Смелая. Верная. Такие редко встречаются в наше время.

Жоу Бэньнян вцепилась в рукав Эшэ Лина.

— Не смейте, — сказала она, и в голосе её прозвучала такая ярость, что настоятель на мгновение замер. — Не смейте его трогать. Вы… вы не знаете, кто он. Вы не знаете, что он нёс. Что он… — Она не договорила. Слова застряли в горле.

— Я знаю, — сказал настоятель. — Я знаю, что он — Принц Пустоши. Я знаю, что в его теле живёт проклятие павших богов. Я знаю, что он — самое опасное существо в этих горах. — Он сделал шаг вперёд. — И поэтому я не могу позволить ему уйти просто так. Слишком много поставлено на карту. Слишком многое зависит от того, в чьих руках окажется такая сила.

— Вы хотите использовать его, — прошептала Жоу Бэньнян.

— Я хочу выжить, девочка. — Настоятель поднял руку. — Взять их.

Монахи двинулись.

Эшэ Лин приготовился.

Он знал, что не сможет победить. Восемьсот тридцать семь против одного — даже если бы его рука была здорова, даже если бы Тени Луны не грозили ему смертью, он бы не справился. Но он мог попытаться выиграть время. Мог попытаться найти выход. Мог попытаться защитить её.

Он шагнул вперёд, заслоняя Жоу Бэньнян своим телом, и поднял левую руку.

Первый монах — тот, что подошёл ближе всех, молодой, с гладко выбритым черепом и спокойными глазами, — протянул руку, чтобы схватить его за плечо. Эшэ перехватил его запястье, вывернул, отбросил. Монах упал, но на его месте оказались двое других.

Они не нападали. Они просто пытались схватить, обездвижить, повалить. Их движения были медленными, но точными, и каждый раз, когда Эшэ уворачивался от одной руки, его настигала другая.

Боль в раненой руке вспыхнула с новой силой. Он чувствовал, как кровь сочится сквозь бинты, как мышцы сводит от перенапряжения. Он не мог драться. Он мог только отбиваться, уклоняться, отступать.

— Не трогайте его! — крикнула Жоу Бэньнян.

Она выхватила из корзины за спиной какой-то пузырёк и швырнула его в ближайшего монаха. Пузырёк разбился о его одежду, и по воздуху разнесся резкий запах. Монах вскрикнул и отшатнулся, но на его месте оказались трое.

Эшэ Лин отбивался. Он использовал локти, плечи, здоровую руку, даже голову — всё, что могло нанести удар. Но их было слишком много. Они надвигались со всех сторон.

Он пропустил удар.

Посох — откуда-то сверху, из-за спин монахов — опустился ему на затылок. Мир взорвался болью, перед глазами вспыхнули белые вспышки, ноги подкосились.

Он упал на колени.

— Гэгэ! — крикнула Жоу Бэньнян.

Он попытался подняться, но руки его уже держали. Много рук. Он рванулся, чувствуя, как трещит ткань ханьфу, как ноет рана, как темнеет в глазах.

Второй удар посоха — и всё погрузилось во тьму.

Жоу Бэньнян не кричала. Она не могла. Голос застрял у неё в горле, когда она увидела, как Принц падает, как его хватают, как он обмякает в руках монахов.

Её схватили сразу же.

Чьи-то руки сомкнулись на её запястьях, кто-то выдернул корзину из-за спины, кто-то заломил руки за спину. Она не сопротивлялась. Что было смысла? Если даже Эшэ Лин, тот, кто нёс в себе такую силу, не смог ничего сделать, что могла сделать она — простая травница, девчонка, которая умела только собирать коренья и лечить раны?

Она смотрела на него. На его безжизненное тело, которое монахи укладывали на каменный пол, на повязку на руке, которая пропиталась кровью, на лицо — бледное, спокойное, такое… такое обычное.

— Не трогайте его. Он ранен. Если вы его не перевяжете, он может истечь кровью.

Настоятель подошёл к ней. Смотрел долго, внимательно, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Ты удивительная, — сказал он. — Обычно девушки в таких случаях плачут.

— Я не умею плакать, — ответила Жоу Бэньнян. — Я умею лечить. И я говорю вам — он ранен. Его нужно перевязать.

— Перевяжут, — кивнул настоятель. — Не волнуйся. Он нам нужен живым. И здоровым. Мёртвый принц не принесёт выкупа.

Он сделал знак монахам, и те подхватили Эшэ Лина, понесли куда-то вглубь зала, в темноту.

— Куда вы его? — Жоу Бэньнян рванулась, но её держали крепко.

— В безопасное место, — сказал настоятель. — А тебя, девочка, отведут в другое. Не бойся, с тобой ничего не сделают. Ты нам тоже пригодишься. Князь Пустоши, говорят, ценит верных слуг. Возможно, он заплатит и за тебя. Если, конечно, ты для него хоть что-то значишь.

Он улыбнулся и отвернулся, отдавая кому-то распоряжения, которых Жоу Бэньнян не расслышала.

Её поволокли.

Она не сопротивлялась. Не было сил. Не было смысла. Она только смотрела в ту сторону, куда унесли Принца, и думала о том, что он, наверное, сейчас в сознании. Что он, наверное, уже открыл глаза и лежит с каменным лицом, готовясь к худшему.

Она думала о том, что он не должен был идти сюда. Что она не должна была вести его. Что они должны были остаться в лесу, в гроте, у костра, где он спал на земле, свернувшись калачиком, и выглядел почти счастливым.

Она думала о том, что никогда больше не увидит, как он спит.

И только сейчас, когда её тащили по тёмным коридорам монастыря, вдаль от него, вдаль от всего, Жоу Бэньнян поняла, что она чувствует на самом деле.

И от этого понимания ей стало так больно, что она почти заплакала. Но слезы не коснулись её лица. Потому что плакать было некогда. Потому что нужно было думать. Потому что её гэгэ, который лежал сейчас неизвестно где, со связанными руками и раненой рукой, нуждался в ней.

И она найдёт способ ему помочь.

Обязательно найдёт.

---

В зале, когда пленников унесли, настоятель остался один.

Он стоял посреди каменного пола, глядя на вещи, которые Эшэ Лин выложил на столик. Камень, таблички, подвески.

— Ты нашёл слишком много, Принц, — сказал он тихо. — Слишком много для одного человека. — Он взял в руки чёрную подвеску, ту, что была без украшений, и провёл пальцем по её гладкой поверхности. — Слишком много для того, чтобы остаться свободным.

Он подозвал одного из монахов.

— Отправь человека к Князю Пустоши. Вниз по склону. Скажи, что мы держим его сына. И что цена за него — сто тысяч лян серебром. В доказательство возьми его заколку.

Монах поклонился и исчез в темноте.

Настоятель снова посмотрел на подвеску. В её чёрной глубине что-то шевельнулось.

— И скажи, — добавил он, не оборачиваясь, — что если он не заплатит, мы продадим его. Я слышал, что Император в мире людей очень щедро платит за головы демонов.

Он улыбнулся своей странной улыбкой и спрятал подвеску в рукав.

Свет в зале померк. Монахи вернулись на свои места, сели в позы для медитации и закрыли глаза. Тишина снова опустилась на Обитель Тихого Света.

Человек уже спускался по горной тропе, когда на его пути попались трое путников.

Восемьсот тридцать семь молчаливых тел — и один, кто осмелился говорить ложь. (八百默僧围，一舌敢欺天，簪泄密。)

Гуан Фэн первым заметил движение на тропе.

Они поднимались уже несколько часов, с тех пор как оставили лошадей внизу, в узкой расщелине. Дорога становилась круче, камни — острее, воздух — прозрачнее и холоднее. Синь Хуа шёл молча, сосредоточенно переставляя ноги, и только иногда поднимал голову, чтобы окинуть взглядом серые скалы, нависающие над тропой. Гуай Шао, как всегда, держался чуть позади, положив руку на пояс, и то и дело оглядывался на собаку, которая бежала следом, высунув язык, и временами тихонько поскуливала, будто чуяла что-то.

— Кто-то идёт, — сказал Гуан Фэн, поднимая руку.

Все трое замерли.

Тропа в этом месте делала крутой поворот, огибая выступ скалы, и за ним слышались шаги — торопливые, неровные, какими ходят люди, привыкшие к горным дорогам, но сейчас спешащие. Шаги приближались, и через несколько мгновений из-за поворота вышел человек.

Он был одет в простое серое ханьфу, добротное, но без излишеств, какие носят зажиточные горожане или управляющие в поместьях. Лицо его было обычным — ни красивым, ни уродливым, с глубокими морщинами у рта и быстрыми, цепкими глазами. В руках он сжимал длинный посох, которым помогал себе на крутых участках, но Гуан Фэн заметил, что посох этот мог с тем же успехом служить оружием — тяжёлый, окованный медью на конце.

Человек увидел их и замедлил шаг. На мгновение его лицо дрогнуло. Гуан Фэн уловил быструю смену эмоций: удивление, настороженность, и — что-то ещё, мимолётное, похожее на испуг. Но уже в следующее мгновение лицо разгладилось, и человек приветливо кивнул, первым нарушая молчание.

— Путники, — сказал он, и голос его звучал дружелюбно, даже радушно. — Редко встретишь кого-то на этих тропах. Куда держите путь?

— В монастырь, — ответил Гуан Фэн, не отводя руки от пояса, где висел Мэнле. — Обитель Тихого Света. Нам сказали, она выше по склону.

Человек кивнул, и в его глазах мелькнуло удовлетворение.

— Да, — сказал он. — Выше. Ещё часа два пути, если идти без остановок. Тропа выведет к каменным воротам. Там и будет монастырь.

— Вы оттуда? — спросил Гуай Шао. В его голосе слышалось простодушное любопытство, но Гуан Фэн знал его достаточно хорошо, чтобы понимать: это притворство.

— Да, — человек кивнул. — Настоятель отправил меня с поручением в долину. Дела, знаете ли, мирские, без них никак.

— В долину? — переспросил Синь Хуа. Голос его был спокойным, почти равнодушным, но глаза смотрели остро. — И далеко вам идти?

— Не очень, а там уж как повезёт. — Человек перехватил посох удобнее, явно собираясь продолжать путь. — А вы, стало быть, к нам в обитель? По делам или по зову души?

— Ищем человека, — сказал Гуан Фэн. — Он ушёл. Не попадался вам на глаза? Молодой, светловолосый. В золотистом ханьфу.

Человек на мгновение замер. Совсем коротко — моргнуть не успеть. Но Гуан Фэн заметил.

— Нет. Не видел. В монастырь редко приходят чужие. Последний раз, когда к нам заходили путники, была, наверное, ещё прошлой осенью. Торговцы с караваном, искали место для ночлега.

— Жаль, — Гуан Фэн покачал головой. — Мы надеялись, что он мог забрести к вам.

— Может, он и забрёл, — человек пожал плечами. — Но я его не видел. А я в монастыре всех знаю. Мало нас осталось, все на виду.

Он поклонился — неглубоко, как кланяются равному, и сделал движение, чтобы обойти путников и продолжить спуск.

— Счастливого пути, — сказал он. — Пусть горы будут к вам милостивы.

— И вам, — ответил Гуан Фэн.

Человек сделал шаг, второй. И в этот момент что-то выскользнуло из-за его пазухи и, сверкнув на свету, упало на каменистую тропу.

Золотая шпилька.

Она упала с глухим звоном, ударившись о камень, и покатилась, описав небольшую дугу, прежде чем замереть в пыли у ног Гуан Фэна. Все замерли.

Человек тоже замер. На одно короткое, страшное мгновение его лицо сделалось белым. Гуан Фэн увидел в его глазах то, что искал всё это время — страх. Настоящий страх человека, который только что понял, что его ложь раскрыта.

Человек рванулся вперёд, пытаясь подхватить шпильку, но Гуан Фэн был быстрее. Его рука метнулась вниз, пальцы сомкнулись на тонком золотом стержне раньше, чем тот успел дотянуться. Человек замер, выпрямился, и в его глазах страх сменился чем-то другим — расчётом, оценкой, пониманием, что бежать уже поздно.

Гуан Фэн поднял шпильку, поднёс к глазам.

Он узнал её сразу. Эта вещь была в волосах Эшэ Лина в тот день, когда тот уходил из лагеря. Гуан Фэн запомнил, потому что золото блеснуло на солнце, когда Второй Принц обернулся в последний раз и посмотрел на Синь Хуа, который сидел у костра и делал вид, что не смотрит вслед.

— Откуда это у тебя? — спросил Гуан Фэн.

Человек открыл рот, чтобы ответить, но Гуан Фэн уже шагнул вперёд. Его рука взметнулась, и Мэнле, вылетев из ножен, упёрлась остриём в горло. Человек охнул, попятился, но за спиной у него уже стоял Гуай Шао, бесшумно подобравшийся сзади.

— Я спрашиваю в последний раз, — сказал Гуан Фэн. — Откуда это у тебя?

— Я… — человек сглотнул. Кадык дёрнулся под остриём клинка. — Я не знаю… я нашёл…

— Врёшь, — сказал Гуай Шао спокойно.

Собака, до этого сидевшая у ног Гуай Шао, вдруг подняла голову и тихо зарычала. Глаза её, умные и настороженные, были устремлены на посыльного, и в этом взгляде было что-то, что заставило человека побледнеть ещё сильнее.

— Я… мне дали, — выдохнул он наконец. — Мне дали. В монастыре. Сказали отнести Князю Пустоши, как доказательство, что мы… что…

— Что вы его держите, — закончил за него Синь Хуа.

Голос Наследного Принца был ровным, почти спокойным. Но Гуан Фэн, который знал его много месяцев, услышал в этом голосе то, что заставило его руку дрогнуть. Тот самый лёд, который появлялся в голосе Синь Хуа только тогда, когда он был по-настоящему, смертельно зол.

Человек посмотрел на Синь Хуа и, кажется, понял, что из всех троих именно этот — самый опасный. Не потому, что у него в руках был меч — меча у Синь Хуа не было. Но в его глазах была такая пустота, такая холодная, бескрайняя пустота, что человек невольно сделал шаг назад и наткнулся на копьё Гуай Шао.

— Показывай дорогу, — сказал Гуан Фэн. — И если ты врёшь, я не стану тебя убивать. Я оставлю тебя здесь, в горах, без оружия, без еды, без воды. И пусть горы сами решают, что с тобой делать.

Человек сглотнул. Он знал эти горы. Знал, что здесь нет пощады ни для кого.

— Я покажу, — сказал он. — Только… только не убивайте. Я просто выполнял приказ. Я ничего не делал. Я просто посыльный.

— Показывай, — повторил Синь Хуа.

Гуан Фэн опустил саблю, но не убрал в ножны. Гуай Шао тоже не спешил прятать Аншуй. Они шли за этим человеком по тропе. Собака бежала впереди, временами оглядываясь на них, будто проверяя, все ли идут.

Человек вёл их быстро, почти бегом. Видно было, что он хорошо знает дорогу, знает каждый камень, каждый поворот. Но он не пытался бежать. Два клинка за спиной были слишком убедительным аргументом.

Синь Хуа шёл последним. Он молчал. Смотрел под ноги, на тропу, на камни, которые были такими же серыми и равнодушными, как и всё в этих горах. Но в голове его крутились мысли, одна непонятнее другой.

«Мы держим его сына», — сказал этот человек. Или хотел сказать. Синь Хуа додумал сам.

Он не знал, что чувствует. Злость? Тревогу? Или ту самую пустоту, которая поселилась в нём после той ночи и никак не хотела уходить? Он думал, что ему всё равно. Он говорил себе, что Эшэ Лин сам сделал свой выбор, сам ушёл, сам сбежал от них, от него, от того, что между ними произошло. И теперь пусть сам и выпутывается.

Но шпилька. Эта проклятая шпилька, которая упала на каменистую тропу и покатилась к ногам Гуан Фэна. Он вспомнил, как Эшэ Лин поправлял её в волосах каждый раз, когда думал, что никто не смотрит. Как он крутил её в пальцах, когда был чем-то озабочен. Как она блестела в свете костра, когда он наклонялся над картой.

Синь Хуа сжал кулаки и ускорил шаг.

Монастырь открылся им неожиданно. Тропа вывела на широкую каменную площадку, и в скале перед ними зиял проём — грубо вырубленные ворота без створок, без стражи, без какой-либо охраны.

— Здесь, — сказал человек, голос его дрожал. — Это Обитель Тихого Света.

Они вошли.

Первое, что почувствовал Гуан Фэн, — тишина. Не та тишина, что бывает в горах, когда ветер затихает и мир замирает в ожидании. В этой тишине даже собственное дыхание казалось слишком громким, слишком живым для этого места.

Они прошли через пустой двор, мимо каменных статуй. Собака, до этого бежавшая впереди, вдруг остановилась, прижала уши и тихо заскулила. Гуай Шао наклонился, погладил её по голове, но она не успокаивалась.

— Где он? — спросил Гуан Фэн, толкая посыльного в спину.

— В главном зале, — ответил тот. — Они… они должны быть там.

— Они? — переспросил Синь Хуа.

— Он и молодая госпожа, которая была с ним. Они оба там.

Синь Хуа нахмурился. Девушка? Какая девушка? Эшэ Лин ушёл один. Или нет? Что он скрыл от них?

Они вошли в главный зал.

Свет здесь был золотистым, мягким, но не от ламп и не от факелов. Он исходил из самих стен, из прожилок камня, которые пульсировали слабым, но ровным сиянием. И в этом свете они увидели ярусы, уходящие вверх, и на этих ярусах — сотни фигур в оранжевых одеждах, сидящих неподвижно.

— Где он? — спросил Синь Хуа.

Монахи не шелохнулись. Ни один не открыл глаз, не повернул головы. Они сидели так, будто их здесь не было, будто это были не люди, а часть камня, часть этого места, созданного для тишины и забвения.

— Его здесь нет, — сказал Гуан Фэн, оглядывая зал.

— Здесь, — человек замотал головой. — Его принесли сюда. Я видел. Настоятель велел…

— Здесь его нет, — повторил Гуан Фэн.

Он был прав. В огромном зале, среди сотен неподвижных фигур, не было Эшэ Лина. Не было никого, кроме этих монахов, застывших в медитации, и троих вошедших с мечами наготове.

Из темноты, из-за одной из колонн, вышел человек.

Он был высок — выше Гуан Фэна на голову, широк в плечах, и одет в такие же оранжевые одежды, как и все остальные. Но на его поясе висели чётки из чёрного дерева. В руках он держал посох, увенчанный золотым навершием в форме цветка лотоса. Лицо его было гладким, без единой морщины. На этом гладком лице играла лёгкая, почти приветливая улыбка.

— Гости, — сказал он. Голос его разнёсся по залу, наполнил его, не нарушая тишины, а как-то странно сливаясь с ней. — Давно у нас не было гостей. А сегодня — целых четверо. И один из них — тот, кого я только что отправил с поручением. — Он посмотрел на посыльного, и тот побледнел, отступил на шаг, вжался в стену. — Ты не выполнил моё поручение, Ло Ши.

— Господин, я… — посыльный упал на колени. — Они… они меня схватили. Я не мог…

— Молчи, — сказал настоятель. — Я сам разберусь.

Он перевёл взгляд на Синь Хуа, и его улыбка стала шире.

— А вы, должно быть Принц, о котором я столько слышал? — Он склонил голову в поклоне, который был скорее насмешкой, чем уважением.

Синь Хуа не ответил. Он смотрел на настоятеля, и в его взгляде не было ничего, кроме холода.

— Где Эшэ Лин? — спросил Гуан Фэн, делая шаг вперёд.

— Второй Принц? — Настоятель поднял бровь. — Ах, вы ищете его. Да, он был здесь. Он пришёл к нам с вопросами. Мы беседовали. Он был… вежлив для демона.

— Второй Принц находится здесь. В безопасности. Его раны перевязаны, ему дают еду и воду. Он жив.

— Где он? — повторил Гуан Фэн.

— Я же сказал, что в безопасности. — Настоятель опёрся на посох. — И он останется в безопасности, пока вы не сделаете глупостей. Например, не попытаетесь его освободить. Потому что, — он обвёл рукой зал, где на ярусах сидели монахи, — вы, возможно, и хорошие воины, но нас много. Восемьсот тридцать семь. А может, и больше. Я не считал.

Гуан Фэн оглядел зал. Монахи по-прежнему сидели неподвижно, но он чувствовал, как они наблюдают. Как каждый из них готов в любой момент подняться, и тогда — восемьсот тридцать семь против троих. Даже если один из троих — это он, Гуан Фэн, воин, прошедший через десятки битв. Даже если другой — Гуай Шао, который убивал людей с такой же лёгкостью, с какой другие дышали. Даже если третий — Синь Хуа. Восемьсот тридцать семь — это слишком много.

— Что ты хочешь? — спросил Синь Хуа.

Настоятель повернулся к нему. В его глазах мелькнуло удовлетворение.

— Наконец-то разумный вопрос, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы ушли. Прямо сейчас. Вернулись туда, откуда пришли, и забыли, что когда-либо слышали об Обители Тихого Света. Я хочу, чтобы вы оставили мне то, что принёс ваш друг, — вещи, которые он нашёл в сгоревшем поместье. И я хочу, чтобы вы заплатили выкуп. За него и за девушку, которая была с ним.

— Девушку? — переспросил Синь Хуа.

— Да, — настоятель кивнул. — Милая девушка. Смелая. Заботится о нём, как о брате. Или не совсем как о брате, — он усмехнулся.

Синь Хуа молчал. Его лицо было непроницаемо, но Гуан Фэн, который стоял рядом, видел, как по его скуле прошлась судорога.

— Я сказал, что хочу, — продолжал настоятель. — Теперь ваша очередь. Уходите или остаётесь?

— Остаёмся.

Он назвал её «мэймэй» — и этим словом разбил то, что не решался сказать.(一声妹，千言碎，未语人先散。)

Гуан Фэн не выдержал.

Он шагнул вперёд, и Мэнле взметнулся в его руке, устремившись к мужчине. Настоятель отступил. Его посох взлетел, блокируя удар. Звук металла о дерево разнёсся по залу, и в этот миг тишина взорвалась.

Монахи поднялись.

Все восемьсот тридцать семь — разом, без единого звука, без команды и без приказа. Они просто встали и начали спускаться с ярусов.

Гуан Фэн успел нанести ещё один удар, прежде чем первый монах достиг пола. Настоятель отбил его посохом, и от удара по руке Гуан Фэна пробежала дрожь. Сила в этом старике была нечеловеческой.

Синь Хуа, оставшись без меча, схватил первое, что попалось под руку — тяжёлый деревянный подсвечник, стоявший у стены. Он развернулся, и подсвечник обрушился на голову ближайшему монаху. Тот упал, но на его месте оказались трое.

Гуай Шао дрался молча, с той холодной эффективностью, которая делала его страшным противником. Аншуй рассекал воздух, и монахи падали один за другим, но на их место вставали новые. Собака, которую Гуай Шао пытался отогнать, всё время держалась рядом, бросалась на монахов, хватала их за ноги, за руки, за полы одежд, мешала, путалась, кусала.

— Вперёд! — крикнул Гуан Фэн, прорубая себе путь. — Ищите их! Я задержу этих!

Он рванулся к настоятелю, нанося удар за ударом, не давая тому передышки. Настоятель отбивался посохом, и каждый блок отдавался болью в руках Гуан Фэна, но он не останавливался. Если он сможет задержать главного, если сможет отвлечь его, у других будет шанс.

Синь Хуа и Гуай Шао рванулись вперёд, в глубь зала, туда, где в темноте угадывались проходы. Монахи пытались их остановить, но копьё Гуай Шао разбрасывало в разные стороны. Синь Хуа, вооружённый подсвечником, действовал с яростью, которую в нём никто не видел уже много месяцев.

Они прорвались.

За главным залом начинались коридоры — узкие, тёмные, с низкими потолками, вырубленные прямо в скале. Гуай Шао бежал впереди, собака — рядом, Синь Хуа — за ними. Коридоры петляли, разветвлялись, и казалось, что этому лабиринту нет конца.

Собака залаяла и побежала. И всё побежали за ней. Гуай Шао доверял своей собаке больше, чем любому человеку, и свернул туда, куда она вела.

Они нашли его в маленькой каменной комнате.

Эшэ Лин сидел, прислонившись спиной к стене. Его руки были связаны за спиной, ноги — тоже, и на лице застыло странное выражение — не боли, не страха, а какой-то отстранённой, почти спокойной усталости. Глаза его были закрыты, голова опущена, и только слабое дыхание, поднимавшее и опускавшее грудь, говорило о том, что он жив.

Рядом с ним, прижавшись к его плечу, сидела девушка. Она не была связана — видимо, монахи не считали её достаточно опасной, чтобы тратить верёвки. Но она не пыталась бежать. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на Эшэ Лина с выражением, которое Синь Хуа разглядел даже в полумраке.

Это была забота. Не та, что бывает между братьями по оружию или спутниками в опасном путешествии. Глубокая, тёплая, почти материнская, но в то же время — нет, не материнская.

— Эшэ! — крикнул Гуай Шао, бросаясь к нему.

Принц не отреагировал. Девушка вздрогнула, подняла голову, и в её глазах мелькнул испуг, быстро сменившийся надеждой.

— Вы пришли, — сказала она. — Вы пришли за ним?

Гуай Шао уже резал верёвки. Синь Хуа стоял в дверях, сжимая подсвечник, и смотрел.

Он смотрел на Эшэ Лина. На его бледное лицо, на свежую повязку на руке, на спутанные золотые волосы, которые кто-то — наверное, эта девушка — попытался расчесать, но не успел закончить. Он смотрел и чувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

— Он жив, — сказала девушка. — Он просто без сознания. Его ударили посохом по голове. Дважды. Но я проверила — зрачки ровные, дыхание чистое. Он очнётся.

Гуай Шао развязал последнюю верёвку. Тело Эшэ Лина обмякло, сползло по стене. Девушка тут же подхватила его, поддерживая за плечи, и Синь Хуа увидел, как естественно, как привычно она это делает, будто делала уже много раз.

— Кто ты? — спросил он, и голос его прозвучал резче, чем он хотел.

Девушка подняла на него глаза.

— Меня зовут Жоу Бэньнян, — сказала она. — Я… я нашла его в лесу. Он был ранен. Я лечила его. Мы шли вместе.

Синь Хуа ничего не ответил. Он смотрел на её руки, которые поддерживали голову Эшэ Лина, на то, как её пальцы осторожно касаются его волос, на то, как она смотрит на его лицо — с такой нежностью, с такой тревогой, что у Синь Хуа перехватило дыхание.

Он отвёл глаза.

— Надо уходить, — сказал он. — Гуан Фэн не сможет их долго сдерживать.

Эшэ пошевелился.

Это было едва заметное движение — дрогнули веки, шевельнулись пальцы, голова чуть повернулась. Но Жоу Бэньнян заметила.

— Гэгэ, — позвала она, и в голосе её было столько тепла, что Синь Хуа почувствовал, как что-то острое кольнуло его под рёбрами. — Гэгэ, очнись. Нас спасают.

Глаза Эшэ Лина открылись.

Сначала он ничего не видел. Зрачки были расширены, взгляд пустой, блуждающий. Потом фокус вернулся, и он увидел склонившуюся над ним девушку, её лицо, её глаза, её руки, которые держали его за плечи.

— Мэймэй, — прошептал он.

Голос его был хриплым, слабым, но в этом слове было столько… столько всего, что Синь Хуа не мог этого вынести.

Он отвернулся.

— Надо идти, — повторил он, и голос его прозвучал глухо.

Гуай Шао помог ему подняться. Тот шатался, ноги плохо держали его. Жоу Бэньнян тут же подхватила его под руку, поддерживая, прижимаясь плечом к его плечу.

— Я сам, — сказал Эшэ Лин, пытаясь отстраниться.

— Не спорь, — ответила она, и в её голосе прозвучало столько твёрдости, что Синь Хуа невольно обернулся.

Она вела его, поддерживая. Эшэ Лин, этот гордый, непокорный Принц, который никогда ни у кого не просил помощи, подчинялся. Он шёл, опираясь на неё. На его лице было выражение, которое Синь Хуа видел только раз.

Они двинулись обратно по коридорам. Шум битвы становился громче — Гуан Фэн всё ещё держался, но с каждой минутой его положение становилось всё отчаяннее. Восемьсот тридцать семь монахов, даже для такого воина, как он, это было слишком много.

Они выскочили в главный зал, и то, что они увидели, заставило их замереть.

Гуан Фэн стоял в центре, окружённый кольцом монахов. Его ханьфу было разорвано в нескольких местах, лицо в крови, но он продолжал сражаться. Мэнле атаковала без остановки. Монахи падали, но на их место вставали новые.

Настоятель стоял чуть в стороне, наблюдая за битвой с лёгкой, почти благодушной улыбкой. Его посох был поднят, но он не вмешивался — зачем? У него было восемьсот тридцать семь воинов. Он мог позволить себе смотреть.

— Гуан Фэн! — крикнул Гуай Шао. — Сюда!

Тот обернулся, увидел их. В его глазах мелькнуло облегчение. Он рванулся к ним, прорубая себе путь, и на мгновение кольцо монахов разомкнулось.

Но настоятель тоже их увидел.

— Ах, — сказал он, и в голосе его прозвучало сожаление. — Вы нашли его. Жаль. Я надеялся, что мы сможем договориться по-хорошему.

Он поднял посох, и в тот же миг монахи, которые до этого сражались с Гуан Фэном, развернулись и двинулись к ним. Все вместе. Стена оранжевых одежд, сотни рук, сотни тел, движущиеся единой волной.

— Назад! — крикнул Гуан Фэн, заслоняя собой остальных.

Но отступать было некуда. За ними была стена, глухая каменная стена, и единственный путь вёл через монахов.

Синь Хуа шагнул вперёд.

У него не было меча. У него был только подсвечник, тяжёлый, неуклюжий, совсем не предназначенный для боя. Но он шагнул.

Первый монах подошёл слишком близко. Синь Хуа ударил. Подсвечник обрушился на плечо монаха. Тот упал с хрустом сломанной кости. Второй — удар в лицо, третий — ногой в живот, четвёртый — подсвечником по голове.

Он дрался. Он, Наследный Принц, который потерял всё, включая желание жить, дрался сейчас за человека, который сделал с ним то, о чём он не мог вспоминать без содрогания. Дрался, потому что не мог иначе. Потому что, когда он увидел Эшэ Лина — бледного, связанного, без сознания, — что-то внутри него перевернулось. Никто не мог распоряжаться им, кроме него.

Монахов было слишком много.

Монахи надвигались со всех сторон. Гуан Фэн держался, но силы его иссякали. Гуай Шао, прикрывавший тыл, уже получил удар по голове и шатался. Жоу Бэньнян, поддерживавшая Эшэ Лина, пятилась к стене. На её лице застыл ужас.

А потом случилось то, чего никто не ожидал.

Эшэ Лин, который до этого едва стоял на ногах, вдруг выпрямился. Его рука, здоровая, левая, взметнулась, и в ней, откуда-то появившись, засиял свет.

— Не надо, — сказал Гуан Фэн оборачиваясь. — Если ты это сделаешь, то умрёшь.

Эшэ Лин посмотрел на него. В его глазах была пустота, такая же, как у Синь Хуа в ту ночь, когда он смотрел на разбитое зеркало и не мог вспомнить себя.

Он почувствовал Теней Луны так же отчётливо, как чувствовал собственное дыхание. Они текли по его венам. И там, где они проходили, тело переставало принадлежать ему. Пальцы левой руки, поднятой в жесте, больше не слушались.

— У меня нет выбора, — сказал он.

Он попытался взять силу под контроль. Направить её. Не дать ей выплеснуться целиком, только ту малость, что нужна, чтобы проломить пол. Только трещину. Только путь вниз.

Но Тени не хотели слушаться. Они хотели вырваться. Они хотели света, крови, разрушения — всего того, чего Эшэ Лин не давал им так долго.

— Выбор есть всегда, — ответил Гуан Фэн.

— Не сейчас.

Свет в его руке разгорался, и монахи, чувствуя исходящую от него силу, замедлили движение. Настоятель, который до этого наблюдал со стороны, вдруг напрягся, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Остановите его! — крикнул он.

Но было поздно.

Свет вырвался из его руки, ударил в каменный пол под ногами, и камень треснул, разошёлся, словно лёд под ногами. Трещина побежала в стороны, расширяясь, углубляясь, и пол под ними начал проваливаться.

— Держитесь! — крикнул Гуан Фэн, хватая Гуай Шао за руку.

Жоу Бэньнян вцепилась в Эшэ Лина, и в этот момент пол под ними рухнул.

Они падали в темноту. Эшэ Лин чувствовал, как каменные стены проносятся мимо, как воздух свистит в ушах, как руки Жоу Бэньнян сжимают его рукав, и как где-то рядом, совсем близко, кто-то кричит.

Потом ощутился резкий удар.

Вода обожгла лицо, руки, грудь, заставила сердце сжаться, а лёгкие отказаться от воздуха. Эшэ Лин барахтался, пытаясь всплыть, и чья-то рука схватила его за ворот, потянула вверх.

Он вынырнул, хватая ртом воздух. Рядом кашляла Жоу Бэньнян, её лицо было белым, глаза расширены, но она держалась. Дальше — Гуан Фэн, тащивший Гуай Шао. Синь Хуа плыл сам, его лицо было таким же непроницаемым, как всегда. Собака же то и дело тонула и выныривала.

— Все живы? — спросил Гуан Фэн, оглядываясь.

— Да, — ответил Синь Хуа.

— Пока что, — добавил Гуай Шао, оглядываясь наверх.

Там, в проломе, виднелся свет. И в этом свете — лица монахов. Они смотрели вниз, но не прыгали. Вода была слишком глубокой, а они — слишком осторожными.

— Они не полезут, — сказал Гуан Фэн, оценивая ситуацию. — Они боятся.

— Или ждут, — возразил Синь Хуа.

Но ждать монахи не стали. Вместо этого они начали спускаться по стенам, цепляясь за выступы, за трещины в камне, за всё, что могло удержать их вес.

— В тоннель! — крикнул Гуан Фэн, указывая куда-то в темноту. — Там, наверное, есть выход.

Эшэ Лин чувствовал, как силы покидают его. Удар по голове, потеря крови, напряжение боя — всё это навалилось разом, и он едва двигал руками.

— Держись, — сказала Жоу Бэньнян, подхватывая его под руку. — Я не дам тебе утонуть.

Она плыла рядом, поддерживая его, и её лицо было решительным, несмотря на холод, несмотря на страх.

Тоннель оказался узким, низким, и вода в нём была ледяной. Они шли, вернее, плыли, цепляясь за стены, и сзади слышался плеск — монахи догоняли.

— Здесь, — сказал Гуан Фэн, нащупывая что-то в стене. — Это естественная пещера. Если повезёт, она выведет наружу.

Они выбрались на каменистый берег — узкую полоску земли между стеной и водой. Здесь было темно, холодно, но можно было идти.

— Быстрее, — сказал Синь Хуа, оглядываясь.

Монахи уже появились в тоннеле. Их было много — десятки, может быть, сотни. Они двигались быстро, уверенно, и расстояние между ними и беглецами сокращалось с каждой секундой.

Гуан Фэн остановился.

— Идите, — сказал он. — Я задержу их.

— Гуан Фэн… — начал Гуай Шао.

— Идите! — рявкнул он. — Я догоню. Обещаю.

Он развернулся, выхватывая Мэнле, и шагнул навстречу монахам. Гуай Шао схватил Эшэ Лина за руку, потащил вперёд, и они побежали.

Сзади раздался лязг металла, крики, звуки ударов. Гуан Фэн дрался. Дрался один против сотни, и по звукам можно было понять, что он держится.

— Сюда! — крикнула Жоу Бэньнян, замечая что-то в стене. — Здесь проход!

Это была узкая расщелина, едва заметная в темноте. Они протиснулись в неё, и Гуай Шао, последний, кто входил, остановился, оглядываясь.

— Гуан Фэн! — крикнул он.

Ответа не было. Только звуки боя, которые становились всё дальше.

— Он сказал, что догонит, — сказал Синь Хуа. — Иди.

Гуай Шао колебался, но потом кивнул и нырнул в расщелину. Они шли, пробираясь между камнями, и сзади, где остался Гуан Фэн, раздался глухой удар, а потом — тишина.

— Нет, — прошептал Гуай Шао.

— Он жив, — сказала Жоу Бэньнян, и в голосе её была уверенность, которой она сама не чувствовала. — Он обещал.

Они шли дальше. Расщелина расширилась, превратилась в тоннель, потом в пещеру, и в конце концов они увидели свет — слабый, серый, но настоящий.

Выход.

Они выбрались наружу, в горы, на склон. Солнце уже садилось, и последние лучи его золотили вершины скал.

— Сюда, — сказала Жоу Бэньнян, указывая на узкую тропу, уходящую вниз. — Здесь я ходила, когда собирала травы. Она выведет к подножию.

Эшэ Лин, который до этого шёл с помощью Жоу Бэньнян, вдруг остановился, прислушиваясь.

— Гуан Фэн, — сказал он.

Все замерли. Сзади, из тоннеля, раздавались шаги. Один человек. Шаги были тяжёлыми, неровными, но это были шаги человека, а не монахов.

Из расщелины вывалился Гуан Фэн.

Он был весь в крови — своей и чужой, ханьфу висело клочьями, лицо было бледным, но он шёл. Он шёл сам, без чьей-либо помощи, и в его руке по-прежнему была Мэнле.

— Я же сказал, догоню, — прохрипел он и осел на землю.

Жоу Бэньнян бросилась к нему.

— Не трогай, — сказал он, отталкивая её руки. — Раны пустячные. Просто устал. — Он посмотрел на Эшэ Лина. — Ты как?

— Жив, — ответил тот.

— И на том спасибо. — Гуан Фэн попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Надо уходить. Они не будут преследовать. Я… я обвалил за собой тоннель. Запечатал его.

— Как? — спросил Гуай Шао.

— С помощью камней. — Гуан Фэн кивнул на Мэнле. — Много камней. — Он закрыл глаза. — Дайте мне минуту. Я в порядке.

Жоу Бэньнян, не слушая его возражений, уже доставала из своей сумки — чудом уцелевшей — чистые тряпицы и травы.

— Сиди смирно, — сказала она, принимаясь за его раны. — И не дёргайся.

Гуан Фэн подчинился. Он сидел, закрыв глаза, и чувствовал, как её руки осторожно промывают порезы, как накладывают повязки. Рядом Гуай Шао сидел, привалившись к камню, и гладил собаку, которая лизала его лицо. Синь Хуа стоял чуть поодаль, глядя вниз, в долину, где уже зажигались первые огни.

Эшэ Лин сидел на камне, обхватив голову руками. Его трясло — от холода, от усталости, от всего, что произошло. Жоу Бэньнян, закончив с Гуан Фэном, подошла к нему.

— Гэгэ, — сказала она тихо. — Гэгэ, ты как?

Он не ответил. Она опустилась рядом, накинула ему на плечи свою накидку.

— Сейчас согреешься, — сказала она. — Мы спустимся ниже, разведём костёр. Я заварю чай. Всё будет хорошо.

Эшэ Лин поднял голову. Посмотрел на неё. В его глазах было что-то, что заставило Синь Хуа, стоящего в стороне, сжать кулаки.

— Ты цела? — спросил Эшэ Лин.

— Цела, — улыбнулась она. — Со мной всё в порядке.

— Хорошо, — сказал он, и в голосе его прозвучало такое облегчение, такое… Синь Хуа не мог этого вынести.

Он отвернулся и пошёл вниз по тропе, не глядя на них, не оборачиваясь. Гуан Фэн, который видел всё, несмотря на закрытые глаза, вздохнул.

— Ваше Высочество, — окликнул он, но Синь Хуа не остановился.

— Оставь, — сказал Гуай Шао тихо. — Ему нужно побыть одному.

— Ему нужно много чего, — ответил Гуан Фэн, поднимаясь. — Но сейчас нам нужно спуститься, пока не стемнело окончательно.

Они пошли вниз. Жоу Бэньнян вела Эшэ Лина, поддерживая его под руку. Гуан Фэн шёл, опираясь на Мэнле как на посох, и старался не показывать, как ему больно. Гуай Шао замыкал шествие, то и дело оглядываясь на склон, где остался монастырь. Собака бежала рядом, настороженно поводя ушами.

Синь Хуа шёл впереди. Он не оборачивался. Он не хотел видеть, как Жоу Бэньнян поддерживает Эшэ Лина. Не хотел видеть, как он опирается на неё. Не хотел слышать, как она называет его «гэгэ», как он отвечает ей «мэймэй».

Он шёл, и в его голове крутились мысли, одна тошнотворнее другой. Он думал о том, что Эшэ Лин, когда они нашли его, был без сознания. Что он очнулся и первым делом посмотрел на неё. Что он назвал её по имени. Что в его голосе было столько… столько того, чего никогда не было в голосе, когда он говорил с Синь Хуа.

«Она мне как сестра», — сказал бы Эшэ Лин, если бы спросили. Может быть, он даже верил в это. Но Синь Хуа видел, как она смотрит на него. И видел, как он смотрит на неё, когда думает, что никто не видит.

Он сжал кулаки и ускорил шаг.

Они спустились достаточно низко, когда небо окончательно потемнело, а звёзды высыпали на него, как пудра на чёрном шёлке. Гуан Фэн выбрал место — небольшую площадку, защищённую скалой от ветра, с сухой землёй и несколькими камнями, которые можно было использовать как сиденья.

— Здесь ночуем, — сказал он, опускаясь на землю.

Жоу Бэньнян тут же принялась за дело. Она развела костёр — быстро, умело, как делала это сотни раз, — достала из своей сумки котелок, травы, какие-то свёртки с едой. Гуан Фэн сидел, прислонившись к камню, и наблюдал за ней.

— Ты хозяйственная, — заметил он.

— Приходилось, — ответила она, не отрываясь от дел. — Я одна жила в горах. Если бы не умела заботиться о себе, давно бы уже… — Она не договорила, махнула рукой.

Эшэ Лин сидел у костра, согнувшись, обхватив колени руками. Его трясло, и Жоу Бэньнян, заметив это, подошла к нему, накинула на плечи ещё одну накидку и села рядом.

— Сейчас чай будет, — сказала она. — Согреешься.

Он кивнул, не поднимая головы.

— Эшэ, Тени Луны...

— Я в порядке. Я использовал совсем немного их сил.

Синь Хуа сидел напротив, через костёр, и смотрел на них. На то, как она поправляет накидку на его плечах. Как её пальцы касаются его волос, убирая спутанные пряди с лица. Как она смотрит на него — с такой заботой, с такой нежностью, что у Синь Хуа перехватывало дыхание.

Он отвернулся.

Чай, который заварила Жоу Бэньнян, был горячим, ароматным, с травами, которые пахли горами. Гуан Фэн пил с наслаждением, прикрыв глаза. Гуай Шао поил собаку из своей миски, и та лакала воду с таким видом, будто ничего вкуснее в жизни не пробовала.

— Расскажи, — сказал Гуан Фэн, глядя на Жоу Бэньнян. — Как вы встретились? Как оказались в монастыре?

Она рассказала. О том, как нашла Эшэ Лина в лесу, избитого, раненого, без сознания. О том, как лечила его, как он приходил в себя. О том, как они шли вместе, как она показала ему дорогу в горы, к монастырю, о котором слышала от старых травников.

— Он искал ответы, — сказала она. — Я просто… я просто пошла с ним.

— Почему? — спросил Синь Хуа.

Она подняла на него глаза.

— Потому что он был один, — сказала она. — Потому что он был ранен. Потому что он… — Она запнулась, подбирая слова. — Потому что я не могла его бросить.

— Я пойду проверю дорогу, — сказал он. — Завтра нужно будет рано вставать.

— Ваше Высочество, — окликнул его Гуан Фэн. — Не уходите далеко.

— Я вернусь.

Он шёл, не разбирая дороги, пока не оказался на краю площадки, где деревья расступались и открывался вид на долину. Здесь было тихо. Только ветер шумел в ветвях да где-то далеко внизу лаяли собаки.

Тот, кто был псом у ворот, согрелся в чужих руках. (在他者掌中得暖，于旧门之外成霜。)

Наутро их нагнало два сумасшедших монаха.

Эшэ Лин спал тревожно — без сновидений, но и без отдыха, в той пограничной черноте, где тело ещё не восстановилось, а разум уже не ушёл в спасительное забытьё. Он услышал треск костра, чьи-то шаги, чужое дыхание, а потом — рык.

Юноша открыл глаза.

Первое, что он увидел, — серое утреннее небо, ещё не набравшее цвета. Второе — две фигуры в оранжевых одеждах, возникшие на краю лагеря так же внезапно, как камнепад в горах. Они двигались бесшумно и стремительно. Посохи в их руках уже были заносены для удара.

Один посох летел к голове Синь Хуа, который сидел у камня, привалившись спиной к холодной скале, и, кажется, спал. Второй — к Жоу Бэньнян, спавшей на плаще, свернувшись калачиком у потухающего костра.

Времени не было. Только одна короткая вспышка между вдохом и ударом сердца.

Эшэ Лин не думал.

Он рванулся вперёд, перекатился по земле, подхватил Жоу Бэньнян за плечи и прижал к себе, закрывая её своим телом за мгновение до того, как посох обрушился вниз.

Удар пришёлся ему в спину.

Боль вспыхнула белым, обожгла позвоночник, вышибла воздух из лёгких. Юноша тихо зарычал, но не выпустил её, не отпустил, только сжал сильнее, вжимая в землю, пряча от монаха.

Жоу Бэньнян взвизгнула и вцепилась в его рукав. Лицо её было белым, глаза распахнуты, но она не пыталась вырваться.

— Гэгэ! — выдохнула она.

Второй посох, предназначенный Синь Хуа, в полёте перехватила чужая рука. Гуан Фэн, который спал с Мэнле в обнимку и просыпался быстрее любого из них, уже был на ногах. Его сабля встретила древко посоха с лязгом, от которого заныли зубы. Монах, не ожидавший такой прыти от вчерашнего раненого, на мгновение замешкался, и этого мгновения хватило, чтобы Гуан Фэн отбросил его ударом в корпус.

Гуай Шао уже вскочил, Аншуй в его руке наполнился энергией ци. Собака, спавшая у его ног, взбешённо лаяла, бросаясь на монаха, который пытался нанести второй удар. Монах отбивался от неё ногой, но она уворачивалась с нечеловеческой ловкостью, кусала за пятки, путалась под ногами.

Синь Хуа не пострадал. Посох не коснулся его. Гуан Фэн успел.

Но Синь Хуа смотрел не на того, кто его спас.

Он смотрел на Эшэ Лина.

На то, как тот лежит на земле, прикрывая собой девушку. На то, как его спина — та самая спина, которую Синь Хуа помнил на ощупь, под пальцами, в темноте — сейчас содрогается от боли, но он не отодвигается, не встаёт, не пытается защитить себя. Только её.

Он выбрал её, не раздумывая, не колеблясь. Даже не посмотрел в сторону Синь Хуа. Просто рванулся к ней и закрыл собой.

Синь Хуа стоял, прижимаясь спиной к холодному камню. В груди у него разворачивалось что-то липкое.

Он ничего не сказал.

Не крикнул, не упрекнул, не потребовал объяснений, почему он не защитил Наследного Принца.

Эшэ Лин не видел этого взгляда. Он поднимался с земли, постанывая от боли в спине. Его руки всё ещё сжимали плечи Жоу Бэньнян. Он осматрел её — быстро, тревожно, проводя ладонями по её рукам, плечам, голове, проверяя, не задел ли её посох.

— Ты цела? — спросил он, и голос его был хриплым и сбитым. — Мэймэй, ты цела? Где болит?

— Я в порядке, в порядке, — ответила она, и в её голосе дрожали слёзы. — Ты... ты получил удар. Ты...

— Ничего, — сказал он, не слушая. — Со мной всё в порядке. Ты цела — и хорошо.

Он провёл рукой по её волосам, убирая их с лица, и этот жест — такой естественный, такой привычный, как будто он делал это тысячу раз, — Синь Хуа видел. Он видел всё.

И ничего не сказал.

Гуан Фэн, отбив второго монаха, обернулся и успел заметить этот короткий взгляд Синь Хуа. Тот самый взгляд, который он видел однажды — когда Синь Хуа смотрел на разбитое зеркало и не мог вспомнить себя.

— Ваше Высочество, — позвал Гуан Фэн, но Синь Хуа уже встал, отряхнул ханьфу и, не говоря ни слова, пошёл к месту, где лежала его сумка.

Он не обернулся. Не посмотрел на Эшэ Лина. Не посмотрел на Жоу Бэньнян.

— Проклятье, — прошептал он одними губами, глядя на принца, который всё ещё обнимал девушку.

Монахи отступили. Гуан Фэн и Гуай Шао, встав плечом к плечу, создали стену из клинков, которую невозможно было пробить с налёта.

— Уходите, — сказал Гуан Фэн монахам. — Пока я не передумал.

Монахи переглянулись. Один из них, тот, что пытался ударить Синь Хуа, сплюнул на землю и, развернувшись, исчез в утреннем тумане. Второй — тот, что бил Эшэ Лина, — задержался на мгновение, посмотрел на принца с каким-то странным, почти жалостливым выражением, и тоже ушёл.

Все выдохнули.

Эшэ Лин, наконец убедившись, что Жоу Бэньнян цела, отпустил её и попытался встать. Спина болела так, что перед глазами плыли круги. Он опёрся на камень, постоял, переводя дыхание.

— Надо уходить, — сказал он. — Быстро.

— Согласен, — ответил Гуан Фэн, убирая Мэнле. — Эти двое — только разведка. За ними придут другие.

— Я знаю, — Эшэ Лин кивнул.

Он повернулся, чтобы позвать остальных, и в этот момент встретился взглядом с Синь Хуа.

Это был короткий взгляд. В нём было столько, что Эшэ Лин, который умел читать людей лучше, чем кто-либо из них, почувствовал, как холодок пробежал по спине.

В глазах Синь Хуа не было ничего.

Не было обиды. Не было злости. Не было боли, которую Эшэ Лин ожидал увидеть.

Синь Хуа поднял свою сумку, перекинул через плечо и, не оглядываясь, пошёл вниз по тропе.

Гуан Фэн вздохнул. Посмотрел на Эшэ Лина, на Жоу Бэньнян, которая стояла рядом, прижимая руки к груди и глядя вслед уходящему Синь Хуа с недоумением и тревогой. Посмотрел на Гуай Шао, который молча гладил собаку и делал вид, что ничего не происходит.

— Идём, — сказал Гуан Фэн. — Догоним его. А там... разберёмся.

Эшэ Лин кивнул. Он хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Только посмотрел на Жоу Бэньнян — и та, поняв его без слов, взяла его под руку.

— Я помогу, — сказала она тихо. — Идём, гэгэ.

Они пошли вниз. Эшэ Лин, опираясь на её плечо, старался не отставать. Впереди, на серой утренней тропе, маячила фигура Синь Хуа. Он шёл быстро, не оборачиваясь, и расстояние между ними не сокращалось, а росло.

Они достигли лошадей к полудню.

Расщелина, где они оставили животных, встретила их всё той же тишиной — узкий проход между скалами, защищённый от ветра, с парой жалких кустов сухой травы у входа. Лошади были на месте — усталые, но живые. Одна, серая, принадлежавшая Гуан Фэну, тихонько заржала, завидев хозяина. Вторая, гнедая, лишь фыркнула и отвернулась, будто обиделась, что её оставили так надолго. Третья просто спала.

— Всё, — сказал Гуан Фэн, опускаясь на землю. — Здесь ночуем. Дальше не пойдём, пока не придём в себя.

— Но до подножия... — начал Эшэ Лин.

— Никуда мы не дойдём, — перебил Гуан Фэн, снимая с седла перемётные сумы. — Ты еле ноги тащишь. У меня ребра трещат при каждом вдохе. Гуай Шао головой вчера приложился так, что до сих пор косит. А твоя... — он кивнул на Жоу Бэньнян, — она вообще спала два часа за всю ночь. Так что отдыхаем.

Эшэ Лин хотел возразить, но тело предательски заныло, напоминая о вчерашнем ударе и сегодняшнем, и он лишь кивнул, опускаясь на расстеленный плащ.

Разбивали лагерь молча. Жоу Бэньнян, несмотря на усталость, тут же принялась собирать хворост для костра. Она двигалась быстро, без лишних движений, как человек, привыкший заботиться о себе в самых суровых условиях. Гуан Фэн расседлывал лошадей, постанывая при каждом резком движении. Гуай Шао, привязав свою собаку к камню, чтобы та не убежала за очередной белкой, доставал из сумок еду и горлянку с водой.

Синь Хуа стоял чуть поодаль, у входа в расщелину, и смотрел на долину внизу. Он не помогал. Не предлагал свою помощь. Просто стоял, прислонившись плечом к скале, и наблюдал, как остальные хлопочут. Его лицо было спокойным. Гуан Фэн, покосившись на него, ничего не сказал. Он уже понял: сейчас Синь Хуа — как натянутая тетива. Одно слово — и лопнет.

Когда костёр разгорелся, когда дым потянулся вверх, смешиваясь с запахом нагретой земли и сухой травы, все расселись кто куда.

Гуай Шао первым делом подошёл к Гуан Фэну.

— Снимай, — сказал он, опускаясь на корточки рядом с командиром. В руках его были чистая ткань, вода и какие-то травы, которые он выпросил у Жоу Бэньнян. — Покажи раны.

— Я сам, — возразил Гуан Фэн, отодвигаясь.

— Снимай, я сказал. — Гуай Шао даже не повысил голоса. Но в его тоне прозвучало что-то такое, что Гуан Фэн, вздохнув, стянул с себя разодранное ханьфу.

Грудь и плечи его были в синяках — чёрных, фиолетовых, багровых, — пересекающихся с глубокими порезами от камней и чьих-то ногтей. Самое страшное было на боку — длинная рваная рана, которую он вчера кое-как замотал и делал вид, что её не существует.

— Ты идиот, — сказал Гуай Шао, осматривая рану. — Ты с этим спал? С такой раной?

— А что мне надо было делать? Плакать? — огрызнулся Гуан Фэн. — Были дела поважнее.

Гуай Шао ничего не ответил. Он молча промывал рану, накладывал повязку, и руки его были осторожными, почти нежными — совсем не такими, какими они держали копьё. Гуан Фэн морщился, шипел, но терпел. Их связывало слишком много боёв, чтобы стесняться сейчас.

Чуть дальше, у другого камня, Жоу Бэньнян усадила Эшэ Лина.

— Давай, гэгэ, — сказала она, разворачивая свои свёртки. — Покажи спину.

— Не надо, — попытался отказаться Эшэ Лин. — Я в порядке.

— Тебя ударили посохом. Таким, каким монахи ломают кости. А ещё у тебя рука сломана. — Жоу Бэньнян говорила спокойно, но настойчиво. — Я видела, как ты морщился, когда шёл. Снимай.

Эшэ Лин подчинился. Стянул верхний ханьфу, обнажая плечи и спину. И Жоу Бэньнян, увидев огромный багровый кровоподтёк, расползающийся от лопаток до поясницы, ахнула и прижала ладонь ко рту.

— Гэгэ...

— Ничего страшного, — сказал он, не оборачиваясь. — Кости целы. Я чувствую.

— Чувствует он, — проворчала Жоу Бэньнян, но руки её уже работали — осторожно, мягко, с той уверенностью, которая бывает только у тех, кто много раз касался чужих ран. — Сейчас я наложу компресс. Будет больно, но потом отпустит. Терпи.

Она наклонилась к его спине. Её пальцы, смоченные в тёплом настое хунхуа и жусян, скользили по потемневшей коже, оставляя за собой пряный, горьковатый запах горных трав. Смесь саньци с мояо уже впиталась в синяк, и теперь каждое прикосновение отзывалось сначала жжением, а потом — глухим, тянущим теплом, которое расползалось под кожей, вытягивая боль. Эшэ Лин вздрагивал, но молчал. Только иногда, когда особенно сильно жгло, его пальцы впивались в колени, но он не издал ни звука.

Жоу Бэньнян, чувствуя его напряжение, говорила что-то тихое и успокаивающее:

— Почти всё, гэгэ. Потерпи ещё немного. Я знаю, что больно. Я знаю. Сейчас, сейчас...

Она говорила с ним так, будто он был ребёнком, маленьким и напуганным, но в этом не было снисхождения, а только забота. Только желание облегчить его страдания.

Синь Хуа сидел у входа в расщелину и смотрел.

Смотрел, как Гуай Шао перевязывает Гуан Фэна. Как их головы склоняются друг к другу, как руки двигаются уверенно и слаженно, как они обмениваются короткими фразами, которые не предназначены для чужих ушей. Как Гуан Фэн позволяет себе улыбку в его присутствии.

Смотрел, как Жоу Бэньнян склонилась над Эшэ Лином. Как её пальцы касаются его обнажённой спины. Как она шепчет что-то успокаивающее, как он вздрагивает от её прикосновений, но не отодвигается, не просит остановиться.

Смотрел и чувствовал, как у него сводит зубы.

Не от боли. От чего-то другого — от пустоты, которая вдруг стала осязаемой и противной. Он сидел здесь, в двух шагах от них, но будто за стеной. Видит всё, но не может прикоснуться, не может стать частью.

К нему никто не подошёл.

Никто не спросил, не ранен ли он. Никто не предложил помочь, перевязать, утешить. Гуан Фэн — тот, кто всегда был рядом, кто защищал его, кто первым бросался на помощь, — сейчас сидел в стороне и позволял Гуай Шао обрабатывать свои раны. Жоу Бэньнян — та, что лечила всех подряд, не разбирая, друг или враг, — всё своё внимание отдала Эшэ Лину.

Синь Хуа был один.

Он знал, что это глупо — обижаться на такое. Что Гуан Фэн ранен серьёзно, что у Эшэ Лина спина в чёрных разводах, что Жоу Бэньнян делает то, что должна делать. Он знал это умом. Но где-то глубоко, там, где рассудок терял власть, где жили самые тёмные, самые постыдные желания, — ему хотелось, чтобы кто-нибудь просто подошёл. Сел рядом. Сказал: «Ты как?».

Но никто не подходил.

Гуай Шао, закончив с Гуан Фэном, поднялся и направился к своей собаке — проверить, не хочет ли она пить, не замёрзла ли. Он даже не взглянул в сторону Синь Хуа.

Жоу Бэньнян всё возилась с Эшэ Лином. Она уже наложила повязку, но не уходила. Сидела рядом, что-то рассказывала, и Эшэ, повернув к ней голову, слушал. В его глазах — Синь Хуа видел это даже издалека — было тепло. Такое же тёплое, как огонь между ними.

Синь Хуа сжал челюсти так сильно, что заныли зубы.

Он ненавидел это чувство. Он — Наследный Принц. Он не должен завидовать какой-то девчонке, которая лечит раненого. Он не должен ревновать к прикосновениям, которые ничего не значат. Но он ревновал, что кто-то трогает его вещь. И от этого становилось ещё хуже.

Он перевёл взгляд на костёр.

Языки пламени лизали сухие ветки, превращая их в пепел. Синь Хуа смотрел на огонь и думал о том, что, наверное, это и есть его судьба — всегда быть на расстоянии. Всегда быть тем, кого оставляют на потом. Тем, к кому приходят, когда больше некого спасать.

«Ты сам выбрал это.»

Сказал он себе.

Но знание того, что он сам во всём виноват, не делало боль меньше.

Гуан Фэн, наконец, заметил его. Поднял голову, посмотрел на Синь Хуа, потом на Эшэ Лина с Жоу Бэньнян, потом снова на Синь Хуа. На его лице мелькнуло сожаление и беспомощность, но он ничего не сказал. Только вздохнул и отвернулся.

Что он мог сказать? Что всё будет хорошо? Гуан Фэн не умел лгать. Не тогда, когда видел, как Синь Хуа смотрит на чужие руки, касающиеся человека, который разбил ему сердце.

Синь Хуа закрыл глаза и лёг на плащ.

— Разбудишь утром. — Скомандовал тот.

— Да.

В чужих руках покой, но сердце просит своего. (他人掌中暂安，故人心上长留。)

Они выехали на рассвете.

Небо над горами только начинало светлеть, когда Гуан Фэн поднял всех, не дожидаясь, пока солнце покажется из-за вершин. Лошади, оставленные в расщелине, дождались их. Они были усталые, но живые, и теперь медленно брели по каменистой тропе, осторожно переставляя копыта.

Эшэ Лин ехал впереди.

Он сидел в седле прямо, но Гуан Фэн заметил, как напряжены его плечи. Сломанная рука всё ещё болела. Это было видно по тому, как он иногда морщился, когда лошадь делала резкое движение. Но он не жаловался. Он вообще не произносил ни слова с тех пор, как они тронулись в путь.

Жоу Бэньнян шла рядом с его лошадью, держась за стремя, и то и дело заглядывала ему в лицо.

— Гэгэ, удобно? — спросила она в который раз. — Перевязка не жмёт? Седло не натирает?

— Всё в порядке, — ответил он, не глядя на неё.

— Ты побледнел. Тебе надо было поесть перед дорогой. Я говорила, надо поесть, а ты — «не хочу», «не могу». Вот теперь и мучаешься.

— Я не мучаюсь.

— Мучаешься-мучаешься. Я вижу. — Она поправила поводья, которые, по её мнению, были натянуты слишком сильно. — Так нельзя. Ты себя не жалеешь. А надо. Кому ты нужен будешь больной?

Эшэ ничего не ответил. Он смотрел на дорогу, уходящую вниз, к подножию гор, и лицо его было спокойным. Слишком спокойным для человека, который днем ранее едва не погиб.

Синь Хуа ехал сзади, рядом с Гуан Фэном.

Он не смотрел на Второго Принца. Он смотрел по сторонам — на скалы, на низкорослые сосны, цепляющиеся за камни, на облака, которые медленно плыли по бледно-голубому небу. Он делал вид, что изучает местность, что проверяет дорогу, что его внимание поглощено чем угодно, только не золотой спиной всадника впереди.

Гуан Фэн знал, что это притворство, но не говорил ни слова.

Гуай Шао шёл пешком, ведя его лошадь в поводу, Собака бежала рядом, высунув язык. Юноша был молчаливее обычного. Потрясение от вчерашнего ещё не отпустило его. Он то и дело оглядывался на склон, где остался монастырь, и в его глазах читалось что-то, похожее на сожаление.

— Далеко ещё? — спросил он наконец.

— До привала — к вечеру, — ответил Гуан Фэн. — Если не будем останавливаться.

— А до подножья?

— Завтра к полудню.

Гуай Шао кивнул и замолчал.

Тропа вилась между скалами, и с каждым часом становилась шире и ровнее. Горы постепенно отпускали их. И в воздухе запахло не камнем и холодом, а травой и землёй.

Жоу Бэньнян шла, не отставая от лошади. Её шаги были лёгкими, будто она не провела ночь без сна, будто не плакала, уткнувшись в колени, пока все думали, что она спит. Она держалась молодцом — Гуан Фэн вынужден был признать это.

— А вы, значит, Гуан Фэн? — сказала она, оборачиваясь.

Она уже перезнакомилась со всеми за завтраком — тогда, в утренней суете, когда Гуан Фэн раздавал рис, а Гуай Шао чистил сбрую. Но сейчас, когда тишина затянулась, ей, видимо, захотелось говорить.

— Да, — кивнул Гуан Фэн.

— А ты — Синь Хуа? — она повернулась к Наследному Принцу.

Синь Хуа кивнул, не удостаивая её полным вниманием.

— Да, — сказал он.

Жоу Бэньнян не смутилась. Она шла дальше, переступая через камни. Её голос звучал легко, почти беззаботно.

— Гэгэ много о вас рассказывал, — сказала она.

Эшэ Лин, ехавший впереди, напрягся. Синь Хуа заметил это — как напряглись его плечи, как чуть заметно дёрнулась голова, будто он хотел обернуться, но передумал.

— Не о вас лично, — продолжала Жоу Бэньнян, не замечая или делая вид, что не замечает. — А о том, что вы его… в общем, вы ему как братья.

Синь Хуа помолчал, потом хмуро сказал:

— Мы не братья.

— Сводные же? — Жоу Бэньнян не смутилась. — Гэгэ говорил. Это всё равно братья. Просто не по матери. У меня тоже есть брат!

Синь Хуа бросил взгляд на Эшэ Лина. Тот смотрел прямо перед собой, но Синь Хуа видел, как тот сдерживает порыв.

— Он много говорит? — спросил Синь Хуа, будто Эшэ с ними и не было вовсе.

— О себе — нет, — вздохнула Жоу Бэньнян. — Вообще не говорит. Пришлось вытягивать всё очень долго. — Она улыбнулась, вспоминая. — Но про вас рассказывал. Что вы хорошие воины. Что вместе много прошли.

— Мы вместе много прошли, — повторил Синь Хуа без выражения.

— Да, — Жоу Бэньнян кивнула. — Он сказал, что вы последние, кто ему дорог. — Она обернулась на Синь Хуа, улыбнулась открыто и тепло. — Это приятно, наверное? Знать, что ты кому-то дорог?

Синь Хуа не ответил.

Он смотрел на спину Эшэ, которая стала совсем прямой. Принц сидел в седле, и его дыхание, кажется, остановилось.

Жоу Бэньнян, не дождавшись ответа, понизила голос.

— Он вообще, знаешь, очень переживает.

— Переживает? — Синь Хуа вскинул бровь.

— Жоу Бэньнян, замолчи, — сказал Эшэ, не оборачиваясь.

Она наклонилась ближе к Синь Хуа, понижая голос до доверительного шёпота.

— За ту, кого любит. Которая на него обижена. Он всё переживал, боялся подойти, боялся, что прогонят. Такой весь грустный был, просто ужас. Я его неделю отхаживала, а он всё вздыхал и в стену смотрел.

Гуан Фэн, едущий сбоку, вдруг начал кашлять. Очень вовремя. Очень громко.

Синь Хуа медленно повернул голову к Жоу Бэньнян.

— Про ту, кого он любит? — переспросил он.

— Да, — Жоу Бэньнян кивнула с видом человека, который делится самой обычной информацией. — Избранница его. Он мне всё рассказал. Как они были близки, а потом он что-то сделал, и она обиделась. И теперь он не знает, как подойти, как прощения просить. Боится, что она его ненавидит.

Синь Хуа замер.

— Замолчи! — Уже громче сказал Эшэ Лин.

Лицо его не изменилось вообще никак. Но Гуан Фэн, который знал его уже давно, видел, как чуть заметно дёрнулась щека — там, где обычно проходит тень, когда Синь Хуа сдерживает что-то, что рвётся наружу.

— И что же он рассказал? — спросил Синь Хуа специально громко, чтобы Эшэ услышал.

— Да не особо много, — Жоу Бэньнян махнула рукой. — Я ж говорю, что он вообще не говорит.  Пришлось выспрашивать. Но главное я поняла: он её очень любит. И очень виноват. И хочет всё исправить, но не знает как. — Она вздохнула. — Бедный мой Гэгэ. Такой грустный был, просто сердце разрывалось.

— Исправить? Он назвал имя? — спросил Синь Хуа.

— Нет, — Жоу Бэньнян покачала головой. — Я спрашивала! Но он сказал, что не хочет, чтобы я знала. Сказал, что это не моё дело. — Она улыбнулась. — А я всё равно узнаю! Мы же теперь к ней едем, да? Гэгэ сказал, что сначала в монастырь, а потом — к ней. Я её увижу и сразу пойму! У меня глаз намётан!

Синь Хуа повернулся к Эшэ.

— Ты везёшь нас к ней? — спросил он.

Голос его звучал странно. Не гневно, не обиженно — нет. Скорее… любопытно. Холодно-любопытно, как смотрят на пса, который сделал что-то неожиданное.

Эшэ наконец обернулся.

В его глазах была лёгкая паника, которую он пытался скрыть. Но Синь Хуа видел её — эту панику, этот страх, которую Эшэ так старательно прятал.

— У тебя есть избранница? — спросил Синь Хуа, подняв бровь. — Почему я о ней не знаю, старший брат?

— Я не говорил, что это она, — ответил Эшэ Лин, тяжело вздохнув.

Жоу Бэньнян перевела взгляд с одного на другого.

Её глаза стали большими-большими.

— Ай-я, — сказала она.

— Что — «ай-я»? — Синь Хуа посмотрел на неё.

— Ничего, — она быстро отвернулась. — Просто.

Она, кажется, только что поняла что-то важное. И теперь смотрела на Синь Хуа так, будто видела его впервые. С интересом. С любопытством. С тем самым выражением, которое появлялось у неё, когда она разгадывала загадку.

— Что ты на меня смотришь? — Синь Хуа нахмурился.

— Ничего, — она улыбнулась.

Но улыбка теперь была другой — не беззаботной, а хитрой. Она смотрела на Синь Хуа, склонив голову набок, и в её глазах плясали огоньки.

— Просто… ты красивый, — сказала она.

Эшэ Лин поперхнулся воздухом. Громко, некрасиво, так, что лошадь под ним шарахнулась, и ему пришлось схватиться за гриву, чтобы не упасть.

— Что? — Синь Хуа не понял.

— Красивый, говорю, — Жоу Бэньнян склонила голову на другой бок. — Очень. Глаза красивые. И волосы. И вообще. — Она замолчала, потом добавила: — Твоя избранница, наверное, очень красивая?

Синь Хуа смотрел на неё, не понимая.

— Какая избранница?

— Ммм, — она пожала плечами. — Твоя. У тебя же есть кто-то, да? Такой красивый — и один? Не может быть.

Синь Хуа открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

— Хватит, — сказал Эшэ Лин, не выдержав.

Голос был тихий, но в нём слышалось что-то такое, что заставило Жоу Бэньнян замолчать. Что-то, от чего улыбка сползла с её лица, и она посмотрела на него с недоумением.

— Чего не надо? — спросила она.

— Не надо… — Эшэ замолчал.

Он не знал, как сказать «не надо спрашивать у Синь Хуа про избранницу, потому что избранница — это он сам, но он не помнит, и я не хочу, чтобы ты это выясняла прямо сейчас». Он смотрел на Жоу Бэньнян, и в его глазах была такая смесь отчаяния, страха и надежды, что она, кажется, поняла это без слов.

— Не надо лезть не в своё дело, — закончил он.

— Я не лезу! — Жоу Бэньнян возмущённо выпрямилась, уперев руки в бока. — Я просто интересуюсь! Мы же теперь вместе! Я должна знать, кто есть кто! А вдруг я скажу что-то не то? Вдруг я про его избранницу что-то спрошу, а он обидится? Я должна знать!

— Ты не знаешь границ, — устало сказал Эшэ.

— Знаю! Просто иногда их переступаю. Но это от души!

Синь Хуа смотрел на них.

На то, какой Эшэ с ней спокойный, почти расслабленный. На то, как она парирует его, не боясь, не напрягаясь. На то, как легко они перекидываются словами, будто знают друг друга много лет, а не несколько дней.

Он сжал поводья сильнее.

— Ты сказала, он рассказывал тебе про избранницу, — Синь Хуа вернул разговор в прежнее русло.

Она перевела на него взгляд.

— Да, — Жоу Бэньнян кивнула.

— И что именно он сказал?

Она задумалась.

— Что она не разговаривает с ним. Что она на него не смотрит. Что он виноват, но не знает, как исправить. Что боится подойти. — Она вздохнула. — Обычная история, в общем. Человек ошибся, а теперь боится признаться. Я ему сказала: «Иди и скажи прямо. Спроси, хочет ли она тебя видеть. Если да — оставайся. Если нет — уходи. Но не мучай себя».

— И что он?

— Ничего. Вздыхал. Смотрел в стену. — Она усмехнулась. — Гэгэ вообще очень много вздыхает. Я таких знаю. Они сначала вздыхают, потом страдают, потом пьют вино до утра. А потом либо решаются, либо умирают в одиночестве.

— И что, он решил? — Синь Хуа специально посмотрел на Эшэ  Лина, будто этот вопрос был адресован ему, а не этой болтливой девчонке.

— Он же к ней едет, — Жоу Бэньнян пожала плечами. — Значит, решился признаться. — Она повернулась к Эшэ. — Правда, Гэгэ? Ты же решился?

Эшэ не ответил.

Синь Хуа перевёл взгляд на Гуан Фэна. Тот смотрел куда-то в сторону, и его лицо было смесью недоумения и абсурдности ситуации.

— Ты знаешь, кто она? — спросил Синь Хуа у Гуан Фэна.

Голос его звучал странно. Слишком спокойно.

— Не знаю, — ответил Гуан Фэн. — И не хочу знать.

— А я хочу, — сказал Синь Хуа.

Он посмотрел на Эшэ.

— Ты скажешь? — спросил он. — Или мне самому догадаться?

Эшэ Лин молчал. Синь Хуа видел, как дрожат его пальцы, сжимающие поводья.

— Что ты его пытаешь? — сказала Жоу Бэньнян неожиданно.

Синь Хуа повернулся к ней.

— Что? — спросил он.

— Я говорю, что ты его пытаешь, — повторила она. — Видишь же, что ему больно. Зачем?

Синь Хуа посмотрел на неё.

— Ты защищаешь его, — сказал он.

— А кто, если не я? — Она пожала плечами. — Он не умеет защищаться. Он умеет терпеть. Это не одно и то же.

Синь Хуа ничего не ответил. Он отвернулся и снова уставился на скалы.

***

Они остановились на привал ближе к ночи.

Место было не лучшее — просто ровная площадка у обочины, где можно было отпустить лошадей и размять ноги. Но Гуан Фэн решил не рисковать, загоняя людей и животных дальше без отдыха.

Жоу Бэньнян тут же принялась хлопотать вокруг Второго Принца. Она помогла ему спешиться — хотя он не просил, — проверила повязку, дала воды, заставила съесть рис, который он сначала отказывался брать, а потом взял и съел, потому что она смотрела на него так, что отказаться было невозможно.

Синь Хуа сидел в стороне, на камне, и смотрел на них.

Он смотрел на то, как она поправляет ворот его ханьфу. Как её пальцы касаются его шеи, проверяя, не горячий ли он. Как она смотрит на него — с заботой, с теплом, с чем-то ещё, чего Синь Хуа не мог определить.

Он смотрел и не мог отвести взгляд.

— Я пойду осмотрю местность,нет ли погони, — сказал он, не глядя ни на кого, и шагнул в темноту за пределами костра.

Жоу Бэньнян с минуту поколебалась, потом, бросив быстрый взгляд на Гуан Фэна, поднялась и последовала за ним. Гуан Фэн проводил её глазами, но ничего не сказал. Только перевёл взгляд на Синь Хуа.

Синь Хуа сидел неподвижно, смотрел в огонь и делал вид, что ничего не замечает.

Эшэ отошёл шагов на двадцать, туда, где старые сосны росли реже, а между стволами открывался клочок звёздного неба. Он остановился у камня, поросшего мхом, и просто стоял, глядя вверх, на равнодушные звёзды.

Жоу Бэньнян подошла тихо, но не крадучись — так, чтобы он слышал. Остановилась рядом, тоже посмотрела на небо.

— Красиво, — сказала она.

— Да.

— А ты не смотришь.

Он усмехнулся. Слабо, через силу.

— Устал, — признался он. Голос его был тихим, и в нём не было привычной сдержанности.

— Я вижу, — она повернулась к нему, заглядывая в лицо. — Ты очень устал, Гэгэ. Не только телом, но и душой.

Он не ответил. Она ждала, но он молчал, и тогда она шагнула ближе, взяла его осторожно за руку.

— Пойдём, — сказала она. — Сядь. Я волосы тебе расчешу. Ты давно не расчёсывал, они в колтунах.

— Не надо…

— Надо. Ты весь в пыли, в крови. Дай мне о тебе позаботиться.

Он посмотрел на неё. В темноте её лица было не разглядеть, но голос — тёплый, спокойный — действовал лучше любого лекарства.

— Хорошо, — сказал он.

Она усадила его на камень, спиной к стволу старой сосны, сама встала за спиной, достала из рукава гребень — деревянный, с редкими зубьями, тот самый, которым расчёсывала его в гроте. Эшэ не спрашивал, откуда он у неё. Он просто закрыл глаза и позволил ей делать.

Гребень скользил по волосам мягко, терпеливо, распутывая узлы, которые накопились за дни в монастыре. Жоу Бэньнян работала сосредоточенно, иногда задерживаясь на особенно запутанных прядях.

— Ты молодец, Гэгэ, — сказала она. — Ты держался. Я думала, там, в монастыре, всё кончится. А ты выстоял.

— Я не выстоял, — ответил он. — Меня спасли.

— Ты сам себя спас.

Он ничего не сказал.

Гребень скользил дальше. Эшэ чувствовал, как напряжение уходит из плеч, как тяжесть, давившая на грудь, становится чуть легче. Пальцы Жоу Бэньнян иногда касались его шеи, убирая спутанные пряди, и от каждого прикосновения по спине бежали мурашки.

— Всё, — сказала она наконец, откладывая гребень. — Теперь красиво.

Она обошла его, встала на корточки, заглядывая в лицо.

— Грязь на щеке, — сказала она. — Сейчас уберу.

Достала тряпицу, смочила из горлянки, и принялась стирать с его лица пятна пыли и запёкшейся крови. Движения её были лёгкими, почти невесомыми. Она водила тряпицей по его скулам, по лбу, по подбородку. Он не отстранялся, не отводил взгляд. Смотрел на неё усталыми и спокойными взглядом.

— Гэгэ, всё будет хорошо, — сказала она, откладывая тряпицу. — Вот увидишь. Всё наладится.

Она подалась вперёд и поцеловала его в лоб — быстро, легко, как целуют младшего брата, у которого выдался тяжёлый день Юноша поднял глаза и посмотрел на неё каким-то непонятным взглядом, но ничего не сделал.

Она улыбнулась, помогла ему подняться, и они вместе двинулись обратно к костру.

---

Синь Хуа увидел их из-за деревьев.

Он вышел прогуляться — тишина лагеря давила, костёр раздражал, лица Гуан Фэна и Гуай Шао казались чужими. Ему нужно было побыть одному, но ноги сами принесли его сюда, в темноту, где старые сосны росли густо, а между стволов открывалась та самая поляна, куда ушли Эшэ и девушка.

Он остановился, спрятавшись за стволом. Не хотел подглядывать. Просто замер, когда увидел их.

Эшэ сидел на камне, прислонившись к дереву. Жоу Бэньнян стояла за его спиной и расчёсывала его волосы. Медленно, заботливо, как расчёсывают того, кто слишком дорог, чтобы доверить это кому-то другому.

Синь Хуа смотрел.

Смотрел, как её пальцы скользят по золотым прядям, как она осторожно распутывает узлы, как поправляет ворот его ханьфу, будто делала это сотни раз. Смотрел, как Эшэ сидит неподвижно, с закрытыми глазами, и на его лице нет ни напряжённости, ни той вечной готовности к удару, которая была с ним всегда.

Он выглядел спокойным. Почти безмятежным.

Синь Хуа сжал зубы.

Он видел, как девушка обошла Эшэ, села на корточки перед ним, что-то сказала — слов не было слышно. Видел, как она вытерла его лицо, как наклонилась.

И поцеловала.

С его ракурса — из-за дерева, в сгущающихся сумерках — нельзя было понять, куда именно пришёлся поцелуй. В лоб? В щёку? В губы? Он видел только, как её голова наклонилась, как её губы коснулись его лица — и как Эшэ не отстранился.

В груди Синь Хуа что-то всколыхнулось — не боль, нет, боль он уже изведал до дна, до последней капли, до того состояния, когда она перестаёт быть болью и становится просто дыханием, просто жизнью, просто тем, что есть. Не обида — обида давно выцвела, как шёлк, оставленный под солнцем, и теперь держалась только привычкой, только памятью пальцев, которые когда-то касались этого шёлка и помнили, каким он был прежде.

Это было что-то другое.

Словно кто-то невидимой нитью потянул за тот самый узел, который он завязал много месяцев назад, думая, что затянул его намертво, навсегда, так, что не распутать и не разрезать. Но нить оказалась крепче, чем он думал, а узел — хитрее. И теперь, когда чужие пальцы коснулись того, что он когда-то называл своим, узел дёрнулся, застонал. И Синь Хуа вдруг понял, что всё это время он не затягивал его — он его сторожил.

Как пёс, которого выгнали со двора, но который всё равно возвращается к воротам каждую ночь и лежит, положив морду на лапы, и смотрит в щель между створками на свет, который когда-то был его домом. И даже когда хозяин больше не выходит, даже когда миски не ставят, даже когда имя забывают — он всё равно здесь. Потому что не умеет иначе. Потому что двор — это не место, это привязка, которую не выжечь и не вырезать.

Но когда он увидел это — её губы на его лице, — внутри него что-то взорвалось.

Он развернулся и пошёл обратно в лагерь. Быстро, почти бегом, не разбирая дороги, не глядя под ноги. Ветки хлестали по лицу, но он не чувствовал.

Он вышел на поляну, где горел костёр. Гуан Фэн поднял голову, хотел что-то спросить, но Синь Хуа прошёл мимо, сел на свой камень и уставился в огонь.

— Ваше Высочество, — позвал Гуан Фэн.

— Что? — голос был ровным, спокойным. Слишком спокойным.

— Всё в порядке?

— Всё в порядке.

Гуан Фэн посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы кого-то видели в лесу? — спросил он осторожно.

— Никого.

Гуан Фэн не поверил.

Через несколько минут из темноты вышли Эшэ Лин и Жоу Бэньнян. Девушка выглядела спокойной, почти счастливой. Эшэ шёл молча, но его лицо было ровным — спокойнее, чем днём.

Они сели у костра. Жоу Бэньнян тут же принялась разогревать ужин, хлопотать, разливать чай. Эшэ взял миску, но не есть не стал.

Синь Хуа не смотрел на него. Он смотрел на огонь, на угли, на дым. Он чувствовал, как внутри него всё кипит, и ненавидел себя за это.

Ворота заперты. Но пёс всё ещё здесь.

Когда молчание стало ложью, а правда — пощёчиной. (默成伪时，真化掌掴。)

Синь Хуа не знал, что это за чувство, которое поднималось в горле каждый раз, когда он видел, как Эшэ улыбается Жоу Бэньнян. Он называл это подозрением. Он называл это злостью. Он называл это заботой о безопасности. Но внутри, глубоко, он знал: это не так.

Он попытался представить, что будет, если Эшэ уйдёт с ней насовсем. Или просто перестанет быть рядом. Перестанет смотреть на него так, как смотрел раньше. И внутри что-то оборвалось. Он не мог этого объяснить. Не мог назвать. Его раздражение вспыхнуло сильней.

Гуан Фэн сидел у костра, делая вид, что чистит Мэнле. Гуай Шао, устроившись поодаль, возился с собакой, но краем глаза следил за происходящим. Синь Хуа поднялся со своего места, не спеша, будто разминая ноги после долгого сидения. Но Гуан Фэн знал эту походку. Опасную походку человека, который решил, что больше не может молчать.

Он направился прямо к Эшэ Лину, который сидел, прислонившись к камню, и к Жоу Бэньнян, которая подкладывала ему под спину свёрнутую накидку, чтобы тому было удобнее.

— Ты, — голос Синь Хуа был ровным, почти дружелюбным, но в этой ровности чувствовалось что-то такое, от чего Гуан Фэн отложил саблю и положил руку на колено, готовый в любой момент вскочить. — Скажи-ка мне, девушка. Ты травница?

Жоу Бэньнян подняла голову, улыбнулась открыто и беззаботно.

— Травница, — подтвердила она. — А что, у вас тоже что-то болит? Я могу посмотреть. Бесплатно, по знакомству.

— И давно ты травничаешь?

— Да сколько себя помню. — Она пожала плечами. — Матушка научила, бабушка её — тоже. У нас это семейное.

— И многому тебя научили? — Синь Хуа склонил голову набок, и в его голосе появились нотки лёгкого интереса. — Разбираешься в ядах, например?

Эшэ поднял голову, скрестив брови на переносице.

— Немного, — Жоу Бэньнян не смутилась. — Но яды — это сложно. Там пропорции, время, противоядия. Я больше по кореньям, по настойкам. От простуды, от ран, от живота. Самое ходовое.

— От живота, — повторил Синь Хуа, и уголок его губ дёрнулся в подобии улыбки. — Значит, если у меня заболит живот, я могу к тебе обратиться?

— Можете, — она кивнула серьёзно. — Только вы, Ваше Высочество, на вид такой здоровый, что вряд ли у вас что-то заболит.

Гуан Фэн прикрыл рот рукой, делая вид, что кашляет.

Синь Хуа посмотрел на неё долгим взглядом.

— Остроумная, — сказал он. — Это хорошо. В Пустоши остроумие помогает выжить. Особенно тем, кто не умеет держать меч.

— Я умею держать нож, — возразила Жоу Бэньнян. — Для кореньев. И для змей. Змеи в горах злые, кусаются. Приходится быстро реагировать.

— Змеи, значит, — Синь Хуа сделал шаг ближе. — А с какими ещё опасностями ты сталкивалась в горах? Волки? Бандиты? Или только раненые принцы, которые падают с неба прямо в твой овраг?

Жоу Бэньнян наконец перестала улыбаться. Посмотрела на него внимательно, будто оценивая.

— И ещё, — голос Синь Хуа стал мертвенно ледяным. — С каких это пор крестьянка из Пустоши ест с Принцами за одним костром?

Жоу Бэньнян подняла голову. Посмотрела на него спокойно, даже с любопытством.

— С тех пор, как этот Принц свалился в мой овраг и я вытащила его оттуда, — ответила она. — А что, есть какие-то правила?

— Есть. — Синь Хуа сделал шаг вперёд. — В Пустоши каждый должен знать своё место. Ты знаешь своё?

Эшэ Лин встал.

— Синь Хуа, — голос его был тихим и усталым. — Что ты делаешь?

— Я? — Синь Хуа усмехнулся, и усмешка вышла страшной. — Я спрашиваю, кто она такая. Откуда взялась. Почему так вовремя оказалась в нужном месте. — Он перевёл взгляд на Жоу Бэньнян, и в его глазах было столько подозрения, что Эшэ замутило. — Может, она не просто так тебя нашла. Может, у неё есть приказ. Может, она — чей-то глаз.

Жоу Бэньнян смотрела на Синь Хуа в упор. И, к удивлению, в её взгляде не было страха. Принца это раздражало ещё больше.

— Думаешь, я подослана? — Она усмехнулась. — Кем? Князем? Герцогом? Теми, кто жжёт дома? — Она покачала головой. — Ты видишь врагов там, где их нет. Потому что боишься признать, что я просто помогла человеку, который нуждался в помощи. А ты — нет.

Синь Хуа побелел.

— Ты...

— Достаточно, — голос Эшэ Лина резанул воздух. Он сделал шаг, вставая между ними. Так, чтобы Синь Хуа пришлось смотреть на него, а не на неё. — Она спасла мне жизнь. Она неделю выхаживала меня, когда я не мог даже пошевелиться. Она не обязана ничего доказывать.

— Не обязана? — Синь Хуа перевёл взгляд на него. — А ты, значит, ей веришь? Просто так? Потому что она сказала, что спасла тебя?

— Я верю тому, что видел, — ответил Эшэ Лин. — Она лечила меня, когда могла бросить. Она делилась едой, когда у самой ничего не было. Она рисковала собой, чтобы привести меня в монастырь, хотя могла остаться в лесу и не ввязываться.

— И ты думаешь, это доказательство? — Синь Хуа усмехнулся. — Люди, которые хотят втереться в доверие, всегда начинают с заботы. Это самый старый приём.

— Ты бы предпочёл, чтобы она бросила меня умирать?

— Я бы предпочёл, чтобы ты не был таким наивным! — Синь Хуа повысил голос. — Ты не знаешь её! Ты знаешь её неделю! А уже позволяешь ей касаться себя, заботиться о себе, называешь её мэймэй! — Он сделал шаг вперёд, и теперь они стояли лицом к лицу. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

— А как это выглядит? — спросил Эшэ тихо.

— Как будто ты готов довериться первому встречному, лишь бы не смотреть в мою сторону! — выплюнул Синь Хуа.

Когда слова осели, Эшэ спросил:

— Ты поэтому пришёл? — спросил он. — Чтобы придраться к девушке, которая мне помогла? Или чтобы сказать мне это?

Синь Хуа молчал. Его грудь тяжело вздымалась, пальцы были сжаты в кулаки, но он не отвечал.

— Ты приходишь и злишься на девушку, которая просто оказалась рядом, когда я не мог уже больше быть один. Чего ты хочешь на самом деле, Синь Хуа? Чтобы я ушёл? Чтобы я остался? Чтобы я был рядом, но не прикасался? Чтобы я смотрел на тебя, но не видел?

Синь Хуа молчал.

— Скажи мне, — Эшэ шагнул к нему. — Скажи, и я сделаю, что угодно. Если ты хочешь, чтобы я ушёл — я уйду. Если ты хочешь, чтобы я остался — останусь. Если ты хочешь, чтобы я не смотрел в твою сторону — я не буду смотреть.

Гуан Фэн, наблюдавший за всем с самого начала, медленно выдохнул и снова взялся за поедание еды.

Эшэ развернулся и пошёл прочь от костра.

Он не знал, куда идёт — просто прочь, подальше от этого лица, от этих глаз, от этого вечного молчания. Ноги сами несли его в темноту, между деревьями, туда, где ветки хлестали по лицу, а под ногами хрустел сухой мох. Он шёл, не разбирая дороги, пока стволы не сомкнулись за его спиной плотной стеной.

Сзади послышался треск — лёгкие шаги, торопливые, сбивчивые.

— Гэгэ! — голос Жоу Бэньнян догнал его, врезался в спину. — Гэгэ, постой!

Он не остановился. Тогда она рванула быстрее, схватила его за рукав, дёрнула, заставляя обернуться.

— Постой, говорю!

Эшэ остановился. Повернулся к ней. В свете звёзд её лицо было бледным, глаза блестели, но не от слёз, а от той самой упрямой решимости, которая вела её через горы, через монастырь, через тьму, которая не должна была её касаться.

— Зачем ты бежишь? — спросила она, тяжело дыша.

Он не ответил. Он смотрел на неё, и в его голове вдруг стало складываться то, что он не замечал раньше. Или не хотел замечать. Её руки на его локте, когда Синь Хуа поднимал голову. Её смех, слишком громкий, когда Наследный Принц оказывался в пределах слышимости. Её близость, которую она сокращала каждый раз, стоило чьим-то шагам зазвучать за спиной.

Сначала ему казалось, что Жоу Бэньнян просто такая — бесцеремонная, тёплая, не знающая границ. Она называла его «гэгэ», трогала за плечо, смеялась над его мрачностью, лезла с расспросами, от которых он обычно раздражался, но ей почему-то прощал. Он принимал это как должное — её присутствие, её заботу, её руки, которые без спроса поправляли повязку и расчёсывали спутанные волосы.

Но потом он начал замечать.

Она делала это не всегда. Только когда рядом был Синь Хуа.

Когда они оставались вдвоём — в лесу, в гроте, на горной тропе, — она была другой. Мягче. Тише. Она не лезла с объятиями, не называла «гэгэ» каждые пять минут, не смеялась слишком громко. Она просто была рядом. Спокойной. Настоящей. Сидела на расстоянии, смотрела на звёзды, иногда перекидывалась парой слов. И в этих словах не было той показной весёлости, которая появлялась, стоило кому-то ещё подойти к костру.

А стоило Синь Хуа войти в лагерь, она словно включала другую личность. Громче смеялась. Чаще касалась. Ближе садилась. Поправляла ему ворот, подкладывала накидку, трогала за руку, за плечо, за локоть — легко, будто невзначай, будто это было самым естественным в мире.

Эшэ нахмурился в первый раз, когда поймал себя на мысли, что её рука легла на его предплечье ровно в ту секунду, когда Синь Хуа поднял голову от карты. Во второй раз он замер, заметив, как она, до этого сидевшая в шаге от него, вдруг придвинулась вплотную, когда шаги Наследного Принца раздались за деревьями. В третий раз он понял.

— Ты делаешь это нарочно, — сказал он.

Жоу Бэньнян, которая стояла перед ним, всё ещё тяжело дыша после бега, замерла. Её пальцы, сжимавшие его рукав, дрогнули, но не отпустили.

— Что?

— Ты слышала. Ты делаешь это нарочно. Когда он рядом. Ты трогаешь меня. Смеёшься громче. Садишься ближе.

Она печально усмехнулась.

— Зачем? Зачем ты это делаешь?

Она посмотрела на него. В её взгляде не осталось и следа той беззаботной легкости, которой она прикрывалась, как тонкой шёлковой накидкой от утреннего холода. Накидка упала, и под ней оказалась не мягкая плоть, а старая, въевшаяся в самую сердцевину правда, та самая, которую она носила в себе все эти дни, как носят под рёбрами занозу, вынуть которую можно только с кровью и с мясом, и потому не вынимают вовсе, только притираются, привыкают, учатся дышать так, чтобы не кололо при каждом вдохе.

— Чтобы он наконец понял, что теряет, — сказала она. — Или чтобы ты понял, что он никогда не сделает шаг. Либо одно, либо другое. Но сидеть и ждать, пока вы оба сгниёте в своей гордости, я не собираюсь. Я уже давно поняла, кто твоя «избранница»...

Эшэ долго не мог подобрать слова, потом выдохнул:

— Ты подставляешь себя под удар.

— Знаю. — Она кивнула. — Он же меня чуть не сожрал сегодня. Ты видел его глаза? Как у голодного пса, у которого отнимают кость.

— Не надо так.

— А как о нём надо? — она шагнула ближе. — Вместо того, чтобы поговорить, он приходит и грызёт меня, потому что я смею к тебе прикасаться. — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — И ты такой же. Ты готов умереть за него, но не готов сказать ему, что тебе больно без него.

— Я не...

— Не надо, Гэгэ. — Она подняла руку, останавливая его. — Я видела, как ты смотришь на него. Когда он не видит. С такой тоской, будто мир рухнул, а ты даже не пытаешься его удержать.

Эшэ замолчал. Он стоял, прислонившись спиной к шершавому стволу сосны, и смотрел на неё — на эту девушку, которая появилась из ниоткуда, спасла ему жизнь, а теперь пыталась спасти от него самого.

— Ты не должна была в это ввязываться, — сказал он.

— Должна или нет — я уже влезла. — Она пожала плечами, и этот жест — такой простой, такой человеческий — вдруг сделал её уязвимой. — Я не умею проходить мимо. Ты это знаешь.

— Но ты же понимаешь, что это опасно? — Эшэ шагнул к ней. — Он может решить, что ты — угроза.

— А я и хочу, — сказала она, и Эшэ замер. — Хочу, чтобы ты перестал быть его тенью. Хочу, чтобы ты перестал вздрагивать, когда он входит в лагерь. Хочу, чтобы ты перестал смотреть на него, как на приговор, который не можешь обжаловать.

— Жоу Бэньнян...

— Я знаю, что он для тебя, — перебила она. — Я не слепая. И я не претендую на то место, которое занимаю. Я просто хочу, чтобы ты перестал мучиться. И чтобы он перестал мучиться. А если для этого нужно, чтобы он меня ненавидел — пусть ненавидит.

Эшэ смотрел на неё долго, так долго, что она начала теряться в его взгляде.

— Вот видишь, — она вздохнула. — Вы оба одинаковые. Оба боитесь. Оба ждёте, что другой сделает первый шаг. А время идёт. Жизнь идёт. И если никто не двинется с места, вы так и будете стоять, пока не превратитесь в камень.

Эшэ открыл глаза. Посмотрел на её лицо. Оно было усталое, но решительное. На её руки, которые она спрятала в рукава, чтобы он не видел, как они дрожат.

— А ты? — спросил он. — Что ты получишь от этого?

Она помолчала. Ветер шевелил её волосы, разбрасывая по плечам, и в этом движении было что-то бесконечно усталое, бесконечно человеческое.

— Ничего, — сказала она. — Я ничего не получу. Кроме того, что мой Гэгэ перестанет плакать по ночам, когда думает, что никто не слышит.

Эшэ инстинктивно протянул руку к её лицу.

— Ты плачешь?

— Я не плачу.

— Плачешь.

— Я просто хочу, чтобы мой гэгэ был счастлив.

Она не смотрела на него. Смотрела куда-то в сторону, в темноту между деревьями, где ветер играл с низкими ветками. Эшэ убрал руку, но она тут же перехватила её. Схватила за запястье, удержала, прижала к своей щеке, туда, где только что была его ладонь.

— Не убирай, — сказала она. — Ты всегда убираешь. Всегда отстраняешься. Всего на миг позволишь — и сразу назад. Как будто боишься, что кто-то увидит. Как будто стыдно.

— Мне не стыдно, — сказал он.

— А чего же? — она подняла на него глаза. В свете звёзд они блестели — от слёз, от той самой выжженной правды, которая выходила наружу вместе с влагой, вместе с дрожью, вместе с этим её странным, неуместным в горах упрямством. — Чего ты боишься, Гэгэ? Что он увидит? Что подумает? Что поймёт, что ты можешь быть не только его?

Эшэ молчал. Её пальцы сжимали его запястье — не больно, но крепко, так, что чувствовался каждый позвонок, каждая косточка, каждая жилка, по которой бежала кровь.

— Я не его, — сказал он наконец. Голос его был глухим, будто слова приходилось выталкивать из груди, из самого глубокого колодца, где они лежали, придавленные камнями. — Я никогда не был его. А теперь — тем более.

Она открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли у неё в горле. Потому что из-за ствола старой сосны, из темноты, на которую она не смотрела, выступила фигура.

Синь Хуа стоял в трёх шагах, прислонившись плечом к шершавому стволу. Его лицо было белым в свете звёзд — белым, как бумага, на которой ещё ничего не написано, но уже чувствуется тяжесть будущих слов. Глаза его были тёмными, глубокими, и в них не было ничего — ни гнева, ни боли, ни той пустоты, которая жила там последние месяцы.

— Ваше Высочество, — сказала Жоу Бэньнян, и голос её дрогнул. Она не испугалась — нет, она вообще редко пугалась, эта девушка, — но её руки, всё ещё сжимавшие запястье Эшэ, вдруг стали холодными.

Синь Хуа не смотрел на неё. Он смотрел на Эшэ. Только на него. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Эшэ почувствовал, как внутри него всё обрывается.

— Иди в лагерь, — сказал Эшэ, не глядя на Жоу Бэньнян.

— Гэгэ...

— Иди, — повторил он.

Она посмотрела на него. Потом на Синь Хуа. Потом снова на Эшэ. Она кивнула. Отпустила его руку. Сделала шаг назад, другой, третий.

— Я в лагере, — сказала она. — Если что — я рядом.

Эшэ остался один с Синь Хуа.

Они стояли друг напротив друга, разделённые расстоянием в три шага, но это расстояние казалось бесконечным — пропастью, которую не перепрыгнуть, рекой, которую не переплыть, стеной, которую не пробить.

— Ты пришёл, — сказал Эшэ Лин.

— Да, — ответил Синь Хуа. Голос его был спокойным. Спокойнее, чем Эшэ ожидал. — Хотел посмотреть, куда ты ушёл.

— Посмотрел?

— Посмотрел.

Эшэ чувствовал, как молчание давит на плечи, на грудь, на горло, и не знал, что сказать. Не знал, есть ли вообще слова, которые могли бы что-то изменить.

— Значит, — сказал Синь Хуа, и в его голосе появилось что-то новое — то, что Эшэ не слышал в нём никогда прежде. — Ты всё это время любил девушек?

Эшэ Лин поднял голову. Посмотрел на него. На его лицо, на глаза, в которых не было ничего, кроме той самой пустоты, которую он видел в них последние месяцы и которую, как оказалось, можно было наполнить.

— Что?

— Я говорю, — Синь Хуа сделал шаг вперёд, и в его голосе прорезалась сталь, — что, видимо, я ошибался. Думал, ты... — он усмехнулся, — думал, что ты не можешь быть с женщиной. Что тебе... неинтересно. А теперь смотрю на тебя с этой девчонкой, и понимаю, что ты...

— Ты не...

— Не перебивай, — Синь Хуа шагнул ближе, и его голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Ты позволяешь ей касаться тебя. Позволяешь себя лечить. Позволяешь называть тебя гэгэ. Сидишь с ней, разговариваешь, смотришь на неё так... — он запнулся, и Эшэ увидел, как дрогнули его губы.

— Ты не...

— Я говорю то, что вижу! — Синь Хуа повысил голос, и в нём впервые за долгое время прорвалось то, что он так старательно прятал. — Ты готов умереть за неё. Хотя твоя работа защищать Принца.

— Это не твоё дело, — сказал Эшэ Лин, и голос его стал твёрже. — С кем я, что я делаю — это не твоё дело.

— И её ты тоже изнасилуешь? Когда яд снова ударит в голову? Или ты уже без яда так умеешь?

Эшэ Лин замер, оборвавшись на полу вдохе.

— Она ведь беззащитная, — продолжал Синь Хуа. Слова рвались из него, как кровь из раны, которую четыре месяца не давали затянуться. — Крестьянка. Ни оружия, ни защиты. Ты сломаешь её так же, как сломал меня?

Эшэ не двигался. Его лицо было бледным. И теряла цвет ещё больше с каждым словом.

— Ты... — начал он, но голос его пресёкся, и он замолчал, не найдя слов. Какие слова могли ответить на это? Какие слова могли пробить стену, которую Синь Хуа строил четыре месяца, камень за камнем, из своей боли, из своей ненависти?

— Что? — Синь Хуа шагнул вперёд. Теперь они стояли так близко, что Эшэ мог разглядеть каждую чёрточку его лица — тонкую линию губ, сжатых в нить, тени под глазами, которые говорили о бессонных ночах, о том, как трудно спать, когда каждый раз, закрывая глаза, видишь одно и то же. — Скажешь, что это был яд? Что ты не помнишь? Что ты не хотел?

Он засмеялся.

— А я помню, — сказал он, и голос его стал тише. — Я всё помню. Каждое мгновение. Каждое...

Он не договорил. Не смог.

Он стоял, глядя на Эшэ. Губы дрожали — впервые за четыре месяца, впервые с той самой ночи, когда он научился не плакать, не кричать, не просить.

Эшэ смотрел на него. Смотрел, как дрожат его губы, как побелели костяшки пальцев, сжатых в кулаки, как тяжело вздымается грудь.

— Я помню. Я помню, как ты вошёл. Как смотрел на меня. Как...

Он замолчал. Рука его поднялась, коснулась собственного горла — там, где когда-то были следы пальцев, которые потом зажили, но не зажили, потому что память не знает шрамов, она знает только боль, которая повторяется снова и снова, каждый раз новая, каждый раз свежая.

— Ты не хотел. Ты не помнишь. Это был яд. Это не ты.

Он перечислил все оправдания, которые слышал за эти месяцы — от Гуан Фэна, от самого себя, от тишины.

— Это был яд.

Эшэ Лин сделал шаг вперёд. Один шаг. Маленький, почти незаметный. Но Синь Хуа отступил — инстинктивно, не думая, не контролируя себя.

— Но это не имеет значения. Потому что ты помнишь. Потому что ты страдаешь. Потому что я сделал это с тобой, и никакой яд не вернёт тебе ту ночь, не вырвет её из памяти, не сделает так, чтобы ты спал спокойно.

Синь Хуа отступил еше на шаг.

— Я не трогал её, — сказал Эшэ. — Я не прикасался к ней. Я не...

— Я видел, — перебил Синь Хуа. — Я видел, как она целовала тебя. Как ты сидел, закрыв глаза, и позволял ей. Как она...

— Она поцеловала меня в лоб, — сказал Эшэ. — Как человек, который просто хотел, чтобы я перестал плакать по ночам.

— Это отвратительно!

— Замолчи!

— Или что? — Синь Хуа усмехнулся. — Убьёшь меня? Это у тебя хорошо получается. Убивать. Ломать. Уничтожать.

Эшэ стоял, и его руки дрожали. Не от гнева — от того, что он не знал, что делать. Не знал, как ответить на эти слова, которые резали глубже любого меча. Он смотрел на Синь Хуа, и в его глазах была такая боль, такая бесконечная, выжженная боль, что, казалось, она могла бы ослепить, если бы он не привык к ней.

— Я... — начал он, но не договорил.

Потому что из темноты, из-за деревьев, вылетела Жоу Бэньнян. Она проскочила мимо Эшэ, не глядя на него, и врезалась в Синь Хуа с такой силой, что он не успел среагировать.

Звук пощёчины разнёсся по лесу, спугнул птиц с деревьев.

Синь Хуа пошатнулся от неожиданности. Он смотрел на девушку, которая стояла перед ним, тяжело дыша и смотря прямо ему в глаза.

— Как ты смеешь? — сказала она, голос её дрожал от ярости. — Как ты смеешь говорить ему такое?

— Ты... — начал Синь Хуа.

— Заткнись! — она шагнула к нему, и он, Наследный Принц, который не боялся ни мечей, ни смерти, ни богов, вдруг отступил на шаг. — Ты! Ты, который сам не сделал ни шага! Который смотрел на него, как на проклятого, месяцами! Который отворачивался, когда он подходил! Который говорил всем, что он тебе никто!

— Жоу Бэньнян... — сказал Эшэ, но она не слушала.

— А теперь ты приходишь и обвиняешь его в том, чего он не делал? Ты называешь его чудовищем? Ты, который сам не можешь простить, не можешь забыть, не можешь даже посмотреть на него без того, чтобы не сделать больно?

Синь Хуа молчал. Он смотрел на неё, и на его лице застыло странное удивление.

— Ты не знаешь, что он сделал, — сказал он тихо.

— Знаю! — она крикнула, и в голосе её были слёзы, которые она не показывала. — Он рассказал мне! Всё рассказал! Про ту ночь! Про яд! Про то, как он ненавидит себя за то, чего не помнит! Про то, как он каждую ночь просыпается с криком, потому что ему снится тот день.

Синь Хуа побледнел.

— Он не...

— Он не помнит, — перебила она. — Он не помнит, что делал. Он помнит только крик. Только глаза. Только то, как ты смотрел на него после. И он готов умереть каждый день, потому что не может это исправить. А ты... — она сжала кулаки, и её голос дрогнул, — ты приходишь и говоришь ему, что он изнасилует меня? Ты, который должен был быть его братом?

— Ты... — начал он.

— Я — никто, — сказала она. — Простая травница. Крестьянка. Девчонка, которая не умеет держать меч. Но я знаю одно: он не чудовище. Он человек. Который совершил ошибку. Который платит за неё каждый день. Который заслужил прощение, даже если ты никогда его не дашь.

Она развернулась, схватила Эшэ за руку — за ту самую, раненую, которую так берегла все эти дни — и потянула за собой.

— Идём, Гэгэ, — сказала она. — Идём. Ты не должен этого слушать. Ты не должен этого терпеть.

Эшэ Лин не сопротивлялся. Он позволил увести себя, позволил ей тащить его за руку между деревьями, туда, где светился костёр. Лишь хмурясь от боли.

Синь Хуа остался стоять под деревьями.

Его рука поднялась к щеке, туда, где горела пощёчина. Он коснулся её кончиками пальцев — осторожно, будто проверяя, не приснилось ли ему.

Это было правдой.

О том, кого не помнят, и тех, кто помнит слишком много. (所忘之人，所忆之甚。)

Синь Хуа вдруг почувствовал себя оскорбленным. Еще больше потемнев лицом, кусая губы в бессильной злости, он убрал руку от лица. Кто мог предположить, что этот человек окажется таким тупицей, что, увидев Жоу Бэньнян, попытается укрыться за девушкой и последует за ней? Этой мысли хватило, чтобы у него начала неметь кожа головы.

«Ну и пусть, — подумал Синь Хуа, отворачиваясь от них. — Подумаешь. Она вообще уродина. Лицо простое, волосы соломой, фигуры никакой. Он просто не в себе после травмы. Пройдёт».

Он сжал зубы так сильно, что заныла челюсть.

В Пустоши все знали: под действием яда «Забвение» человек становится не собой. Это не оправдание — это природа. Как нельзя винить меч за то, что он режет. Как нельзя винить огонь за то, что он жжёт. Синь Хуа это тоже знал.

«И вообще, она ему не пара. Он принц, а она... кто? Крестьянка. Ни рода, ни воспитания, ни...»

С трудом уняв огонь гнева в своем сердце, Синь Хуа потерял всякое желание и дальше стоять на этом месте и решил как можно скорее вернуться в лагерь. Именно тогда он обнаружил, что из-за своего потрясающего падения потерял не только достоинство, но и возможность говорить.

Он шагнул вперёд. Ветки расступались перед ним, не смея коснуться его лица, не смея бросить вызов этому ледяному спокойствию, которое он надел на себя, как доспехи. Доспехи, которые четыре месяца назад выковал из собственной боли, закалил в ненависти и покрыл позолотой безразличия, чтобы никто не увидел того, что под ними.

Он шёл, и каждый шаг его был ровным, размеренным, таким, каким положено идти Наследному Принцу, даже если под ногами — гнилые корни и острые камни, даже если внутри — пожар, который он не может потушить, потому что для этого пришлось бы снять доспехи, а он не снимал их четыре месяца и не собирался снимать сейчас. Не перед ней. Не перед ним.

Особенно — не перед ним.

Синь Хуа вышел на свет костра, и Гуан Фэн поднял голову. Взгляд его был острым, цепким, но Синь Хуа встретил его спокойно — так спокойно, что Гуан Фэн опустил глаза первым.

Синь Хуа попытался не обращать на него внимание, но все равно не мог отделаться от ощущения, что на него пялятся с каким-то скрытым намерением.

Синь Хуа сидел, глядя на огонь, и в голове его было пусто. Так пусто, как бывает только у людей, которые научились не думать. Потому что если бы он начал думать, он бы вспомнил, как она схватила Эшэ за руку. Как повела его за собой. Как он пошёл, не обернувшись, не оглянувшись, не посмотрев на него ни разу.

Он бы вспомнил, как стоял под деревьями, прижав руку к щеке, и чувствовал, как горит кожа там, где её ладонь — нет, не её ладонь, её ладонь была мягкой, она била неумело, не так, как бьют воины, а так, как бьют женщины, когда им больше нечем защищаться, — где её ладонь оставила след, который не проходил, не остывал и не отпускал.

Он бы вспомнил, как в груди что-то оборвалось, а что-то другое, то, что он называл подозрением, когда видел, как она поправляет ворот Эшэ, злостью, когда слышал её смех, заботой о безопасности, когда следил за каждым её движением. Он называл это по-разному, но внутри, глубоко, там, куда он не заглядывал, потому что знал, что если заглянет — не выдержит, он знал настоящее имя.

Синь Хуа поморщился, пытаясь выбросить эту жуткую мысль из головы, плотно сжал губы, и лицо его приобрело кислое выражение.

Из темноты вышли Эшэ Лин и Жоу Бэньнян. Она шла впереди, держа котелок с водой. Её лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, который только что ударил Наследного Принца. Эшэ Лин шёл за ней. Его лицо было пустым — таким пустым, каким оно было все эти месяцы. Синь Хуа вдруг поймал себя на мысли, что ему не хватает той улыбки. Той, которую он видел в лесу, когда Эшэ сидел, прислонившись к дереву, и её пальцы скользили по его волосам.

Они сели у костра. Жоу Бэньнян принялась разогревать ужин. Её руки двигались привычно, быстро, но иногда замирали, будто она забывала, что делала. Эшэ взял миску, но не ел — смотрел на огонь. Синь Хуа не смотрел на них. Он смотрел на огонь, на угли, на дым, который поднимался к звёздам. Его лицо было спокойным.

Пока Синь Хуа пытался обуздать захлестнувшую его ярость, наглая девчонка, не спеша, подошла ближе и остановилась всего в шаге от него.

— Ваше Высочество, — сказала Жоу Бэньнян тихо.

— Что? — голос Синь Хуа был ровным, почти сонным.

— Вы будете есть?

Синь Хуа почувствовал, как закружилась голова, и кровь прилила к лицу, обдав его тело жаром. Пытаясь справиться с собой, он сказал первое, что пришло в голову:

— Не хочу.

Если бы Синь Хуа не был так зол, возможно, он бы заметил, что предложение было рациональным. Но пламя гнева уже разгорелось до небес, и, захваченный бурлящей огненной рекой, он потерял способность мыслить здраво.

Невольно заподозрив неладное, Гуан Фэн переспросил:

— Ваше Высочество, вы точно не будете?

Пусть его спина давно уже онемела, а душа почти покинула тело, Принц все равно стремился проявить инициативу и получить перевес в их поединке.

— Нет.

На его левой руке между большим и указательным пальцем проявилась точка похожая на родимое пятно, вены на руках вздулись, и все тело била дрожь.

— Эшэ, — вдруг начал Гуан Фэн. — Я так и не спросил тебя.

— Да?

— Тебе удалось что-то выяснить про те артефакты, что мы нашли?

Эшэ чуть выпрямился. Гуан Фэн заметил, как напряглись его плечи.

— За время поисков я повстречал немало странностей. Артефакты и люди. Они говорят о какой-то войне.

— Мы встретили сумасшедшего по дороге. Он тоже говорил о войне.

— Но никакой войны не было. И никто не собирает войска сейчас. Это странно. Тот монах из монастыря Цзигуан сказал, что осколок, что я нашёл, это часть божественного оружия, а таблички из храма для поклонения божествам.

— Божественное оружие? — Удивился Гуан Фэн. — Что оно делает в Пустоши?

Гуан Фэн напряг голову. Он долго не мог понять. Долго не хотел понимать. И тут у него наконец всё сложилось.

— Я долго не мог понять, кто все эти люди, что были заперты в том храме у поместья Фяо. Теперь всё встало на свои места. Все эти артефакты принадлежат павшим небожителям: таблички, куски оружия, подвески. Именно поэтому никто из нас и не узнал в них артефакты Пустоши, потому что они не здешние.

— Но зачем кому-то жечь поместья? — спросил Гуай Шао.

Гуан Фэн посмотрел на него. Гуай Шао не понимал. Он тоже не хотел понимать.

— Я думаю, что это дело завершено.

— Что? — Гуай Шао округлил глаза.

— Демоны и небожители веками конфликтовали. Когда те вымерли, конфликт был исчерпан. Вероятно, в тех поместьях были остатки их вещей и их тела. Демоны просто издевались над телами или питались остатками их божественной ци. Поэтому держали много лет это в тайне. Герцоги про это узнали. Вот и жгут дома, чтобы не навлекать на себя беду от Владыки. Князя Пустоши от одного упоминания небожителей воротит. Он не потерпит на своих землях следы богов.

Гуан Фэн говорил и чувствовал, как слова тяжелеют во рту. Он не хотел их произносить. Но они уже сложились. И теперь их нельзя было забрать обратно.

— Но жечь целые семьи... — сказал Гуай Шао.

Голос у него был тихий. Слишком тихий.

— Такова расплата за скрытие. И урок для других.

Эшэ молчал. Он смотрел куда-то в сторону, и Гуан Фэн не мог понять, о чём он думает. Гуан Фэн часто не мог понять, о чём думает Эшэ Лин. Он называл это недоверием. Он называл это осторожностью. Но это было не то, и не то.

— Раз дело закрыто, то предлагаю вернуться к поискам меча. — наконец сказал Гуан Фэн.

Он произнёс это и почувствовал, как с плеч свалилась тяжесть. Или не свалилась. Он не понял. Он вообще перестал что-либо понимать в последнее время. Слова, которые он говорил, казались правильными и логичными. Он проследил их все: от начала до конца, от храма до сожжённых поместий, от артефактов до павших небожителей. Всё сходилось. Всё имело объяснение. И всё равно внутри оставалось что-то, что не хотело успокаиваться.

— Мы потеряли много времени на это расследование. Отошлём во дворец письмо со всем, что у нас имеется. И Владыка разберётся уже самостоятельно с Герцогами. Если наша теория окажется неверна, то расследование продолжит императорский двор.

Он говорил уверенно. Он всегда говорил уверенно, когда дело касалось приказов, отчётов, формальностей. Это было просто. Мы сделали то-то, нашли то-то, передаём вам. Дальше не наша забота. Он умел так. Он научился этому давно, ещё до того, как встретил Эшэ Лина.  Ещё когда не стал личным телохранителем Наследного Принца.

— Мы сделали всё, что смогли.

Он сказал это и понял, что это неправда. Они не сделали всё, что смогли. Они остановились. Они нашли объяснение и обрадовались, что можно остановиться. Потому что если идти дальше, то что там? Кто сжигал поместья? Точно ли  Герцоги. Почему? Чтобы скрыть. А что ещё они скрывают? А сколько ещё таких поместий? А что будет, если копнуть глубже?

Гуан Фэн не хотел копать глубже. Он хотел вернуться к поискам меча. К тому, что было понятно. К тому, что имело начало и конец.

Он поднял голову. Синь Хуа всё это время сидел, теребя ткань пальцами.

Гуан Фэн видел эти пальцы. Длинные, тонкие, они сжимали край одежды, разжимались, снова сжимали. Синь Хуа делал это, когда думал. Или когда не хотел думать. Гуан Фэн не знал. Он не мог отличить одно от другого, сколько ни пытался.

— Ваше Высочество?

Синь Хуа поднял глаза.

— Хорошо.

Синь Хуа опустил глаза обратно на свои руки. Пальцы больше не теребили ткань. Они лежали неподвижно.

Костер догорал. Угли мерцали багровым, отбрасывая длинные тени на лица. Жоу Бэньнян первой поднялась, молча собрала миски, унесла в сторону, где журчал ручей. Эшэ Лин сидел, прислонившись к камню, и смотрел на огонь. Синь Хуа смотрел туда же. Гуан Фэн перевел взгляд на Гуай Шао. Тот уже устроился под деревом, прижав к себе собаку, и делал вид, что спит, хотя дыхание его было слишком ровным для настоящего сна.

— Ложимся, — сказал Гуан Фэн. — Завтра рано вставать.

Никто не ответил. Но через некоторое время все разбрелись по местам. Синь Хуа забрался на слое ложе, не сказав ни слова. Эшэ Лин остался у костра, и Гуан Фэн не стал его звать.

Он сам улегся на подстилку, положил под голову свернутую накидку и уставился в небо. Звезды были холодными, но близкими. Он слышал, как зашевелился Синь Хуа, как затих, как снова зашевелился. Сон не шел.

Он закрыл глаза. Открыл. Закрыл.

Уснул он уже под утро, когда небо над головой начало сереть.

---

Следующее утро было серым и влажным. Туман стелился по земле, обволакивал стволы деревьев белесой пеленой.

Гуан Фэн проснулся от того, что кто-то прошел мимо его головы. Он открыл один глаз. Жоу Бэньнян, с котелком в руках, кралась к тропе, ведущей к ручью. За ней, чуть поодаль, шел Эшэ Лин. Их шаги почти не звучали в сырой утренней тишине.

Гуан Фэн снова закрыл глаза. Спать больше не хотелось, но и вставать не хотелось тоже. Он лежал, слушая, как потрескивает догоревший костер, как фыркает во сне собака.

Когда солнце уже поднялось над деревьями, но туман еще не рассеялся, проснулся Синь Хуа. Волосы его были собраны в небрежный пучок, одежда мятая. Он явно не спал большую часть ночи, а под утро забылся тяжелым, беспокойным сном, который не принес отдыха.

— Доброе утро, Ваше Высочество, — сказал Гуан Фэн, поднимаясь и потягиваясь так, что хрустнула спина.

Синь Хуа кивнул. И сел на камень у потухшего костра, поджав под себя ногу — так, как сидел всегда, когда был особенно напряжен. Спина прямая, плечи расправлены, но Гуан Фэн видел, как подрагивают пальцы на колене.

— Эшэ ушел с девчонкой, — сказал Синь Хуа.

— За водой. Сказали, скоро вернутся. — Добавил Гуай Шао.

— Хорошо.

Синь Хуа замолчал. Гуан Фэн занялся своими делами. Надо было проверить снаряжение, перебрать сумки. Гуай Шао, который уже проснулся,  достал чистые бинты и мазь.

— Давай руку, — сказал он, усаживаясь напротив Гуан Фэна.

Гуан Фэн протянул левую руку — ту самую, которую повредил еще при схватке у храма. Рана заживала медленно, воспалялась. Гуай Шао каждое утро снимал старые повязки, накладывал свежие, попутно ругаясь на то, что старший товарищ вечно забывает беречься.

Гуай Шао начал разматывать бинты, осторожно, чтобы не потревожить свежие края раны.

Синь Хуа сидел на камне, глядя на них. Вернее, глядя на то, как Гуай Шао обрабатывает рану Гуан Фэна, но Гуан Фэн чувствовал, что взгляд Принца где-то далеко. Или очень близко. Он вообще перестал понимать взгляды Синь Хуа в последнее время.

Гуай Шао наносил мазь, аккуратно, сосредоточенно, и вдруг Синь Хуа спросил:

— Гуан Фэн.

—..?

— У меня к тебе вопрос.

Голос Синь Хуа был ровным, почти безразличным. Но Гуан Фэн, который сидел рядом и терпеливо ждал, пока закончат возиться с его рукой, вдруг напрягся.

— Спрашивайте.

— Ты знаешь меня давно?

Гуан Фэн кивнул.

— До того, как я потерял память… — Синь Хуа помолчал. Пальцы его правой руки сжались в кулак, разжались. — У меня была женщина?

Гуан Фэн, который в этот момент просто сидел и ждал, пока ему закончат бинтовать руку, дернулся так, что Гуай Шао едва не порвал повязку.

— Сиди смирно! — рявкнул Гуай Шао, но сам замер. Его руки, только что уверенно двигавшиеся, вдруг стали каменными.

— Женщина, — повторил Синь Хуа, и в голосе его прорезалась легкая нотка раздражения. — Была? До того, как все случилось.

Гуан Фэн и Гуай Шао переглянулись.

У Гуан Фэна дернулся глаз. У Гуай Шао дернулась щека. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде читалось отчаянная попытка придумать что-то правдоподобное за долю секунды.

Гуай Шао открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Женщина? — переспросил Гуан Фэн голосом, который должен был звучать спокойно, а звучал так, будто его душили.

— Я спросил четко, — сказал Синь Хуа, переводя взгляд с одного на другого. — Почему вы оба такие странные?

— Мы не странные, — быстро сказал Гуан Фэн. — Мы сосредоточенные. Гуай Шао, ты мне руку бинтуешь или любуешься на неё?

Гуай Шао дернулся, торопливо закрепляя бинт. Пальцы его дрожали.

— Ваше Высочество, — начал Гуан Фэн, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри у него все перевернулось. — Почему вы… почему вы спрашиваете о женщине?

— Потому что я хочу знать, — Синь Хуа смотрел на них обоих, и взгляд его становился все более подозрительным.

Гуан Фэн сидел, глядя на Синь Хуа, и чувствовал, как у него немеет лицо. Потому что он вдруг вспомнил — и не мог не вспомнить, — как полгода назад Синь Хуа впервые посмотрел на Эшэ Лина не как на телохранителя. И как он смотрел на него потом каждый день.

Гуай Шао, закончив с бинтом, вдруг издал странный звук — не то всхлип, не то кашель. Гуан Фэн покосился на него. Тот сидел, уткнувшись лицом в собственное плечо, и плечи его мелко тряслись.

— Ты чего? — спросил Гуан Фэн, надеясь, что это выглядит как обычное раздражение.

— Ничего, — просипел Гуай Шао, не поднимая головы. — Просто… бинт кончился. Надо новый достать.

Он полез в сумку, роясь в ней подозрительно долго.

Синь Хуа посмотрел на него, потом перевел взгляд на Гуан Фэна.

— Ну? Был кто-то?

Гуан Фэн посмотрел на Синь Хуа. Посмотрел на Гуай Шао, который, вынырнув из сумки с новым бинтом, снова уткнулся лицом в плечо. Посмотрел на свои руки, которые вдруг стали очень заняты — почесали переносицу, поправили ворот, проверили, на месте ли Аншуй.

— Ваше Высочество, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Вы… вы всегда были очень разборчивы в этом вопросе.

— То есть никого не было?

— Я бы не сказал «никого», — вырвалось у Гуан Фэна, и он тут же пожалел об этом.

Синь Хуа нахмурился.

— Кто?

Гуан Фэн почувствовал, как у него зачесались уши. Это была плохая примета. У него чесались уши, когда он врал. Или когда не врал, но не мог сказать правду. Сейчас был именно такой случай.

— Это было… — он замялся. — Это было недолго. И не… не совсем… обычная связь.

— То есть она была не знатного рода? — уточнил Синь Хуа, и в голосе его появилось странное, почти разочарованное понимание.

Гуан Фэн поперхнулся воздухом.

Гуай Шао, не выдержав, издал звук, похожий на сдавленный крик чайки. Он тут же закашлялся, схватился за горло, забил себя по груди.

— Воды! — прохрипел он. — Подавился!

— Чем? — спросил Синь Хуа, глядя на него с растущим подозрением. — Ты ничего не ел.

— Воздухом! — выдавил Гуай Шао. — Утром всегда воздухом.

Синь Хуа перевел взгляд на Гуан Фэна. Гуан Фэн сидел с выражением глубочайшей сосредоточенности. Такое бывает у людей, которые внезапно вспоминают, что забыли что-то очень важное, и это гораздо важнее всего происходящего вокруг.

— Вы двое, — медленно сказал Синь Хуа, — ведете себя странно.

— Это утро, — убежденно произнес Гуан Фэн. — Утром все странные. Гуай Шао, ты мне руку забинтовал или так и будешь с бинтом в руках сидеть?

Гуай Шао дернулся, торопливо наматывая бинт поверх уже готовой повязки.

— Готово, — сказал он. — Рука как новая. Можешь хоть сейчас в бой.

— Спасибо, — процедил Гуан Фэн, глядя на то, как неумело намотан поверху лишний слой.

Синь Хуа смотрел на них обоих. Взгляд его был острым и цепким. Таким он смотрел на подозрительных торговцев на рынке или на слишком разговорчивых слуг.

— Вы не ответили на мой вопрос, — сказал он.

Гуан Фэн открыл рот.

Гуай Шао, поняв, что сейчас произойдет катастрофа, вскочил на ноги так резко, что едва не опрокинул сумку с мазями.

— А вот и они! — заорал он, тыча пальцем в сторону тропы. — С водой! Идут! Смотрите, какая чистая вода, прямо блестит!

Из-за деревьев действительно показались две фигуры — Жоу Бэньнян, несущая полный котелок, и Эшэ Лин, идущий следом с таким видом, будто он вообще ничего не слышал и не подозревает, как близко они только что подошли к краю пропасти.

Синь Хуа перевел взгляд с Гуан Фэна на Гуай Шао, который изображал бурный восторг по поводу возвращения этих двух. Потом посмотрел на тропу.

— Странные вы оба сегодня, — сказал он.

— Это утро, — повторил Гуай Шао. — Утром все странные. Вот, говорят, встанешь не с той ноги — и весь день кувырком. А вы не спали всю ночь, Ваше Высочество, вам нужно позавтракать и собраться. Мы и так задержались.

Он говорил быстро, деловито, и сам себя не узнавал. Потому что за этой деловитостью, за этой показной заботой о сборах и завтраке, он прятал одну простую вещь: он боялся, что Синь Хуа спросит еще что-нибудь. Спросит — и тогда придется либо врать, чего он не умел, либо говорить правду, которая могла разрушить то хрупкое равновесие, которое они все выстраивали последние четыре месяца.

Жоу Бэньнян подошла к костру, поставила котелок, оглядела всех быстрым взглядом.

— Чего такие кислые? — спросила она. — Спали плохо?

— Отлично спали, — сказал Гуан Фэн.

— Все хорошо, — добавил Гуай Шао, все еще пряча лицо.

Синь Хуа ничего не сказал. Он смотрел, как Эшэ Лин подходит к костру, садится на свое обычное место, достает мяса. Смотрел и молчал.

Гуан Фэн перевел дух. И наконец принялся завтракать.

Там, где расходятся дороги, остаются те, кого не забыть. (路分两处，难忘之人留于心上。)

К концу дня они наконец спустились с гор.

Дорога, петлявшая между скалистыми выступами, вывела их на широкую развилку — место, где каменная тропа расходилась в две стороны: одна вела на север, где можно было раздобыть лошадей и припасы, другая уходила на юго-запад, к деревням, затерянным в предгорьях. Здесь ветер дул иначе — не колючий, горный, а мягкий, степной, пахнущий сухой травой и далеким дымом. Солнце клонилось к закату, и его косые лучи окрашивали всё в золотисто-медные тона.

Эшэ Лин остановился на развилке первым. Он долго смотрел на Жоу Бэньнян — так долго, что ветер успел растрепать его волосы, а Гуан Фэн, стоявший поодаль, начал переминаться с ноги на ногу, чувствуя себя лишним.

В глазах Эшэ была тоска — глубокая, тихая, такая, которая не кричит, не рвется наружу, а лежит на дне тяжелым грузом, который невозможно сбросить. Но на лице его цвела улыбка. Не та, которой он прикрывался все эти месяцы, а настоящая, теплая, та, что делает лицо живым, даже когда внутри больно.

Жоу Бэньнян смотрела на него снизу вверх — она была ниже на целую голову, и в этом последнем свете дня её простое лицо, которое Синь Хуа назвал бы невзрачным, вдруг стало почти красивым. Не той броской, ледяной красотой придворных дам, а той, что бывает у полевых цветов — незаметной издалека, но неотразимой, когда смотришь в упор.

Она подняла руку. Её пальцы с обкусанными ногтями, в мелких царапинах от кореньев и шипов аккуратно поправили прядь его волос, упавшую на лоб. Движение было привычным, почти родным, как будто она делала это сотни раз. Потом она убрала грязь со лба Эшэ — сухой комочек земли, приставший к коже, — и её пальцы задержались на его лице на мгновение дольше, чем нужно.

— Я обязательно вернусь после всего, мэймэй, — сказал Эшэ. — И наконец увижу твоего брата.

Она улыбнулась. В этой улыбке было что-то от горького чая — тепло, которое обжигает, но которым не хочется пренебречь.

— Теперь у меня два брата, — сказала она, и голос её звучал легко, почти беззаботно, но Эшэ видел, как дрогнули уголки её губ. — И один целый Принц Пустоши. Разве я не самая счастливая мэймэй?

Она произнесла это так, будто речь шла о пустяке, о том, хорошо ли нынче родились грибы в лесу. Но в её глазах блестело что-то такое, что заставило Эшэ улыбнуться ещё шире — шире, чем он улыбался за последние четыре месяца, шире, чем, наверное, улыбался за всю свою жизнь.

— Я отправлю послание во дворец, — сказал он. — Тебе должны помочь как можно быстрей. Не связывайся больше в такие неприятности.

— Разве я та, кто даст себя в обиду, гэгэ? — Она притворно нахмурилась, но в глазах её плясали смешинки. — Ты видел, как я бегаю? Меня даже тигры не догонят.

— Я думаю, что все разбойники обречены, если ты к ним попадёшь, — рассмеялся Эшэ. Смех его был хриплым, непривычным — он давно не смеялся, и голосовые связки словно забыли, как это делается. Но смех был настоящим.

Она улыбнулась и шагнула к нему. Обняла. Крепко, прижавшись щекой к его груди, как младшая сестра, которая провожает старшего брата на войну и не знает, увидит ли его снова. Её руки сомкнулись у него на спине. Эшэ почувствовал, как её пальцы вцепились в ткань его одежды — не больно, но так, будто она боялась отпустить.

Он обнял её в ответ. Легко, почти невесомо — боялся сделать больно, боялся, что если прижмёт сильнее, то не сможет разжать рук.

— Бэньнян, — окликнул девушку Гуай Шао. Он стоял в стороне, держа за ошейник пса, который всё утро крутился у его ног. Пёс был лохматым, с умными глазами. Гуай Шао так и не придумал ему имени. Всё казалось, что есть что-то более подходящее, но оно ускользало.

Он подошёл ближе, и собака, почуяв перемены, насторожила уши.

— Возьми с собой эту собаку, — сказал Гуай Шао, и в его голосе вдруг прорезалась хрипотца, которой он сам, кажется, испугался. — Она сможет тебя защитить. Я не придумал, как её назвать. Думаю, у тебя лучше выйдет.

Он переступил с ноги на ногу, глядя куда-то в сторону, на закатную полосу, которая горела багрянцем над дальними холмами. Ему было восемнадцать, и он уже умел скрывать то, что хотел скрыть, но сейчас это умение давалось ему с трудом.

Жоу Бэньнян опустилась на корточки. Пёс, словно поняв, что речь идёт о нём, подошёл ближе, ткнулся носом в её ладонь. Она погладила его за ухом, провела пальцами по лохматой спине, и пёс довольно прикрыл глаза.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Мы обязательно дождёмся вашего возвращения.

Она вновь поднялась и обняла Эшэ. На этот раз сильнее — так, что он почувствовал, как дрожат её плечи. Обняла и замерла, прижавшись лицом к его плечу. Он чувствовал тепло её дыхания даже через ткань одежды.

— Береги себя, гэгэ, — сказала она, голос её был глухим и приглушённым.

Со стороны могло показаться, что девушка сейчас заплачет. Может быть, так оно и было, но она не позволила себе.

— Всё, — сказала она, отстраняясь. Движение было резким, почти грубым, как будто она отдирала себя от него силой. — Не люблю долгих прощаний. Нужно идти. Мне ещё искать лошадей. Они, наверное, уже добрались до дома, а если нет… — она на мгновение запнулась, и в её голосе впервые за всё время проскользнуло что-то уязвимое, — Брат очень расстроится.

Эшэ Лин полез за пазуху. Его пальцы нащупали что-то маленькое, тяжёлое. Он вытащил табличку — тёмный металл, тускло блеснувший в закатном свете, с выбитыми иероглифами, которые Синь Хуа узнал бы даже с закрытыми глазами. Дворцовый знак. Личный.

— Вот, возьми эту табличку, — сказал Второй Принц. — Если тебе что-то понадобится, покажи дворцовой страже её. И тебе обязательно помогут.

Он протянул табличку, и Жоу Бэньнян осторожно взяла её. Она повертела её в пальцах, рассматривая, потом спрятала за пазуху, туда, где билось сердце.

— Я сохраню её, — сказала она просто.

Они обнялись ещё раз. Последний. Короткий. Такой, после которого не оглядываются.

И на закате разошлись по разным дорогам.

Эшэ Лин стоял на развилке, глядя, как фигурка Жоу Бэньнян становится всё меньше, сливается с длинными тенями, которые тянулись от деревьев к горизонту. Пёс бежал за ней, иногда оглядываясь, будто проверяя, не передумал ли кто. Она шла быстро, не оборачиваясь, только один раз, уже на полпути к роще, подняла руку — не то прощаясь, не то отгоняя комара. Эшэ не был уверен.

Синь Хуа стоял в стороне от всех, прислонившись плечом к шершавому стволу старой сосны. Всё это время он пытался не смотреть. Пытался разглядывать горизонт, где закатное солнце плавилось в багряную медь. Пытался считать птиц, которые кружили над дальним лесом. Пытался убедить себя, что ему всё равно.

Но его глаза предавали его снова и снова — скользили к Эшэ, к его улыбке, к её руке на его плече, к их объятиям, которые длились слишком долго, чтобы быть просто прощанием.

Когда Жоу Бэньнян скрылась за поворотом, Синь Хуа наконец выдохнул. Выдох получился глубже, чем он хотел, и он постарался превратить его в обычный вздох усталого человека.

Гуан Фэн, стоявший рядом, ничего не сказал. Он только перехватил свою саблю поудобнее и отвернулся, давая Принцу время собрать себя заново. Эшэ Лин развернулся последним. Его лицо было спокойным, но глаза всё ещё смотрели туда, где исчезла девушка с лохматым, серым псом.

— Эшэ, пора, — окликнул его Гуан Фэн.

Вечером Гуан Фэн и Гуай Шао за много дней наконец остались наедине.

Постоялый двор, где они остановились, был небогатым, но чистым — стены выбелены известкой, полы выскоблены до светлой древесины, пахло сухими травами и едой. Их комната находилась ровно посередине между комнатой Эшэ Лина и Синь Хуа. Гуан Фэн, войдя, сразу отметил это с нехорошим предчувствием — слишком тонкие стены, слишком близко, слишком много шансов услышать то, что не предназначено для чужих ушей. Но выбора не было: в этой захудалой гостинице других комнат просто не нашлось.

Окно выходило на внутренний двор, где уже зажгли фонари. И их масляный свет плясал на мокрых после вечернего полива камнях. Где-то внизу хлопала дверь, слышались голоса, звон посуды — хозяин готовил ужин для немногочисленных постояльцев.

Гуай Шао возился с чайником, разливая кипяток по пиалам. Его движения были быстрыми, привычными, но Гуан Фэн заметил, как он то и дело поглядывает на него, как щенок, который не понимает, почему хозяин вдруг стал таким молчаливым.

Сам Гуан Фэн сидел на краю кровати, прислонившись спиной к холодной стене. Рана на руке ныла. Гуай Шао днём сменил повязку, но долгая дорога дала о себе знать. Он смотрел на свои пальцы, сжатые на колене, и думал о чём-то так, что складка между бровей стала глубже, а взгляд ушёл куда-то внутрь, в те самые мысли, которые он обычно предпочитал не трогать.

Гуай Шао наливал чай, когда заметил это — не просто тишину, а ту особую, тягучую тишину, которая бывает, когда человек слишком долго молчит, даже когда рядом никого нет. Гуан Фэн был тихим. Намного тише, чем обычно.

— Что с тобой не так? — спросил Гуай Шао, протягивая пиалу с дымящимся чаем. Его голос в тишине комнаты прозвучал громче, чем он ожидал, и он понизил его до полушепота. — О чём думаешь?

Гуан Фэн взял чай, но не отпил. Посмотрел на тёмную поверхность настоя, на плавающие чаинки, которые кружились в центре медленным водоворотом.

— Вся эта история с поджогами крайне непонятная, — сказал он наконец. Голос его был низким, задумчивым, таким, каким он говорил только когда оставался с теми, кому доверял. — Я не верю, что герцоги не знали, что в их землях скрывают вещи небожителей. А уж тем более тела небожителей.

Он поставил пиалу на столик, не сделав ни глотка.

— Зачем они стали жечь дома своих же людей? Почему нельзя убрать эти артефакты, а семьям просто закрыть рты? Владыка Пустоши хоть и ненавидит всё, что связано с богами, но стал бы он из-за кучи хлама казнить столько людей?

Гуай Шао присел напротив, на низкую скамеечку. Свет масляной лампы падал на его лицо, высвечивая юношескую округлость щёк, которую время ещё не успело срезать, и тёмные, слишком серьёзные для его возраста глаза. Он обхватил свою пиалу ладонями, грея руки, и нахмурился, вникая в слова старшего товарища.

— Может, это был просто предлог? — предположил он осторожно. — Может, они сделали что-то ещё?

Где-то за стеной скрипнула половица — Синь Хуа или Эшэ Лин, Гуан Фэн не мог определить. Он поморщился, бросил взгляд на тонкую деревянную перегородку, но голоса оттуда не доносились — только приглушённое движение.

— Не знаю, — ответил Гуан Фэн. — И эти странные женщины. Теперь понятно, почему они нас не убивали. Если они подосланы кем-то из герцогов, то он не дерзнёт покуситься на императорских особ.

— В любом случае это дело закрыто, — сказал Гуай Шао, и в голосе его послышалась попытка придать разговору более лёгкое течение. — Завтра ты отправишь письмо во дворец, а мы отправимся во дворец к Бэй Фэйгэ.

Он говорил бодро, даже чуть приподнято, будто старался перетянуть Гуан Фэна на свою сторону — туда, где всё просто, где есть дорога, цель, и не нужно думать о том, что остаётся за спиной.

Гуан Фэн посмотрел на него. На мгновение лицо его смягчилось. Гуай Шао всегда был таким, когда чувствовал, что другому тяжело. Нелепым, немного навязчивым, но искренним, как тот самый пёс, которого он сегодня отдал Жоу Бэньнян.

— Главное, чтобы преследования не возобновились, — сказал Гуан Фэн, возвращаясь к мыслям, которые его мучили.

— Они же преследовали нас только из-за улик, — возразил Гуай Шао, и в его голосе появилась уверенность, которую он, возможно, не до конца чувствовал, но старался в неё поверить. — Не хотели, чтобы донесли Владыке, но… но сейчас и так он всё узнает, так что преследовать им нас уже не за чем.

— Может, ты прав, — протянул Гуан Фэн. В его голосе не было полной убеждённости, но была благодарность за то, что кто-то пытается развеять его сомнения.

Он наконец поднёс пиалу к губам, сделал глоток. Чай был травяной, с мятой и чем-то ещё — хозяева гостиниц редко баловали себя настоящими листами, но этот напиток был тёплым, горьковатым, и это было хорошо.

Юноша помедлил, потом поставил свою пиалу и спросил, чуть подавшись вперёд:

— Хочешь что-нибудь? Внизу готовят столько вкусностей! — Глаза его загорелись, и в этом блеске вдруг проступил настоящий Гуай Шао — тот, который ещё не успел стать таким же хмурым и подозрительным, как старшие товарищи. — Я ещё не ел таких блюд. У тебя столько ран. Должно быть, сложно передвигаться. Я могу принести что-нибудь.

Он говорил быстро, сбивчиво, будто боялся, что Гуан Фэн откажется, и в этом его порыве было что-то трогательное.

Гуан Фэн посмотрел на него долгим взглядом. Свет лампы падал на его лицо, высвечивая резкие скулы, маленький шрам над левой бровью. И вдруг глаза его чуть прищурились, не в подозрении, а в чём-то другом, более мягком.

— Гуай Шао, — сказал он, и в голосе его появилась насмешливая нотка, — тебе тоже надо заиметь младшую сестру.

— Что? — Гуай Шао замер, не понимая, куда клонит Гуан Фэн.

— Ты такой прилипчивый, — пояснил Гуан Фэн, и уголок его губ дёрнулся в подобии усмешки. — Не забывай, что я всё-таки мужчина. И могу о себе позаботиться.

Гуай Шао поперхнулся воздухом. Его лицо, ещё минуту назад светившееся заботой, вдруг пошло пятнами — от шеи к щекам, от щёк к ушам, которые стали пунцовыми так быстро, будто их окунули в кипяток. Он сидел, выпрямившись, и его пальцы, сжимавшие край стола, побелели.

— И что, что мужчина? — выпалил он, и голос его сорвался на полуслове, взлетел куда-то вверх, против воли. — Почему я не могу проявить внимание к своему… — он запнулся, поперхнулся собственными словами, будто они вдруг стали слишком острыми, чтобы их можно было проглотить. — К своему…

Гуан Фэн смотрел на него с откровенным любопытством, отпивая чай маленькими глотками, и в его взгляде плясали искорки, которых Гуай Шао терпеть не мог, потому что они всегда появлялись, когда Гуан Фэн находил его слабое место.

— …гэгэ! — выдохнул Гуай Шао наконец, и это слово прозвучало так, будто он вытолкнул его из груди, преодолевая сопротивление воздуха, земли, всего мира, который вдруг стал враждебным.

Гуан Фэн впал в ступор. Сидел, не шевелясь, не моргая, уставившись в столешницу, где на тёмном дереве плясали блики масляной лампы. Какое-то время он просто не реагировал ни на что — ни на Гуай Шао, ни на скрип половицы за стеной, ни на звук шагов в коридоре.

Когда же он наконец попытался заговорить, то долго не мог выговорить ни одной фразы. Губы его шевелились, формируя слова, которые не хотели выходить наружу, застревали где-то в горле, путались с выдохом. Наконец, он открыл рот и с трудом выдавил из горла лишь одно предложение:

— Я тебе не гэгэ.

Голос его был глухим, сдавленным, и в нём слышалась такая отчаянная попытка сохранить достоинство.

— Ты не можешь этого отрицать, — в его голосе появилась та самая детская упрямость, которая делала его одновременно раздражающим и нелепо милым. — Ты меня старше на целых два года.

Два года. Это было смехотворно мало — две зимы, два лета, две смены караулов в императорском дворце. Но в мире Гуай Шао, который только недавно перестал быть мальчишкой и ещё не стал мужчиной, эти два года были пропастью, стеной, непреодолимой чертой, за которой стоял взрослый, опытный, раненый Гуан Фэн, а по эту сторону — он сам, всё ещё путающийся в словах и краснеющий от собственной настойчивости.

— Значит, как твой гэгэ, я могу сказать, чтоб ты от меня отстал, — медленно произнёс Гуан Фэн, пробуя слова на вкус. — И ты отстанешь?

Он смотрел на Гуай Шао поверх пиалы, и в его взгляде не было той резкой насмешки, которая была минуту назад. Он проверял. Или, может быть, просто ждал, что ответит этот мальчишка, который не умел отступать, даже когда это было нужно.

Гуай Шао поднял голову. Свет лампы упал на его лицо, и Гуан Фэн увидел — там, под слоем юношеского упрямства, под пунцовыми ушами и сбивчивым дыханием, было что-то настоящее. Что-то, что не умело прятаться.

— Зачем ты так? — спросил Гуай Шао, голос его был тихим, совсем не таким, каким он говорил минуту назад. — Я просто хотел о тебе позаботиться. Вот и всё.

Он замолчал, опустил глаза.

— Твои раны ещё не затянулись, — добавил он, и в этом простом, бытовом оправдании было столько искренности, что Гуан Фэн почувствовал, как что-то кольнуло под рёбрами.

Гуан Фэн вздохнул. Вздох получился длинным, усталым, но не тяжёлым.

— Ладно, — сказал он. — Принеси что-нибудь. Только не всё сразу, а то хозяин подумает, что нас целый отряд.

Гуай Шао поднял голову так быстро, что у него хрустнула шея. Его глаза засияли. В них была и радость, и облегчение, и та самая прилипчивость, которую Гуан Фэн только что высмеивал, но которая, если честно, не была ему неприятна. Не здесь, после долгих дней в горах, после крови, погонь, сожжённых домов и разговоров, которые выворачивали наизнанку.

— Я быстро! — выпалил Гуай Шао, вскакивая со скамейки так резко, что едва не опрокинул чайник.

Он уже был у двери, когда Гуан Фэн окликнул его:

— Гуай Шао.

Юноша обернулся. В дверном проёме, с лампой за спиной, он выглядел совсем молодым — почти ребёнком, которому доверили слишком много, но который пока справляется.

— Возьми ещё риса, — сказал Гуан Фэн. — И тофу с мясом, что нам подавали днём. Оно было ничего.

Гуай Шао вернулся не один. Он влетел в комнату, толкнув дверь плечом, потому что руки его были заняты. В одной он держал деревянный поднос с парящими мисками и блюдами, в другой — большой глиняный кувшин, из которого что-то булькало и пахло травами.

— Помоги! — выдохнул он, и Гуан Фэн, подавив вздох, поднялся с кровати, перехватил кувшин, пока Гуай Шао не выронил его вместе с содержимым.

— Ты чего, ограбил кухню? — спросил Гуан Фэн, ставя кувшин на стол. Внутри оказался травяной отвар — тёплый, с мёдом, судя по сладковатому аромату, который потянулся из горлышка.

— Хозяин сказал, что это для ран полезно, — Гуай Шао уже расставлял миски, двигаясь по комнате с такой энергией, будто не было за плечами долгого перехода. — И вот это, — он пододвинул к Гуан Фэну миску с тушёным мясом, от которого шёл густой, наваристый пар, — хозяин сказал, что это баранина, её даже старики без зубов едят, так мягко. А это, — он придвинул вторую, с овощами и рисом, — это чтобы сил набираться. А это...

— Гуай Шао, — перебил Гуан Фэн, глядя на поднос, где помимо мяса и риса обнаружились лепёшки, миска с тофу, блюдце с мёдом, варёные яйца и что-то, похожее на пирожки с капустой. — Нас двое.

— И что? — Гуай Шао на мгновение замер, потом снова засуетился, пододвигая всё ближе к Гуан Фэну. — Ты раненый, тебе нужно есть. И пить, — он плеснул в пиалу отвар, подвинул к самой руке Гуан Фэна. — Пей сначала это, оно тёплое ещё. Я хозяина попросил подогреть специально.

Гуан Фэн смотрел, как Гуай Шао возится, как поправляет миски, чтобы ему было удобнее дотянуться, как пододвигает ближе светильник, потому что заметил, что тот щурится. Он делал всё это с такой сосредоточенностью, будто от того, как именно будут расставлены блюда,  зависело выздоровление старшего товарища.

— Ты сам-то есть будешь? — спросил Гуан Фэн, когда Гуай Шао наконец уселся напротив, положив себе в миску только немного риса и пару кусочков овощей.

— Конечно, — ответил Гуай Шао, но глаза его всё ещё бегали по столу, проверяя, не забыл ли он чего. — Ешь, не смотри на меня.

Гуан Фэн взял пиалу с отваром, сделал глоток. Напиток оказался густым, пряным — имбирь, корица, ещё какие-то травы, которых он не мог определить, и мёд, который перебивал горечь. Тепло разлилось по горлу, спустилось в грудь, растеклось по плечам, расслабляя мышцы, которые он сам не замечал, как сжал за день.

— Хорошо, — сказал он, и это было честно.

Гуай Шао расплылся в улыбке. Сидел, поджав под себя ногу, и смотрел, как Гуан Фэн ест, и сам почти не притрагивался к своей миске. Только когда Гуан Фэн, поймав его взгляд, нахмурился и кивнул на его еду, Гуай Шао спохватился и начал быстро жевать, но всё равно то и дело поглядывал, не нужно ли подлить отвар, не положить ли ещё мяса, не пододвинуть ли лепёшку.

— Ты меня хочешь закормить? — спросил Гуан Фэн, когда Гуай Шао в третий раз потянулся к блюду с мясом, чтобы добавить ему добавки.

— Не говори так, — Гуай Шао поморщился, и его рука с палочками замерла.

Гуан Фэн удивлённо поднял бровь. В голосе Гуай Шао была такая искренняя, детская убеждённость, будто слова могли накликать беду, если произнести их вслух. Это было глупо, конечно. Они оба видели смерть близко, слишком близко, чтобы верить в приметы. Но Гуан Фэн вдруг подумал, что, может быть, Гуай Шао именно поэтому и цепляется за эти мелочи — за отвар, за лишний кусок мяса, за правильно завязанный бинт, — потому что есть вещи, которые он не может исправить, но эти может.

— Ладно, — сказал Гуан Фэн, отодвигая пустую миску. — Не буду. Наелся.

— А отвар? — Гуай Шао тут же подхватил кувшин. — Хозяин сказал, что надо выпить две пиалы, чтобы раны быстрее затягивались. И чтобы спать хорошо. И чтобы...

— Две пиалы, значит, — перебил Гуан Фэн, протягивая свою.

Гуай Шао налил с такой осторожностью, будто от того, ровно ли наполнится пиала, зависело что-то важное. Потом отставил кувшин, но не убрал далеко — на случай, если понадобится ещё.

— Ты завтра письмо будешь писать во дворец, — сказал Гуай Шао, когда Гуан Фэн допил отвар и поставил пиалу на стол. — Рука у тебя болит? Может, я напишу? Я почерк могу твой подделать, никто не заметит.

Гуан Фэн посмотрел на свою руку. Гуай Шао перевязал её днём, туго, правильно, но к вечеру пальцы всё равно начали ныть, и писать завтра будет тяжело. Не невозможно, но тяжело.

— Ты умеешь подделывать почерк? — спросил он, прищурившись.

— Я, — Гуай Шао замялся, покраснел, — не то чтобы умею, но могу стараться. Я просто... я не хочу, чтобы ты мучился. Твоя рука и так...

Он не договорил, но Гуан Фэн понял. Рана была грязной, заживала медленно, и Гуай Шао каждое утро, меняя повязку, мрачнел, потому что края всё ещё были воспалены.

— Я сам напишу, — сказал Гуан Фэн, но голос его был мягче, чем обычно. —  Ты сегодня целый день на ногах.

Гуай Шао удивился. Сначала его глаза округлились, потом он как-то весь сжался, будто не знал, как реагировать.

— Я в порядке. Я не раненый, чего мне уставать. Вот ты...

— Гуай Шао, — перебил Гуан Фэн, и в голосе его появилась та самая нотка, которая не терпела возражений.

Юноша замолчал. Его пальцы теребили край рукава — привычка, от которой он никак не мог избавиться. Свет лампы падал на его лицо, и Гуан Фэн видел — под этой суетой, под заботой, которая выплёскивалась через край, была усталость. Не та, о которой говорят вслух, а та, которую прячут, потому что рядом есть кто-то, кто нуждается в заботе больше.

— Нормально я, — сказал Гуай Шао наконец. — Просто... переживаю.

— О чём?

Гуай Шао помолчал. Потом сказал, тихо, почти шёпотом, будто боялся, что слова услышат за тонкой стеной:

— Та девушка в горах... она сильная. Я таких раньше не встречал. А Эшэ Лин... он улыбался сегодня. Я не думал, что он вообще умеет улыбаться.

Гуан Фэн слушал, не перебивая. Гуай Шао говорил отрывисто, сбивчиво, как будто слова рвались наружу, обгоняя мысли.

— А ты, — Гуай Шао поднял глаза, и в них было что-то такое, от чего Гуан Фэн невольно выпрямился, — ты всегда такой спокойный. Даже когда страшно. Я не знаю, как ты это делаешь.

— Делаю что?

— Молчишь. Не показываешь. — Гуай Шао отвернулся, взял со стола остывшую лепёшку, покрутил в руках, положил обратно. — Я сегодня смотрел на тебя, когда ты с этой девчонкой прощался. Ты... ты тоже хотел бы иметь младшую сестру?

Вопрос застал Гуан Фэна врасплох. Он смотрел на Гуай Шао, на его профиль, подсвеченный лампой, на смущённо опущенные плечи, и вдруг понял то, до чего раньше не додумывался.

— Нет, — сказал он. — Не хотел.

Гуай Шао дёрнулся.

— А зачем мне младшая сестра, — медленно продолжил Гуан Фэн, и уголок его губ дрогнул в усмешке, — если у меня есть такой надоедливый ты?

Гуай Шао замер. Сначала его лицо ничего не выражало — только полное, абсолютное замешательство, как будто слова доходили до него с задержкой, не укладывались, не хотели укладываться. Потом, медленно, очень медленно, начали происходить изменения: сначала дрогнули ресницы, потом приоткрылись губы, потом щёки начали розоветь — не как утром, когда он краснел от смущения, а как-то иначе, ярче, словно внутри него зажгли свечу и свет пробивался сквозь кожу.

— Я не... — начал было Гуай Шао, но голос его пресёкся, и он замолчал.

Гуан Фэн ждал.

— Я не надоедливый, — сказал Гуай Шао наконец, и голос его прозвучал обиженно. — Я заботливый. Это разные вещи.

— Заботливый, — повторил Гуан Фэн, пробуя слово на вкус. — Значит, заботливый.

— Да, — Гуай Шао выпрямился, и в его позе появилась какая-то неуклюжая гордость. — Я за тобой слежу, чтобы ты рану не тревожил. Я отвар принёс, чтобы ты спал хорошо. Я... — он запнулся, перебирая в голове свои сегодняшние подвиги, — я тебе обед собрал в дорогу, чтобы ты не голодный шёл. Я бинты с запасом взял, потому что знал, что тебе менять часто придётся. А ты говоришь — надоедливый.

Он перечислял это с такой серьёзностью, что Гуан Фэн едва сдержал смех. Но смех застрял в горле, потому что в этом перечислении не было преувеличения. Гуай Шао действительно всё это делал. Каждое утро, каждый день, каждый привал. Менял повязки, носил еду, проверял, не жарко ли, не холодно ли, не больно ли. Делал это так, будто это было самым важным делом в его жизни.

— Ладно, — сказал Гуан Фэн. — Не надоедливый. Заботливый.

— Вот! — Гуай Шао кивнул с таким видом, будто одержал важную победу. — А раз я заботливый, то ты должен меня слушаться.

— Что?

— Ты раненый, а я целый. И вообще, я младший, значит, ты должен обо мне заботиться, а не я о тебе. Но раз уж так вышло, что я о тебе забочусь, то слушаться ты меня должен.

Гуан Фэн посмотрел на него долгим взглядом. В логике Гуай Шао было что-то от детской игры, но за этим стояло что-то настоящее, то, что не выдумывают, а чувствуют, когда боятся за другого больше, чем за себя.

— И что же я должен делать по твоему приказу? — спросил Гуан Фэн, и в голосе его сквозила усмешка.

Гуай Шао задумался. Он нахмурился, поджал губы, почесал затылок. И в этот момент он был похож на очень юного, очень серьёзного стратега, который решает судьбу битвы.

— Во-первых, — начал он, загибая палец, — завтра ты не будешь писать письмо левой рукой, даже если она не болит. Я напишу, а ты проверишь.

— Во-вторых?

— Во-вторых, ты будешь есть три раза в день, а не когда вспомнишь. И отвар пить утром и вечером.

— В-третьих?

Гуай Шао помедлил. Его палец замер, не согнувшись. Он смотрел куда-то в сторону, на стену, где дрожала тень от лампы.

— В-третьих, — сказал он тише, — ты будешь спать сегодня. Не думать о поджогах, не думать о герцогах, не думать о том, что будет завтра. Просто спать. Потому что если ты не выспишься, то рана будет заживать дольше. А если рана будет заживать дольше, то я буду... — он запнулся, подбирая слово, — переживать.

Гуан Фэн молчал. Слова Гуай Шао были простыми, почти детскими, но в них было столько искренности, что возражать не хотелось. Не хотелось спорить, не хотелось доказывать, что он может справиться сам. Потому что, наверное, иногда можно было не справляться самому.

— Хорошо, — сказал Гуан Фэн. — Но ты тоже будешь спать. Не сидеть надо мной до ночи.

— Я просто... я хочу убедиться, что тебе ничего не нужно.

— Мне ничего не нужно, — сказал Гуан Фэн, и это было правдой. Не потому, что он не нуждался в помощи, а потому, что всё, что ему было нужно, Гуай Шао уже принёс, расставил, пододвинул, налил и проверил трижды.

Гуай Шао, видимо, подумал то же самое, потому что улыбнулся — счастливо, облегчённо, и в этой улыбке вдруг исчезла вся его наигранная серьёзность, и остался просто мальчишка, который рад, что может о ком-то заботиться.

— Тогда ложись, — сказал Гуай Шао, поднимаясь. — Я сейчас уберу всё, и будем спать.

Он начал собирать миски, двигаясь по комнате с той же энергией, с какой влетел в неё час назад. Но теперь его движения были мягче, спокойнее — буря улеглась, оставив после себя только тихую, тёплую заботу, которая заполняла комнату лучше всякого отвара.

Гуан Фэн смотрел, как Гуай Шао складывает посуду на поднос, как поправляет бинты в своей сумке, как задувает лишние лампы, оставляя только одну, ту, что стояла ближе к выходу. В полумраке его фигура казалась почти прозрачной.

— Гуай Шао, — позвал он, когда юноша уже взялся за дверную ручку, чтобы вынести поднос.

— М?

— Спасибо.

Гуай Шао обернулся. В свете одинокой лампы его лицо было наполовину в тени, но Гуан Фэн видел — он улыбается. Спокойно, тепло, без той суетливости, которая была днём. Потом вышел и скрылся за дверью.

Когда гнев распускает алый цветок на снегу лица. (当怒火在面庞的雪地上绽开赤红之花。）

Следующие две недели группа провела в дороге практически в полной тишине. Разговаривали только насчёт того, где остановиться, что поесть и как обойти не слишком хорошую почву. Демонов на их пути практически не встречалось. А те, что встречались, шарахались от них.

Но всё изменилось в день, когда все проснулись из-за того, что около них развернулась целая битва.

Синь Хуа проснулся от звука, который невозможно было спутать ни с чем. Металл, встречающийся с металлом, не в тренировочном поединке, а в том смертельном танце, где каждый удар ищет плоть. Он открыл глаза и увидел серое предрассветное небо, полосы дыма, рвущиеся вверх, и фигуры, мелькающие в этой мгле. Все поднялись одновременно.

На одной стороне была девушка в плаще. Не та, что долго их преследовала, а та, что появилась в пещере и на склоне горы. Её движения были быстрыми, отчаянными — она явно проигрывала, хотя техники её впечатляли.

— Кажется, это элитная стража Цинъин, — заметил Гуан Фэн, и голос его был спокоен, но Синь Хуа услышал в нём ту ноту, которая появлялась только перед самым худшим.

— Что им от неё надо? — удивился Гуай Шао.

— Она пришла к нам? Мы же отдали все артефакты из того поместья, — шагнул вперёд Синь Хуа.

Мысль не успела оформиться. Мир вокруг него распался на осколки звука, света и боли. Что-то ударило в спину, подбросило, перекрутило, швырнуло на землю так, что воздух вышибло из лёгких, и лопатки, ключицы, позвоночник — всё, что должно было держать форму тела, — вдруг забыло, как это делается.

Он летел. Падал. Ударился. Земля приняла его жестоко, врезалась в плечо, в бедро, в затылок, и мир стал одним сплошным звоном — высоким, тошнотворным, каким-то слишком белым, хотя вокруг, Синь Хуа знал это, был дым. Он закашлялся. Кашель вышел мокрым, с металлическим привкусом на языке.

Рядом, в двух шагах, кашлял Гуай Шао. Ещё дальше, перекатываясь на спину и хватаясь за саблю, Гуан Фэн матерился сквозь зубы. А Эшэ...

Синь Хуа нашёл его взглядом, потому что всегда находил, даже когда не хотел. Второй Принц лежал, скорчившись. Его правая рука — та самая, сломанная, которую Жоу Бэньнян берегла все эти дни, — подвернулась под него, приняла вес всего тела. Синь Хуа видел, как побелели его пальцы, сжимающие землю, как дёрнулась щека, когда боль пробила даже ту стену, за которой Эшэ привык её прятать.

— Что вам надо?! — выкрикнул Синь Хуа.

Из дыма, клубящегося серыми змеиными телами, вышел голос — спокойный, даже ленивый, такой бывает у людей, которые привыкли, что им не сопротивляются.

— Ваша знакомая ищет вас по всей Пустоши, а вы здесь. — Голос плыл над землёй. — Откуда вы сбежали? Разве не все поместья были сожжены?

Гуан Фэн не ответил. Он призвал Мэнле. Синь Хуа услышал тот короткий, птичий свист, с которым сабля вылетала из ножен, — и отправил её в дым. Оттуда донеслось несколько сухих, коротких щелчков.

— Наш господин будет очень недоволен, узнав, что пленные сбежали.

Синь Хуа почувствовал, как слова оседают на плечи.

«Пленные.»

Он повторил это слово про себя, пробуя на вкус. Их считали пленными. Кто-то в Пустоши считал их, наследников императорского дома, пленными, которых нужно вернуть.

Эшэ Лин, до сего момента лежавший на земле, стиснул зубы. Синь Хуа видел, как двинулись челюсти. Он резко поднялся. Перед глазами у него поплыло. Синь Хуа видел это по тому, как качнулись его плечи, как на миг замерли, прежде чем поймать равновесие. Но он удержался.

Сегодня у Второго Принца было крайне скверное настроение. К тому же он не любил удары в спину.

Поэтому, призвав Лэнхэ, он ступил в дым.

Синь Хуа видел, как его фигура растворилась в белесой пелене — сначала плечи, потом спина, потом золотой ободок волос, который держался дольше всего, последним напоминанием о том, что там, внутри этого серого кипящего месива, есть человек. А потом раздались удары.

Синь Хуа не видел боя. Он видел только последствия — то, как дым вздрагивал, расступался, снова смыкался, как из него вылетали осколки камней, как земля под ногами ходила ходуном от силы, которая рвалась наружу. Удары не прекращались ни на мгновенье.

Синь Хуа вдруг понял, что не дышит.

Он заставил себя вдохнуть, и воздух обжёг горло — там, в дыму, было горячо, даже отсюда, с расстояния в десяток шагов, он чувствовал этот жар, сухой, нестерпимый, какой бывает только в кузне, когда металл раскаляют добела. Грудную клетку сдавило, от того, что он видел. Вернее, не видел. Чувствовал. Потому что там, в этой белесой пелене, будто разверзлась бездна.

На один миг дым расступился — ветер, удача, воля случая, — и Синь Хуа увидел его лицо.

Кровь в его жилах стала ледяной.

Это было лицо человека, который перестал быть человеком. Не в том смысле, в котором говорят о зверях или безумцах. Это было лицо того, кто отрезал от себя всё лишнее, оставив только то, что умеет убивать. Глаза его полыхали внутренним пламенем, которое шло из того самого места, куда Синь Хуа боялся заглядывать даже в мыслях. И метка на его лбу, та, которую Синь Хуа видел сотни раз, которую даже трогал пальцами, когда Эшэ спал и не мог отстраниться, — эта метка горела. Ярко-алым, живым светом.

А потом этот человек одним лёгким движением рассёк демона пополам.

Синь Хуа не видел удара. Он увидел две половины тела, разлетающиеся в стороны, и кровь, которая не успела упасть, потому что её смело следующим движением, круговым, широким, таким же небрежным, каким смахивают со стола крошки. Эшэ Лин схватил оставшегося, впечатал со всей силы в камень. Удар этот был таким, что скала дрогнула, пошла трещинами, и пыль посыпалась сверху мелкой, сухой крупой.

Он навис над демоном, наклонился так низко, что их лица разделяли какие-то цуни:

— Какого чёрта ты творишь?! — голос Эшэ Лина был низким, хриплым и неузнаваемым. — Разуй глаза пошире. И посмотри, кто стоит перед тобой!

Метка на его лбу вспыхнула ярко-алым, и в этом свете, на этом лице, Синь Хуа вдруг увидел то, что пытался не замечать четыре месяца. Человека, который дошёл до края и перешагнул, потому что за его спиной были те, кого он должен был защищать. И сейчас, глядя на эту алую метку, на этот оскал, на эту ярость, которая не знала предела, Синь Хуа почувствовал, как у него немеют пальцы.

Демон вжался в камень. Его пальцы скребли поверхность, пытаясь найти опору, за которую можно было бы уцепиться, но камень крошился под ногтями. И он оставался один, прижатый к нему. Глаза его были закрыты от ужаса.

— Гос... Гос... Господин! — выдохнул он, и голос его был тоньше мышиного писка. — Ваше Высочество, произошла ошибка!

— Ошибка? — Эшэ Лин поднял его за грудки.

И понизил голос до шопота.

В этом движении была такая сила, что тело демона взлетело в воздух, как тряпичная кукла, а потом обрушилось вниз, встречаясь с камнем. Звук был глухой, мокрый, такой, после которого не встают.

— Ошибка — твоё существование. — Голос Второго Принца стал еще тише. — А перед тобой два сына Императорского двора. Как такой, как ты, смеет поднимать на них клинок?

Он швырнул демона вниз. Тело ударилось о землю, подскочило, замерло. Демон засуетился и мелко закланялся.

— Пр... Принц... Помилуйте! — Он тыкался лицом в землю, и земля пачкала его лоб, щёки, губы, но он не смел остановиться. — Мы лишь выполняли приказ. Я выполнял приказ моего господина!

— Кто твой господин?!

— Меня убьют, если я скажу! — Голос демона сорвался на визг.

— Тебя и так убьют. — Второй Принц наклонился. — Вопрос только каким образом.

— Ваше Высочество, я всё... Всё расскажу. Только помилуйте! — Демон бился в ногах Второго Принца. Его пальцы, грязные, дрожащие, хватали воздух, ткань, пыль, лишь бы удержаться на этой тонкой грани между жизнью и смертью. — Нам... Нам был дан приказ устранить все следы богов в Пустоши. Ваши одежды...

— Что мои одежды?

— Ваши одежды принадлежат небожителям. Мы всего лишь спутали вас!

Синь Хуа смотрел на Эшэ Лина. На его спину, которая всё ещё была прямой, но под этой прямой линией, под идеальной осанкой воина, которая не сдавалась даже тогда, когда всё остальное уже сдалось, он видел дрожь. Мелкую, едва заметную, такую, что можно было принять за ветер или за отблеск пламени, если бы Синь Хуа не знал, как выглядят руки, которые только что убивали, когда гнев уходит и остаётся только человек.

Он не знал, что делать. Он стоял на месте, смотрел, как Эшэ медленно выпрямляется, как отпускает демона, как делает шаг назад. Его рука — та самая, сломанная — безвольно повисла вдоль тела, и только сейчас, когда бой кончился, Синь Хуа увидел, как сильно она болит. По тому, как напряглись мышцы плеча, стараясь не делать лишних движений. По тому, как он дышал.

— Откуда в Пустоши появились небожители? Они вымерли много сотен лет назад. Смеешь лгать?

Он не повышал тона. Он вообще почти не двигался. Только пальцы, сжимавшие ворот демона, чуть заметно дрожали от той силы, которую приходилось сдерживать, чтобы не сломать шею прямо сейчас, не дослушав, не узнав, не поняв до конца.

— Я не лгу, не лгу! — Демон захлёбывался словами, и слюна смешивалась с кровью из разбитой губы, стекая по подбородку. Глаза его бегали — от метки на лбу Эшэ Лина, которая всё ещё дымилась алым, к Лэнхэ, торчащей из земли в двух шагах, к небу, которое не хотело становиться последним, что он видит.

Второй Принц наклонился ближе. Так близко, что демон чувствовал жар его дыхания.

— Что это за девушка в плаще? Зачем вы её преследуете?

Демон вздрогнул. Всё его тело, от макушки до пяток, пошло крупной дрожью — такой, что зубы застучали, и стук этот был громче, чем должно, в утренней тишине, громче, чем крики павших товарищей, которые всё ещё лежали вокруг, не успев остыть.

— Она... — голос его сорвался, и он облизал губы — потрескавшиеся, солёные от крови и пота. — Она собирает артефакты, которые остались после них. Владыка...

Он сглотнул, и кадык его резко дёрнулся.

— Владыка ненавидит всё, что связано с небожителями. Если он узнаёт, что на его землях есть божественные артефакты, то казнит всех, кто их имеет. Она хотела, — демон зажмурился, и из-под сомкнутых век выкатилась мутная, грязная слеза. — Она хотела собрать их и подбросить Герцогу Бэй Фэйгэ. Возможно, возможно, ещё и другим.

Он закашлялся.

— Герцог тайно попросил нас проследить за ней и привести к себе. Но она постоянно от нас уходит.

Эшэ Лин молчал. Так долго, что демон перестал дышать.

— Это всё?

— Да. Клянусь, Ваше Высочество, я больше ничего не знаю!

Эшэ Лин посмотрел на него сверху вниз. В этом взгляде не было ни гнева, ни презрения, ни даже той ледяной пустоты, которая была там всё это время.

Он разжал пальцы.

Демон упал на землю. Он лёг, распластавшись, как тряпичная кукла, у которой оборвали все нити. Эшэ сделал шаг назад. Потом другой. Его рука — та самая, сломанная, которую он подвернул при падении — безвольно повисла вдоль тела. И только сейчас, когда гнев отпустил, когда демон перестал быть целью и стал просто жалким комком плоти на земле, боль вернулась. Она хлынула в плечо, в локоть, в запястье, в каждый сустав, который заживал так долго и так трудно, а теперь, кажется, разболелся снова.

Он не подал виду.

Только сжал зубы и шагнул ещё раз, отворачиваясь от демона.

Эшэ прошёл мимо Синь Хуа так близко, что Синь Хуа почувствовал запах гнева.

— Ты как? — спросил Гуан Фэн.

— Ничего страшного.

Эшэ посмотрел вдаль. Там, где минуту назад клубился дым и мелькали тени, уже не было ничего, только утренняя мгла таяла на склонах, будто и не было ни боя, ни криков, ни той женщины в плаще, которую преследовали. След девушки и её преследователей исчез бесследно, словно их смыло дождём, которого не было, или унесло ветром, который даже не шелохнул листву.

Когда дым рассеялся окончательно, открыв небу серую землю, примятую траву и камни, облитые росой, Синь Хуа увидел тела. Он насчитал двадцать пять — не сразу, потому что взгляд то и дело спотыкался, отказываясь верить. Двадцать пять элитных стражей Владыки Пустоши лежали на земле. В этом зрелище было нечто такое, от чего кровь приливала к лицу румянцем, а потом отливала, оставляя кожу бледной, как рисовый лист.

Самое страшное крылось не в их количестве и не в том, что все они были мертвы, а в том, как они выглядели: ни единой капли крови не запятнала их одежд, ни одна рана не исказила их черт, ни один след от удара не нарушил покоя их тел. Они лежали ровно, спокойно, почти красиво, как спящие, которых вот-вот разбудит утренний петух. И они откроют глаза, потянутся, спросят, который час. Но они не откроют. Лэнхэ работала так чисто, что даже персиковый цвет их губ не поблек, даже румянец на щеках не сошёл, будто смерть пришла не с мечом, а с веером, и одним лёгким взмахом убаюкала их навеки.

Эшэ плавно сел на землю. Он сомкнул веки, и в этом жесте, в этой внезапной, непривычной мягкости его обычно каменного лица было что-то такое, от чего у Синь Хуа сжалось сердце. Второй Принц взялся за руку — ту самую, сломанную, которую он подвернул при падении, которая болела ещё тогда, когда он только поднимался с земли. Но он не подал виду, не охнул, не скривился. Только зубы заходили под кожей, да метка на лбу полыхнула алым, прежде чем погаснуть.

Первый удар пришёлся именно на неё — на эту несчастную, зажившую едва-едва, перевязанную в горах грубой тканью и заговорённую травами руку, а он сам швырнул в бой, не думая, не жалея, потому что когда на кону стоят жизни тех, кого ты должен защищать, собственная боль становится пылью, которую сдувает ветром.

Гуан Фэн, уже успевший собраться, залез в свою походную сумку и достал оттуда пилюлю. Маленький чёрный шарик, размером с горошину, пахнущий травяной горечью.

— Вот, выпей, — сказал Гуан Фэн, протягивая пилюлю. — Это поможет снять боль.

Эшэ не открыл глаз. Он просто протянул руку, принял пилюлю, закинул в рот и запил водой из горлянки, которую Гуай Шао молча поднёс к его губам. Он сделал это так спокойно, так буднично, словно речь шла не о том, чтобы заглушить боль в сломанной руке после того, как он в одиночку положил двадцать пять элитных бойцов, а о том, чтобы выпить утренний чай, чуть перестоявший, горьковатый, но оттого не менее приятный.

Синь Хуа стоял в стороне, прислонившись плечом к дереву. Он смотрел на Эшэ — на его опущенные веки, на его спокойное лицо, на котором не было ни тени той ярости, что раздирала его изнутри минуту назад. И не мог заставить себя отвести взгляд, потому что в груди у него разворачивалось нечто такое, что он не умел назвать, но что било в виски пульсирующей тяжестью и заставляло кончики пальцев неметь.

Он знал, что Эшэ Лин силён. Знал это с самого первого дня, когда увидел, как тот управляется легко, изящно с саблей, будто не железо в его руке, а кисть для письма, которой выводят иероглифы на тонком шёлке. Он видел, как тот сражается в горах, как отражает удары, как защищает его, даже когда сам ранен и едва стоит на ногах. Он думал, что знает предел его силы. Но то, что он увидел сегодня, перевернуло в его душе всё, что только можно было перевернуть. И оставило после себя зияющую пустоту, в которой не было ни страха, ни восхищения, ни той липкой, тошнотворной ненависти, которую он носил в себе четыре месяца.

Двадцать пять стражей. Элитных. Обученных. Закалённых. С оружием, с доспехами, с той уверенностью, которая приходит к воину после сотен боёв, когда он знает, что смерть — это не страшно, потому что он сам носит её на кончике своего клинка. Двадцать пять человек, которые умели убивать и знали, что такое умирать. И все они легли меньше чем за тридцать ударов сердца, пока Синь Хуа моргал, пока Гуан Фэн поднимался с земли, пока Гуай Шао выдыхал застрявший в груди воздух. И все они были мертвы, даже не успев понять, что бой уже начался и что они его уже проиграли.

Синь Хуа смотрел на Эшэ, и в голове его, как шёлковая нить, которую тянут из мотка, разматывалась одна-единственная мысль: если Эшэ Лин захочет, он убьёт меня одним движением. Сейчас. В эту секунду. Не вставая с земли, не открывая глаз, даже не поднимая Лэнхэ, которая всё ещё торчала из земли в двух шагах, — просто протянет руку, и всё, что было Синь Хуа, перестанет существовать, рассыплется в прах, растворится в утреннем тумане, как не бывало.

Но он не хочет.

Эта мысль засела в голове так глубоко, так плотно, так невыносимо, что лицо Наследного Принца, ещё минуту назад спокойное и равнодушное, вдруг стало растерянным, как у ребёнка, который потерялся на рынке и не знает, в какую сторону идти, потому что все лица вокруг чужие, а голоса звучат слишком громко и слишком непонятно. В уголках его губ, которые он привык держать в презрительной усмешке, поселилась мелкая, едва заметная дрожь. Такая, что можно было принять за ветер или за отражение света от догорающего костра. Но это была не дрожь страха. Это была дрожь того, кто вдруг понял, что четыре месяца смотрел не туда, искал не там, боялся не того.

Все эти месяцы — каждую бессонную ночь, каждый долгий день пути, каждую минуту, когда он сжимал кулаки от бессильной злобы или отворачивался, чтобы не видеть золотых волос и прямой спины, — Эшэ Лин мог его убить. Мог. И не убил. Даже когда Синь Хуа бросал ему в лицо самые жестокие слова, какие только мог придумать, когда отказывался от его помощи, когда смотрел на него так, будто перед ним была не живая душа, а пустое место, — Эшэ Лин мог протянуть руку и оборвать эту жизнь, которая стала для него, должно быть, такой же невыносимой, как для самого Синь Хуа.

Но он не убил. Вместо этого он прятал глаза. Отводил взгляд, когда Синь Хуа поднимал голову. Делал шаг назад, когда Наследный Принц приближался. Замирал на месте, когда их плечи почти касались. И стоял так, не дыша, будто боялся, что один лишний выдох разрушит ту хрупкую, призрачную стену, которую они оба строили между собой все эти месяцы. Он делал всё, чтобы дойти до цели, чтобы выполнить свой долг, чтобы защитить, но не убил. Никогда даже не попытался. Ни тогда, в ту ночь, когда Синь Хуа впервые закричал на него, ни потом, когда крики сменились ледяным молчанием, а молчание — тягучей, выматывающей ненавистью, которая не приносила облегчения, а только высасывала силы.

Синь Хуа закрыл глаза, и перед его внутренним взором, как на старой, выцветшей картине, замелькали обрывки воспоминаний. Или не воспоминаний, а того, что он пытался забыть, но что возвращалось снова и снова, каждую ночь, каждый раз, когда он закрывал веки, чтобы провалиться в беспокойный сон, полный красных отсветов и глухих, давящих звуков. Эшэ Лин в пещере, когда его лечили, — как он морщился от боли, но не жаловался, только сжимал зубы. Эшэ Лин у костра — как он смотрел на огонь и молчал, молчал так, будто слова были для него слишком дорогим удовольствием, которое он не мог себе позволить. Эшэ Лин в лесу, когда он развернулся и пошёл прочь, а его спина была прямой. И в этой прямоте, в этом отчаянном, вымученном достоинстве было столько боли, что у Синь Хуа перехватывало горло.

Он не убил.

Эта мысль повторялась в голове снова и снова. Синь Хуа вдруг почувствовал, как у него заболела голова, будто от долгого стояния на солнцепёке, когда мозги плавятся в черепной коробке, а мысли превращаются в кипящую кашицу, в которой невозможно различить ни одной цельной формы. Он прижал пальцы к вискам, надавил, пытаясь унять эту пульсирующую, рвущуюся наружу боль. Но она не унималась, она только росла, ширилась, заполняла собой всё пространство черепа. И в этой боли, в этом давящем, невыносимом ощущении было нечто такое, что заставило его губы искривиться в горькой, почти невидной усмешке.

Эшэ Лин тем временем всё так же сидел на земле, с закрытыми глазами, и держался за свою сломанную руку, и молчал. Его лицо было спокойным — тем особым, почти жутким спокойствием, которое бывает только у тех, кто привык к боли, кто знает её вкус, её цвет, её запах, кто перестал бояться её много лет назад, потому что бояться было некогда и не для кого. Метка на его лбу потухла, превратившись в едва заметную родинку. И только лёгкое подрагивание век выдавало, что он не спит, а просто ушёл внутрь себя.

В утреннем воздухе, ещё сыром от росы и горьком от дыма, висела тишина. Гуан Фэн убрал сумку, подошёл к Эшэ, присел на корточки рядом.

— Пройдёт. Потерпи четверть часа. — сказал Гуан Фэн тихо.

Эшэ кивнул и наконец встал. Подобрал Лэнхэ и оперся на своего коня.

Сквозь грязь и боль — лекарство, что не для тебя. (泥泞之中，予你之药非我所愿。）

— Проваливай, — сказал Гуан Фэн, даже не глядя на демона, который всё ещё распластанно лежал на земле, боясь шевельнуться, боясь вдохнуть, боясь, что любое движение станет последним.

Тот ещё долго кланялся прежде чем наконец вскочить на меч и скрыться из виду, раствориться в утреннем тумане, который уже начинал редеть под лучами солнца, но всё ещё держался в низинах, цепляясь за камни и корни.

— Нам нельзя здесь оставаться, — сказал Эшэ Лин.

Голос его был глухим, потому что он уткнулся лицом в седло, в кожаную, пропахшую конским потом и дорогой поверхность. Его глаза были закрыты, а губы едва заметно дрожали — той мелкой, почти невидимой дрожью, которая бывает только когда боль перестаёт быть острой и становится просто невыносимой, просто вечной, просто той, с которой приходится жить, потому что умереть нельзя.

— Да, — ответил Гуан Фэн, подбирая Мэнле с земли, счищая с клинка налипшую грязь и траву.

— Эшэ, этот демон сказал, что они искали небожителей. Эта одежда на тебе...

Гуай Шао не договорил, потому что сам не знал, как закончить фразу. Он смотрел на Эшэ, на его одежду. Не ту, что носит императорский двор. В его глазах было недоумение, смешанное с любопытством.

— Это одежда отца Жоу Бэньнян, — ответил Эшэ, не поднимая головы. — Они крестьяне. Скорее всего просто нашли её, как и тот весь мусор, что валялся в заброшенных домах и старых храмах. Будь она дочерью небожителя, не жила бы в той дыре, не собирала бы коренья по склонам и не спасала бы раненых принцев, которые сваливаются с неба прямо в её овраг.

Гуан Фэн посмотрел на Синь Хуа. Наследный Принц всё ещё стоял в стороне, прислонившись плечом к дереву. Лицо его было растерянным — не тем ледяным, спокойным, которое он носил на себе как доспехи последние четыре месяца, а живым, человеческим, таким, какое бывает у человека, который вдруг понял, что всё, во что он верил, всё, на что он опирался, всё, что он считал незыблемым, оказалось тоньше рисовой бумаги и хрупче весеннего льда. Он даже не вступал в диалог. Просто стоял и смотрел куда-то в сторону, на утреннее небо, которое уже успело сменить серый предрассветный цвет на бледно-голубой, почти прозрачный.

— Принц, с вами всё хорошо?

Спросил Гуан Фэн. В голосе его не было той официальной почтительности, которая полагается при разговоре с императорской кровью, а была простая, человеческая забота человека, который слишком много видел и слишком много потерял, чтобы церемониться там, где речь идёт о живом человеке.

— Да, — ответил Синь Хуа, и голос его прозвучал глухо, как будто слова приходилось выталкивать из груди. — Просто головой ударился. Ничего серьёзного.

Этот человек мог в любой момент запросто отрезать ему голову, тогда как сам Синь Хуа не мог даже повернуться. Он отвёл взгляд — тот самый взгляд, который всё утро был устремлён на Эшэ, на его спину, на его раненую руку, на его лицо, закрытое от мира, — и сел на лошадь. Движение его было резким, почти грубым, как будто он боялся, что если замешкается, если позволит себе ещё один лишний миг сомнения, то не сможет уехать вовсе, останется стоять на этом месте и смотреть, думать и чувствовать то, что чувствовать не должен.

— Нам нужно ехать дальше.

Эшэ кое-как залез на лошадь — медленно, тяжело, с каждым движением морщась от боли, которая, должно быть, простреливала плечо, локоть, все те суставы, которые заживали так долго и так трудно, а теперь снова напомнили о себе. Он взял поводья одной рукой, другую прижал к себе. И поехал за Синь Хуа так, чтобы между ними всегда было расстояние в несколько корпусов лошади, не больше и не меньше.

Гуай Шао, ехавший рядом с Гуан Фэном, подъехал совсем близко — так близко, что его колено почти касалось ноги старшего товарища, — и шепнул ему практически на ухо, понизив голос до доверительного полутона, какой бывает только у тех, кто делится секретами, которые не предназначены для чужих ушей:

— Что это с ним?

— Просто ударился головой, — ответил Гуан Фэн.

— Принц странный, — не унимался Гуай Шао

В его голосе было то самое детское недоумение, которое появляется, когда ребёнок видит взрослого, делающего что-то непонятное, и не может найти этому объяснения, потому что мир взрослых слишком сложен, а его собственный — слишком прост.

— Не твоё дело, — отрезал Гуан Фэн.

В его голосе была вымученная снисходительность человека, который знает больше, чем говорит, и который не может сказать всего, потому что есть слова, которые не произносят вслух, даже когда вокруг нет никого, кроме тех, кому доверяешь.

Они ехали молча. Солнце поднялось выше, и его лучи, пробиваясь сквозь редкие облака, ложились на землю золотистыми полосами, пахнущими нагретой травой. Но Эшэ всё ещё был напряжён. Синь Хуа видел это по его спине, по тому, как он сидит в седле, чуть ссутулившись, не той ровной, прямой посадкой, которая была его привычкой, а той, сгорбленной, какой сидят люди, когда каждое движение причиняет боль, и единственное, что им остаётся, — это терпеть и делать вид, что ничего не случилось.

Он сильно берёг руку. Держал поводья одной левой, правую прижимал к себе, к груди, к тому месту, где под одеждой, должно быть, уже начинала расползаться свежая синева, а может быть, и не только синева, а что-то похуже, то, что требует не просто покоя, а долгого, внимательного лечения, которого здесь, в дороге, никто не мог ему дать.

Иногда, когда лошадь делала резкое движение — натыкалась на камень, спотыкалась на ухабе, — его плечо вздрагивало. Синь Хуа видел, как его пальцы, сжимавшие поводья, белели, как сжимались в кулак, как снова разжимались. И в этом движении, в этом бессознательном, почти рефлекторном жесте было столько боли, что у Наследного Принца начинало ныть в груди.

Когда Эшэ уехал вперёд, и расстояние между ними снова стало тем самым, привычным — в пять корпусов, не больше и не меньше, — Синь Хуа сбавил шаг, подпуская к себе Гуан Фэна, который ехал сзади и, кажется, только и ждал, когда к нему обратятся.

— Почему не помогает? — спросил Синь Хуа.

Голос его был ровным, почти безразличным, но Гуан Фэн, который знал его уже много месяцев, услышал под этой ровностью то, что обычно скрывают от посторонних.

— Вероятно, удар был очень сильный. А его техника требует большого количества ци. Он выложился в том бою полностью, до дна, до последней капли. Сейчас его тело восстанавливается, но руке нужно время. И покой.

Он помолчал, оценивая взгляд Синь Хуа — тот самый взгляд, который всё утро был устремлён на спину Эшэ, на его раненую руку, на его поникшие плечи, — и потом добавил, как бы невзначай, будто речь шла о чём-то незначительном, не стоящем особого внимания:

— У вас в сумке было средство из императорских запасов. Оно сильнее моего. Могло бы помочь.

Синь Хуа сначала смотрел Эшэ в след — на его золотистые волосы, которые ветер трепал и разбрасывал по плечам, на его прямую, несмотря на боль, спину, на то, как он держит поводья одной рукой, а другую прижимает к себе. Потом медленно, очень медленно перевёл взгляд на Гуан Фэна. В его глазах, ещё минуту назад спокойных и почти равнодушных, вдруг зажглось что-то холодное и колючее. То самое, что Гуан Фэн видел в них четыре месяца назад, когда Синь Хуа впервые сказал, что не хочет видеть Эшэ, не хочет говорить с ним, не хочет знать, существует ли он вообще.

— Кто сказал, что я захочу с ним делиться? — сказал он, и голос его был ровным, слишком ровным, как лезвие Лэнхэ, которое ещё не остыло после боя. — Он сам начал этот бой. Какое мне дело до его руки?

Он отвернулся и пришпорил лошадь, заставляя её идти быстрее, оставляя Гуан Фэна позади, в облаке пыли и утреннего света. Но Гуан Фэн, который видел, как дрожали его пальцы, когда он сжимал поводья, как побелели костяшки, как напряглись мышцы шеи — там, где обычно проходит тень, когда человек сдерживает то, что рвётся наружу, — Гуан Фэн ничего не сказал. Только покачал головой и прибавил шагу, догоняя остальных.

«Какое мне дело до его руки?» — повторил он про себя.

Он сжал поводья так сильно, что кожа на ладонях натянулась до треска, и поехал дальше.

___

Через пять дней они настигли реку.

Она лежала перед ними, отражая низкое, набрякшее тучами небо. Воздух над ней был тяжёлым, влажным, пахло гнилью и чем-то кислым, как в старом погребе.

— Мы же не будем здесь переправляться... — насторожился Гуай Шао, глядя на воду.

— Нет выбора, — сказал Гуан Фэн. — Обход займёт два дня. У нас нет двух дней.

Эшэ медленно, осторожно слез с коня. Рука всё ещё болела, хотя прошло уже несколько дней, и пилюли Гуан Фэна сделали своё дело, но не до конца. Такие раны не заживают за неделю, они заживают месяцами, а иногда и не заживают вовсе, оставляя после себя ноющую память, которая просыпается в сырую погоду. Он подошёл к берегу, присел на корточки, провёл пальцем по поверхности. Вода оставила на коже тонкий, маслянистый след, будто не вода вовсе, а растопленный жир, который вытопили из неизвестно какой твари. Он поднёс палец к носу, понюхал. Лицо его стало ещё мрачнее, чем обычно, если это вообще было возможно.

— Проклятая.

Синь Хуа тоже подошёл к берегу. Не потому, что хотел, а потому, что не мог оставаться в стороне, когда все остальные что-то делали, решали, двигались, а он стоял и смотрел, как тогда, в лесу, как всегда в последнее время, как будто жизнь шла мимо, а он был всего лишь наблюдателем, которого не приглашали участвовать. Его нога ступила туда, где земля была влажной, потом мокрой, потом вдруг мягкой. Он резко рванулся назад, но было поздно. Темная жижа уже обхватила его щиколотку, потом поднялась выше, до колена, до бедра, и тянула вниз с той спокойной, неумолимой силой, с какой тянет вода утопающего, который уже перестал бороться.

— Не двигайся!

Эшэ схватил его за руку. Пальцы его впились в запястье Синь Хуа так сильно, что кости захрустели.

— Не дергайся! — рявкнул он, и голос его был таким, каким он не говорил никогда, даже в бою, даже когда демоны окружали его со всех сторон и не было надежды на спасение.

Гуан Фэн бросился помогать, но берег вокруг них тоже начал плыть. Земля, которая ещё минуту назад казалась твёрдой, вдруг превратилась в воду с крахмалом. Он ухватился за веревку, которую уже начал разматывать Гуай Шао, и почувствовал, как ил сжимает его бёдра.

— Это трясина! — крикнул Гуай Шао.

— Ты такой догадливый, Гуай Шао! — Прокричал Синь Хуа.

Гуай Шао в ужасе отпрянул на шаг.

— Верёвки!

Он бросился к лошадям, споткнулся, упал, поднялся, снова побежал. Его руки дрожали так сильно, что он не мог ухватить петлю. Пальцы скользили по грубой пеньке, не слушались, не сжимались, как будто они были не его, как будто кто-то другой управлял ими и делал это плохо, очень плохо, недостаточно быстро. Он схватил верёвку со второго раза, с третьего, намотал на руку, на седло, на всё, что могло держать, и метнул конец Эшэ.

— Держи!

Эшэ поймал верёвку одной рукой. Вторая всё ещё сжимала запястье Синь Хуа, и если бы он разжал пальцы, то потерял бы его навсегда, ушёл бы под эту чёрную, маслянистую гладь, и даже тела не нашли бы, только пузыри на поверхности, которые лопаются и исчезают. Ил уже поднимался ему по грудь.

— Гуан Фэн!

Тот, погружённый по пояс в чёрную жижу, с лицом, перекошенным от напряжения и гнева на самого себя за то, что позволил себе попасть в такую переделку, как зелёный новобранец, который впервые вышел на поле боя и забыл все уроки, успел обвязать вокруг себя вторую верёвку. Его пальцы, скользкие от тины, сжали её, на сколько возможно.

— Давай!

Гуай Шао, обмотав концы верёвок вокруг седла так туго, как только мог, ударил коня пятками в бока лошади. Лошадь рванула вперёд, взвизгнув от неожиданности и боли. Верёвки натянулись.

Синь Хуа почувствовал, как ил неохотно отпускает его тело — с каждым чжаном, с каждым движением верёвки, с каждым хриплым выдохом лошади, которая тянула их на себе, не понимая, что происходит. Жижа чмокала, всхлипывала, не хотела отпускать, цеплялась за одежду, за сапоги, за волосы, за всё, что могло задержать их хотя бы на мгновение.

— Не отпускай!

Его пальцы впились в руку Синь Хуа так, что тот почувствовал боль даже сквозь оцепенение, даже сквозь холод, который сковал тело, даже сквозь туман, который застилал глаза.

Наконец, они вырвались.

Синь Хуа выполз на берег последним и рухнул на землю. Он лежал, весь в грязи, с головы до ног покрытый чёрной, вонючей тиной, и дрожал

Гуан Фэн, выбравшись на твёрдую землю, тут же вскочил, потому, что не мог позволить себе лежать, когда другие ещё в опасности. Он помог Гуай Шао удержать верёвку.

Эшэ был весь в чёрной жиже, с лицом, которое нельзя было узнать. Он откашлялся и сплюнул на землю чёрную, маслянистую слюну. Его правая рука опять безвольно висела вдоль тела. Он пытался ею не шевелить, потому что знал, что, если пошевелит, боль будет такой, что можно потерять сознание. А терять сознание сейчас нельзя. Нужно идти дальше, нужно переправляться, нужно вести их за собой, даже если сам еле стоишь на ногах.

Лицо Гуан Фэна обычно спокойное и невозмутимое, почернело от гнева.

— Безрассудные! — рявкнул он, и голос его сорвался на крик, которого от него не слышали уже много лет. — Вы могли утонуть!

Эшэ Лин, вытирая грязь с лица рукавом, который от этого стал ещё грязнее, посмотрел на него спокойно, почти равнодушно, как смотрят на ребёнка, который кричит из-за разбитой чашки, хотя в доме пожар.

— Зато теперь знаем, где не стоит переходить.

Синь Хуа медленно поднял голову. Его тело пробивала крупная, видимая даже со стороны дрожь. Его взгляд встретился с взглядом Эшэ — тем самым, которого он избегал все эти дни. И впервые за много дней, за много недель, за четыре долгих, выматывающих месяца в его глазах мелькнуло что-то, кроме гнева.

Сначала Наследный Принц впал в уныние, потом рассердился, а затем, понимая, что не может просто смириться, все же решился сказать:

— Мог не спасать...

Пусть этот человек уже даже умер однажды, переродились в новую личность, он все также не умел заботиться о себе.

Эшэ Лин хмыкнул и резко, почти грубо отвернулся, как отворачиваются, когда боятся, что увидят слишком много, что прочтут в глазах то, что не предназначено для чужих глаз. Он поднялся на ноги и сделал вид, что поправляет седло, хотя седло было в порядке.

— Просто не хотел, чтобы ты умер раньше, чем я смогу тебя прикончить сам.

Красивое, аристократически бледное лицо Синь Хуа вмиг посерело, а затем вспыхнуло лихорадочным румянцем.

В голосе Эшэ Лина уже не было прежней злости. Она выцвела, растворилась, исчезла, оставив после себя только тихую, глухую боль, которая не кричит, не стонет, а просто есть, и всё.

Гуай Шао, который всё это время стоял в стороне, наконец перевёл дух. Он посмотрел на реку — на её чёрную, маслянистую гладь, которая ещё минуту назад готова была поглотить их всех, — и содрогнулся.

— Может... обход?

— Нет, — ответил Эшэ Лин. — Мы переправимся. Но не здесь.

Он встал, стиснув зубы, и двинулся вдоль берега, стараясь не наступать на правую ногу, потому что та тоже завязла в трясине. Сапог налился водой, и теперь каждый шаг отдавался болью в пояснице.

Как сорванные ветром белоснежные лепестки яблоневого цвета, яркие блики собирались в облака и бурлящие реки, затопившие своим светом все небеса. Погода наконец наладилась.

Синь Хуа вёл лошадь в поводу. Не потому, что так было удобнее, а потому, что не мог заставить себя сесть в седло, не мог заставить себя смотреть вперёд, не мог заставить себя не смотреть на спину Второго Принца, на его раненую руку, которая безвольно висела вдоль тела, на его ногу, которая волочилась при каждом шаге, оставляя на земле мокрый, грязный след.

Они шли так уже четверть часа, может быть, больше. Синь Хуа не считал время. В какой-то момент, Принц не мог сказать, когда именно, он полез в свою сумку. Она висела на боку у лошади. Он рылся в ней, перебирая свёртки, флаконы, тряпицы, пока не нащупал то, что искал. Маленький фарфоровый флакон, белый, с синей печатью императорского дома. Той самой, которую ставили на лекарства, предназначенные только для членов семьи, для тех, чья жизнь стоила дороже золота.

Он вытащил его, повертел в пальцах, посмотрел на этикетку, где было написано всего несколько иероглифов: «Принимать при невыносимой боли. Одна пилюля — на день». Сильнейшее обезболивающее, которое выписывали только в самых крайних случаях, когда другие средства уже не помогали, когда боль становилась сильнее воли и человек переставал быть собой.

Он поднял голову. Эшэ Лин шёл впереди, не оборачиваясь. Синь Хуа отвернулся. Сжал флакон в кулаке так, что края впились в ладонь. Потом, не глядя, протянул руку в сторону Гуан Фэна, который шёл рядом, тоже в поводу.

— Возьми, — сказал он едва различимо.

Гуан Фэн посмотрел на флакон. Узнал печать. Его брови поползли вверх — не от удивления, а от того, что он не ожидал этого. Не ожидал, что Синь Хуа, который четыре месяца отворачивался, который говорил, что ему всё равно, который клялся, что никогда не простит, — что он достанет это, отдаст, поделится тем, что принадлежит только ему, по праву крови и праву рождения.

— Принц... — начал он, но Синь Хуа перебил его, даже не глядя в его сторону.

Он смотрел на флакон и ненавидел себя за то, что достал его. И за то, что не мог заставить себя убрать обратно

— Он мне не нужен. — Голос его был почти равнодушным. — Я не собираюсь им пользоваться. Если он не сможет держать меч, зачем он мне нужен?

Гуан Фэн, который видел, как дрожали его пальцы, когда он доставал флакон из сумки, как он сжимал его в кулаке, прежде чем отдать, как он отвернулся, чтобы не видеть, что будет дальше, знал, что это неправда. Или не совсем правда. Или правда, но не та, которую Синь Хуа хотел бы слышать сам.

— Хорошо, — сказал Гуан Фэн, пряча флакон в свою сумку, туда, где лежали бинты и мази, пилюли и травы, всё, что могло пригодиться в дороге. — Я дам ему это.

Синь Хуа кивнул — один раз, коротко, как кивают, когда хотят показать, что разговор окончен и возвращаться к нему не стоит. Но Гуан Фэн не торопился отходить. Он шёл рядом, вёл свою лошадь.

— Принц, — сказал Гуан Фэн через некоторое время. Голос его был таким же тихим, как и у Синь Хуа минуту назад.

— Что?

— Он не должен знать, откуда это взялось?

Синь Хуа посмотрел на него. В его глазах, ещё минуту назад пустых и равнодушных, вдруг мелькнуло замешательство.

— Скажи, что нашёл у себя.

Он отвернулся и пошёл быстрее, обгоняя Гуан Фэна.

Гуан Фэн догнал Эшэ, когда тот остановился передохнуть у старого, полусгнившего дерева, которое росло на самом берегу. Второй Принц стоял, прислонившись спиной к стволу. Его лицо было бледнее обычного.

— Дай руку, — сказал Гуан Фэн, подходя ближе.

— Не надо, — ответил Эшэ, даже не открывая глаз.

Гуан Фэн уже доставал из сумки бинты, мазь и тот самый флакон, белый, с синей печатью.

— У меня тут кое-что есть. Сильное. Поможет.

Эшэ открыл один глаз, посмотрел на флакон, на печать, на руку Гуан Фэна, которая чуть заметно дрожала, когда он откупоривал пробку.

— Откуда?

— Нашёл у себя. Видно, давно лежало, забыл. Такая дрянь, что даже я не рискнул бы принимать. Но тебе сейчас самое то.

Эшэ посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, которым он смотрел на демонов перед тем, как убить, — но Гуан Фэн выдержал этот взгляд, не отвёл глаз, не дрогнул, потому что он умел врать, когда это было нужно, и сейчас это было нужно.

— Ладно, — сказал Эшэ и протянул руку. — Давай.

Гуан Фэн вытряхнул пилюлю на ладонь — маленький чёрный шарик, пахнущий горькими травами. Эшэ проглотил её, не запивая, даже не поморщившись.

— Долго действует? — спросил он, закрывая глаза и снова прислоняясь к дереву.

— Подействует через десять минут, — ответил Гуан Фэн, пряча флакон обратно в сумку. — Эффект сохраняется сутки.

Эшэ кивнул и замолчал.

Гуан Фэн отошёл в сторону, туда, где Гуай Шао поил лошадей из ручья, и бросил быстрый взгляд на Синь Хуа. Наследный Принц стоял в отдалении и смотрел на Эшэ Лина. Его лицо было спокойным — слишком спокойным, чтобы быть настоящим.

«Дурак.»

Подумал он, но не понял, кого из них двоих он имел в виду.

Через десять минут ему действительно полегчало. Через полчаса они добрались до моста. Он висел над водой. Доски его были прогнившие, перила покосившиеся, верёвки, держались на честном слове и молитвах тех, кто строил его много лет назад и уже давно умер. Вода под ним была всё такой же чёрной и маслянистой, но здесь, по крайней мере, можно было пройти, не увязая в иле, не чувствуя, как холодная жижа сжимает бёдра и тянет вниз.

— Выглядит ненадёжно, — пробормотал Гуан Фэн.

— У нас нет выбора, — сказал Второй Прину и первым ступил на прогнившие доски.

Мост застонал под его весом. Доски прогибались, но не ломались, верёвки натягивались, но не рвались, и Эшэ шёл медленно, осторожно, переставляя ноги так, будто шёл по тонкому льду.

— По одному, — сказал он, не оборачиваясь. — И не смотреть вниз.

Синь Хуа пошёл за ним. Его ноги ещё дрожали после трясиныюэ. Гуан Фэн пошёл третьим, и под его весом мост застонал ещё громче, но выдержал. Гуай Шао, который боялся высоты и воды и всего, что связано с тем и другим вместе, шёл последним, вцепившись в верёвки и стараясь не смотреть вниз, потому что если посмотреть вниз.

В итоге мост выдержал их всех. И когда последний, Гуай Шао, ступил на твёрдую землю, мост обрушился на треть.

Они наконец выдохнули и пошли дальше.

Глупости лечат там, где молчание убивает. (蠢话能治沉默杀人之伤。）

В воздухе ещё висела та особенная, липкая тишина, которая всегда наступает после того, как группа людей едва не погибла в трясине, потом едва не рухнула вместе с мостом, потом едва не перерезала друг друга взглядами, а теперь вынуждена продолжать путь, потому что останавливаться нельзя, а говорить о том, что хочется говорить, — тем более.

Солнце клонилось к полудню, и его лучи, наконец-то пробившие утреннюю дымку, ложились на землю тяжёлым, почти осязаемым золотом, от которого начинало щипать глаза, а пот — выступать на спине тонкой, липкой плёнкой, смешиваясь с остатками той самой чёрной, вонючей жижи, которая успела просочиться под одежду и теперь напоминала о себе каждый раз, когда ветер менял направление.

Эшэ Лин ехал впереди, чуть ссутулившись в седле. Императорская пилюля, которую Гуан Фэн «нашёл у себя», сделала своё дело: боль отступила, превратившись из острой, режущей в тупую, ноющую, с которой можно было существовать, не скрежеща зубами при каждом шаге лошади. Его правая рука больше не висела безжизненной плетью. Он держал её на поводьях, хотя и не натягивал их, позволяя лошади идти своим ходом, туда, куда указывала тропа.

Синь Хуа ехал за ним, на привычном расстоянии, но взгляд его больше не был устремлён на спину Второго Принца с той жёсткой, почти враждебной пристальностью, которая отличала его все последние дни. Теперь он смотрел по сторонам. И делал это с таким видом, будто внезапно обнаружил, что мир вокруг существует не только как фон для его личной трагедии, а ещё и сам по себе, со своими ветрами, птицами и деревьями, которые растут там, где им вздумается, не спрашивая разрешения у наследников престола.

Гуан Фэн ехал последним. Его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, сейчас выражало ту особую, глубокую усталость, которая бывает не от долгой дороги и не от бессонных ночей, а от необходимости постоянно быть тем, кто тащит на себе всё: и раненого принца, и раненого другого принца, и третьего, который пока не ранен, но обязательно сделает что-нибудь такое, что его ранят, потому что Гуай Шао — это Гуай Шао, и от этого никуда не деться.

Гуай Шао, кстати, ехал рядом с Гуан Фэном, потому что так было безопаснее для всех остальных. Он молчал уже почти четверть часа, и это молчание было настолько непривычным, настолько неестественным для существа, которое, казалось, родилось с открытым ртом и закрывало его только для того, чтобы набрать воздуха для следующей фразы, что Гуан Фэн начал подозревать неладное.

— Ты чего молчишь? — спросил он наконец, покосившись на юношу.

Гуай Шао вздохнул — так тяжело, так протяжно, так выразительно, как вздыхают актёры в столичных театрах в тот самый момент, когда их герой должен вызвать у зрителей слезу, — и покачал головой с видом человека, который видел слишком много страданий в этом мире и теперь не может найти слов, чтобы выразить всю глубину своего сострадания.

— А-Фэн, — сказал он, и голос его был полон той особенной, почти детской серьёзности, которая всегда означала, что сейчас он скажет нечто настолько идиотское, что у нормального человека зачешутся руки, — а ты знаешь, почему вон та гора называется Гора Девяти Изгибов?

Гуан Фэн, который не знал, не хотел знать и вообще предпочёл бы обсуждать что угодно, кроме топографии местности, потому что топография местности обычно означала, что они заблудились, а если они не заблудились, то обязательно заблудятся, как только Гуай Шао откроет рот, — Гуан Фэн вздохнул с тем самым ощущением, с каким человек, стоящий на краю обрыва, понимает, что падать ему всё равно, потому что земля под ногами уже начала осыпаться.

— Нет, — ответил он коротко, надеясь, что это «нет» прозвучит достаточно окончательно, чтобы пресечь любые дальнейшие изыскания на тему.

Гуай Шао воспринял это «нет» не как запрет, а как приглашение к развёрнутой лекции, потому что Гуай Шао всегда воспринимал всё именно так.

— Так я вам расскажу! — воскликнул он с таким энтузиазмом, что лошадь под ним дёрнула ухом. — Говорят, что в древние времена, когда мир был ещё молод и небожители часто спускались на землю, чтобы... ну, чтобы делать то, для чего небожителям спускаться на землю, я не знаю, может быть, любоваться цветами или спасать праведников, или, наоборот, наказывать, короче, делали они там всякие небесные дела, так вот, в те времена на этой горе жил великий змей, у которого было девять изгибов...

— Змеи не бывают с девятью изгибами, — перебил его Гуан Фэн, потому что молчать было выше его сил. — У змеи всё тело — один сплошной изгиб. Или, если подходить к вопросу с научной точки зрения, у змеи позвонков намного больше девяти, и каждый позвонок создаёт свой маленький изгиб, так что называть гору в честь девяти изгибов — это всё равно что называть человека «Десятипальцевым» только потому, что у него есть пальцы.

Гуай Шао посмотрел на Гуан Фэна с таким выражением, с каким смотрят на человека, который только что объяснил, почему небо голубое, используя формулы из трактата по оптике, тогда как все вокруг просто хотели услышать красивую сказку.

— А-Фэн, — сказал он обиженно, — ты всё испортил. Я только начал.

— Ты закончишь, я в этом не сомневаюсь, — пробормотал Гуан Фэн, но Гуай Шао уже не слушал, потому что его аудитория, как ему казалось, расширилась: впереди, чуть замедлив ход, ехал Эшэ Лин, который, судя по лёгкому повороту головы, тоже прислушивался к этому бреду — не потому, что ему было интересно, а потому, что отвлечься на чужую глупость иногда легче, чем переваривать собственную боль, даже если боль уже притупилась лекарствами и временем.

— Так вот.

Продолжал Гуай Шао, вдохновлённый тем, что его слушают целых два человек. Третий, Синь Хуа, делал вид, что смотрит на облака, но его уши, как известно, обладали той же природной способностью, что и уши всех остальных людей, а именно — слышать, когда кто-то рядом несёт чушь.

— Этот змей был очень хитрым. Он не нападал на путников открыто, как все нормальные змеи, нет. Он сворачивался в девять изгибов и притворялся тропинкой. Представляете? Идёшь ты по горе, радуешься, что нашёл удобный путь, а на самом деле ты идёшь прямо по змею! По его спине! По этим самым девяти изгибам!

— Геологически несостоятельно, — прокомментировал Гуан Фэн, но его голос уже звучал не так уверенно, потому что где-то глубоко внутри, в той самой части души, которая отвечает за любовь к нелепым историям, он начинал сдаваться.

— А один раз.

Гуай Шао понизил голос до таинственного шёпота, от которого лошади начали беспокоиться, а птицы в кустах — замолкать, потому что даже птицы понимали: сейчас начнётся что-то совершенно невообразимое.

— Один раз на эту гору забрёл знаменитый мастер меча по имени... ну, неважно, как его звали, главное, что он был очень знаменитый и очень глупый, потому что знаменитые мастера меча всегда либо очень умные, либо очень глупые, а этот был из вторых. И он тоже подумал, что тропинка — это просто тропинка. И пошёл. А змей, чувствуя, что на его спине идёт такой важный человек, такой сильный культиватор, который мог бы его убить одним ударом, если бы знал, что под ним не земля, а чешуя, — этот змей так испугался, что начал извиваться. И тогда гора задрожала, камни посыпались, деревья попадали, а мастер меча, вместо того чтобы взлететь на мече, как сделал бы любой нормальный культиватор, почему-то побежал. И бежал он по этим изгибам, пока не обессилел и не упал прямо в пасть змею, который к тому времени уже разинул её от ужаса, потому что на него бежал кричащий человек с мечом, и змей не понял, что это не атака, а просто паника.

— И что? — спросил Эшэ Лин, и в его голосе, вопреки всему, прозвучало то самое любопытство, которое всегда просыпается в человеке, когда он слышит историю, слишком глупую, чтобы быть ложью, и слишком правдоподобную в своей глупости, чтобы быть правдой.

— А ничего, — Гуай Шао развёл руками, и жест этот был таким широким, таким театральным, что напомнил крылья птицы, которая пытается взлететь, но забыла, как это делается. — Змей проглотил мастера меча, подавился, умер, а гора так и осталась с девятью изгибами. И теперь, когда ветер дует с севера, можно услышать, как внутри горы кто-то стонет: «И зачем я побежал? Зачем я не взлетел на мече?» Вот такая история.

Наступила тишина. Не та напряжённая, а та, удивлённая, почти детская, в которой смех ещё не родился, но уже замер на кончиках губ, готовый сорваться при малейшем толчке.

Синь Хуа, который всё это время делал вид, что его не интересует ровным счётом ничего из происходящего, вдруг фыркнул. Фыркнул так громко, так неожиданно, так не по-императорски, что сам испугался собственного звука и тут же нахмурился, пытаясь вернуть лицу то ледяное, непроницаемое выражение, которое носило на себе четыре месяца, но которое сейчас трескалось по швам, как старая штукатурка на стене заброшенного храма.

— Это самая глупая история, которую я слышал в своей жизни, — сказал он. Голос его дрогнул ровно настолько, чтобы все присутствующие поняли: он не сердится. Он пытается не рассмеяться.

— Ваше Высочество, — обиделся Гуай Шао, — вы просто не цените народный эпос! Это же классика! Мой дядюшка рассказывал эту историю моему отцу, мой отец рассказывал её мне, а я теперь рассказываю вам. Это называется передача мудрости из поколения в поколение!

— Передача глупости из поколения в поколение, — поправил его Гуан Фэн, но в его голосе тоже не было прежней строгости, потому что он вдруг заметил, как Эшэ Лин, ехавший впереди, чуть склонил голову набок — тем самым движением, которое означало у него улыбку. Не ту, широкую, открытую, какой он улыбался когда-то давно, в другой жизни, а ту, едва заметную, почти неуловимую, которая появлялась на его лице, когда он слышал что-то настолько абсурдное, что даже боль отступала перед величием человеческой глупости.

И это была победа.

Маленькая, почти незаметная, но победа.

— А вы знаете, — продолжил Гуай Шао, чувствуя, что его аудитория созрела для следующего шедевра устного народного творчества, — почему река, которую мы только что перешли, называется Чёрной?

— Потому что она чёрная. — сказал Гуан Фэн с той обречённостью, с какой человек признаёт неизбежное.

— Нет! — Гуай Шао даже подпрыгнул в седле от возбуждения, и лошадь под ним, привыкшая к странным выходкам своего хозяина, даже ухом не повела. — Это только кажется, что она чёрная! На самом деле она красная! Просто в ней живёт древний дух, который каждую ночь выходит на берег и красит воду в чёрный цвет. Дух этот, понимаете, когда-то был великим художником, но его картины никто не покупал, и он утопился с горя, а теперь красит воду, потому что это единственный способ заниматься искусством, когда ты уже мёртв!

— Художники обычно не топятся в реках, чтобы потом их красить, — заметил Синь Хуа, и в его голосе уже не было даже попытки скрыть веселье. — Они топятся в реках, чтобы потом не красить ничего. Потому что они мёртвые.

— Ваше Высочество, вы слишком приземлённо мыслите! — Гуай Шао покачал головой с видом человека, который общается с духовно неразвитыми существами, но делает это из чистого альтруизма, потому что кто же ещё просветит их, если не он. — В мире духов всё не так, как в мире людей! У них свои законы, свои традиции, свои представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. Например, я знаю одну историю про...

— Гуай Шао, — перебил его Эшэ Лин. Голос его звучал ровно, спокойно, почти лениво, но в этом спокойствии чувствовалась та самая нотка, которая заставляла всех, кто его знал, настораживаться, — если ты сейчас расскажешь историю про духа, который каждую ночь ходит по берегу и собирает грибы, я разверну коня и оставлю тебя здесь наедине с художником.

— А откуда вы знаете про грибы?! — Гуай Шао округлил глаза с таким неподдельным изумлением, что стало ясно: история про духа-грибника действительно существовала в его репертуаре и, более того, была, по-видимому, одной из любимых. — Вы что, слышали эту легенду? Её же только в нашей деревне рассказывают! Это местный фольклор! Узкоспециализированный! Вы откуда...

— Догадался.

Закончил за него Эшэ Лин, и теперь уже точно все, включая Синь Хуа, который отвернулся к лесу и делал вид, что поправляет подпругу, услышали в его голосе ту самую улыбку, которую никто не видел, но которую все почувствовали, потому что улыбка, даже когда её не видишь, всё равно меняет голос человека, делает его мягче, теплее и человечнее.

Гуан Фэн посмотрел на Эшэ, потом на Синь Хуа, потом на Гуай Шао, который уже открывал рот для следующей истории, и подумал:

«Удивительно, но этот болван со своими дурацкими сказками делает то, чего не смогли сделать ни мои пилюли, ни императорское лекарство, ни четыре месяца молчания. Говорит глупости. А они слушают, и на время перестают думать. Хотя бы на минуту.»

— А вот ещё! — Гуай Шао, не дожидаясь разрешения, продолжил, потому что остановить его теперь могло только прямое вмешательство божественных сил, да и то не факт. — Вы видели то дерево, у которого мы останавливались на привал? То, с тремя стволами, растущими из одного корня? Знаете, почему оно так выросло?

— Потому что у него было три семечка в одном месте? — предположил Гуан Фэн, и в его голосе уже не было ни грана надежды на то, что ответ будет рациональным.

— Нет! — Гуай Шао даже руками замахал, чуть не выронив поводья. — Потому что под этим деревом похоронены три брата, которые не поделили наследство! Старший брат хотел дом, средний — поле, а младший — мамину нефритовую шкатулку. И они так долго спорили, так громко ругались, что их мать, которая была ещё жива и очень устала от этих криков, сказала: «Будьте вы деревьями! Стояли на одном месте и не двигались, как при жизни!» И они стали деревьями. Тремя стволами из одного корня. И до сих пор стоят и, говорят, по ночам слышно, как они спорят: «Мой дом лучше твоего поля!», «А моё поле приносит урожай, а твой дом просто стоит!», «А у меня мамина шкатулка!» Представляете?

Синь Хуа не выдержал. Он засмеялся. Не сдержанно, не аристократично, не тем вежливым смешком, которым придворные награждают неудачные шутки императора, а настоящим, громким, почти неприличным смехом, от которого лошадь под ним затанцевала, а птицы в кустах, уже привыкшие к странным звукам, исходящим от этой группы, всё-таки не выдержали и улетели, потому что смех наследного принца, раздающийся посреди дикого леса, — это было уже слишком даже для них.

Эшэ Лин обернулся. Его лицо всё ещё было бледным, рука всё ещё болела, нога всё ещё ныла, но в глазах его, в этих тёмных, глубоких глазах, которые последние дни были пусты, как выжженная земля, теперь светилось что-то странное. Что-то, что Гуан Фэн не видел в них с того самого дня, когда Синь Хуа впервые сказал «уходи».

Он смотрел на Синь Хуа — на его смеющееся лицо, на его запрокинутую голову, на его растрёпанные волосы, в которых всё ещё застряли сухие травинки и мелкий мусор от утреннего падения в трясину, — и в его взгляде не было ни гнева, ни боли, ни той холодной, колючей отчуждённости, которая отделяла их друг от друга.

В его взгляде было что-то другое. Что-то, что Гуан Фэн, будучи человеком опытным и многое повидавшим на своём веку, предпочёл не замечать, потому что некоторые вещи лучше оставлять наедине с теми, кого они касаются, а не вытаскивать на свет, где они могут рассыпаться от одного неловкого слова.

— Гуай Шао, — сказал Эшэ Лин. — ты случайно не знаешь, почему вон тот камень похож на лягушку?

Гуай Шао, который уже открыл рот, чтобы начать новую историю про дерево трёх братьев, замер на мгновение, потом перевёл взгляд на камень, на который указал Эшэ Лин. Действительно, огромный валун, поросший мхом и лишайником, с двумя круглыми впадинами наверху, очень похожими на глаза, и широким, приплюснутым основанием, напоминавшим лягушачье брюхо. Его лицо озарилось таким счастьем, с которым ребёнок получает в подарок то, о чём мечтал весь год.

— Вы спрашиваете! — воскликнул он, подъезжая к камню поближе и начиная кружить вокруг него на лошади так, что та, видимо, привыкшая к странностям хозяина, даже не вздохнула. — Это же знаменитый Камень Лягушки, который...!

И он понёсся.

Он рассказывал про то, как однажды во времена Великой Засухи лягушка-переросток выпила всю воду из озера и превратилась в камень от стыда, потом про то, как эта же лягушка была на самом деле заколдованной принцессой, которая ждала своего суженого уже три тысячи лет.

В общем, он рассказывал, рассказывал, рассказывал, перепрыгивая с версии на версию, смешивая исторические факты с народными поверьями, а народные поверья — с собственными домыслами. И в этой невообразимой каше из лжи, правды и откровенного бреда было что-то до того обаятельное, до того искреннее, что даже Гуан Фэн, который обычно пресекал подобные излияния на корню, сейчас просто ехал рядом и слушал, изредка кивая, потому что кивать было проще, чем пытаться возражать против утверждения, что «лягушки, когда пьют воду, всегда превращаются в камни, это известный факт».

Синь Хуа смотрел на Гуай Шао, который размахивал руками и чуть не вывалился из седла от собственного красноречия, и думал о чём-то своём. О том, наверное, как давно он не слышал ничего подобного — этой бесхитростной, почти детской болтовни, в которой нет ни политики, ни расчёта, ни той лжи, что обёрнута в шёлк и подаётся с поклонами. Просто слова. Просто истории. Просто человек, которому нравится говорить, и другие люди, которым нравится слушать, потому что слушать глупости иногда приятнее, чем говорить умные вещи.

Эшэ Лин ехал впереди, и его спина, ещё утром согнутая от боли, теперь выпрямилась. Не полностью, не так, как в былые времена, но достаточно, чтобы заметил тот, кто смотрел.

— ...и поэтому, — торжественно завершил Гуай Шао, наконец исчерпав все известные человечеству версии происхождения Камня Лягушки и, кажется, создав пару новых, — этот камень считается священным! Местные жители приносят к нему подношения, просят о дожде, о хорошем урожае и о том, чтобы их дети не превращались в змей. Потому что, как показывает практика, превратиться может каждый, а обратно — уже нет.

— Превосходно, — сказал Гуан Фэн. В его голосе не было сарказма, что само по себе было чудом, сравнимым разве что с превращением принцессы в лягушку. — Просто превосходно. Гуай Шао, ты кладезь мудрости.

— Спасибо, А-Фэн! — Гуай Шао просиял так, будто ему только что вручили высшую награду. — Я ещё много чего знаю! Вот, например, почему у зайцев длинные уши? Это потому, что...

— Не надо, — хором сказали трое.

Гуай Шао на мгновение растерялся, но потом пожал плечами с видом человека, который просто опередил своё время и чьи гениальные идеи не способно оценить современное ему общество.

— Как хотите, — сказал он. — Но вы много теряете. Это очень познавательная история. Там про богов, про зайцев, про то, как один заяц обманул дракона, и дракон в гневе вытянул ему уши, а потом пожалел, но было поздно, и с тех пор все зайцы...

— Гуай Шао, если ты не замолчишь, я расскажу свою историю. Про то, как один молодой культиватор болтал без остановки, пока не наткнулся на демона, который питается звуками человеческой речи.

Гуай Шао замолчал. Буквально на три вдоха. Потом набрал воздуха и спросил, понизив голос до шёпота:

— А это правда? Есть такие демоны? Которые едят речь? А они опасные? А как они выглядят? А можно их убить мечом или нужны специальные заклинания? А они только человеческую речь едят или животные тоже подходят? А если человек говорит шёпотом, они его всё равно слышат? А если человек вообще не говорит, они умрут с голоду?

Гуан Фэн закрыл глаза и подумал о том, что в следующей жизни он обязательно переродится отшельником. Где-нибудь высоко в горах. В пещере. Один. Чтобы никто не мог к нему подойти и спросить, правда ли, что демоны едят звуки человеческой речи.

Синь Хуа почувствовал, что губы снова растягиваются в улыбку, и сжал их — слишком поздно. Смех вырвался снова, и на этот раз он был почти злым — злым на себя, на Гуай Шао, на весь этот абсурдный мир, где после всего можно смеяться над камнем, похожим на лягушку. Эшэ Лин не обернулся. Но его спина, прямая и неподвижная, чуть заметно расслабилась. Его мысли устремились на прокладку дальнейшего маршрута.

Где реальность расходится швом. Часть 1. (现实崩裂之处)

Гуай Шао перебирал карты в руках. Его пальцы слегка постукивали по краплёным уголкам. Он делал так всегда, когда думал. Или когда не хотел думать. Он не знал. В старых книгах это называлось «сердце, которое завязалось узлом».

Перед ними простиралось огромное озеро. Его тёмная гладь мерцала в предрассветных сумерках. Гуай Шао смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Было в этой воде что-то такое, от чего хотелось молчать. От чего хотелось стоять и просто смотреть, пока не сойдёшь с ума.

Он не знал, как это назвать. Поэтому спросил:

— Как поступим?

Юноша прищурился. В его глазах мелькнула тень сомнения. Гуай Шао не любил сомневаться. Он называл это слабостью и неуверенностью. Но сейчас сомнение было сильнее его.

— Насколько мне известно, — начал Гуан Фэн, — Герцог Бэй Фэнгэ, как и Чжао Син, презираем двумя остальными Герцогами. Возможно, здесь будет не слишком хороший приём.

Он говорил слишком спокойно. Гуай Шао знал этот тон. Он означал, что Гуан Фэн сам не верит в то, что говорит. Или верит, но хочет верить сильнее, чем позволяет реальность.

Синь Хуа усмехнулся.

— А Герцог Не нас что, с распростёртыми объятьями принял?

Усмешка вышла кривая.

Гуай Шао вздохнул. Его взгляд скользнул по воде, где вдали уже виднелись очертания чертогов Бэй Фэнгэ. Гуай Шао смотрел на них и не мог понять: это дворец или очередная ловушка?

— В любом случае, меч Баофэн находится прямо у его владений. Проникнуть незамеченными не выйдет.

— Да и зачем? — Гуан Фэн скрестил руки на груди. Его тень удлинилась на мокром песке. — Насколько мне известно, Герцог Бэй его и не прячет. Просто ещё никто не смог им овладеть... как и пламенным клинком Герцога Не.

Гуай Шао слушал и кивал. Он не был уверен, что верит этим словам, но хотел верить.

— Меня сейчас беспокоит больше не это. — Гуан Фэн провёл пальцем по карте, остановился на середине. — Эта местность вся залита озером со всех сторон. Меч находится на острове посередине. Придётся как-то перебираться через это озеро. Я мало верю, что оно безобидное.

Он сказал это и посмотрел на воду. Вода не шевелилась. Она лишь отражала свинцовое небо с невероятной чёткостью. Будто не небо отражалось в воде, а вода подделывала небо, и делала это лучше, чем оно само.

— Да, это не просто вода, — прошептал Эшэ Лин.

— Это вообще не вода, — сказал Гуан Фэн.

Синь Хуа сделал шаг к самой кромке. Он заглянул в чёрную гладь. И его отражение уставилось на него.

— Да, похоже на стекло, — сказал Синь Хуа.

Он дотронулся до поверхности. Его пальцы встретили неожиданное сопротивление. Гуай Шао видел, как дрогнула рука Синь Хуа. Всего на миг.

— Твёрдое, — выдохнул Синь Хуа.

— Вот мы и решили проблему. — Гуай Шао шагнул вперёд. — Пойдём пешком по озеру. На лошадях я не рискну.

Юноша не спросил, согласны ли остальные. Он просто пошёл. Гуан Фэн хотел возмутиться. Он открыл рот, потом закрыл, тяжело выдохнув.

Остальные сделали шаги на озеро.

Ничего не произошло.

— Пошли быстрей. Путь не близкий.

После одного ли пути по озеру, Гуай Шао почувствовал что-то странное.

Сначала он не понял, что именно. Просто воздух стал другим. Гуай Шао поднял голову. Небо было чистым. Ни единой тучи. Под ногами, сквозь холодную твердь, что-то вибрировало.

Он остановился.

Сначала просто замер. Потом прислушался. Потом понял, что не слышит ничего. Вообще ничего. Даже своего дыхания и сердцебиения.

«Это...»

Гуай Шао внезапно замер, заставив всех замереть на месте. Он не говорил ни слова. Просто стоял и смотрел вниз. На эту идеально ровную поверхность. На эту обманчивую твердь, что лишь притворялась безопасной дорогой.

Его глаза прищурились.

Он не знал, что ищет, но тело уже всё поняло, даже если голова отказывалась признавать.

— Что-то не так, — пробормотал он, попятились назад.

Он медленно повернул голову. Направо. Налево. Сзади. Везде была одна и та же гладь. Одно и то же небо внизу. Одна и та же тишина. Будто они вошли во чрево лотоса.

Эшэ Лин нахмурился. Его пальцы сжали рукоять Лэнхэ. Гуай Шао увидел это движение. Он сам хотел сделать то же самое. Но его оружие висело за спиной, и он боялся пошевелиться. Боялся, что если сдвинется с места, то эта чёрная гладь под ним треснет или провалится.

— Ты что-то увидел? — спросил Второй Принц.

— Нет. — Гуай Шао покачал головой. — Это и тревожит.

Он медленно и осторожно присел на корточки. Словно боялся разбудить то, что спало под этой поверхностью. Потом провёл ладонью по зеркальной глади.

И его отражение не последовало за движением.

В «Повести о Нефритовом Зеркале» сказано: когда твоё лицо перестаёт быть твоим — молись. Но Гуай Шао не умел молиться. Он умел только сжимать кулак и делать следующий шаг.

Он посмотрел на свою руку. И на то место, где должна была быть его рука. Но там было пусто. Или что-то другое. Что-то, что притворялось его отражением, но забыло, как двигаться.

— Мы идём уже довольно долго. — Голос Гуай Шао сел. Он прочистил горло. Стало только хуже. — Дворец должен быть ближе, но он всё там же. И посмотрите — наши отражения...

Он не договорил.

Гуан Фэн резко выпрямился.

Гуай Шао увидел это краем глаза. Поза у Гуан Фэна изменилась. Стала другой более жёсткой и опасной.

— Назад! К суше! — сказал Гуан Фэн. — Быстро!

Однако было уже поздно.

Поверхность озера заколебалась. Сперва едва заметно, как рябь на остывшем чае, который простоял всю ночь. А потом сильнее, будто кто-то глубоко под водой провёл ладонью по струнам. Только струны эти были из тины. Их ноги начали медленно погружаться — не сразу, а по сустав, по щиколотку, потом по икру. Из глубины поднялись тени. Это были искажённые силуэты, похожие на тех, кто когда-то сидел с ними за одним столом, только лица у этих силуэтов сползли вниз, как недожжённые бумажные деньги на похоронах, и остались только пустые овалы.

Гуан Фэн достал Мэнле. Клинок сверкнул в тусклом свете маслянистым блеском. Сталь рассекла лишь воду, не встретив ни плоти, ни сопротивления, только оставив после себя горький привкус на языке. Тот самый, что остаётся, когда перепутал чашу с вином и чашу с лекарством, а выплюнуть уже нельзя, потому что невежливо.

— Они бесплотны! — крикнул Гуай Шао, и голос его сорвался на хрип.

В следующий миг они провалились под воду.

Синь Хуа распахнул глаза и едва не вскрикнул, выпустив последний воздух из лёгких. Пузыри вырвались изо рта и пошли вверх. Перед ним стоял... он сам. Но не он. Этот человек смотрел на него глазами, полными такой боли, что Синь Хуа почувствовал, как в висках застучало — мерно и глухо, как палочки о деревянную рыбу в храме, где молятся за упокой тех, кого забыли помянуть.

В голове пронеслись обрывки фраз и обидных слов.

— Ни на что не годный отброс.

— Бесчестящий свой род неудачник.

— Что? — Вокруг не было видно никого, хотя они погружались в воду почти одновременно, будто озеро разлучило их специально.

Неожиданно высокий, пронзительный голос спросил:

— Это ты?

Тем временем Эшэ Лин отчаянно пытался выплыть на поверхность, но сколько бы он ни греб, ничего не получалось. Вода вокруг была густой, как рисовый отвар, который варили слишком долго. Он обволакивал руки, мешая каждому движению. И вдруг перед ним возник Линмин. Его лицо было искажено предсмертной гримасой. Той, что бывает у человека, который не успел сказать главного и теперь уходит с открытым ртом, из которого так и не вылетели последние слова.

Эшэ инстинктивно отпрянул.

— Ты убил его!

«Ты!» — это слово ударило под рёбра, как кусок недорезанной рыбы, который застрял в горле и не идёт ни вверх, ни вниз, только давит и давит, напоминая о том, как трудно бывает проглотить правду.

Гуан Фэн и Гуай Шао оказались почему-то рядом. Гуан Фэн сделал резкий жест рукой, пытаясь вызвать огонь, но ничего не произошло, лишь пузыри воздуха устремились вверх, такие жалкие и беспомощные, как фальшивые монеты, которые подсунули слепому нищему, а он их всё равно пересчитал и заплакал. К ним медленно приближались тени. И каково же было их потрясение, когда перед каждым возник образ его спутника. Это была не точная копия, а то искажённое страхом лицо, которое человек видит только в самые последние минуты, когда уже не до приличий и не до сохранения лица.

Внезапно возникла ослепительная вспышка. И сквозь прореху хлынул холодный свет.

Они очнулись, лёжа на глади озера практически у берега, давясь кашлем и выплёвывая воду, которая казалась теперь горькой, а не солёной.

— Кх-кх... Все целы?

Гуан Фэн с трудом поднялся на локти. Его голос хрипел от воды в лёгких.

— Да...

Эшэ Лин перевернулся на спину, закрывая глаза и с облегчением выдыхая, будто впервые за долгое время позволяя себе дышать полной грудью.

— Что это за нечисть?

— Выяснения оставим на потом. Надо высушить одежду. И двигаться дальше.

Они расположились на берегу, сделав небольшой костёр.

— Ваше Высочество, а кого видели вы? — спросил Гуай Шао. Голос его прозвучал осторожно, как вопрос, который задают вслух только после того, как трижды подумали, не лучше ли промолчать.

— Я...

___

«Как это могу быть я?»

Мысль хлестнула его, как плеть из бычьей жилы, которую ставили на колени перед алтарём предков.

«Я — Принц, а не бродяга с улицы!»

Отражение исказилось. Губы тени растянулись в уродливой улыбке. Вода вокруг заколебалась.

— Посмотри на себя. Ты не Принц, а отребье!

Родился слугой, слугой и умрёшь!

Синь Хуа почувствовал, как будто ядовитые змеи обвивают его сердце. Медленно, позвонок за позвонком, заползая в самую глубину, где он прятал всё, о чём боялся думать даже в темноте, когда никто не видит его лица. В голове вспыхнули картинки: детство, насмешки людей, презрительные взгляды — те самые взгляды, что помнишь всю жизнь, даже если выжег себе глаза калёным железом.

«Нет! Это не я!»

Он попытался крикнуть, но лишь пузыри воздуха вырвались изо рта.

Синь Хуа зажмурился. Где-то вдалеке слышались приглушённые звуки спутников — обрывки фраз, всплески, чьи-то хриплые крики, искажённые толщей воды. Видимо, они тоже боролись с тенями..

Неужели жизнь во дворце — это всё сладкая, отравленная ложь, в которую он так жаждал верить? Иди нет? Но разве отражение лжёт? Оно лишь выворачивает наружу ту гниющую изнанку, что он годами прятал за высокомерием и сталью — за этим титулом, за этим плащом, за этой маской, которую он надевал каждое утро, выходя из своих покоев. Возможно, все эти годы он лишь играл роль, а истинное его лицо — то самое, что сейчас смотрит на него из глубины.

Голос тени сочился изнутри, не из воды, а из самых потаённых уголков его души:

— Ты всегда был ничтожеством. Жалким червём, которого все презирают. Ты и сейчас дрожишь от страха. Они рядом с тобой лишь по приказу, из жалости.

Разве не этого он всегда боялся? Что за напыщенным титулом Наследного Принца скрывается всё тот же жалкий мальчишка, которого все презирали. И эти люди рядом... Неужели он, жаждущий их искренности, так и остался тем самым ничтожеством, заслуживающим лишь жалости? Не любви, не уважения, не преданности, а только жалости, от которой потом тошнит, но поначалу кажется, что это и есть счастье.

Внезапно в памяти всплыл другой образ. Из тех дней, когда солнце ещё светило и небо не казалось таким низким. Эшэ, протягивающий ему руку в бою — не глядя, не раздумывая, просто так, как протягивают руку тому, кто упал, и не спрашивают, стоит ли. Гуан Фэн, прикрывающий его спину — с тем спокойным лицом, какое бывает у людей, которые давно решили для себя: этот человек важнее, чем их собственная шкура. Гуай Шао, делящийся последним глотком воды — и не потому, что воды много, а потому, что чужой голод больнее своего.

«Это...»

Синь Хуа резко открыл глаза. Его отражение замерло. Вода вокруг внезапно вспыхнула ослепительным светом. Тень вскрикнула и, словно тушь, попавшая в чистую воду, растворилась без следа, оставив после себя только горький привкус на языке и пульсирующую боль в висках.

Где-то рядом раздался хриплый крик Эшэ, приглушённый толщей воды, но всё равно отчётливый:

— Нет! Я не убивал его! Это была... это была...

Голос оборвался. Вода снова сгустилась, стала тёмной, как сок из недозрелых хурм. И на миг показалось, что всё начнётся заново — тени вернутся, голос зазвучит снова, и на этот раз он не отступит. Но затем вода внезапно расступилась. Синь Хуа почувствовал, как его выталкивает на поверхность.

Он вынырнул, захлебываясь и отчаянно хватая ртом воздух. Рядом, кашляя и отплевываясь, появлялись остальные. Эшэ Лин с безумным взглядом, Гуан Фэн, стиснувший зубы так, что на скулах выступили белые пятна, Гуай Шао, дрожащий от холода.

Озеро перед ними снова стало зеркально гладким.

Где реальность расходится швом. Часть 2. (现实崩裂之处)

Синь Хуа мотнул головой, будто стряхивая наваждение.

— ...Оставь. Не важно.

Он провел дрожащей рукой по лицу, смахивая капли озерной воды, которые всё еще стекали с волос, падали на скулы, на шею, забирались за воротник. Вода была странной — не холодной и не теплой.

Пальцы Синь Хуа слегка подрагивали. Он быстро сжал их. Спрятал в рукава, стараясь скрыть эту слабость, будто она была позорной, будто кто-то из спутников не видел, как он застыл на берегу с пустыми глазами, глядя в черную воду.

Гуан Фэн покосился на Эшэ Лина. Обычно строгий взгляд Эшэ Лина сейчас был отсутствующим, словно он всё ещё видел то, что показало ему озеро, и никак не мог вернуться обратно.

— А вы? — Синь Хуа обернулся к остальным. —Что вам явилось?

— Нам-то? Пф-ф... — Гуай Шао нервно провел рукой по лицу, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. Жест получился слишком резким, почти грубым. — Пустяки. Привиделось просто... будто в детство вернулся.

Гуан Фэн заметил, как дрогнули веки Гуай Шао, когда тот произносил эти слова. Дрогнули и опустились, спрятав взгляд.

— Лжёшь, — сказал Синь Хуа. — Лжёшь так же легко, как дышишь.

Гуай Шао не ответил. Только отвернулся, делая вид, что разглядывает что-то за их спинами.

— Раз живы, то двигаемся, — голос Гуан Фэна прозвучал твёрже, чем он чувствовал сам. Он поднялся, отряхиваясь с таким видом, будто стряхивал с себя прилипшие взгляды озера.

Озеро лежало за их спинами. Ни ряби, ни всплеска — только гладкая, маслянистая поверхность. Они прошли через небольшой лес и оказались в месте, где две половины озера стекают вниз. Издалека этого было совершено не видно.

— Мост, — хрипло произнес Гуай Шао. — Опять? Ай-я.

Его голос потонул в грохоте падающей воды. Сотни тысяч цзиней воды обрушивались вниз, разбиваясь о камни, поднимая туман из мельчайших брызг, которые оседали на лицах холодной росой.

Конструкция висела над пропастью. Сквозь щели между каменными плитами просвечивала необъятная темнота.

От моста исходила тихая волна шепотов.

Гуай Шао кинул одну из своих карт над мостом. Бумажный квадратик взлетел в воздух, сверкнул слабым светом — и вспыхнул синим пламенем, рассыпавшись пеплом, не пролетев и половины пути.

— В воздухе висит печать, — Гуай Шао смахнул капли пота с виска. — Не преодолеть. Кто-то очень хочет, чтобы мы ступили именно на этот мост.

— Хоть бы он и впрямь оказался всего лишь мостом, — Устало пробормотал Принц.

Вид его был крайне разочарованный, словно говорил: «Сколько ещё можно?».

— Разве в этом мире бывает что-то простое? — Спросил Гуай Шао.

— Кто первый? — Синь Хуа скользнул взглядом по спутникам. — Или пойдём все разом, на удачу?

Гуан Фэн, хмурясь, потрогал основание моста.

— Эшэ, что скажешь? — Гуан Фэн повернулся к младшему.

Юноша присел на корточки. Его тонкие пальцы провели по трещинам в камне, ощупывая печати.

— Магический отпечаток силён, — Эшэ поднялся, отряхивая руки. — Но природа его... мне незнакома. Эти талисманы я вижу впервые.

Эшэ Лин, который знал о магии больше, чем любой из них, сейчас стоял перед мостом, как слепой перед пропастью.

— Придётся идти, — подытожил Гуай Шао, тяжело вздыхая.

— Я пойду первый, — внезапно решительно бросил Синь Хуа.

— Ваше Высочество, стойте! — вскрикнул Эшэ Лин, инстинктивно сделав шаг вперёд.

Рука его взметнулась, будто он мог схватить Синь Хуа за одежду, удержать, вернуть. Но было поздно. Принц ступил на мост.

Синь Хуа замер.

Перед глазами поплыли образы — величественный дворец с черными колоннами, тронный зал.

«Владыка Пустоши... не мой отец?»

Синь Хуа застыл на середине моста.

— Мой отец... Кто? Я должен вернуться к отцу. Он ждёт меня.

Голоса вокруг сливались в один навязчивый шепот, вплетаясь в его мысли и подменяя воспоминания.

«Ты всегда знал, что твое место не рядом с ним», — прошептали тени.

«Ты — не его кровь. Ты — не наследник.»

Синь Хуа медленно обернулся.

Взгляд, еще секунду назад полный решимости, теперь был остекленевшим и безумным.

— Вы... — он медленно обвёл взглядом троих на земле, — что вы здесь делаете?

— О чём он говорит?! — спросил Эшэ Лин, делая шаг вперёд.

Тени продолжали:

«Ты смотрел на него и чувствовал — что-то не так. Всегда чувствовал.»

— Ложь, — прошептал Синь Хуа, но губы почти не двигались.

«Его рука на твоём плече была тяжёлой. Ты ждал тепла, а получал только тяжесть.»

Перед внутренним взором мелькнуло воспоминание: маленькая рука, вложенная в большую ладонь. Но ладонь не сжималась в ответ. Просто лежала сверху.

Синь Хуа никогда не помнил этого раньше.

«Ты не его кровь.»

— Замолчи.

«Ты не наследник.»

— Я сказал — ЗАМОЛЧИ!

Он попытался шагнуть вперёд. И не смог. Ноги приросли к плите.

«Ты — тот, кого подобрали, потому что настоящий умер.»

— Кажется, этот мост ворошит самое тёмное в сознании, — мрачно предположил Гуай Шао, потирая подбородок.

— Без моста нам не пройти, — прошептал Эшэ Лин.

— Любая ловушка имеет свой изъян.

«ТЫ НЕ СЫН. ТЫ НЕ СЫН. ТЫ НЕ СЫН.»

Синь Хуа уже готов был разбить голову о камни, мир сузился до одной этой фразы, повторяющейся с каждой пульсацией крови в висках.

— Очнись, идиот! Вы видите это? Его рассудок помутился!

— Герцог Бэй — сама суть безумия. И его ловушки направлены, чтобы заточить человека в собственный разум. Нужно понять, что может противостоять этому. Иначе он упадëт с моста.

— Думайте. А я вытащу Принца.

— Опрометчивый дурак! — крикнул ему вслед Гуай Шао, но голос его потонул в грохоте воды.

Гуан Фэн смотрел, как фигура Второго Принца удаляется по каменным плитам. И не знал, что сказать.

«Он рвётся к Принцу с той же слепой отчаянностью, что и к нему...»

Юноша печально выдохнул, пытаясь придумать запасной план.

Первое, что Эшэ почувствовал, когда вступил на мост, была тишина. Он открыл рот, чтобы крикнуть Синь Хуа, но ничего не вышло.

«Почему не выходит...?»

Он схватился за горло. Пальцы нащупали кожу. Не было ни ран, ни петель, ни следов удушья.

Он попытался снова. Мышцы горла напряглись. Язык ударился о нёбо. Крика не последовало.

Перед глазами вспыхнули образы — тёмные коридоры с низкими потолками, бесконечные свитки, которые он переписывал, переписывал, переписывал, чтобы не забыть, пока чернила не начинали течь из ушей и глаз. Он чувствовал вкус металла на языке. Слышал скрип собственного голоса, читающего вслух.

«С того момента минуло десять шестидесятилетних циклов.»

Эшэ Лин беззвучно застонал.

Видения не исчезали.

«В тот год кровь текла реками. Великий мятежник был побеждён. »

Он не знал этих слов. Никогда не учил их. Тело Эшэ согнулось пополам. Пальцы впились в каменные плиты моста до крови. Ногти треснули, под ними выступила тёплая, липкая влага.

«Имя его вырвали из книг, из свитков и сердец тех, кто помнил.»

Эшэ не мог понять, о ком идёт речь. Он попытался рассмотреть свитки ближе, но ничего не вышло.

— Надо что-то делать, пока эти двое совсем из ума не выжили, — произнёс Гуай Шао, и каждое слово его было подобно тяжелому треножнику в тысячу цзиней.

Он сделал шаг на мост.

Гуан Фэн бросился за ним. Пальцы сомкнулись вокруг тонкого запястья Гуай Шао.

— Постой!

Гуай Шао обернулся. Его брови взлетели вверх, глаза округлились, губы приоткрылись, словно он не понимал, почему его остановили перед прыжком в освежающий ручей.

— Что ты так кричишь?

Гуан Фэн ощутил странное покалывание в пальцах — слабое, едва заметное, но отчётливое, будто между их кожей пробежали невидимые нити ци.

— Подожди. Печать на тебя не действует?

— Похоже, что так, — с лёгкой усмешкой ответил Гуай Шао. — Сделай шаг. Если что, я тебя оттолкну назад.

Гуан Фэн сделал медленный, осторожный шаг.

И ничего не произошло.

— В чем смысл? — прошептал Гуан Фэн, не понимая, что происходит.

Гуай Шао задумался.

— Должно быть, пока мы соприкасаемся, печати моста бессильны. Это... словно нить, связывающая два сердца. Мы подпитываем друг друга реальными воспоминаниями, не давая иллюзиям поглотить разум. Вероятно. Я точно не уверен.

— Гм... То есть печать на мосту питается одиночеством и разрывает внутренний диалог человека, оставляя его наедине с иллюзиями? А живое прикосновение возвращает в реальность.

— Я так и сказал. Видимо, у всех тех несчастных внизу не нашлось друга, готового подать руку.

Он кивнул в сторону пропасти, где в темноте угадывались бледные пятна костей.

— Либо у них не хватило духа довериться другому до конца.

— Редкий демон снизойдёт до того, чтобы взять другого за руку, — заключил Гуай Шао.

Он усмехнулся и поправил одежду.

— А теперь давайте вытащим Принцев.

Гуан Фэн кивнул.

Его пальцы крепче сжали запястье Гуай Шао.

— Ладно, слушай: я за Принца, ты — за Эшэ.

Синь Хуа всё еще стоял неподвижно. Эшэ же стоял на четвереньках.

— А если будет сопротивляться?

— Оглуши.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Главное — не убей. И не отпускай мою руку.

Они вместе шагнули вперёд.

Трещины между плитами вспыхнули багровым светом. Их настигли голоса.

— Не вслушивайся! — Гуай Шао дёрнул Гуан Фэна за руку, заставляя сделать шаг.

Они встали между Эшэ Лином и Синь Хуа.

— Ваше Высочество! — Гуай Шао попытался приблизиться.

Синь Хуа попытался ударить.

Гуан Фэн не раздумывал.

Он уклонился и со всей силы ударил Синь Хуа кулаком в солнечное сплетение. Принц рухнул на колени. Гуан Фэн подхватил бесчувственное тело одной рукой и прижал к себе.

— Хорошо.

Тем временем Эшэ Лин, увидев Гуай Шао, тоже зашевелился. Он попытался отползти к краю моста, но Гуай Шао был быстрее. Он рванул вперёд, не отпуская руку Гуан Фэна, и его пальцы вцепились в плечо Второго Принца.

— Простите, Ваше Высочество, — пробормотал Гуай Шао.

Он тоже ударил Эшэ под грудь. Юноша обмяк, выпустив со свистом воздух.

— Бежим! — Гуай Шао дернул Гуан Фэна за руку.

Они бросились вперед, взвалив на себя тела. Ноги скользили по мокрым плитам. И в тот момент, когда последняя их нога соскользнула с моста — когда камень под подошвой сменился твердой, надёжной землёй — всё стихло.

Туман рассеялся мгновенно, будто его и не было.

Гуан Фэн тяжело дышал, смотря на пропость.

— Ну и дерьмо... — прошептал он.

Юноша не узнавал свой голос, не узнавал себя, не узнавал ничего вокруг, кроме руки Гуай Шао, которую он всё ещё сжимал, и двух бесчувственных тел, распластанных на холодной земле. Гуай Шао, сидя на земле — прямо там, где упал, не в силах подняться, — вдруг рассмеялся.

— Что?! — Гуан Фэн уставился на него, не понимая и не веря своим ушам.

— Просто подумал... — Гуай Шао вытер пот со лба. — Как хорошо, что они не видят, в каком положении мы оказались.

Он кивнул на бесчувственные тела

— Проклятье, — выдохнул Гуан Фэн.

Он осмотрелся.

— Разбиваем лагерь, — сказал Гуан Фэн, и голос его прозвучал твёрже, чем он чувствовал. — Среди тех деревьев. Утащим их туда и заночуем.

Всю ночь у костра Гуан Фэн и Гуай Шао по очереди следили за спящими. Дыхание Синь Хуа то и дело сбивалось, Эшэ метался во сне. А потом, когда Принцы наконец затихли, их тела сами потянулись друг к другу.

На следующий день первыми проснулись немногочисленные птицы. Маленькая синичка, сидевшая на ветке прямо над спящими, склонила голову набок, наблюдая странную картину. Два молодых мужчины, переплетённые в таком неестественном объятии, что, казалось, их скрутил в клубок какой-то злобный дух.

Синь Хуа почувствовал странную тяжесть на груди. Его веки дрогнули. В носу защекотал какой-то назойливый волосок. Когда он наконец открыл глаза, перед ним оказалось... лицо Эшэ Лина в пяти фэнях от его собственного.

Их носы почти соприкасались.

Тёплое дыхание Эшэ обжигало его губы.

А тот самый волосок, оказывается, был ресницей Эшэ, застрявшей у него в ноздре.

«Нет... Это наваждениее.»

С отчаянием подумал Синь Хуа и плотно зажмурился. Но когда он снова открыл глаза, картина не изменилась. Только теперь он осознал весь ужас положения:

Во-первых, они лежали на единственном походном матрасе, который за ночь превратился в подобие подвешенной меж деревьев ткани, безнадёжно прогнувшись посередине и сдвинув их тела в одну точку.

Во-вторых, голова Эшэ покоилась на его руке, которая уже давно онемела и теперь напоминала кусок старого дерева.

В-третьих, одеяло, вернее, то, что Гуай Шао гордо называл одеялом, было натянуто только до пояса, оставляя их ноги переплетёнными в странном танце.

И самое ужасное... их пальцы на руках были сплетены так крепко, будто они давали друг другу клятву верности перед лицом Небес.

В глазах Синь Хуа вспыхнула паника:

— Отстань!

Он дёрнулся, пытаясь отбросить от себя это тёплое, прилипшее к нему тело. Однако проклятая нить лишь туже стянулась, заставляя их соприкоснуться вновь.

Эшэ Лин проснулся мгновенно.

Его глаза расширились до размера чайных блюдец, когда он осознал ситуацию.

«Не он. Это не может быть он. Это мост показывает мне очередную иллюзию.» Но тёплое дыхание на губах было слишком реальным.

Он попытался отпрянуть, но их спутанные конечности только крепче сцепились в протесте.

У обоих вспыхнули уши.

— Эшэ? — голос Гуан Фэна донёсся откуда-то издалека.

Эшэ Лин медленно, очень медленно перевёл взгляд на свои пальцы.

— Вы... ммм... хорошо спали? — раздался сладкий, как янми, голос Гуай Шао.

Они синхронно повернули головы.

Гуай Шао сидел у костра, смачно уплетая жареную рыбу и наблюдая за ними с неподдельным интересом. Гуан Фэн стоял рядом, невозмутимо доедая свой завтрак. Но даже в его глазах читалось редкое для него веселье.

— Мы... это... — начал Эшэ, но его голос предательски сломался.

— Не стоит объяснений, — с напускной серьёзностью произнёс Гуай Шао. — Мы всё прекрасно понимаем. В этих гиблых местах по ночам пробирает до костей... Вполне естественно искать... э-э-э... источник тепла.

— Я прикончу тебя!!!

Прошипел Синь Хуа, наконец вырвав свою руку и с отвращением отряхивая её, будто она была покрыта слизью.

— О, взгляните-ка! — с притворным восхищением воскликнул Гуай Шао. — Вы даже носками успели поменяться!

Действительно, один носок Синь Хуа почему-то оказался надет на ногу Второго Принца. Эшэ Лин издал странный звук, средний между стоном и смехом. Гуан Фэн невозмутимо протянул им по куску рыбы.

— Ешьте. После такого... ммм... напряжённого утра нужно восстановить силы.

Синь Хуа схватил рыбу так, будто это было горло Гуай Шао.

А солнце, между тем, поднимаясь над горизонтом, будто специально светило ярче, чтобы лучше осветить эту позорную сцену.

Синь Хуа, наконец освободившись от одеяла и с отвращением стряхнув с себя последние следы ночного кошмара, уставился на своих «спасителей» горящим взглядом.

— Ладно, — сквозь стиснутые зубы прошипел Синь Хуа. — Кто-нибудь удосужится объяснить, что произошло прошлой ночью? И почему я... — он с отвращением скользнул взглядом по Эшэ, — оказался в столь... унизительном положении?

Он закрыл глаза, взявшись за переносицу. И снова увидел лицо Эшэ в пяти фэнях от своего. Тёплое дыхание на губах и сплетённые пальцы. И главное, что он не оттолкнул его во сне. Его тело приняло эту близость. И сейчас, когда он вспоминал об этом, у него не было сил даже злиться.

Гуай Шао, не в силах сдержать улыбку, отложил в сторону кость от рыбы и жестом пригласил всех собраться у костра.

— О, это была эпическая история! — воскликнул он, размахивая руками как уличный рассказчик. — После того как вы оба благополучно потеряли сознание на мосту...

— Благодаря вашим «спасительным» ударам, — мрачно добавил Эшэ, потирая висок.

— ...мы дотащили вас сюда, — продолжил Гуай Шао. — И тут началось самое занимательное. Едва стемнело, вас обоих начало...

Гуан Фэн, до сих пор молчавший, неожиданно прервал его:

— Трясти. Сильно. Словно в лихорадке.

— Да! — подхватил Гуай Шао. — Мы подумали — отравление, проклятие, или... — он многозначительно поднял бровь, — может, вам просто снились одинаковые кошмары. И тогда вы в полубессознательном состоянии начали искать источник тепла. Друг в друге.

Эшэ Лин побледнел:

— Что?!

— О да! — с неподдельным восторгом воскликнул Гуай Шао. — Сначала ты, — он указал на Эшэ, — прижался к Синь Хуа, как котёнок к матери. А потом наш дорогой Принц... — он сделал драматическую паузу, — ответил тебе взаимностью! И с такой силой, что разнять вас не представлялось возможным.

Синь Хуа выглядел так, будто готов был провалиться сквозь землю. Его лицо побелело. Веко правого глаза задергалось вверх и вниз.

— Это ложь! — вырвалось у него.

— Хотите посмотреть?

Эшэ слушал Гуай Шао и не верил. Не верил, что это было. Что он прижался к Синь Хуа во сне. Что Синь Хуа ответил. Но самое невероятное было, что Синь Хуа не оттолкнул его. Он просто... спал рядом без страха и без ненависти. Эшэ не знал, что с этим делать. Он пообещал себе больше никогда не думать о Принце. И он обязан сдержать своё обещание.

Второй Принц в ужасе отпрянул:

— Ты что, подглядывал?!

— Нет, — невозмутимо ответил Гуан Фэн. — Просто вёл наблюдение за симптомами проклятия.

Гуай Шао, не выдержав, рассмеялся:

— Когда мы попытались вас разделить, Наследный Принц зарычал: «Не трогайте его!» — он передразнил голос принца. — Очень трогательная забота, надо сказать.

Синь Хуа вскочил на ноги:

— ЗАТКНИСЬ! Никто и никогда не услышит об этом! Понятно?!

— Как прикажите, — пожал Гуай Шао плечами. — Хотя...

— ГУАЙ ШАО!

Тем временем Второй Принц сидел, уткнувшись лицом в колени. Казалось, он молится, чтобы земля поглотила его прямо сейчас.

«За что мне всё это?! »

Гуай Шао, видя, что шутка зашла слишком далеко, наконец сжалился:

— Ладно, ладно, никаких записей нет. — Он вздохнул. — Но вы оба попали под действие странного проклятия. И, — он многозначительно посмотрел на их до сих пор покрасневшие лица, — судя по всему, оно ещё не полностью рассеялось.

Синь Хуа и Эшэ переглянулись — и тут же отпрянули друг от друга.

— Что ты хочешь сказать? — с подозрением спросил Синь Хуа.

Гуан Фэн, уже собравший свои вещи, бросил через плечо:

— Лишь то, что теперь вы связаны. Проклятие создало между вами временную нить. — Он сделал паузу. — Так что в ближайшее время... постарайтесь не отдаляться друг от друга больше чем на сотню шагов.

Наступила мёртвая тишина.

— ЧТО?! — воскликнули они в унисон.

Гуай Шао лишь развёл руками:

— Знаете, как в той поговорке... — он бросил на них насмешливый взгляд, — «раз уж на мосту сошлись судьбы, не развязать их узлы»!

Синь Хуа медленно поднял голову.

Их взгляды встретились.

Никто не сказал ни слова.

Эшэ Лин смотрел на Синь Хуа так, будто видел его впервые. Или будто узнавал заново. И не верил тому, что видит. Его лицо было белым, под глазами залегли тени, губы сжаты в тонкую линию.

Синь Хуа смотрел в ответ.

В его голове всё ещё проносились слова моста. «Ты не наследник. Ты не его кровь. Ты подменыш.» Но сейчас, глядя на Эшэ, он вдруг подумал о другом. О том, что мост показал не только ему. О том, что Эшэ видел что-то своё. Что-то, отчего сейчас сидит, вцепившись пальцами в кору дерева, и не может оторвать взгляд.

Гуан Фэн переглянулся с Гуай Шао. Молча. Гуан Фэн дёрнул плечом, будто говоря: «не лезь».

Синь Хуа первым опустил взгляд. Посмотрел на свои руки. На пальцы, всё ещё сжатые в кулаки. На нить — невидимую, но ощутимую, которая тянулась от его груди к Эшэ Лину.

— Нам нужно... — начал было Гуан Фэн.

— Знаю, — перебил Синь Хуа. Голос его был хриплым. — Дайте минуту.

Он думал о том, что ненавидит этого человека.

И о том, что сейчас почему-то не может отвести взгляд. Всё рушилось. И Эшэ Лин не был в этом виноват. Он не искал прикосновений или бесед, но Судьба всё сводила и сводила их вместе. Синь Хуа выдохнул. И, кажется, смирился.

Через двадцать минут они отправились дальше.

___

Тыква-горлянка (хулу)

«пустым, будто звук ветра в тыкве-горлянке»

Хулу (葫芦 húlu) — сосуд из высушенной тыквы-горлянки. Использовался для хранения воды, вина или лекарств. Также имеет даосские коннотации — символ бессмертия, магии и уединения. Звук ветра в пустой хулу — это метафора чего-то пустого, бессмысленного, меланхоличного.

*

Театр куйлэй (куклы)

«словно у деревянной куклы в театре куйлэй»

Куйлэй (傀儡 kuǐlěi) — традиционный китайский кукольный театр. Движения кукол часто выглядят резкими, неестественными и лишёнными собственной воли. Это сравнение идеально передаёт состояние Синь Хуа, которым управляют чужие голоса и ложные воспоминания.

*

Треножник в тысячу цзиней

«Каждое слово было подобно тяжелому треножнику в тысячу цзиней»

Треножник-Дин (鼎 dǐng) — древний бронзовый ритуальный сосуд, символ власти и государства. Цзинь (斤 jīn) — традиционная мера веса (~0.5 кг). «Тысяча цзиней» — идиоматическое выражение, означающее невероятную тяжесть, весомость, неоспоримую значимость. Слова Гуан Фэна были настолько серьёзны и весомы, что их невозможно было игнорировать.

*

«сладкий, как янми, голос»

Янми (饴蜜 yímì) — традиционная китайская рисовая патока или сироп. Она имеет густую, вязкую консистенцию, насыщенный солодовый вкус и аромат.

*

Ли, фэнь, цунь

«на пять ли» — Ли (里 lǐ) — традиционная китайская мера длины, примерно 0.5 км. «Пять ли» — значит, довольно далеко.

«в пяти фэнях» / «остановившись в фэне от горла» — Фэнь (分 fēn) и Цунь (寸 cùn) — очень маленькие традиционные меры длины. 1 цунь ≈ 3.33 см, 1 фэнь = 0.1 цуня (~3.3 мм). Фраза «в пяти фэнях» означает «в паре сантиметров», а «в фэне» — «в миллиметрах», то есть меч был практически у горла.

Яд в золотой пиале. (口蜜腹剑)

— Дворец Герцога Бэй Фэйгэ прямо перед нами. Я уже устал от его ловушек. Надеюсь, их больше не будет.

— Узнаем, когда придëм... — Выдохнул Эшэ Лин.

Синь Хуа так же шёл молча позади всех, вспоминая мост. А если он действительно не сын Князя Пустоши? Но какой тогда смысл? Это явно проделки Бэй Фэйгэ! Хочет запутать разум, чтоб от одной мысли только человек захотел сам умирать. Синь Хуа не мог не быть Наследником Куан Нюэ. В его жилах течёт золотая кровь. И этого достаточно, чтобы быть уверенным в родстве. К тому же его отец признал его сыном. Зачем ему какой-то крестьянин?

Группа замерла на краю стеклянного поля. Солнце только поднялось, ещё невысоко. Свет бил с востока наискосок, окрашивая всю стеклянную равнину в два цвета. Сторона, обращённая к востоку, белела с синевой, как толчёный лёд, а западная всё ещё тонула в серо-фиолетовых тенях. Ветер был лёгким, настолько лёгким, что только и мог поднять стеклянную пыль на тонкий слой.

Она сверкала в воздухе мгновение и опадала обратно. Воздух был холодным — той осенней утренней свежестью, от которой першит в горле, когда вдохнёшь поглубже. Стеклянные осколки лежали по всей земле: крупные торчали вверх, мелкие же стелились, как рыбья чешуя.

— Это... красиво, — невольно вырвалось у Гуай Шао.

Но его улыбка тут же исчезла, когда он заметил, как ближайшие осколки слегка шевельнулись.

— Стекло реагирует на движение. Если наступить... — Заключил Гуан Фэн.

— То оно пронзит насквозь, — закончил за него Гуай Шао.

Эшэ Лин, всё ещё бледный после пережитого, молча снял с пояса один из кинжалов и бросил его на поле. Осколки вздрогнули. Затем взмыли в воздух и измельчили клинок бесследно.

— О! — выдавил Гуай Шао.

— Нужен план, — заключил Гуан Фэн.

— Перелететь — тоже не вариант, — пробормотал Синь Хуа.

Словно стая белых журавлей, потревоженных в час заката, стеклянные осколки взмывали всё выше.

Вскоре вся равнина огласилась странной мелодией, будто тысячи хрустальных колокольчиков, звенящих на ветру.

— Звуковая ловушка? — нахмурился Гуан Фэн.

— Нет, — резко оборвал его Гуай Шао. — Это...

Он не договорил.

Один из осколков взорвался. Звук был негромким, как если бы кто-то очень далеко раздавил пальцами высохшее семя лотоса. Но второй и третий были уже другими. Они взрывались один за другим, всё быстрее, всё плотнее. И в конце концов звуки слились в один сплошной гул. И уже нельзя было разобрать, кто за кем, только чувствовалось, как дрожит земля, как стеклянная пыль взметается вверх, застилая солнце, и небо в одно мгновение темнеет.

Осколки не летели, а бросались, как саранча, чёрной тучей, с пронзительным свистом, с тем высоким звуком, от которого кожа на голове начинает шевелиться. Воздух наполнился стеклянной крошкой, и от каждого вдоха казалось, что во рту течет кровь.

— ЩИТ! — крикнул Гуай Шао, выбрасывая вперёд карту с печатью.

Синий барьер вспыхнул, подобно лепесткам гортензии, распустившимся в одночасье, но трещал под напором. Стекло вгрызалось в магическую защиту, и трещины уже побежали по её поверхности.

— Долго не продержаться!

— Пошли! — Эшэ схватил Синь Хуа за руку и потащил к появившемуся пустому месту без осколков.

— Не трогай меня! — Синь Хуа вырвал свою руку из его ладони.

Гул нарастал.

Эшэ Лин глубоко выдохнул и посмотрел на Синь Хуа:

— Ваше Высочество, единственный способ перейти это место — быть вместе. Моя рука не тронет Вас дальше вашего запястья. Как только мы перейдём на другую сторону, я немедленно отойду на десять шагов.

Синь Хуа молчал несколько ударов сердца, слушая, как звенят осколки, как трещит щит и как Гуай Шао ругается сквозь зубы. Он стоял и смотрел на руку Эшэ — на эти пальцы, которые он помнил сжатыми на своём горле, на своём запястье, на своём теле. Потом перевёл взгляд на бледное, усталое, но спокойное лицо человека, который только что сказал: «отойду на десять шагов».

— Только за рукав, — сказал Синь Хуа. Его лицо чуть смягчилось. — И не выше локтя.

Эшэ Лин коротко кивнул и прыгнул в зазор между осколками. Гуай Шао и Гуан Фэн, не успев за ними, прыгнули в другую образовавшуюся дыру без стекла.

— Осторожно! — Эшэ Лин резко притянул его к себе, едва не сбив с ног, но не коснулся.

Они двигались в странном танце. Три шага вперед, резкий поворот, скользящее движение вбок. Эшэ вел этот танец с невероятной грацией. Его тело изгибалось в точных, выверенных движениях, будто он слышал музыку этого проклятого места.

Синь Хуа следовал за ним, стараясь уловить этот странный ритм. Его шаги сначала были неуверенными, но постепенно начали совпадать с движениями Второго Принца. Он шёл влево, когда тот отшагивал вправо, вперед, когда тот отступал назад. Они двигались как зеркальные отражения, как партнеры в давно отрепетированном танце.

— Влево! — Эшэ резко потянул его за собой. Их тела на мгновение слились в едином движении.

Грудь Синь Хуа на секунду прижалась к спине Эшэ Лина. Он почувствовал тепло его тела. Услышал учащенное дыхание. Осколки просвистели мимо, вонзившись в пустоту, где они только что стояли.

— Вперед!

Они шагнули синхронно. Их движения стали плавнее и увереннее. Эшэ Лин вел этот танец с неожиданной легкостью. Второй Принц не смотрел под ноги. Он смотрел только вперёд — на просветы между осколками, на те крошечные мгновения, когда стекло переставало лететь и воздух становился чистым. Его шаги скользили по стеклянной поверхности, будто он не бежал от смерти, а просто играл с ней. Причём делал это довольно успешно.

— Не сбивайся!

Эшэ Лин резко развернулся. Синь Хуа крутанулся вместе с ним. Их плечи соприкоснулись, взгляд Эшэ скользнул по его лицу. В этих зелёных глазах мелькнуло что-то странное.

В этот момент Синь Хуа неожиданно подумал:

«Он наслаждается?!»

— Ещё немного.

Эшэ Лин потянул его за собой. От неожиданно летевших осколков он потерял равновесие и вцепился в правую руку Второго Принца. На миг его веки распахнулись сильней — и он увидел, как близко лицо Эшэ, как отчётливо видны капли пота на его висках. Но юноша лишь сильней напряг мышцы, чтоб Синь Хуа смог удержаться. И даже не посмотрел на него.

Потом они прыгнули и оказались на твёрдой поверхности. Синь Хуа стоял, чуть нагнувшись вперёд. Лишь через несколько мгновений он осознал, что всё ещё держится за руку Эшэ Лина, но уже двумя руками. Его уши тут же вспыхнули алым. Он попытался что-то сказать, отпрянув:

— Ты...

Он помолчал секунду, подбирая слова:

— Ничего не было. — Лицо Эшэ Лина осталось спокойным и сосредоточенным.

Второй Принц вытер кровь от пореза на щеке. И собирался что-то ответить, что «не стоит беспокоиться » или «никто не видел», но услышал вновь свист.

Стекло внезапно взметнулось. И осколки ринулись на них из-за спины. Эшэ Лин почувствовал опасность раньше, чем увидел. Его тело среагировало молниеносно.

— Вниз! — крикнул он, резко толкая Синь Хуа к земле и закрывая своим телом.

Они упали на землю. Локти и колени упёрлись в землю, спина выгнулась мостом, принимая на себя все летящие осколки. Эшэ Лин не коснулся Принца ни одним пальцем. Но его тень упала на него, накрыла целиком. Синь Хуа упал и почувствовал, как его голова начинает кружиться — то ли от близости смерти, то ли от близости этого человека.

Юноша всё ещё находясь на четвереньках, потянул руку за пояс, где покоялась Лэнхэ. Он вытащил её одним движением. Лезвие вспороло воздух, оставляя за собой мерцающий след. Это была техника Поцзе Вэймяо. Осколки, несущиеся к ним, вдруг замерли, зависли в воздухе. Затем устремились в образовавшуюся трещину. Они исчезали в ней с тихим звоном.

Эшэ Лин, вдруг поняв, в каком положении находится, тотчас отпрянул, встав. Потом отвернул голову и протянул, сидящему на земле Принцу руку, сжатую в кулак. Синь Хуа сам не помнил, как взялся за его запястье. Но когда Эшэ повернулся, его глаза расширились:

— Это...

Эшэ медленно вложил Лэнхэ обратно за пояс. Его пальцы слегка дрожали. Использовать эту способность всегда было рискованно.

— Побочный эффект, — скрипнул он зубами. — Теперь пространство здесь нестабильно. Нам нужно уходить. Быстро.

Где-то впереди раздался треск. И воздух опять заколебался.

— Бежим! — Гуай Шао уже тащил Гуан Фэна за собой.

Они так же успешно добрались до земли.

Наконец-то дворец Бэй Фэйгэ оказался прямо перед ними. Эшэ Лин нарисовал печать. Стеклянное облако, повинуясь его воле, с оглушительным звоном вырвалось из пространственной трещины и легло на место, словно ничего и не было.

Осколки больше не летели. Гуай Шао уже смеялся, разряжая обстановку. А Синь Хуа всё ещё смотрел на спину Второго Принца.

— Эшэ, — сказал он так, чтобы никто не подумал, будто это что-то значит. — Твоя спина.

Эшэ Лин не обернулся. Только плечи его чуть напряглись — там, где ткань прилипла к коже.

— Пустяки, — бросил он через плечо. — Не впервой.

Гуай Шао, услышав о ранах, тут же подбежал, схватив Эшэ за одежду.

— Ты ранен? Ваше Высочество, дайте я посмотрю, это же надо обработать, а то воспалится...

Он не договорил.

Эшэ Лин развернулся так резко, что Гуай Шао отшатнулся. Его лицо, ещё минуту назад спокойное, теперь было перекошено:

— Я сказал, пустяки! — голос его был низким, хриплым, почти неузнаваемым. — Не трогай.

Гуай Шао замер с протянутой рукой. Даже Гуан Фэн, стоявший в стороне, напрягся.

А потом Эшэ шумно, тяжело выдохнул и отвернулся. Плечи его опустились.

— Со мной всё хорошо, — сказал он уже тише, почти спокойно. — Просто... не сейчас.

— Обработаешь во дворце. — Он повернулся к Эшэ Лину лицом. И добавил — так, что никто не посмел бы возразить: — Это не обсуждается.

Он не ответил. Эшэ Лин стоял неподвижно. В его сознании этот разговор закончился. Его внутренний слух уловил не последние слова приказа, а скрип двери из чёрного дерева в ту давнюю ночь.

___

Леденящий лунный свет едва пробивался сквозь запылённую оконницу, не в силах рассечь густую тьму. В этом мраке, на краю широкой кровати, застыло худое тело мальчика двенадцати лет. Он вжался в холодный угол, словно пытаясь слиться с тенями. Стать частью безмолвного ужаса, нависшего над покоями. В его тонких, белых от напряжения пальцах сжимался единственный источник призрачного утешения — короткий кинжал-бишоу. Холодное лезвие отливало в полумраке синевой закалённой стали, как вода в ночном пруду.

Воздух в комнате был тяжёл и неподвижен. Пропитан запахами старого дерева, пыли и чего-то едва уловимого. Внезапно, без единого скрипа, тяжёлая дверь из чёрного дерева отворилась. Не было слышно ни шагов, ни дыхания. Лишь волна пронизывающего холода вкатилась в помещение, заставив холод пробежать по коже мальчика. Он не поднял глаз. Не дрогнул. Но всё его существо, каждая частица его юной души, уже знали, кто предстал перед ним. Это знание прожигало изнутри ледяным огнём.

Когда он резко вскинул голову, его взгляд столкнулся с высоким силуэтом. То был мужчина, облачённый в роскошные, вышитые узорами тёмные ханьфу, складки которых поглощали даже этот скудный свет. Его лицо, бледное и прекрасное, словно выточенное из белого нефрита, хранило невозмутимое, почти отрешённое спокойствие.

Что-то в глубине его существа заставило руку рвануться вперёд. Сверкнув в воздухе тусклой молнией, лезвие описало короткую, смертоносную дугу. Мужчина не уклонился, не отступил. Он лишь позволил острию коснуться своей щеки. На идеальной коже проступила тонкая алая черта, подобная трещинке на фарфоровой кукле. Из рассечённой плоти медленно, словно смола с древнего кедра, выступила капля золотой крови. От неё исходил тот самый сладковатый, тлетворный запах, что витал в воздухе.

Мужчина отпрянул на шаг от внезапности, от грубости вторжения в его вечный покой. Он медленно, с изящной отстранённостью, поднёс длинные, тонкие пальцы к щеке, коснулся влаги. Золотая кровь перепрыгнула на его подушечки, свернулась в круглую бусину, прокрутилась в лунном свете и упала. Звук был тихим, тише вздоха. Капля ушла в щель между камнями, исчезла. Мужчина не посмотрел на неё. Он смотрел только на мальчика — на его дрожащие руки, на побелевшие губы, на тот огонь в глазах, который никак не хотел гаснуть.

Мужчина улыбнулся...

__

Синь Хуа стоял и ждал ответа:

«Он опять меня не слышит? Его непослушание раздражает. Этот человек стоит передо мной, смотрит сквозь меня.»

— Эшэ?

Синь Хуа цокнул языком:

«Я сказал «обработаешь раны». Разве это приказ, чтобы отдавать жизнь? Или он думает, что я сейчас... что?»

Синь Хуа сделал полшага вперёд. Остановился. Рука его дрогнула — то ли хотел коснуться, то ли просто не знала, куда деться. Он сжал пальцы в кулак и опустил.

Эшэ Лин схватился за глаза пальцами и покачал головой. Его дыхание чуть сбилось.

— Эшэ? — Тихо окликнул Гуан Фэн.

Он посмотрел на свою ладонь. Клинка в нём не было. Он едва заметно сглотнул.

— Ничего. — Второй Принц тяжело выдохнул, покачав головой. — Всё хорошо.

Двери дворца Маоши распахнулись медленно. Тяжёлый аромат пачули ударил в нос. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь далёким эхом шагов, будто кто-то шёл по ним навстречу.

— Раз нас никто не удостоил встречи, войдём сами.

— Держитесь вместе. — Эшэ Лин бросил взгляд на остальных. — Не отходите.

Синь Хуа шёл первым, не сбавляя шага. Его плащ мягко стелился по каменным плитам. Эшэ Лин держался чуть позади и слева. Гуай Шао и Гуан Фэн замыкали шествие, оглядываясь по сторонам с настороженным спокойствием.

Из глубины зала вышел демон. Его движения были плавны, почтительны, без тени той ловушки, что поджидала их за воротами. Он склонился низко, коснувшись пальцами пола.

— Ваше Высочество, — голос его лился ровно, без заискивания. — Дворец Князя Бэй Фэйгэ принимает вас. Мой господин сожалеет, что не может встретить лично: он находится на совете Князя Пустоши.

Синь Хуа почувствовал, как у него похолодели пальцы. Он не подал виду.

— Отец... собрал совет?

— Да, Ваше Высочество. — Демон выпрямился, но взгляд по-прежнему держал долу. — Мой господин велел передать, что примет вас с радостью, как только вернётся. На сегодня он просит вас почтить гостевые покои.

— Совет проходит без прямого наследника?

Демон замер на мгновение, затем поклонился ещё ниже:

— Ваш отец сам устанавливает порядок совета. Никто из смертных не смеет его оспаривать. Пока могу вас пригласить переночевать в гостевых покоях.

— Гостевые покои? — Гуай Шао скрестил руки. — После столь... радушного приёма?

Эшэ Лин сузил глаза:

— Ты говоришь так, будто это оправдывает ловушку, в которую мы едва не угодили.

— Дворец Маоши — не просто стены и двери. Он... проверяет гостей.

Гуан Фэн резко шагнул вперёд:

— Нас проверяли?

— Всех проверяют. — Старик Пэй Су развёл худыми руками. — Даже тех, кто приходит по зову хозяина.

Синь Хуа почувствовал, как в висках застучало.

— Мы почтим Герцога Бэй Фэйгэ своим ожиданием. Распорядитесь о покоях

— Хорошо. — Поклонился тот. — Слуги, приготовьте этим господам четыре комнаты.

— Трех достаточно! — Резко вклинился Эшэ Лин.

На него уставились все трое. Эшэ Лин лишь презрительно поджал губы, демонстрируя, что вопрос не стоит обсуждения.

— Тогда ограничимся двумя. — С насмешливым поклоном вставил Гуай Шао, изобразив двумя пальцами изящный жест.

Демон замер. Его узкие зрачки-щёлки расширились на мгновение, словно бумажные фонарики, в которые резко ворвался ветер. Пальцы застыли в воздухе.

— Три?.. Две?.. — его голос дрогнул.

Гуай Шао невозмутимо подмигнул и бесстыдно улыбнулся. Его пальцы всё ещё держали насмешливую двойку. Синь Хуа почувствовал, как жар поднимается к ушам.

— Вы оба... — начал он.

Эшэ Лин позвал Синь Хуа в сторону. Принц согласился это сделать. Он подошёл и заметил, что тот стоит, не приближаясь. Поэтому он сам подошёл на расстояние двух шагов.

Второй Принц покосился в сторону того демона и наклонился к Синь Хуа:

— Мы не знаем, что скрыто в комнатах этого дворца. Ваше Высочество, надёжней будет держаться вместе. Возьмите Гуан Фэна к себе в покои. Я останусь с Гуай Шао.

— Вздор. — Синь Хуа посмотрел на него так, будто тот прямо ему сказал, что Наследник престола его боится.

Эшэ не ответил. Лишь склонил голову.

Они вернулись.

— Господа... простите мою глупость... но в каждой комнате лишь одно ложе...

Гуан Фэн издал приглушённый звук.

— О, не смущайтесь, — Гуай Шао грациозно развёл руками, будто разматывая невидимый шёлковый шнурок. — Мы не займём много места, словно три иероглифа на рисовом зёрнышке.

Тень за спиной демона вдруг закашляла. Точнее, издала звук, напоминающий падение сушёного скорпиона в медную чашу для гаданий.

— Две комнаты, — твёрдо повторил Синь Хуа.

Демон вздохнул. Воздух вышел из его груди с лёгким свистом.

— Как пожелаете, — он поклонился. — Только... пожалуйста, не приводите дворец в ещё большее смятение. Стены здесь впечатлительные. Они до сих пор не оправились от визита Лорда Западных Болот и его... необычных спутников.

Гуай Шао приложил руку к груди с таким видом, будто принимал императорский указ о помиловании:

— Мы — сама скромность. Как нефритовые статуэтки в покоях императрицы.

Когда он говорил это, его руки были сложены перед грудью, талия чуть согнута, подбородок втянут, но глаза смотрели исподлобья, а на губах застыла полуулыбка — полунасмешливая, полуискренняя. Поза была почтительной, а лицо нет, как у озорного мальчишки, который стащил подношение с алтаря и теперь, прежде чем его поймают, изображает из себя самого набожного. Даже Синь Хуа, который видел его уловки не раз, на мгновение засомневался. То ли он издевается, то ли и правда решил вести себя прилично.

— Твоя забота трогательна, — Синь Хуа даже не посмотрел на демона. Разглядывал свои пальцы, будто нашёл на них что-то интересное. — Но я бы советовал тебе направить её на сохранность собственной шеи. А не на то, как мы войдём в твой дворец.

Демон сглотнул. Кланяться больше не стал — просто развернулся и пошёл, забыв о всяком этикете.

— Да, конечно. Следуйте за мной.

Старик Пэй Су повёл их по длинному коридору, стены которого были покрыты резными панелями с изображениями божественных животных.

Гуай Шао шёл впереди. Его шаги были лёгкими, словно он скользил воздушной поступью по воде.

— Если я дотронусь до этой резьбы, она оживёт?

— Не надо проверять, — резко сказал Эшэ Лин, но было уже поздно.

Демон резко обернулся:

— Не прикасайтесь к стенам!

Предупреждение прозвучало слишком поздно. Феникс на панели расправил крылья. Внезапно стена перед ними раздвинулась, открывая проход в узкий коридор, которого ещё мгновение назад не было. Оттуда потянуло холодом и запахом старой бумаги:

— О-о-о, — протянул Гуай Шао, заинтересованно приподняв бровь.

Синь Хуа вздохнул и посмотрел в тёмный проход.

— Нам туда?

Демон стоял неподвижно, не зная, что сказать и как загладить всё это.

— Это... не та дорога, по которой я вёл.

— Очевидно, — сухо сказал Эшэ Лин.

— Но раз уж проход открылся... — Гуай Шао уже сделал шаг вперёд.

— Господа! — Демон резко шагнул, перекрывая ему путь. — Это не гостевые покои. Это... архив.

— Архив? — Синь Хуа насторожился.

— Да. Место, где хранятся старые договоры, забытые клятвы и... — он запнулся, — ...вещи, которые лучше не тревожить.

— Например? — Гуан Фэн скрестил руки.

Демон молчал. — Что-то, что вы скрываете от императорского двора?

— Например, следуйте за мной к вашим покоям...

Демон резко развернулся. Его шёлковые одежды зашуршали. Он зашагал прочь от таинственного прохода.

Группа последовала за ним по извилистому коридору.

Они прошли мимо очередной колонны, и из-за неё высунулась голова в высокой шапке.

«...те самые?»

«А кто ещё. Ты видел их одежды?»

«Говорят, они убили двадцать пять стражей...»

«Тише! Услышит!»

Гуан Фэн бросил быстрый взгляд в ту сторону, откуда доносились голоса. Шёпот оборвался. Эшэ Лин не оборачивался, будто он не слышал ничего. Или делал вид, что не слышит.

— Ваши покои, — демон отступил в сторону. Его пальцы сложились в жест, напоминающий защитную печать.

Двери обоих комнат распахнулись беззвучно.

Помещение было просторным, но странно пустым. Ощущение, будто здесь давно никто не жил.

Стены были покрыты серым шёлком с вытканными серебряными иероглифами.

Пол — отполированный тёмный камень, такой гладкий, что в нём отражались искажённые силуэты. Кровати были низкие, широкие, без ножек. Подушки из плотного шёлка, набитого ароматными травами. Ширмы в углу — тончайшая пергаментная бумага с силуэтами чёрных кривых деревьев. Стол для чая — круглый, из тёмного бамбука. На нём уже стоит фарфоровый сервиз, но чашки были пусты.

Эшэ Лин остановился напротив одной из комнат:

— Ваше Высочество, возьмите Гуан Фэна к себе. Я останусь с Гуай Шао.

— Не говори мне, что делать. Я сам решу, с кем оставаться.

— Ваше Высочество, так будет безопаснее. — Попытался объяснить Эшэ.

— Безопаснее? — Синь Хуа усмехнулся. — Ты думаешь, я боюсь остаться с тобой? Это не обсуждается, — отрезал Синь Хуа. И добавил тише, только для Эшэ: — Раны обработаешь при мне.

«Он придумал, как унизить меня наедине?»

Эшэ Лин посмотрел на Гуан Фэна и шагнул через порог комнаты. Синь Хуа зашёл за ним. Гуай Шао отбросил всякие церемонии и развалился на кровати, закинув руки за голову:

— Уютно, — голос его звучал сладко, но пальцы с отвращением отдернулись от ледяного нефрита. — Прямо как в гробнице почтенного предка. Не хватает только погребальной свиты.

— Посмотри на другую сторону дворца. Там одна вода, а при подходе стеклянное озеро. Конечно, здесь будет холодно. Скорее всего под стеклом тоже вода. Возможно, замёрзшая. — Пояснил Гуан Фэн.

— Да, а раньше здесь были степи. Они мне бы точно понравились больше.

— Сейчас принесут ужин. Хватит пялиться в окно. — С раздражением сказал Гуан Фэн.

Эшэ Лин подошёл к тому, что выглядело как окно.

— Здесь нет выхода, — прошептал он.

Пэй Су, принёсший еду, неожиданно вступил в диалог:

— Дворец сам решит, когда вы будете достойны его покинуть.

Синь Хуа провёл рукой по стене. Шёлк под пальцами оказался влажным.

— А если мы решим уйти?

— Тогда дворец проверит вас снова.

Он поставил еду на стол. Дверь закрылась без звука.

Синь Хуа скрестил руки:

— Так. Мы в ловушке?

— Какая нетерпимость! — Гуай Шао лениво потянулся. — Нас просто... попросили задержаться. Со всем возможным почтением.

— А архив? — Синь Хуа бросил взгляд на стену, будто надеясь, что за ней скрывается тот самый проход.

— Архив... — Гуан Фэн прищурился. — Там, возможно, что-то ценное или запретное.

Ветра не было, но ширма вдруг дрогнула.

Гуай Шао сел. В его глазах вспыхнул знакомый огонёк азарта:

— Итак, кто из нас первый удостоится чести нарушить все правила этого гостеприимного дома?

— Гуай Шао, заткнись.

Гуан Фэн провёл рукой по лицу, и по его позе была видна смертельная усталость:

— Наши силы на исходе, а ци искажена. Сначала нужно отдохнуть.

— Его слова разумны. — Эшэ Лин кивнул, опустив глаза.

— Гуай Шао, ты измял простынь Принца. Твоя беспечность... — Вспылил Гуан Фэн.

Синь Хуа остановил его жестом.

— Гуан Фэн, не нужно. Мы займём соседнюю комнату.

Гуан Фэн посмотрел на Гуай Шао, потом на Синь Хуа. Его лицо покраснело от стыда за этого человека.

— Прошу простить за неудобства.

— Распорядись, чтобы нам принесли еду и бинты с мазями.

— Да.

Даже мои слëзы стали твоим трофеем. (我的泪水竟也成了你的奖杯)

В комнате было темно, только лунный свет за окном да масляная лампа на столе. Фитиль горел слишком долго, пламя прыгало без сил, тени вытягивались то длиннее, то короче. В воздухе пахло корицей и сушёными хризантемами.

Пальцы Принца медленно скользили вниз, расплетая волосы, собранные в хвост. Движение привычное, но сегодня в нём читалась тревожная неуверенность, будто каждое прикосновение было попыткой удержать воду бамбуковым ситом. Эшэ Лин замер у кровати. Его пальцы впились в изголовье.

«Если я сейчас развернусь и уйду, — подумал он, — то никогда не вернусь. Никогда не посмотрю ему в глаза. Никогда не узнаю, боится он меня или уже нет.»

Он едва заметно наклонил голову в сторону Синь Хуа:

— К чему внезапная забота?

Спросил Эшэ Лин. Его взгляд скользил по комнате. Голос Второго Принца был обманчиво спокоен, но внутри всё кричало и рвалось на части.

— На этой кровати сплю я. А ты где собрался ночевать?

Синь Хуа откинул край шёлкового одеяла, усевшись поудобнее. Ткань заструилась волнами. Он не хотел, чтобы Эшэ ушёл. Он хотел, чтобы тот остался, но он не мог сказать это прямо. Потому что если сказать прямо — значит, простить. А он не простил. Не мог. Не имел права. Но и выгнать тоже не мог. Потому что тогда пришлось бы признать, что он всё ещё боится. Боится остаться один. Боится, что без Эшэ он рассыплется. И Синь Хуа ненавидел себя за эту слабость так, как никогда не ненавидел Эшэ — даже в ту ночь, когда тот входил в него без спроса.

Эшэ Лин медленно выдохнул. Это был первый раз, когда Синь Хуа видел его настолько растерянным. Его уши окрасились в лёгкий румянец. Взгляд метался по стенам.

«Он уже давно всё пронюхал. В его глазах светилась тихая усмешка, что...»

Но в действительности там не было усмешки. Там была та же пустота, какая была в глазах Эшэ, когда его тело первый раз взяли без разрешения. И от этой пустоты Эшэ стало страшно. Страшнее, чем от ненависти. Потому что ненависть можно пережить. Её можно заслужить, а пустоту нельзя.

Пустота — это когда ты уже не человек. Ты — вещь. Предмет. Мебель. И Эшэ вдруг понял, что Синь Хуа смотрит на него сейчас так же, как он сам смотрел на Синь Хуа той ночью, как на вещь, которую можно использовать.

— Ты что, замерз? Или... боишься спать один?

— Хватит выдумывать! Я просто...

Синь Хуа приподнял бровь. Его губы искривились в едва уловимой усмешке:

— Просто? Ты мог не соглашаться. Боялся, что я замерзну, когда просил одну комнату? Или... — его голос стал тише, — сам не мог согреться?

Эшэ Лин побелел. Побелел так, что стали видны голубые нити вен на висках. Он хотел что-то сказать, но не смог. Только смотрел на Синь Хуа расширенными глазами, в которых застыл ужас.

— Ты сам пожелал остаться со мной. Что ты хочешь?

Синь Хуа неспешно откинулся на подушки. Его волосы рассыпались по шёлку, как чернильная река на белоснежном свитке.

— Что я хочу? — спросил он с наигранным непониманием, подражая голосу невинных девушек из театральных постановок.

— Для тебя это всего лишь игра?

Он хотел, чтобы Синь Хуа ударил его. Чтобы закричал. Чтобы выгнал. Но только не играл. Не притворялся. Не смотрел на него с этой пустой, холодной усмешкой, от которой хотелось выть.

Принц звонко рассмеялся:

— А ты разве не любишь игры, Эшэ Лин? — Он сделал паузу, играючи. Затем добавил шёпотом. — Или боишься проиграть?

Эшэ Лин отвернулся, тяжело сглотнув.

«Прекрати... »

Синь Хуа ещё улыбался, но улыбка уже не достигала уголков глаз. Она висела на губах, как маска, которую забыли снять после праздника. Эшэ стоял посреди комнаты. Тени от свечей плясали на его лице, выхватывая то скулу, то ямку под глазом, то сжатые в нитку губы. Он не понял, что в нём переменилось. Он всегда говорил и думал ерунду всякий раз, как нервничал и не мог взять себя в руки.

— Раны обработаешь, — голос Синь Хуа переменился. Стал жёстким, плоским, без единой зацепки для игры. Тем самым, каким он говорил у дворца. — При мне.

Эшэ Лин моргнул и вздрогнул.

Это был не страх, а то, от чего пересыхало в горле и немели кончики пальцев. Он ждал подвоха. Он всегда ждал подвоха от Синь Хуа, потому что Принц никогда не делал ничего просто так. За каждым его словом стояла либо насмешка, либо ловушка, либо проверка — на прочность, на глупость, на то, как быстро он сорвётся и покажет своё истиное лицо.

Но сейчас в голосе Синь Хуа неожиданно не было насмешки.

Не было вообще ничего.

— Не хочешь — не надо, — добавил Синь Хуа через несколько ударов сердца. Он не смотрел на Эшэ. Или смотрел, но так, будто видел не его, а что-то за его спиной. — Мне всё равно.

Эшэ Лин узнал эту ложь. Почувствовал кожей, затылком, каждой затёкшей раной на спине. Если бы Синь Хуа было всё равно, он бы не сказал ни слова. Он бы просто лёг спать, отвернулся к стене, и они просуществовали бы рядом друг с другом как два камня на дне одной реки. Но он сказал. Значит, не всё равно.

Эшэ медленно, очень медленно опустился на край кровати. Дерево жалобно скрипнуло под его весом. В это мгновение он успел подумать три вещи: первое — возможно, он садится на эту кровать в последний раз; второе — если встать сейчас, ещё не поздно уйти; третье — он не встанет.

От волнения он перестал понимать, где кончается его тело и начинается воздух вокруг. Где кончается он сам и начинается тот монстр, который живёт в нём. Тот, кто брал силой, не спрашивая, тот, кто не знал слова «нет», тот, кто был уверен, что ему всё можно.

Пальцы легли на пояс. Он сглотнул.

— Не смотри, — выдохнул он почти неслышно. — Отвернись.

Синь Хуа не отвернулся.

Эшэ поднял глаза.

— Отвернись, — повторил он твёрже.

Синь Хуа моргнул. Медленно, будто сквозь воду, перевёл взгляд на лунный свет, разлитый по полу.

— Я не смотрю.

Эшэ выдохнул, не поняв, что задерживал дыхание до этого.

Его пальцы замерли на поясе так надолго, что фитиль успел выбросить ещё один цветок пламени. Икры брызнули на стол и тут же погасли. Не то чтобы он не мог развязать — нет, он забыл, как это делается. Те самые пальцы, которые на полях сражений, за пиршественными столами и в бесчисленные мгновения притворного спокойствия никогда не подводили его, теперь налились свинцовой тяжестью и отказывались слушаться.

Когда пояс наконец соскользнул, золотистый шёлк не опустился на пол лёгким движением. Он рухнул всей своей тяжестью, вышитые золотыми нитями узоры придали ткани жесткости. Звук получился глухим, будто что-то рухнуло внутри. Потом оголились плечи — сперва одно, затем другое, — и, когда ткань, стягиваемая вниз, задела свежие раны, он не издал ни звука, только мышцы спины сжались, а лопатки выступили резко, как крылья — крылья, которые когда-то сломали, а потом они срослись криво.

Воздух коснулся ран. Эшэ зашипел сквозь зубы, но не издал ни звука. Он привык терпеть. Он всегда терпел. Молчание было единственной роскошью, которую он мог себе позволить в те годы, когда его учили, что крики — это слабость, а слабость — это смерть.

Синь Хуа повернулся и замер.

Потому что спина Второго Принца была не просто изранена. Она была исписана болью. Свежие порезы от стёкол кое-где ещё сочились, где-то была присохшая к краям рваной кожи. Но не они заставили Синь Хуа забыть, как дышать.

Старые шрамы тянулись от лопаток до поясницы. Эшэ не мог собрать волосы в хвост одной рукой, потому что его учили не драться — его учили подставлять спину под удары много лет раз за разом. Кто-то бил плёткой, кто-то — палкой, кто-то — просто кулаком, но каждый раз оставляя след. И каждый след врастал в кожу, становился частью тела, частью того, кем Эшэ Лин стал.

Один шрам ложился поверх другого, один разрывал то, что едва срослось, — как два враждующих клана, которые дерутся годами, и никто не хочет останавливаться. И в конце концов от места драки не остаётся ничего, даже не понять, каким оно было до того, как в него вцепились зубами. Самое страшное было даже не в том, насколько глубоки или длинны эти рубцы. Самое страшное, что в некоторых местах уже не осталось здоровой кожи. Не потому, что раны были слишком тяжёлыми, а потому, что их было слишком много и слишком долго. И тело само сдалось, перестало пытаться зажить по-настоящему, а просто кое-как держалось, полуживое-полумёртвое, как дверь, которую пинали столько лет, что косяк перекосился, доски треснули, но она всё ещё висит на петлях, потому что снять её и выбросить — значит признать, что дома больше нет.

Синь Хуа почувствовал, как к горлу подступила тошнота.

Он видел шрамы. Он видел раны. Он видел чужую боль, застывшую в рубцах. И вдруг, впервые за всё время, он понял, почему Эшэ Лин всегда держится так, будто ждёт удара. Потому что его действительно били. Всегда. С самого детства.

— Откуда это?

Эшэ перестал дышать на несколько секунд.

Потом тихо сказал:

— Синь Хуа.

Принц замер. Эшэ почти никогда не называл его по имени.

— Я готов раздеться перед тобой. — Голос его дрожал, но всё ещё был твёрдым. — Я готов позволить тебе касаться моих ран. Но я не готов говорить о прошлом. Не сейчас. Может быть, никогда.

Синь Хуа молчал.

— Если этого достаточно, чтобы ты выгнал меня — выгоняй. — Второй Принц говорил в стену, не оборачиваясь. — Но не заставляй меня рассказывать. Пожалуйста.

— Я... не выгоню тебя, — сказал Синь Хуа, подбирая слова. — И не заставляю. Просто... Просто хотел знать.

Он ждал, что Принц сейчас рассмеётся, скажет что-то едкое, заставит его уйти самому — или уйдёт первым, хлопнув дверью. Но Синь Хуа сказал это.

Эшэ не выдержал. Ему нужно было чем-то занять руки, чем-то прикрыть эту звенящую пустоту между ними, чем-то доказать себе, что он ещё жив и способен двигаться.

Он потянулся к баночке с мазью.

Столик стоял у резного изголовья. Баночка была маленькой, глиняной, с зелёной крышкой, которую вечно заедало. Эшэ взял её, повертел в пальцах, чувствуя прохладу обожжённой глины. Потом начал открывать — крышка не поддавалась, пальцы скользили. И он всё сильнее сжимал, всё злее крутил, будто от этого зависело сейчас всё на свете.

— Дай сюда, — сказал Синь Хуа.

Эшэ не успел ответить. Баночка перекочевала в чужие руки. Крышка поддалась сразу.

— Я сам, — выдохнул Эшэ. Голос сел, прозвучал хрипло, почти умоляюще. — Дай. Я сам обработаю.

Синь Хуа не отдал.

Он стоял рядом, держа баночку в одной руке, и смотрел на Эшэ сверху вниз. Взгляд его был странным: не насмешливым, не требовательным, а просто внимательным.

— Ты не дотянешься, — сказал он наконец. — Раны на спине. Сам не обработаешь.

— Дотянусь, — огрызнулся Эшэ, но сам не поверил своим словам.

Он знал, что не дотянется. Знал, что каждое движение будет причинять боль, что мазь ляжет неровно, что он только размажет кровь по здоровой коже и сделает хуже. Но лучше уж так, чем... позволить Синь Хуа коснуться его. Чем снова почувствовать чужие пальцы на своей спине.

Эшэ сглотнул.

— Отвернись, — сказал он. — Я сам. Просто... отвернись.

Но Синь Хуа не отвернулся.

— Буду касаться, — предупредил он. — Терпи.

Эшэ приоткрыл рот. На его лице будто показалась боль. Терять больше было нечего.

Пальцы Синь Хуа легли на плечо — на здоровую кожу, выше первой раны. Эшэ неосознанно вздрогнул.

«Терпи. Всего несколько минут.»

Всё тело его напряглось, но он не отстранился. Он замер так, будто от его неподвижности зависела жизнь.

Синь Хуа провёл пальцем вниз, по краю раны. Мазь легла на воспалённую кожу. Эшэ выдохнул сквозь зубы, закрыв глаза. Потом несколько раз быстро вздохнул.

— Тише, — сказал Синь Хуа. И сам не узнал свой голос — мягкий, почти ласковый, каким он никогда не говорил. — Почти готово.

Он медленно и аккуратно обрабатывал рану за раной.

«Он в моей власти. Полностью. Я могу сделать с ним сейчас что угодно. И он не пошевелится. Не потому что не может. Потому что не позволит себе.»

Он чувствует иронию. Месяц назад он мечтал о власти над Эшэ. О том, чтобы тот страдал. Чтобы понял, каково это — быть беспомощным.

А теперь у него есть эта власть. И она не приносит ничего, кроме тошноты.

Пальцы дрожали. Он не мог это контролировать, не мог заставить их слушаться. Каждый раз, когда они касались нового пореза, он чувствовал, как вздрагивает Эшэ, как напрягаются его мышцы, как сбивается дыхание.

Мазь была холодной, а кожа под ней — горячей, и от этой разницы у него по рукам бежали мурашки, но он не мог остановиться, не мог оторвать пальцы от этих рваных краёв, потому что если остановится — значит, признает, что происходит что-то такое, для чего у него просто нет слов.

В комнате было тихо. Так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль в масляной лампе. Эшэ сидел, держась правой ладонью за запястье левой. Руки были прижаты к телу, будто он пытался удержать себя от распада.

Теперь, глядя на эту сжатую фигуру, на эти руки, которые обхватывают себя, будто некому больше обнять, Синь Хуа чувствовал почему-то несвойственный ему стыд. Он не знал, откуда взялось это липкое, неудобное, чувство заставляющее отводить взгляд и тут же возвращать его обратно. Стыдно было не за себя. За то, что он видит это. За то, что Эшэ позволяет себя видеть. За то, что между ними есть такая тишина, в которой не спрятаться ни за насмешку, ни за злость.

Синь Хуа поставил баночку с мазью на столик. Пальцы его были липкими от травяной горечи, и он неосознанно вытер их о край одежды — не своей, Эшэ, потому что своя была чистой, а чужая боль почему-то не должна была пачкать руки принца. Или потому, что он хотел оставить что-то от этого момента на себе. Он не знал. Он вообще перестал понимать, что делает.

— Повернись, — сказал он вдруг.

Эшэ не пошевелился.

— Повернись ко мне, — повторил Синь Хуа твёрже.

Эшэ медленно, очень медленно, будто каждое движение давалось ему через силу, повернулся. Сначала плечи, потом грудь, потом лицо. Это было то самое, которое Синь Хуа видел каждый день, но сейчас оно казалось другим. Не потому, что изменилось, а потому, что он смотрел на него иначе.

Серебристый лунный свет падал из окна. Он ложился на лицо Второго Принца, выхватывая высокие скулы, тонкую линию носа, губы — чуть приоткрытые, будто он забыл, как дышать. Глаза Эшэ были закрыты. Длинные, светлые ресницы отбрасывали лёгкие тени на щёки. И эти тени дрожали вместе с его дыханием. Он был красивым. Синь Хуа знал это и раньше. Знал, но никогда не позволял себе думать об этом всерьёз. Красота врага — оружие. Красота того, кто тебя унизил, — насмешка. Но сейчас, в этом полумраке, при свете одной масляной лампы, Эшэ не был ни врагом, ни победителем. Он был просто уставшим, израненный, сидящим на краю кровати с закрытыми глазами и дрожащими руками, человеком.

Синь Хуа смотрел на его лицо. На шею — тонкую, с бьющейся жилкой. На ключицы — острые, выступающие, как у того, кто давно не ест досыта. И вдруг заметил.

На ключице, там, где кожа натягивалась над костью, был шрам. Не такой, как на спине — не рубленый, не рваный.

На всём теле Эшэ — на груди, на животе, на руках — не было других шрамов. Только один этот. Словно кто-то, кто бил его годами, почему-то щадил лицо и грудь. Или не щадил, а берег для чего-то другого. Синь Хуа не знал. Но этот шрам на ключице вдруг показался ему страшнее всех рубцов на спине.

Он был у самого края ворота, на самом видном месте, но именно поэтому он никогда его не замечал. Или не хотел замечать, кто теперь разберёт. Может быть, дело было в свете. Лампа почти погасла. Пламя съёжилось до ноготка. И свет падал снизу, вытягивая все тени так, что каждая впадина становилась глубже, а каждый выступ — острее. Неглубокая ложбинка над ключицей вдруг показалась раной от меча, а шрам, перечёркивающий её поперёк, лежал белый, с синеватым отливом, как замёрзшая на морозе сороконожка.

Он не помнил, когда протянул руку. Может быть, пальцы двинулись раньше, чем он понял. Когда подушечка пальца коснулась той кожи, он ожидал холода, но этот оказался горячим, обжигающе горячим, словно его нанесли только что, словно под этой тонкой белесой полоской всё ещё тлел огонь, который никогда не гас.

— Откуда это? — спросил Синь Хуа.

Голос его был тихим. Почему-то он опять спрашивал. Опять лез туда, куда его не звали. Опять не мог остановиться. Он знал, что не должен спрашивать. Знал, что Эшэ не ответит. Но пальцы уже касались чужого шрама.

Эшэ распахнул глаза, сдержав желание схватить Синь Хуа за руку.

В них была паника.

Не та холодная, собранная паника, которую Синь Хуа видел у него во время издевательст, а другая. Эшэ дёрнулся назад, но Синь Хуа не убрал руку. Только посмотрел на него, нахмурив брови.

— Не трогай, — выдохнул Эшэ. Голос его сорвался, стал высоким, почти детским. — Убери!

— Хорошо, — сказал он. — Не буду.

Эшэ всё ещё дрожал. Всё ещё сжимал одной рукой запястье другой. Всё ещё смотрел на Синь Хуа широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас.

Синь Хуа почувствовал, как у него сжалось сердце.

Он не знал, что делать. Он никогда не утешал. Никогда не жалел. Никогда не был тем, кто говорит правильные слова в правильный момент. Но сейчас, глядя на Эшэ, он вдруг понял, что должен что-то сказать. Что-то, что вернёт их обоих обратно. Что-то, что сделает этот момент менее опасным.

— Я закончил, — сказал он. Голос его прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Можешь одеваться.

Эшэ несколько раз моргнул. Паника в его глазах начала медленно отступать, сменяясь непониманием.

— Что?

— Раны. Я обработал всё, что мог. — Синь Хуа отвернулся, взял баночку с мазью, покрутил её в пальцах, делая вид, что рассматривает. — Остальное заживёт само, если будешь беречься.

Он почувствовал на себе вопросительный взгляд Эшэ. Всё, что он сделал сегодня вечером, было неправильным. Но он не мог остановиться. И не мог объяснить почему.

— Мы же братья. Я должен был помочь. — Он попытался выкрутиться из неловкого момента.

— Братья? — голос его был тихим. Таким тихим, что Синь Хуа пришлось наклониться вперёд, чтобы расслышать.

— ...я... — начал Синь Хуа, но не закончил.

Потому что Эшэ резко встал, отчего Синь Хуа передернуло. Потом он схватил одежду, начал натягивать, однако руки не слушались, пальцы путались в рукавах, ткань цеплялась за раны, и от каждого неловкого движения он шипел, но не останавливался.

— Что ты делаешь...?

— Не надо, — голос Эшэ сорвался. Стал хриплым и ломким. — Не надо, я понял. Я всё понял.

— Что ты понял? — Синь Хуа встал следом, протянул руку, чтобы коснуться его плеча, остановить.

— Не трогай! — Эшэ отшатнулся. — Не трогай меня. Ты сказал. Я услышал.

Он криво, наполовину, не завязывая пояса, накинул верхний слой ханьфу. Развернулся.

— Эшэ, стой...

Дверь закрылась. Лампа ещё горела, но свет становился всё темнее. Масло почти выгорело. Слуги закрыли окна неплотно, поэтому ветер задувал в щель, пламя качнулось и выпрямилось. В комнате остался один человек.

Он стоял, сжимая в руке пустую баночку из-под мази, и смотрел на дверь, за которой только что исчез Эшэ Лин. В комнате пахло кровью, горькими травами и тем, что не имело запаха, но от чего щипало в носу и тяжелело в груди.

«Братья, — повторил он про себя. — Я сказал «братья». Что в этом такого?»

Он не понимал.

Лампа погасла. Не сразу — сначала пламя съёжилось до горошины, синеватой, дрожащей, потом фыркнуло — и всё. Дымок тонко потянулся вверх, в лунном свете он был белым и светящимся.

***

Гуай Шао скинул одеяло в сторону, на нём была тонкая хань-и, ворот распахнут, и кожа под ключицами в этом скудном свете белела почти болезненно. Он сам этого не замечал. Он вообще ничего не замечал. Просто лежал, подбрасывал карту, ловил её, снова подбрасывал.

Одеяло сбилось в комок, подушка съехала набок, а поверх неё висела сброшенная верхняя одежда. Окно было приоткрыто наполовину. Ночной ветерок чуть колыхал бамбуковые шторы. И лунный свет сочился сквозь щели, вычерчивая на полу одну за другой тонкие белые полоски.

— Ты собираешься занимать всю кровать? И для этого ты упросил нас поселиться вместе? Чтобы мне негде было спать?

— Вот, смотри, я подвинулся. — Улыбчиво пролепетал Гуай Шао.

Гуан Фэн скрестил руки на груди. Его брови сдвинулись в недовольной складке.

— Ты подвинулся на несколько цуней. Этого недостаточно даже для мыши, не то что для человека.

Гуай Шао вздохнул и перекатился на край кровати, оставив за собой ровно столько места, чтобы Гуан Фэн мог стоять, но не лежать.

— Доволен?

— Нет.

— Тогда спи на полу.

— Это моя комната тоже!

— Хэ, значит, ты хочешь делить её поровну? — Гуай Шао приподнялся на локте. Его глаза блеснули с искоркой насмешки. — Хорошо, давай по справедливости. Вот середина. — Он провёл воображаемую линию пальцем по воздуху. — Всё, что слева — твоё, справа — моё.

Гуан Фэн посмотрел на «его» половину. Гуай Шао уже раскинулся звездой, заняв не только свою часть, но и добрую треть чужой.

— С тобой невозможно иметь дело!

— А ты слишком серьёзен. Расслабься, Шуянь, мы же друзья!

— Мы не друзья. И не называй меня так фамильярно.

— Тогда соседи по несчастью. — Гуай Шао зевнул и потянулся. Потом перевернулся поперёк кровати, заняв ещё больше места.

Гуан Фэн почувствовал, как в висках застучало.

— Убирайся.

Гуай Шао рассмеялся и наконец лёг нормально, оставив хоть какое-то пространство.

— Ладно, ладно. В конце концов, мы оба мужчины, а не звери. Можем и поделить ложе по-человечески

Гуан Фэн не ответил. Он снял верхнюю одежду. Бросил её на стул и лёг, стараясь держаться как можно дальше от Гуай Шао.

Сначала было тихо, потом раздался шорох:

— Хэй, Фэн-эр.

— Что.

— Ты храпишь?

— Что?

— Не хочу, чтобы мне ночью казалось, будто рядом спит разъярённый бык.

Гуан Фэн стиснул зубы.

— Если ты не замолчишь, я сделаю так, что ты никогда больше не заговоришь!

Гуай Шао захихикал, но наконец умолк и уснул.

Цикады за окном уже замолчали. Только изредка доносилось ленивое кваканье лягушки где-то вдалеке. Ветер задувал в комнату, и бумажные страницы на столе тихо шуршали. Одеяло было ватным, много раз стиранным, мягким, оно лежало на теле невесомо — не холодное, как шёлк, и не жёсткое, как новая ткань.

Гуан Фэн приподнялся на локте. Луна вышла из-за облака и снова спряталась. Свет то становился ярче, то тускнел, будто кто-то ходил перед лампой туда-сюда. Лицо Гуай Шао в этих переливах то проявлялось чётко, то расплывалось: когда чётко — видно было даже маленькую родинку на переносице; когда расплывалось — оставался только белый размытый силуэт, как недописанный портрет, по которому прошлась вода. Дышал он тихо, так тихо, что Гуан Фэну пришлось чуть наклонить голову, чтобы услышать это.

«Проклятье...»

Гуай Шао всегда был для него лишь источником раздражения — болтливым, беспечным, наглым. Но сейчас, когда тот лежал безмятежный, без привычной ухмылки и язвительных комментариев, Гуан Фэн не мог отвести взгляд.

Ресницы Гуай Шао были длинными, почти женственными. Губы чуть розовее, чем обычно, наверное, из-за усталости.

«Он... красивый.»

Мысль прозвучала в голове неожиданно, но Гуан Фэн не стал её гнать. Это был просто факт, как то, что небо синее, а трава зелёная. Гуай Шао красив. И не только внешне. Гуан Фэн почувствовал, как в груди что-то сжимается. Гуай Шао пошевелился во сне. Его рука неловко потянулась в сторону. Пальцы слегка сжали край одеяла. Гуан Фэн затаил дыхание, но тот не проснулся, лишь глубже ушёл в сон.

«Если бы он всегда был таким... тихим...»

Гуан Фэн не понимал, почему смотрит на него так долго. По идее, он должен был злиться. Этот тип занял всю кровать, задвинул его на самый край и ещё посмел сказать, что он храпит, как разъярённый бык. Но сейчас он не злился. Только чувствовал, как у него в груди что-то мягко и медленно сжалось — не больно, но кисло, как будто он съел недозрелую сливу, и терпкая горечь растеклась от корня языка до самого сердца.

Ему захотелось протянуть руку и дотронуться до этих ресниц. Проверить, настоящие ли они, или их кто-то подрисовал тонкой кисточкой. Но он не стал. Боялся, что если дотронется — этот сон рассыплется. Боялся, что Гуай Шао откроет глаза, увидит, как он на него смотрит, и скажет своим противным голосом: «Что, загляделся? Я правда красивый?» — и тогда всё вернётся на круги своя

«Нет.»

Он отвернулся, лёг на спину и уставился в потолок.

«Неисправим...»

Но в этот раз в его мыслях не было злости.

Лишь что-то тёплое и... странно щемящее.

Он закрыл глаза, стараясь уснуть, но образ спящего Гуай Шао не исчезал.

«Завтра он снова будет меня раздражать. И я снова буду злиться.»

И почему-то это его почти... радовало.

***

Синь Хуа сел на кровать — туда, где только что сидел Эшэ. Он коснулся её кончиками пальцев и убрал руку, будто обжёгся.

«Что я сделал не так?»

Он лёг, уставившись в потолок.

Потом закрыл глаза, но уснуть не смог.

Встал и вышел в коридор.

Ноги сами принесли его к комнату Гуан Фэна. Синь Хуа постоял перед дверью, прислушиваясь к тишине за ней. Потом беззвучно толкнул створку.

— Гуан Фэн, — позвал он шёпотом. — Ты спишь?

Гуан Фэн открыл глаза сразу. Приподнялся на локте, щурясь на лунный свет, падающий из окна. Рядом на кровати спал Гуай Шао, разметавшись звездой, и тихо посапывал.

— Ваше Высочество? — голос Гуан Фэна был хриплым со сна, но в нём уже прорезалась привычная настороженность. — Что случилось?

— Эшэ ушёл, — сказал Синь Хуа.

Гуан Фэн замер. Потом медленно сел, свесил ноги с кровати.

— Ушёл? Куда?

— Я не знаю. Я думал, может, к вам... но, видимо, нет.

Гуан Фэн молчал несколько ударов сердца. Потом встал, быстро, без лишних движений накинул одежду. Кивнул на дверь:

— Пройдёмте в ваши покои. Расскажете.

Когда они вошли в комнату, Гуан Фэн первым делом осмотрелся. Кровь на простыне. Баночка с мазью на столике. Одежда Эшэ — та, что он не успел надеть, — валяется на полу.

— Что вы сказали ему? — спросил Гуан Фэн.

— Я обработал его раны, — начал Синь Хуа. Голос его звучал глухо, будто он говорил не с живым человеком, а с собственной совестью. — Он сидел, не двигался. Я закончил. И сказал... я сказал, что мы братья. Что я должен помочь. Чтобы он не отворачивался.

Гуан Фэн закрыл глаза.

— Братья, — повторил он.

— Да. — Синь Хуа почувствовал, как внутри поднимается раздражение — не на Гуан Фэна, на себя. На то, что он не понимал. — Что в этом слове такого? Я хотел сказать, что он не один. Что в его слабости нет ничего такого. Что...

— Что он может на вас положиться, — закончил Гуан Фэн. — Что вы поддержите его. Что он вам не чужой.

— Да.

Гуан Фэн открыл глаза. Посмотрел на Синь Хуа. И в этом взгляде было что-то, чего Принц никогда раньше не видел. Глубокая грусть.

— Ваше Высочество, — сказал он тихо. — Для него это слово... не значит того, что для вас.

Синь Хуа нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

Гуан Фэн помолчал. Прошёл к окну, встал, глядя на лунный двор.

— Я не знаю всего, — начал он осторожно. — Эшэ не из тех, кто рассказывает о себе. Но... вы видели его спину, Ваше Высочество.

Синь Хуа кивнул. Горло сжалось.

— Эти шрамы не с войны, — продолжал Гуан Фэн. — И не от врагов. Их оставили те, кто должен был его защищать. Те, кого называют... семьёй.

Синь Хуа несколько раз моргнул.

— Отец?

Молодой тигр ломает кости, заточённый в золотой клетке. (幼虎断骨，囚于金笼。）

Человек в тёмных одеждах указал пальцем на мальчишку. Девушка, которая привела его сюда, засуетилась, затолкала его вперёд, улыбнувшись.

— Давай-давай. Иди же скорей!

Палец того человека выскользнул из рукава как раз в тот миг, когда свет упал на ноготь. Ноготь был серо-сизым, не того цвета, какой бывает у живых, похожим на нефрит, а который много лет пролежал в земле, потерял влагу и остался только хрупкой скорлупой.

— Мама-мама, я никуда не хочу! Мама! Я не пойду!

Его голос взлетел, как трель сорванной с ветки цикады. Вокруг стоял гул. Это был рой детских голосов. Одни рыдали. Их слёзы падали на землю, словно россыпь речного жемчуга. Другие умоляли, цепляясь за одежду. Третьи застыли, словно статуи. Они уже смирились.

— Замолчи!

Девушка, чьи черты напоминали изломанный клинок, дёрнула его за руку с такой силой, что кости хрустнули. Её лицо исказилось как бумага сгорающая в огне.

— Заткнись!... Весь в своего отца! Бесполезный, неблагодарный щенок! Проваливай, я не хочу тебя видеть!

Мальчик попятился, испугавшись тона, но тут же потянулся ручками вперёд.

— Мама!

Последнее, что он увидел, была Золотая кровь.

Мальчика увели в комнату.

Надзиратель опустился на корточки, приблизив лицо вплотную. Так близко, что Эшэ Лин увидел волоски, торчащие из его ноздрей, и чёрную крошку, застрявшую между зубами. Когда он открыл рот, в лицо ударило чем-то горячим и гнилым, словно кто-то летом открыли бочку с помоями, которая простояла на солнце слишком долго.

— Ну что, маленький ублюдок, отобьём у тебя желание хоть что-то говорить поперёк!

Мальчик не дрогнул. Он смотрел на этого человека — в его маленькие, заплывшие глазки с красными прожилками, как у пьяницы, который уже давно не трезвел. И в голове у него, спокойно и отчётливо, сложилась одна мысль:

«Ударю первым. Пока он не ждёт. Пока он надо мной смеётся и думает, что я боюсь».

Он рванулся всем телом, как пружина, которую сжали слишком сильно и наконец отпустили. Пальцы нащупали на полу палку. Он не помнил, как она оказалась в его руке. Он просто ударил.

Палка вошла в лицо со звуком, похожим на то, как если бы кто-то размозжил мокрую глину о камень. И сразу же кровь брызнула на стену, на пол, на его собственную руку. Надзиратель заорал — не мужским басом, а тонко, визгливо, как свинья, когда её режут.

Тело надзирателя рухнуло на землю. Он не ожидал, что этот худой, измождённый мальчишка окажется не ягненком, а тигром.

Эшэ стоял над ним, сжимая окровавленную палку. Его грудь вздымалась. Впервые за долгое время он почувствовал не страх, не боль, а власть.

Кровь стучала в висках. Эшэ уже поверил, что вырвался, но мир вдруг перевернулся. Чьи-то жилистые руки впились в его плечи и резко дёрнули назад. Он упал на спину, затылок ударился о землю, и в тот же миг кто-то наступил ему на лицо сапогом. Подошва была твёрдой, рифлёной. Она давила его щёку в грязь и втёрла в землю. Он захлебнулся собственной кровью, смешанной со слюной. Мальчик попытался вдохнуть, но не успел. Под ребро прилетел кулак. Потом ещё. Потом нога — в живот, в пах, в спину. Потом его начало бить сразу несколько пар ног.

— Ах ты сучий отродыш! — кто-то прохрипел сверху. Тут же кулак обрушился под ребро. Боль, острая и жгучая, разлилась по всему телу, выжигая воздух из лёгких.

Его скрутили, как тряпичную куклу. Верёвка впивалась в запястья, сдирая кожу. Кто-то методично, с тупой жестокостью, бил ногами в живот, в спину и бёдра.

— Вот так, гаденыш, вот так! Научим тебя уважать старших!

Голоса сливались в не проходящий гул. Боль уже не была острой. Она стала заливающей всё тело. Губы распухли. Один глаз заплыл. Эшэ не кричал. Он стиснул зубы — те, что ещё остались целы, — и молчал

Потом его подняли за волосы, заставив смотреть в лицо надсмотрщику, которого он ударил. Тот, с перекошенным от злобы лицом и окровавленным носом, плюнул ему в лицо.

— Запомни, гнида — здесь ты никто. Ты даже не человек. Ты вещь. И если разобьёшься — нам другую привезут.

Последним, что он увидел перед тем, как тьма накрыла его с головой, был кулак, летящий прямо в лицо.

— Хэй, ты б с ним помягче. Это ценный товар Владыки.

— Отойди. Сам знаю!

Три года его ломали. Били, унижали и методично оскверняли. Но по какой-то насмешке судьбы, в то же время Князь Пустоши приказал обучать его. Искусству счëта, истории, языкам, словно выращивая ядовитый цветок в гнилом болоте.

Эшэ отказывался подчиняться. Однако знания впитывал, как губка из люфы. Они стали его оружием. Его светом в кромешной тьме.

К четырнадцати годам он стал тем, кто мог убить на расстоянии четверти ли, не сделав и шага.

***

— Ты... Как ты?

Голос Ся Иньхуа прозвучал тихо. Эшэ поднял глаза. Человек, стоявший перед ним, был ниже его на полголовы. Серебряные волосы падали на плечи — не той тусклой белизной, какая бывает у стариков, а той, какой луна одалживает свой свет тем, кто соглашается стоять на земле вместо неё. Только потом, спустя годы, Эшэ поймёт: луна всегда забирает свой свет обратно. Это жестокая сделка. Но тогда он ещё не знал.

Глаза его были светло-голубыми, как озеро поздней осенью: сверху прихвачено тонким льдом, но подо льдом вода ещё движется. Эшэ смотрел в эти глаза слишком долго — так долго, что А-Мин отвернулся первым.

Рука А-Мина привычно скользнула в рукав. Подушечки его правых пальцев гладили что-то — осколок разбитой нефритовой подвески, края которого давно сгладились от времени. Единственное, что он унёс из дома. Эшэ видел это много раз, но никогда не спрашивал. К некоторым ранам не стоит прикасаться пальцем.

— Отбросы. Сегодня те опять пришли ко мне со своими...

Он не договорил — в уголке губы лопнула ещё не зажившая корочка, и выступила кровь. Маленькая золотая капля, как зёрнышко жёлтой фасоли.

По двору пронесся ветер — с запахом ржавого железа и гнилого дерева. В эту пору всегда так: когда холодает, у тех людей становится горячей кровь. Эшэ не знал почему. Он знал только, что после первых заморозков кулаков, прилетавших в его тело, становилось ровно вдвое больше.

А-Мин вздохнул. Его брови сдвинулись — чуть-чуть, на самую малость, так, что если не всматриваться, и не заметишь.

— Что поделать. Мы у них, как пойманные цикады в банке. Тебе хотя бы повезло. Дают знания, словно крохи с императорского стола.

Эшэ молчал. Он чувствовал, как пульсирует скула. Лиловый синяк под левым глазом горел ровным, глухим огнём. Над правой бровью был разрез, от которого до сих пор сочилась прозрачная жидкость. А за спиной, возле лопатки, был кусок кожи размером с мужскую ладонь, который полностью онемел. Завтра будет больнее, когда синяки начнут расходиться.

Он сжал ладони. Кости пальцев у него были покрыты жёсткими мозолями — не от тренировок с мечом, а от долгого стояния на коленях. Те, кому он принадлежал, любили наступать на его пальцы, когда он стоял на коленях, и вдавливать их в землю, проворачивая подошву. Он научился не кричать, но мозоли так и остались.

— А-Мин, однажды я уйду из этого проклятого места. И возьму тебя с собой. ... Когда я вырасту, я верну сегодняшние унижения в тысячекратном размере.

А-Мин улыбнулся, но в глазах мелькнула тень, словно облако, закрывшее луну. Его улыбка никогда не была целой. Уголки губ поднимались, а глаза не успевали за ними. Эшэ видел, как А-Мин улыбается по-настоящему, только один раз, давным-давно. Тогда А-Мин не знал, что за ним наблюдают. Он улыбался дикой кошке, которая грелась на стене. Вот та улыбка была настоящей.

— Да... Хорошо бы. Тебе так сегодня досталось. Места живого на лице и теле нет.

А-Мин поднял руку и кончиками пальцев, холодными от нефритового осколка, коснулся разреза над бровью человека напротив. Эшэ заметил, что пальцы А-Мина дрожат. Едва заметно. Он взял их и поднёс к своему рту, согревая дыханием.

— Когда я стану старше, то обязательно отомщу!

А-Мин ничего не сказал. Он просто сунул в раскрытую ладонь Эшэ тот самый осколок нефрита. Нефрит был холодным, но та сторона, которую грели пальцы А-Мина, — там хранилось чужое тепло.

— Это будем твоим талисманом.

На следующий день его вызвал Владыка Пустоши для личного разговора. .

— Тебя зовёт Князь Пустоши.

Голос надсмотрщика прозвучал, как у свиньи, которую ударили ножом, и она выдавливает последний воздух из пищевода перед смертью. Эшэ приподнял голову. В темноте комнаты его глаза вспыхнули, словно глаза феникса.

Тронный зал утопал в багровом свете, будто купаясь в крови заката. В воздухе горел сандал. Не тот, что жгут люди в храмах, а тот, которым кадят перед небожителями. Слишком густой, до горечи. Словно кто-то опрокинул все курильницы в небесном дворце, и пепел разлился рекой. А ты идёшь по этой реке, и каждый твой шаг давит одно недопроизнесённое желание. На потолочных балках цвели цветы. Не резные — настоящие, которые когда-то распустились, а потом чья-то воля навсегда прибила их к дереву.

Князь Пустоши восседал на резном троне из чёрного дерева, медленно снимая кожицу с виноградинки длинными ногтями. Он снимал кожуру неправильно. Не очищал, а поддевал ногтем край и медленно стягивал вниз, как сдирают кожу с лица. Виноградный сок сочился тёмно-фиолетовым, стекал между пальцами. Князь Пустоши не вытер их. Он поднёс руку к глазам и на мгновение замер, словно любовался тем, сколько боли только что причинил.

Князь Пустоши был высок. Но не той высотой, что заставляет смотреть снизу вверх с восхищением, а той, от которой затекает шея и холодеет между лопатками. Как старая акация с гнилой сердцевиной.

— Хэн... Так это же мой драгоценный алмаз.

Сегодня Владыка видел его первый раз лично с момента, как его привели в Пустош.

Голос его был сладким, однако сладость была неправильной. Как у персика, который перезрел до гнили — снаружи ещё держится тонкий пушок, а внутри уже сплошное брожение и спирт. Такая сладость не манит, а тошнит. Но вырвать не получается — горло забито этой липкой патокой.

«Нефритовый труп в парчовых одеждах...»

Эшэ смотрел не на его лицо, а на все места, где можно переломить: щель между шеей и плечом; маленькую ямку над ключицей; третье ребро, ниже пояса. Он прикидывал как и под каким углом нужно воткнуть нож, чтобы лезвие не застряло между костей.

В голове было пусто и холодно. Он вдруг вспомнил событие двухлетней давности.

В тот год ему только что исполнилось двенадцать. Он был худой, как бамбуковый побег, который ещё не успел набрать толщину. Но кости уже затвердели. Затвердели настолько, что когда он опускался на колени, ударяясь о землю, звук был не плоти о камень, а камня о камень.

Учитель велел ему тогда выучить наизусть «Канон сыновней почтительности». Эшэ Лин закрыл книгу и сказал: «Сыновняя почтительность — это природа. Её не заучивают. Птицы умеют летать, рыбы умеют плавать — никто их не учил». Учитель в ярости швырнул на пол линейку для наказаний. Мальчик поднял её и положил обратно в руку учителя. «Не гневайтесь, — сказал он. — Если вы расстроитесь, кто же меня будет учить дальше?»

За это его нне избили. Учитель только долго смотрел на него, потом покачал головой и сказал: «Из этого мальчика либо вырастет великий мудрец, либо его казнят за дерзость».

В какой-то момент Эшэ сидел во дворе дворца. Мальчик на три года старше швырнул камнем в его кошку. Кошка взвизгнула и упала на бок, поджав лапу. Мальчик не сказал ни слова. Он подошёл, поднял камень и вложил его обратно в руку обидчика. А потом ударил кулаком прямо в переносицу. Когда хлынула кровь, он сказал: «Теперь ты знаешь, что такое боль. Кошка тоже знала».

За это его оставили на колени в родовом храме — три дня и три ночи. Колени распухли, как перебродившее тесто, но он не наклонился ни на цунь. Таблички с именами предков холодно смотрели на него с жертвенного стола. Он посмотрел на них — и вдруг улыбнулся. Тихо, как ветер, проходящий сквозь бамбуковую рощу. «Вы, — сказал он, — когда были живыми, тоже немало наколенничали, верно?»

Старейшины, которые пришли проверить, сломался ли он, услышали эти слова. И разошлись молча. Потому что не нашли на лице у мальчика ни следа раскаяния. Зато нашли в его глазах тот самый свет — феникс, просыпающийся в пепле.

Голос Князя выдернул его из памяти. Эшэ стоял в багровом зале, под прозрачными цветами на балках, вдыхая горький сандал. И вдруг он сделал то, чего от него не ждали.

Он поднял голову. Не так, как поднимают перед господином. А так, как поднимают перед равным — или перед тем, кто скоро им станет.

Кости, которым было четырнадцать, всё ещё были в его теле. Ни одна не сломалась.

— Вы называете меня камнем, — сказал Эшэ. Голос его был ровным, как лезвие, которое ещё не входило в плоть, но уже знает, куда войдёт. — Но камень, который не тронули резцом, всё равно остаётся камнем. А если вы его вырежете — он станет вашей вещью.

Он сделал всего один шаг вперёд.

— Откуда вы знаете, что я не тресну раньше, чем вы закончите?

Князь Пустоши моргнул и улыбнулся.

— Интересно, — сказал Владыка. Его сладкий голос вдруг потерял всю свою гнильцу и зазвучал чище. — Очень интересно.

Он откинулся на спинку трона. Чёрное дерево скрипнуло и пошатнулось.

— Если ты треснешь, я скреплю тебя золотым лаком. Чинавари — золотая починка — стоит дороже целого сосуда. Ты об этом не знал? Треснувший нефрит, залитый золотом, ценят выше, чем безупречный. Потому что у него есть история.

Мальчик не опустил взгляд.

— Тогда, — сказал он, — запасайте побольше золота.

Он повернулся и пошёл к выходу.

У двери он остановился на мгновение, но не обернулся.

— Я трескаюсь быстро.

За его спиной Князь Пустоши смотрел ему вслед. В пальцах у него всё ещё была виноградина — уже без кожуры, голая, прозрачно-зелёная, как капля застывшего света. Он поднёс её к губам, но не съел.

— Быстро, — повторил он тихо, словно пробуя слово на вкус. — Быстро — это хорошо. Медленно скучно.

Он положил виноградину на подлокотник. Рядом с той тёмно-фиолетовой каплей, что засохла на чёрном дереве. Потом подозвал стражу и что-то ей сказал, улыбнувшись.

Разобью хоть девятнадцать — стоит ли о чём говорить. (碎尔十九，何足挂齿。）

Дойдя до комнаты, Эшэ вошёл в неё и замер на пороге.

— Эшэ, ты как?

А-Мин встретил его у дверей, бледный, как бумажный фонарик. Огонёк внутри такого фонарика всегда трепещет, но никогда не издаёт звука. Почему-то для Эшэ именнно в такие моменты А-Мин был страшнее всего.

— Ничего. Видел Князя Пустоши.

Эшэ швырнул слова, и голос дал трещину. Трещина была такой тонкой, что если бы А-Мин не вглядывался в его лицо каждую секунду, он бы не заметил. Но Ся Иньхуа вглядывался всегда.

— И... каков он?

Взгляд Ся Иньхуа был как тонкая нить, вымоченная в соли. Он прошивал край брови Эшэ до уголка челюсти, потом обратно — от уголка челюсти до брови. Он не смотрел никуда больше, потому что боялся: стоит отвести глаза — и человек перед ним, как размокшая бумажная кукла, начнёт оседать с краёв.

— Обычная гнилая тыква, раздутая от тщеславия. Чего ты ещё ожидал от демона?

Но тело предавало его. Колени мелко дрожали. Там, в правом колене, была старая рана, заработанная три месяца назад на долгом стоянии на коленях. Кость до сих пор сидела не совсем ровно.

— Тебе... тебе ничего там не сделали?

Эшэ резко отвернулся, резче. В полу была одна шаткая доска. Каждый раз, когда на неё наступали, она издавала короткий, похожий на сдавленный крик или стон. Эшэ знал, где она, но сегодня нарочно обошёл её стороной.

Он уселся на подоконник. Древесная заноза впилась в бедро, но он не убрал ногу специально. Эта тупая боль помогала не сойти с ума.

За окном висела луна, спрятавшись за сизыми облаками. Луна тоже пряталась. Эшэ вдруг подумал, что они с луной похожи слишком сильно: оба взяли свет взаймы, оба должны, оба ждут ночи, которую не смогут вернуть.

В коридоре за дверью изредка раздавались шаги, от них Эшэ с каждым днём всё больше напрягался. Одни шаги были торопливыми, другие медленными, третьи волочились по полу. После того как шаги затихали, дверная створка ещё недолго гудела тонкой дрожью.

— Всё хорошо.

Внутри всё сжималось в тугой узел. Как одолеть такую силу? И вдруг он почувствовал тепло. А-Мин мягко обнял его. Это было больше похоже на то, как кто-то подставляет ладонь под падающую льдинку, чтобы она не разбилась окончательно.

Подбородок Ся Иньхуа устроился в ямке у юноши на плече. Эшэ вдохнул запах А-Мина: сухие цветы глицинии, и чуть-чуть — холодный камень от нефритового осколка, который тот так и не выпустил из пальцев.

— Ветер не ломает бамбук, а лишь заставляет его склониться, — прошептал он. — Ты обязательно справишься.

Эшэ закрыл глаза. Под веками была та же темнота — чёрные занавеси в зале Князя Пустоши, свисающие с балок. Липкие лужи на полу. Запах гнили, смешанный с сандаловым деревом. Он открыл глаза и увидел бледное лицо А-Мина.

«Я никому тебя не дам тронуть, А-Мин.»

Эшэ произнёс эту фразу внутри, а потом, прижав язык к нёбу, молча прописал её слово за словом.

Через несколько дней после того разговора Эшэ шёл по галерее. Галерея уходила вглубь, и никто не знал, куда именно она ведёт. Каменные рельефы на стенах то появлялись, то исчезали в тусклом свете ламп, словно лица, размокшие в воде до неузнаваемости. Каменные плиты под ногами одна за другой уходили назад. Воздух, как всегда, был сырым и холодным.

Его шаги были бесшумными, словно тень скользила между колонн, высеченных из чёрного камня. Он и сам был похож на тень. Но не на тень живого человека. Те тени движутся за светом, то вытягиваются, то сжимаются. Его же тень приросла к ногам.

— Вы посмотрите-ка, кто здесь у нас? Наложница Владыки! Хэ-хэ! Ну что, как поразвлекся с ним ночью?

Эти слова, как склизкие черви, выползли из грязного рта, поползли по воздуху, забрались в уши Эшэ, зарылись в слуховые проходы и зашевелились там. От них не было больно. Было мерзко. Так мерзко, что хотелось отрезать уши, бросить на пол и растоптать.

Эшэ не дрогнул. Его лицо оставалось каменным, лишь в глубине глаз шевельнулось что-то смертельное. Эта штука была крошечной — почти невидимой, но она была там.

— Глядите, глядите! Наш-то цветочек кровью умылся! — захихикал второй, скаля жёлтые зубы. — А Владыка, небось, и не знает, какая у него ласковая игрушка выросла.

— Тише ты, — оскалился третий, облизывая губы. — Может, он как раз по ночам и показывает свой норов. В спальне-то, не в зале. Там все шелковые, когда сверху давят.

— А ну покажи, чему тебя выучили! — крикнул четвёртый, вытаскивая нож. — Может, мы тоже оценим!

Он ничего не сказал.

А через секунду говорящий лишился головы.

Меч Эшэ рассек воздух быстрее, чем луч света успел упасть на лезвие. Не то чтобы меч был быстрым. Просто свет был слишком медленным. Свет состарился, он провёл в этом зале несколько сотен лет и давно уже не мог быстро бегать.

Голова юноши взлетела вверх, ещё на миг сохраняя оскал, прежде чем тело рухнуло на камень, извергая чёрную кровь. Кровь хлынула наружу. Как будто кто-то пробил подземный источник. Чёрная кровь растекалась по полу, пожирая цвет каменных плит. В воздухе появился новый запах, как от переспелой тутовой ягоды, которую раздавили в грязи.

Остальные демоны, обезображенные злобой, бросились на него разом, как стая собак, почуявших кровь. Каждый жаждал разорвать, растоптать и отомстить за брата.

Эшэ подался вперёд.

Его меч стал продолжением руки, смертоносным вихрем, рассекающим плоть и кости. Один демон рухнул с рассечённой грудью. Другой захрипел, когда клинок прошёл сквозь горло. Третий взвыл, лишившись руки, и тут же умолк.

Последний из них попытался ударить его в спину. Но Эшэ уже развернулся. Когда он развернулся, полы его одежды подняли лёгкий ветерок. Ветер был таким слабым, что не загасил бы даже одну лампу, но тот, кто хотел напасть со спины, вдруг почувствовал холод на шее. Ветер тоже может убить, если внутри ветра спрятан меч. Демон замер. Глаза расширились, прежде чем тело медленно осело на колени и рухнуло наземь.

Он стоял среди тел, непокорённый и несломленный. Однако его колени дрожали от старой раны. Той, что он заработал три месяца назад, когда простоял на коленях перед тронным залом всю ночь. Кости срослись неправильно — две кости разошлись в стороны, как два гребня, которые не могут сомкнуться. При каждом напряжении они тёрлись друг о друга, издавая тонкий, неслышный для других звук.

Когда последний демон рухнул лицом в каменные плиты, Эшэ наконец позволил себе выдохнуть. Не от облегчения, а просто потому, что дышать всё равно было нужно. Он опустил меч, кончик лезвия коснулся пола, и по камню побежала тонкая чёрная ниточка.

Он не оглянулся на тела. Не считал их. Не помнил лиц. Помнил только хрипы и хруст ломающихся костей. И сладкий, приторный запах, который теперь намертво въелся в его одежду.

А через час о случившемся уже знал весь дворец.

Вэй Инцзы узнала первой. Она всегда узнавала первой — не потому, что была самой умной или самой быстрой. Просто такова была её работа.

Она сидела в своей комнате, перебирая нефритовые подвески на поясе, когда в дверь постучали.

— Входи, — сказала она, не поднимая головы.

В комнату скользнула тень.

Вэй Инцзы слушала, не перебивая. Её пальцы замерли на одной из подвесок — белой, с вырезанным журавлём. Журавль смотрел в небо, раскрыв клюв.

— Семнадцать? — переспросила она, когда тень закончила. — Он один?

— Один. И даже не ранен.

Вэй Инцзы молчала долго. Потом отложила подвеску на стол. Белый журавль уставился в потолок.

— Забавно, — сказала она тихо. — Очень забавно.

Она поднялась. Поправила ворот ханьфу. На её лице не было ни злости, ни страха. Только любопытство.

Тень растворилась в углу. Вэй Инцзы вышла в коридор и направилась к тронному залу.

Князь Пустоши всегда принимал Вэй Инцзы без задержек. Она умела говорить коротко и по делу. А он не любил, когда тратят его время.

Она вошла, поклонилась ровно настолько, чтобы никто не мог обвинить её в неуважении.

— Владыка, — сказала она. — В галерее произошла стычка. Эшэ Лин убил семнадцать демонов.

Князь Пустоши сидел на троне, подперев щёку рукой. Его длинные пальцы лениво перебирали персик, лежащий на подлокотнике. Он не смотрел на Вэй Инцзы, рассматривая стену.

— Семнадцать, — повторил он наконец. Голос его был спокойным, даже скучающим. — Семнадцать моих псов не смогли справиться с одним щенком.

— Не смогли, — подтвердила она.

Князь Пустоши усмехнулся. Усмешка вышла кривой — уголки губ поднялись, но глаза остались холодными.

— И что же ты мне предлагаешь? — спросил он, наконец поворачивая голову к Вэй Инцзы. — Наказать его? Казнить? Или, может быть, похвалить?

— Я ничего не предлагаю, Владыка, — ответила она, не опуская взгляда. — Я только докладываю. Решать вам.

Князь Пустоши откинулся на спинку трона. Чёрное дерево скрипнуло под его весом. Он взял персик, поднёс к глазам, повертел между пальцами. Свет лампы просачивался сквозь прозрачную кожицу, и фрукт светился изнутри, как маленький фонарик.

— Ты знаешь, — сказал он медленно, — чем мне нравится этот мальчик?

Вэй Инцзы молчала.

— Он не боится. Не дрожит. Не просит пощады. Даже когда его ставят на колени — он не стоит на коленях. Он просто... приседает. Ждёт. Знает, что встанет.

Князь Пустоши раздавил персик. Сок брызнул между пальцев, тёмный, густой, почти красный. Он посмотрел на свою руку, на капли, стекающие по запястью, и медленно облизал один палец.

— Семнадцать, — повторил он снова. Теперь в его голосе появилось что-то новое. — А говорили, что он хрупкий. Как бамбук.

Он усмехнулся.

— Знаешь, что случается с бамбуком, Вэй Инцзы?

— Знаю, — ответила она. — Он гнётся. Но не ломается.

— Именно, — кивнул Князь Пустоши. — Не ломается. А если его попробовать сломать, он просто треснет. И останется торчать. Острый.

Он вытер руку о подлокотник. Чёрное дерево впитало сок мгновенно, оставив только тёмное влажное пятно.

— Не трогайте его пока, — сказал он. — Пусть сражается. Пусть режет. Мне интересно, сколько ещё он сможет убить, прежде чем устанет.

— А если убьёт кого-то важного? — осторожно спросила Вэй Инцзы.

Князь Пустоши посмотрел на неё. Взгляд его стал тяжёлым — не гневным, но давящим.

— Тогда, — сказал он, — значит, тот, кого убили, был не таким уж важным.

Он махнул рукой, отпуская её.

— Ступай. И передай всем, чтобы не лезли под горячую руку. Не хочу терять хороших демонов из-за глупого любопытства.

Вэй Инцзы поклонилась и вышла. В коридоре она остановилась на мгновение, прижавшись спиной к холодной стене.

Семнадцать за один раз. Один мальчишка. И Князь не только не наказал его — он заинтересовался.

Она покачала головой и пошла дальше. Ей не нравилось, куда всё поворачивается. Но она была достаточно умна, чтобы не говорить об этом вслух.

А Эшэ в это время уже сидел на подоконнике в своей комнате.

Он снял ханьфу и смотрел на своё отражение в мутной воде таза. На груди были чужие брызги. На руках — тоже. На лице — засохшая корка у самого уха. Он оторвал её ногтем и бросил в воду. Корка плавала на поверхности, медленно растворяясь, превращаясь в красноватое облачко.

За дверью послышались шаги. Лёгкие. Почти неслышные. Но он узнал бы их из тысячи.

— Заходи, А-Мин, — сказал он, не оборачиваясь. — Я жив. Не бойся.

Дверь скрипнула. А-Мин вошёл, остановился на пороге, не решаясь подойти ближе. Его лицо было бледнее обычного.

— Ты... ты весь в крови, — прошептал он.

— Не в своей, — ответил Эшэ. — Это важно.

Он повернулся к А-Мину. Улыбнулся. Улыбка вышла усталой, но настоящей.

— Иди сюда. Помоги мне отмыться.

А-Мин сделал шаг. Потом второй. Потом оказался рядом, взял тряпицу, намочил в чистой воде и осторожно провёл по щеке Эшэ. Ткань сразу стала тёмной.

— Говорят, ты убил семнадцать демонов, — тихо сказал он, не глядя в глаза.

— Восемнадцать, — поправил Эшэ. — Первый был ещё до того, как они набросились. Тот, который обзывался.

А-Мин промолчал. Только губы его сжались в тонкую линию.

— Не бойся, — повторил Эшэ. — Я не дам тебя в обиду. Никому. Никогда.

А-Мин поднял голову. В его глазах блестело что-то мокрое, но он не заплакал.

— Я не боюсь за себя, — сказал он. — Я боюсь за тебя.

Эшэ ничего не ответил. Он просто взял тряпицу из рук А-Мина и сам продолжил смывать чужую кровь со своей груди.

Лучше разбиться, чем встать на колени — как такого называть наследником?(宁碎不跪，何以为嗣？）

В кабинете Князя Пустоши горело три светильника. Один — на столе, два — на высоких подставках по углам. Свет их был ровным и спокойным. Мужчина сидел в кресле из цедрела. Древесина эта ценилась за твёрдость и тёмный, медовый оттенок, который с годами становился только глубже.

Напротив него стояли три советника. Владыка не помнил, как их звали. Да и не за чем. Для него они были лишь безликими телами.

— На северных границах неспокойно, — докладывал старший советник, разворачивая свиток. Края бумаги пожелтели, иероглифы кое-где стёрлись, но суть была ясна. — Третий отряд не вернулся. Снаряжение потеряно. Люди — тоже.

Князь Пустоши кивнул. На его лице не было видно ни удивления, ни гнева. Только лёгкое движение бровей, как у человека, который услышал то, что ожидал услышать.

— А четвёртый?

— Четвёртый выступил вчера на рассвете, — ответил советник по военным делам, молодой, с острыми скулами и пронзительным взглядом. — Если повезёт, через месяц будут вести.

— Если повезёт, — повторил Князь Пустоши. Усмехнулся. — А если не повезёт, я снова буду слушать доклады о том, как тают мои отряды в снегах.

Советники переглянулись. Никто не осмелился ответить.

Второй советник откашлялся в кулак.

— Владыка, есть ещё вопрос о налогах в южных провинциях. Местные старейшины просят отсрочки. Говорят, урожай в этом году скудный, люди не потянут.

— Люди никогда не тянут, — сказал он, перебирая нефритовые подвески на поясе. Пальцы его двигались медленно. — Они всегда просят отсрочки. А потом — ещё одной. А потом — забывают, что должны были отдать.

— Но если нажать слишком сильно, — осторожно заметил третий советник, самый младший, — могут быть волнения.

Князь Пустоши поднял голову. Посмотрел на говорившего. Взгляд его был спокойным, но советник почему-то сделал шаг назад.

— Волнения, — повторил он. — Вы боитесь волнений. А я боюсь, что мои советники забывают, кто платит им жалованье.

Старший советник переждал паузу и осторожно свернул свиток о северных границах. Потом потянулся к другому — о поставках риса, о ремонте городских стен, о споре между двумя кланами на востоке. Вопрос за вопросом. Дело за делом. Князь отвечал коротко — иногда кивком, иногда односложным «да» или «нет», иногда долгим молчанием, которое советники учились толковать как «подумаю».

Только когда все свитки были перебраны и отложены в три стопки — «исполнить», «отложить», «вернуть на доработку», — старший советник негромко кашлянул.

— Владыка, — сказал он, не поднимая глаз. — Есть ещё один вопрос. Не срочный. Но... требующий внимания.

Князь Пустоши откинулся на спинку кресла.

— Говори, — разрешил он.

— О наследнике, — сказал советник. — Прошло уже три года, Владыка. Три года. А он до сих пор не примкнул к правящей семье официально. Люди шепчутся. Войска переглядываются. Они не понимают, как им себя вести.

Князь Пустоши не ответил сразу. Он смотрел на пламя светильника, которое слегка колыхалось, хотя окна в кабинете были закрыты.

— И что же шепчут тени? — спросил он наконец.

Советник замялся. Потом сказал, подбирая слова:

— Говорят, что наследник... не почтителен. Что он не признаёт вашей власти. Что он...

— Что он? — переспросил мужчина, подняв бровь.

— Что он не ваш сын, — выдохнул советник. — И никогда им не будет.

Второй советник, военный, хмыкнул. Третий, младший, опустил глаза.

Князь Пустоши медленно поднялся из кресла. Цедрел издал долгий, тягучий скрип.

— Три года, — сказал он, прохаживаясь по кабинету. — Три года он живёт в моём доме. Ест мою еду. Носит мои одежды. Тренируется с моими мечами. А вы говорите мне о почтительности.

— Владыка, — вмешался третий советник, тот, что помоложе, — мы только печёмся о порядке. Чтобы никто не посмел усомниться...

— Кто посмеет усомниться? — перебил Князь Пустоши. Остановился. Повернулся к советникам. Тени от светильников упали на его лицо, разделив его надвое. — Вы? Или тени в коридорах?

Никто не ответил.

Князь Пустоши вздохнул. Подошёл к окну. За окном висела луна — не полная, не тонкая, а какая-то средняя, ущербная, словно кто-то откусил от неё кусок и не вернул.

— Он не кланялся мне три года назад, — сказал Князь, не оборачиваясь. — Не кланялся, когда я привёл его сюда. Не кланялся, когда я дал ему комнату. Не кланялся, когда я поставил его над вашими головами. И вы думаете, он начнёт кланяться, если я прикажу?

— Но обычаи, Владыка, — прошептал старший советник. — Традиции. Предки...

— Предки, — Мужчина усмехнулся, не поворачивая головы. — Мои предки ели сырое мясо и спали в шкурах. Если вы хотите вернуться к их обычаям...

Советники переглянулись. Старший открыл было рот, но мужчина поднял руку — и слово замерло, не успев родиться.

— Я сам поговорю с ним. Вы пойдёте со мной. Посмотрите. Послушаете. А потом скажете мне, нужен ли этому дому ещё один кланяющийся щенок.

Он направился к комнате Эшэ Лина. Советники потянулись следом — как три тени, привязанные к его пяткам. Светильники в кабинете мигнули — и погасли.

Когда они дошли до покоев юноши, дверь открылась без единого звука. Князь Пустоши вошёл первым. Советники стояли за ним, но остановились на пороге, не решаясь переступить.

Эшэ Лин стоял у окна спиной к двери. Плечи его были прямыми. Луна за окном дробилась на тысячи осколков — и каждый ледяным бликом ложился на его плечи, рассыпался по спине и застревал в волосах.

Князь Пустоши медленно прошёл вперёд. Как хозяин, который возвращается в дом, где всё принадлежит ему. Он встал у двери, сложил руки на груди. На запястьях поблёскивали серебристые наручи.

— Эшэ, — позвал он. Голос его струился, как масло по нагретой меди. — У меня к тебе разговор.

Эшэ не обернулся. Но воздух в комнате стал тоньше, как лепесток персика, который вот-вот сомнётся от одного дыхания.

— Я слушаю.

Князь Пустоши вздохнул. Вздох этот был длиннее, чем нужно. Он тянулся через всю комнату, касался стен, возвращался обратно, и в нём слышалось что-то от терпения старшего, который в сотый раз объясняет младшему прописную истину.

— Советники напоминают мне, — сказал он, — что ты до сих пор не примкнул к правящей семье официально. Три года прошло. Люди ждут. Традиции...

— Плевать я хотел на твои традиции, — перебил Эшэ, и в голосе его впервые прорезалась трещина.

Советники переглянулись. Старший, тот, что с морщинистым лицом, выпрямился, расправил плечи.

— Как ты смеешь так разговаривать с Владыкой? С тем, кто дал тебе кров, имя, место среди живых? С тем, кто... — он запнулся, подбирая слово, — ...называет тебя сыном?

Эшэ Лин медленно повернулся. Лицо его было бледным, но не от страха — от той бешеной, сдерживаемой ярости, которая не выплёскивается наружу, а скапливается под кожей, как гной под старой повязкой. Глаза его, обычно холодные, теперь налились алым.

— Сыном? — переспросил он. — Я не его сын. И он это знает. И вы это знаете. И каждый камень в этом дворце это знает.

— В моём доме за такие слова языки вырывают, — продолжал советник. — А ты стоишь здесь, перед Владыкой, и плюёшь ему в лицо. Кто дал тебе право?

Старший советник раскрыл рот, чтобы ответить, но Князь Пустоши поднял руку.

— Хватит, — сказал он спокойно. — Я сам.

Он сделал шаг к Эшэ. Подошва его сапога коснулась пола — и комната стала теснее.

Юноша стоял, не двигаясь. Только кулаки его сжались так, что кожа на костяшках натянулась до прозрачности. И сквозь неё проступила белизна, как у старой кости, которую долго держали на солнце.

— Я не стану носить твою фамилию, грязное отродье!

— Эшэ-Эшэ-Эшэ. Я дал тебе всё, а ты вот так обо мне говоришь?

Князь Пустоши стоял у двери. Его руки были сложены на груди. На запястьях поблёскивали серебристые наручи.

Эшэ сделал вдох, и воздух обжёг гортань, как настойка горького перца.

— Только... — он сделал шаг вперед. — Через мой... ТРУП!

Старший советник не выдержал. Он вышел из-за спины Князя Пустоши, выпрямился, расправил плечи.

— Ты — щепка в море. Как ты смеешь!

— Щепка? Я — тот, кто убьёт каждого из вас, если вы ещё раз откроете рты.

— Довольно.

Князь Пустоши лишь вздохнул, разглаживая складки на своем безупречном костюме. Его пальцы поправили наручи с холодным достоинством.

— Завтра состоится церемония твоего восшествия. ... Не забудь переодеться в парадные одежды... Я пришлю за тобой людей.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Они отправились обратно в кабинет.

Старший советник не выдержал первым. Он прибавил шагу, поравнялся с Князем Пустоши, заглянул ему в лицо.

— Владыка, позвольте спросить.

Князь Пустоши не замедлил шага. Не повернул головы.

— Спрашивай, — разрешил он.

— Этот мальчишка... — советник запнулся, подбирая слово. — Этот Эшэ Лин. Он только что назвал вас отродьем. В присутствии советников. Он угрожал нам смертью. Он... — голос его дрогнул, — он плюнул вам в лицо. А вы... вы даже не повысили голоса.

Князь Пустоши молчал. Только пальцы его — те, что только что поправляли наручи — теперь спокойно лежали на поясе, перебирая нефритовые подвески.

Второй советник, военный, тот, что с острыми скулами, подхватил:

— Ваше Величество, я служу вам двадцать лет. Я видел, как вы казнили тех, кто смотрел на вас косо. Я видел, как вы сжигали целые кланы за одно непочтительное слово. А этого... этого щенка вы терпите три года. Он не кланяется. Он не благодарит. Он называет вас отродьем — и вы уходите, даже не наказав его.

Он остановился. Встал прямо перед Князем Пустоши, загораживая дорогу.

— Почему?

Князь Пустоши остановился. Посмотрел на советника. Взгляд его был спокойным — таким спокойным, что советник вдруг почувствовал, как под ложечкой засосало холодком.

— Ты служишь мне двадцать лет, — сказал мужчина. — И за двадцать лет ты ни разу не сказал мне «нет». Ни разу не ударил кулаком по столу и не закричал, что я сошёл с ума.

Он сделал шаг вперёд. Советник отступил.

— А он — сказал, — продолжал Князь. — Сказал с первого дня. Сказал, когда я привёл его сюда. Сказал, когда я дал ему комнату. Сказал, когда я поставил его над вашими головами. Он не кланяется. Не благодарит и не просит пощады.

Князь Пустоши усмехнулся.

— Вы все кланяетесь, — сказал он. — Вы все благодарите. Вы все просите. А он — нет. Вы думаете, это дерзость. А я думаю, это... сила.

Третий, младший советник, тот, что всё время молчал, наконец осмелился открыть рот.

— Владыка, но если он не признаёт вашу власть... если он откажется от церемонии... что тогда? Люди увидят. Войска увидят. Даже тени в коридорах увидят. И они спросят: почему Владыка терпит того, кто его не уважает?

Мужчина посмотрел на него. Советник съёжился, будто его ударили.

— А ты уважаешь меня? — спросил он.

Советник заморгал.

— Я... я служу вам, Владыка. Я...

— Служить — не значит уважать, — перебил Князь. — Ты боишься меня. Это не одно и то же.

Он перевёл взгляд на старшего советника.

— Ты уважаешь меня? — спросил он.

Старший советник замялся. Потом сказал, опуская глаза:

— Я почитаю вас, Владыка. Как почитают отца.

— А он меня — нет. И в этом его ценность. Вы все говорите мне то, что я хочу услышать. А он говорит то, что думает. Даже если это «грязное отродье».

Он помолчал. Потом добавил, тише:

— Вы смотрите на него и видите мальчишку, который не кланяется. А я смотрю и вижу того, кто не согнётся, даже если его переломают пополам.

Второй советник нахмурился. Он не привык отступать.

— Владыка, — сказал он жёстко, — вы растите себе врага. Этот мальчишка ненавидит вас. Он не скрывает этого. И если он получит власть... если он станет наследником... он уничтожит всё, что вы строили.

Князь Пустоши посмотрел на него. Долго. Так долго, что советник начал жалеть, что открыл рот.

— А ты уверен, — сказал он медленно, — что он не уничтожит вас раньше?

Советник побледнел.

— Владыка, я...

— Ты сказал, что он угрожал вам смертью, — перебил Князь. — Ты прав. Угрожал. А ты знаешь, почему он ещё не сделал этого?

Советник молчал.

— Потому что я не дал ему меча, — сказал он. — А завтра я дам.

Он развернулся и пошёл дальше по коридору. Советники не двинулись с места. Они стояли, как три изваяния, вырезанные из старого, потрескавшегося камня.

Советники проводили Князя взглядом и выдохнули.

Четырнадцать вёсен и осеней — сто ударов, ни о чём не жалея. (十四春秋，百斩不悔。）

Лэй Тин прислонился к стене, сложил руки на груди.

— Ну, Го Чжун, просвети старого вояку. Завтра церемония. Гостей — сотни. Герцоги из четырех провинций приедут. И этот мальчишка будет стоять перед всеми. Как думаешь, не опозорится?

Го Чжун почесал седую бороду.

— Опозорится — не опозорится, это не главное, — сказал он. — Главное — чтобы в драку не полез. А он полезет.

Сюй Юань усмехнулся.

— Обязательно полезет. Вопрос — в кого.

Лэй Тин хмыкнул.

— Хоть бы в Чжао Сина из Западных болот. Терпеть его не могу.

Го Чжун посмотрел на него строго.

— Если Эшэ Лин завтра кого-нибудь ударит, Владыка прикажет нас казнить. За то, что не уследили.

— А почему нас? — возмутился Лэй Тин. — Он сам по себе, мы сами по себе.

— Потому что мы советники, — вздохнул Го Чжун. — За всё, что происходит плохого, отвечают советники. Ты двадцать лет при Владыке, неужели не привык?

Лэй Тин сплюнул в угол.

— Привык. Но каждый раз раздражает.

Сюй Юань отошёл от стены, подошёл к ним ближе.

— А вы заметили, — спросил он вполголоса, — как он стоял? Когда Владыка сказал про церемонию. Он даже не вздрогнул. Ни один мускул на лице не дёрнулся.

— Ты это к чему? — спросил Лэй Тин.

— К тому, — сказал Сюй Юань, — что он или железный, или ему уже всё равно. И то и другое для нас плохо.

Го Чжун задумался.

— Железные ломаются, — сказал он наконец. — А тем, кому всё равно, — кланяться не заставляют. Потому что они всё равно не поклонятся.

Лэй Тин повернулся к нему.

— И что ты предлагаешь? Завтра на церемонии он будет стоять. Гости увидят. Шептаться начнут.

— Пусть шепчутся, — сказал Го Чжун. — Владыка сказал — церемония будет. Значит, будет. А как он стоять будет — дело десятое.

Сюй Юань покачал головой.

— Не дело десятое. Если он завтра не поклонится предкам — это оскорбление. Все увидят. И Владыке будет стыдно.

— Владыке? — переспросил Лэй Тин. Он усмехнулся. — Владыке никогда не бывает стыдно. Владыка всегда прав. Даже если неправ. Нужно что-то предпринять.

— Мы должны ударить первыми.

Го Чжун посмотрел на него. Долго.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Понимаю.

— Владыка узнает.

— Не узнает, если мы всё сделаем чисто, — сказал Лэй Тин. — Мальчишка спит в своей комнате. Охраны нет. Одного удара хватит.

— А тело?

— Скажем, что сам упал с лестницы. Или подавился во сне. Или...

— Или ничего, — перебил Сюй Юань. — Владыка не поверит. Он сразу поймёт.

— И что нам тогда?

— Тогда, — Сюй Юань усмехнулся, — мы скажем, что защищали честь Владыки. Что этот щенок оскорбил его при нас. Что мы не стерпели.

Лэй Тин кивнул.

— Годится. Го Чжун? Ты с нами?

Го Чжун молчал. Потом вздохнул и кивнул.

— Если не сейчас — потом он нас сожрёт. Лучше сейчас.

Советники вошли в комнату без стука. Лэй Тин — первым, плечом распахнул дверь, и та ударилась о стену с глухим, обиженным стоном. В правой руке его поблёскивал меч. Сюй Юань скользнул следом. В его руке был узкий, длинный нож. Го Чжун закрыл дверь за собой и остался стоять у порога. Он не взял оружия. Он был стар, и его оружием всегда было слово. Но сегодня слова кончились.

Эшэ стоял у окна. Спиной к ним. Свеча в углу давно догорела. Остался только рыжий глазок огня, который вот-вот закроется.

— Щенок, — сказал Лэй Тин. — Ты сегодня перешёл все границы.

Эшэ не обернулся. Только плечи его чуть напряглись.

— Ты назвал Владыку отродьем, — продолжал Лэй Тин, делая шаг вперёд. Меч в его руке чуть поднялся — остриём к спине Эшэ. — Ты угрожал нам смертью при нём. Ты опозорил нас перед всем дворцом. И ты думаешь, мы это спустим?

— Я предупреждал, — сказал Эшэ.

Голос его был спокойным. Слишком спокойным для ребёнка четырнадцати лет.

— Что? — переспросил Лэй Тин. Он не расслышал — или расслышал, но не поверил своим ушам.

Эшэ повернулся. Медленно. Как поворачивается нож в ране — не спеша, чтобы каждый миллиметр причинял боль. В полутьме его лица не было видно — только глаза. Два холодных, тёмных пятна, в которых не отражался даже лунный свет.

— Я сказал: ещё раз откроете рты — убью, — произнёс он. — Вы открыли.

Лэй Тин замер. Меч в его руке дрогнул от неожиданности. Сюй Юань сделал шаг назад — неосознанно, нога сама пошла. Го Чжун попятился к двери, нащупал за спиной медную ручку. Дверь была закрыта. Он сам её закрыл.

— Ты... ты не посмеешь, — выдавил Лэй Тин. Голос его сел до шёпота. — Нас трое. Ты один. И у тебя нет меча.

— Меч не нужен, — ответил мальчишка.

Лэй Тин не успел даже поднять клинок. Эшэ вошёл в его пространство слишком близко. Лэй Тин почувствовал запах железа. Эшэ схватил его за запястье, пальцы сомкнулись на кости. Лэй Тин закричал. Кость хрустнула. Меч выпал из разжатых пальцев, звякнул о камень и отскочил в сторону, звеня.

Эшэ поймал меч в воздухе, не глядя. Рука сама нашла рукоять, как находила тысячу раз до этого, на тренировках, в боях, в тех снах, где он всё ещё был свободен. И вонзил его Лэй Тину в горло.

Лэй Тин захрипел. Звук был мокрым, булькающим, как будто кто-то топил курицу в ведре с водой. Глаза его расширились — белки стали огромными. Он схватился руками за лезвие — пальцы скользнули по крови, не смогли удержать. Он упал на колени. Потом на бок. Голова его стукнулась о камень. Кровь хлынула из шеи пульсирующей струëй.

Сюй Юань не стал ждать. Он метнулся вперёд, нож в его руке описал дугу — снизу вверх, к печени, к тому месту, где даже у самого сильного человека нет защиты. Он был молод, быстр, и в его ударе было отчаяние человека, который понял, что назад дороги нет. Нож вошёл бы в тело Эшэ, если бы Эшэ не ушёл в сторону. Нож просвистел мимо — так близко, что лезвие срезало несколько волос с виска Эшэ.

Эшэ схватил Сюй Юаня за шиворот — за ворот халата, там, где ткань собирается складками. Рванул на себя. Сюй Юань потерял равновесие, навалился грудью на вытянутую руку Эшэ, как на перила. Эшэ перехватил его запястье — то, что держало нож, — вывернул его, направляя остриё в живот хозяина. И всадил.

Сюй Юань ахнул. Тихо. Удивлённо. Как ребёнок, которого ударили в первый раз. Глаза его стали круглыми. Он опустил взгляд на свою руку, которая всё ещё сжимала нож, на свою руку, которая торчала из его собственного живота. Эшэ выдернул нож и всадил снова. Сюй Юань осел на пол, как мешок с песком, из которого высыпается содержимое.

Он обхватил руками распоротый живот, пытаясь удержать то, что оттуда вываливалось. Кишки скользили между его пальцами. Он смотрел на них с недоумением, как на чужую вещь, которая оказалась у него в руках. Рот его открывался и закрывался. Третий удар не понадобился.

Го Чжун рванул к двери. Его старые пальцы, скрюченные артритом, схватили медную ручку, дёрнули. Дверь не открывалась. Заело. Или он просто не мог найти силы — руки тряслись, колени подгибались. Он дёрнул снова, ещё раз, ещё — и тут Эшэ настиг его. Схватил за седые волосы. Оттянул голову назад, оголяя шею — дряблую, морщинистую, с выступающим кадыком, который ходил ходуном, когда Го Чжун глотал воздух. И полоснул по горлу. Быстро. Чисто. Как вспарывают рыбу перед тем, как выпотрошить.

Го Чжун рухнул лицом вниз, даже не вскрикнув. Только выдохнул. Кровь из его шеи потекла медленнее, чем у остальных — сердце уже не то, старое, изношенное. Но всё равно текла. И пахла так же — железом, медью, той сладковатой горечью, которая бывает у смерти, когда она приходит не сразу, а крадучись.

Эшэ стоял посреди комнаты. Меч был в правой руке, нож в левой. Кровь капала с обоих лезвий.

Лэй Тин ещё дышал. Хрипел. Пузыри на его губах лопались один за другим. Он пытался что-то сказать, но из перерезанного горла выходил только влажный, булькающий звук. Его пальцы царапали каменный пол, оставляли за собой чёрные полосы, потому что ногти уже были в крови и в крови же оставляли следы.

Эшэ подошёл к нему. Присел на корточки. Посмотрел в глаза — мутные, уже закатывающиеся, как у курицы, которой свернули шею. В этих глазах не было страха. Было только удивление — такое же, как у Сюй Юаня. Удивление от того, что всё кончилось так быстро. Так нелепо и просто.

— Я же сказал, — тихо сказал Эшэ. — Ещё раз откроете рты — убью.

Лэй Тин дёрнулся. Пытался схватить Эшэ за рукав — за ткань, которая висела у самого его лица. Но пальцы его уже не слушались. Они прошли по воздуху, зацепились за пустоту, за складку света, за тень, которая скользнула мимо, — и упали.

— Вы не послушали, — закончил Эшэ.

Лэй Тин замер. Глаза его остекленели.

Эшэ выпрямился. Посмотрел на тела. Го Чжун у двери, лицом вниз, в луже крови, которая растекалась всё шире, подбираясь к порогу. Сюй Юань в центре, скрючившись вокруг своей раны, как улитка, которую раздавили, но она всё ещё пытается спрятаться в домик. Лэй Тин у окна с открытыми глазами, которые смотрели в никуда.

Он бросил чужой меч на пол. Звон металла о камень прозвучал тонко и жалобно. Потом взял свой, развернулся и выбил окно ударом ноги. Дерево рассыпалось.

Он спрыгнул вниз.

Три года он смотрел на эту площадь из окна. Три года считал демонов, которые бродили по ней ночами. Сегодня он спустился, чтобы перестать считать и начать резать.

Подошвы его сапог коснулись земли. В ту же секунду первый демон обернулся на звук. Он узнал мальчишку. Того самого, которого Владыка привёл три года назад и объявил Наследным Принцем.

Лезвие вошло в шею наискось, от левого плеча к правому уху. Голова отделилась от тела так быстро, что демон не успел моргнуть. Голова взлетела вверх, перевернулась в воздухе, и Эшэ увидел её лицо, застывшее в вечном удивлении. Тело рухнуло на камни с глухим, влажным звуком.

Второй демон не стал атаковать, а побежал от Эшэ. Но мальчик догнал его в три прыжка. Меч ударил так ровно, что верхняя половина тела ещё летела вперёд по инерции, когда нижняя уже рухнула на колени. Верхняя упала через секунду на спину, раскинув руки. Внутри было пусто.

Третьего, четвёртого, пятого — Эшэ перестал считать. Меч работал сам. Он знал, куда войти, чтобы не застрять в кости. Он знал, под каким углом рубят шею, чтобы голова отлетела, а не повисла на лоскуте кожи. Он знал, где у демона сердце — чуть ниже и правее, чем у человека, — и бил туда. Князь Пустоши сам лично обучил его.

Вторая волна бросилась на него всем скопом. Он встретил их двойным ударом. Меч разрубил троих — одного напрочь, перерубив ключицу и лопатку, второму вспорол живот, третьему отрубил руку вместе с плечом. Кинжал вонзился в горло четвёртому и вышел с другой стороны, вырвав кусок плоти, который повис на лезвии на мгновение, а потом сполз вниз, оставив на стали тёмную маслянистую полосу.

Кровь хлестала отовсюду. Она заливала камни, делала их скользкими. Она брызгала на лицо Эшэ Лина, но он только щурился, чтобы кровь не попала в глаза.

Демоны вокруг него падали. Один схватил его за плечо — когти впились в ткань, разорвали рукав до локтя, царапнули кожу. Эшэ не почувствовал. Он развернулся, ударил пяткой в колено. Кость треснула с сухим, хрустящим звуком. Демон рухнул, и Эшэ добил его ударом каблука в висок. Череп раздавился, как переспелый фрукт. Что-то серое и розовое брызнуло на сапог и навсегда впиталось в кожу.

Он сделал рывок вбок — лезвие прошло сквозь чью-то грудь, вырвав сердце. Эшэ даже не посмотрел на того, кому оно принадлежало. Он уже резал следующего — молодого, с тонкой шеей, на которой вздулись вены от крика. Крик оборвался на полуслове, потому что меч перерубил гортань.

Кто-то прыгнул со спины. Эшэ не обернулся — он почувствовал движение затылком, тем особым чутьём, которое вырабатывается у тех, кто слишком часто оказывается между жизнью и смертью. Он схватил демона за морду. Пальцы вдавились в глазницы, как в два мягких, влажных колодца, — и вбил его лицом в землю. Раз. Два. Три. На четвёртый раз лицо перестало быть лицом. Эшэ отпустил. Тело осталось лежать, дёргаясь в агонии.

— Это всё, на что способна императорская стража?

Он был ребёнком. Ему было четырнадцать. Четырнадцать лет — это возраст, когда мальчики ещё боятся темноты и пишут любовные письма девочкам из соседней деревни. А Эшэ Лин стоял посреди площади, залитой чужой кровью, и кричал, чтобы ему привели ещё врагов.

И они приходили.

Демоны лезли волна за волной. Они набегали из темноты, как вода в прорванную плотину — одни падали, другие лезли по их телам, третьи обходили с флангов, и конца этому потоку не было видно. Эшэ рубил, бил, рвал. Его меч уже не блестел. Он стал чёрным от крови. Кинжал в левой руке сломался — лезвие треснуло у самой рукояти, но он продолжал им колоть, потому что обломок тоже убивает, если всадить его достаточно глубоко.

Но он всё ещё был ребёнком. Это было видно по тому, как он держал меч — не как взрослый, который экономит силы, а как юный зверь, который вкладывает в каждый удар всю свою злость, весь свой страх, всю свою боль. Это было видно по тому, как он дышал — рвано, часто, не умея распределять воздух на долгий бой. Это было видно по тому, как он кричал — не команды, не проклятия, а просто звук, вырывающийся из груди, когда сил уже нет, а остановиться нельзя.

Эшэ Лин стоял среди горы трупов. Кровь демонов стекала по клинку его меча. И врагов всё ещё было слишком много.

Они набегали из переулков, из подворотен, из тех щелей в земле, откуда выползают тараканы, когда гаснет свет. У них были разные лица — старые, молодые, звериные, человеческие. Но глаза были одинаковыми. Они боялись мальчишку, который убил уже столько их братьев. Но они знали, что его силы на исходе. И они лезли.

В комнату Князя Пустоши постучали. На пороге стояла Вэй Инцзы.

— Владыка, — сказала она. — Ваш приёмный сын только что убил пятьдесят семь демонов на южной площади. Сейчас он окружён. Судя по звукам — держится. И ещё трое советников — в его комнате. Го Чжун, Лэй Тин, Сюй Юань. Все мертвы.

Князь Пустоши молчал несколько секунд.

— А это уже интересно, — сказал он наконец. — Я думал, они умнее... Пятьдесят семь.

— Да, — повторила Вэй Инцзы. — За пятнадцать минут. У него сломано левое запястье и, предположительно, два ребра. Он не останавливается.

— Я пришла сказать, что если его не остановить, через полчаса на площади не останется ни одного демона. А через час он рухнет от потери крови и умрёт.

Князь Пустоши медленно поднял голову.

— Передай страже, чтобы не вмешивались, — сказал он, направляясь к двери. — Я сам.

— Да.

Тем временем на площади Эшэ Лин убил ещё, как минимум, пятнадцать демонов.

— Хватит играть, — прошептал тот.

Вокруг него зашевелились тени.

Воздух дрогнул. Сначала демонам показалось, что у них просто закружилась голова от потери крови — перед глазами поплыли чёрные пятна. Тени действительно начали двигаться. Они отрывались от земли, как куски старой ткани, которую вытряхивают на ветру.

Из лунного света, падающего сквозь разбитое окно его комнаты, вытянулись чёрные фигуры. Они рождались из серебристого сияния бесшумно, плавно, без единого всплеска. У них не было лиц, не было тел — только очертания.

— Тени Луны!

— Уничтожьте их всех, — приказал Эшэ.

Пространство перед ним разорвалось. Эшэ шагнул в эту пустоту. Демоны, которые ещё секунду назад были далеко, теперь оказались прямо перед ним. Они не поняли, как он переместился. Не поняли, откуда взялись те трое, которые вышли из лунного света следом за ним.

— Сражайтесь со мной, — бросил он в пустоту.

Из лунного света материализовались три духа. Лица их скрывали серебряные маски с прорезями для глаз. В прорезях было пусто.

Они врезались в ряды демонов, и мечи их засверкали холодным, белым, режущим светом.

После еще тридцати трупов один из теней обернулся к Эшэ Лину.

— Ты просишь ещё. Сможешь ли заплатить?

Эшэ Лин не ответил. Он не знал ответа. Он знал только, что назад дороги нет. И что для победы нужны ещё Тени. Он отрубил голову очередному демону. Та покатилась по земле, долго, упорно, пока не стукнулась о тело мёртвой женщины и не замерла.

Демоны уже начали оправляться от неожиданного удара. Они перестраивались, окружали Эшэ с трёх сторон, готовились к новой атаке. Но тут земля под их ногами перестала быть землёй.

— Вы уже мертвы, — сказал он.

— Щенок!

Эшэ взмахнул рукой. Лунный свет сгустился в воздухе — сначала как туман, потом как вода, потом как лёд. Прозрачные клинки повисли в воздухе, остриём к демону. Они выросли от одного его взгляда. Сначала в зрачках что-то вспыхнуло — и клинки уже были в воздухе.

Они сорвались с места и пронзили говорившего насквозь. Первый удар был в плечо. Он пригвоздил говорившего к полу. Второй — в живот, третий — в бедро. Демон завыл, но не упал. Он стоял на коленях, с тремя клинками в теле, и выл от боли. Четвёртый клинок вошёл ему в горло. Вой оборвался.

Но луна на небе сегодня была не полной. Эшэ чувствовал, как силы уходят — не резко, не обвально, а по капле. Его веки тяжелели. Руки дрожали от истощения. Клинки, не успев добить остальных, рассыпались. Они превратились в мелкие искры, которые повисли в воздухе на мгновение, а потом погасли.

Его пальцы онемели. Он сжимал рукоять меча, но не чувствовал её. Как будто рука была отдельно, а меч отдельно, и между ними пролегла пропасть. Он забыл, зачем он здесь. Память стала как старая курильница, в которой давно не жгли благовония.

— Ты взял слишком много, — прошептал появившийся Князь Пустоши. — Пора платить.

Из тьмы протянулись руки. Они легли ему на плечо.

— Довольно, Эшэ.

Он попытался вырваться. Дёрнул плечом — раз, другой. Руки не отпускали.

От пронзившей боли Эшэ рухнул на колени. Меч выпал из ослабевших пальцев, ударился о пол, звякнул. Изо рта хлынула кровь.

— Ты!

Он попытался подняться. Но тело не слушалось.

Князь наклонился. Эшэ увидел его спокойное и красивое лицо. Пальцы Князя сомкнулись на лице сына.

— Ты мог бы стать великим, — сказал тот. — Но сейчас... ты просто мусор.

Последнее, что увидел Эшэ — вспышку фиолетового огня. Огонь был, к удивлению, не горячим, а холодным.

Эшэ Лин упал лицом в камень. Меч откатился в сторону и замер, блеснув в лунном свете в последний раз. На площади воцарилась тишина. Демоны не двигались. Они смотрели на тело мальчишки, который убил сотню демонов в четырнадцать лет, и не верили, что всё кончилось.

Князь стоял над ним, не двигаясь. Его пальцы, только что сжимавшие лицо Эшэ, теперь безвольно висели вдоль тела.

— Отнесите его в комнату, — сказал он. Голос его был пустым. — И приведите лекаря.

Он учился стоять на коленях, чтобы потом убить. (跪中学立，为杀而跪。)

Его занесли в комнату вчетвером. Двое стражников держали за плечи, двое — за ноги. Тело Эшэ безвольно свисало между ними, как тряпичная кукла, из которой высыпали всю начинку. Голова его моталась в такт шагам — туда-сюда, туда-сюда. Кровь с него уже не капала — вся, что могла вытечь, вытекла ещё на площади. Осталась только та, что запеклась коркой на одежде, на лице, на руках, превратив его из живого мальчика в грязную, мокрую, чёрную статую.

Стражники положили его на кровать. Не осторожно — просто бросили, потому что боялись прикасаться к нему дольше, чем нужно. Даже без сознания, даже с поломанными рёбрами и вывернутым запястьем, он внушал им страх. Тот особый страх, который люди чувствуют перед бешеной собакой, даже когда она уже не дышит, рука не поднимается погладить.

— Позовите лекаря, — сказал один из стражников. — И мальчишку этого... как его...

— Ся Иньхуа, — ответил второй. — Он за ним всегда ходит.

— Позовите обоих.

Они вышли. Дверь закрылась. Эшэ остался один в комнате, залитой лунным светом. Только теперь луна была не белой. Она стала розовой и тусклой.

Он лежал на спине. Руки были раскинуты в стороны. Одна — целая, другая — вывернутая, с припухшим, синим запястьем. Грудная клетка вздымалась неровно. Левая сторона почти не двигалась, потому что два ребра, а может, три, были сломаны. Дыхание было хриплым, с присвистом, как будто кто-то играл на дырявой флейте. Но он дышал. Он всё ещё дышал.

Ся Иньхуа вбежал в комнату, влетев в дверь плечом. Створка ударилась о стену и застонала. Он не заметил. Он не заметил ничего — ни стражников, которые расступились перед ним, ни лекаря, который шёл следом с деревянным ящиком в руках. Он заметил только одно: Эшэ лежит на кровати, и он не двигается.

Линмин подбежал к кровати, упал на колени так резко, что колени ударились о каменный пол, и в тот же миг мир перестал существовать. Не было больше ни комнаты, ни луны, ни лекаря за спиной. Был только Эшэ. Белый, неподвижный, с закрытыми глазами, с чёрной коркой запёкшейся крови на губах, с синими кругами под глазами. Такими глубокими, будто кто-то продавил их пальцем на глине.

— Эшэ... — Линмин коснулся его щеки. Кончики пальцев были холодными — холоднее, чем кожа мальчика. — Эшэ, ты слышишь меня?

Эшэ не ответил. Не открыл глаза. Только веки его чуть-чуть дрогнули и снова замерли.

Линмин провёл рукой по его лицу от виска к подбородку. Пальцы скользнули по чужой крови. Он не убрал руку. Он не боялся крови. Он боялся только одного, что Эшэ не откроет глаза.

— Ты всегда думал только о себе, — прошептал Линмин. — Ты обещал, что не дашь меня в обиду. А кто тебя защитит, если ты умрёшь? Кто?

Эшэ молчал.

Линмин закрыл глаза. Сжал зубы так сильно, что почувствовал, как от одного откололся кусочек. Он не плакал. Если он заплачет сейчас, то не сможет остановиться, а не останавливаться было нельзя. Сзади уже кашлянул лекарь, давая понять, что он здесь и что он ждёт.

Линмин открыл глаза. Повернулся к лекарю.

— Сделайте что-нибудь, — сказал он. Голос его не дрожал. — Он не должен умереть.

Лекарь — старик с седой бородой и руками в коричневых пятнах — подошёл к кровати, не спеша. Он повидал на своём веку много умирающих, и торопиться не привык. Он положил руку на лоб Эшэ, подержал несколько секунд, потом перевернул руку и прижал пальцы к шее — туда, где бьётся жилка.

— Жив. Но если не вправить кости и не остановить внутреннее кровотечение, к утру не жилец.

— Тогда делайте, — сказал Линмин.

— Ты мне мешаешь, — ответил лекарь. — Отойди.

Линмин не отошёл. Он подвинулся чуть в сторону, освобождая место у кровати, но не убрал руку с плеча Эшэ.

Лекарь разложил инструменты. Ножницы, чтобы разрезать одежду. Иглы, чтобы зашивать раны. Плоские деревянные лопатки, чтобы вправлять кости. Бинты из грубой ткани, чтобы перевязывать. И маленький пузырёк с мутной жидкостью, чтобы Эшэ не проснулся от боли и не вырвался, сломав себе что-нибудь ещё.

— Держи его, — сказал лекарь Линмину. — Когда я начну вправлять рёбра, он может очнуться. Не дай ему дёрнуться.

Линмин кивнул. Положил обе руки на плечи Эшэ — на здоровое и на сломанное. Пальцы его дрожали, но он сжал их в кулаки, чтобы дрожь не передавалась.

Лекарь раскрыл ханьфу. Ткань разошлась, обнажив тело — худое, бледное, в синяках, в ссадинах, в чёрных пятнах от засохшей крови. Грудная клетка выглядела неправильно. Левая сторона была вдавлена внутрь, как будто кто-то ударил по нее камнем. Лекарь провёл пальцами по рёбрам — считал, прощупывая каждое. Одно, два, три. Третье сломано в двух местах.

— Сейчас будет больно, — сказал он. И нажал.

Эшэ дёрнулся. Всё тело его выгнулось дугой, рот открылся в беззвучном крике, глаза распахнулись — мутные, ничего не видящие, полные боли. Линмин прижал его к кровати. Не силой — всем телом, всем весом, всей своей волей. Он обхватил Эшэ за плечи, прижал его голову к своей груди, закрыл его лицо от себя, потому что не мог смотреть на эту боль, но не мог и отпустить.

— Тихо, тихо, — зашептал Линмин. — Сейчас пройдёт. Сейчас закончится. Ты сильный. Ты самый сильный, кого я знаю. Ты справишься.

Эшэ не слышал. Или слышал, но не понимал. Из его горла вырывался стон. Линмин прижал его крепче. Он чувствовал, как под его ладонями ходят чужие рёбра. Чувствовал, как сердце Эшэ бьётся слишком часто и слишком слабо. Чувствовал, как кровь сочится из ран, пропитывая бинты.

Лекарь работал молча. Он вправил рёбра — раз, два, три. Зашил глубокую рану на боку — туда, где чей-то коготь разорвал кожу до самого ребра. Обработал ссадины. Перевязал запястье. Вывих оказался не таким страшным, как думали, кость не треснула, только выскочила из сустава. Он вставил её на место с сухим щелчком. Эшэ снова дёрнулся, и снова Линмин прижал его к себе, и снова зашептал что-то бессвязное, успокаивающее и ненужное.

Когда всё кончилось, лекарь выпрямился. Его руки были золотистыми по локоть. Он вытер их о тряпку, которую достал из ящика, и посмотрел на Линмина.

— Если до утра не поднимется температура, выживет, — сказал он. — Если поднимется — зовите. Я приду. Но вряд ли смогу помочь.

Он собрал инструменты, сложил их в ящик и вышел. Не попрощался, не поклонившись.

Линмин остался один с Эшэ и с тишиной. С лунным светом, который теперь казался не розовым, а серым — потому что кровь на стекле высохла и стала чёрной.

Он сидел на краю кровати, держал руку Эшэ в своих. Пальцы Эшэ были холодными. Такими холодными, что Линмин начал тереть их, пытаясь согреть. Он дул на них, прижимал к своей щеке, прятал в своих ладонях, но они не согревались. Потому что холод шёл не снаружи, а изнутри.

— Эшэ, — позвал Линмин. Тихо. Почти беззвучно. — Ты слышишь меня?

Эшэ не отвечал. Его лицо было спокойным — слишком спокойным для живого человека. Без морщин, без напряжения, без той привычной складки между бровями, которая появлялась, когда он злился. Он выглядел молодым. Намного моложе своих лет. Ему было четырнадцать, но сейчас, с закрытыми глазами, с расслабленным ртом, с разметавшимися по подушке волосами, он казался ребёнком. Просто ребёнком, который уснул после долгого дня и не хочет просыпаться.

Линмин смотрел на него и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Что-то, что держало его всё это время, пока он помогал лекарю, пока он держал Эшэ, пока он шептал ему на ухо. Эта штука лопнула, как перетянутая струна, и Линмин наконец заплакал.

Сначала слёзы просто потекли без звука, без всхлипов. Они текли по щекам, падали на руки Эшэ, смешивались с его кровью. Потом Линмин всхлипнул. Один раз. Потом ещё раз. И ещё. И ещё. И вот он уже не мог остановиться. Он плакал, зажимая рот рукой, чтобы не разбудить Эшэ, чтобы не потревожить его сон.

Он плакал, потому что Эшэ мог умереть. Потому что он чувствовал под своими пальцами сломанные рёбра. Потому что он ничего не мог сделать — только стоять рядом, только держать, только смотреть. Он не мог вылечить. Не мог защитить. Не мог забрать его боль себе.

Линмин сидел на краю кровати уже несколько часов. За окном давно погасла луна, и только редкие звёзды мерцали сквозь разорванные облака. Свечу в углу он зажёг новую. Старая догорела ещё в полночь, оставив после себя лужицу чёрного воска и тонкую нитку дыма.

Эшэ не просыпался.

Его лицо было белым. Только синие круги под глазами да чёрная корка запёкшейся крови на губах напоминали о том, что это не мраморное изваяние, а живой человек.

Линмин взял его за руку.

— Эшэ, — позвал он тихо. — Эшэ, ты слышишь меня?

Эшэ не ответил. Только веки его дрогнули — чуть-чуть, как крылья бабочки, которую потревожили в непогоду.

Линмин закрыл глаза. И вдруг — неожиданно, некстати — вспомнил то, что случилось три года назад в Пустоши. В первый год, когда Эшэ Лин появился там — чужой, злой, никому не нужный одиннадцатилетний мальчишка с тигриным взглядом.

Тогда Линмину было десять. Его загнали в угол трое старших учеников. Он уже сжался, готовясь к удару. И вдруг они отшатнулись, завидив Принца. Просто расступились, как вода перед камнем.

Эшэ стоял в двух шагах. Смотрел на Линмина сверху вниз — высокомерно, равнодушно, как смотрят на букашку, которую не стоит давить, потому что жалко пачкать подошву. Потом перевёл взгляд на тех троих. Ничего не сказал. Не ударил. Даже не двинулся.

Но те трое побелели и ушли.

А Эшэ развернулся и ушёл тоже. Не обернулся. Не спросил, как зовут. Даже не кивнул.

Линмин стоял и смотрел ему вслед. В груди колотилось что-то огромное, тёплое и незнакомое. Он тогда не понял, что это. Понял только через год, когда начал искать Эшэ взглядом среди других учеников. Когда начал ждать, когда тот хоть раз посмотрит в его сторону. Когда понял, что готов идти за ним куда угодно, даже если Эшэ никогда не обернётся.

После того случая в Пустоши прошёл год.

Линмину было одиннадцать, Эшэ — двенадцать. Линмин знал это точно, потому что выспросил у старших учеников. Те удивились: «Зачем тебе? Он же психованный». Линмин не ответил. Он вообще никому не говорил про Эшэ. Это было его тайной. Самой большой и самой стыдной.

Потому что он не мог объяснить, почему каждый день ищет взглядом золотую фигуру среди серых спин. Почему его сердце пропускает удар, когда он замечает эти прямые плечи и высокомерно вскинутый подбородок. Почему он запоминает каждую мелочь: Эшэ никогда не ест сладкое, всегда сидит спиной к стене, не смотрит в глаза никому, кроме наставников, и то с вызовом.

Ся Линмин ни разу не подошёл к нему. Ни разу не заговорил. Он просто смотрел издалека и чувствовал, как внутри разгорается что-то тёплое и болезненное одновременно.

Всё изменилось в дождливый день.

Шёл седьмой месяц года Огненной Обезьяны. Линмин сидел под навесом у восточной стены, чинил порванный рукав. Игла была слишком толстой, нитка путалась, и он злился на себя за неуклюжесть. Дождь лил как из ведра, двор опустел, только где-то вдалеке орал пьяный стражник.

Линмин поднял голову и увидел Эшэ.

Тот сидел на корточках у западной стены, прямо под открытым небом. Дождь хлестал его по лицу, по плечам, по распущенным золотым волосам, которые слиплись в сосульки. Он не прятался. Не уходил. Просто сидел, смотрел в одну точку перед собой и не двигался. Как тогда, когда он спас Линмина — такой же равнодушный, отстранённый, будто весь этот мир не стоил даже того, чтобы поднять руку и вытереть лицо.

Линмин смотрел на него пять минут. Десять. Потом отложил иглу, встал, взял свой плащ — единственный, старый, с чужого плеча, с заплаткой на локте — и пошёл через двор.

Дождь сразу промочил его до нитки. Ханьфу прилипла к животу, серебристые волосы упали на глаза, но он не остановился. Он подошёл к Эшэ почти вплотную. Остановился в шаге. Протянул руку с плащом.

— На, — сказал он. Голос дрожал, и он ненавидел себя за эту дрожь.

Эшэ поднял голову.

Линмин впервые видел его так близко. Мокрые золотые волосы облепляли впалые щёки, глаза были тёмными-тёмными, без единого проблеска, как две угольные ямы. На скуле — свежий синяк, на губе — трещина с запёкшейся кровью. Эшэ смотрел на него так, будто видел впервые в жизни. Или будто не видел вовсе.

— Не надо, — сказал Эшэ. Голос у него был низким для тринадцати лет, хриплым, с каким-то звериным рыком на конце. — Уйди.

Ся Линмин не убрал руку.

— Ты промокнешь, — сказал он. Глупо. Очевидно. Эшэ уже промок до костей, и плащ ничего не изменил бы.

Эшэ усмекнулся. Криво, одними уголком губ. Встал. Он был выше Линмина на голову, и теперь, когда он смотрел сверху вниз, в его взгляде появилось то самое высокомерие, которое Линмин так боялся и так любил.

— Ты тот самый, — сказал Эшэ. — Которого я отбил у той троицы. Год назад.

Линмин кивнул. Горло пересохло.

— Зачем ты это сделал? — спросил он. Спросил то, что мучило его целый год.

Эшэ пожал плечом.

— Они мешали мне проходить. Я шёл мимо.

Он развернулся и ушёл. Не взял плащ, не оглянулся, даже не сказал «пока». Просто шагнул в стену дождя и растворился в серой пелене.

Линмин стоял с плащом в руках, мокрый, замерзший, и улыбался. Потому что Эшэ сказал: «Ты тот самый». Потому что он запомнил. Потому что целый год — он думал, Эшэ даже не заметил его тогда, просто разогнал обидчиков как надоедливых мух и забыл. А он запомнил.

Линмин улыбался, пока дождь тек по его лицу, смешиваясь со слезами, которых он не замечал.

После того дня Линмин начал подходить к Эшэ сам. Не каждый день — боялся. Раз в три-четыре дня. Всегда с чем-нибудь: кусок булочки, яблоко, чистая тряпица для ран, новая нитка для починки одежды. Эшэ никогда не просил. Иногда брал, иногда нет. Если брал — не благодарил. Если не брал — говорил «отвали» или «не лезь».

Линмин лез.

Он узнал, что Эшэ не любит, когда до него дотрагиваются. Однажды Линмин случайно коснулся его плеча, показывая на что-то — Эшэ отдёрнулся, как от огня, и посмотрел с такой злобой, что Линмин на минуту забыл, как дышать.

— Извини, — выдохнул он. — Я больше не буду.

Эшэ ничего не ответил. Но после этого случая он перестал сидеть спиной к стене.

Линмин запоминал всё. Эшэ не ест сладкое, но пьёт горький чай без сахара. Эшэ не выносит, когда кто-то заходит со спины — всегда оборачивается. Эшэ спит с ножом под подушкой — Линмин видел однажды, когда зашёл пораньше. Эшэ не умеет читать — точнее, умеет, но плохо, медленно, шевеля губами. Линмин заметил это, когда Эшэ рассматривал какой-то свиток с заданием. Он стоял слишком долго, водил пальцем по строкам, шептал.

Ся Линмин не сказал ни слова. На следующий день он принёс книгу — самую простую, с крупными иероглифами, про приключения.

— Что это? — спросил Эшэ.

— Прочитай, — сказал Линмин. — Если скучно.

Эшэ посмотрел на книгу, потом на Линмина. Взгляд был тяжёлым и подозрительным.

— Ты смеёшься надо мной?

— Нет, — ответил Линмин. — Я просто подумал... тебе может понравиться. Герой там дерётся с драконом в одиночку.

Эшэ взял книгу. Прочитал за три дня. Линмин знал, потому что на четвёртый день Эшэ вернул её и сказал:

— Дракон был слабый.

— А ты бы смог лучше? — спросил Линмин.

Эшэ не ответил. Но уголки его губ чуть-чуть приподнялись. Настолько чуть-чуть, что Линмин не был уверен, не почудилось ли ему. Но он запомнил этот миг на всю жизнь.

Так они и общались. Не словами — точнее, не только словами. Линмин говорил много, иногда слишком много — про еду, про погоду, про глупые сплетни, которые слышал во дворе. Эшэ молчал. Или бросал односложно: «да», «нет», «отстань», «не лезь». Но он слушал. Линмин знал, что слушает, потому что однажды, когда он рассказывал, как старшие ученики украли у него миску риса, Эшэ вдруг перебил:

— Тот, который с родинкой на носу?

— Да, — удивился Линмин. — А ты откуда знаешь?

Эшэ не ответил. Но на следующий день тот ученик ходил с синяком под глазом и никому не говорил, кто его ударил.

Линмин понял. И улыбался весь день.

Через полгода такого общения Линмин перестал бояться. Не совсем — внутри всё равно каждый раз холодело, когда он подходил к Эшэ. Но он уже знал, что Эшэ не ударит просто так. Не прогонит, если Линмин не лезет с расспросами и не трогает.

Однажды вечером они сидели на крыше заброшенного склада. Линмин притащил две лепёшки. Эшэ взял одну, откусил и поморщился.

— Сладкая, — сказал он с отвращением.

— Я забыл, что ты не любишь, — виновато сказал Линмин. — Извини.

Эшэ не выбросил. Доел. И сказал:

— Ты всегда извиняешься.

— Потому что я всегда виноват, — улыбнулся Линмин.

Эшэ посмотрел на него. Долго. Так, что Линмин почувствовал, как уши начинают гореть.

— Ты не виноват, — сказал Эшэ. — Ты просто... слишком добрый.

Линмин замер. Это был первый раз, когда Эшэ сказал о нём что-то, кроме «отвали» и «не лезь».

— Это плохо? — спросил он тихо.

Эшэ отвернулся. Посмотрел на закат — небо было оранжевым, как кожура мандарина, и чёрные силуэты птиц прорезали его, как трещины.

— Не знаю, — сказал Эшэ. — Но ты единственный, кто не боится ко мне подходить. Все остальные — боятся. Или ненавидят. Или и то и другое.

— Я не боюсь, — сказал Линмин. И добавил, почти беззвучно: — Я тебя... я тебя уважаю.

Эшэ усмехнулся. Но не криво, как обычно, а как-то... мягче.

— Глупый, — сказал он. — Уважать надо сильных. А я просто злой.

— Ты сильный, — сказал Линмин. — Ты самый сильный, кого я знаю.

Эшэ ничего не ответил. Они сидели на крыше, смотрели на закат, и ветер трепал их волосы. Линмину казалось, что это самый счастливый день в его жизни.

Он не знал тогда, что Эшэ запомнил его слова. Что через время, когда Линмин будет держать его за руку в комнате, залитой лунным светом, и умолять не умирать — Эшэ вспомнит это. «Ты самый сильный, кого я знаю». И подумает: «Значит, я должен выжить. Ради него».

Линмин открыл глаза. Посмотрел на бледное лицо Эшэ. Он ждал. Он умел ждать. Он ждал год, когда Эшэ заметит его среди других учеников. Ждал, когда тот перестанет отворачиваться. Ждал, когда впервые назовёт по имени — не «эй, ты», а «А-Мин». Теперь он ждал, когда Эшэ откроет глаза.

— Я сварил питательный отвар, — сказал он. Голос его был ровным, но в конце фраза дрогнула и сломалась. — Я научился. Сам. Никто не помогал. Получилась... наверное, невкусно. Но ты поешь. Пожалуйста.

Он положил руку на лоб Эшэ. Лоб был горячим — слишком горячим для того, кто потерял столько крови. Лихорадка поднялась ещё до полуночи, и теперь жар не спадал, пульсируя под кожей.

— Я не умею лечить, — прошептал Линмин. — Я только сидеть рядом умею. И ждать. Бинты менять. И...

Он замолчал. Слёзы подступили к горлу, и он проглотил их — так же, как проглотил бы горькое лекарство, зная, что оно нужно.

— Ты не должен умирать, — сказал он уже не Эшэ, а себе. — Ты не имеешь права. Ты обещал. Ты сказал: «Я никому тебя не дам тронуть». А кто меня защитит, если ты умрёшь? Кто?

Эшэ молчал.

Линмин наклонился, положил голову на край кровати, рядом с рукой Эшэ. Волосы рассыпались по одеялу.

— Знаешь, — сказал он в тишину, — я в детстве боялся очень. Очень. Мама говорила: «Заведешь семью — страх уйдёт.» Эшэ, ты моя семья.

Он поднял голову, посмотрел на свечу в углу. Пламя её ровно горело, отбрасывая на стены танцующие тени.

— Сейчас я не боюсь одиночества, — сказал он. — Я боюсь, что ты не откроешь глаза. Даже если зажечь тысячу свечей — не поможет.

Он снова взял Эшэ за руку. Сжал. Не сильно — так, чтобы не причинить боль, но достаточно, чтобы тот почувствовал, что кто-то рядом.

— Помнишь, как ты назвал меня «тот самый»? — спросил Линмин. Губы его дрогнули в подобии улыбки. — Я тогда не спал всю ночь.

Слёза упала на одеяло. Потом ещё одна.

— Эшэ, — прошептал Линмин, — ты самый главный человек в моей жизни. Самый главный. Я не знаю, что буду делать, если ты...

Он не договорил. Не мог. Слово застряло в горле, как рыбья кость.

Он уткнулся лицом в ладонь Эшэ и заплакал.

Свеча в углу догорала. Пламя её становилось всё меньше, всё прозрачнее, всё беспомощнее. Скоро оно погаснет. И тогда в комнате останется только тьма и Линмин, который не уйдёт, даже если тьма будет длиться вечность.

— Ты говорил, что я плакса, — прошептал он, не поднимая головы. — Говорил: «А-Мин, ты чего ревёшь, как девчонка?» А я не плакса. Я просто... я просто боюсь. Очень боюсь. Я не хочу быть один. Я не хочу без тебя.

Он поднял голову. Посмотрел на лицо Эшэ — бледное, неподвижное, но такое родное, что сердце разрывалось на части.

— Завтра ты проснёшься, — сказал он. Не спросил — сказал. — Мы будем пить чай. Ты будешь жаловаться, что я заварил его слишком крепко. Я буду говорить, что тебе полезно. А потом ты скажешь, что я неправильно режу фрукты. И я буду резать их снова. Столько раз, сколько ты захочешь.

Он говорил, а слёзы текли. Он говорил о том, о чём не думал никогда — о чае, о фруктах, о глупых ссорах, которые никогда не случались. О том, как они будут жить, когда всё закончится. О том, как Эшэ будет злиться на весь мир, а он будет сидеть рядом и молчать, потому что иногда молчание — это лучшая поддержка.

— Только проснись, — прошептал он. — Пожалуйста. Проснись.

Эшэ не проснулся. Но его пальцы — те, которые Линмин держал в своих руках, — чуть дрогнули. Не сжались, не погладили — просто дрогнули. Как будто он услышал. Как будто он хотел ответить, но сил не хватило даже на это.

Линмин замер. Не дышал. Смотрел на лицо Эшэ, на его веки, на губы. И ждал.

Ничего не произошло.

Линмин выдохнул. Не облегчённо — просто потому, что дышать всё равно было нужно.

Он снова положил голову на край кровати, закрыл глаза. Нельзя было спать, но нужно было просто дать глазам отдохнуть. Просто прислушаться к дыханию Эшэ. Пока оно есть — есть надежда. А надежда — это единственное, что оставалось у Линмина, когда все лекарства кончились, а лекарь ушёл, покачав головой.

— Я буду здесь, — сказал он в темноту. — Я никуда не уйду. Даже если ты пролежишь так неделю, месяц, год — я буду здесь. Я буду держать тебя за руку и ждать. Потому что ты ждал меня. Теперь моя очередь.

Свеча погасла. Комната погрузилась во тьму. Но Линмин держал руку Эшэ и слушал его дыхание. И ждал.

Так прошла вся ночь.

Отца не выбирают, но убить можно любого.(父不可择，刃可择人。)

Утро пришло неожиданно. Сначала небо за окном просто посветлело — с чёрного до серого, с серого до бледно-голубого. Потом в комнату проник первый, тонкий луч солнца. Он упал на лицо Эшэ, скользнул по закрытым векам и замер на губах.

Линмин не спал. Он сидел на краю кровати, держал руку Эшэ и смотрел на него. Всю ночь он смотрел на каждую морщинку, на каждый синяк, на каждую чёрную ниточку запёкшейся крови. Он боялся закрыть глаза, потому что если закрыть, то можно пропустить тот миг, когда Эшэ очнётся. Или тот миг, когда он перестанет дышать.

Рука Эшэ дрогнула.

Линмин замер. Не дышал. Сердце его пропустило удар, потом забилось часто-часто.

— Эшэ? — прошептал он. Голос его сорвался, превратился в хрип.

Веки Эшэ дрогнули. Ресницы его — длинные, золотые, слипшиеся от крови и слёз — затрепетали, как крылья бабочки, которая отогрелась на солнце. Он медленно, очень медленно открыл глаза.

Сначала он ничего не видел — только мутное, расплывчатое пятно света. Потом пятно обрело форму. Потом форму обрели черты. И он увидел Линмина — бледного, с красными глазами, с мокрыми дорожками от слёз на щеках, с растрёпанными волосами и с трясущимися губами.

— А-Мин, — прохрипел Эшэ. Голос его был тонким, слабым, как у больного ребёнка. — Ты чего такой мокрый?

Ся Линмин всхлипнул. И засмеялся сквозь слёзы, сквозь всхлипы, сквозь всю ту боль, что накопилась за ночь.

— Дурак, — сказал он. — Ты дурак. Самый большой дурак на свете.

Эшэ хотел улыбнуться, но губы его треснули, и из трещины выступила капля крови. Он облизал её.

— Воды, — сказал он. — Дай пить.

Линмин кивнул, подхватил с тумбочки чашку с водой — он приготовил её ещё вечером, на всякий случай, — и поднёс к губам Эшэ. Пальцы его дрожали, вода плескалась, расплёскивалась на подбородок, на шею и на бинты. Но Эшэ пил.

Когда чашка опустела, он откинулся на подушку. Глаза его закрылись. Линмин испугался — подумал, что тот снова потерял сознание. Но Эшэ просто лежал и отдыхал. Грудная клетка его вздымалась и опускалась неровно, с хрипом, но равномерно.

— Который час? — спросил Эшэ, не открывая глаз.

— Утро, — ответил Линмин. — Конец часа кролика. Ты проспал всего одну ночь.

— Всего одну, — повторил Эшэ. И усмехнулся. Усмешка вышла кривой, но живой. — А кажется, что вечность.

Он открыл глаза. Посмотрел на потолок — на трещину, которая тянулась от стены к стене, как старая, застарелая рана. Посмотрел на окно — на заляпанное кровью полотно, сквозь которое пробивался солнечный свет. Посмотрел на Линмина — на его заплаканное лицо, на его красные глаза и на его трясущиеся руки.

— Ты не спал всю ночь...

— Я не мог, — ответил Линмин. — Я боялся, что ты умрёшь во сне. А я не успею попрощаться.

— Не умру, — сказал Эшэ. — Не сегодня.

Он попытался сесть. Боль пронзила грудь, будто нож, который вонзили между рёбер и провернули. Он закусил губу, сжал зубы, но не вскрикнул. Только побелел ещё больше.

— Лежи, — сказал Линмин, положив руку ему на плечо. — Лежи, не вставай. Тебе нельзя.

— Нельзя, — повторил Эшэ. — Слово «нельзя» я слышу всю жизнь. С детства. «Нельзя туда», «нельзя сюда», «нельзя говорить», «нельзя дышать». А я всё равно делал. И ничего.

Линмин хотел возразить, но в этот момент дверь открылась.

На пороге стоял Князь Пустоши. За его спиной трое стражников.

Владыка был спокоен. Слишком спокоен. Его лицо не выражало ничего — ни гнева, ни удивления, ни радости. Он смотрел на Эшэ Лина так, как смотрят на сломанную, но ещё не выброшенную вещь.

— Ты жив, — сказал он.

— Как видишь, — ответил Эшэ.

Владыка усмехнулся.

— Вчера ты убил сотню моих демонов, — сказал он. — Сотню. С двумя сломанными рёбрами и вывихнутым запястьем. Это впечатляет.

— Спасибо, — сказал Эшэ. Голос его был ровным. — Я старался.

— Помимо всего и троих.

Эшэ не дёрнулся.

— Они пришли первыми.

— Я знаю. И знаю, что ты не солгал. Это единственная причина, почему ты ещё дышишь.

Эшэ поднял голову.

— Ты позволил им прийти.

Князь усмехнулся.

— Я позволил им сделать выбор. Они его сделали. Ты — тоже.

— И что теперь?

— Теперь, — Князь поднялся, — ты будешь носить метку. Будешь учиться дальше. Будешь убивать тех, кого я прикажу. А советников… у меня и так было слишком много советников.

Князь Пустоши сделал шаг в комнату.

— Церемония твоего восшествия состоится сегодня, — сказал он. — Через три часа. Никто не будет откладывать. Ни из-за твоих ран, ни из-за чего-либо ещё.

Ся Линмин вскочил. Вскочил так резко, что стул опрокинулся и с грохотом упал на пол. Его лицо побледнело. Стало ещё бледнее, чем у Эшэ.

— Сегодня? — переспросил он. Голос его дрожал. — Вы что, не видите? Он еле дышит! У него рёбра сломаны! Он не может стоять! Не то что…

— Ты кто? — спросил Князь спокойно и даже вежливо.

Линмин запнулся. На мгновение ему показалось, что он сейчас упадёт в обморок от страха, бессилия и ярости. Но он выпрямился и расправил плечи.

— Я его друг, — сказал он.

— Друг, — повторил Владыка.— У моего приёмного сына не может быть друзей. Только слуги. Ты слуга?

Ся Линмин открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Я… — начал он.

— Он мой друг, — сказал Эшэ с кровати. Голос его был слабым, но твёрдый. — И я не твой приёмный сын. И никогда им не буду.

Князь Пустоши не ответил. Он только посмотрел на стражников. Стражники поняли без слов. Двое подошли к Ся Линмину, схватили его за плечи. Третий достал длинную, чёрную, с узлами на конце плëтку.

Линмин не сопротивлялся.

— За что? — спросил он.

— За дерзость, — ответил Князь Пустоши. — За то, что забыл своё место. За то, что посмел указывать мне, когда проводить церемонию.

— Десять, — сказал старший стражник.

Плётка свистнула в воздухе. Удар пришёлся на спину — чуть ниже лопаток, туда, где кожа тоньше всего. Линмин закусил губу, но не вскрикнул. Только плечи его дрогнули.

Второй удар. Третий. Четвёртый.

Эшэ приподнялся на локтях. Боль в груди была такой сильной, что перед глазами поплыли чёрные круги, но он не лёг. Он смотрел, как бьют Линмина. И с каждым ударом его лицо становилось всё белее, а глаза — всё темнее.

Пятый удар. Шестой. Седьмой.

Ткань на спине Линмина разорвалась. Из-под ткани проступила кровь — сначала тонкими нитями, потом широкими полосами. Линмин больше не мог стоять. Он висел на руках стражников, как тряпичная кукла. Но он не кричал. Только тяжело дышал, раздувая ноздри.

Восьмой. Девятый. Десятый.

Стражники отпустили его. Линмин рухнул на пол, лицом вниз. Спина его была в полосах крови.

Эшэ смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Князя Пустоши.

— Хватит. Не трогайте его больше.

Князь Пустоши поднял бровь.

— Ты просишь меня? — спросил он. — Или требуешь?

— Я говорю, — ответил Эшэ, — что пойду на церемонию. Сегодня. Через три часа. Только не трогайте его больше.

Князь Пустоши усмехнулся.

— Умный мальчик, — сказал он. — Жаль, что ум приходит так поздно.

Он повернулся к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь.

— Через три часа, — повторил он. — Не опаздывай.

Дверь закрылась. Шаги затихли.

Эшэ откинулся на подушку. Закрыл глаза. Когда он открыл их снова, Линмин уже сидел на полу, привалившись к стене. Его лицо было белым. Глаза — мутными, как вода в луже после дождя. Но он улыбался.

— Ты чего улыбаешься? — спросил Эшэ.

— Ты сказал, что я твой друг, — ответил Линмин. — Ты первый раз так сказал.

Эшэ отвернулся к окну. Щёки его чуть порозовели — может, от жара, может, от чего-то другого.

— Дурак, — сказал он. — Ты самый большой дурак на свете.

— Знаю, — ответил Линмин.

— Больно?

— Всего десять. Я думал, что будет не меньше сотни. Я привык.

Они помолчали. В комнате пахло кровью — старой, Эшэ, и новой, Линмина. Пахло потом, свечным воском и утренней свежестью, которая просачивалась сквозь разбитое окно.

— Эшэ, — позвал Линмин.

— Что?

— Не ходи на церемонию. Пожалуйста. Ты умрёшь.

Эшэ посмотрел на него долго и внимательно.

— Я умру в любом случае, — сказал он. — Так хоть не зря.

Линмин заплакал. Беззвучно, как плачут в пустой комнате, когда никто не видит. Слёзы текли по его щекам, падали на разорванный ханьфу, смешивались с кровью и становились розовыми.

— Не плачь, — сказал Эшэ. — Я не люблю, когда ты плачешь.

— А я не люблю, когда ты умираешь, — ответил Линмин. — Но мы не всегда получаем то, что любим.

Эшэ Лин усмехнулся.

— Умный мальчик, — сказал он, передразнивая Владыку. — Жаль, что ум приходит так поздно.

Линмин засмеялся сквозь слёзы и заплакал снова.

Солнце поднималось всё выше. Тени в комнате становились короче. Через три часа должна была начаться церемония. Эшэ знал, что это, скорее всего, его последний день. Линмин тоже знал. Но они ничего не могли изменить. Потому что в мире Пустоши никто ничего не меняет. Только подчиняются или умирают.

— А-Мин, — сказал Эшэ.

— М-м?

— Помоги мне встать.

Ся Линмин поднял голову.

— Ты не можешь встать, — сказал он. — У тебя рёбра сломаны. Ты потерял половину крови. Ты… — Опять начал повторять юноша.

— Я знаю, что со мной, — перебил Эшэ Лин. — Я прошу помочь мне встать.

Ся Линмин помолчал. Потом, превозмогая боль, поднялся. Ноги его дрожали от той тупой, ноющей боли, которая разливалась по спине при каждом движении. Он подошёл к кровати, взял Эшэ за руку. Она была холодной, слабой и почти неживой.

— Ты уверен? — спросил он.

— Нет, — ответил тот. — Но выбора у меня нет.

Он сел. Мир вокруг него качнулся. Стены поплыли, пол ушёл из-под ног. Он зажмурился, сжал зубы, подождал, пока темнота перед глазами рассеется. Потом, опираясь на Линмина, встал.

Ноги его не держали. Они подкашивались, дрожали, отказывались слушаться. Эшэ стоял, вцепившись в плечо Линмина, и тяжело дышал.

— Одежду, — сказал он. — Парадную. Ту, что прислали.

Ся Линмин хотел возразить. Хотел сказать, что в такой одежде не ходят с переломанными рёбрами и вывихнутым запястьем. Хотел сказать, что это безумие. Но он посмотрел в глаза Эшэ и понял, что спорить бесполезно.

Он принёс одежду. Помог надеть. Пальцы его дрожали, когда он завязывал веревки, поправлял ворот, расправлял складки. Ткань была тяжёлой, расшитая золотом, утяжелённая камнями. Эшэ чувствовал, как каждый камень давит на его сломанные рёбра, как каждый шов трёт сбитую кожу, но он не жаловался. Он только смотрел в окно, за которым уже занялся рассвет.

— Иди, — сказал он Линмину. — Останься здесь. Не ходи за мной.

— Эшэ…

— Не ходи, — повторил он. — Я не хочу, чтобы тебя снова били. Я не выдержу этого.

Линмин опустил глаза и кивнул.

Эшэ вышел один, шатаясь от боли. И направился в зал.

Воздух в Зале Вечного Молчания был отвратным. Он оседал на губах солёной, липкой плёнкой, заставляя каждый вдох превращаться в пытку. Каменные двери открылись с протяжным, почтительным вздохом. Мальчика передёрнуло.

Эшэ втолкнули внутрь.

Сейчас он не шёл. Его несли. Ноги его волочились по полированному мрамору, оставляя за собой тонкие, почти незаметные полосы. Отряд стражей окружил его плотным кольцом. Двое схватили за руки, вывернули за спину, заломили так, что сломанное запястье отозвалось вспышкой ослепительной боли. Эшэ закусил губу. На лице выступила слеза.

Его руки сковали магическими верёвками. Они были холодными и очень узкими. Они впивались в кожу, сжимались, пульсировали, высасывая последние крохи ци. Он дёрнулся. Рванулся. Плевок, смешанный с золотой кровью из разбитой губы, оставил на полированном полу влажный цветок.

По обеим сторонам зала, вдоль чёрных колонн, стояли демоны. Их было несколько десятков — те, кто имел право присутствовать на церемонии. Они молчали, но смотрели.

Для всех здесь этот зал был святыней. Для Эшэ — изысканная, прекрасная камера пыток, где душу ломали под звуки древних мантр. Мантр, которые он ещё не слышал, но уже ненавидел.

К нему подошла Вэй Инцзы:

— Хэн.

Её поступь была столь же легкой и беззвучной, как падение лепестка лакового дерева в пропость. В её глазах не было ни капли сострадания. В её изящных, почти хрупких пальцах она держала церемониальную чашу.

— Выпей, — сказала она. Голос её был тихим.

Эшэ сжал челюсти. Так сильно, что кости на грани хрустнули. Молчание было его единственным оружием — тем, что у него ещё оставалось, когда всё остальное отняли.

Двое стражей с силой, не оставляющей места нежностям, разжали его челюсти. Третий поднёс к его губам чашу. Густая, пурпурная жижа, пахнущая гнилыми магнолиями и медью, хлынула ему в глотку. Он захлебнулся и попытался выплюнуть, закашлялся, забился. Жидкость потекла по подбородку, по шее, по вороту парадных одежд. Но энергия, заключённая в ней, уже начала действовать. Она заставила его горло сглотнуть, мышцы подчиниться, тело принять то, что он отвергал всем существом.

Эшэ рухнул на колени.

Удар о холодный камень отозвался в костях глухим, влажным звоном. Но это было ничто — ничто по сравнению с тем адом, который разверзся у него внутри. Жидкость растеклась по венам. Она жгла, рвала, перекраивала его изнутри, подчиняя своей чужеродной, демонической сути. От боли ему почудилось, что он выпил настой фу-цзы.

Эшэ сдавил горло, вцепившись в своё молчание. Он не закричал из последней, отчаянной попытки сохранить хоть крупицу себя.

Но внутри всё кричало.

Та детская часть, что оставалась спрятанной глубоко-глубоко, зажалась в комок и забилась в панике. Мама, — шептало что-то маленькое и перепуганное, не помнящее материнского лица, но помнящее инстинкт защиты. Я не хочу. Я не хочу. Остановите. Пожалуйста. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Этот ужас был липким, густым, по-детски беспомощным. В тысячу раз страшнее физической боли.

Он стоял на коленях, сжимая горло, и не издавал ни звука. Только дрожь била его тело.

— Вниз, — раздался гладкий голос.

Эшэ поднял голову. Сквозь пелену боли он увидел Владыку. Князь Пустоши сидел на троне из чёрного нефрита. Он взирал на происходящее с невозмутимостью вечного льда. Его взгляд был лишён даже презрения.

Стражи, не говоря ни слова, схватили Эшэ под руки. Его ноги, подкошенные болью, волочились по мрамору, оставляя за собой две тонкие, влажные полосы. Он отчаянно упирался — пытался найти, от чего бы оттолкнуться, за что бы зацепиться, но его тело, обессиленное содержимым чаши и борьбой, было лишь сломанной веткой в их руках.

С размаху, без тени сомнения, его швырнули в чёрную воду.

Она была холодной. Вода сомкнулась над его головой, и мир исчез.

«Я умер?»

Концентрированная демоническая ци впивалась в него, как тысячи игл. Она проникала в каждый энергетический канал, разрывая его изнутри, перестраивая, перекраивая под себя. Эшэ Лин пытался плыть — отчаянно загребая руками, поднимаясь к поверхности, к свету, к воздуху. Но невидимые силы тянули его вниз.

«Не могу... Не могу дышать.»

Его собственное отражение в чёрной воде искажалось, расплывалось, приобретая черты, которые должны были вселять ужас. Он видел себя, но не таким, каким был раньше.

Когда его, окончательно обессиленного, вытолкнуло волей ци к подножию трона, он уже не мог двигаться. Тело его, пропитанное демонической энергией, лежало на мокром полу. Грудная клетка вздымалась неровно, с хрипом и присвистом. Из-под бинтов сочилась свежая золотая кровь.

Князь Пустоши поднялся. Его тень накрыла Эшэ, поглотив его целиком.

— Теперь завершающая часть.

Эшэ, лежа на мокром полу, попытался отползти. Но стражи пригвоздили его к мрамору.

Из тени выплыла девушка. Её лица не было видно — только руки, тонкие, бледные, дрожащие. В руках она держала небольшую шкатулку из тёмного дерева — старую, потрескавшуюся, с золотыми письменами, которые светились тусклым сиянием.

Князь Пустоши открыл шкатулку.

— Держите его, — скомандовал тот.

В его идеально ровном, холодном голосе впервые за весь ритуал прозвучала тонкая нотка раздражения. Он устал. Устал от сопротивления этого мальчишки, который не сдавался даже с переломанными рёбрами, даже с вывихнутым запястьем, даже стоя на коленях в луже собственной крови.

Двое стражей обрушили на Эшэ всю свою тяжесть, вжимая его в холодный камень. Он извивался под ними. Его лицо было прижато к полу, он не мог видеть, что делает Князь. Только чувствовал.

Пальцы коснулись его лба.

Боль, что последовала за этим, была невыносимой и неописуемой. Это было похоже на то, как если бы ему в мозг, в самую душу, вгоняли семя ядовитого растения. Оно прорастало корнями в его сознание, в его память, в его «я». Он чувствовал, как под кожей на лбу зашевелилось что-то враждебное.

Это был знак принца. Тот самый знак, которого он так отчаянно не желал.

Когда его наконец отпустили, он рассыпался. Тело его, больше не сдерживаемое грубой силой, безвольно распласталось на полу. Из разбитых губ текла кровь.

Перед ним, по воле отца, возникло большое зеркало в позолоченной раме. Эшэ медленно, с неимоверным усилием, поднял взгляд.

На его лбу, там, где несколько мгновений назад была боль, пылала метка. Алая — как только что пролитая кровь, как его собственная непокорная кровь. Точная копия отцовской — но та была цвета старого вина и власти, а его — цвета свежей раны и насилия.

Эшэ поднял взгляд выше — поверх зеркала, прямо на того, кто стоял у трона. Князь Пустоши смотрел на него спокойно сверху вниз.

В глазах Эшэ не было и тени покорности. Не было и смирения, и страха.

Князь усмехнулся. Будто прочитал его мысли. Или просто дождался того, чего ждал всё это время.

— Теперь ты мой, — сказал он. — Навсегда.

Князь махнул рукой. Двое стражей подхватили Эшэ под руки — бережно, почтительно, как дорогую, но ненужную вещь, которую пора убрать с глаз долой. Его тело волочилось по мокрому полу, оставляя за собой две тонкие, влажные полосы. Он не сопротивлялся. Не потому, что сдался — просто силы кончились.

— В его комнату, — сказал Князь. — И приведите лекаря.

Двери зала закрылись. Щелчок замка прозвучал тонко, как обрыв шёлковой нити.

Князь Пустоши медленно повернулся к трону. Потом прислонился к подлокотнику, скрестив руки на груди. Только теперь, когда мальчишку унесли, он позволил себе выдохнуть.

— Ну? — спросил он, глядя на четверых, стоявших у подножия трона. — Что скажете?

Четверо герцогов демонических земель переглянулись.

Не Бяньхуа заговорил первым. Он был самым старшим из четверых, но всё равно моложе Князя — лет на триста, не больше. Глаза его были полуприкрыты от привычки скрывать то, что внутри.

— Интересный мальчик, — сказал он. — Я думал, он сломается ещё на входе. А он продержался до крика.

— И даже тогда, — подхватил Чжао Чжэхун, — он не просил пощады. Не сказал «хватит».

Чжао Чжэхун стоял крайним слева. Он был младше Не Бяньхуа, но старше остальных двоих.

— Он вообще не плачет? — спросил он, облизывая губы. — Или просто при людях не хочет?

— Не хочет, — ответил Владыка.

— Он не из тех, кто показывает слабость, — Вступил Бэй Фэйгэ. — Даже когда ему отрывают руки.

— Ему не отрывали руки, — заметил Чжао Син.

Чжао Син был самым молодым. В его голосе часто проскальзывали нотки, которые другие герцоги называли «неуместными» — лёгкая усмешка, намёк на шутку, которую никто, кроме него, не понимал. Сейчас он улыбался — едва заметно, только уголками губ.

— Ему сломали рёбра, вывихнули запястье, напоили дрянью, утопили в чёрной воде и поставили метку, — перечислил он, загибая пальцы. — А он всё равно пытался отползти. Отползти! С переломанными рёбрами! Куда он собрался ползти? К выходу? Или просто подальше от тебя? — он повернулся к Князю Пустоши. — Ты ему, кстати, так и не сказал, что метку нельзя снять. Он, наверное, думает, что это просто рисунок.

— Пусть думает, — ответил Владыка.

Чжао Чжэхун хмыкнул.

— А если он попытается её содрать?

— Сдерёт кожу вместе с меткой, — равнодушно сказал тот. — Потом отрастит. Метка останется.

Чжао Чжэхун хмыкнул громче. Ему явно нравилась эта мысль.

— Ты жесток, Владыка.

— Я практичен, — поправил его мужчина.

Не Бяньхуа молчал. Он смотрел в сторону закрытых дверей — туда, где только что унесли Эшэ Лина. В его взгляде не было ни жалости, ни интереса. Только оценка.

— Он выживет? — спросил он наконец.

— Должен.

— А если нет?

Князь Пустоши пожал плечами.

— Значит, ошибся. Найду другого.

Бэй Фэйгэ покачал головой.

— Другого такого не найдёшь, — сказал он. — Я видел его бой на площади. Он не просто дерётся. Он сражается так, будто ему нечего терять. Этому нельзя научить. Весь в мать и отца.

— Его можно сломать, — возразил Чжао Чжэхун.

— Его нельзя сломать, — ответил Бэй Фэйгэ. — Его можно убить, но не сломать.

Чжао Син усмехнулся.

— Вы спорите о мальчишке, как будто он уже мёртв, — сказал он. — А он, между прочим, ещё жив. И, судя по его взгляду, он очень хочет остаться в живых. Ради того, чтобы однажды…

Он замолчал, посмотрел на Владыку.

— Чтобы однажды что? — спросил Князь. Голос его был спокойным, но в нём появилась та тонкая нотка, которая заставляла даже герцогов подбирать слова.

— Чтобы однажды попробовать тебя убить, — закончил Чжао Син.

Наступила тишина.

Потом Чжао Чжэхун засмеялся.

— А мне нравится этот мальчишка! — сказал он. — Смелый. Глупый, но смелый.

Не Бяньхуа посмотрел на Князя Пустоши.

— Ты знаешь, что он попытается, — сказал он.

— Знаю, — ответил мужчина.

— И ты не боишься?

Князь Пустоши усмехнулся.

— Если он когда-нибудь станет достаточно сильным, чтобы убить меня, — сказал он, — значит, я вырастил достойного преемника. А если нет — значит, он просто очередной труп в моей коллекции.

Он отлепился от подлокотника, выпрямился.

— Всё. Церемония окончена. Можете расходиться.

Бэй Фэйгэ поклонился первым. Не низко — едва заметно. Но этого было достаточно.

— Поздравляю с приобретением, Владыка, — сказал он.

Чжао Чжэхун поклонился следом — размашисто, небрежно, как кланяются старым друзьям, с которыми не нужно соблюдать этикет.

— Пусть он доставит тебе много хлопот, — сказал он с усмешкой. — А нам — много удовольствия.

Не Бяньхуа просто кивнул. Без слов. Без поклона. Просто кивнул — и этого хватило.

Чжао Син поклонился последним. Его поклон был низким, почтительным, даже изящным.

— Береги его, Владыка, — сказал он. — Такие игрушки долго не живут.

Князь Пустоши не ответил. Он смотрел на закрытые двери — туда, где только что унесли Эшэ Лина.

Князь Пустоши остался один в пустом зале.

Он подошёл к зеркалу — тому самому, в котором Эшэ только что видел свою метку. Провёл пальцем по позолоченной раме, стирая тонкий слой пыли.

— Посмотрим, — сказал он тихо. — Посмотрим, кто кого.

Ржавый лотос цветёт там, где сгнили мосты.(锈莲开处，断桥之下骨已寒。)

Прошло два года с момента, как Эшэ Лин стал Наследным Принцем демонического города.

Туман висел над болотом, как грязная рваная занавеска, скрывая солнце и окутывая всё в мертвенную дымку. Воздух был густым, пропитанным запахом гниющей воды и влажной земли.

— А-Лин, давай сегодня пойдем есть семена лотоса, хорошо? — предложил Линмин. Его голос звенел, как колокольчик в этой унылой тишине.

Эшэ Лин скривился, будто проглотил горькую пилюлю.

— В это болото? — Он бросил взгляд на мутную воду, где среди тины кое-где виднелись бледные розовые цветы. — Вода грязная, как бульон из гниющего мяса...

Линмин лишь вздохнул. Его глаза на мгновение затуманились мечтательной дымкой.

— Что ты хотел от Пустоши? — Он провёл пальцем по воздуху, словно рисуя невидимые картины. — Вот в мире людей бескрайние заливные поля, чистые, как нефрит, пруды, в которых отражается небо... Хотел бы я увидеть это ещё раз.

Эшэ Лин закатил глаза, но после короткой паузы махнул рукой.

— Ладно, пошли. Быстрее, пока никто не обнаружил.

Озеро с лотосами и правда выглядело так, будто сама земля здесь была больна. Вода стояла тёмная, словно старая кровь. Корни деревьев торчали из берегов.

— Ты правда хочешь есть то, что выросло в этом? — Юноша скептически покосился на коробочки с семенами.

Ся Линмин рассмеялся. Его улыбка вспыхнула, будто россыпь солнечных зайчиков.

— Коробочка же не купалась в воде! — Он ловко сорвал несколько штук, ловя баланс на скользких камнях. — Давай нарвём их, а потом пойдём есть домой.

Эшэ Лин нехотя кивнул, но в этот момент тень скользнула по краю зрения. Незнакомец появился словно из самого тумана. Он был низкорослый, с лицом, бесстрастным, как застывший лёд. Его одежда была простой без всяких клановых принадлежностей.

— А? Ты кто? — Линмин прищурился, изучая человека с любопытством сороки, заметившей блестящую безделушку. — Мы раньше тебя здесь не видели.

Чужак медленно повернул к ним голову. Его взгляд был пустым.

— Мне сказали, что здесь должен быть мост. Если его перейти, то я окажусь на месте.

— На месте? — Линмин переглянулся с Эшэ.

— Да. Теперь я тут живу.

В его голосе не было ни тепла, ни жизни, а только ровная, безжизненная гладь замерзшего озера.

Ся Линмин почесал затылок.

— Хм, мост чуть ниже будет... А как тебя зовут?

Но незнакомец уже отвернулся. Он не ответил, лишь шагнул вперёд, растворяясь в тумане.

— Странный он какой-то...

Эшэ Лин хмыкнул и потянул его за рукав.

— Ты закончил? Тогда пойдём домой.

Ся Линмин в последний раз оглянулся на пустоту, где только что стоял тот демон, но теперь там было пусто.

— Ладно...

Через несколько часов юноши проходили по восточной галереи.

Тренировочные поля пылали под беспощадным солнцем, словно раскалённая кастрюля. Воздух дрожал от зноя, смешиваясь с запахом пота, пыли и металла. Здесь всё дышало напряжением, готовым в любой момент вырваться наружу. Ся Линмин резко дёрнул Эшэ за рукав. Его пальцы сжали ткань с внезапной силой.

— Эшэ, смотри! Да это же тот самый чудак с озера!

Глаза его горели азартом, будто у целителя, обнаружившего редкий цветок среди сорняков.

Незнакомец стоял в стороне неподвижно. Его фигура казалась вырезанной из ночного мрака. На рукаве алел киноварный знак среднего звена.

Эшэ Лин сомкнул брови на переносице:

— И что с того?

Линмин не отрывал взгляда от загадочной фигуры.

— Давай познакомимся поближе!

— На нём метка среднего звена,— Эшэ выплюнул слова, будто горькие косточки. —Ты всерьёз думаешь, что такой станет возиться с низшим демоном вроде тебя?

Ся Линмин лишь оскалился в беззаботной ухмылке. Его лицо озарилось беспечной уверенностью.

— А как узнаешь, если не попробуешь?

Эшэ Лин закатил глаза с таким выражением, будто ему предложили съесть дохлую крысу.

— Иди один, если так хочется.

Не теряя времени, Ся Линмин направился к незнакомцу, чувствуя на спине взгляды других демонов.

— Привет! — Ся Линмин широко улыбнулся.

Незнакомец медленно повернул голову. Его глаза блистнули фиолетовым.

— Мы... мы виделись у озера, помнишь, утром? — голос Линмина на мгновение дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Я Ся Линмин! А тебя как зовут?

Сначала незнакомец молчал, потом едва заметно склонил голову:

— Моë имя Гуан Фэн.

Линмин оживился, словно нищий, поймавший жирную рыбу.

— Гуан Фэн... хэ... А «Фэн», как в иероглифе «могила»?

— Нет, как в иероглифе «сжигать».

— Ты здесь давно?

Гуан Фэн не ответил. Вместо этого его взгляд скользнул за спину Ся Линмина. Туда, где Эшэ Лин стоял, сжав кулаки до побеления костяшек, всем видом выражая готовность к драке.

— Твой друг... Принц не одобряет, — произнёс Гуан Фэн. В его голосе впервые появились едва уловимые нотки чего-то живого.

Ся Линмин обернулся. Эшэ Лин действительно смотрел на них взглядом разъярённого тигра.

— Не обращай вниманиние! Он всегда такой вспыльчивый, — засмеялся Ся Линмин, но смех его прозвучал неестественно громко.

Гуан Фэн медленно кивнул. Затем развернулся и пошёл прочь. Ся Линмин уже открыл рот, чтобы окликнуть его снова, когда чья-то рука грубо впилась в его плечо.

— Доволен? — прошипел Эшэ Лин.

Ся Линмин вздохнул.

— Но он же ответил!

— И что? Он смотрел на тебя как на дохлую муху, тебе мало? — Эшэ Лин стиснул зубы так, будто собирался разгрызть железный прут.

Ся Линмин задумчиво почесал затылок, провожая взглядом удаляющуюся фигуру.

— Он... странный. Но интересный.

Юноша резко дёрнул его за рукав.

— Интересный? От него смертью тянет, как от гнилого болота.

И в этот момент Гуан Фэн, будто услышав их, замер на месте.

— Если жизнь тебе дорога... не приближайся ко мне больше.

Потом растворился в толпе, оставив после себя лишь лёгкое дуновение ветра, пахнущего прелыми листьями.

Через несколько месяцев после той встречи Князь Пустоши пригласил своего сына, Гупн Фэна и Ся Иньхуа к себе в кабинет.

— Вашим первым заданием будет разобраться с группой демонов в южных землях. Гуан Фэн, ты как старший будешь за главного. Возьмёшь с собой Наследного Принца и его прислугу.

Гуан Фэн почувствовал, как в груди у него застывает комок льда. Лицо его оставалось неподвижным, но кожа приобрела сероватый оттенок. Он склонил голову.

— Да.

Эшэ Лин скривил губы, будто откусил горькую хурму. Его глаза метали искры недовольства, которые не были не замечены Князем Пустоши. Дорога выдалась долгой и невыносимо тихой. Воздух между троицей был гуще рисового клейстера.

— Знаешь, Гуан... — начал Ся Иньхуа, но Гуан Фэн резко перебил его.

— Князь Пустоши хоть и отправил нас на задание... просто не мешайтесь. Посмотрите с расстояния. Потом вернёмся. Для вас прогулка — для меня задание.

Эшэ Лин вспыхнул, как сухая солома.

— Ты считаешь, что мы с какими-то псами не справимся?

Гуан Фэн даже не повернулся.

— Ваше Высочество, я этого не говорил.

— Правда?

— ...

Ся Линмин вздохнул и встрял в перепалку, будто человек, разнимающий дерущихся петухов.

— Мы ещё никуда не уехали, а уже ссоримся.

Когда они достигли южных земель, перед ними предстала не «шайка», а целая группа. Гуан Фэн сжал кулаки и обновил оружие.

— Оставайтесь здесь.

Принц резко развернулся.

— Делим по ровну. Каждому по шесть. Оставшиеся — кто первый закончит со своими.

Гуан Фэн не стал тратить слова. Он рванул вперёд. Воздух взорвался от первого удара.

Демоны даже не успели среагировать, как первый из них рухнул на землю с пробитой грудью. Гуан Фэн двигался как вихрь. Его кулаки и ноги оставляли после себя лишь груды покалеченных тел. Он не тратил силы на лишние движения. Каждый удар был точен и правилен.

Принц не отставал. Его стиль был яростным, необузданным, словно лесной пожар. Он крушил врагов с оскалом, наслаждаясь их криками. Ся Линмин же сражался тихо. Его удары были быстрыми и незаметными, но от этого не менее смертоносными. Эшэ сам обучил его этой технике на несколько лет для самозащиты. Через несколько мгновений двадцать демонов лежали поверженными. Гуан Фэн стоял среди трупов. Его дыхание оставалось ровным, будто он просто прогулялся по саду. Эшэ вытер лоб и усмехнулся.

— Видишь? Мы справились. Без твоих наставлений

Гуан Фэн не ответил. Его взгляд скользнул дальше, в сторону тёмного леса, где что-то шевелилось.

— Это была лишь первая волна.

Из чащи вышли новые фигуры.

Принц лишь опасно посмеялся.

— Что ж... Тогда делим поровну снова?

Гуан Фэн медленно выдохнул.

— Нет. Теперь держитесь за мной, Ваше Высочество. И не отставайте.

И снова начался бой.

Фигуры сгущались, сливаясь с силуэтами новых противников. Их было не двадцать. Теперь счет шел уже на десятки.

Гуан Фэн первым врезался в строй демонов. Его движения были отточены упорными тренировками. Каждый шаг, каждый взмах руки приносил смерть. Тела падали одно за другим, но их место тут же занимали новые.

Эшэ Лин, чувствуя, как усталость начинает подтачивать его силы, все равно не сбавлял темпа. Его удары стали резче, злее, будто он вымещал на демонах всю свою злость на Отца. И на врагов, и на Гуан Фэна, и даже на самого себя. Кровь заливала ему лицо, но он лишь сплевывал и бил снова.

«Сволочь! Если бы не...!»

Ся Линмин дрался иначе. Он не тратил силы попусту, не впадал в ярость. Его тело двигалось плавно, как вода в горном ручье, обтекая препятствия и находя слабые места. Но даже он начал чувствовать, что демонов слишком много.

— Гуан Фэн! — крикнул он, отбиваясь от двух тварей сразу. — Их не перебить! Надо отступать!

Но Гуан Фэн шел вперед, оставляя за собой лишь горы трупов.

Из леса раздался новый звук.

Из-за деревьев вышла фигура в развевающихся серебристых одеждах. Демоны... расступились.

— Хэ-хэ-хэ. А я думала, что Князь Пустоши прислал кого-то по-настоящему опасного.

Гуан Фэн остановился.

Перед ним стояла девушка. Она сделала легкий шаг вперед. Демоны замерли. Ее тонкие пальцы играли с рукоятью кинжала за поясом. В ее позе не было ни напряжения, ни страха, лишь спокойная уверенность.

— Ты убил моих слуг, — сказала она, наклоняя голову. Голос ее звучал почти обиженно, но в уголках губ играла усмешка. — Это было невежливо. Очень невежливо.

Гуан Фэн не ответил. Его взгляд скользнул по ее фигуре, выискивая слабые места, но их словно не было.

Эшэ Лин, вытирая кровь с подбородка, выкрикнул:

— А, главный персонаж появился. Гуан Фэн, давай, покажи ей, на что ты способен!

Но Гуан Фэн поднял руку, резко обрывая его.

Девушка рассмеялась.

— Ты умнее, чем кажешься, — сказала она, обращаясь к Гуан Фэну. — Жаль, что это тебе не поможет.

Девушка исчезла.

Ся Линмин резко обернулся, но было уже поздно. Лезвие блеснуло у самого горла Гуан Фэна.

Гуан Фэн даже не дрогнул. Лезвие замерло в фэне от его кожи, но не коснулось её.

— Ты не станешь убивать меня сейчас, — произнёс он спокойно, не отводя глаз от пустоты перед собой.

В воздухе дрогнуло марево. Девушка хмыкнула и почему-то вновь материализовалась, уже в двух шагах от него. Её брови слегка приподнялись, то ли удивление, то ли любопытство.

— О? И почему же?

— Потому что если бы ты хотела меня убить, я бы уже был мёртв.

Она рассмеялась.

— Умно. Но может быть, я просто люблю играть с едой перед тем, как съесть?

Эшэ Лин, стиснув зубы, сделал шаг вперёд, но Линмин схватил его за плечо.

— Не надо, — прошептал он. — Она не из тех, кого можно победить грубой силой. Тем более в твоëм состоянии.

Уши Эшэ Лина покраснели.

Девушка склонила голову в сторону Линмина:

— А этот хотя бы соображает. — Затем её взгляд снова устремился к Гуан Фэну. — Ладно, хватит игр. Скажи, зачем Князь Пустоши прислал вас? Ещё и Принц во главе. Разведка? Проверка сил? Или... — её глаза сузились, — он наконец решил нарушить наш договор?

Гуан Фэн почувствовал, как в его сознании складываются кусочки. Договор. Значит, Владыка знал о ней. Значит, он знал, что здесь будет много воинов.

— Мы пришли уничтожить демонов, — ответил он твёрдо. — Никаких договоров нам не известно.

Девушка задумалась на мгновение, затем резко махнула рукой.

— Хватит. Сегодня вы останетесь живы. Возвращайтесь к своему Владыке и передайте ему: если он снова пошлёт сюда своих псов, я лично приду вырвать ему сердце. А теперь... исчезните.

Она нарисовала печать. Мир вокруг троицы поплыл. Земля ушла из-под ног. Через мгновение они уже стояли на краю Пустоши, в десятках ли от того места, где только что были. Принц, побледнев, схватился за голову.

— Что?!

Ся Линмин молчал. Его пальцы слегка дрожали. Гуан Фэн смотрел в сторону, откуда их только что выбросило. Ночь опустилась на покинутую деревню, как черный шëлковый полог.

— Идти обратно сейчас бесполезно, — произнес Гуан Фэн. Его голос звучал глухо, будто доносился из-под толстого льда. — Переночуем в этих развалинах. На рассвете продолжим.

Принц лишь кивнул.

— Согласен.

Каждый выбрал себе пристанище среди руин. СЯ Линмин остановился у полуразрушенной печи.

— А-Лин, — Ся Иньхуа заколебался у порога, — может, все-таки вместе?

Его голос прозвучал неожиданно хрупко и устало.

— Не надо. Я хочу побыть один.

Ся Иньхуа закусил губу, чувствуя, как что-то холодное и колючее сжимает ему горло.

— Ладно, как скажешь.

Полночь пролилась на землю чернильной темнотой. Внезапно земля под ногами Эшэ заколебалась, словно превратилась в воду. Он вскрикнул. Звук потерялся в грохоте обрушающегося мира. Когда сознание прояснилось, он лежал в узком тоннеле.

— Что за...

Он присмотрелся вперёд сквозь облако пыли. Тоннель перед ним был довольно длинный. Он петлял, то сужаясь, то расширяясь.

— Тоннели, — прошептал тот.

Он выдвинул и, в воздух поднялось белое облачко. Он уже собрался уходить, когда краем глаза уловил слабый свет. Сердце забилось быстрее. Свет вел его глубже, пока не открыл вид на нечто необычайное. В столбе лунного света, проникшего сквозь какую-то щель, висела в воздухе... нет, не просто висела, а парила сабля. Ее клинок переливался, как чешуя серебряного карпа в реке.

Эшэ Лин протянул руку. В тот же миг почувствовал, как что-то теплое и живое обняло его душу. Покалывание пробежало по пальцам.

«Лэнхэ...»

Имя пришло само, всплыв из глубин сознания. Сабля дрогнула в ответ. Юноша почувствовал, как их ци сливаются воедино, подобно двум ручьям, встречающимся в одной реке.

— Ты... ты принимаешь меня? — его голос дрогнул.

В ответ клинок запел тихим звоном. Лэнхэ висела в лунном столбе, словно сотканная из самого света и тьмы одновременно. Ее клинок был длинным и изогнутым, как серп молодой луны. В его линиях чувствовалась хищная грация. Поверхность металла переливалась, то становясь прозрачной, как лед в горном ручье, то темнея до черноты глубин, где не бывает солнца.

По клинку струились прожилки, похожие на морозные узоры, но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что это не узоры, а иероглифы. Они светились слабым голубоватым сиянием.

Принц взял саблю и почувствовал, как холод сабли проникает в его пальцы, но этот холод не обжигал. Лэнхэ дрожала в его руке. С каждым движением в воздухе оставались следы. Они были тонкие. Нити лунного света медленно таяли, оседая инеем на землю.

Внезапно клинок зашевелился. Эшэ едва успел среагировать, как Лэнхэ резко развернулась в его руке. В тот же миг пространство перед ним раскололось. Из трещины хлынул ледяной ветер, и в нем закружились тени. Силуэты, очертания существ, которых не должно было быть в этом мире. Лэнхэ тянула его вперед, к трещине.

Он осторожно шагнул, прищуриваясь.

Тоннель исчез. Вместо него вокруг простиралась бескрайняя равнина, покрытая снегом, но снег этот был почему-то голубым. В небе висели три луны. Одна больше другой, все разного оттенка: серебряная, кроваво-красная и та, что посередине, фиолетовая. Эшэ Лин обернулся, но Лэнхэ уже не было. Вместо нее стояла высокая женщина, с полу прозрачной кожей и волосами, которые струились по ее плечам, словно жидкое серебро. Ее глаза были закрыты.

— Ты нашел меня.

Ее голос был таким тихим, что пришлось прислушиваться.

— Значит, пришло время.

Она подняла руку. В ней появилась Лэнхэ, но теперь это была не сабля, а поток света.

— Ты можешь взять мою силу... но помни: каждый раз, когда ты используешь меня, должен...

Эшэ хотел спросить, что это значит, но женщина уже начала таять, превращаясь в туман.

Очнулся он снова в тоннеле, сжимая в руках Лэнхэ.

— Что это было?

Учись играть, но будь готов любить. (学笛为名，倾心为实。)

Лэнхэ дрожала в его руке. Принц чувствовал, как холодный поток ци клинка проникает в его ладонь, поднимается по запястью, встречается с его собственной ци. Они не боролись. Они сливались в единое целое, как две реки, текущие в одном русле.

Он сделал шаг назад. В тот же миг стены тоннеля зашевелились. Камни вдруг побелели, будто их коснулся мороз. Иней пополз по земле. Эшэ быстро огляделся, пытаясь понять, что происходит. В воздухе закружились чёрные огоньки. Это были Тени Луны, привлеченные силой Лэнхэ.

Принц резко развернул клинок. Лезвие Лэнхэ рассекло воздух, оставив за собой мерцающий след. Духи отпрянули, но не испугались.

— Надо возвращаться...

Серый свет зари струился по руинам, превращая развалины в призрачные очертания. Воздух был влажным и тяжелым. Принц стоял у дома, глядя, как первые лучи скользят по лезвию Лэнхэ. Теперь оно казалось почти обычным, лишь легкий иней по краям выдавал его природу.

Гуан Фэн уже проснулся. Он сидел у потухшего костра. Когда взгляд его упал на Эшэ Лина, а точнее на клинок в его руках, в глазах мелькнуло что-то острое и настороженное. Ся Линмин тоже заметил. Он замер на полпути к юноше.

Гуан Фэн первым нарушил молчание:

— Ты обрёл клинок? — Гуан Фэн не сводил с Лэнхэ взгляда.

— Да. Но скорей она нашла меня.

— Выглядит, как что-то стоящее.

— Да.

— Раз все в сборе, предлагаю выдвигаться. Я всю ночь думал насчёт стратегии боя. Думаю, в этот раз все получится.

— Рассказывай.

Когда они вернулись на то самое место, группа демонов всё так же сидела точно там же.

— В бой. — Скомандовал Гуан Фэн.

Демоны бросились вперед. Лэнхэ в руке Эшэ Лина ослепительно засияла и издала звук. Тонкий, высокий, похожий на звон разбитого льда. Клинок вспыхнул голубым сиянием. В тот же миг воздух перед Эшэ Лином раскололся.

Принц даже не успел замахнуться. Лэнхэ плавно повела его руку. Лезвие расчертило воздух тремя точными движениями. Там, где оно прошло, остался след. А потом мир разломился. Из трещины хлынул снежный вихрь. Первые пятеро демонов застыли. Их тела покрылись коркой льда. Глаза демонов расширились в ужасе. Потом Принц взмахнул и они рассыпались.

Эшэ Лин усмехнулся, перебирая в руках рукоять.

— Неплохо..

Ярость в глазах демонов сменилась страхом. Принц почувствовал, как оружие тянет его ещё. Тело двигалось с неестественной грацией, словно он не рубил, а скользил между врагами. Каждый шаг оставлял россыпь цветочной пудры на чёрных камнях. Демоны падали без крика, не успев понять, откуда пришла смерть.

Один демон замахнулся мечем, но Эшэ Лина уже не было на месте. Он исчез в тени, а появился за спиной. Лэнхэ прошила его насквозь. Тело демона взорвалось тысячей ледяных осколков.

— Что... что это за техника?! — крикнул Ся Линмин, отбиваясь от своих противников.

— Ещё не придумал, — ответил Принц, чувствуя, как холод Лэнхэ пульсирует в его жилах. — Видимо, сабля и Тени Луны породили прочный союз и дополнили друг друга.

Самый крупный демон бросился на Эшэ Лина. Его кулак, размером с голову человека, обрушился вниз — но...

Лэнхэ встретила удар.

Клинок не остановился. Он разрезал кулак, затем руку, затем прошел сквозь демона. На секунду воцарилась тишина. От демона не осталось даже пепла.

Эшэ поднял Лэнхэ.

— Бегите, — прошептал он.

Эшэ вонзил клинок в землю.

От лезвия во все стороны побежали ледяные трещины. Там, где они настигали демонов, те застывали, превращаясь в ледяные изваяния. Принц нажал на рукоять. Все статуи разлетелись в пыль. Демоница поспешила скрыться.

Наконец-то на поле сражения стало тихо.

Гуан Фэн стоял неподвижно. Его глаза были прикованы к Лэнхэ.

— Принц, вы отдали ей часть себя?

Эшэ Лин посмотрел на клинок. Лэнхэ ответила ему слабым мерцанием.

— Твоя проницательность воистину поразительна.

— И сколько еще вы сможете отдавать?

Эшэ усмехнулся.

— До самого конца.

— Сила — это не когда ты можешь все уничтожить. Это когда ты нашел то, ради чего готов уничтожить себя, и шаг за шагом идешь к этому концу.

— Не неси чушь! Мы возвращаемся.

Ся Линмин с тревогой посмотрел на Принца, потом на Гуан Фэна, но ничего не сказал.

Когда они вернулись во дворец, то сразу отправились к Князю Пустоши с докладом.

Гуан Фэн шел первым. Линмин следовал за ним, бросая тревожные взгляды на Эшэ, который теперь нес Лэнхэ у себя за поясом. Лезвие излучало тонкое сияние. Стоило приблизиться слишком близко, как кожу касался жар.

— Может, стоит отложить аудиенцию? — тихо спросил Линмин, бросая тревожный взгляд на Гуан Фэна. — Вы оба не в духе...

— Если отложить, — Гуан Фэн говорил ровно, не сбавляя шага, — он решит, что мы что-то скрываем. Или что у нас есть причины его бояться.

— Но ты же не думаешь, что Князь...

— Я думаю, — Гуан Фэн резко обернулся, и его взгляд заставил Линмина отступить на шаг, — что наследник Пустоши едва не пал в западне, о которой нам умолчали. И у Владыки будут веские причины это объяснить.

Принц молчал, но пальцы его сжимали рукоять Лэнхэ крепче.

Тени от заходящего солнца цеплялись за высокие своды тронного зала, когда троица вошла в чертоги Князя Пустоши. Мужчина восседал на троне, высеченном из цельного обсидиана. Его поверхность переливалась, как масляная пленка на воде, отражая свет факелов искаженными бликами. Его незримый взгляд упал на Лэнхэ. Пальцы Владыки, до этого неподвижные, слегка стукнули по подлокотнику.

Лэнхэ мерцала в полумраке зала. Ее клинок излучал призрачное голубоватое сияние. По лезвию струились тонкие узоры, напоминающие морозные цветы.

— Вы вернулись, — произнес он, когда отвёл взгляд от оружия. — И, кажется, не с пустыми руками.

Гуан Фэн сделал безупречный церемонный поклон. Его спина оставалась прямой, а взгляд, устремлённый в пол у трона, был твёрдым.

— Ваше Высочество, мы вернулись, чтобы доложить о выполнении задания. Однако его условия... существенно отличались от озвученных.

Князь Пустоши медленно повёл рукой.

— Разве я мог предположить, что столь искусные воины столкнутся с чем-то... выходящим за рамки их возможностей? Два года назад человек рядом с тобой убил сотню демонов со сломанной рукой. Ты сомневаешься в моём видении ваших сил?

— Мы столкнулись не с простыми демонами. Среди них была Сюэ Яо, чью гибель возвестили вам год назад. Это крайне опасная демоница высшего ранга.

Пальцы Владыки ударили последний раз и замерли на подлокотнике трона.

— Сюэ Яо... — он растянул имя. — Значит, прошлые донесения были... поспешны. Задание выполнено?

— Угроза уничтожена, — отчеканил Гуан Фэн, не уточняя, кем именно.

— Мой сын, я вижу, что ты обрёл клинок?

Принц покосился на Куан Нюэ.

— Так и есть.— Холодно ответил тот.

— Интересно, что эта божественная сабля признала тебя хозяином.

Эшэ почувствовал, как Лэнхэ пытается выйти наружу, чтобы свершить расправу. Он сдержал клинок.

— Можете идти, — довольно произнес Князь Пустоши, медленно откинувшись на трон. — Гуан Фэна, останься. У меня есть для тебя дело.

Когда Ся Иньхуа вернулся в комнату с Принцом, тот не выдержал:

— А-Лин, этот клинок... он такой мощный. Где ты его отыскал? — Ся Иньхуа с тревогой разглядывал Лэнхэ.

— В подземелье под тем домом, где мы ночевали. Я провалился, а он... ждал меня.

— Вот как... — Ся Иньхуа осторожно протянул руку. Его пальцы легли на рукоять, едва коснувшись руки Эшэ. — Хэ. Щекотно. От него исходит такая сильная аура... Моей духовной силы, пожалуй, не хватило бы, чтобы его усмирить. Тебе досталось поистине великое оружие.

Клинок, к удивлению, Принца изменил своё сияние. От опасно холодного до почти сереневого. Было ощущение, что сабля улыбается.

— Кажется, ты ей нравишься.

— Правда?

— Тебя она точно не хочет убить.

— Это хорошо. — Улыбнулся во все тридцать два зуба Линмин и обнял Эшэ.

***

Через два месяца после того сражения Ся Иньхуа сидел у низкого столика из красного сандала. Его пальцы плавно скользили по флейте дицзы, извлекая звуки, чистые, как горный ручей.

Когда дверь открылась, последние лучи солнца устремились внутрь, обвивая фигуру Иньхуа, будто шелковые ленты небесной богини. Его просторные рукава, сотканные из тончайшего шелка цвета сливы, колыхались от легкого ветерка. Кожа его сияла фарфоровой белизной, а черты лица были столь изысканны и утонченны, что, казалось, были рождены из тумана и лунного света, а не из плоти и крови. Серебристые волосы рассыпались по плечам, слегка подрагивая.

Эшэ Лин замер на пороге. Его обычно хмурое лицо смягчилось.

— А-Лин, ты вернулся!

Голос Ся Иньхуа был почти неслышен. Он был легкий, прозрачный, наполненный безмятежностью. Полуприкрытые глаза юноши, похожие на молодые листья бамбука, склонившиеся под утренней росой, смотрели на Эшэ с тихим любопытством.

— Да, я...

Юноша запнулся, неожиданно осознав, как неуместно грубым кажется его голос после этих нежных звуков. Он опустил взгляд, будто разглядывая узоры на деревянном полу. Они напоминали извивы рек на стратегических картах.

— Прости, что так поздно играю.

Ся Иньхуа слегка наклонил голову. Тень от его ресниц легла на щеки.

— Обычно ты раньше приходишь. Я решил скрасить вечер за музыкой.

Его улыбка была похожа на распустившиеся орхидею среди снега.

— А ты...

— Да?

Ся Иньхуа приподнял брови. В этот момент луч заходящего солнца упал ему в глаза, сделав их похожими на два кусочка светящегося янтаря.

Эшэ почувствовал, как жар поднимается к его ушам.

— Можешь меня научить играть?

Слова вышли тише, чем он планировал. Иньхуа замер на мгновение. Затем лицо его озарилось и он засуетился.

—...

Он подвинулся, освобождая место рядом.

— Садись.

Эшэ осторожно опустился на циновку, ощущая, как под пальцами пружинит тугой бамбук. Ся Иньхуа протянул ему резную флейту. Их пальцы едва коснулись.

— Не спеши. Сначала позволь духу слиться с инструментом, — прошептал Ся Иньхуа. Его дыхание пахло зеленым чаем и чем-то неуловимо сладким, возможно, засахаренными лепестками хризантемы.

Принц взял флейту в руки. Дерево было теплым от прикосновений человека, державшего её до него. За окном последний луч солнца угас, но в комнате стало светлее.

Юноша поднес флейту к губам, неуверенно сжав пальцы над отверстиями. Его руки, привыкшие к тяжести сабли и грубости веревок, казались теперь неуклюжими.

— Не так сильно, — Иньхуа мягко поправил его хватку. Его пальцы скользнули по костяшкам Эшэ, едва касаясь их. — Ты же не держишь меч. Здесь нужна легкость.

Юноша кивнул, сжав зубы. В голове крутилась мысль:

«Почему это сложнее, чем сражаться?»

Ся Иньхуа, будто угадав его мысли, тихо рассмеялся. Звук был похож на перезвон нефритовых подвесок. Его улыбка раскрылась, словно цветок лотоса, показывая миру свою совершенную прелесть, от которой у Эшэ перехватило дыхание. В уголках его глаз, похожих на спелые персики, собрались крошечные звездочки-морщинки, придававшие его лицу очаровательное выражение лукавства.

— Не торопись. Музыка — это не битва. Здесь не надо побеждать.

— Тогда что надо? — Принц хмуро посмотрел на флейту, как будто она его обманула.

— Слушать сердцем.

Ся Иньхуа взял его руки в свои, поправив положение пальцев. Его ладони были прохладными, но там, где кожа касалась кожи, Эшэ почувствовал странное тепло, будто ци течет между ними тонкой невидимой нитью.

— Попробуй дуть, — прошептал Иньхуа.

Эшэ сделал вдох, и выдохнул.

Звук вышел резким, словно крик испуганной птицы. Он поморщился, но Ся Иньхуа только улыбнулся.

— Лучше, чем я ожидал.

— Ты смеешься надо мной?

— Никогда, — юноша покачал головой, и серебристые пряди волнением скользнули по его плечам. — Просто... я рад, что ты попробовал.

Эшэ задержал взгляд на его лице. На этих губах, приподнятых в полуулыбке, на ресницах, отбрасывающих легкие тени. В груди снова защемило.

— Ладно, — он резко откашлялся. — Покажи еще раз.

Ся Иньхуа взял флейту, прижал к губам и заиграл. Мелодия лилась, как вода, переливаясь от высоких нот к низким, будто ветер, играющий в бамбуковой роще. Принц завороженно смотрел, как пальцы Иньхуа танцуют над отверстиями. А потом он не понял, как это произошло, мелодия изменилась.

Стала глубже и темнее.

Звуки, которые издавала флейта, теперь напоминали не ручей, а глубокую реку.

Ся Иньхуа играл, но его глаза стали мутными.

— Иньхуа? — Эшэ нахмурился.

— Да?

— Можно ты будешь каждый день меня учить этой мелодии?

— Хорошо. — Расплылся юноша.

Прошло еще пару месяцев.

Вечерний ветерок лениво играл с бамбуковыми занавесками, окрашенными в золото заката. Ся Иньхуа сидел, скрестив ноги. Его пальцы перебирали край рукава. В глазах Принца, обычно твёрдых, как закалённая сталь, сейчас мелькало что-то странное.

— Сегодня опять на задание?

Голос Ся Иньхуа прозвучал мягко, однако в глубине его слов таилась лёгкая тревога. Эшэ, стоявший у окна, отвернулся. Его тень легла на пол.

— Да. Эта свинья в очередной раз отсылает нас с кем-то разобраться.

— Гуан Фэн тоже будет?

Ся Иньхуа слегка наклонил голову.

— Да. Поэтому, пока меня не будет, оставайся с Лэй Цзы и отрядом.

Ся Иньхуа кивнул, потупив взгляд. Эшэ заметил это и докончил, взяв того за ладонь:

— После задания можем провести вечер вместе.

Ся Иньхуа тут же улыбнулся. Его губы, розовые, как лепестки нефритовой орхидеи, приоткрылись:

— Хорошо.

Несколько минут они молчали, потом Ся Иньхуа заговорил снова:

— По крайней мере, с тех пор как Лэнхэ выбрала тебя, эти негодяи стали обходить тебя стороной. Что до Князя...

Иньхуа сжал губы. В его глазах мелькнула редкостная для него холодная усмешка.

— Я в самом деле не могу его постичь. Наследник, а с тобой обращаются хуже, чем с последним слугой. Силы запечатаны... Неужели он так боится твоего роста?

Принц хмыкнул. Уголки его губ дрогнули.

— Плевать. Мне не нужен статус, чтобы выжить! Когда верну долг Теням Луны, мне станет легче.

— Ничего-ничего. Ещё пара лет, и ты сможешь отсюда выбраться.

— Ты тоже.

Ся Иньхуа замер.

— Ты чего так раскраснелся?

Эшэ Лин резко отвернулся, но было поздно. Его обычно бледные уши налились розовизной.

— Я... Иньхуа, я хотел сказать...

Слова застряли у него в горле. Ся Иньхуа подождал несколько секунд, а потом рассмеялся.

— Хэ-хэ, вот за это ты мне и нравишься.

— Нравлюсь?

Голос Принца прозвучал неуверенно и смущённо. Ся Иньхуа прищурился.

— Молодой господин такой дерзкий и убийственный со всеми, но со мной такой нелепый. А-Лин, разве это не забавно и мило?

— Забавно и мило?

— Конечно.

Ся Иньхуа наклонился ближе. Его дыхание коснулось щеки Эшэ.

— Иньхуа, ты... Я... Не шути так со мной.

— Ты забавный.

— ...Что?

Юноша дотронулся до его руки. Прикосновение это было тёплым и нежным. И тогда Эшэ, который никогда не отступал ни перед демонами, ни перед князьями, ни перед смертью, почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Но Иньхуа уже прижался к его плечу.

Он проиграл.

И это было самое сладкое поражение в его жизни. Ся Иньхуа почувствовал, как плечо Эшэ напряглось под его щекой. Он прикрыл глаза, вдыхая знакомый запах.

— Ты дрожишь, — прошептал тот.

Эшэ резко вдохнул.

Иногда, чтобы обрести опору, нужно позволить земле уйти из-под ног. Чтобы обрести силу, нужно принять свое бессилие. Победа начинается с поражения, принятого добровольно.

— Я. Это... — он замолчал, не находя слов. Как описать то, что разрывало его изнутри? Ему будто тысяча огненных муравьев заползли сейчас под кожу.

Ся Иньхуа рассмеялся.

— Грозный воин, который не боится ни демонов, ни смерти, теряет дар речи от простых объятий? Такой забавный.

Его пальцы осторожно коснулись запястья Эшэ.

Эшэ резко выдохнул:

— Ты...

— Ммм? — Иньхуа приподнял бровь.

— Делаешь...

Принц сжал зубы, чувствуя, как жар разливается по щекам. Он, который мог часами медитировать под ледяным дождем, сейчас готов был расплавиться от одного прикосновения.

Ся Иньхуа вдруг стал серьезным. Его пальцы мягко обвили лицо Эшэ, поворачивая к себе.

— Посмотри на меня.

—...

Иньхуа закрыл глаза. Его ресницы, похожие на мокрые от росы крылья бабочки, дрожали.

— Мы оба бессильны.

За окном медленно угасали последние лучи солнца, уступая место синеве сумерек.

Ся Иньхуа слегка отстранился. Его глаза теперь казались бездонными в сгущающихся сумерках. Он смотрел на его сжатые губы, на влажный блеск в обычно твердых глазах, на легкую дрожь в уголках губ.

— Такой милый.

Его пальцы, все еще обвивавшие запястье Эшэ, медленно поползли вверх, скользя по напряженным мышцам предплечья, касаясь локтя, пока не остановились на плече.

— Перестань.

Попытался защититься Эшэ, но голос сорвался на хриплый шепот.

Ся Иньхуа не ответил. Он лишь придвинулся ближе, так близко, что Эшэ почувствовал тепло его кожи сквозь тонкую ткань одежды.

— А-Мин...

Имя сорвалось с губ Эшэ лёгким дуновением трав с гор Уи.

Ся Иньхуа закрыл глаза.

Он медленно наклонился. Его губы мягко прикоснулись к губам Эшэ.

Мир сузился до точки соприкосновения их губ. Он чувствовал тепло, исходящее от Иньхуа, легкую дрожь в его теле. Он был подобен Нефритовой Орхидее. Ее цветы распускались даже на голых камнях, а листья, подобные отполированному нефриту, хранили прохладу и ясность духа. Ее корни цеплялись за самые неприступные утесы, словно говоря, что истинная сила рождается не из грубой силы, а из спокойной, непоколебимой стойкости.

Внутри Эшэ Лина всë разорвалось.

Влажность, которую он так яростно сдерживал, вырвалась наружу. Горячие слезы покатились по его щекам, оставляя влажные следы на коже Иньхуа. Юноша едва заметно докоснулся до синяка на скуле Эшэ. Потом почувствовал соленую влагу на своей коже. Он слегка отстранился. Его глаза широко распахнулись. Он увидел слезы, текущие по лицу Эшэ, его растерянное выражение, губы, все еще приоткрытые от удивления.

— Эшэ...

В его голосе прозвучала тревога.

Эшэ не ответил.

Он не мог говорить.

Он лишь смотрел на Ся Иньхуа, на его лицо, озаренное лунным светом, пробивающимся сквозь бамбуковые занавески, на его губы, влажные от их поцелуя. Линмин почувствовал, как под его ладонью, лежавшей на груди Эшэ, бешено заколотилось сердце. Этот стук, этот страх, смешанный с доверием, обжег его сильнее любого пламени. В его собственном сердце что-то перевернулось, сдавив тоской и нежностью.

— Не бойся.

Прошептал он. И прежде чем Эшэ успел что-то понять, Иньхуа мягко, но неумолимо налег на него всем телом, заставляя лечь.

Эшэ откинулся назад. Над ним, заслонив собою синеву сумерек за окном, склонился Иньхуа. Его серебряные волосы опали дымчатым занавесом, отгородив их от всего мира, создав маленькое, хрупкое убежище, где существовали только они двое.

Паника кольнула Эшэ под рёбра. Он инстинктивно уперся ладонями в кровать, пытаясь приподняться, отстроить дистанцию.

— Иньхуа... я...— его голос сорвался, дрогнув от нахлынувшей растерянности. Что происходит? Что они делают?

Но Ся Линмин не позволил ему договорить. Он не стал ждать, пока смятение Эшэ перерастет в сопротивление. Он просто склонился ниже. Его губы вновь нашли губы Эшэ.

Этот поцелуй был уже не тем хрупким прикосновением, что был минуту назад. В нем была тихая, но твердая решимость. Иньхуа не спеша, почти с исследовательской нежностью водил своими губами по его губам, словно пытаясь запомнить, слепить их форму.

Веки Эшэ дрогнули и закрылись. Мир сузился до этого прикосновения, до тепла тела Иньхуа, прижимавшего его к кровати, до сладковатого запаха, исходящего от его кожи. Паника медленно отступала, растапливаемая волнами странного, непереносимого тепла, разливавшегося из самого центра груди. Он чувствовал, как по его щекам снова покатились слезы. Они текли по вискам и впитывались в серебряные пряди Иньхуа.

Это было сильнее его, болезненнее любого ранения и блаженнее любой победы.

Пальцы Эшэ бессильно раскрылись, словно он сдавался чему-то неизбежному, чему-то, чему нельзя дать имя. Ся Иньхуа почувствовал эту капитуляцию, которая не была ни слабостью, ни позволением.

Иньхуа выдохнул прямо в губы Эшэ. Его рука, всё ещё лежавшая на плече юноши, скользнула выше, пальцы запутались в прядях золотых волос, рассыпанных по подушке. Он не спешил.

Эшэ зажмурился сильнее. Он пытался расслабиться по-настоящему. Не так, как расслабляют мышцы перед боем, контролируя каждый выдох, а так, как расслабляется тело, когда оно наконец позволяет себе утонуть. Это было почти невозможно. Но он заставлял себя дышать ровно и глубоко, чувствуя, как грудь Иньхуа вздымается в том же ритме.

Ся Линмин чувствовал эту борьбу. Она отдавалась мелкой дрожью в теле Эшэ, которую не скрыть ни одеждой, ни гордостью. Он убрал руку с его затылка и медленно провёл ладонью вниз, по шее, по ключице, останавливаясь на груди там, где билось сердце.

— Тш-ш. Я здесь.

Эшэ тяжело сглотнул. Его пальцы, лежавшие на постели дернулись. Иньхуа переплел свои пальцы с его. Сначала Принц замер. Потом — медленно, очень медленно сжал ответно.

Ся Иньхуа закрыл глаза.

Он отстранился от губ Эшэ. Теперь он просто лежал рядом, прижавшись всем телом, чувствуя, как постепенно, нить за нитью, расслабляются мышцы под его пальцами. Эшэ больше не плакал. Слезы высохли, оставив на лице влажные дорожки, но дыхание всё ещё было неровным. Глубокие вдохи сменялись задержками, будто он учился дышать заново.

Ся Иньхуа не говорил ни слова. Он только гладил тыльную сторону ладони Эшэ большим пальцем.

Прошло много времени. Может, минута. Может, час.

Ся Иньхуа первым нарушил молчание. Его голос был тихим, почти беззвучным — таким осторожным, каким он никогда не говорил с другими.

— Эшэ... — он запнулся, чувствуя, как слова встают поперек горла. — Я надеюсь... я очень надеюсь, что не напугал тебя.

Эшэ молчал. Его глаза были закрыты, ресницы неподвижны.

Ся Иньхуа сжал его ладонь сильнее, словно ища опору. И засуетился.

— Я знаю, что не имею права... ничего из этого просить. Или требовать. Я просто хочу, чтобы ты знал. — Он глубоко вздохнул. — Я люблю тебя. Я люблю тебя так давно, что уже не помню, каково это — не любить. Ты можешь прогнать меня в любой момент. Если посчитаешь нужным. Если я... если всё это тебе не нужно. Я уйду. Сразу. И не вернусь, если ты скажешь.

Голос его дрогнул на последних словах, но он не отвел взгляда, даже понимая, что Эшэ не смотрит на него.

Молчание затягивалось.

Ся Иньхуа почувствовал, как внутри него что-то ломается. Он отвел глаза и прошептал, почти себе:

— Я был безумцем. Я же знал... я же знал, как с тобой обращались. Как люди Князя... — он запнулся, слово застревало в горле, отдаваясь горечью. — И сам Князь. Я знал, что они делали с тобой. Что они...

Он не смог договорить. Воздуха не хватало.

— И я не должен был. Не должен был делать этого. Не должен был прикасаться к тебе, не зная... не спросив... не подумав о том, что ты можешь... что каждое прикосновение может причинять тебе боль. Даже если я не хотел. Даже если я...

Его голос сорвался. Он прикрыл глаза, сжимая челюсть так сильно, что заныли зубы.

— Прости меня. Прости, А-Лин. Я не должен был.

Эшэ лежал молча.

Слушал, как голос Иньхуа ломается, как он давится словами, как его дыхание становится прерывистым. Он чувствовал, как дрожат пальцы, сжимающие его руку — не от холода, от отчаяния.

И когда Ся Иньхуа замолчал, не в силах больше говорить, Эшэ наконец открыл глаза.

Он не сказал ни слова.

Он просто медленно и неловко повернулся, будто его тело все еще не слушалось. И обнял юношу. Обхватил руками его плечи, прижал к себе, пряча лицо в изгибе его шеи. Так, словно боялся, что тот исчезнет, растворится в лунном свете, если разожмет объятия хотя бы на миг.

Ся Иньхуа замер.

Все его тело окаменело от неожиданности, а потом разом обмякло. Он уткнулся лицом в плечо Эшэ. Руки сами поднялись и обвили спину юноши, прижимая его ближе, еще ближе. Вскоре между ними не осталось и фэня.

***

После очередного задания Принц торжественно объявил, что хочет продолжить обучение игре на флейте.

— Нет, нет, совсем нет, — Иньхуа покачал головой. — Тебе нужно зажимать отверстия намного быстрее. И звук... — он прикрыл глаза, — получается, будто журавль с повреждённым крылом пытается петь.

Эшэ опустил флейту. Его обычно твёрдые пальцы беспомощно сжались вокруг бамбука.

— У меня не слишком хорошо выходит, видимо, — прошептал он.

Ся Линмин вздохнул.

— Вот, — он поднёс флейту к губам. Его пальцы замерли над отверстиями. — Послушай ещё раз и посмотри.

Солнечный луч, пробиваясь сквозь окно, упал на его лицо, превращая кожу в сияющий нефрит, а губы в алые лепестки пиона.

— Ты... такой... красивый, — вырвалось у него.

Не в силах сдержаться, он резко потянулся вперёд, загребая Иньхуа в охапку. Юноша отстранился. Он не был настроен сейчас на нежности.

— Эшэ, давай не сейчас.

Его ладони упёрлись в грудь Эшэ, но сила в них была не больше, чем у бабочки, пытающейся сдвинуть гору.

— Нет, иди сюда, — прошептал Эшэ.

Он наклонился и страстно поцеловал Линмина.

Когда они наконец разъединились, Иньхуа тяжело дышал. Его щёки полыхали от смущения.

— Вот мелкий негодник, — пробормотал он, но в глазах его светилась нежность. — Всегда ты так. Отлипнуть от меня не можешь. Но в этот раз ты сдался быстрее. Тогда на маковом голубом поле ты не мог отлипнуть от меня час!

Эшэ Лин, не отвечая, уткнулся носом в его грудь, вдыхая аромат орхидеи. Его руки обвили хрупкий стан Иньхуа, будто боясь, что тот растворится.

— Я виноват-виноват! Это выше моих сил, — прошептал он, и в голосе его звучала вся боль долгих месяцев. Он нежно поцеловал того в бровь.

Ся Иньхуа рассмеялся и осторожно провёл пальцами по щеке Принца:

— Тогда, может, закончим с уроками музыки? — прошептал он.

— Ещё немного!

Он вновь свалил его. Стоит догадаться, что в этот день к урокам игре на флейте они больше не вернулись.

Разве моё сердце этого заслужило?(难道我的心就该受这种苦吗? )

День семнадцатилетия Эшэ Лина.

Вечерний ветер тихо шелестел бамбуковыми листьями за окном, затянутым плотной, пыльной бумагой. Эшэ Лин стоял у окна. В углу комнаты на простом деревянном столе тускло горела масляная лампада. Пламя металось в тесном железном оплёте, будто искало выход из этой комнаты. Тени метались следом — по стенам, по потолку, по лицу человека, сидящего в углу. Каждый порыв ветра, казалось, гасил этот огонь, и каждый вдох заставлял его разгораться с новой, почти безумной силой.

Лицо Принца, которое в иной день могло бы показаться высеченным из яшмы суровым, но прекрасным божеством гор, сейчас казалось ему самому безжизненной маской, лишенной души. Черты, что когда-то называли резкими и благородными, теперь были лишь грубыми углами, подчеркивающими внутреннее уродство.

Его пальцы, грубые и покрытые шрамами, сжимали флейту. Воздух был спертым, пахнущим пылью и остывшей золой из жаровни. Звук не слушался. Выходили лишь хриплые ноты, похожие на предсмертный крик журавля.

«Мерзкая псина, – мысленно выругался он. Его брови, то сходились в грозной складке, то расходились. – Задания с каждым разом всё грязнее. Теперь еще и брат... – Его губы искривились в горькой усмешке. – Зачем он вообще пошёл меня спасать? Теперь мы оба как цикады в паутине...»

– Эшэ...

Голос из-за спины прозвучал тише шепота бамбуковых листьев, но для Эшэ он был яснее боя храмового колокола. Он резко обернулся.

Ся Линмин стоял в дверном проеме. Его хрупкая фигура, похожая на стебель нефритовой орхидеи, отбрасывала длинную тень. Лунный свет струился по серебристым волосам, превращая их в жидкое серебро, а лицо в бледный нефритовый диск. Но глаза... Обычно ясные, как капли дождя, сейчас были мутными, словно затянутыми осенним туманом.

– А-Мин. Ты здесь. – Эшэ протянул руки, желая обнять.

Он прижал Ся Иньхуа к груди так сильно, будто пытался вобрать его в себя. Чувствовал, как тонкое тело дрожит в его объятиях. Как аромат орхидеи смешивается с горьковатой полынью. И на мгновение ему показалось, что его собственная грубая, испачканная грязью и кровью многих дел сущность, оскверняет это чистое существо.

И в тот момент, когда Эшэ Лин был в самом уязвимом положении, Ся Линмин сказал то, что Принц больше никогда не забудет:

– Эшэ...моë сердце больше не принадлежит тебе.

Эшэ Лин отпрянул, будто получив удар в солнечное сплетение. Его руки вдруг обессилели.

– Что... – голос сорвался в хриплый шепот. – Повтори...

Линмин повторил ещё тише.

— Я не могу это объяснить, но на то есть свои причины. Прости.

Он развернулся. Эшэ Лин схватил его за запястье — слишком сильно, почти ломая.

— Не смей уходить. Не смей говорить такое и уходить. Объясни!

Ся Линмин вырвал руку.

— Не заставляй меня повторять в третий раз.

– Ты...Подожди!

Но дверь закрылась прямо перед его лицом. Дымок от тлеющей ароматической палочки, которую Линмин принес накануне, извивался в воздухе бледной, умирающей змейкой. Его сладковатый, приторный запах теперь вызывал тошноту.

Эшэ Лин застыл на месте. Его пальцы, только что сжимавшие тепло любимого человека, судорожно сжали пустоту, будто пытаясь удержать ускользающий дым. Глаза были пусты и мутны. В них проступила боль и непонимание:

— Ты не можешь... Это неправда.

Губы беззвучно шевелились, но звук застрял в горле. В ушах стоял оглушительный гул, то ли это был звон собственной крови, то ли ветра. Комната, еще минуту назад наполненная теплом и светом, вдруг почернела.

Лампада погасла. Эшэ не зажигал её снова.

Эшэ стоял и смотрел на закрытую дверь. Внутри всё кричало: «Открой. Догони. Схвати за плечи. Не отпускай».

Но ноги не двигались.

Потому что если он откроет эту дверь, а за ней никого не будет — тогда всё станет правдой. А пока он стоит здесь, пока слышит, как затихают шаги в коридоре, можно делать вид, что Линмин просто вышел на минуту. Что сейчас вернётся. Что это всё — глупая шутка.

Шаги стихли.

Эшэ ждал. Десять ударов сердца. Двадцать. Сто.

Никто не вернулся.

Тогда он медленно сполз по стене на пол, обхватил голову руками и замер. Он не плакал. Не закричал. Не смог. Просто сидел в тишине, которая вдруг стала такой громкой, что закладывало уши.

Заполночь он нашёл вино. Не помнил, где — то ли в шкафу, то ли принес кто-то из слуг и оставил на подоконнике. кувшин был тяжёлый, грубый, без изящной росписи. Простое рисовое вино, почти уксус. Он откупорил его дрожащими пальцами и сделал первый глоток прямо из горлышка.

Жидкость обожгла горло, но не согрела. Он сделал ещё. И ещё.

Второй кувшин он нашёл уже в темноте, нащупав рукой под столом. Третий — не помнил. Вино кончилось, потом началось заново, потому что в какой-то момент он перестал различать, где глоток, а где выдох, где тишина, а где звон в ушах.

Он пил не для того, чтобы забыть. Он пил для того, чтобы не думать. Чтобы мысли не собирались в предложения. Чтобы фраза «моё сердце больше не принадлежит тебе» распадалась на бессмысленные слоги, терялась в мутной, вязкой пустоте.

К рассвету он сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене. Вокруг него валялись пустые кувшины. Его ханьфу был распахнут, волосы рассыпались по лицу спутанными прядями. Глаза смотрели в одну точку — туда, где в темноте угадывалась дверь.

Дверь, за которую ушёл Ся Линмин.

Юноша не помнил, как закрыл глаза. Не помнил, провалился ли в сон или просто потерял сознание.

Он очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Солнечный свет резал глаза, не давая нормально спать.

— Ваше Высочество... Ваше Высочество...

Голос слуги звучал испуганно и приглушённо, будто издалека.

— Убирайся, — прохрипел Принц. Собственный голос показался ему чужим.

Слуга исчез. Эшэ кое-как поднялся. Стены качнулись, но удержались. Он нашёл кувшин с водой, плеснул в лицо, не вытираясь, и пошёл к выходу.

Ноги не слушались. Перед глазами плыло. В висках стучало. Но он передвигался по коридору.

Он не знал, куда идти. Не хотел оставаться в этой комнате, где воздух ещё хранил голос Линмина. Не хотел возвращаться в свои покои, где его будут ждать с докладами и просьбами.

Он пошёл к Гуан Фэну. Потому что больше не к кому.

Гуан Фэн услышал шаги ещё до того, как дверь распахнулась. Шаги были тяжёлыми, неровными. Человек то ли спотыкался, то ли специально волочил ноги.

Эшэ Лин ввалился внутрь, не постучав. Он был неузнаваем.

Одежда измята, ханьфу распахнут на груди, волосы спутаны и висят грязными прядями. От него разило перегаром — так, что Гуан Фэн невольно поморщился. Но хуже всего были глаза. Красные, воспалённые, с мутной, остекленевшей поволокой. Они смотрели сквозь Гуан Фэна и сквозь стены.

— Эшэ... — Гуан Фэн поднялся ему навстречу. — Ты пил всю ночь?

Принц не ответил. Он прошёл к столу, опираясь рукой о стену, и рухнул на подушку.

— Я в порядке, — сказал он. Голос был хриплым, сорванным, с непривычной хрипотцой.

— Ты даже стоять не можешь. Это из-за брата?

— Могу. Просто не хочу.

Гуан Фэн смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается тяжёлая, беспомощная жалость. Он видел Принца разным: холодным, яростным, насмешливым, усталым. Но таким — разбитым, грязным, пьяным в шестом часу утра — он его не видел никогда.

— Хочешь выпить? — спросил Гуан Фэн тихо, понимая, что одна чарка здесь уже не на что не повлияет.

Эшэ поднял на него мутные глаза.

— А у тебя есть?

Гуан Фэн достал из шкафа фарфоровый сосуд с «гаолянцзю». Эшэ взял чашу дрожащими пальцами. Вино плеснулось на край, пролилось на руку. Он не заметил.

Он осушил чашу одним глотком, как воду. Поставил на стол — неловко, со звоном. И уставился в одну точку на стене, где висел свиток с орхидеей.

Сегодня её тонкие лепестки казались ему ядовитыми. А величавая холодность — насмешкой.

Гуан Фэн молчал. Он сидел напротив и смотрел, как самый опасный человек в их городе медленно умирает заживо у него на глазах.

— Гуан Фэн, — вдруг сказал Принц. Голос его дрогнул.

— Да.

— Если человек говорит, что его сердце больше не принадлежит тебе... это значит, он никогда и не отдавал? Или отдал, а потом забрал?

Гуан Фэн не нашёл слов.

Эшэ усмехнулся — криво, страшно, одними губами. Потянулся за кувшином, налил себе ещё. Руки тряслись так сильно, что он пролил больше половины.

— Не отвечай. Я сам знаю. Я просто хотел... чтобы кто-то это услышал.

Он пил снова и снова, пока сознание окончательно его не покинуло.

В этот день к нему приходила Лэй Цзы, правая рука Принца в отряде. Увидев его в таком состоянии, она долго ещё разговаривала с Гуан Фэном. Юноша буквально отвоевал его покой. Сказал, что сейчас лучше ему отоспаться. И лучшее лекарство — время. Она долго смотрела на Принца, потом наконец развернулась и ушла.

— Следи за ним хорошо.

— Конечно.

Этот месяц Эшэ прожил как в тумане.

Он не пил — пить расхотелось после того утра у Гуан Фэна. Он не ел — еда вставала поперёк горла. Он работал. Брал одно задание за другим, самые грязные, самые опасные. Возвращался в синяках, с рваными ранами, падал на циновку и засыпал мёртвым сном, чтобы не думать.

Но мысли всё равно приходили. В темноте. В тишине. Когда сердце билось слишком громко, а в груди разрасталась холодная, тянущая пустота.

Он искал Линмина. Сначала каждый день — подходил к его дверям, слышал за ними тишину и уходил, не постучав. Потом через день. Потом раз в неделю. Потом перестал.

Потому что понял: Линмин не прячется. Линмин просто не хочет его видеть.

А когда через месяц стражники доложили, что Ся Иньхуа вернулся в покои Принца. Тогда Эшэ был на улице. И со всех ног побежал в свою комнату.

— Ты пришёл, — выдохнул Эшэ. Голос сорвался.

Линмин поднял голову. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом — так смотрят на надоедливую муху, которую жалко прихлопнуть, но и терпеть уже нет сил.

– Эшэ, повторяю в последний раз. Хватит. Я никогда не отвечу на твои чувства! Я пришёл только за вещами.  – Прокричал Линмин.

Эшэ моргнул, не поняв:

— За... За вещами?

Глаза Принца расширились в беспомощности. Он уже чувствовал, как теряет опору под ногами.

— За вещами. — Повторил Ся Иньхуа, забирая свёрток.

– Ты можешь хотя бы ответить, почему?! – Прокричал Принц.

Ся Линмин отвернулся. Его профиль казался вырезанным из материала, который заставлял Эшэ страдать.

– Я разлюбил тебя. Ты вызываешь у меня отвращение. Ты мне противен! При виде тебя я чувствую лишь досаду!

Эшэ остановился. Внутри него, где-то под рёбрами, воцарилась странная, звенящая тишина.

А потом он услышал хруст.

Сначала он был тихий. Он подумал: «Ещё можно вернуться. Ещё не поздно».

Но хруст нарастал. Трещина побежала в стороны, раскалывая то, что он считал крепким. Эшэ смотрел вниз, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как под его ногами проваливается последняя опора.

Он сглотнул. Горло перехватило так, что воздух не проходил.

А потом он всё равно шагнул.

– А-Мин, пожалуйста... – Он попытался его обнять. Руки дрожали, но Линмин резко отстранился, будто прикосновение Эшэ обжигало.– Я прошу тебя!

Взмолился Эшэ. Его голос сорвался в шёпот, полный такой отчаянной мольбы, что по лицу Ся Иньхуа прошлась волна боли.

Но Линмин лишь замер и зажмурился, словно пытаясь стереть сам его образ из памяти.

– Не зови меня так. Мне это не нужно. Переезжай жить в другое крыло.

Эшэ моргнул, словно не расслышал. В действительности это была его комната. И Линмин здесь жил под предлогом личного слуги.

Потом он снова моргнул и в отчаяннии выкрикнул:

– Нет!

— Тогда уйду я!

Но и через несколько недель Эшэ Лин не ушёл отсюда.

Комната, некогда наполненная теплом от общего ложа и ароматом сушеных целебных трав, теперь казалась холодной и враждебной. Сквозь щели в ставнях завывал ветер, задувая единственную свечу на низком столике. Принц сидел за этим столиком, втягивая носом знакомый, но теперь чужой запах — смесь дорогой сандаловой пудры и чего-то холодного, цветочного, что Линмин начал использовать недавно.

– Эшэ, между нами давно порваны узы милости и долга, не так ли?

Голос Ся Линмина прозвучал легко, но в нём не было прежней теплоты – только вежливая отстранённость. Принц даже не поднял глаз.

– Да, – угрюмо бросил он.

Линмин улыбнулся.

– Тогда можешь найти себе другое место на ночь? Я сегодня жду визита. Не мешай нам, пожалуйста.

Принц почувствовал, как внутри него что-то рвётся.

«Я — принц, — мелькнуло в голове. — Ты не смеешь указывать мне. Это моё крыло, моя комната, моя постель. Я могу остаться, если захочу.»

Но он не сказал ни слова.

Потому что знал: даже если он прикажет, даже если напомнит о своём положении — ничего не изменится. Линмин всё равно уйдёт. Или просто не посмотрит в его сторону. Титул не вернёт то, что уже отнято. К тому же он не считал, что может говорить такие мерзкие слова.

Глаза потемнели, но он лишь резко встал, отбросив стул с таким грохотом, что задрожали бумажные ширмы.

– Как скажешь.

Эшэ уже взялся за дверную ручку, когда голос Линмина остановил его.

— И ещё.

Линмин кивнул на угол комнаты. Там стоял небольшой узел.

— Это твоё. Забери.

Эшэ подошёл. Развязал узел. Внутри лежали вещи, которые он дарил Линмину за эти годы: нефритовая подвеска в виде рыбы, тушь в лакированном футляре, маленький нож для бумаги с рукоятью из оленьего рога.

Ничего дорогого. Ничего официального. Всё — от сердца.

Эшэ смотрел на эти вещи и не мог дышать.

— Оставь себе, — сказал он хрипло. — Выброси. Мне всё равно.

И вышел, даже не закрыв за собой дверь.

На следующее утро, когда Принц вернулся, воздух в комнате был густым, пропитанным чужими, терпкими запахами — дешевым мускусом, потом и сладковатым дурманом какого-то незнакомого благовония. Его ноздри расширились. В груди что-то дико забилось. На полу валялась опрокинутая чаша с фруктами, и приторный запах перезрелой хурмы смешивался с этой одуряющей вонью, стоял в воздухе, как испарения над болотом.

Ся Линмин лежал на циновке. Его обнажённое тело белело в утренних лучах. А рядом... был такой же обнажённый незнакомец.

Незнакомец с кожей цвета тёмного янтаря и изогнутыми в удивлении губами обнимал Линмина. Линмин открыл глаза и усмехнулся.

– Погуляй ещё. Мы не закончили.

Принц замер. В одно мгновенье к лицу прилила вся кровь. Он знал, что это случится. Он готовил себя. Но видеть — и не убить...

– ТЫ... КАКОЕ ПРАВО ТЫ ИМЕЕШЬ ЗАХОДИТЬ В ПОКОИ ПРИНЦА?!

Эшэ рванулся вперед. Его плечо задело шелковую ширму, украшенную вышивкой с летящими журавлями. Ширма с грохотом рухнула, и прекрасные птицы оказались придавлены к полу. Их белые крылья теперь были лишь грязной тряпкой в пыли.

Незнакомец вздрогнул и попытался прикрыться, но Линмин даже не шелохнулся. Будто это не он лежал обнажённым с чужим мужчиной в комнате принца. Будто Эшэ был слугой, который пришёл не вовремя, а не хозяином этих покоев.

Он схватил незнакомца за горло, приподнял над циновкой. Пальцы сжимались, и он чувствовал, как под ними бьётся чужая, перепуганная жилка.

— Эшэ, — голос Линмина прозвучал спокойно, почти весело. — Убери руки. Ты его испачкаешь.

Принц разжал пальцы. Незнакомец рухнул на циновку, закашлялся, пополз к стене, прикрываясь скомканной простынёй.

– Убирайся! — Прокричал Ся Иньхуа.

Звонкая пощечина огненной волной прокатилась по щеке Принца.

Он медленно повернул голову к незнакомцу. Тот сжался под этим взглядом.

— Стража! — голос Принца прозвучал спокойно. Слишком спокойно.

Дверь распахнулась. Двое воинов замерли на пороге, увидев разорённую комнату, обнажённого Линмина и Принца с багровым пятном на скуле.

Демон выскочил из-под одеяла и пал на колени:

— Господин, помилуйте! Меня заставили. Ваше Высочество!

— Этого человека, — Эшэ кивнул на любовника, не глядя на него, — взять и казнить. Прямо сейчас. Во дворе.

— Эшэ... — голос Линмина дрогнул впервые за всё утро.

— А ты смотри, — перебил его Принц. — Смотри и запоминай, что будет с каждым, кто ступит в эту комнату.

— Ваше Высочество, доложить ли об этом инциденте Владыке?

Принц замер.

Он посмотрел на Линмина. Тот стоял, прикрывшись простынёй, и в его глазах не было ничего — ни страха, ни благодарности, ни даже презрения.

Принц перевёл взгляд на тело у своих ног. На тёмную кожу, которая уже начала бледнеть. На открытые, ничего не понимающие глаза.

Потом на ждущих стражников, готовых исполнить любой приказ.

Он открыл рот. Закрыл.

— Нет.

Он вышел из комнаты, даже не оглянувшись, потом долго бежал, пока не запыхался. Остановился и тихо постучал.

– Гуан Фэн, к тебе можно?

Голос Эшэ прозвучал тихо и необычно без ноты уверенности. Он стоял в дверях, будто тень, призванная ветром. Гуан Фэн отложил кисть, которой выводил иероглифы на шёлке, и медленно поднял взгляд. Его лицо, обычно невозмутимое, дрогнуло при виде Наследника.

– Да. Поручение от Владыки?

Тон его голоса был мягким и необъяснимо снисходительным. Эшэ выглядел так, будто его сердце вырвали из груди и растоптали в пыль. Принц сделал шаг вперёд. Его ноги, казалось, едва держали его. Он опустился на циновку и понял, что ему сложно дышать.

– Прости, что тревожу. Больше не к кому идти...

Его голос дрогнул. В комнате повисло молчание. Гуан Фэн прикрыл глаза, будто пытаясь отгородиться от чужой боли, но она просачивалась сквозь щели. Он не выдержал.

– Опять с Ся Линмином проблемы?

Принц сжал кулаки. Он уткнулся лбом в колени, словно пытаясь спрятаться от мира, который вдруг стал таким жестоким.

– Он будто со свету пытается меня свести, как будто я какой-то мусор.

Голос его сорвался, превратившись в шёпот.

– Неужели это то, чего я заслуживаю?

Гуан Фэн вздохнул. Он видел, как Принц дрожит от ярости, боли, того, что внутри него рвётся наружу.

– Эшэ...

Он протянул руку, но остановился в цуне. Потом выдохнул, прикрыв глаза:

– Ты не мусор. Ты – словно бамбук после дождя: гнёшься, но не ломаешься. А Линмин...

Гуан Фэн замолчал, подбирая слова.

– Линмин – как осенний ветер. Холодный, резкий, не знающий преград. Но даже самый сильный ветер не может сдуть гору.

Принц поднял голову.

– Тогда почему... почему он так со мной?  Объясни! Ты всегда умел это делать!

Гуан Фэн покачал головой.

– Иногда люди ранят тех, кто им дорог, просто потому, что знают – те будут терпеть. Но терпение – не бесконечно.  Поэтому... Поэтому я думаю, что ...он делает это намеренно, чтобы ты сдался и оставил его. Эшэ... Насильно сорванный плод не сладок. Если у него нет сердца, к чему тебе так цепляться?

– Ты думаешь... он действительно хочет, чтобы я ушел?

Гуан Фэн вздохнул и сел рядом.

– Разве ты сам не видишь? Он играет с тобой, как кошка с мышью. То притягивает, то отталкивает... Разве это любовь? Разве так ведут себя с тем, кто дорог?

Эшэ закрыл глаза. Перед ним всплыл образ Линмина. Его насмешливый взгляд. И тот демон с кожей цвета темного янтаря, что так уверенно обнимал его этим утром за талию.

В груди что-то оборвалось.

– Я... я столько для него сделал, – прошептал он. – Столько лет...

Гуан Фэн наклонился вперед.

– Ты думаешь, если отдашь ему всю свою душу, он вдруг одумается? Любовь – не сделка, Эшэ. Ее нельзя купить жертвами.

Принц резко встал.

– Выходит... все это время я был всего лишь... игрушкой?

Гуан Фэн не ответил.

Эшэ смотрел в стену. На свиток с орхидеей, которую Линмин подарил ему и Гуан Фэну на прошлый Новый год. Тонкие лепестки, изогнутые стебли. «Орхидея — чистота и благородство», — сказал тогда Линмин. И нежно улыбнулся.

Теперь Эшэ думал: может, он с самого начала видел то, чего хотел видеть. А Линмин просто... позволял.

Он не должен был позволять себе такую слабость. Он — принц. Он — наследник. Он недостоин любви. Но разве можно быть недостойным того, чего тебе никогда не давали?

– Хорошо, – сказал он тихо и вышел из комнаты.

В ту ночь Эшэ не спал. Он сидел во дворе, развёл небольшой костёр и молча смотрел на пламя.

Рядом лежала стопка вещей: платок, который Линмин однажды забыл у него; пара старых чёток; листок с каллиграфией, где Линмин тренировался писать иероглиф «весна».

Эшэ брал каждую вещь, смотрел на неё — и бросал в огонь.

Платок вспыхнул быстро, съёжился в чёрный комок. Листок с иероглифом сгорел практически мгновенно, вот чëтки горели долго.

Эшэ смотрел на это и думал: «Весна не придёт. Никогда».

Когда костёр догорел, пошёл дождь.

Эшэ поднял лицо к небу и закрыл глаза.

Когда-то, давно, Линмин так же стоял под дождём и сжимал в руках плащ, который он не взял. Тогда он улыбался. Потому что Линмин сказал: «Ты тот самый».

Сейчас он стоял под дождём и не улыбался. Потому что Линмин сказал: «Ты мне противен».

Эшэ Лин не знал, что хуже — быть никем или стать тем, кого презирают.

Пятьсот лотосов расцвели кровавым цветом.(五百血莲，开于疯魔心。)

Через неделю после разговора с Принцем Гуан Фэн зашёл к Ся Иньхуа. Именно столько времени ему потребовалось, чтобы подготовиться к разговору.

— Ся Линмин, ты занят? — спросил Гуан Фэн, задерживаясь у резной двери. Его голос прозвучал осторожно.

— Шисюн! — лицо Ся Линмина озарилось улыбкой. Он отложил веер, которым мгновенье назад лениво обмахивался. — Нет, конечно, проходи!

Гуан Фэн переступил порог его комнаты.

Гуан Фэн молча протянул ему только что заваренную чашку чая. Его пальцы ненадолго задержались на подносе.

— Чай «Весенний сон»... — выдохнул он. — Говорят, он проясняет ум. Но твой, кажется, не справляется.

Ся Линмин замер на мгновение. В его позе внезапно проступила статика свитка «Реки Хуанхэ в затишье» — внешнее спокойствие, скрывающее под плёнкой краски бурлящие, несущие разрушение потоки.

— Не справляюсь? — его смех прозвучал фальшиво и неуверенно.

— Беспокоюсь за тебя, — Гуан Фэн сел напротив, сложив руки на коленях. — Стал сам не свой.

— Что ты, — Линмин резко махнул рукой. — Всё хорошо. Просто... весна нынче какая-то душная.

Слова его были похожи на увядшие лепестки пиона, падающие в пруд с мутной водой — красивые, но уже мёртвые, не вызывающие ничего, кроме лёгкой тошноты.

Кожа на его лице натянулась. В уголках губ затаилась едва заметная складка.

Между ними повисло молчание.

— А Наследный Принц...? — осторожно начал Гуан Фэн.

Ся Линмин резко вдохнул, будто ему в грудь воткнули иглу. Его веер со звоном упал на пол.

— Он... с Наследным Принцем всё в порядке?!— голос его стал резким и на миг обеспокоенным.

— Ты его избегаешь?

Ся Линмин вскочил. Его шёлковые одежды зашелестели. Он подошёл к окну, где висела клетка с соловьём. Это был подарок Эшэ три года назад. Птица замолчала, увидев юношу.

— На то есть свои причины, — прошептал он, глядя, как за окном кружит пара ласточек. — Я уже много раз говорил ему забыть, но он не хочет. Как мотылёк, летящий на огонь. Сам виноват.

Гуан Фэн помолчал. Потом подошёл ближе.

— Через неделю на задание, — наконец сказал Гуан Фэн. — Вы точно сможете его выполнить?

Ся Линмин повернулся:

— Моё сердце спокойно, но... даже самый терпеливый бамбук ломается под напором урагана.

— Давай всё же обсудим.

Через час к ним пришёл Наследный Принц. Стража сказала, что Гуан Фэн сейчас здесь. И как бы Эшэ не хотелось с ним не встречаться, пришлось зайти. Когда он вошёл в комнату, то увидел Ся Иньхуа сидящим у окна. Его пальцы нервно перебирали пряди волос, собранные в высокий хвост. Раньше он бы сразу бросился к нему, но теперь между ними зияла непостижимо глубокая пропасть.

— Ваше Высочество. — Поприветствовал его Гуан Фэн.

Принц прошёл вглубь и молча лёг на кровать, прикрыв глаза ладонью. Губы, прежде алые как ягоды шелковицы, поблёкли и потрескались, будто засушенные лепестки персика. В комнате пахло корицей и чаем.

— Пожалуй, я выйду. — Он вновь откланялся и удалился. — Вы двое... Вам нужно поговорить.

Принц хотел его остановить, но почему-то промедлил. И тот ушёл быстрей, чем Эшэ мог себе представить.

Юноши остались наедине. Ся Иньхуа сначала долго смотрел на него, потом открыл рот:

— Сегодня у пруда было так оживлённо.

Он проверил реакцию. Ничего.

— Парочка неразлучных уток-мандаринок так увлеклась игрой, что, кажется, забыла и о времени, и о приличиях.

Принц сначала просто лежал, потом чуть повернул голову в его сторону, но в глаза смотреть не стал. Он задумался:

«Что? Это был всего лишь какой-то новый ученик, который потерял рассудок от страсти и вцепился в мои губы, как пёс в кость».

— Какая тебе разница? — холодно бросил Принц, переворачиваясь на бок.

Слова ударили больнее пощёчины. Линмин на мгновение закрыл глаза, будто пытаясь спрятаться от них. Его пальцы, только что расслабленно лежавшие на подоконнике, впились в дерево. Он резко обернулся. Его губы дрогнули. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Правильно, — наконец выдавил он. — Я позову Гуан Фэна. Ведь Вы же пришли к нему.

Он не обернулся. Вышел и тихо прикрыл за собой дверь.

После этого разговора Принц стал проводить время с адептом по имени Ди Вушао — тихим, почти незаметным юношей, который никогда не перечил и не задавал вопросов. Обращаясь с ним с подчёркнутой, почти церемонной учтивостью, которую прежде хранил лишь для Ся Иньхуа. Их совместные медитации у пруда, их тихие беседы — всё это было идеально, правильно и смертельно для того, кто наблюдал со стороны.

— Эшэ... — однажды остановил его Гуан Фэн.

— Гуан Фэн, ты что-то хотел? — Принц нарочито медленно обернулся, играя с кисточкой своего пояса.

— Да, поговорить — Гуан Фэн вздохнул.

Они отошли от пристройки.

— Ся Иньхуа уже неделю ходит бледный. Вы будто два феникса, выклёвывающих друг другу глаза.

Принц засмеялся.

— Ты пришёл сказать только это?

— Ты же Наследный Принц, — тихо сказал Гуан Фэн.

— Да что ты вообще знаешь! Хоть тысячу наложников к себе приведу, это тебя не касается! Пусть ходит бледный, как лунный свет на могильных плитах. Это его выбор!

Резкий порыв ветра ворвался в окно пристройки. Он заставил звякнуть подвески на окне. Раздался тонкий, нервный, раздражающий перезвон, похожий на смех сумасшедшего.

— Ваше Высочество...

— Пойдёшь за мной — велю казнить!

Гуан Фэн замер. Посмотрел на Принца долгим, тяжёлым взглядом — не с обидой, а с болью. Потом молча поклонился и отступил на шаг.

Вечером юноша проходил мимо комнаты Ся Иньхуа. Он не хотел к нему заходить. Он должен был передать информацию от Владыки советникам. Но услышал странные звуки.

Гуан Фэн приоткрыл дверь. Она скрипнула, впустив в полумрак комнаты полосу тусклого света. Его взгляд скользнул по комнате, задержавшись на сгорбленной фигуре. Ся Иньхуа сидел на краю кровати. Его тело было испещрено царапинами. Синяки цвели на его коже красными пятнами.

— Иньхуа! — Гуан Фэн бросился к кровати.

— А-Фэн... ? — голос Ся Иньхуа дрогнул, будто тончайший шёлк, натянутый до предела. Его глаза обычно такие яркие, теперь были широко распахнуты, но взгляд упорно избегал встречи. — Что ты здесь делаешь? Хотел передать указания Князя Пустоши?

Гуан Фэн заметил, как его губы запеклись от крови, а воротник ханьфу был разорван. Его лицо пылало краской стыда.

Тело его было лёгким, как пустая шкатулка для ароматных благовоний, из которой давно выветрился весь запах, осталась лишь пыль от сандала да память о тепле. Поэтому его буквально покачивало из стороны в сторону.

Гуан Фэн замер на мгновение. Затем медленно раскрыл руки, приглашая в объятья, как цветок лотоса раскрывает свои лепестки навстречу утреннему солнцу.

— Эти извращенцы... — Ся Иньхуа всхлипнул и вжался в Гуан Фэна. — Они снова пытались сделать из меня покорную наложницу... А потом пришёл Эшэ.

Его голос сорвался на шёпот:

— Он даже не заступился... Я хрипел, воздуха не хватало... Думал, что умру... А его глаза... — Пальцы впились в спину Гуан Фэна — Они смотрели с таким холодом и отвращением.

— Линмин... — он осторожно отстранился, чтобы взглянуть ему в лицо — Но ты сам разрезал нить. Почему ты до сих пор...?

Ся Иньхуа закрыл глаза. Две чистые, как утренняя роса слезы, скатились по его щекам.

— Потому что я люблю его... — прошептал он, и эти слова от неожиданности обожгли Гуан Фэна сильнее, чем кипящее масло. — Есть причины, что не могут дать нам быть вместе.

Ему показалось? Или на лице Ся Иньхуа пробежала тень страха?

Ся Линмин молча прижался к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце. Тело в объятиях Гуан Фэна было холодным, как отполированный речной галькой драгоценный камень, что месяцами лежал на дне горного ручья.

— Ты знаешь... — прошептал Гуан Фэн, гладя его по спине, как когда-то мать утешала его в детстве. — Любовь должна быть как река — дарить жизнь, а не затапливать всё вокруг. Вы оба сейчас похожи на два меча, что точат друг друга до тех пор, пока не останется одни руины.

Ся Иньхуа всхлипнул. Его дыхание стало прерывистым:

— Каждый раз, когда я вижу его с другими... — его пальцы впились в плечи Гуан Фэна — Во мне поднимается такая буря, что я готов разрушить весь мир. А потом... Потом я ненавижу себя ещё сильнее.

В комнате запахло травами и кровью. Гуан Фэн вздохнул.

— Иногда самое сильное — это отпустить. Даже если кажется, что без этого человека мир перестанет существовать... — он аккуратно отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза.

Ся Иньхуа закрыл глаза. По его лицу снова побежали слёзы.

— Иньхуа, — сказал он тихо, но твёрдо. — Расскажи мне, что произошло? Кто тебя заставил? Я помогу тебе.

Ся Линмин вздрогнул. Его глаза расширились.

— Нет! — выдохнул он. — Нет, нет, нет. Я не могу. Ты не понимаешь, я не могу!

Он попытался вырваться, отодвинуться, но Гуан Фэн держал крепко.

— Иньхуа.

— Я... — голос Линмина сорвался. Он сжался, будто пытался стать меньше, исчезнуть. — Если я скажу... Этот человек убьёт Эшэ. Он убьёт всех. Он...

Линмин замолчал. Закусил губу так сильно, что выступила кровь. И больше не проронил ни слова.

Гуан Фэн смотрел на него и чувствовал, как внутри разрастается холод.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Не говори. Но знай: я рядом. Что бы ни случилось.

Линмин не ответил. Только сильнее вцепился в его рукав.

— Завтра задание, — тихо сказал Гуан Фэн. — Ты справишься?

—...

— Иньхуа.

— Я буду, — выдавил он наконец. Голос его был пустым, как старая чаша, из которой выпили всё вино. — Должен быть.

Гуан Фэн хотел сказать, что нельзя идти в таком состоянии. Но посмотрел в его глаза — и промолчал. Потому что увидел там то, что нельзя переубедить.

Гуан Фэн помолчал. Потом сказал:

— Я позову лекаря. Пусть посмотрит твои раны. А ты... — он запнулся, подбирая слова, — постарайся уснуть. Тебе нужно набраться сил.

Ся Линмин горько усмехнулся:

— Спать? С такими мыслями?

— Просто закрой глаза, — тихо ответил Гуан Фэн. — Я посижу рядом. Никто не войдёт.

Линмин не ответил. Но через несколько мгновений его дыхание стало ровнее. Гуан Фэн сидел рядом, смотрел на бледное лицо и думал о том, как мало он может сделать.

Он ушёл только под утро с тяжестью в сердце. Через несколько часов они должны были отправляться.

На рассвете Эшэ вышел на задание, пылая холодной яростью. Каждый его шаг оставлял снежный след в подёрнутом туманом воздухе. Лошади, уже стоявшие наготове, беспокойно перебирали копытами.

Стража, выстроившаяся вдоль дороги, при его приближении невольно отступила. Те, кто стоял ближе, побледнели. Один молодой воин попятился так резко, что наступил на ногу соседу.

— Твою мать, — выдохнул кто-то.

— Тихо.

Принц остановился.

— Ваше Высочество...

Принц не смотрел на них. Он шёл, не ускоряя шага.

— Никогда не видел Принца в чёрном.

— Тебе какая разница?

— Это он, но будто не он. Глядишь прибьёт кого.

— Не твоего ума дело. Мы сторожим площадь. Помалкивай.

Принц прошёл дальше и кинул взгляд направо. Там, у лошадей, стоял Ся Иньхуа. Бледный с пустыми глазами, устремлёнными в землю.

«Он уже здесь.»

Казалось, от одного этого взгляда воздух мог воспламениться и заледенеть одновременно. Он резко шагнул к своему коню. Чёрные полы ханьфу взметнулись за ним.

— Ваше Высочество, отправляемся? — Спросил Гуан Фэн, смотря на Принца.

Но в этот момент время словно замерло. Раздался тонкий вскрик металла. Эшэ даже не успел обернуться, но почувствовал стремительное движение сзади. Ся Иньхуа бросился вперёд, закрывая его спину от летящего клинка. И тогда раздался звук, от которого сжалось сердце.

Тупой, влажный удар.

Клинок, входящий в плоть.

Потом он почувствовал, как и в его ключицу вошло что-то острое. Эшэ резко развернулся, глаза, расширенные от ужаса. Они уловили лишь мелькнувшую перед ним фигуру. Его руки инстинктивно вытянулись вперёд, ловя падающее тело Ся Линмина.

Он взглянул на него. Из тела Линмина торчал клинок, кровавые капли уже стекали по лезвию, падая на землю алыми цветами граната. Горячая волна поднялась в горле. Кровь хлынула из рта Линмина, окропив одежду.

А потом он заметил флейту.

Она висела на поясе Линмина — там, где всегда. Та самая. Та, на которой Эшэ когда-то пытался играть, а Линмин смеялся и говорил: «Дай сюда, бездарь». Линмин так и не вернул её. Носил с собой. Всегда. Даже когда врал, что сердце больше не принадлежит.

Пальцы юноши дрогнули. Линмин медленно, с трудом поднёс руку к поясу, расстегнул завязки. Флейта скользнула в его ладонь. Он посмотрел на неё — всего мгновение. Губы его шевельнулись, но звука не вышло.

А потом рука разжалась.

Флейта упала на землю. Ударилась о камень. От удара треснула, расколовшись вдоль.

— Нет, — прошептал Эшэ. — Нет, нет, нет.

Он прижал Линмина к груди, вдавил в себя, будто мог заткнуть рану своим телом. Кровь была везде — на руках, на лице, на одежде.

— Ты... Ты не можешь. Ты не можешь умереть, слышишь? Я не позволю. Я не...

Голос сорвался. Эшэ смотрел на клинок, торчащий из груди Линмина, и не знал, что делать. Вытащить? Оставить?

— Держись. Пожалуйста. Держись. Иньхуа...

— Ся Иньхуа, прости! — раздался дрожащий голос. Где-то впереди мелькнула тень. — Я не хотел... Я хотел лишь убить Принца, не тебя!

Это был тот самый демон, что был в комнате Эшэ. И которого он приказал казнить. Но тот скрылся прямо перед казнью.

Демон попятился назад.

Но бежать ему было некуда.

Как молния, рассекающая тьму, сверкнула сабля Гуан Фэна. Один взмах. Тело демона рухнуло на землю. Его кровь брызнула на траву, как дождь из алых лепестков.

— Нет!!! Казнить!!! Казнить весь его дом!!! Превратите труп в пепел!!! — Прокричал Принц страже.

— Я... — Иньхуа попытался дотянуться до его лица. — Ты жив...

Принц сидел, сжимая в объятиях тело Ся Линмина. Его сердце разрывалось между яростью и отчаянием.

— Иньхуа... ты... Ты меня слышишь? — голос Эшэ дрогнул, став едва ли не шёпотом, хриплым от сдерживаемых слез.

Пальцы Ся Линмина дрогнули. Он медленно, с трудом, поднял руку, касаясь ладонью щеки Эшэ. Он попытался улыбнуться. Той самой улыбкой, от которой у Эшэ всегда замирало сердце.

— А-Мин, — позвал Эшэ. Он не называл его так уже месяц. Слово вырвалось само, как в те времена, когда они ещё были счастливы. — Не смей закрывать глаза. Слышишь? Не смей!

— Прости меня... — Линмин не смотрел на рану, не смотрел на кровь. Он смотрел только на Эшэ. — За всё... прости...

— Ты ничего... ты не должен просить прощения...

Но Линмин уже не слышал. Его глаза потускнели. Рука, всё ещё лежавшая на щеке Эшэ, дрогнула.

— Я люблю... — его губы шевельнулись в последний раз, но слова не вышли. Только беззвучное движение, которое Эшэ прочитал по губам. И которое запомнил на всю жизнь.

Рука внезапно обмякла. Она соскользнула вниз, бессильно упав на землю, будто последний лепесток отцветшей орхидеи.

Эшэ застыл.

Сначала он не слышал ничего, кроме тока крови в ушах.

Потом его настигло оцепенение.

В конечном итоге он без остановки затряс тело юноши:

— Ся Иньхуа! Ся Иньхуа! Ся Иньхуа!

Эшэ схватил его руку. Прижал к своим губам. Она была холодной, но всё ещё хранящую запах трав. Он целовал пальцы, которые когда-то сжимали его руку, играли на флейте, гладили по щеке.

Потом его пальцы впились в рану на его груди. Но это не помогало. Он лишь размазывал липкую алость по бледной коже. Он чувствовал, как остывает то тепло, что всего мгновение назад вызывало в нём бешеную ревность. Теперь эта прохлада была невыносимее любого пламени

Он встряхивал и встряхивал его за плечи, пытаясь вернуть обратно. Тело лишь безжизненно качалось в его руках. Кровь затекала ему между пальцев. Эшэ замер, не в силах оторвать взгляд от бледного лица. Он ждал. Ждал, что грудь снова поднимется, что пальцы дрогнут, что услышит тот смех, от которого всегда теплело внутри. Но прошло мгновение. Другое. А Ся Линмин всё так же лежал без движения.

Ветер донёс с озера запах цветущих лотосов, такой же чистый и невозмутимый, каким было сейчас лицо Ся Линмина. Этот нежный аромат жизни казался чудовищной насмешкой над тем, что только что произошло.

Эшэ смотрел на лицо Линмина. Гладкое, спокойное, без той вечной складки в уголках глаз. Таким он не видел его никогда. Даже во сне Линмин улыбался.

— Ты спишь? — спросил Эшэ шёпотом. — Ты просто спишь, да?

— Ваше Высочество... — начал кто-то.

— Пошли вон, — сказал Принц. Голос его был пустым. — Все пошли вон!

— Эшэ! Остановись! Он уже мёртв! — голос Гуан Фэна, обычно ровный и спокойный, теперь рвался от боли.

Но Принц не слышал. Не мог слышать. В его ушах была звенящая пустота. В глазах мерцали обрывки воспоминаний: смех Ся Линмина, его взгляд, полный жизни, пальцы, сжимающие его руку в последний раз...

— Ты не можешь быть мёртв! Нет. Не сейчас!

Принц отшвырнул Гуан Фэна прочь одной рукой с такой силой, что тот ели удержался на ногах.

Кровь на руках уже застывала.

Но он всё ещё ждал. Ждал, что грудь поднимется. Что глаза откроются.

Что губы дрогнут в той самой улыбке, которая грела даже в самые холодные ночи.

Но ничего.

—... Стража, проводите Его Высочество Наследного Принца во дворец и вызовите придворного лекаря.

Эшэ закричал до крови в горле. Ци в его теле взбурлила, вырвавшись из-под контроля, и превратилось в хаос. Земля вокруг него почернела и растрескалась от холода.

Хотя Гуан Фэн стоял не двигаясь, его собственная духовная мощь сжалась в плотный, невидимый щит, готовый в любой момент отразить безумный выпад Принца. Золотые нити духовной силы на мгновение вспыхнули на кончиках пальцев Гуан Фэна, проникая в запретные точки Эшэ Лина.

Эшэ почувствовал, как тьма накатывает волнами. Он резко встал. Воздух застыл на вдохе. Его зрение помутнело. Тело стало непослушным. Последнее, что он увидел перед тем, как погрузиться в беспамятство, это бледное лицо Гуан Фэна, склонившееся над ним с выражением всепоглощающей печали.

— Ты...

Тело Линмина осталось лежать на траве — кто-то накрыл его плащом, кто-то отвернулся, не в силах смотреть.

— Несите их обоих, — сказал Гуан Фэн тихо. — Быстро.

Но даже в беспамятстве он не обрёл покоя. Перед его внутренним взором проносились искажённые обрывки воспоминаний. Вот Ся Линмин смеётся, протягивает к нему руку, но когда Эшэ пытается схватить её, пальцы проходят сквозь силуэт, оставляя на ладони лишь пепел и кровь.

Где-то вдали, сквозь толщу беспамятства, доносились голоса:

«Рана глубокая... потерял много крови...»

«Если не остановить воспаление...»

«Доложите Владыке о покушении.»

Но слова теряли смысл, распадаясь на отдельные звуки. Важнее было другое — острая, почти физическая боль в груди, там, где должно было биться сердце.

Гуан Фэн стоял у окна. Его пальцы крепко сжимали подоконник. Лунный свет падал на лицо, подчёркивая морщины усталости.

«Как объяснить ему? — думал он, глядя на спящего Эшэ. — Как заставить принять то, что уже не изменить?»

За спиной послышался шорох. Лекарь медленно встал с кровати.

— Наследник Принц, очнётся к утру, — Тихо сказал он, — но будет ли это благом?

Гуан Фэн не ответил.

На рассвете сознание вернулось к нему через силу. Он инстинктивно попытался циркулировать ци, но острая колющая боль пронзила его повреждённые меридианы, заставив сдержанно выдохнуть. Его внутренний взор увидел мрачное зрелище: некогда сияющие золотом каналы ци теперь были тёмными и оборванными. Он лежал на жесткой кровати. Грудь была туго перетянута бинтами, но настоящая рана была глубже. Там, где раньше билось что-то тёплое и живое.

За дверью послышались шаги.

Он закрыл глаза, притворяясь спящим, но пальцы уже сжимали край одеяла, готовые в любой момент превратиться в оружие.

Дверь скрипнула, пропуская в комнату невысокую фигуру Гуан Фэна. Его тень, вытянутая утренним солнцем, легла на каменный пол.

Принц резко приподнялся на кровати. Тут же волна боли сковала грудь. Губы искривились в беззвучном стоне, но он подавил его.

— Тебе необходим отдых, — голос Гуан Фэна звучал безэмоционально.

Эшэ со всех сил рванулся к двери, игнорируя пронзающую боль. Босые ноги шлёпнули по холодному камню. Пальцы уже схватили дверные ручки.

— Нет!

Двое стражей, стоявших за дверью, схватили его за плечи. Принц зарычал, извиваясь в их руках. Его дыхание стало частым и прерывистым, на лбу выступили капли пота.

— Отпустите! — он дёрнулся с такой силой, что один из стражей едва удержал равновесие.

— Владыка приказал...!

Гуан Фэн сделал шаг вперёд.

— Ты умрёшь, если продолжишь так безумствовать. Рана...

— Какая разница?! — Принц закричал так, что в горле тут же запершило от хрипоты. — Он мёртв! Я... какая польза в том, что я живу?!

Голос внезапно сломался. Гуан Фэн увидел, как его пальцы дрожат, сжимаясь в кулаки. Как зубы стиснуты так сильно, что, кажется, вот-вот рассыпятся в пыль.

Гуан Фэн вздохнул и сделал знак стражам.

— Отпустите Принца.

Те колеблясь ослабили хватку. Эшэ тут же рванулся по коридору, но не сделал и трёх шагов, как ноги подкосились. Он рухнул на колени, и только тогда до него дошло. Он действительно слишком слаб. Гуан Фэн подошёл сзади.

— Линмин ни за что не пожелал бы видеть, как ты себя так губишь...

— Ты ничего не знаешь о том, чего он хотел! — Эшэ прошипел, не оборачиваясь.

Но больше не пытался встать. Луч солнца, пробившийся сквозь облака, упал на пол, осветив золотые капли крови — видимо, швы на ране разошлись.

Гуан Фэн снова вздохнул.

— Занесите Его Высочество в комнату и уходите.

Когда дверь закрылась, он опустился рядом на кровать.

— Если хочешь умереть, подожди хотя бы до завтра. Сегодня... сегодня просто отдохни.

Эшэ не ответил. Они сидели так в молчании, пока солнце за окном не начало клониться к закату.

Гуан Фэн наблюдал за ним краем глаза, понимая, что любые слова сейчас будут бессмысленны.

— Пей.

Принц не шевельнулся.

— Если ты умрёшь от жажды, никому лучше не будет. Ты потерял много крови.

Глаза Эшэ метнули в его сторону пустой взгляд. Но воду он всё же взял. Вода оказалась с примесью трав — горьковатая, с послевкусием коптиса.

— Что это? — голос Принца звучал слабо.

— Чтобы предотвратить проникновение яда из раны в сердце. Ваше Высочество, прошу, вернитесь на ложе.

Принц медленно моргнул и откинулся назад.

— Жаль.

Гуан Фэн сжал кулаки.

— Ложись. Остальные вопросы... обсудим позже.

Попытаешься уйти, останавливать не буду. А если хочешь всё обсудить... Через несколько дней я к тебе приду.

Эшэ Лин медленно опустился на жесткую кровать. Внутреннее повреждение меридианов посылало по его телу волны колющей боли. Он чувствовал, как его основа, которая когда-то была чиста и сильна, теперь покрыта трещинами и почернела от обиды и ненависти.

Глаза, лишённые блеска, уставились в потолок. На бледном лице застыло странное выражение. Лишь лёгкое подрагивание века выдавало внутреннюю бурю, бушующую за этим каменной стеной. Рана на груди ныла тупой болью, но эта физическая боль была ничтожна по сравнению с той пустотой, что разъедала его изнутри.

Когда шаги Гуан Фэна затихли в коридоре, Эшэ Лин закрыл глаза. Но вместо желанной темноты перед ним снова возникло улыбающееся и живое лицо. Губы сами собой сложились в беззвучный шёпот, произнося имя, на которое больше никто не отзовётся.

Через несколько дней Гуан Фэн действительно пришёл. Он стоял в дверном проеме. Его силуэт резко вырисовывался на фоне тусклого света. В комнате пахло затхлостью, несвежими бинтами и отчаянием, что висело в воздухе густым, удушающим покрывалом. Эшэ не шевельнулся. Его худое, почти прозрачное тело сливалось с простынями, будто он уже начал заживо растворяться. Только слабый подъем груди выдавал, что в этой оболочке еще теплится жизнь. Князь Пустоши ни разу за это время не навестил сына. Говорили, он даже бровью не повёл, когда ему доложили. Только сказал: «Слуги меняются. Принц должен привыкать».

— А теперь выслушай меня, — Он попытался сделать максимально холодный голос. — Ваше Высочество, отныне и впредь между нами лишь отношения правителя и подданного.

Ресницы Эшэ едва заметно дрогнули, но глаза оставались закрытыми. В горле стоял ком, но слез не было. Они высохли еще несколько дней назад.

— Всё этим и должно было закончиться, но вы меня не слушали.

В груди Принца что-то сжалось. Сначала слабо, потом все сильнее, пока боль не стала невыносимой. Он через силу сглотнул, но так и не открыл глаз.

«Перестань... »

— Ся Линмин тогда отдалился от Вас для того, чтобы защитить Вас. Его горькие усилия... хоть раз Вы оценили их? Знаете ли Вы, что каждый Ваш каприз и безрассудный поступок были для него ядом, пронзающим сердце? — Гуан Фэн резко оборвал себя, сжав кулаки. — Вы делали ему всё назло, хотя я умолял остановиться. Он страдал каждый день.

Сердце Принца бешено заколотилось, будто у-лин уже добрался до его крови. Губы дрогнули, но звука за этим так и не последовало.

«Замолчи... Прошу тебя...»

— Тот убийца... — Гуан Фэн сделал паузу, его голос впервые дрогнул, — ... был когда-то щитом, который он нашел, чтобы оттолкнуть Вас и заставить Вас оставить надежду.

Эшэ наконец открыл глаза. Они были красными и сухими.

— Если бы Вы тогда... если бы Вы могли отпустить... как бы он впустил волка в дом, и как бы... дошёл до такого конца! — Гуан Фэн отвернулся, резко смахнув что-то с лица.

Принц медленно поднялся на локтях. В этот миг в груди что-то окончательно разбилось. Он почувствовал вкус крови во рту — не от раны, а от того, что в приступе ярости он случайно прокусил себе губу до крови. Юноша хотел что-то сказать, но рот лишь открылся и закрылся.

«Не уходи...»

— И потому, ваш подданный умоляет Вас, — Гуан Фэн уже у двери. Его фигура кажется неестественно прямой, —... забудьте Линмина, забудьте вашего подданного. Считайте, будто ничего никогда не происходило. Умоляю... ради него, продолжайте жить. Я поговорю с Лэй Цзы. На этом прощайте.

Он повернулся к двери и, последнее, что увидел Эшэ перед тем, как дверь захлопнулась — его собственное отражение в глазах Гуан Фэна.

На столе, там, где он оставил её в тот день, всё ещё лежала флейта. Треснувшая, бесполезная. Эшэ смотрел на неё и не мог вспомнить, когда в последний раз слышал, как она звучит. Кажется, в другой жизни. Когда Линмин ещё смеялся.

После этого разговора Принц совсем обезумел. И как только восстановился, ученик целую расправу. В дальнейшем её прозвали «Цветение пятисот лотосов». Слухи по Пустоши расползлись быстрее пожара.

Двое демонов прижались к стене у самого выхода. Один — низкий, коренастый, с рваным ухом — то и дело оглядывался через плечо. Второй — тощий, с длинными руками — нервно теребил завязки на рукавах.

— Ты слышал про Наследного Принца?

Голос демона в коридоре прозвучал шепотом.

— Ты про то, что все его стороняться? — голос первого прозвучал так тихо, что второй не сразу понял, обращаются к нему.

Первый демон оглянулся по сторонам. Убедившись, что никого нет, подался вперёд.

— Да-да! — Повторил демон. Его слова вырывались торопливо. — Мало того, что слышал! То, что он натворил на днях... просто чудовищно!

— Рассказывай! — второй пододвинулся ближе, забыв об осторожности.

— Несколько недель назад он будто сорвался с цепи. Со своим отрядом вырезал целых пятьсот соплеменников! Не просто убил, а замучил! Горы трупов, море крови, ни травинки не осталось в живых! Те, кто теперь прислуживают в его покоях, даже дышать боятся, дрожат от страха.

Второй сглотнул. Кадык его дёрнулся.

— Вот дела! А Князь Пустоши? Неужели он позволяет ему...?

—А что Владыка? Это его наследник.

Голос демона стал еще тише.

— Хотя зачем убивать своих?

Наследник, пожирающий тех, кто должен был служить ему. Безумие, ставшее законом.

— В общем, держись подальше от него. После смерти этого мальчишки, Принц уже не тот.

Говорящий отшатнулся, будто даже имя Эшэ Лина могло притянуть его безумие. Он хотел спросить ещё — про мальчишку, про то, правда ли, что Принц сам нёс тело. Но в конце коридора что-то скрипнуло.

Оба замерли.

Скрип не повторился. Может, ветер. Может, крыса. Может, кто-то стоял там, в темноте, и слушал.

— Пошли, — прошептал первый и быстро зашагал к выходу, низко опустив голову.

Второй — за ним, почти бегом, путаясь в полах одежды.

Клинок, пожирающий сны. (吞噬梦境的利刃)

Тронный зал Князя Пустоши был погружён в полумрак, лишь слабые отблески багровых факелов дрожали на чёрных каменных стенах. Тяжёлые клубы дыма вились у потолка. Воздух был пропитан запахом кедра и ветивера от горящей курильницы.

Куан Нюэ восседал на троне. В его пальцах покоилась пиала с красным чаем, испускающим лёгкий пар. Его лицо оставалось невозмутимым, лишь в глубине тёмных глаз мерцали искры холодного гнева.

Перед ним стоял Герцог Не. Его чёрные парадные доспехи глухо трещали при каждом движении. Лицо исказила маска скрытой ярости, но в голосе, несмотря на всю его мощь, проскальзывала неуверенность.

Герцог Не склонил голову в формальном, почтительном поклоне, но его голос, тихий и чёткий, долетел до трона, заставив пламя факелов замереть на мгновение.

— Владыка... Ваше Высочество, явив свою безграничную милость, почтил мои низинные владения столь внезапным визитом... Боюсь, мои скромные приготовления оказались недостойны его высокого положения. Осмелюсь спросить, не удостоится ли этот ничтожный слуга заблаговременного извещения в будущем, дабы пасть к стопам наследника с подобающими почестями?

Князь Пустоши медленно поднял взгляд. Его тонкие брови чуть приподнялись в насмешливом удивлении.

— В твои земли? Герцог Не, я слышал, с годами зрение имеет свойство слабеть. Неужто и ты стал жертвой этого недуга и перестал различать границы владений Повелителя?

Герцог Не склонился ещё ниже, его голос окрасился искренней, почти отцовской тревогой.

— Ваше Высочество, моё сердце, преданное вам, не находит покоя... Юный Принц, в пылу своих изысканий, приблизился к древней печати, что хранит «Пламя Заката». Этот дух слеп и яростен, он не различает чинов и титулов. Я смертельно боюсь, что его гнев падёт на драгоценное наследие вашего рода... Разве можно допустить, чтобы жемчужина Пустоши рисковала собой, сражаясь с острым камнем?

Владыка демонов неторопливо отпил глоток чая, затем поставил пиалу на подлокотник трона. Его движение было плавным, почти изящным.

— Герцог Не, — голос Куан Нюэ был почти неощутимым. — Похоже, тебе стоит перечитать карты владений. Или... ты считаешь, что тень от моего трона недостаточно длинна, чтобы покрыть твои земли? Я был уверен, что этот урок все усвоили ещё в эпоху Войны Падших.

Герцог Не открыл рот, чтобы возразить, но Князь Пустоши резко поднял руку, и в воздухе запахло сталью.

— Твоя ревность к моим владениям тронула меня, Герцог Не. Но не заставляй меня напоминать тебе, чья воля высекает русла кровавых рек и чей гнев обращает в пепел целые земли. Мой сын ищет себе игрушку. Было бы мудро... не мешать детским забавам наследника. Ради твоего же процветания.

Князь Пустоши сжал кулак. В тот же миг тени вокруг зашевелились, окружая человека, стоящего напротив Владыки. Герцог Не почувствовал, как холодный пот стекает по спине.

Но совет демонов был ещё не закончен...

— Мой сын будет следовать по пути, который я ему предначертал, — его голос звучал С безразличием старой обезьяны. — Он будет испытывать клинки, пока не найдёт тот, что согласится принять его душу. Или пока не падёт, доказав свою несостоятельность. Это — его судьба и мой указ.

Он медленно обвёл взглядом зал, и его глаза, казалось, впитали сам свет из помещения.

— Что же до вас всех... Ваша единственная задача — следить, чтобы пыль с его сапог не смешалась с пылью ваших земель. Ибо если он падёт, то падёт от руки, достойной моего семени. А если погибнет по чьей-то иной причине... — Губы Куан Нюэ тронуло подобие улыбки. — ...то я превращу земли, принявшие его последний вздох, в новую Пустошь, где не будет ни земли, ни дыхания. Вам же останется лишь решить, хотите ли вы стать её первыми вечными обитателями.

Тронный зал замер. Герцог Не стоял, сжав кулаки до побелевших костяшек, но уже не решался поднять взгляд на повелителя Пустоши.

Из тени за троном выступила высокая фигура в плаще. Советник Ло Фэн склонил голову.

Его голос зазвучал мягко:

— Владыка, позволь напомнить... Дух меча, что потревожил юный принц, не простой артефакт. Это клинок «Пламя заката», запечатанный после Войны Падших. Если он взбунтуется...

Князь Куан Нюэ медленно повернул голову. В его глазах вспыхнуло пламя, от которого у советника перехватило дыхание.

— Ло Фэн, — произнёс он с мнимой задумчивостью. — Твоя преданность древним заветам поистине трогательна. Но скажи... не кажется ли тебе, что ты проявляешь куда больше заботы о духе меча, чем о крови своего Повелителя? Это... опасная позиция для советника.

Ло Фэн резко опустился на колени, ударив лбом о каменный пол. Капли пота упали на чёрный мрамор.

— Этот ничтожный слуга не смеет и мысли такой допустить! Клинок, вне сомнений, лишь пылинка перед величием Вашего Высочества! Я лишь... опасаюсь, что его слепая ярость омрачит светлый разум юного принца и доставит Вам... лишние хлопоты.

Громовой хохот Князя Пустоши потряс зал. Он поднялся с трона.

— Именно поэтому я и послал его! Если Синь Хуа падёт от руки древнего духа — значит, он не был достоин носить моё имя. Но если... если он укротит этот клинок... — в глазах повелителя вспыхнуло что-то, отдалённо напоминающее гордость, — тогда ничто не остановит его на пути к трону Трёх Бездн.

Совет демонов замер в ожидании. Осталось лишь ждать, чей труп первым приплывёт по кровавым водам реки Хуанхэ...

— А теперь мы обсудим непосредственно главное, для чего я вас тут собрал...

***

Синь Хуа проснулся откровенно помятым, даже его волосы сегодня были ещё более небрежные, чем всегда. Он посмотрел на вторую половину кровати. Там никого не было.

Юноша тут же вскочил. От быстрого пробуждения у него закружилась голова. Он схватился за косяк кровати. На миг ему показалось, что сейчас внутренности вывернуться наружу. Он сделал шаг. И тут же упал. Его рвало около пяти минут, пока в желудке не осталось совершенно ничего.

Он взялся за голову. Попытался вспомнить, что это было. Он помнил, как обрабатывал вчера раны Эшэ, как потом тот ушëл. Разговор с Гуан Фэном. Но где Гуан Фэн?

Он не понимал, что сейчас чувствует.

«Ты не заслужил того, что с тобой случилось. Но и я не заслужил того, что ты сделал. И я не знаю, как теперь с этим жить. Но, кажется, мы оба не умеем по-другому.»

Он смотрел на свои руки и не мог двинуться.

Потом резко схватился за переносицу. Перед глазами пронеслись вспышки: Тени Луны, сражение у озера и растерянный взгляд Эшэ.

Синь Хуа резко вздохнул и распахнул глаза. Он понял, что не может дышать.

— Что с тобой такое?

Он вдохнул. Получилось плохо.

— Я не должен... Я не должен о нём думать.

Но мысли всё лезли и лезли в его голову. Он корчился от головной боли.

— Он сделал со мной... то. Он...

Голос сорвался. Потому что сейчас, в эту минуту, важно было не то, что он сделал. Важно то, что Эшэ вчера лежал на этой кровати, раненый, и смотрел на Синь Хуа так, будто тот был единственным светом в комнате.

— Почему мне не всё равно? Почему я не ненавижу его? Я должен ненавидеть. Но я...

Принц каким-то образом всё-таки поднялся. Кое-как натянул на себя ботинки и выбежал в коридор. Там никого не оказалось. Он решил проверить покои Гуан Фэна и Гуай Шао.

— О, Ваше Высочество, вы уже проснулись? — Засиял Гуай Шао.

Синь Хуа бросил взгляд на Эшэ.

Он был такой же спокойный, как всегда...

— Слуги сказали, что сегодня должен вернуться герцог Бэй. — Начал Гуан Фэн. — И тогда можно будет идти за мечом.

— Разве не через день? — Удивился Второй Принц. — Сегодня ночью, когда мы ходили до тайной библиотеки, разве не про этот срок говорил тот слуга?

«Этой ночью?»

— Простите, Принц, возможно, нужно будет подождать. — Эшэ повернулся к юноше и посмотрел на него.

Его вид был непринуждённый и вовсе не невыспанный. Совсем не сравним с откровенно ошарашенными глазами Синь Хуа.

— Этот дворец ужасен. — Встрял Гуай Шао. — Всю ночь слышал какие-то шорохи и голоса. Как вы вообще двое не заблудились в этих тоннелях. И вообще надо бы спасибо сказать, что остались живы. Всё таки наш дворец мне милее.

— Нет-нет-нет-нет... Подождите! О какой ночи вы говорите?! Гуан Фэн всю ночь был со мной. Вы не могли гулять по коридорам... Ваши прогулки... должны быть игрой теней.

— Ваше Высочество, возможно, здешние ветра несут обманчивые сны. Гуан Фэн удостоил нас своей компанией для ночного обхода, дабы удостовериться в вашей безопасности. Принц, вы спали в своей комнате. Мы проходили ночью мимо и не слышали никакого шума. — Пояснил Гуай Шао.

— Но нас же поселили в двух комнатах.

— Две? Ваше Высочество, нам дали четыре комнаты. О чëм вы?

В голове Синь Хуа всё смешалось. Он стоял, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Его воспоминания о прошлой ночи были такими ясными. Эшэ, его дрожь, их разговор... прикосновения. Потом история Ся Иньхуа.

— Но... — Синь Хуа обвёл взглядом присутствующих.

Гуан Фэн смотрел на него с лёгким недоумением, Гуай Шао с обычной насмешливой ухмылкой, а Эшэ...

Эшэ поднял бровь. Его лицо было абсолютно спокойным, даже слегка скучающим.

— Принц, вам, видимо, что-то приснилось, — сказал он, пожимая плечами. — Я всю ночь был с Гуан Фэном.

Синь Хуа почувствовал, как кровь приливает к лицу. Неужели всё это действительно было сном? Но тогда... почему воспоминания такие живые? Почему он до сих пор чувствует тепло Эшэ на своих пальцах?

— Выглядите потрёпанным, — заметил Гуай Шао, изучая его. — Может, вам стоит отдохнуть ещё?

— Нет, — резко ответил Синь Хуа, сжимая кулаки. — Всё в порядке.

Он бросил последний взгляд на Эшэ Лина, но тот уже отвернулся, обсуждая что-то с Гуан Фэном.

— И что же тогда случилось, Принц? — Спросил Гуан Фэн.

—Я...

Но как он мог рассказать про все то, что случилось той ночью? А если это действительно был сон? Синь Хуа сжал зубы, чувствуя, как жар стыда и растерянности разливается по его щекам.

— Ничего, — пробормотал он, отводя взгляд. — Просто странный сон.

— Ваше Высочество, к слову, о библиотеке. Мы хотели бы вам рассказать, что нашли там.

Голос Гуан Фэна звучал совершенно повседневно.

Синь Хуа постоял пару секунд, просто смотря, потом всё же подошёл. Его шаги были медленными и неуверенными. Тени под глазами залегли глубокими впадинами.

— Когда мы пробрались туда, то сначала ничего интересного не нашли. Но потом Второй Принц нашёл потайную комнату, — Гуан Фэн говорил очень тихо.— Там было несколько интересных вещей.

— Что вы нашли? — спросил Синь Хуа, пытаясь вникнуть в сказанное.

— Там было отделение, где лежала сложенная одежда, — Гуан Фэн сделал паузу, собираясь с мыслями. — По её украшениям мы смогли предположить, что она принадлежала небожителям. Ткань была тончайшая, с золотым шитьём, какое не встретишь у простых смертных.

— Получается, что именно Бэй Фэйгэ занимался поджогами? — Синь Хуа провёл ладонью по лицу, пряча выражение глаз.

— Комплект всего один, но он очень дорогой, — ответил Гуан Фэн, скрестив руки на груди. Его брови сдвинулись в сосредоточенной складке. — Возможно, все остальные найденные вещи хранятся где-то ещё.

— Хочешь расспросить его, когда приедет?

— Дело о поджогах передано в Императорский дворец, — Гуан Фэн покачал головой. — Мы всего лишь подтвердили теорию, что поджоги совершались кем-то из Герцогов.

— Больше ничего не нашли? — Синь Хуа опёрся плечом о стену, словно боялся, что ноги не удержат его.

— Было ещё пару подвесок, — Гуан Фэн поднял взгляд к потолку, будто пытался восстановить в памяти детали. — Картина, но она была порвана пополам. Лица человека не было видно. И родовая табличка, но она была опалена, поэтому имени не распознать.

Синь Хуа провёл рукой по лицу. Жест был усталым, почти болезненным. Кожа под глазами отливала синевой.

— Хорошо. Отправь письмо во дворец о вскрывшейся информации.

— Хорошо. Гуай Шао, помоги мне найти чернила. Попроси у слуг.

— Хорошо.

Синь Хуа сначала стоял неподвижно, будто прирос к месту, потом вышел в коридор. Свет масляных ламп мерцал на стенах. Их здесь было очень мало, поэтому он стоял практически в полутьме.

Эшэ осторожно последовал за ним. Его шаги были почти беззвучными. Он тихо кашлянул в кулак.

— Ваше Высочество, с вами всё хорошо? — осторожно поинтересовался тот. В голосе его звучала странная нотка — не та привычная сталь, а что-то мягче, почти беспокойное.

Синь Хуа резко развернулся и уставился на Эшэ Лина. В глазах его метнулась паника, быстро подавленная, но не до конца.

— Я... Да... Да... Всё хорошо. Просто устал после дороги.

Второй принц нахмурил брови. На лбу его пролегла глубокая складка. Он подошёл чуть ближе, и Синь Хуа резко отстранился. Спина Принца ударилась о стену, и он замер, как загнанный зверь.

Юноша моргнул, потом продолжил, подбирая слова:

— Путь был долгим. Вы потратили немало сил. Может, стоит позвать целителя? — Эшэ замер на месте, не делая больше попыток приблизиться. Его руки висели вдоль тела, но пальцы были сжаты в кулаки.

Синь Хуа поднял на него глаза. И на мгновение ему показалось, что по его лицу течёт кровь. Он резко отвернулся, сдерживаясь из последних сил. Жилы на шее напряглись, дыхание стало прерывистым.

— Лучше... Лучше обработай себе спину. — Голос его сорвался на шёпот.

— Спину? — Эшэ вновь сгустил брови, словно не понял услышанного.

— Повязку, которую я вчера тебе наложил, нужно менять раз в день. За ночь она уже пропиталась кровью, — Синь Хуа говорил, не глядя на него, уставившись в пол. Пальцы его дрожали мелкой дрожью.

Эшэ проморгался. В глазах его отразилось чистое и искреннее недоумение.

— Повязка? Ваше Высочество, я... Тронут вашими словами, но о какой повязке идёт речь? Моя спина полностью цела. — Он сделал паузу, будто проверяя, не ослышался ли. — Возможно, вам почудилось?

— Смеешь дерзить мне?! — голос Синь Хуа взвился, но в нём не было привычной ледяной силы. Только надлом.

Синь Хуа со злостью оттолкнулся от стены — слишком резко, слишком отчаянно. Он подошёл к Эшэ и распахнул на нём одежду одним резким движением. Ткань ханьфу разошлась, обнажая бледную кожу. Щёки юноши тут же вспыхнули алым — не от смущения, а от неожиданности и стыда.

— Ваше Высочество, что вы делаете?

Принц перевернул его лицом от себя, словно не мог вынести взгляда Эшэ. Глаза Синь Хуа расширились, зрачки сузились.

На спине были шрамы. Очень много шрамов — старых, белесых, пересекающихся, как паутина. Следы плёток, кинжалов, чьей-то жестокости. Но ни одного свежего пореза. Ни следа вчерашней раны. Кожа была цела, только рубцы тянулись по лопаткам.

— Ты... — голос Принца сорвался. — Как это возможно?!

Синь Хуа резко отстранился, будто обжёгся. Он отшатнулся назад, схватился за голову обеими руками. Пальцы впились в волосы, побелели на суставах.

В ушах начал нарастать гул — сначала тихий, потом всё громче, пока не заглушил все звуки. Кровь отхлынула от лица, оставив его бледным, как рисовая бумага.

— Эшэ? Что случилось с Принцем? — к ним подошёл Гуан Фэн. Голос его был встревоженным, но сдержанным.

— Я не трогал его, — голос Эшэ звучал приглушённо, будто сквозь толщу воды. Он стоял неподвижно, не пытаясь прикрыть распахнутую одежду. — Он подошёл ко мне... распахнул... халат.

Синь Хуа понял, что не может дышать. Лёгкие отказывались наполняться воздухом. Он захлёбывался.

Картинки плыли перед глазами: Тени Луны, сражение у озера, растерянный взгляд Эшэ, а теперь — чистая спина, на которой не было раны. Раны, которую он видел. Которую он обрабатывал своими руками. Которая была — должна была быть.

В какой-то момент он начал заваливаться на спину, будто падая в пропасть. Пол ушёл из-под ног, стены поплыли.

—Эй Чжи! — Кричал кто-то, будто прорываясь сквозь толщу воды. — Эй Чжи!

Он почувствовал, что его грудь сжимается, а лицо отчаянно болит. Он попытался вздохнуть, но ничего не получалось. Ледяная вода стекала с безжизненного тела Синь Хуа, когда Эшэ Лин с хриплым проклятием вытащил его на берег. Мокрые ресницы Принца были слипшимися. Губы посинели. Кожа приобрела мертвенно-бледный оттенок.

— Не смей... — сквозь зубы прошипел Эшэ Лин, резко переворачивая его на спину. — Умирать.

Его пальцы дрожали, когда он запрокинул голову Синь Хуа. Он через силу наполнил его лёгкие своим воздухом.

— Дыши! — голос Эшэ сорвался на крик. Он с силой надавил на грудную клетку.

Тело Синь Хуа вздрогнуло, но сознание не вернулось. Капли воды падали с лица Эшэ на безжизненные черты Принца.

— Ты не имеешь права... не имеешь права так... — шептал Эшэ между вдохами, продолжая нажимать на грудную клетку с яростной настойчивостью.

И вдруг раздался резкий вдох. Синь Хуа закашлялся. Из его рта хлынула вода. Глаза открылись, но взгляд был мутным, неосознанным.

— Ты слышишь меня? — Эшэ схватил его за щеки, заставляя сфокусироваться.

Но сознание снова уплыло, хотя дыхание теперь было ровнее. Эшэ резко прижал его к себе, ощущая, как холодное тело постепенно согревается. Синь Хуа чувствовал это, но звуки всё ещё доходили до него с трудом, перед глазами плыло.

— Разведи огонь. Сейчас же.

— Эшэ, тебе самому нужен отдых. Ты весь белый.

Гуан Фэн стоял над ними. Его обычно невозмутимое лицо было напряжённым. Вода капала и с него, оставляя тёмные пятна на камнях. Гуай Шао уже собирал сухие ветви в отдалении.

Эшэ Лин не ответил. Его пальцы впились в мокрую ткань одежды Синь Хуа, словно боясь, что если он отпустит, то Принц снова исчезнет в ледяной пучине.

— Эшэ, — голос Гуан Фэна звучал твёрдо, но без упрёка. — Ты на грани. Если ты рухнешь, кто будет прикрывать его спину?

Второй Принц зажмурился. Перед лицом всплыло лицо Ся Иньхуа. Он глухо выдыхнул:

— Эшэ! Он замёрзнет!

Только тогда Эшэ медленно разжал руки. Его собственное тело дрожало от холода. Гуан Фэн осторожно принял бесчувственное тело Принца, укладывая его на расстеленный плащ подальше от воды.

— Живой? — Гуай Шао подошёл, сжимая в руках охапку хвороста.

— Да, — сквозь зубы ответил Эшэ, поднимаясь на ноги. Его ноги подкосились, и он едва не упал, схватившись за дерево. — Наглотался много воды.

Гуан Фэн бросил на него оценивающий взгляд:

— Сиди. Не нужно геройств.

Но Эшэ уже снова был рядом с Синь Хуа, аккуратно поправляя под его головой свёрнутый плащ.

— Разведи уже этот чёртов костёр! — бросил он Гуай Шао, даже не оборачиваясь.

Пламя разгоралось медленно. Дым стелился по земле, смешиваясь с вечерним туманом. Эшэ сидел, прижав к груди колени, и неотрывно смотрел на бледное лицо Синь Хуа.

— Он очнётся, — сказал Гуай Шао, бросая в огонь ещё одну ветку. — Ты же знаешь, как он упрям.

Второй Принц не ответил. Ветер шевелил мокрые пряди его золотых волос. И вновь забившиеся сердце.

Синь Хуа метался в горячечном бреду. Его тело покрывал ледяной пот. Губы шептали бессвязные слова. В темноте за его сознанием разворачивались бесконечные кошмары, каждый страшнее предыдущего.

Он стоял перед алтарём, где в камне был заточен меч с клинком цвета застывшей киновари. Дух оружия шевельнулся. Внезапно пламя охватило Синь Хуа с головы до ног. Он кричал, но голос не вырывался из горла. Только дым заполнял лёгкие. Клинок смеялся.

Он шёл по полю, усеянному трупами. Гуан Фэн и Гуай Шао лежали бездыханными куклами, уставившимися в багровое небо. Его руки были по локоть в крови, но он не помнил, как это произошло. Вдруг тени зашевелились. Из тьмы выползли демоны с его лицом. Они смеялись, хватая его за ноги, таща вниз, в бездну...

Эшэ стоял перед ним. В руке он сжимал кинжал.

— Ты думал, я буду служить такому слабаку?— его голос звучал чужим.

Клинок вонзился в живот Синь Хуа. Боли не было, а только холод, расползающийся по жилам.

Эшэ Лин наклонился, его губы коснулись уха:

— Проснись. Или умри навсегда.

Вдруг Эшэ Лин закрыл собой Синь Хуа, когда меч попытался его убить. Лицо быстро погасло и Эшэ рассыпался в его руках.

— Проснись!

Синь Хуа болезненно открыл глаза. Его лицо было холодным, хоть рядом и тлел костёр. Он посмотрел наверх: там было лицо Эшэ Лина. И хоть тот спал, напряжение между бровями так и не сходило. Синь Хуа повернул голову. Гуай Шао и Гуан Фэн так же дремали. Через время рука Синь Хуа сама потянулась к спящему, но замерла в цуне от его щеки.

Прикоснуться — значит признать, что этот человек стал для тебя слабостью. А слабость в мире демонов ведёт лишь к гибели. Пламя костра трепетало, очерчивая скулы спящего мягкими тенями. Ресницы Эшэ, обычно прикрывающие пронзительно-зелёный взгляд, теперь казались бархатной пеленой, смягчающей острые черты.

Принц провёл кончиками пальцев по воздуху, повторяя контур брови, не смея коснуться. Где-то в груди сжался болезненный ком. Если это лицо в минуты страсти было лишь игрой его разума, то почему сейчас, видя его впервые без масок, он чувствует, как земля уходит из-под ног?

Эшэ дёрнулся во сне, губы шевельнулись, срывая шёпот: «...Эй Чжи...» Рука резко сжалась в кулак, будто даже в забытьи тело помнило о прошлом. Синь Хуа отпрянул, ударившись спиной о дерево.

— Игра разума, — прошептал он себе. — Мы не во дворце?

Он ещё долго сидел, глядя в костёр, пока не провалился в сон.

Синь Хуа всю ночь проспал крайне нервно, вечно ворочаясь. Эшэ же не посмел его разбудить. Он сидел, прислонившись к дереву.

Когда Синь Хуа наконец открыл глаза, он сказал то, что никто не ожидал услышать:

— Мы возвращается. Немедленно!

Юноша вскочил с места, взглядом выудил какой-то меч, схватил его и направился в сторону от дворца. Он шёл вперёд, не оборачиваясь.

— Синь Хуа! — голос Эшэ прозвучал резко, но обеспокоено. — Ты едва не погиб! Куда ты идешь!

Принц не остановился.

Гуан Фэн и Гуай Шао переглянулись.

Эшэ догнал его за несколько шагов, схватив за ткань рукава:

— Что за бред? — прошипел он, зелёные глаза вспыхнули. — Ты знаешь, что будет, если мы вернёмся без меча?

Синь Хуа резко дёрнул руку, но Эшэ не отпустил.

— Мой приказ неизменен.

— Позвольте спросить... что за причина заставила вас переменить великую цель на бегство?

— Потому что я так решил!

Гуан Фэн нахмурился. Гуай Шао замер, перестав даже дышать.

— Объясни.

— Это не твоя забота!

Эшэ резко притянул его ближе, так что их лица оказались в нескольких цунях друг от друга.

— Когда ты почти утонул, это стало моей заботой. Когда ты бредил и звал меня во сне — это стало моей заботой. Так что не смей...!

Синь Хуа замер. Он помнил?

Гуан Фэн кашлянул, нарушая напряжённое молчание.

— Принц, если у вас есть причины...

— Они есть.

— Но мы не можем просто уйти.

— Можем.

— Ваш отец...

— Мой отец не здесь.

Гуай Шао нервно провёл рукой по волосам.

Эшэ продолжил:

— Ваше Высочество, разве не вы сами горели желанием доказать свою доблесть Повелителю? Вернуться с пустыми руками... это не просто неудача. Это пролитие чаши с ядом на алтаре вашего отца. И первыми, кто ощутит его горечь, будете не вы, а те, кто посмел сопровождать вас в этой... неудачной затее.

— Он убьёт вас, если вы останетесь. — Через зубы сказал Синь Хуа.

Эшэ Лин резко отпустил его руку.

— О ком ты говоришь?

Синь Хуа отвернулся.

— Я видел...

— Что?

— Мертвецов...

Гуан Фэн моргнул. Гуай Шао застыл с открытым ртом.

— И поэтому ты бежишь?

— Я не бегу! Ты не понимаешь... я не хочу, чтобы..! — Синь Хуа ударил кулаками Эшэ в грудь, склонив голову и сжав зубы.

— С тобой всё хорошо?

«Чтобы ты умер...»

Но эти слова так и не были сказаны.

— Значит я добуду его для тебя. — Отсек Эшэ Лин, смотря в сторону дворца.

— Нет. Гуан Фэн, Гуай Шао...

—Да?

— Свяжите его и глаз с него не спускайте!

Гуан Фэн и Гуай Шао замерли. Воздух натянулся в неловкости. Эшэ, не моргая, смотрел на Синь Хуа, его зрачки сузились до тонких ядовито-зелёных щелочек.

— Слышал я историю про слугу, что связал своего господина, спасая от пьяной драки. Так того слугу потом за усердие выпороли. Говорят, узор на спине вышел куда краше, чем на этой верёвке. — Прошептал Гуай Шао.

Взрыв ледяного хохота, лишённого всякой теплоты, вырвался из груди Второго Принца:

— Ваше Высочество... Как искусно вы владеете искусством упрека. Связать того, кто лишь пытался оградить вас от гибели в ледяной воде. Что ж... возможно, эти верёвки станут новой нитью судьбы между нами. Надеюсь, вам понравится тот узор, что они выткут.

Тень за его спиной зашевелилась. Гуай Шао невольно отступил на шаг, но Синь Хуа шагнул вперёд, вплотную к Эшэ.

— Если это единственный способ спасти всех от твоей же глупости — да! — Синь Хуа впился пальцами в плечо Эшэ. Ткань порвалась с тихим шелестом, обнажив шрам от клинка. Он ткнул в него.

— С каких пор тебе стало на меня вообще не всё равно?!

— Ваше Высочество... — Попробовал ещё раз Гуай Шао.

— Выполняйте.

Второй Принц не стал сопротивляться.

Он стоял неподвижно, лишь тень за его спиной извивалась в ярости, но и она постепенно растворилась. Его зелёные глаза не отрывались от лица Синь Хуа. Гуан Фэн первым сделал шаг вперёд, доставая крепкий шнур из походного мешка. Гуай Шао колебался, переминаясь на ногах.

— Эшэ... — начал он, но тот лишь усмехнулся.

— Раз приказ отдан Принцем, то выполняйте.

Гуан Фэн кивнул и осторожно взял Эшэ за запястье. Тот не сопротивлялся. Позволил обвить шнуром свои руки. Затянуть узлы. Но в его покорности была какая-то зловещая тишина, словно затишье перед бурей. Синь Хуа сжал кулаки, глядя на это.

«Если он пойдёт за этим мечом...»

Гуай Шао завязал последний узел и отступил, словно боясь, что Второй Принц в любой момент разорвёт путы и вонзит кинжал ему в горло. Но тот лишь спокойно стоял. Слишком опасно.

— Гуан Фэн, — сказал Синь Хуа, не отрывая взгляда от Эшэ. — Следи за ним. Если он попытается освободиться...

— Да, — коротко ответил Гуан Фэн, но в его голосе не было уверенности.

Гуай Шао нервно облизнул губы.

— А что насчёт меча?

— Мы не будем его искать.

— Но ваш отец...

— Я разберусь с отцом.

Эшэ Лин рассмеялся.

— Ты действительно думаешь, что сможешь просто уйти? Ты видел сон, Синь Хуа. Но сны — это не предсказания. Это страхи.

— А я не хочу проверять, насколько они реальны.

— Тогда ты трус. И не достоин быть Принцем!

Синь Хуа резко шагнул вперёд, схватив Эшэ за грудки.

— Замолчи! — Синь Хуа влепил ему добротную пощёчину.

Гуан Фэн замер. Его глаза расширились от шока. Гуай Шао даже прикрыл рот ладонью, будто не веря в то, что только что произошло. На щеке Эшэ остался красный след от удара. Его лицо не выражало ни боли, ни злости. Он медленно повернул голову обратно к Синь Хуа.

— Ваше Высочество всегда было красноречиво... — прошептал он. В его голосе внезапно прозвучала какая-то новая, незнакомая нота.

Синь Хуа дышал тяжело. Его рука всё ещё дрожала.

— Ты не понимаешь... — голос Синь Хуа дрогнул.

Эшэ Лин наклонился ближе. Его связанные руки не мешали ему казаться опасным.

— А ты объясни. Объясни, почему ты готов бросить всё из-за какого-то сна. Почему ты боишься?

Синь Хуа сжал зубы.

— Пошли... — Скомандовал Синь Хуа и, развернувшись, отправился прочь.

Через несколько ли Гуан Фэн догнал Принца и тихо спросил:

— Принц, у нас есть какой-то план?

— На запад.

— Может, расскажите, почему вы не захотели идти во дворец?

Синь Хуа выдохнул, обернулся назад. Гуай Шао с Эшэ шли довольно далеко.

«Я видел его дворец изнутри. Лучше я навлеку гнев отца, вернувшись с пустыми руками, чем принесу ему ваши головы в качестве трофея...»

Выход из теневых троп.( 走出阴影之路)

Синь Хуа шёл впереди, спиной ощущая тяжесть взглядов трёх человек. Эшэ Лин шёл последним. Его связанные за спиной руки казались неестественно беззащитными. А с другой стороны выглядели так, будто на дикого кота одели цепи из рисовой бумаги, в надежде удержать. Гуай Шао украдкой поглядывал на него, то и дело поправляя Цянь Гекоу на поясе, будто ожидал, что в любой момент верёвки лопнут, а зелёные глаза вспыхнут убийственным светом.

— Принц, — Гуан Фэн нагнал Синь Хуа, понизив голос. — Даже если...

— Гуан Фэн! — резко осадил его Синь Хуа, сжимая рукоять меча. — Мои решения...

Гуан Фэн хотел что-то возразить, но в этот момент земля под ногами дрогнула, из-за чего поднялось небольшое облачко пыли. Из расщелины впереди вырвался столб голубого пламени, опаливший скалы до стеклянного блеска. Воздух наполнился звоном тысячи мечей.

— Назад! — крикнул Эшэ Лин, первым успев среагировать.

Из голубого вихря поднялась фигура в доспехах из расплавленного металла. Она тихо уставилась на Синь Хуа.

В его сознании возник голос:

«Ты искал меня... но теперь бежишь?»

Синь Хуа отступил, чувствуя, как демоническая энергия духа меча сковывает волю. За спиной послышался металлический лязг. Гуан Фэн обнажил Мэнле, прикрывая собой Принца.

— Принц, бегите! Мы задержим его!

Синь Хуа молча вытащил свой клинок. Рука дрогнула. В глазах мелькнули обрывки кошмара: Эшэ Лин, исчезающий в пепле, Гуай Шао с перерезанным горлом...

Ветреный порыв обрушилился на группу, выбив оружие из рук Гуан Фэна. Гуай Шао отлетел к скале, сдавленно вскрикнув от боли. Из его рта брызнула красная струйка.

«Ты обрёк их на смерть.»

Синь Хуа застыл, но тут за его спиной раздался смех.

— Слишком добр, — прошипел Эшэ Лин. Его верёвки дымились, пережжённые энергией ци.— Связать меня шнуром из пеньки...

Он освободился и рванулся вперед.

— Эшэ, нет! — закричал Синь Хуа, но тот уже был в гуще боя.

Дух меча взревел, выдыхая сильнейший ветер из духовной энергии. Эшэ Лин уклонился. Одежда порвалась на плече, однако прекрасный юноша в золотых одеждах не останавливался.

— Хватит! — рванулся вперёд Синь Хуа, перехватывая удар, предназначенный Второму Принцу.

Их клинки скрестились, издав противный звук. И тут же воздух взорвался ослепительным светом. Пространство исказилось. Синь Хуа очнулся в пустоте, где парил гигантский голубой меч с клинком из застывшего горного ветра.

«Ты отверг свою судьбу, но судьба не отвергает тебя. Выбирай: возьмёшь меня — спасешь их. Откажешься — увидишь, как я перемешаю их судьбы и души».

В воздухе возникли видения: Гуан Фэн, сгорающий заживо. Гуай Шао, пронзённый сотней клинков. Эшэ... Эшэ, чьё тело рассыпалось в пепел.

— Зачем ты явился?! Мы не тревожили тебя! Мы не дошли до дворца!

Дух меча замер, синие языки пламени заколебались. Он посмотрел на меч в руке Синь Хуа.

«Ты сам призвал меня. Твои страхи, твои сомнения... Они кричали так громко, что разбудили даже древние печати. Твой дух в смятении.»

Синь Хуа почувствовал, как лезвие в его руке стало легче, почти невесомым. Оно больше не жгло, лишь слегка покалывало кожу.

— Я не звал тебя, — прошептал он ещё раз, но в голосе уже не было прежней уверенности.

«Каждой мыслью, каждым ударом сердца... Ты боялся потерять их... его.»

Эшэ Лин, поднявшись с земли, шагнул вперёд. Золотая кровь сочилась из раны на боку, но он устоял.

— Хватит болтать, — прошипел он. — Если этот клинок хочет чью-то душу, то пусть возьмёт мою.

— Эшэ Лин, я запрещаю тебе подходить к нему! — Прокричал Принц, не отводя взгляд от духа меча.

Дух меча рассмеялся

«Твоя душа? Она уже принадлежит ему. Но я не жажду душ.»

Гуан Фэн, опираясь на Мэнле, поднялся на ноги. Гуай Шао, стиснув зубы, прислонился к дереву. Все они смотрели на Синь Хуа.

«Выбирай, Принц, — сказал дух. — Возьмёшь меня — и я стану твоим оружием. Но помни: каждое лезвие требует платы.»

Синь Хуа поморщился от ветра, который швырял в его лицо частицы песка.

— Какую плату?

— Часть того, что дороже всего.

Эшэ Лин резко выпрямился:

— Синь Хуа, уходи от него! Выбирайся оттуда! Слышишь?!

Голос Эшэ Лина прорвался сквозь гул синего пламени.

Тени Луны, доселе лишь шепчущие у него за спиной, вдруг ожили. Они сомкнулись вокруг него. Эшэ Лин рванулся вперёд. В его руке вспыхнула Лэнхэ. Клинок, выкованный из божественного льда, теперь пылал лунным светом, словно само серебро ночи стекало по лезвию.

Это была техника «Облачный шаг золотого тигра».

Он взмахнул Лэнхэ. Воздух вздрогнул и тихо зазвенел.

Волна лунного света обрушилась на духа меча. Синее пламя дрогнуло и заколебалось, словно свеча. Тени Луны впились в дух меча. Они ели жар, пожирали само пламя. И там, где мгновенье назад бушевал холодный огонь, теперь нарастали ледяные осколки.

«Хорошо, — подумал Эшэ Лин, чувствуя, как Лэнхэ поёт у него в руке. — Но этого мало.»

Дух меча видел теперь не одного противника, а десятки. Силуэты Эшэ Лина мерцали вокруг, то появляясь, то исчезая. И каждый был настоящим, каждый держал в руках Лэнхэ. Дух меча взревел. Звук был похожим на треск ломающейся горы. Он взмахнул рукой. Стена огненного ветра, раскалённого до белизны, понеслась ко Второну Принцу.

Тот не отступил.

А лишь нарисовал печать «Щит, рассекающий холод». И хитро улыбнулся, будто ему это доставляло радость.

Эшэ Лин приземлился на невидимую платформу из духовной энергии. Тени Луны сгустились перед ним, сплетаясь в щит из лунного света. Огонь ударил в него и отразился, ударив духа меча в грудь с такой силой, что тот отлетел назад.

«Искусство Призрачного Охотника: Проклятие Застывшей Крови!»

Его зрачки сузились в вертикальные щели, а по лезвию Лэнхэ пополз иней. Эшэ Лин шагнул в тень и исчез.

Пространство вокруг духа меча изменилось. Теперь он стоял в месте, где небо было чёрным, а земля зеркальной.

Из теней вынырнула Лэнхэ, вонзившись в спину духа мкчв. Металл его доспехов заскрипел, покрываясь паутиной трещин. Дух лишь завибрировал, рассердившись ещё сильнее.

Он резко развернулся, его клинок прошёл сквозь Эшэ Лина...

Но тот растворился в лунном свете, использовав технику «Искусство Лунного Зеркала: Отражение Тысячи Зол!»

На самом деле это была искусная иллюзия молодого господина демонического мира. Настоящий Эшэ Лин стоял вне этого места, наблюдая через портал Теней. Его пальцы сплелись в печать. Шесть духов Луны материализовались вокруг духа меча.

Духи протянули руки вперед, смыкаясь в купол.

Но дух меча ударил клинком в землю. Синий взрыв раздробил лёд почти в пыльцу.

Эшэ Лин улыбнулся и вызвал последнюю Тень. Тот вышел из тьмы, высокий, с лицом, скрытым шлемом.

— «Высшее Искусство: Песнь Лунного Разрушения!» Прикончи его.

Дух кивнул и влил свою силу в клинок.

Лэнхэ удлинилась и стала практически белой. Вихрь духовной энергии, пронизанный лунными лучами, рванулся вперёд.

Лёд сомкнулся.

Послышался треск.

Глыба раскололась.

Эшэ Лин тяжело выдыхнул и медленно опустился на землю. Его одежда была испещрена кровавыми следами использования запретных техник. Его тени теперь дрожали, как избитые псы, из-за недостатка духовной энергии. Из уголков рта потекла чёрная кровь.

— Готово,— прошептал он.

Синь Хуа смотрел на него, не в силах вымолвить слово. Что-то внутри так сжалось, что он не смог это назвать.

Тени Луны зашептали:

«Заплати...»

Юноша резко выдохнул. Его колени подкосились. Он не упал только потому, что Синь Хуа успел броситься вперёд и подхватить его под руки.

— Эшэ!

— Ааа. — Юноша закричал от боли.

Ему казалось, что его рёбра вырывают на живую и перекручивают. Казалось, что печень режут на куски, а костный мозг медленно вытаскивают из позвоночника. Он прикрыл глаза и со страхом посмотрел на Синь Хуа.

— Он слишком много взял.

Гуай Шао, всё ещё прижимая раненый бок, подошёл ближе.

— Что с ним? — прошептал Синь Хуа.

— Луна взяла плату, — глухо ответил Гуан Фэн.

— Мы... Мы можем как-то ему помочь?

Синь Хуа почувствовал, как тело Второго Принца стало холодным. Его дыхание было поверхностным, прерывистым, а кожа бледной, почти прозрачной. Но самое страшное было в глазах.

— Гуан Фэн, мать его, почему ты молчишь?! Что сейчас делать?!

Эшэ смотрел в пустоту.

Будто не видел трёх людей, которые склонились над ним.

Будто смотрел сквозь.

— Эшэ! — Синь Хуа тряхнул его за плечи, но тот не среагировал.

Только губы слегка дрогнули. Из уголка рта потекла ещё одна тонкая струйка, но уже золотой крови.

— Мы должны уходить, — резко сказал Гуан Фэн. — Если он использовал столько силы, значит... Сюда придут другие.

— Кто другие?! — взорвался Синь Хуа.

— Те, кто придёт забрать остаток долга.

Гуай Шао резко поднял голову. Его глаза метнулись к теням у скал.

— Они уже здесь.

Из теней вытянулись руки. Они не касались земли, а плыли над ней, тянулись к Эшэ Лину. Синь Хуа резко прижал его к себе, заслонив своим телом.

— Нет. Нет. Проваливайте! — Заорал Синь Хуа.

Гуан Фэн уже стоял с Мэнле наготове, но его лицо выдавало понимание: против этого сталь бессильна. Гуай Шао вытащил карты. Он разложил их в защитный круг вокруг юноши.

— Это ненадолго задержит их, — прошептал он.

Тени замедлились, но не остановились.

Одна из рук просочилась и коснулась плеча Второго Принца.

Все замерли... Синь Хуа широко раскрыл глаза и резко прислонился ухом к груди Эшэ Лина.

— Он... Не дышит. — Произнёс тот дрожащим голосом. — Не дышит. Он не может не дышать... Нет... Это невозможно.

Синь Хуа не осознавал, что кричит.

Голос рвался из горла хриплым воплем. Он сжимал тело Эшэ Лина так, словно мог вдохнуть в него тепло. Заставить сердце биться. Заставить эти проклятые зелёные глаза снова сверкнуть насмешкой.

Гуан Фэн попытался оттащить его. Синь Хуа первым же движением вырвался обратно.

Гуай Шао стоял на коленях. Его карты рассыпались по камням. Узоры на них медленно чернели, словно выгорая изнутри. Его пальцы дрожали, когда он попытался приложить ладонь к груди Второго Принца. Искать стук сердца, которого не было.

Голос Синь Хуа сорвался.

Потому что Эшэ никогда не обещал.

Он смеялся. Дразнил. Говорил «умрём — тогда и поговорим».

И теперь лежал мёртвый.

Тени сгущались. Сгустки тьмы уже обвивали тело. Цеплялись за его одежду. Тянули к себе.

Гуан Фэн схватил Принца за плечо. Синь Хуа вырвался. Он не мог оставить его. Не так. Не здесь. Не мёртвым.

Синь Хуа закрыл глаза.

— Вставай, — голос сорвался. — Приказываю тебе... встать.

Пальцы впились в окровавленную ткань. В ушах стоял смех человека в его руках. Тот самый, от которого сжималось сердце. Теперь он готов был отдать всё, лишь бы услышать его снова.

«Если судьба решила забрать тебя... то зачем она дала тебя мне?»

Он прижал лоб к плечу Эшэ Лина, содрогаясь.

«Разве можно умереть, оставив чужую душу у себя в заложниках...?»

Он поднял голову, посмотрев на мёртвое лицо Эшэ Лина. Его пальцы дрогнули, когда он попытался до него дотронуться.

— Принц, нам надо идти...

— Нет! Я...

— Гуан Фэн, прав, мы не можем долго здесь задерживаться.

— Я не пойду...

— Почему? Не вы ли презирали его всё это время?

— Что? — Синь Хуа оцепенел. По его лицу скатилась слеза.

— Не вы ли издевались над ним всю дорогу, пока Второй Принц страдал. Вы не имеете право сейчас на это.

Синь Хуа нервно сглотнул, подняв глаза на Гуан Фэна.

— Именно из-за вас он умер, а до этого страдал день и ночь. Перестаньте его мучать. Вы делаете это даже после его смерти!

— Гуан Фэн!

— Ты сам знаешь, что я прав. Ты сам его убил. Ты сам этого хотел.

Синь Хуа моргнул раз, потом Второй. Потом посмотрел на клинок, лежащий рядом с Эшэ Лином. На тот самый, чем он сражался. Он был голубой. Его оплетали полупрозрачные вихри. Потом он осознал, что у него никогда не было клинка.

Синь Хуа вновь сглотнул и посмотрел на Гуан Фэна и Гуай Шао. Их лица стали расплываться в чёрные пятна.

— Проснись.

—Что?

— Проснись.

Синь Хуа резко вздохнул и сел на циновке. Сердце колотилось так, что ое не смог сделать первый вдох, лишь жалкий всхлип ртом. Сквозь щели в ставнях пробивались первые лучи утра. Рот был сухим, а ладони влажными. Всё тело ломило, будто он действительно сражался из последних сил.

Через несколько секунд оцепенения он ощупал грудь — ни раны, ни крови. Только влажная от пота одежда прилипла к коже.

— Ваше Высочество плохо спало? — раздался спокойный голос у самого уха.

Синь Хуа вздрогнул и резко обернулся. Эшэ Лин сидел напротив, скрестив ноги, и тихо протирал лезвие Лэнхэ. Движения его были плавными и мягкими. Лицо сидящего расслабленное и задумчивое.

— Ты... — голос Синь Хуа сорвался на хрип. — Всю ночь тут сидел?

Эшэ Лин не поднял глаз. Уголки его губ дрогнули.

— Мог ли этот слуга оставить Принца одного в этом дворце?

Синь Хуа сглотнул. Обрывки кошмара всё ещё плясали перед глазами: синее пламя, тени, тянущие руки, и... холодное тело Эшэ Лина в его объятиях. Он не мог понять, что сейчас чувствует. И что это черт возьми было?

Без раздумий он протянул руку и схватил Второго Принца за запястье. Тот наконец поднял взгляд, зелёные глаза сузились от удивления. Рука под пальцами Синь Хуа была тёплой, живой. Сквозь тонкую кожу на внутренней стороне запястья отчётливо бился ровный пульс. Эшэ смутился и попробовал оттянуть руку.

«Жив.»

Синь Хуа не отпускал его. Пальцы сжимались всё туже, будто боясь, что видение рассыплется.

— Принц, — в голосе Эшэ Лина послышались нотки настороженности. — это косание слишком затянулось. Не стоит вам пачкать руки.

Внезапно Синь Хуа рванул его к себе. Лэнхэ с лязгом упала на пол. Эшэ Лин на мгновение застыл, распахнув глаза. И тут же попытался отстраниться на почтительную дистанцию.

— Ты... Твоя спина...

Эшэ быстро проморгался и, не поднимая глаз, сказал:

— Не стоит беспокойства. Лекарь её обработал. Всё будет хорошо. Ваше Высочество, наше... положение сейчас крайне неловкое. Прошу, отпустите мою руку, пока...

За ширмой послышались шаги.

— Ваше Высочество, Герцог Бэй Фэйгэ...

Гуан Фэн замер на пороге, увидев их. Его лицо осталось невозмутимым, но пальцы непроизвольно сжали рукоять Мэнле.

Синь Хуа резко отпустил Второго Принца, отстранившись ровно настолько, чтобы восстановить подобающую дистанцию. Но его нога всё ещё касалась ноги Второго Принца.

Эшэ медленно поднялся, подобрал Лэнхэ и вновь принялся протирать клинок. Только краешек его уха был подозрительно красным.

Гуан Фэн кашлянул в кулак, мельком осмотрев их спущенные лица.

— Передай Герцогу Бэй Фэнгэ, — голос Синь Хуа вновь приобрёл металлическую твёрдость, — что мы выйдем к нему... через полчаса.

Гуан Фэн молча поклонился и вышел.

Когда занавеска задëрнулась, Синь Хуа снова посмотрел на Эшэ Лина. Тот сидел, отгородившись от мира падающими на лицо золотистыми волосами и лезвием. Но его поза, обычно такая непринуждённая, теперь была неестественно прямой.

— Принц, вы сейчас так взволнованы. Возможно, мне стоит уйти и попросить слуг принести вам завтрак.

Синь Хуа провёл по лицу руками, не понимая, что с ним происходит. Он не мог смотреть на Эшэ. Не мог даде ничего внятного сказать. Вся его ночь превратилась в какой-то кошмар человека напротив. Который сейчас сидел и спокойно смотрел на него, будто не было всего того, что тот увидел. Руки всё ещё ощущали липкую кровь на руках. Он всё ещё слышал крик Ся Иньхуа.

Синь Хуа лёг на кровать, зажмурив глаза. Он должен был его ненавидеть, должен был хотеть убить, но почему-то в этом проклятом сне он кричал и понял слезы над его мёртвым телом. Заслуживал ли он это сейчас? Как ему теперь смотреть ему в глаза и не видеть всё то, что он видел?

Синь Хуа уже почти впал в отчаяние, когда услышал шаги. Сначала они были до стола, потом от него к кровати. Он открыл глаза и увидел протянутый ему чай. Эшэ Лин стоял молча, чуть поджав губы и не смотря ему в лицо.

Синь Хуа долго смотрел на его лицо, пока рука сама не вытянулась и не взяла чашу с чаем.

— Я пойду прогуляюсь. Ваше Высочество, если вам что-то понадобится, Гуан Фэн у дверей.

Он поклонился и вышел. За дверью Эшэ Лин прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Пульс до сих пор бешено колотился под пальцами Второго Принца — там, где тот сжимал его запястье:

«Что с тобой не так, Синь Хуа? »

Синь Хуа проводил его взглядом, потом уставился на чашу с чаем. Аромат был, на удивление, такой яркий, что Принца перекосило. Этот сорт чая всегда отличался горьким вкусом, но сегодня бил такой сладостью, что юноша не мог понять, мерещиться ему это или нет.

После долгих раздумий он всё же собрался с мыслями. Синь Хуа бросил последний взгляд на комнату, будто проверя, не осталось ли там следов кошмара. Стены не плавились. Воздух не звенел от заклятий. Только потрёпанные ковры да потускневшие фонари.

Эшэ Лин уже ждал у двери. Его профиль резко вырисовывался в слабом свете. Он казался прежним сдерженным, но теперь Синь Хуа видел то, что упускал раньше. Лёгкое напряжение в плечах, будто он готовился к удару, и тень в глазах, которая не исчезала даже когда он улыбался.

Гуан Фэн прошёл первым. Гуай Шао нервно перекладывал карты, шепча что-то под нос.

— Если Герцог Бэй спросит о задержке... — начал Синь Хуа.

— Скажем, что Принц просил благословения у предков, — бросил Гуай Шао, даже не оборачиваясь.

Синь Хуа фыркнул, но не стал ничего отвечать.

Коридор дворца Бэй Фэйгэ был узким и неуютным.

— Герцог Бэй не любит слабаков, — предупредил Гуан Фэн. — Лучше не упоминать о... — он колебался, — ...о ваших видениях.

— Или упомянуть, — Эшэ Лин скользнул взглядом по Синь Хуа, — и посмотреть, как он вспотеет.

Гуай Шао закашлял, прикрывая смешок.

Дверь в тронный зал была изящной. Стража поклонилась, завидев императорскую читу.

— Его Высочество Наследный Принц Синь Хуа и его свита, — объявил один из них.

Двери распахнулись беззвучно.

Зал был пуст, если не считать хаоса. Фонари горели неровно. И висели хаотично. В центре этого безумия, на кривом троне сидел Бэй Фэнгэ.

Его сине-голубые одежды переливались, как змеиная чешуя. Чёрная метка герцога пульсировала на его лбу. Она была похожа на две выгнутые линиии, которые венцевали три точки, будто в иероглифа «любовь».

— Наконец-то, — его голос был мягким и игривым. — Я начал думать, что вы избегаете встречи.

Синь Хуа сделал шаг вперёд. Эшэ Лин схватил его за край рукава.

— Простите нашу задержку, ваша светлость, — Гуан Фэн склонил голов. — Дорога оказалась... непредсказуемой.

Герцог Бэй медленно поднялся.

— Дорога всегда непредсказуема для тех, кто бежит от себя, — его голос расслаивался, как прокисшее молоко. — Особенно когда кошмары... становятся гостями.

«Он знает.»

Эшэ Лин резко рассмеялся, прикрывая Принца за своей спиной.

— Если вы собираетесь травить нам байки, Герцог Бэй, то мы не из пугливых. Давайте к сути.

Бэй Фэйгэ наклонил голову под неестественным углом. Его шея хрустнула.

— Как прямолинейно, Второй Принц. — Он улыбнулся, и его рот растянулся слишком широко. — Вы пришли за Ураганным клинком. Не так ли?

— Так и есть, — ответил Синь Хуа. — Но я передумал.

Эшэ Лин резко нахмурил брови и повернулся к Синь Хуа, прошептав:

— Передумал?

— Ваше Высочество отказывается от меча? — Наигранно спросил Бэй Фэйгэ, всматриваясь в лица двух Принцев.

— Мне не нужен твой клинок. Мне нужен гарантированный проход. Князь Пустоши не одобрит, если его наследник затеряется в лабиринтах одного из его подчиненных. Подумай, стоит ли эта игра такой тени над твоим домом?

Герцог Бэй замер, потом захихикал.

— О, — его зрачки сузились в вертикальные щели. — Принц... Ты угрожаешь мне? — Бэй Фэйгэ поднял руку, и тени поползли к ним. — В моём дворце? В моих землях.

Синь Хуа не отступил, скрестив руки на груди. На его лице появилась ядовитая улыбка:

— Мой отец обожает давить гадов.

Фонари погасли от внезапно влетевшего порыва воздуха. Осталось только голубоватое сияние.

Герцог Бэй встал с трона и похлопал в ладоши.

— Ты прав. Я водил тебя по мирам. Испытывал... чтобы ты УВИДЕЛ.

Бэй Фэйгэ рассмеялся.

— Хватит загадок. Говори прямо. Или твой язык создан только, чтобы облизывать моего отца своей лестью?

Герцог Бэй медленно повернулся к Принцу.

— Меч — не просто оружие. Он выбирает сам. Все эти миры, все эти смерти. Они были не иллюзиями, а возможными путями.

Синь Хуа вдруг почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он резко проморгался, когда образы из снов полезли в его голову. Бэй Фэйгэ заметил, едва заметно улыбнувшись.

— Ты говоришь, что это... было реально?

— Для тех версий вас — да.

— То есть... мы могли действительно умереть?

— Уже умерли. Много раз. — Герцог Бэй взмахнул рукой, и стены зала вдруг растворились, открывая бесконечную вереницу миров — в каждом из них мелькали обрывки знакомых сцен: Гуан Фэн, падающий под ударами невидимых врагов; Гуай Шао, исчезающий в вихре теней; Эшэ... Эшэ, снова и снова жертвующий собой.

Синь Хуа сжал кулаки.

— Прекрати.

Эшэ Лин покосился на Синь Хуа. Того откровенно трясло. Он сдерживался из последних сил на чистом упрямстве.

Герцог Бэй послушно опустил руку, и видения исчезли.

— Ты единственный, кто вышел за рамки. Кто отказался от меча, даже зная, что он даст силу. Кто выбрал их жизни вместо власти.

Эшэ Лин слушал и не верил своим ушам. Синь Хуа отказался? Но что могло заставить этого ледяного человека отступить? Там в стенах той пещеры Синь Хуа шёл до последнего, лишь бы заполучить меч «Пламя заката». А здесь добровольно отказался? Он мог бы подумать, что Бэй Фэйгэ блефует, но Эшэ смотрел на Синь Хуа и видел, что это неправда. Что всё это действительно случилось в его снах.

— И что теперь? — наконец спросил Синь Хуа.

— Теперь... — Герцог Бэй улыбнулся. В этот раз в его улыбке не было ни капли насмешки. — Теперь ты свободен. — Он несколько раз махнул кистью и отвернулся от них, шагнув к трону.

Зал снова наполнился светом, и тени ушли.

— Меч останется здесь. Ты не должен его брать. Но если когда-нибудь передумаешь... — Герцог Бэй повернулся, его голос стал тише. — Он будет ждать.

Синь Хуа посмотрел на Второго Принца, чуть покосившись. Тот стоял, поджав губы.

— Мы уходим, — твёрдо сказал Синь Хуа.

Герцог кивнул.

— Дверь на востоке выведет вас к границе моих земель. Дальше — ваш путь.

Гуан Фэн поклонился. Гуай Шао поспешно сунул карты за пояс.

Синь Хуа шёл неожиданно тихо, даже для себя.

Принц тяжело сглотнул:

«Может, эти мечи того не стоят?»

Он окинул взглядом своих спутников.

Но тут же его голову что-то сдавило.

— Ваше Высочество, всё в порядке? — Спросил Гуай Шао.

— Не беспокойся.

— Принц? — Обеспокоенно позвал его Гуан Фэн. — Точно всё хорошо?

— Наверное, нам стоит вернуться домой...

— Домой?! Но мы же не добыли вам меч...

«Что-то не так...»

— Ваше Высочество, — Эшэ Лин встал перед ним. — Вы уверены?

— Я не знаю...

Синь Хуа тяжело выдыхнул и отодвинул рукой плечо Эшэ Лина, последовав дальше.

— Осталось два клинка «Ледяной зов» и «Теневой клинок». Может, сразу пойдём ко второму? — Предложил Гуан Фэн. — Судя по книгам, он самый сильный

— И самый опасный. — Парировал Синь Хуа. — Отец сказал не сходить с пути и идти по очереди. У него ряд важных собраний, не хотел, чтобы кто-то попытался причинить мне вред, пока я в стенах дворца.

— Чтобы Князь Пустоши о ком-то беспокоится, ты сам-то в это веришь? — С недоверием сказал Эшэ Лин.

— У них действительно должно было быть несколько советов с кланами которые обитают на землях Пустоши и земле. К тому же Клан Ло лишился недавно лидера по нашей милости нужно уладить и с этим проблемы. — Расшифровал Гуан Фэн.

— Да, я слышал, что заклинатели известных школ хотят разорить его гнездо в пустыне, так что ему есть, чем заняться. — Добавил Гуай Шао.

— Я думаю, нам стоит зайти в любую ближайшую деревню или что-то около того на небольшой отдых. Я не могу так больше. — Синь Хуа сжал виски и прикрыл глаза.

— Хорошо.

«Если они погибнут, я себя не прощу.»

Эшэ смотрел на Принца и не мог понять, что чувствует. Обычно от Синь Хуа исходил такой холод, что физически было тяжело находиться рядом. Сейчас же он больше походил на сломленного и уставшего юношу. И Второй Принц не мог понять, что послужило этому. Что такого увидел Синь Хуа? И почему его лицо такое чёрное при упоминании его смерти? Неужели кто-то убил его до того, как Принц это сделал? И теперь тот корит себя, что не был слишком силён, чтобы сделать это самостоятельно?

Эшэ встряхнул головой и последовал за группой.

Кровавые фонари деревни проклятых. (血色灯籠的诅咒之村)

До ближайшей деревни ходу оказалось довольно много. Деревня Цешань раскинулась перед ними, словно алый омут. Багровые фонари, затянутые шелком, светились, как расплавленная яшма в чаше из черного дерева. Их свет не рассеивал тьму, а сливался с ней, создавая узоры, похожие на кровавые прожилки в полированном обсидиане. Воздух был неприятен от запаха гнили, будто кто-то присыпал сахаром гниющее мясо. Синь Хуа сделал шаг вперед. Земля под ногами затрещала.

— Надо... — начал он, но голос оборвался. В виски ударил колокол боли.

Пальцы впились в волосы, будто пытаясь вырвать впившегося под кожу паука. Перед глазами проплыл призрачный силуэт — девять хвостов, сплетенных в насмешливый веер.

«Синь Хуа, найди его.»

Прошелестел голос лисы. И тут же за деревьями промелькнула тень в плаще.

Боль в висках была острой, точно под череп ему вложили осколки фарфора и перемешали черпаком.

— Гнилое это место, — Тихо заметил Гуан Фэн. Его взгляд скользнул по покосившимся крышам. — Здесь обитают примитивные демоны. Не чета тем, что служат Князю Пустоши.

Гуай Шао нервно провел языком по пересохшим губам, услышав вдали скрежет.

— Проверьте дома с Гуай Шао, — Эшэ Лин бросил фразу сквозь зубы, не отрывая глаз от темнеющего леса. — Я останусь с ним.

— Ваше Высочество?

— Идите.

Гуан Фэн кивнул, увлекая за собой Гуай Шао.

Второй Принц усадил Синь Хуа на старое бревно, покрытое сизым мхом, предварительно положив на него чистую ткань.

Синь Хуа сел. В ушах всё ещё звенело, поэтому он особо не осматривался. Голос лисы снова зашептал. Синь Хуа вздрогнул, когда ветка хрустнула в кустах. Эшэ Лин мгновенно развернулся, перекрывая Принца. Сабля уже была полуобнажена. Но это была лишь крыса, шмыгнувшая в нору.

— Что там? — Синь Хуа устало коснулся его руки, которая загораживала обзор и выглянул.

— Ты... — Он резко отстранился и встал на почтительное расстояние. — Там всего лишь крыса. Нечего тревожиться.

— Хорошо. — Синь Хуа вновь сел, взявшись за переносицу.

Через десять минут в этом месте даже цикады перестали стрекотать. Только красные фонари качались на ветру, да доски скрипели в старых домах.

Потом послышался резкий хруст веток под сапогами.

— Кто-то идёт... — Насторожился Эшэ Лин.

— Хэ, не убей меня. — Крикнул Гуай Шао.

Второй Принц опустил Лэнхэ.

— Мы прошлись, но никого не нашли. Можем выбрать любой дом. — Доложил Гуан Фэн.

— Сможешь идти сам? — Спросил Эшэ Лин, не глядя на Принца.

— Да.

Второй Принц кивнул, не сводя глаз с темнеющего горизонта. Лэнхэ мягко щелкнула о ножны, но напряжение в плечах не исчезло. Гуан Фэн пнул сапогом дверь ближайшей хижины. Древесина, трухлявая от времени, рассыпалась в пыль.

— Наше убежище на сегодня, — торжественно произнёс Гуай Шао, зажигая факел.

Пламя дрогнуло, окрасив стены в багровое. На глиняных стенах проступили пятна, похожие на высохшую кровь. В углу валялась кукла из соломы без глаз, с клыками из рыбьих костей.

На некоторых досках были надписи: «первый год, второй год, третий год правления Союза Сихэ.»

— Кто этот Мо Сихэ? — Почесал нос Гуай Шао. — Он уже упоминался в том подвале. Что за правитель, про которого я не слышал?

— Может, это дерево из мира людей. Демоны часто воруют. Могли и это своровать. К тому же в том подвале стены были не из цельного камня. Тоже могли принести от людей. Нас их правители не интересуют. — Пояснил Гуан Фэн.

Гуай Шао наступил на что-то мягкое. Посмотрел вниз. Кишки крысы, высушенные в жгут, сплетались в символ — три кольца, пронзенные клинком.

— Это печать Цинь-Ло, — прошептал он, бледнея. — Так метят добычу голодные духи.

— Кому-то придётся стоять на страже, пока все восстанавливаются. Будем меняться каждые два часа. Я постою первым. — Закончил Эшэ Лин.

Группа натаскала из углов сена и улеглась около костра.

— Не забудь разбудить. — Угрюмо сказал Гуан Фэн, закрывая своё лицо капюшоном от плаща.

— Непременно.

Синь Хуа прикрыл глаза. Однако чернота под веками пульсировала багровым отголоском фонарей, что качались за окном. Он всё ещё периодически видел те образы, что показал ему дворец Бэй Фэйгэ. От этого его периодически кидало в мелкую дрожь. Ресницы едва заметно дрожали, будто на улице была зима.

Эшэ Лин стоял у порога, спиной к комнате. Его тень, растянутая огнем, уплывала в черноту дверного проема.

Гуан Фэн заворочался, сбросил капюшон. Его сабля, лежащая на коленях, заворчала.

— Ты точно ничего не слышишь? — прошипел он, не открывая глаз.

— Слышу, как ты сопишь, — Второй Принц ответил сухо, но пальцы сжали эфес Лэнхэ крепче. — И не спишь.

— Я пойду прогуляюсь. Пригляди за ними.

— Будь осторожен.

Гуан Фэн уселся у костра. И начал методично тыкать в неё палкой, вороша дрова.

— Гуан Фэн. — Позвал его Принц. Голос его был тихим.

— Принц? — Ответил Гуан Фэн, не поворачивая головы.

— Можешь мне рассказать про первобытных демонов?

— Хорошо... — Он дёрнул палкой. Из костра вырвался сноп искр. — В глубокой древности, когда мир ещё только формировался, а силы Инь и Ян пребывали в хаотическом смешении, из самых тёмных и неочищенных энергий родились первобытные демоны. Существа, лишённые разума, движимые лишь инстинктами разрушения и ненасытной прожорливостью.

Синь Хуа напрягся, вслушиваясь.

— Когда Великий Хаос разделился на Небо и Землю, часть его грязной, неочищенной энергии не смогла принять гармоничную форму. Она осела в глубинах ущелий, в болотах, отравленных ядовитыми туманами, и в подземных пещерах, куда никогда не проникал солнечный свет.

Гуай Шао, сидевший на корточках у огня, бросил в пламя щепку. Древесина вспыхнула с резким треском, осветив его бледное лицо. Он тоже заинтересовано слушал.

— Эти твари не обладают ни красотой, ни разумом высших демонов. Их тела покрыты чешуёй или жесткой шкурой.

С потолка закапала вода.

Синь Хуа, лежавший на сене, прикрыл глаза.

— Их сила заключена в чистой, необузданной ярости, — продолжал Гуан Фэн. — Они не знают страха, почти не чувствуют боли, а их тела восстанавливаются с пугающей скоростью.

Они могут пожирать любую ци живых существ, высасывая жизненную силу, извергать ядовитые испарения, разъедающие плоть. И размножаться с ужасающей быстротой, порождая себе подобных из гниющей плоти.

Гуай Шао улыбнулся, будто прямо сейчас подумал, что как было бы хорошо раздавить парочку таких существ. И что, как хорошо, что он относится к высшим демонам, а не этим тварям.

— Их еда довольно проста — плоть, кровь да ци. — Он вновь пнул ногой край костра, и искры взметнулись вверх, как стая испуганных светляков. — Они пожирают всё: людей, зверей, духов, других демонов.

Ветер снаружи усилился, в хижине стало значительно холодней.

— Некоторые способны поглощать тьму и эмоции, становясь от этого ещё сильнее. Хотя у них нет разума, их численность и свирепость делают их крайне опасными, — прошептал Гуан Фэн. Его голос стал тише. — Они нападают огромными стаями, как саранча, опустошая целые деревни за ночь.

Пламя костра внезапно погасло на мгновение.

— Даже опытные мастера боевых искусств могут пасть под их натиском, если их будет слишком много. Для благородных демонов, обладающих разумом и утончённой силой, эти твари — грязный мусор, позорящий саму природу демонического рода. Они не подчиняются ничьим приказам, не следуют законам демонического города, а лишь жрут и разрушают. Высшие демоны и люди часто истребляют их, чтобы те не мешали их великим планам.

Гуан Фэн провёл рукой по лезвию своей сабли, и сталь тускло блеснула.

— И потому, хотя их и презирают, никто не отрицает, что первобытные демоны — это слепая, но неудержимая сила.

Эшэ Лин наконец отошёл от хижины. Его сразу обдал ещё более холодный ветер. Он прошёлся по селению и уже хотел возвращаться, как услышал чей-то странный голос. Точнее это не было голосом, скорее низкие стоны и рычания. Юноша затаился за стеной, скрестив брови на переносице. Это однозначно были Юаньши мо!

Эшэ Лин замер, вжавшись в шершавую глину стены. Из-за угла выползли Юаньши мо.

Их тела, словно слепленные из грязи и тёмной ци, колыхались на ветру. Потрескавшаяся кожа обнажала жилы, черные от застоявшейся крови. Глазницы пустовали. Челюсти, разорванные до ушей, были усеяны клыками. Они дышали хрипло, воздух свистел сквозь дыры в гортанях, словно сквозь прогнивший тросник. Первый демон прошагал в шаге от Эшэ, волоча за собой кисть руки. Его спина была покрыта наростами, напоминающими гнилые грибы на деревьях.

Второй, поменьше, ковылял на коленях. Вывороченные суставы скрипели и разваливались. Они остановились, поводя сплющенными носами. Тот, что побольше, провел когтями по стене. Каменные крошки посыпались вниз. В царапинах заструилась странная жидкость, пахнущая каким-то горьким ядом. Эшэ Лин сжал зубы, подавив порыв убить их прямо здесь и сейчас. Он заставил мысли течь ледяным потоком, вспоминая: «Разум — остров в бурю». Ему хотелось их получше изучить, но как только он захотел приблизиться, то краем глаза уловил лёгкую тень и услышал разговор.

— Здесь ещё трое. Ловите их. — Произнёс женский голос. — Нам нужны все, не упустите не единого.

Второй Принц тут же нарисовал талисман, и костёр в их хижине погас, просияв голубым светом.

«Значит он понял.»

Успокоился Эшэ, выдохнув.

Из тени между покосившимися домами выплыли фигуры. Они были стройные и на вид аристократичные, с движениями, напоминающими танцующих богомолов. Подручные девушки. Их лица скрывали маски из черненой бронзы, отлитые в форме цветов лотоса с острыми лепестками. Пальцы обвивали тонкие цепи, свисавшие с поясов. Они были не железные, а словно сплетенные из жидкой ци.

Демоны зашипели, внезапно метнувшись прочь, но было слишком поздно. Одна из девушек применила свою духовную сил. Цепь взвилась змеей, крючья на её концах впились в потрескавшуюся кожу Юаньши мо. Где железо касалось плоти, выступал черный дым, пахнущий горелыми волосами.

«Они пришли их поймать? Зачем им этот мусор? И кто за маской?»

Вторая девушка, кружась, бросила под ноги тварям горсть какого-то серебристого порошка.

— Тише, — пропела та, что с цепью, голосом, от которого заныли зубы. — Хозяйка не любит, когда мы приносим испорченный товар.

«Испорченный товар? Значит, это не первая их вылазка?»

Эшэ Лин ещё сильней прижался к стене, пытаясь разглядеть ту, что отдавала приказы. Ветер донес лёгкий запах — жасмин, смешанный с запахом мокрого камня подземелья. Ничего, что могло бы указать на владельца.

Там, где тень была гуще крови, мелькнул шелк. Платье струилось по телу. Лицо оставалось скрытым. Лишь руки, бледные, с ногтями, выкрашенными в цвет запекшейся крови, сложились в жест, знакомый Эшэ по старым свиткам о запретных ритуалах — пальцы, сплетенные в «узел мертвого змея».

— Третья клетка, — скомандовала она, смеясь от счастья.— Не заставляйте меня ждать. Сегодня такой большой улов. Хозяин будет доволен.

Третья девушка, молчавшая до этого, резко дернула головой. Её маска раскололась пополам. Она подняла руки, и из рукавов хлынул поток шелковых нитей. Нити обвили последнего демона, впиваясь в трещины его кожи. Тварь взвыла, но звук оборвался, когда нити стянули ее пасть. Клетка захлопнулась.

Эшэ почувствовал, как Лэнхэ дрожит в ножнах, отвечая на темную энергию. Его взгляд метнулся к хижине. Голубой свет погас, они в безопасности. Когда он вновь посмотрел на место схватки, девушка в затменном шелке уже исчезла.

Лишь её голос висел в воздухе:

— Ведите их к хозяину.

Одна из служанок кивнула, проводя рукой над клетками. Демоны начали исчезать. В последний момент Эшэ поймал взгляд девушки. Она на миг замерла. Затем все трое служанок шагнули в тень и растворились, как сахар в кипятке. Принц выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание. Его ладонь разжала эфес Лэнхэ, оставив на коже отпечатки узоров.

«Зачем кому-то понадобились первобытные демоны? И та демоница в шелках.»

Второй Принц вернулся в дом. Лицо его было крайне озадачено.

— Это я, не убивай. — Сказал он, ещё не отворив дверь. Довольно вовремя, ведь кинжал у Гуан Фэна уже был наготове.

— Все целы? — Спросил он.

— Да. — Тихо ответил Гуан Фэн, поглядывая на спящих спутников.

— Что ты видел?

— Юаньши мо... Но не это странно. Мы и так знали, что они здесь. Кто-то целенаправленно их ловил. Но зачем?

— Ловил? — Удивился Гуан Фэн, чуть отвернув голову назад. — Ты узнал ловцов?

— Нет, первый раз их вижу. Этих примитивных демонов уже практически всех истребили. Ещё бы. Они ведь крайне слабы. Один удар Лэнхэ и они бы разлетелись в ошмётки. Непонятно. Ладно, наверное, это вообще не наше дело, раз деревня чиста от тварей, то можно хотя бы спокойно поспать.

Он посмотрел в сторону спящего Принца и наконец глубоко выдыхнул, кинув Лэнхэ в сторону.

— Я останусь на страже, а ты спи. — Сказал Гуан Фэн, усаживая Принца на сено.

На следующее утро воздух в хижине был тяжёлым и пропитанным дымом. Утренний свет был жидким и мутным, как вода, в которой промывали кисти с тушью. Он не согревал, а лишь проступал сырыми пятнами на глинобитных стенах, подчеркивая каждую трещину, каждый обвалившийся угол.

Эшэ Лин стоял у окна. Его тенистые глаза всматривались в туман, стелющийся над деревней. Его пальцы слегка постукивали по раме. Признаков демонов не было. Как и тех девушек. Гуан Фэн, напротив, опирался о другое окно. Деревня, окутанная утренним светом, потеряла свой ночной лик. Тени разбежались, и теперь это было просто забытое место.

Эшэ Лин задумался:

«Интересно, кто здесь жил до... Вероятно, семьи с детьми, раз есть игрушки. И потом они отсюда ушли... Или их убили.»

Гуай Шао потянулся. Его гибкое и стройное тело изгибалось, как у демонического кота, готового в любой миг рассыпаться в клубах тьмы. Когда он чихнул, с потолка посыпалась пыль.

— Кто-то наверняка только что упомянул... — усмехнулся Гуай Шао, стряхивая пыль с плеча. — Или проклял. А-Фэн, не ты ли это был? — Гуай Шао подошёл к нему вплотную, наклонился и обворажительно улыбнулся.

В конце концов, все, что сделал на это Гуан Фэн, это медленно повернул голову и бесстрастно взглянул ему в лицо.

— Нет.

Потом Гуай Шао, как не было, продолжил:

— Всё было спокойно ночью? — спросил он, и в его голосе звучала ленивая усмешка, будто он уже знал ответ.

Эшэ Лин и Гуан Фэн переглянулись.

— Да, — сухо ответил Эшэ Лин. — Нам нужно выдвигаться.

— Если мы идём против воли Князя Пустоши, то нас могут ждать неприятности, — тихо сказал Гуан Фэн.

— Не думаю, что отец будет слишком зол. В конце концов, мы можем просто задержаться там подольше, — проронил Принц. Однако в его тоне не было уверенности.

Он очень устал. И сейчас даже не скрывал этого.

— Мы можем, но вы не думаете, что он потом это может узнать буквально за несколько мгновений? — резко парировал Гуай Шао. — Мы попытались добыть всего один меч — Пламя Заката. Ураганный клинок вы отказались брать. К третьему вообще не пошли. Остался последний, четвёртый. А если и с ним не получится?

— Это же самый сильный из всех четверых мечей. А мы и с первым едва справились...

Эшэ Лин медленно повернулся от окна.

— Тогда, может, тебе стоит остаться здесь, Гуай Шао? — его голос был тихим, но в нём слышалось лезвие, уже наполовину вытащенное из ножен. — Если ты так боишься гнева этой старой псины

Стоило только этим словам вырваться наружу, и Гуай Шао почувствовал, что допустил промах. Он не знал, что ответить, тем более что все разговоры с этим лишенным души человеком были, по сути, совершенно бессмысленны и бесполезны.

— Боюсь? — он рассмеялся, но смех его был резким, как скрежет стали по камню. — Я просто не люблю бессмысленных рисков. Но если вы все так рветесь в петлю... И я не такой выдающийся, как Второй Принц. Куда этому слуге до заслуг Второго Принца?

Гуан Фэн остался на месте. Хотя в данную минуту его разум был в смятении, он все равно ясно осознавал, что этот человек перед ним всего лишь превращенное в совершенное оружие, лишенное души бренное тело.

— Хватит. Мы идём. Четвёртый меч — последний шанс. Если не получится...

Он не договорил, но все поняли.

— Что ж... — прошептал он, взявшись за лоб. — Тогда давайте хотя бы поедим перед дорогой. Вдруг это наш последний завтрак?

Эшэ Лин коротко кивнул.

— Готовьтесь. Через час выходим.

***

Тронный зал Князя Пустоши дышал ледяным величием. Властитель восседал за большим столом из красного дерева. Его пальцы, подобные корням ядовитого древа, сжимали подлокетники. В воздухе витал запах из сандалового благовонья.

— Как продвигается дело моего сына, Вэй Инцзы?

Демоница припала на колени.

— Принцы уже побывали у двух Герцогов, мой господин, — ответила она.

Князь Пустоши наклонился вперед:

— Радушно ли их приняли?

Демоница сжалась.

— Ему подошел какой-то из мечей?

— Боюсь, что нет... — прошептала она, не поднимая глаз, будто это была её вина.

Вспышка багрового света вырвалась из глаз Князя, опалив воздух запахом горелой плоти. Вэй Инцзы прикрыла лицо рукавом, где зашипели тлеющие узоры.

— С первым мечом они едва справились... — голос ее прерывался на вдох. — а второй Принц даже не захотел брать, ведь...

— Ведь?.. — тихо спросил Владыка.

И из трещин пола выполз клуб тёмной ци, обвив шею демоницы до боли в позвоночнике.

— Был выбор... — хрипела она, цепляясь за тёмную ци на своей шее.

***

Тысячи золотых прядей, во всем своем великолепном сиянии окрашивали деревья в оттенки мёда и янтаря. Эшэ Лин шагал неторопливо, периодически вглядываясь в высокие кусты. Синь Хуа догнал его и пошёл рядом.

— Есть минута?

Эшэ Лин повернул к нему голову. Золотые пряди взметнулись и осели на плечи. Позади, вдалеке, Гуан Фэн и Гуай Шао двигались словно два безмолвных стража, соблюдая дистанцию, достаточную, чтобы их слова растворились в шепоте вечернего ветра.

Только небеса знали, сколько боли и страданий перенес этот человек, который спокойно сейчас ответил:

— Ваше Высочество, стоит ли спрашивать разрешение? Разве я могу отказать?

Брови Принца взметнулись вверх, словно порыв ветра поднявший лепестки призрачной орхидеи. В глазах мелькнуло замешательство.

— Ваше Высочество, что вы хотели?

Между ними повисла пауза, наполненная стрекотом цикад и ароматом жасмина. Синь Хуа бессознательно провёл рукой по груди, будто пытаясь приглушить свет, пробивавшийся сквозь рёбра. Тот самый, что выдавал его сокровенные мысли.

Поразмыслив, он решил не опускаться до споров, поэтому просто сказал:

— Я хотел предложить пока нам немного отдохнуть от поисков. Мы все устали. Как насчёт остановиться на несколько дней или на неделю где-нибудь?

Эшэ моргнул несколько раз, потом чуть склонил голову в сторону Принца, не сбавляя шага:

— Отдых нам действительно нужен.

Некоторое время он смотрел на него пока, наконец, не понял, что его смутило. Поэтому сформулировав мысли у себя в голове, Второй Принц добавил:

— Но если через неделю Ваша беззаботность превратится в бездействие, я напомню об ваших обязательствах.

Эшэ Лин тяжело вздохнул, направив взгляд вперёд. И сохраняя внешнее спокойствие, ответил:

— Выбирайте место. Холодное вино, и тень — обязательны.

Эшэ Лин вдруг занервничал:

«Проклятье. Почему ты так на меня смотришь?»

— Может, ты сам выберешь? Я практически не знаю эти земли. — Этими словами Синь Хуа окончательно выбил почву из-под ног Второго Принца.

— Ты посмотри на этих уток-мандаринок, Гуан Фэн. После второго меча Принц резко изменился. Неужели на него так повлиял мост? Это... Пугает.

— Это вообще не наше дело. Главное, чтобы не убили друг друга. В самом деле, как малые дети вы все трое. — Недовольно высказался Гуан Фэн, ускорив шаг.

Колкие грани молчания. Часть 1.(沉默的锋芒。)

Идти стало совсем сложно, поэтому они решили лететь. Гуан Фэн летел на Мэнле. Сабля была довольно быстрой, однако уступала быстроте и манёвренности Лэнхэ. За его спиной летел Принц. Гуай Шао же с Эшэ Лином летели на Лэнхэ.

— Никогда не думал, что буду летать на этой сабли. — Улыбнулся Гуай Шао, наслаждаясь потоком встречного воздуха.

«Но я всё ещё не понимаю, почему ты, Эшэ Лин, такой упëртый осëл. И не захотел взять к себе Принца. Так совсем личной жизни не построить.»

Гуай Шао посмотрел на Гуан Фэна и хмыкнул.

— Лучше стой тише, иначе побежишь за нами по тропинке, как собака.

— Я не собака! Кто же виноват, что на моём оружии нельзя летать?! Копья не предназначены для полётов. Они хороши в бою.

— Сам виноват, что выбрал такой стиль.

— И ничуть не жалею. Это продолжение моей руки!

Тенистые переулки города Янлоу извивались, как змеи в мелкой речушке. Фонари, затянутые кроваво-красным шелком, мерно мерцали в темноте. В воздухе стоял тяжелый аромат благовоний. Кривые крыши домов были украшены демоническими масками.

Где-то вдали раздавался звон мечей. Два демона в черных порванных одеждах скрестили клинки. Их силуэты сливались с тьмой, лишь искры от ударов освещали на мгновение их искажённые лица. Здесь смерть была такой же обыденностью, как ветер, разносящий пепел сожженных храмов. В темных углах шевелились демоны низшего мира, прикрывающиеся личинами людей.

Торговцы предлагали отвары для красивой кожи, а в гостинницах, где пили вино, слышался хриплый смех. Над всем этим возвышался Черный Павильон — обитель Лорда Проклятых, чье имя боялись произносить вслух. Его смотровые башни пронзали небо. Здесь законы не значили ничего. Только сила решала, кто выживет до рассвета.

Эшэ Лин остановился и спрыгнул с сабли. Его пальцы скользнули по холодной поверхности стены, оставляя за собой лёгкий след инея.

— Здесь.

Вход во двор скрывала струящаяся завеса из глициний, чьи чернильно-фиолетовые гроздья тяжело колыхались на ветру, подобно хвостам небесных лисиц, стерегущих покой этого места. Внутри, к удивлению, царила тишина. Каменные скамьи были отполированы до глади. И даже были неплохи на вид.

— Можете пока отдохнуть. — Обратился Синь Хуа к своей охране.

— Мы постоим пока здесь.

Синь Хуа шагнул первым. Земля под его ногами на миг вспыхнула бледно-лиловыми узорами — печати реагировали на его императорскую кровь.

— Ты знаешь, что это? — спросил Синь Хуа, обернувшись.

Эшэ на мгновенье застыл и засмотрелся. Лицо Принца сделалось в миг таким невинным, что юноша потерял дар речи. Он моргнул, потом ещё, пытаясь убрать внезапно возникший образ Эй Чжи перед глазами.

— Так что? — Переспросил он.

Эшэ Лин выпрямился:

— Ваше Высочество, вы правы. Я знаю многое. Например, что ты до сих пор не сказал настоящей причины, по которой хочешь задержаться.

Гуан Фэн и Гуай Шао остались у входа.

— Если они начнут нежаться, я ухожу, — проворчал Гуай Шао, скрестив руки.

Гуан Фэн лишь вздохнул, поправляя кинжал за поясом.

— Тогда тебе придётся уйти прямо сейчас.

В глубине двора, под сенью глицинии, Синь Хуа разлил вино на две чаши.

— Выпьем за отдых? — предложил он, протягивая одну чашу Эшэ.

Второй Принц заметно занервничал, встав:

— Ваше Высочество, мне право неловко сейчас находиться здесь. — Всё время, пока Эшэ Лин говорил, его глаза были направлены в землю. — Если... Если это из-за того, что показал Герцог Бэй.

— Ты сомневаешься в моих решениях?

— Нет... Просто... Просто, если там будет яд, то это тело больше не выдержит. Я ещё не успел восстановиться после прошлой стычки.

«Ты боишься яда? — пронеслось в его голове. — А я боялся тебя. Боялся, что ты подойдёшь слишком близко. Боялся, что не смогу тебя ненавидеть. И теперь... теперь я не знаю, чего боюсь больше.»

Синь Хуа не убрал чашу. Он смотрел на Эшэ в упор, не моргая.

— Пей, — сказал он. Не громко, но так, что ослушаться было невозможно. — Это не яд. Я не стал бы тратить яд на того, кого хочу видеть живым.

«Живым, — повторил он про себя. — Среди всех, кого я должен ненавидеть, ты единственный, кого я хочу видеть живым. И это хуже любого яда.»

Тот принял чашу, но пальцы его задержались на миг на кончиках пальцев Синь Хуа. Это было лёгкое, почти незаметное прикосновение, от которого по коже юноши пробежала чуть ощутимая духовная энергия.

Эшэ посмотрел на чашу. Вино в ней казалось чёрным — или это только от света? Его брови чуть дрогнули, будто он не решался сделать глоток. И в его глазах появился страх.

«Он убьёт меня, — подумал Эшэ. — Сейчас. Здесь. И никто не узнает.»

Он покосился на Синь Хуа, потом всё же сделал неуверенно глоток.

«Он правда думает, что я его отравлю?» — пронеслось в голове у Принца.

Но он ничего не сказал. Только ждал.

После первого глотка Эшэ Лин ждал боли. Ждал, как тело начнёт неметь, как тьма сомкнётся над ним.

Но ничего не происходило.

Только тепло разливалось по груди. Только сердце билось — слишком часто, слишком громко.

«Не отравлено?»

— Вкусно?

— Хорошее вино...

Гуан Фэн стоял у входа, опираясь на грубо высеченную колонну, и наблюдал, как последние отблески заката угасают в узких переулках города Янлоу. Его пальцы нетерпеливо барабанили по рукояти сабли.

— Ты когда-нибудь задумывался, — раздался рядом голос Гуай Шао, — что мы здесь делаем?

Гуан Фэн даже не повернул головы.

— Стоим. Ждём. Не мешаем.

— Хэ-хэ, вот как, — Гуай Шао пристроился рядом, его плечо почти касалось плеча Гуан Фэна. — То есть мы фон для их... бесед?

— Мы стража.

— Мы охраняем их от них же самих?

Гуан Фэн наконец бросил на него тяжёлый взгляд.

— Ты что-то хочешь сказать, или просто решил выдать весь свой словарный запас?

Гуай Шао ухмыльнулся. В его глазах вспыхнул тот самый огонёк, который обычно предвещал неприятности. И Гуан Фэн его заметил. Поэтому уже мысленно выругался.

— Может, просто скучно. Может, хочу развлечься. Может... — он наклонился чуть ближе, — мне интересно, как долго ты сможешь сохранять это каменное выражение, прежде чем сорвёшься.

Гуан Фэн стиснул зубы.

— Я не сорвусь.

— О, уверен? — Гуай Шао лениво провёл пальцем по краю колонны, оставляя за собой тонкую бороздку серебристой духовной энергии. — Я уже видел, как у тебя дрогнула бровь, когда Синь Хуа случайно коснулся руки Эшэ.

— Это было не...

— А ещё вчера, когда они сидели у костра. Эшэ сказал что-то ему на ухо... Ты аж перестал дышать на секунду.

Гуан Фэн резко развернулся к нему.

— Ты за мной следишь?

Гуай Шао тут же звонко рассмеялся.

— Нет, просто ты слишком предсказуем.

— Заткнись.

— Или что? — Гуай Шао приподнял бровь. — Прикажешь мне замолчать? Попробуешь заставить? Отрежешь мне язык?

Между ними повисло напряжение. Гуан Фэн чувствовал, как его пальцы сами собой сжимаются в кулаки, но... он не ударил. Не схватил Гуай Шао за горло. Вместо этого он резко выдохнул и отвернулся.

— Ты не стоишь моего гнева.

Гуай Шао замер на секунду. Затем медленно окружил его, остановившись прямо перед ним.

— Или... ты просто боишься, что если разозлишься по-настоящему, то уже не сможешь остановиться?

Гуан Фэн не ответил.

— Ладно, ладно... Не буду тебя мучить. Пока что.

И с этими словами он отошёл, оставив за собой лёгкий серебристый след на камнях.

Гуан Фэн сжал кулаки ещё сильнее.

«Ты... что он имел ввиду...»

Но что-то в глубине души подсказывало ему, что это только начало.

Гуан Фэн закрыл глаза, пытаясь подавить волну раздражения, поднимающуюся где-то в глубине груди. Вечерний воздух был душным, пропитанным запахом ладана и влажного камня. Он не мог охладить внезапный жар под кожей. И внезапно возникший внизу живота. Когда он это понял, то кончик его носа тут же покраснел.

«Проклятье...»

— Ты знаешь, — снова начал Гуай Шао, теперь уже обходя его полукругом, — мне всегда было интересно... что скрывается за этой маской «идеального воина».

— Ничего, — сквозь зубы процедил Гуан Фэн.

— О, «ничего»? А-Фэн, это не про тебя. — Гуай Шао остановился прямо перед ним. Его бледные глаза сверкали в полумраке. — Ты же не просто холодный камень.

Он сделал шаг ближе. Слишком близко.

Гуан Фэн не отступил.

— Попробуешь — узнаешь.

Гуай Шао рассмеялся, низко и тихо, почти шёпотом.

— Правда? — Он наклонился. Его дыхание коснулось уха Гуан Фэна, отчего по всему телу юноши прошлась мелкая дрожь. — Но я не из тех, кого пугают слова.

Гуан Фэн резко отстранился, но Гуай Шао уже поймал его запястье.

— Пусти.

— А если нет?

В глазах Гуан Фэна вспыхнуло что-то тёмное и опасное. Что этот мальчишка вообще себе позволяет?!

— Последний раз говорю.

Гуай Шао только ухмыльнулся.

— Давай, покажи мне.

Гуан Фэн резко дёрнул руку на себя, но вместо того чтобы просто освободиться, он развернулся и толкнул Гуай Шао спиной к колонне. Тот даже не успел моргнуть, как оказался прижатым к камню. Ладонь Гуан Фэна сдавила его запястье, прибив к холодному камню.

— Доволен? — прошипел Гуан Фэн.

Гуай Шао замер на секунду, его глаза расширились. В них вспыхнул дикий азарт.

— О-о-о... — он медленно выдохнул. — Вот это уже интересно.

Гуан Фэн почувствовал, как под пальцами пульсирует запястье Гуай Шао.

— Ты копаешь землю на голове у Тайсуя? — глухо сказал он.

Где-то в глубине двора раздался звонкий и беззаботный смех Синь Хуа, но здесь, в этом углу, время словно замерло.

Гуан Фэн внезапно осознал, насколько близко их лица.

— ...

— Что дальше будешь делать, гэгэ?

И тогда...

Гуан Фэн резко отпрянул, разжав пальцы.

— Ничего.

Гуай Шао рассмеялся. В этот раз смех был довольный.

— Как скажешь. — Он лениво потянулся, будто только что проснулся. — Но знаешь что?

—...

— Я теперь точно знаю...

Он повернулся и медленно пошёл прочь, оставив Гуан Фэна одного с бешено колотящимся сердцем и мыслями, путающимися быстрее, чем когда-либо.

«Что ты такое творишь?!»

Синь Хуа слегка наклонился вперед. Его пальцы водили по краю чаши, оставляя за собой тонкий след духовной энергии. Его облик был подобен одинокому пику заснеженной горы, что пронзает небеса. Черты лица хранили холодную гармонию, способную поразить насмерть одним лишь взглядом. Бледная кожа отливала фарфоровой хрупкостью. Но хрупкость была обманчивой. И Эшэ Лин это знал, как никто другой.

— Ты знаешь, — начал Синь Хуа осторожно, — я часто думаю... каким я был до того, как потерял память...

Эшэ Лин приподнял бровь, но ничего не ответил. Его взгляд скользнул по лицу Синь Хуа, будто пытаясь уловить искренность слов.

— Что? — наконец спросил он, делая глоток вина.

— И... Мне интересно, как хорошо мы с тобой тогда были знакомы.

Пальцы Эшэ Лина, обхватывавшие чашу, на миг сжались чуть сильнее, будто в нем проступила тень былой привычки — сжимать рукоять меча при упоминании о прошлом. Его плечи обычно прямые и неподвижные, совершили едва заметное движение. Это был не то легкий вздох, не то попытка отстраниться от собственных мыслей.

— Ты хочешь услышать это от меня?

— Да.

Эшэ несколько раз дёрнул головой в разные стороны, будто что-то обдумывая.

— Тогда спроси конкретнее.

Синь Хуа чуть слышно засмеялся.

— Хорошо. Думаешь, я изменился?

Пальцы Эшэ сомкнулись вокруг чаши, но не подняли её со стола. Он напрягся ещё сильней, пытаясь не выдать волнение.

— Да...

— Как сильно?

— Сильно.

— Это... плохо?

Эшэ наконец поднял глаза. В них было что-то неуловимое не то раздражение, не то сожаление. Он не успевал обдумывать вопросы, которыми внезапно засыпал его Принц. Последние два дня он вообще ничего не понимал. Принца, словно подменили. Он не пытался его уколоть, отравить, бить. Не будь Эшэ научен дважды горьким опытом, сразу же бы обрадывался и начал общаться днями на пролёт.

Но он не верил. Не верил, что из-за каких-то снов Синь Хуа мог поменяться обратно. Что могли показать сны? Его смерть? Разве не её Принц желал всем сердцем после той ночи? А если так, то Синь Хуа явно играет. Но Эшэ пока не понял, в какую конкретно игру и для чего.

— Ты просто стал другим... — Наконец-то ответил он.

— А какой я был раньше?

Эшэ вновь остановился, подбирая слова. И из всего, что крутилось у него в голове, выдал:

— Беззаботным.

— А сейчас?

Второй Принц отвел взгляд, уставившись на узор из засохших листьев у своих ног, будто ища в их хаотичном переплетении ответа на этот простой и такой сложный вопрос.

— Ты улыбаешься сейчас, как маленький безумец... — он замолчал. В этот миг его веки дрогнули меньше. Он сделал едва заметный глоток, ощущая, как комок слов застрял где-то в груди, мешая дышать.— Теперь эта улыбка другая.

Синь Хуа перестал улыбаться:

— Какая?

Эшэ Лин взглянул на него. Заставил силой воли это сделать.

— Там страх.

Тишина снова натянулась между ними. Теперь оба смотрели в разные стороны.

— Я не боюсь, — наконец сказал Синь Хуа, но голос его дрогнул.

— Правда?

— А ты?

— Что? — Он откинул голову, и тень от ресниц упала на щеку резким изломом.

— Ты боишься?

Он попытался уйти от ответа:

— Лэнхэ хранит кровь тысяч, кто пытался внушить страх. — Он погладил клинок. И почти порезался.

— Все боятся... Даже ты.

— Вашему Высочеству кажется.

— Тогда почему ты не смотришь на меня?

Второй Принц резко поднял голову, будто эта фраза его задела.

Синь Хуа не отвёл глаз.

— Не боитесь опалиться, Ваше Высочество?

— А ты не боишься потухнуть?

Их лица были так близко, что Синь Хуа чувствовал лёгкое дыхание Эшэ на своих губах.

Он не отстранился.

И Эшэ...

Эшэ тоже не отошёл.

Где-то вдали Гуан Фэн резко отвернулся. Гуай Шао захихикал, словно понял что-то, чего не должны были знать остальные.

— Ты... — начал Эшэ Лин, но слова застряли в горле.

Синь Хуа мягко, почти несмело улыбнулся.

— Да?

Эшэ Лин наконец закрыл глаза.

— Я... Пойду в свою комнату. Доброй ночи.

Колкие грани молчания. Часть 2 (沉默的锋芒。) 18+

Второй Принц резко встал. Потом на миг остановился. Посмотрел через плечо на Синь Хуа.

«С нежным лицом, но не забывай о когтях.»

И ушёл прочь. Его движения были резкими, словно он пытался убежать от самого себя.

Скамья скрипнула и слегка наклонилась. Синь Хуа не стал удерживать. Он лишь слегка склонил голову, наблюдая, как Эшэ уходит.

— Доброй ночи, Эшэ, — сказал Принц, но тот уже скрылся за поворотом, растворившись в полумраке переулка.

Внешний покой его лица был подобен глади лесного озера, скрывающей под собой толщу ила из сожалений и вопросов, оставшихся без ответа. Остаток вина в чаше казался теперь слишком густым, слишком тёмным. Синь Хуа вздохнул и откинулся назад, уставившись в небо, где редкие звёзды пробивались сквозь дымку.

Где-то рядом раздался шорох.

— Ты видел, — раздался голос Гуай Шао. Он вышел из тени, лениво переступая, будто кошка, довольная только что увиденным. — Я думал, что они уже поцелуются.

— Хватит, — глухо проговорил Гуан Фэн, появляясь следом. Его лицо было каменным, но в глазах читалось что-то сложное.

Синь Хуа наконец поднял взгляд.

— Вы свободны. Идите отдыхать.

— А вы? — Гуан Фэн неожиданно задержался.

— Я ещё посижу.

— Вы жестоки, Ваше Высочество, — тихо сказал Гуай Шао.

Синь Хуа не ответил.

«Он ушёл, — подумал Синь Хуа. — Снова.»

Гуан Фэн кивнул и, бросив последний взгляд на Гуай Шао, развернулся.

— Не задерживайтесь. Мы пойдём в город пополним запасы.

Гуай Шао помотал головой и последовал за ним, бросив на Синь Хуа игривый взгляд.

— Спокойной ночи, Ваше Высочество.

Их шаги затихли вдали, и Синь Хуа остался один.

Второй Принц вошёл в комнату, резко захлопнув за собой дверь, но даже толстые деревянные створки не смогли отгородить его от мыслей.

Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него следы потери лица.

— Проклятье, — прошипел он, сжимая кулаки.

Перед ним стояло бронзовое зеркало, тусклое, покрытое лёгкой дымкой, но отражение в нём было ясным. А рядом цветок с орхидеей, которая совсем сюда не вписывалась.

«Ты боишься? Снова... »

Он резко развернулся и швырнул в стену поднос, стоявший на столе. Дорогая посудина со звоном ударилась о камень, оставив вмятину. Он схватил свою правую руку. Та дрожала. Он сжал её в кулак.

— Глупости, — прошептал он.

Но даже сам не знал, кому он это говорил — себе или тому, чей голос всё ещё звучал у него в голове.

Вдруг его скрючило от боли. Он схватился за голову.

Воздух в покоях был густым и тяжёлым, пропитанным ароматом дорогих благовоний, что тлели в бронзовой курильнице в углу. Но под этой удушающей сладостью витал иной запах. Это был запах холодного металла, старой крови и непреклонной воли.

Человек в алых одеждах возник из полумрака. Алые шелка, цвета свежей крови и распустившихся пионов, облегали его высокую, статную фигуру, не скрывая, а подчёркивая силу.

Лицо его было бы прекрасно, если бы не шрам. Старый, белесый шрам от кинжала, что проходил по диагонали, от скулыв сторону рта. Он не обезображивал его, нет. Лишь придавал величия.

Эшэ Лин замер у окна. Пальцы со всей силы впились в подоконник. Он почувствовал ярость, смешанную с отвращением, и под всем этим жгучее, унизительное чувство собственной беспомощности.

Человек в алом подошёл совсем близко.

— Ты не пришёл ко мне, так что я пришёл к тебе, — голос его был низким и бархатным. Он обвёл взглядом комнату, будто оценивая своё владение. — Непочтительный ребёнок.

Эшэ Лин не ответил. Он лишь сжал челюсти так, что на скулах выступили белые пятна. Его дух, его ци, бушевал внутри, требуя выхода, действия, но он сковывал его стальными оковами воли.

И тогда человек в алом двинулся. Его рука с длинными пальцами, украшенными нефритовым кольцом, молниеносно взметнулась вперёд. Она впилась в одежды Эшэ.

В следующий миг мир для юноши перевернулся с ног на голову. Он не успел даже вдохнуть, как мощный бросок опрокинул его на широкую кровать, уставленную шёлковыми подушками. Удар о мягкую поверхность был не болезненным, но ошеломляющим, лишающим ориентации.

Он попытался высвободиться, оттолкнуть навалившуюся на него тень, но это было подобно попытке бабочки сбросить каменную глыбу. Его сопротивление лишь вызвало на губах человека в алом лёгкую, почти невидимую улыбку.

— Упрямый, — прошептал он, и в его голосе прозвучала снисходительность.

И затем последовал удар. Человек в алом шелке вонзился в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из его лёгких, боль, острая и внезапная, разлилась по всему телу, заставив его согнуться.

Пальцы Человека в алом пронзили тонкую ткань его одежд и прикоснулись к коже. Он нажал на центральные точки его духовной системы, узлы, через которые текла жизненная энергия ци.

Эшэ не смог пошевелиться. Его тело больше не подчинялось ему. Боль пронзила его горло, и он схаркнул кровью. Золотая, тёплая струйка выплеснулась на его губы, подбородок, закапала на дорогой шёлк простыней. Он лежал, обмякший, парализованный, способный лишь смотреть ненавидящим взглядом на склонившегося над ним мужчину.

Тот внимательно наблюдал за его страданиями. Его взгляд скользнул по лицу юноши, по идеальным линиям его скул, по широко раскрытым зелёным глазам.

— Красив, — протянул человек в алом, и его голос приобрёл странную, сладостную тягучесть. — Красив, как вошедшее с небес божество.

Его пальцы, только что причинявшие невыносимую боль, теперь двигались с поразительной нежностью. Он распахнул первый слой одежд, затем второй, третий. Шёлк с шелестом расступался, обнажая хрупкие ключицы, гладкую, бледную кожу груди, учащённо вздымавшуюся в тщетных попытках вдохнуть. Дыхание юноши было прерывистым, хриплым.

Человек в алом склонился ниже. Его губы, холодные и мягкие, прикоснулись к обнажённой ключице Эшэ. Принц содрогнулся всем телом. Его пальцы впились в шелк простыней, пытаясь найти хоть какую-то опору. Он собрал всю остаточную силу, всю свою волю, скопившуюся в комке запекшейся крови у него во рту. Он с силой плюнул. Сгусток тёмной крови попал в щёку человека в алом и медленно, словно нехотя, пополз вниз, оставляя на безупречной коже безобразный след.

— Убирайся! — хрип вырвался из пересохшего горла Эшэ Лина.

Человек в алом не рассердился. Он медленно, с изяществом, вытер кровь тыльной стороной ладони, не сводя с юноши своего пронзительного взгляда. В его глазах вспыхнул какой-то странный, нездоровый огонёк.

— Убирайся? — он тихо рассмеялся. — Слишком поздно для таких слов, дитя моё. Слишком позно с того дня, как ты родился.

Его пальцы вновь задвигались, скользя по обнажённой коже Эшэ, снова вызывая мурашки отвращения. Он провёл ладонью по его груди, ощущая под тонкой кожей рёбра, бешено стучащее сердце.

— Твоя мать... — его голос дрогнул, но не от нежности, а от давней, неутолённой жажды. — Твоя мать имела такие же прекрасные черты лица, как и ты. Такие же высокие скулы, такой же разрез глаз... А эти волосы...

Он запустил пальцы в золотистые волосы юноши, растрёпанные на подушке. И, взяв прядь, вдохнул их.

— Такой насыщенный цвет. Кто ещё в этом мире, под этим бледным небом, имеет такой драгоценный нефрит в своём доме? Только я.

Его рука поползла вниз, от груди к плоскому, напряжённому животу, к стройному торсу, застывшему в немом сопротивлении. Каждое движение его пальцев оставляло на коже Эшэ невидимые шрамы.

— Тебе семнадцать, — прошептал человек в алом. Его дыхание стало чуть более учащённым. — Всего семнадцать весен. Цветок ещё не распустился полностью. Каким же будет нефрит, когда полностью расцветёт? Каким ароматом будет пьянить, какой формой будет ослеплять? Я сгораю от нетерпения увидеть это.

Он наигранно вздохнул, отстранившись на пару цуней, будто давая юноше передохнуть.

— Я слышал, — продолжил он, и его голос вновь стал гладким, как отполированный камень, — что недавно убили твою игрушку. Того юного раба, с которым ты любил проводить время. Жаль. Глупый мальчик.

Эшэ Лин зажмурился. Образ Ся Иньхуа, его улыбка, его безвременная кончина — всё это пронзило его с новой, свежей силой. Боль от этой потери была единственным, что ещё принадлежало только ему, что не мог осквернить этот человек.

— Не переживай, — сказал Князь Пустоши.— Моя милость безгранична. Я найду тебе новую игрушку. Может быть, более послушную. Или... более стойкую. Чтобы дольше продержалась.

Он, наконец, поднялся с кровати. Его алые одежды бесшумно опали, скрывая контуры его тела. Он повернулся к Эшэ спиной и стал поправлять свои длинные, тёмные волосы, собранные в сложную причёску, увенчанную золотой заколкой в виде дракона.

— Отдохни, — бросил он через плечо. — Завтра я навещу тебя снова. Мы продолжим... нашу беседу.

Эшэ увидел лишь спину Князя Пустоши и единственный шанс.

С тихим, сдавленным рыком он сорвался с кровати. Его движения были неуклюжими, лишёнными былой грации, движимыми лишь чистой ненавистью. Его рука с согнутыми пальцами потянулась к шее своего Отца.

Но тот, казалось, видел его даже затылком. Он развернулся с такой скоростью, что это было похоже на размытие в воздухе. Его собственная рука встретила бросок юноши. Пальцы вцепились в шею Эшэ и сдавили горло.

Эшэ замер. Его глаза, широко раскрытые, полные ненависти и отчаяния, встретились с холодным, спокойным взглядом человека в алом.

— Какой упрямый, — повторил он, и на этот раз в его голосе не было и тени снисхождения. Лишь холодное раздражение. — Да, твоя мать была такой же. Такая же прекрасная, такая же гордая и такая же... глупая. Она тоже не понимала, когда следует смириться.

И тогда он нанёс три удара в солнечное сплетение. Каждый удар был подобен удару молота о фарфор. Эшэ даже не успел вдохнуть для крика. Его тело содрогнулось, изогнулось. И он изверг из себя брызги крови.

Сознание помутнело и поплыло. Свет в глазах погас. Его пальцы разжались, тело обмякло, повиснув на той руке, что всё ещё сжимала его горло. Он больше не чувствовал боли, лишь пустоту, наступающую со всех сторон.

Князь Пустоши подержал его так ещё мгновение, словно проверяя, не притворяется ли он. Затем, с лёгким, почти неуловимым вздохом, он разжал пальцы. Безжизненное тело Эшэ рухнуло на пол, как тряпичная кукла, в луже собственной крови. Человек в алом смотрел на него сверху вниз. Его лицо вновь было бесстрастным и холодным. Он вытер пальцы о свой алый халат, оставляя на ткани новые, тёмные пятна.

— Отдохни, — повторил он шёпотом, обращаясь к безмолвной форме на полу. — Наберись сил.

Эшэ резко вздохнул, согнувшись пополам ещё сильнее. Его рука вцепилась в ворот ханьфу, пытаясь разорвать его на себе. Юноша посмотрел на себя в зеркало.

—...

Его пальцы дрожали, на лице застыл ужас. Он попытался содрать с себя кожу, но не смог, рухнув на пол.

— Всё хорошо. Всё хорошо...

Синь Хуа шёл по коридору, сжимая в руке свёрток с бинтами и мазями. Он вспомнил, что Эшэ не менял повязку с момента ухода из дворца, поэтому пришло время их обработать. Принц мог послать слугу. Мог приказать Гуан Фэну, но он пришёл сам. И сам не понимал, почему.

Дверь в комнату Эшэ была приоткрыта. Синь Хуа хотел постучать, но замер.

Изнутри доносились звуки.

Он тихо, почти беззвучно толкнул дверь и заглянул внутрь.

Эшэ Лин сидел на полу, прижавшись спиной к ножке кровати, обхватив колени руками. Голова была опущена, волосы рассыпались по лицу.

Он дрожал.

Пальцы впивались в предплечья, будто он пытался удержать себя от распада.

— ...хорошо, — прошептал он. Голос был чужим, сорванным. — Всё хорошо. Всё хорошо...

Синь Хуа замер на пороге. Он видел Эшэ Лина разным. Но таким он его не видел уже много месяцев. Тот не позволял себе на столько потерять лицо.

«Что с ним?»

Он хотел войти. Сказать что-то. Остановить этот шёпот, который звучал как заклинание безумца.

Но он не двинулся.

Синь Хуа стоял и смотрел. Сжимал свёрток в руке. Считал удары своего сердца.

Эшэ сжал голову руками. Его тело выгнулось, будто от удара, но рядом никого не было.

— Убирайся, — прошептал он. Не Синь Хуа. Кого-то другого. Кого-то, кого Синь Хуа не видел. — Убирайся... Убери свои руки. Не трогай меня!

Синь Хуа медленно, стараясь не шуметь, опустился на корточки. Положил свёрток с бинтами на пол — у самого порога, так, чтобы Эшэ увидел, когда придёт в себя.

Потом поднялся. Посмотрел на Эшэ в последний раз — на его дрожащие плечи, на сжатые кулаки, на лицо, скрытое волосами.

— Я хотел обработать раны, — сказал он тихо. Эшэ не услышал. Или услышал, но не понял. — Но лучше ты сам.

Он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим стуком.

Синь Хуа прислонился спиной к стене коридора, закрыл глаза и долго стоял так, не в силах двинуться.

В городе Янлоу былт многолюдно.

Гуай Шао шёл впереди, насвистывая какую-то беспечную мелодию. Воздух дрожал от криков лоточников, продающих жареных скорпионов на бамбуковых шампурах, и слащавых зазывок торговцев отваров, чьи столики ломились от флаконов.

— А-Фэн, — обернулся он к Гуан Фэну, — как тебе сегодняшний вечер?

Гуан Фэн не ответил. Его взгляд скользнул по висящим над головами фонарям из кровавого шелка, от которых на землю падали пятна света.

— Опять молчишь? — Гуай Шао притормозил, поджидая его, пропуская табунок низших духов, снующих под ногами, словно тенистые крысы. — Или, может, тебе тоже хочется побыть наедине с кем-то... особенным?

Гуан Фэн остановился. Где-то рядом с треском разламывали кости, и чей-то хриплый хохот потонул в заунывной песне слепого музыканта, трогавшего струны циня с призрачной нежностью.

— Ты переходишь все допустимые черты.

— Черты? — Гуай Шао рассмеялся. — Какие черты? Мы все здесь играем в какую-то игру, только правила никто не знает.

— Заткнись.

— Или что? — Гуай Шао шагнул ближе, его плечо почти задело лоток с горячими лепешками, от которых валил обжигающий пар. — Ты снова прижмёшь меня к стене?

Гуан Фэн замер. На его неподвижную фигуру падал колеблющийся свет фонаря, выхватывая из тьмы острые напряженные скулы.

—...

— Ты мастер объяснений. — прошептал Гуай Шао.

И прежде чем Гуан Фэн успел что-то ответить, тот уже исчез в тени переулка, оставив за собой лишь лёгкий холодок и едва слышный смех.

Гуан Фэн стоял ещё несколько мгновений, затем резко выдохнул и пошёл прочь.

Тени сгущались, обволакивая двор, но внутри у Синь Хуа было ещё темнее. После того, как он отнёс бинты Эшэ Лину, он вернулся обратно под дерево. Он сел на стул. Его лицо было бледное, а глаза застыли, устремившись вниз.

«Путь, что я избрал, ведёт ли в пропасть?»

Чаша с вином так и стояла нетронутой. Еë поверхность отражала звёзды. Синь Хуа сжал пальцы на краю стола.

«А если я ошибаюсь?»

Но нет. Эшэ Лин не играл. Не тогда, когда в темноте, прижав его к стене, пока он спал, прошептал: «Ты единственное, что мешает мне сгореть дотла». Не тогда, когда его голос треснул. Не сегодня на полу. Не тогда, когда много раз спасал его, а потом получал от него же самого пощёчину.

Синь Хуа закрыл глаза.

«Я должен что-то сказать. Но что? «Я тоже?» Это же смешно. «Я не уверен?» «Дай мне время?» У нас его нет.»

Он остановился.

«Если я промолчу, мы оба сгнием в этом молчании.»

Синь Хуа вздрогнул.

«О чем ты думаешь, Эшэ Лин, на самом деле?»

Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как кожа горит под пальцами. Даже сейчас, даже после всех этих мыслей, даже зная, что Эшэ где-то там, кусает губы до крови и проклинает себя за слабость, он не мог не желать этого человека.

Синь Хуа всё ещё сидел под деревом, но теперь его взгляд был устремлён в звёзды. Он слышал шаги, но не обернулся.

— Вы вернулись рано. — Наконец-то сказал он.

— Мы не нашли то, что нужно, — сухо ответил Гуан Фэн.

— Верно, — добавил Гуай Шао, — слишком много... фонарей висело по дороге.

Гуан Фэн бросил на него убийственный взгляд, но промолчал.

Синь Хуа наконец повернулся и устало улыбнулся.

— Уже поздно. Идите отдыхать.

Гуан Фэн кивнул и, не глядя на Гуай Шао, направился к своей комнате.

Гуай Шао задержался на секунду.

— Принц...

— Да?

— Он тоже боится.

Синь Хуа тяжело моргнул, тут же подняв лицо.

— Кто?

— Тот, о ком вы думаете.

И с этими словами Гуай Шао исчез в темноте, оставив Синь Хуа одного.

___

«Копаешь землю на голове у Тайсуя?»:

Тайсуй (太岁) — в китайской мифологии могущественное божество, планета-дух, гнев которого навлекает несчастья. Существует поверье «не бури землю на голове у Тайсуя» (太岁头上动土), что означает «нарываться на неприятности», «бросать вызов тому, кто сильнее тебя».

Город Янлоу (阎楼):

Возможное значение: «Ян» (阎) — это первая часть слова «Яньло-ван» (阎罗王), повелителя подземного мира в китайской мифологии. «Лоу» (楼) — «башня», «павильон». Название города можно перевести как «Башня Повелителя Мёртвых» или «Чёртов Павильон», что сразу задаёт мрачную, адскую атмосферу.

Ты просишь завтрак — я соглашаюсь жить. (君求晨食 — 吾许余生 。）

Эшэ Лин открыл глаза.

Первое, что он увидел, был потолок. Тёмные балки, покрытые резьбой. Он смотрел на них долго, очень долго, не моргая, пока глаза не начали слезиться. Тело было тяжёлым, будто кто-то навалил на него камней.

Он сел на постели.

Простыни сбились, золотые пряди волос рассыпались по плечам. Он провёл рукой по лицу. Пальцы нащупали сухие дорожки, но он не помнил, чтобы плакал. Ночь смешалась в одно липкое, тягучее марево из снов и с явью.

Вчерашний вечер. Разговор с Принцем. Вино. Его взгляд. А потом... потом он вернулся в комнату. И что было дальше?

Эшэ нахмурился, пытаясь ухватить нить воспоминаний. Они ускользали, таяли, как дым. Осталось только смутное чувство ужаса, засевшее глубоко в груди, и дрожь в пальцах, которая никак не проходила.

Он спустил ноги с кровати и замер.

У порога лежал свёрток.

Бинты. Мази. Аккуратно перевязанные шёлковой лентой.

Эшэ долго смотрел на них, не решаясь подойти. Кто мог принести это посреди ночи? Гуан Фэн? Тот скорее бросил бы свёрток в лицо, чем оставил у двери. Гуай Шао? Этот мальчишка слишком любит чужие страдания, чтобы помогать их врачевать.

Значит...

Он мотнул головой, отгоняя мысль.

«Нет. Не может быть.»

Эшэ поднялся, подошёл к свёртку, наклонился. Пальцы коснулись шёлка. Такой шёлк не купишь на рынке. Такой шёлк ткут только во дворцах.

Он развернул свёрток. Внутри лежали чистые бинты, пропитанные целебными травами, и маленькая баночка с мазью. Запах — горьковатый, терпкий — ударил в нос. Эшэ узнал его. Это была мазь из корня тысячелетней горной лилии. Её использовали только для лечения императорской семьи.

Пальцы дрогнули.

Он резко поднялся, оставив свёрток на полу, и начал одеваться. Движения были резкими, почти грубыми. Он натягивал слой за слоем, застёгивал завязки, поправлял ворот. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, заставил замереть. Не помогло.

Эшэ взглянул в бронзовое зеркало, стоявшее на столе. Из темноты на него смотрел бледный, осунувшийся юноша с кругами под глазами и потрескавшимися губами. На подбородке засохла бурая корка — вчера он разбил губу в кровь. Когда это было? Он не помнил.

— Хватит, — сказал он своему отражению. Голос был хриплым, словно он кричал всю ночь.

Он отвернулся и вышел из комнаты.

Коридор был пуст. Только тени скользили по стенам, повторяя изгибы резных панелей. Эшэ прошёл до конца, свернул в другой проход, затем ещё раз. Никого не было.

Двор тоже казался вымершим. Каменные скамьи, вчерашние чаши с вином — кто-то уже убрал их. Глицинии колыхались на ветру, роняя фиолетовые лепестки на землю. Небо было серым, без единого просвета.

Эшэ постоял посреди двора, прислушиваясь. Только где-то далеко, за стенами, слышался приглушённый гул города Янлоу — его вечная, никогда не смолкающая жизнь.

«Куда все ушли?»

Он повернулся и направился к дому хозяина. Дверь в общую залу была приоткрыта. Эшэ толкнул её и вошёл.

Внутри пахло деревом и травами. На стенах висели свитки с каллиграфией. Иероглифы, сплетённые в причудливую вязь, были почти нечитаемые. За стойкой стоял сам хозяин — невысокий сутулый мужчина с длинной седой косой и глазами, спрятанными в глубоких морщинах. Он не поднял головы, когда Эшэ вошёл, продолжая перебирать какие-то корешки в глиняной плошке.

— Мне нужна еда, — сказал Эшэ. Голос всё ещё звучал хрипло.

Хозяин поднял взгляд. Его глаза скользнули по лицу Эшэ, задержались на его разбитых губах, на дрожащих пальцах. Но он ничего не сказал. Только кивнул.

— Скоро будет готово. Садись.

Эшэ опустился на скамью у стены. Дерево было холодным, и холод просачивался сквозь одежду, заставляя позвоночник сжиматься. Он положил руки на стол. Они дрожали. Пальцы не слушались, подрагивали мелкой, противной дрожью, которую невозможно было унять.

«Что со мной?»

Он уставился на свои руки. Кожа бледная, почти прозрачная, с синеватыми прожилками вен. Ногти обломаны. Вчера он впивался ими во что-то. Во что? В подоконник? В собственную ладонь? Он не помнил.

— У тебя есть что-нибудь... — он запнулся, подбирая слово. — Успокоительное?

Хозяин даже не обернулся.

— Курение успокаивает лучше благовоний.

Второй Принц помолчал.

— Дай трубку.

Хозяин кивнул на полку у стены. Эшэ поднялся, взял длинную нефритовую трубку, нашёл травы в маленькой шкатулке. Пальцы дрожали, когда он набивал чашу. Дрожали, когда подносил огниво. Дрожали, когда зажигал.

Первый вдох обжёг горло, и он закашлялся. Глаза заслезились. Но он не бросил. Второй вдох был легче. Третий стал почти привычным.

Дым тянулся к потолку, растворяясь в зановесях. Эшэ смотрел на него, чувствуя, как тепло растекается по груди, как медленно, очень медленно отпускает напряжение в плечах. Руки всё ещё дрожали, но уже не так сильно.

Он сидел, курил и смотрел на свои пальцы, сжимающие трубку.

Он вспомнил вчерашний разговор с Принцем. Его близкое лицо. Его дыхание на своих губах. А потом... потом он ушёл. Захлопнул дверь. И...

И ничего. Чёрная пустота. Только страх, расползающийся изнутри.

Эшэ выдохнул дым. Струя поднялась вверх, извиваясь, и растворилась в воздухе.

Где-то хлопнула дверь.

Второй Принц медленно повернул голову. На пороге стояли Гуан Фэн и Гуай Шао.

Первый замер, увидев его. Взгляд скользнул по трубке в руках, по дыму, вьющемуся вокруг, по бледному лицу с тёмными кругами под глазами. Гуан Фэн нахмурился. Взгляд был не осуждающий, а скорее настороженно.

Гуай Шао, напротив, улыбнулся. Эта улыбка была слишком лёгкой для утра, которое пахло табаком и усталостью.

— О, а мы искали тебя, — сказал он, входя в залу и садясь напротив. — Думали, ты ещё спишь.

Гуан Фэн остался стоять у двери, скрестив руки на груди.

Эшэ не ответил. Он сделал ещё одну затяжку, глядя куда-то сквозь них. Дым щипал глаза.

— Завтракать будешь? — спросил Гуай Шао, кивая в сторону хозяина, который всё ещё возился за стойкой.

— Жду.

— Мы уже поели. — Гуай Шао откинулся на спинку скамьи, закинул ногу на ногу. — В городе много интересного. Хотя и опасного. Ты вчера не спал?

Эшэ не ответил.

Гуан Фэн наконец оторвался от двери, подошёл к столу и сел рядом с Гуай Шао. Его лицо было непроницаемым. Он смотрел на дрожащие пальцы Эшэ, на то, как тот сжимает трубку, будто она — единственное, что удерживает его на месте.

— Ты выглядишь плохо, — сказал Гуан Фэн.

Второй Принц криво усмехнулся.

— Ты так наблюдателен.

Гуай Шао фыркнул. Гуан Фэн не изменил выражения лица.

— Я серьёзно.

— А я нет.

Хозяин принёс поднос с едой — рис, тушёные овощи, тонкие ломтики мяса. Поставил перед Эшэ. Тот не притронулся к еде. Смотрел на неё, будто впервые видел.

— Хэй, — Гуай Шао наклонился вперёд, заглядывая ему в лицо. — Ты в порядке?

Эшэ поднял на него глаза. В них была пустота.

— А это имеет значение?

Гуай Шао на миг растерялся. Такое с этим человеком случалось редко. Он переглянулся с Гуан Фэном, но тот лишь покачал головой.

— Ладно, — Гуай Шао поднялся. — Я пойду проветрюсь. А-Фэн, догонишь потом.

Он вышел, оставив их вдвоём.

Дверь закрылась. В зале стало тихо. Только потрескивали угли в очаге да ветер шуршал за окном.

Гуан Фэн долго молчал. Эшэ тоже не говорил ни слова. Он положил трубку на стол, но руки всё ещё дрожали. Теперь это было заметнее, когда нечем было их занять.

— Что случилось? — спросил Гуан Фэн наконец.

Голос его был ровным, без привычной резкости.

Эшэ провёл ладонью по лицу, отбрасывая упавшие на глаза волосы.

— Если бы я знал...

— Ты не знаешь, что случилось? Или не знаешь, как сказать?

— Ни то, ни другое. — Эшэ усмехнулся, но смех вышел сухим и ломким. — Я не понимаю, что со мной происходит.

Гуан Фэн молча ждал.

Эшэ сжал пальцы в кулак, заставил себя смотреть прямо.

— Вчера я разговаривал с Принцем. Потом ушёл к себе. И... — он запнулся. — Дальше — пустота. Я не помню, что было. Я очнулся утром на полу. Вся комната... нет, не разгромлена. Но я лежал на полу с кровью.

Гуан Фэн нахмурился.

— Ты был ранен?

— Нет. — Эшэ покачал головой. — Кровь была на губах. Я разбил их. Или... не знаю. Я не помню. Я ничего не помню, понимаешь? Я просто... — он провёл рукой по волосам, взъерошивая их. — Я потерял кусок времени. И это не в первый раз.

Гуан Фэн смотрел на него долго, пристально, будто пытался разглядеть что-то, скрытое за словами.

— Ты думаешь, это связано с Принцем?

— Не знаю, — ответил Эшэ, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на отчаяние. — Я вообще ничего не знаю. Он... он изменился. Ты видел. Он другой. Не такой, как раньше.

— И это тебя пугает.

— Это меня... — Эшэ замолчал, подбирая слово. — Сбивает с толку. Я привык, что он хочет моей смерти. Я привык, что он ненавидит меня. А теперь он... — он не договорил.

Гуан Фэн кивнул, будто понял и без слов.

— Я не защищаю его, — сказал он медленно, осторожно подбирая слова. — Но я наблюдал за ним всё это время. И я думаю... он действительно изменился. Не играет. Не притворяется. По крайней мере сейчас.

— Откуда ты знаешь? — Эшэ посмотрел на него устало.

— Потому что он смотрит на тебя не так, как раньше. — Гуан Фэн выдержал его взгляд. — Раньше в его глазах была ненависть. Теперь... теперь он смотрит так, будто боится, что ты исчезнешь, если он моргнёт.

Второй Принц дёрнулся.

— Не говори ерунды.

— Я не говорю ерунды. — Гуан Фэн подался вперёд, положив локти на стол. — Ты спрашиваешь моё мнение — я говорю. Я не знаю, что с ним случилось. Не знаю, что он увидел в тех снах. Но я знаю одно: если бы он хотел тебя убить, он бы уже это сделал. У него была сотня возможностей. И он не воспользовался ни одной.

Эшэ Лин молчал.

— Дай ему шанс, — сказал Гуан Фэн тихо. — Не ради него. Ради себя. Чтобы потом не жалеть.

Эшэ опустил голову, уставившись на столешницу. Пальцы его всё ещё дрожали.

— Ты стал слишком мудрым, — пробормотал он. — Это всё Гуай Шао? Он плохо на тебя влияет.

— Возможно.

Дверь открылась снова. На пороге стоял Синь Хуа.

Эшэ поднял голову и замер.

Принц был бледен. Ещё бледнее, чем вчера. Под глазами залегли тени, губы сжались в тонкую линию. Он не смотрел на Эшэ. Не смотрел ни на кого. Прошёл мимо, не сказав ни слова, сел за стол напротив, подозвал хозяина.

— Еду.

Хозяин принёс поднос. Синь Хуа принялся есть, будто выполнял обязанность, а не утолял голод. Он не поднимал глаз. Не говорил.

Эшэ смотрел на его красивые, длиннопалые руки, сжимающие палочки. На его профиль — острый, словно вырезанный из нефрита. На тени под его глазами.

«Он тоже не спал».

Мысль пришла неожиданно и осталась, засев где-то под рёбрами.

Гуан Фэн поднялся, бесшумно вышел, прикрыв за собой дверь.

Они остались вдвоём.

Тишина тянулась долго. Синь Хуа ел. Эшэ смотрел. Никто не решался заговорить первым.

Наконец Синь Хуа отодвинул тарелку. В ней осталось почти половина.

— Не понравилось? — спросил Эшэ. Голос прозвучал сухо.

Синь Хуа покачал головой. Поднял глаза, и Эшэ снова почувствовал тот самый взгляд. Тяжёлый, прожигающий, но не злой. В нём было что-то, чему Эшэ не мог подобрать названия.

— Не очень, — сказал Принц ровно. — Приготовь мне завтра.

Второй Принц замер.

— Что?

— Ты слышал. — Синь Хуа не отводил взгляда. — Приготовь мне еду. Завтра.

Эшэ открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, отказаться, но слова застряли в горле.

— Я... — начал Эшэ и замолчал.

Синь Хуа ждал. Его пальцы лежали на столе неподвижно, но кончики их чуть заметно дрожали.

Эшэ медленно, пытаясь унять сердце, которое вдруг забилось слишком часто, выдыхнул. И выпрямился.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра.

Синь Хуа медленно, будто не поверил услышанному, моргнул.

— Завтра, — повторил он. И его лицо легло на стол.

Эшэ кивнул, не глядя на него.

— Но не жди изысков. Я не повар.

— Я и не жду. Я не смогу есть здешнюю еду. Я не переношу острое.

Синь Хуа поднялся. На миг задержался, глядя на Эшэ Лина сверху вниз. Его лицо было непроницаемым, но в глазах застыла ужасная усталость. Он развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Эшэ остался сидеть, глядя на опустевшее место напротив, на нетронутую тарелку, на след от пальцев на столе.

Он поднял трубку. Она уже остыла. Пальцы всё ещё дрожали.

— Завтра, — прошептал он одними губами. — Зачем я согласился?

Он вышел во двор, когда солнце, если это можно было назвать солнцем, уже клонилось к закату. Небо стало гуще, темнее, и фонари в переулках начали зажигаться один за другим, разгоняя сгущающуюся тьму кроваво-красным светом.

Гуан Фэн стоял у колодца, опираясь на край. Увидев Эшэ, он лишь слегка кивнул.

— Поговорили?

— Можно и так сказать.

— И что он сказал?

Второй Принц подошёл, встал рядом. Посмотрел на свою руку. Дрожь почти прошла.

— Я согласился приготовить завтра.

Гуан Фэн удивлённо поднял бровь.

— Неожиданно.

— Сам не понимаю, зачем.

— Понимаешь. — Гуан Фэн повернулся к нему. — Просто не хочешь себе в этом признаваться.

Эшэ Лин промолчал.

Из тени вынырнул Гуай Шао и тут же пристроился с другой стороны.

— О, вы здесь. А я думал, вы ещё разговариваете.

— Закончили, — сказал Гуан Фэн.

— Жаль. — Гуай Шао посмотрел на Эшэ Лина. — Ты выглядишь лучше, чем утром.

—...

Они стояли втроём, глядя, как ветер колышет глицинии.

— Завтра будет новый день, — сказал Гуай Шао, ни к кому не обращаясь. — Кто знает, что он принесёт.

Эшэ сжал пальцы в кулак.

«Завтра. Я приготовлю ему еду. А потом... а потом посмотрим».

Он не знал, что будет дальше. Не знал, во что выльется эта странная игра, в которой никто не знал правил. Но одно он знал точно:

Где-то в глубине двора хлопнула дверь. Синь Хуа вышел на крыльцо, поднял голову к небу и замер, глядя на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь дымку.

Эшэ смотрел на его одинокий, напряжённый силуэт, будто он нёс на плечах тяжесть целого мира.

«Может быть, так и есть».

Он отвернулся первым.

— Спокойной ночи, — сказал он и ушёл в свою комнату, оставив Гуан Фэна и Гуай Шао во дворе.

Ночь опустилась на город Янлоу, как чёрный шёлк, расшитый багровыми нитями фонарей. Где-то плакал ребёнок. Или это ветер выл в переулках?

Эшэ Лин сидел на кровати, прижав к груди свёрток с бинтами.

Он не перевязал раны. Не смог. Пальцы снова дрожали, когда он пытался развернуть ткань.

Утро было серым, но не холодным. Эшэ Лин вошёл на кухню первым, пока остальные ещё спали — или делали вид, что спят.

Это было просторное, прокопчённое годами помещение: низкие потолочные балки из потемневшего вяза, вдоль стен — широкие дубовые столы с зазубринами от бесчисленных ножей. В углу громоздились горшки с соевым соусом, рисовым уксусом и устричным соусом. Рядом висели связки сушёного перца и пучки вяленой рыбы, источающие солоновато-пряный дух.

Он закатал рукава, оголив руки до локтя. На предплечьях, поверх бледной кожи, вились старые, тонкие шрамы. Он не скрывал их. Ему было всё равно.

— Ты умеешь готовить? — раздался голос от двери.

Эшэ не обернулся. Он уже знал, кто это.

— Умею, — сказал он, перебирая овощи. Пальцы двигались быстро, уверенно, без единого лишнего движения.

Синь Хуа прошёл в угол, сел на скамью, сложил руки на коленях и замер. Просто молча смотрел.

Эшэ чувствовал его взгляд. Он всегда чувствовал его взгляд. Но сейчас он не отвлекался.

Нож в его руке двигался легко, почти как меч. Овощи ложились ровными, одинаковыми ломтиками — один к одному. Из корзины он достал свежий редис, горсть сушёных грибов шиитаке и тофу — тот упруго дрожал на деревянной доске.

Он начал с самого простого: луковое масло. В раскалённом воке зашипел кунжутный жир, и Эшэ бросил туда мелко рубленый лук-шалот — тот сразу рассыпался золотыми лепестками, наполняя кухню сладковатым ореховым духом. Затем добавил тонкие ломтики имбиря. Аромат стал глубже, прянее — почти жгучим.

— Что ты готовишь? — спросил Синь Хуа.

— Рис с луком и яйцом, — спокойно ответил Эшэ, помешивая деревянной лопаткой. — Тофу в пикантном соусе с грибами и острую кислую капусту.

Лук шипел на сковороде, распространяя по кухне острый, маслянистый аромат, от которого у Синь Хуа громко заурчало в животе.

Эшэ услышал. И едва заметно улыбнулся уголком губ.

— Не привык ждать? — спросил он, помешивая рис.

— Не привык, чтобы для меня готовили, — ответил Синь Хуа. — При мне... при мне еду всегда приносили в покои. А здесь даже стульев нормальных нет.

Эшэ ещё более явно усмехнулся. Над воком поднимался пар, влажный и плотный, смешивая запах варёного риса, соевого соуса и поджаренного кунжута. В углу, на низкой полке, томился чайник. От него шёл земляной, чуть терпкий аромат, который уже начинал сплетаться с острым дыханием лука.

— Здесь постоялый двор, Ваше Высочество, — тихо сказал Эшэ, не поворачивая головы. — А не твой нефритовый зал. Привыкай.

Гуай Шао ввалился на кухню с громким зевком, растрёпанный, со спутанными волосами. Увидел Эшэ у плиты — и застыл с открытым ртом.

— Ты... это... ты готовишь?

— А ты ослеп?

— Нет, но... — Гуай Шао подошёл ближе, заглядывая в кастрюли. — Пахнет невероятно. Ты где научился?

— Во дворце, — сухо ответил Эшэ. — От местного повара. Отойди.

Гуай Шао отошёл, но ровно на шаг. И продолжал пялиться.

— А-Фэн! — крикнул он в сторону двери. — Ты только посмотри! Наш Второй Принц оказывается умеет готовить!

Гуан Фэн вошёл бесшумно, как всегда. Окинул кухню взглядом, задержался на Эшэ — на его закатанных рукавах, на сосредоточенном лице, на лёгких, уверенных движениях.

— Не отвлекайте его, — сказал он тихо, садясь напротив Синь Хуа. — А то останемся без завтрака.

— Я бы и так не стал вас кормить, — безразлично сказал Эшэ.

— Не стал? — Гуай Шао прижал руку к груди. — Мы тоже хотим!

— Ты хочешь — ты и готовь.

— Но у тебя же лучше получается!

Эшэ ничего не ответил. Но через некоторое время он молча поставил перед Гуан Фэном тарелку с рисом и яйцом, перед Гуай Шао — вторую.

— На, — сказал он, не глядя на них. — Подавитесь.

Гуай Шао попробовал и замер. Его глаза округлились.

— А-Фэн, — прошептал он. — Это... это божественно!

Гуан Фэн молча ел, не поднимая глаз. Но его плечи чуть расслабились.

Синь Хуа не притронулся к еде.

Он сидел и смотрел, как Эшэ двигается по кухне. Как профессиональный повар. Как человек, который делал это тысячи раз.

— Ты часто готовил? — спросил он наконец.

Эшэ замер у плиты, помешивая бульон.

— В детстве, — сказал он. — Потом... некогда было.

— А сейчас?

— А сейчас ты попросил.

Синь Хуа промолчал.

Эшэ поставил перед ним тарелку. Ровный кружок риса, аккуратно выложенные овощи, ломтики мяса, политые соусом, и яйцо. Всё выглядело как картинка из поварской книги.

— Ешь, — сказал Эшэ Лин. — Не отравлено.

Синь Хуа поднял на него глаза.

— Я знаю, — сказал он тихо. И взял палочки.

Он ел медленно, пробуя каждый кусочек. Эшэ стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на лицо Синь Хуа.

— Нравится? — спросил он после паузы.

— Съедобно, — ответил Синь Хуа, не поднимая глаз.

— Съедобно? — Гуай Шао возмущённо зашипел из своего угла. — Да это лучшее, что я ел в своей жизни!

— Ты ел и собачий корм, — заметил Гуан Фэн.

— Это были просто очень вкусные кости! Как я мог оставить то мясо?!

Второй Принц коротко и беззвучно усмехнулся. Синь Хуа краем глаза заметил эту усмешку. И его пальцы, сжимавшие палочки, чуть заметно дрогнули.

Они доели в молчании. Гуай Шао попытался было завести разговор о погоде, но осекся под взглядом Гуан Фэна и уткнулся в пустую тарелку.

Второй Принц принялся убирать посуду. Движения его были спокойными, почти ленивыми.

— Ты похож на служанку, — заметил Синь Хуа, наблюдая, как Эшэ вытирает стол.

— А ты — на Принца, который не умеет мыть за собой посуду.

— Зачем? Для этого есть прислуга.

— Здесь нет прислуги.

Синь Хуа нахмурился. Посмотрел на свою грязную тарелку. На руки Эшэ, погруженные в воду. На его закатанные рукава.

— Дай мне, — сказал он вдруг.

Эшэ замер и медленно поднял глаза на Принца.

— Что?

— Ты слышал. Дай мне тарелку.

Он вытянул руку вперёд, согнув её в локте.

— Ты хочешь помыть посуду?

— Я хочу понять, как это делается.

Эшэ медленно вытащил руки из воды. Повернулся. Синь Хуа стоял рядом — слишком близко, как всегда в последнее время. Его лицо было серьёзным.

— Зачем тебе? — спросил он тихо.

— Затем, что если я собираюсь здесь жить ещё неделю, я должен уметь делать то, что делают здесь все.

— Ты не собираешься здесь жить.

— Откуда ты знаешь?

Гуай Шао и Гуан Фэн синхронно поднялись и, не сговариваясь, выскользнули за дверь.

Эшэ проводил их взглядом. Потом перевёл глаза на Синь Хуа. Тот всё так же стоял, смотря на него. Он попытался найти в голове отговорку, но не получилось.

— Хорошо, — сказал он. — Иди сюда.

Он подвинулся, освобождая место у деревянного таза. Синь Хуа встал рядом. Их плечи почти касались. Из-за чего Второго Принца периодически передергивало.

— Берёшь тарелку так, — Эшэ Лин взял грязную миску, показал. — Держишь левой рукой. Правой трёшь тряпкой. Круговыми движениями.

Он протянул тарелку Синь Хуа.

Принц неловко взял её. Тарелка чуть не выскользнула из пальцев.

— Ты держишь её, как меч. Расслабь руку. Это не оружие.

Кто бы мог подумать, что когда-то в жизни он будет учить этого человека мыть посуду. Эшэ Лин мог предвидеть многое. Находить ловушки там, где никто не видит. Но он не мог вообще подумать, что этот день настанет. Он чувствовал себя на столько растерянно, что не мог понять, как вести себя с Принцем.

— Всё может быть оружием, — парировал Синь Хуа, но пальцы разжал.

Второй Принц тяжело сглотнул, уставившись на его руку. Он чувствовал, что если сейчас не попробует прикоснуться, то всю жизнь будет жалеть. Может, всего на мгновение ему будет дозволено вернуться в то время, когда они просто сидели у костра и улыбались друг другу.

Эшэ накрыл его руку своей.

Синь Хуа замер, переведя взгляд на неё. Второй Принц держал её очень аккуратно. Совсем не так, как тогда, когда заламывал ему запястья и прижимал к постели. От ладоний исходила едва заметная дрожь. Синь Хуа думал, что сейчас отшатнется, но ничего не произошло. Его тело почему-то само жаждало этого прикосновения. И объяснений этому у Синь Хуа совсем не было.

Он смотрел, пока молчание стало неловким.

Эшэ Лин прокашлялся и продолжил:

— Вот так, — сказал он ровным голосом, водя его рукой по тарелке. — Круговые движения. Не дави слишком сильно. Смотри, чтобы мыльная вода не разбрызгивалась.

Его ладонь была тёплой. Шершавой от работы. Синь Хуа смотрел не на тарелку, а на их сплетённые пальцы. На то, как легко Эшэ управляет его рукой, будто это самая естественная вещь на свете. В какой-то момент у него мелькнула мысль, что их ладони идеально дополняют друг друга, но он быстро встряхнул головой. И выгнал эти мысли.

— Понял? — спросил Эшэ, наконец убирая руку.

Синь Хуа моргнул, выходя из какого-то ступора.

— Да. — Протянул тот очень медленно. — Покажи ещё.

Эшэ вздохнул. Снова накрыл его руку. Теперь они мыли вторую тарелку, потом третью, потом чашку.

— Ваше Высочество...— не выдержал Второй Принц, когда они взялись за четвёртую.

— Я просто медленно учусь. — Солгал Синь Хуа.

Эшэ Лин ничего не сказал. Но его губы дрогнули.

Когда посуда была вымыта, Синь Хуа всё ещё стоял рядом. Не уходил. Смотрел, как юноша вытирает руки о полотенце.

— Научи меня готовить, — сказал он.

Эшэ Лин поднял бровь. Этот день уже перестал быть обычным довольно давно.

— Ты серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее.

— Ваше Высочество, вы даже лук почистить не сможете.

— Научишь — смогу.

— Зачем Вам? У вас будут повара.

— У меня ничего не будет, — сказал Синь Хуа тихо. — Если я потеряю трон — а я его, скорее всего, потеряю — у меня не будет ничего. Ни дворца, ни слуг, ни поваров. Останется только то, что я умею сам.

Эшэ Лин долго смотрел на него. В глазах Принца не было ничего, что сопровождало его последние четыре месяца.

— Ты правда думаешь, что потеряешь трон? — тихо спросил Эшэ, оперевшись о стол.

— Я думаю, что должен быть готов ко всему.

Второй Принц долго смотрел на это лицо. Даже сам не понял, что Синь Хуа уже смотрит на него в ответ, но тоже молчит.

— Хорошо.

— Я пойду в свою комнату. — Отведя взгляд, сказал Синь Хуа. — Если захочешь обсудить... маршрут... приходи.

Эшэ Лин остался стоять, глядя на пустой дверной проём. Потом медленно выдохнул — так, будто всё это время не дышал.

«Что я делаю?»

Тишина в двух комнатах после долгого дня. (长日沉眠 — 双室寂静。）

Весь следующий день ни Синь Хуа, ни Эшэ Лин не выходили из своих покоев. Они просто спали. Спали так долго, что хозяин несколько раз подносил к дверям подносы с едой. Сначала она была горячей. Тонкий аромат риса и тушёного мяса наполнял воздух остротой. Затем еда стала остывшей, покрывшейся прозрачной плёнкой жира. А затем её и вовсе съели местные собаки. Вокруг воцарилась та особенная, зыбкая тишина, какая бывает только в комнатах, где кто-то спит беспробудным сном.

Гуан Фэн бесшумно притворил тяжёлую дверь в комнату Принца. Тихо, чтобы даже деревянные петли не скрипнули. Его пальцы задержались на резной ручке на одно лишнее мгновение. Потом он поднял глаза на Гуай Шао, стоявшего у окна в полосе угасающего закатного света.

— До сих пор спят, — выдохнул Гуан Фэн.

В его голосе прозвучало нечто большее, чем простое удивление. Словно он видел перед собой не двух уставших людей, а чаши, наполненные до краёв и поставленные на самый край стола.

— Они отдыхают. Не вини их, — мягко ответил Гуай Шао, но взгляд его был серьёзен. — Сколько произошло за последнее время уже? Теперь их тела наконец взяли своё. Сон — единственная милость, которую небеса ещё могут им даровать без торговли.

— Я не виню, — поспешно сказал Гуан Фэн и тут же покачал головой, словно поправляя сам себя. — Просто… необычно. Они всегда были такими напряжёнными...даже в покое чувствовалась готовность к бою. А сейчас… сейчас они похожи на два пустых одеяния, небрежно брошенных на постель. Даже дыхания не слышно.

Гуай Шао помолчал, вглядываясь в резные узоры на дверях. Затем его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Гуан-сюн, раз уж мы оказались в этом месте и нашим Принцам сейчас нужнее всего лишь тишина, может… прогуляемся по городу? Не по тем улицам, где мы раньше искали и не находили, а просто пойдём туда, куда ноги приведут.

— Мы уже гуляли по городу, — возразил Гуан Фэн, но в его тоне не было прежней резкости. Скорее усталая привычка отказываться от лишнего. — В этом нет нужды.

— В прошлый раз мы ходили за конкретными вещами, — тихо сказал Гуай Шао, и в его голосе зазвучала та спокойная настойчивость, которая всегда умела обходить любую броню. — Мы искали, и не нашли. А теперь у нас нет цели. Мы можем просто… расспросить местных жителей про первобытных демонов. Или про ту странную надпись на доске, что мы видели в доме. Может, они что-то знают. Особенно те, кто долго здесь живёт.

Гуан Фэн медленно повернулся и посмотрел на него:

— Гуай Шао...Иногда твои идеи действительно оказываются стоящими. Не как у безумца, который мечет стрелы наугад, а как у того, кто давно уже видел цель, но ждал, когда я сам к ней приду.

Гуай Шао негромко, почти беззвучно рассмеялся.

— Они все хороши! — сказал он, поправляя ворот. — Просто обычно ты слишком занят тем, чтобы вовремя заметить. Я всего лишь подумал: раз Принцы мирно спят — по-настоящему, впервые за многие луны, — мы можем немного отвлечься. Не ради пользы. Не ради поисков. А просто чтобы потом, когда они проснутся, у нас было что им рассказать. Хотя бы пару историй, не отравленных ядом.

Гуан Фэн посмотрел на него долгим взглядом. В полумраке коридора, где пахло старым деревом, их силуэты казались двумя тенями, которые случайно задержались в мире живых.

— Ладно, — наконец сказал он, и в этом одном слове прозвучало согласие, данное не столько Гуай Шао, сколько себе самому. — Собирайся. Только возьми плащ. Вечерами здесь сыро, а я не хочу потом слушать, как ты кашляешь всю дорогу.

Гуай Шао только усмехнулся, но плащ всё же захватил. Он накинул его на плечи небрежно, словно собирался не на прогулку, а на короткую вылазку в соседнюю комнату. Гуан Фэн же оделся основательнее: затянул пояс, проверил, на месте ли кинжалы, и только после этого кивнул, давая знак, что можно выходить.

Город встретил их вечерней суетой. Улицы, которые днём казались выцветшими и уставшими, теперь загорелись огнями масляных ламп и бумажных фонариков. Воздух наполнился запахами жареного лука, специй и сладких лепёшек с бобами. Торговцы выкатили тележки прямо на мостовую, перекрикиваясь друг с другом и зазывая прохожих. Кто-то продавал горячие паровые булочки, кто-то — резные гребни из слоновой кости, а один старик с длинной седой бородой разложил на циновке старые монеты и, судя по всему, предлагал желающим узнать их историю.

Гуан Фэн шёл неспешно, держа руки за спиной, и рассматривал происходящее с тем спокойным, немного отстранённым интересом, который отличает человека, привыкшего наблюдать, но не вмешиваться. Его взгляд скользил по лицам прохожих, по вывескам лавок, по теням, которые фонари отбрасывали на булыжную мостовую. Он не искал ничего конкретного, но и не позволял себе расслабиться настолько, чтобы пропустить что-то важное.

Гуай Шао же, напротив, словно сбросил с плеч груз невидимых забот и превратился в того самого юного мастера меча, каким его когда-то знали в обители: живым, любопытным, с горящими глазами и неуёмной энергией, которую невозможно было удержать на одном месте.

— Смотри, Гуан-сюн! — восклицал он, дёргая спутника за рукав. — Здесь продают леденцы в форме драконов! У них даже чешуя прорезана!

— Вижу, — невозмутимо отвечал Гуан Фэн, не сбавляя шага.

— А вон там — резные печати из змеевика! Говорят, если такую печать поставить на письмо, оно никогда не потеряется в пути. Может, Принцу купить? Он любит такие вещи.

— Принц не пишет писем.

— Вдруг начнёт? Надо же быть готовым.

Гуай Шао метнулся к лавке, потрогал одну печать, другую, о чём-то переговорил с хозяином и так же стремительно вернулся обратно, но уже без покупки. Видимо, цена оказалась слишком высокой для спонтанного каприза. Гуан Фэн на это только усмехнулся краем губ, но ничего не сказал.

Они миновали ряд мясных лавок, где на крючьях висели туши с ещё не застывшей кровью. И  вышли на небольшую площадь, в центре которой собралась плотная толпа. Гуан Фэн инстинктивно напрягся, положил ладонь на рукоять сабли, но сразу же расслабился, разглядев причину всеобщего внимания. Посреди площади, на грубо сколоченном деревянном помосте, двое мужчин показывали акробатические трюки. Один, коренастый и широкоплечий, крутил над головой тяжёлое металлическое колесо с горящими фитилями, второй, тощий и длиннорукий, ходил на руках по натянутой верёвке, балансируя веером на подбородке.

Толпа ахала, свистела, бросала в железную кружку у помоста медные монеты. Дети визжали от восторга, старики одобрительно кивали, а одна торговка с лотком жареных каштанов даже подпрыгивала на месте, когда верёвочный акробат делал особенно опасное движение.

Гуан Фэн остановился на краю толпы, сложив руки на груди. Ему было интересно, хотя лицо оставалось бесстрастным. Акробаты были неплохи. Колесо крутилось без единой искры в сторону зрителей, верёвка не дрожала, а веер, вопреки всем законам природы, действительно удерживался на подбородке акробата целых три дыхания.

Гуай Шао тоже смотрел, но его внимание, как это часто бывало, не могло сосредоточиться на одном месте дольше нескольких мгновений. Его взгляд блуждал по лицам зрителей, по лоткам уличных торговцев, по тёмным дверным проёмам между лавками. И вдруг он замер.

На противоположной стороне площади, у входа в лавку, торгующую безделушками и редкостями, стоял низкий деревянный столик, а на нём фигурка. Это был небольшой кот размером с ладонь, вырезанный из светлого, почти белого камня с блестящими вкраплениями. Кот сидел, подобрав под себя лапы, и смотрел вперёд с тем выражением спокойного, всезнающего превосходства, с каким домашние кошки обычно смотрят на своих хозяев. Глаза у фигурки были инкрустированы двумя крошечными кусочками янтаря, и в свете фонарей они мягко светились, словно у живого зверя.

Гуай Шао замер. Что-то в этой статуэтке — то ли поза, то ли выражение мордочки, то ли неожиданное сходство с кем-то очень знакомым — заставило его сердце сделать лишний удар. Он бросил быстрый взгляд на Гуан Фэна. Тот всё ещё смотрел на акробатов, хотя его плечи оставались напряжёнными, как у человека, готового в любой момент сорваться с места.

— Гуан-сюн, я сейчас, — шепнул Гуай Шао и, не дожидаясь ответа, юркнул в толпу.

Он пересек площадь за несколько быстрых шагов, лавируя между зрителями, и оказался у лавки. Хозяин, сухонький старичок с хитрющими глазами, только усмехнулся, увидев, на что смотрит молодой человек.

— Хороший кот, — сказал он, потирая руки. — Из хэнаньского нефрита с вкраплениями слюды. Тяжелый, крепкий. Янтарные глаза — настоящие, не стекло. Говорят, такой кот в доме сон охраняет и мысли светлые привлекает.

— Сколько? — спросил Гуай Шао, не торгуясь. Он вообще не умел торговаться в порыве любви к вещи.

Старик назвал цену. Она была выше разумной, но Гуай Шао даже не поморщился. Он высыпал на прилавок горсть монет — больше, чем просили — схватил статуэтку и уже через мгновение снова растворился в толпе, оставив старика в лёгком недоумении потирать затылок.

Фигурка приятно оттягивала ладонь. Камень оказался тёплым, словно его только что согрели в руке. Гуай Шао ещё раз взглянул на кота. Тот продолжал смотреть с тем же невозмутимым, чуть насмешливым спокойствием. И сунул статуэтку под одежду.

Он вернулся к Гуан Фэну как раз в тот момент, когда акробаты закончили выступление и начали обходить толпу с кружкой. Толпа одобрительно гудела, кто-то бросал монеты, кто-то хлопал по плечам акробатов, поздравляя.

— Хорошо выступают, — заметил Гуан Фэн, даже не повернув головы. — У них хорошая реакция. Видно, что тренировались годами.

— Да, — рассеянно согласился Гуай Шао, думая о том, как бы незаметнее подсунуть статуэтку. — Такому мастерству позавидовали бы многие демоны.

Толпа начала расходиться. Акробаты свернули канаты, потушили фитили на колесе и, поклонившись последним зрителям, скрылись в переулке. Гуан Фэн двинулся дальше. Гуай Шао пошёл следом, чуть отстав. Он дождался, когда спутник отвернётся к витрине с тканями, вытянул из рукава статуэтку и быстрым, почти незаметным движением сунул её в поясной мешочек Гуан Фэна. Тот висел сбоку, прикрытый полой плаща. Мешочек был затянут, но не слишком туго. Фигурка прошла внутрь и замерла там, оттягивая ткань лёгким грузом.

Гуай Шао удовлетворённо выдохнул и прибавил шаг, поравнявшись со спутником.

— Куда теперь? — спросил он как ни в чём не бывало.

— Ты хотел спрашивать про демонов, — напомнил Гуан Фэн. — Вот и спрашивай.

Они начали с торговцев. Гуан Фэн подходил к лавкам, выбирая тех, кто выглядел старше и, следовательно, дольше прожил в этих краях. Гуай Шао задавал вопросы, но делал это так, чтобы не испугать, не вызвать подозрений, а просто получить ответ, как если бы речь шла о погоде или ценах на рис.

— Первобытные демоны? — переспросил седой мясник, вытирая окровавленные руки о фартук. — Молодые люди, вы, наверное, из других мест? Здесь о таком давно не слышали. Лет сорок, а то и пятьдесят никто не видел их. Тишина. С тех пор как… — он запнулся, будто хотел что-то добавить, но раздумал. — В общем, не было их тут.

— С тех пор как что? — мягко уточнил Гуай Шао.

Мясник покачал головой, завязывая фартук на новый узел.

— Старые сказки, молодой человек. Не стоит тратить время.

Они пошли дальше. Спросили у тëтушки, торгующей травами. Та долго смотрела на них подслеповатыми глазами, потом сплюнула в сторону и сказала:

— Первобытные демоны? Да кому они сейчас нужны? Раньше, при старом правителе, их тьма было. А теперь и вовсе никто не приходит. Город тихий стал и скучный. Хотите трав от кашля — купите, а демонов я и не нюхала.

— При каком правителе? — быстро спросил Гуан Фэн, и в его голосе впервые за весь вечер появилась острая заинтересованность.

Тëтушка махнула рукой.

— Да при том, при котором всегда. Не помню я имён. Старая уже.

Они переглянулись. Ничего конкретного, но сама уверенность в том, что «раньше демонов не было», а «теперь и подавно», выглядела странно. Будто кто-то наложил на эти земли печать, запретившую потусторонним силам появляться.

Они обошли ещё с десяток лавок, расспросили хозяина чайной, двух грузчиков, перевозивших тюки с шёлком, и даже местного пьяницу, который сидел у сточной канавы и что-то напевал себе под нос. Ответы были одинаковыми: первобытные демоны не появлялись здесь десятилетиями. Никто не видел ни их самих, ни их следов. Ни странных смертей, ни пропавших детей, ни порченых полей. Тишина. Спокойствие. И какая-то странная, неестественная правильность, будто мир вокруг был не настоящим, а нарисованным на тонкой бумаге.

— Странно, — сказал Гуан Фэн, когда они отошли от очередной лавки. — Если демонов нет так долго, то либо этот город находится под особой защитой, либо… — он замолчал, не закончив мысль.

— Либо они просто не дошли сюда, — закончил за него Гуай Шао. — Пустошь огромна. И если первобытные демоны появились где-то в другом месте, то до этих границ им может потребоваться не один год. Или не одно десятилетие.

— Или, — медленно произнёс Гуан Фэн, — кто-то держит их отсюда подальше.

Они пошли дальше, и теперь их путь лежал к книжной лавке, которую Гуай Шао приметил ещё днём. Лавка оказалась небольшой, пыльной, с низкими потолками и полками, уходящими вверх до самого потолка. Хозяин — тощий человек в очках с круглыми стёклами — сидел за конторкой и читал какую-то потрёпанную рукопись, не обращая внимания на посетителей.

— Мы ищем сведения о правителе этих земель, — начал Гуан Фэн, положив на конторку несколько медяков. Книжник поднял глаза, и стёкла его очков блеснули в свете лампы.

— О каком именно? — спросил он сухо. — Здесь их сменилось немало за последние годы.

— Мо Сихэ. — Пояснил Гуай Шао.

Книжник нахмурился, снял очки, протёр их тряпицей, снова надел и уставился на Гуай Шао так, словно тот только что заговорил на неизвестном языке.

— Мо Сихэ? — переспросил он. — Никогда не слышал такого имени. Вы уверены, что это правитель? Может быть, вы перепутали с кем-то из старших министров? Или с военачальником?

— Уверены, — твёрдо сказал Гуан Фэн.

Книжник пожал плечами, полез куда-то в глубину полок, достал толстый потрёпанный том, пролистал его, затем другой, третий. Пыль поднималась столбом, и Гуай Шао чихнул три раза подряд.

— Нет, — наконец сказал книжник, захлопывая последнюю книгу. — Нет такого правителя. Ни в хрониках, ни в списках наместников, ни в налоговых реестрах. Даже среди мятежников и самозванцев такого имени нет. Мо Сихэ. Странное имя. Не местное.

Гуан Фэн и Гуай Шао переглянулись.

— А какие правители здесь были? — спросил Гуан Фэн, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Книжник перечислил с десяток имён, но все они были демоническими, без намёка на небесное или человеческое происхождение. Имена сменяли друг друга, уходили в прошлое, тонули в войнах и междоусобицах, но ни одно из них даже отдалённо не напоминало Мо Сихэ.

— Человеческий император, — тихо сказал Гуай Шао, когда они вышли на улицу. — Или по крайней мере тот, кого люди считают человеком. Он не оставил следа в официальных хрониках. Его имя не знают даже книжники. Это значит, что либо он правит совсем недавно, либо…

— Либо он правит из тени, — закончил Гуан Фэн. — Или его власть не распространяется на бумаги. Только на людей.

Они прошли ещё немного в тишине, каждый думая о своём. Вечер уже сгустился в ночь, фонари горели ярче, а улицы стали пустее. Торговцы сворачивали лавки, уличные музыканты убирали инструменты, и только из чайных доносился приглушённый говор.

И тут Гуай Шао заметил её.

Книжную лавку, но не ту, где они только что были, а другую. Она была поменьше, почти неприметную, зажатую между скобяной лавкой и мастерской по починке обуви. Над дверью висела вывеска с выцветшими иероглифами: «Редкие книги и свитки. Доставка в любой конец Пустоши».

— Зайдём? — спросил Гуай Шао с таким видом, будто предлагал зайти в гости к старым друзьям.

Гуан Фэн пожал плечами. В конце концов, они уже ничего не искали. Или искали, но не находили. А эта лавка выглядела именно такой, где можно найти что-то неожиданное, либо ценное, либо совершенно бесполезное.

Внутри оказалось темно, тесно и пахло старой бумагой, плесенью и, как ни странно, лавандой. Полки гнулись под тяжестью книг. Некоторые лежали стопками прямо на полу, образуя неровные башни. Хозяина видно не было, но откуда-то из глубины доносилось покашливание и шорох страниц.

Гуай Шао принялся бродить между полками, вытягивая то один свиток, то другой. Большинство книг были скучными трактатами о земледелии, сборниками законов или любовными романами для скучающих девиц. Но на одной из нижних полок, прижатая к стене тяжелым фолиантом, лежала тонкая, почти истлевшая книжонка без обложки. Гуай Шао вытянул её, поднёс к лампе и прочитал название, написанное от руки неровными, но витиеватыми иероглифами:

«Сто красавцев Пустоши. Живописные портреты и краткие жизнеописания».

Он замер. Потом медленно открыл книгу на первой странице.

Гуан Фэн, заметив, что его спутник застыл как изваяние, подошёл ближе и заглянул через плечо. На странице был изображён мужчина в длинных одеждах, с мечом в руке и развевающимися волосами. Подпись гласила: «Несравненный Линь Юй, правитель из Северной обители, покоритель трёх небожителей и сердец бесчисленных дев».

— И что это? — спросил Гуан Фэн с лёгким недоумением.

Но Гуай Шао уже листал дальше. На второй странице был воин в доспехах, с суровым лицом и шрамом через всю щёку. «Железный Хань, лучший мечник Южных пределов. Ни одна женщина не могла устоять перед его взглядом». На третьей — юноша с веером, похожий на ожившую куклу. «Нежный Ли, чья красота затмевала луну и заставляла цветы стыдливо закрывать лепестки».

Гуай Шао листал всё быстрее. Его лицо, обычно спокойное или слегка насмешливое, начало меняться на глазах. Брови сошлись к переносице, губы сжались, а в глазах зажглось нечто, отдалённо напоминающее праведный гнев.

— Гуан-сюн, — сказал он голосом, в котором дрожала плохо скрываемая обида. — Гуан-сюн, посмотри на это.

Он ткнул пальцем в очередной разворот. На нём красовался портрет мужчины с цинем, окружённого цветущими ветками сливы. «Волшебный Чжоу, чьё пение заставляло плакать даже камни. Его красота была подобна утренней заре».

— Я не вижу ничего необычного, — осторожно сказал Гуан Фэн.

— Не видишь?! — Гуай Шао повернулся к нему, и в его руках книжка жалобно затрещала. — Здесь сто красавцев! Сто! А меня среди них нет!

Гуан Фэн моргнул. Один раз. Второй.

— Тебя? — переспросил он с той особой интонацией, которая означала, что он прекрасно всё понял, но надеется, что ослышался.

— Меня! — подтвердил Гуай Шао, потрясая книгой в воздухе. — Где я?! Где мой портрет?! Где восторженные описания моей внешности и моих подвигов?! «Сто красавцев Пустоши» — и ни одного Гуай Шао! Это возмутительно! Это преступление против искусства! Это…

Он перелистнул ещё несколько страниц, надеясь, видимо, что его портрет просто затерялся где-то в конце. Но нет. На последней странице красовался толстый мужчина с усами, держащий в руках огромную тыкву-горлянку. «Весельчак Ван, любимец женщин и мужчин, чей живот был столь же велик, как и его черное сердце».

— И даже он! — Гуай Шао ткнул пальцем в толстяка. — А меня нет!

Гуан Фэн стоял молча, и выражение его лица медленно менялось от недоумения к чему-то, очень отдалённо напоминающему желание рассмеяться. Но он сдержался. Почти.

— Гуай Шао, — сказал он максимально ровным голосом. — Это просто какая-то дешёвая книжонка для скучающих дев. Наверняка там выдуманные персонажи или вообще реальные люди, но с изменёнными именами.

— Какая разница! — Гуай Шао был неумолим. — Меня там нет! Понимаешь? Меня! Я красивее этого Линь Юя! У меня копьё длиннее, чем у Железного Ханя! И я точно умею играть на цине лучше, чем этот Чжоу! Хотя я не умею играть на цине вообще, но это не важно!

Он снова начал листать книгу, на этот раз медленнее, словно выискивая хоть какой-то намёк на себя. Гуан Фэн наблюдал за этим представлением с таким видом, будто присутствовал при редком природном явлении.

— Вот, смотри, — Гуай Шао ткнул пальцем в очередной портрет. — Это кто? Какой-то «Загадочный Мин, чьё лицо всегда скрыто под вуалью». Трус! Настоящий красавец не прячет лицо! И вообще, если он такой загадочный, откуда они знают, что он красивый? Может, у него под вуалью шрам во всё лицо или вторая пасть?!

— Может быть, — согласился Гуан Фэн, и в его голосе проскользнуло что-то подозрительно похожее на смешок.

— Не смейся! — Гуай Шао обернулся к нему с трагическим выражением лица. — Это серьёзно! Представляешь, мы столько месяцев путешествуем, сражаемся, рискуем жизнью, а какой-то неизвестный книжник решает, кто достоин звания красавца Пустоши, а кто нет? Где справедливость?

— Справедливость в том, — медленно произнёс Гуан Фэн, — что этот книжник, скорее всего, никогда не видел тебя вживую. Иначе он бы понял свою ошибку.

Гуай Шао замер. Повернул голову. Посмотрел на Гуан Фэна долгим, изучающим взглядом.

— Ты… ты только что сделал мне комплимент? — спросил он с подозрением.

— Я просто сказал, что он тебя не видел, — невозмутимо ответил Гуан Фэн, но кончики его ушей стали розоветь. — Не более.

— Ого, — Гуай Шао расплылся в улыбке, и его возмущение мгновенно улетучилось, словно его и не было. — Гуан-сюн, я запишу этот день в анналы истории. Ты похвалил мою внешность. Добровольно. Без принуждения. Это…

— Купи ты уже эту книгу или положи на место, — перебил Гуан Фэн, разворачиваясь к выходу. — Или я уйду один.

— Покупаю, конечно! — Гуай Шао прижал книжку к груди. — Я должен изучить своего врага. В смысле, конкурентов. Я должен знать, кого эти невежественные составители посчитали достойным, а кого — нет. Это вопрос чести!

Он подошёл к хозяину, который наконец выполз из глубины лавки. Это был маленький сморщенный старичок с длинной седой бородой и масляными глазами. И заплатил за книгу, даже не спрашивая цены. Старичок удивлённо поднял брови, но монеты взял, а книгу завернул в кусок старой ткани.

Когда они вышли на улицу, Гуай Шао всё ещё бормотал себе под нос что-то о несправедливости мира и слепоте издателей. Гуан Фэн шёл рядом, сохраняя невозмутимое выражение лица, но внутри у него всё клокотало от с трудом сдерживаемого смеха.

Они прошли мимо чайной, мимо лавки с травами, мимо того самого места, где выступали акробаты. Площадь опустела, только редкие прохожие пересекали её торопливыми шагами, кутаясь в воротники. Ночной ветер принёс с собой холод и запах приближающегося дождя.

— Ты знаешь, — сказал вдруг Гуай Шао, когда они повернули на улицу, ведущую к дому. — Может, это и к лучшему. Если бы меня включили в эту книгу, то каждый встречный дурак тыкал бы в меня пальцем и говорил: «Смотрите, это тот самый красавец из книги!» А так… я остаюсь неузнанным. Загадочным красавцем, которого не оценили современники, но оценят потомки.

— Несомненно, — сухо ответил Гуан Фэн. — Потомки будут рыдать над твоей недооценённой красотой.

— Ты смеёшься, — надулся Гуай Шао, но в его глазах уже плясали весёлые искры. — А я прав. И вообще, я куплю ещё три таких книги и отправлю авторам письма с требованием включить меня в следующее издание.

— Ты не знаешь, кто авторы.

— Найду. Я умею находить людей.

— Ты не умеешь писать письма.

— Научусь.

Они прошли ещё немного в тишине. Гуан Фэн чувствовал, как в поясном мешочке что-то оттягивает ткань. Он заметил это ещё когда они выходили из книжной лавки, но решил не проверять при Гуай Шао. Теперь же, когда они почти дошли до дома, любопытство взяло верх.

Он расстегнул мешочек, запустил внутрь руку и нащупал что-то твёрдое, гладкое, с острыми ушками и длинным хвостом.

— Гуай Шао, — сказал он, вытаскивая статуэтку кота. — Что это?

Янтарные глаза фигурки блеснули в свете уличного фонаря. Кот сидел на ладони Гуан Фэна с тем же невозмутимым, всезнающим выражением, и в этом было что-то до боли знакомое.

Гуай Шао сделал вид, что с огромным интересом рассматривает вывеску закрытой лавки напротив.

— Понятия не имею, — сказал он, старательно разглядывая иероглифы. — Наверное, подарок от судьбы.

— От судьбы? — переспросил Гуан Фэн, и в его голосе появилась та опасная нотка, которая обычно предвещала либо долгую лекцию, либо неожиданную выходку.

— Ну, или от тайного поклонника, — невозмутимо продолжил Гуай Шао. — У тебя наверняка есть тайные поклонники, Гуан-сюн. Ты же у нас тоже красивый. Хотя, конечно, не настолько, чтобы попасть в книгу «Сто красавцев», но всё же.

Гуан Фэн посмотрел на кота, потом на Гуай Шао, потом снова на кота. Фигурка была тёплой. Она сохранила тепло его тела, пока лежала в мешочке. И в этом было что-то… правильное. Что-то, от чего на душе становилось спокойнее.

— Ты купил её на площади, — сказал он, и это был не вопрос. — Пока я смотрел на акробатов.

Гуай Шао вздохнул, поняв, что его разоблачили.

— Ну, купил, — признался он, наконец поворачиваясь. — И что? Нельзя сделать человеку маленький подарок без повода?

Гуан Фэн покачал головой. Он хотел сказать что-то колкое, что-то вроде «мы не дети, чтобы дарить друг другу игрушки» или «ты мог бы потратить эти деньги на что-то полезное». Но слова застряли в горле, потому что статуэтка в его руке была на самом деле красивой. И тёплой. И почему-то очень похожей на Гуай Шао — такая же независимая, немного наглая и в то же время уютная.

— Спасибо, — сказал он тихо, пряча кота обратно в мешочек.

Гуай Шао, который уже приготовился к долгой нотации, на секунду потерял дар речи.

— Что? — переспросил он. — Ты сказал «спасибо»? Гуан Фэн сказал «спасибо»? Может, у меня наваждение? Может, я отравился уличной едой?

— Замолчи, — прошипел Гуан Фэн, ускоряя шаг. — Иначе я верну эту кошку обратно в лавку.

— Не вернёшь, — уверенно сказал Гуай Шао, догоняя его. — Ты уже привязался. Я видел, как ты на него смотрел. Как на… как на родную душу.

Гуан Фэн ничего не ответил, но его плечи чуть расслабились, и уголки губ дрогнули в том, что при определённом освещении и желании можно было назвать улыбкой.

Они дошли до дома в тишине. На постоялом дворе было так же спокойно. Слуги уже разошлись по своим комнатам, оставив на столике в прихожей зажжённую лампу и кувшин с тёплой водой. Гуан Фэн снял плащ, повесил его на крючок, и только тогда вытащил статуэтку снова.

При свете лампы кот выглядел ещё лучше. В глубине белого камня поблёскивали золотистые искры, а янтарные глаза горели мягким, живым огнём. Гуан Фэн поставил фигурку на подоконник в своей комнате, рядом с саблей. Кот тут же, словно только этого и ждал, принял позу стража — спинка прямая, лапы подобраны, взгляд устремлён в ночное окно.

— Ну вот, — сказал Гуай Шао, заглядывая в комнату. — Теперь у тебя есть друг. Кроме меня. Каменный, молчаливый, не спорит, не лезет с глупыми идеями.

— Идеальная компания, — сухо ответил Гуан Фэн, но руку с кота не убрал. — Иди в свою комнату.

— Не скучай там без меня.

Он улыбнулся и исчез в коридоре.

Гуан Фэн постоял у окна ещё немного, глядя, как луна пробивается сквозь тучи. Потом лёг на кровать, прикрыл глаза и почувствовал, как усталость от долгого дня и хорошей прогулки  накрывает его тёплой волной.

А в соседней комнате Гуай Шао всё ещё бормотал, обращаясь к книге:

— И это называется красавец? У него нос кривой! Кривой нос, а он на седьмом месте! А где справедливость, я вас спрашиваю? Гуан Фэн, ты спишь?.. Гуан Фэн, ну послушай, тут какой-то тип с усами, он похож на барсука, и он на двенадцатом месте! А я?! А я…

Гуан Фэн улыбнулся в темноту. Спать он не планировал. Слишком много мыслей крутилось в голове. Но когда через полчаса Гуай Шао заглянул к нему проверить, уснул ли, Гуан Фэн уже тихо посапывал, уронив голову на подушку.

Трёхдневный дождь не смывает старых шрамов на сердце. (三日夜雨洗不尽心头旧痕。）

На следующий день оба принца поднялись, когда за окнами ещё только-только начинало сереть. Синь Хуа открыл глаза от того, что где-то за стеной громко плеснули водой в деревянное корыто. Скорее всего хозяин умывался. Эшэ Лин встал ещё раньше. Они почти столкнулись в проходе между комнатами, оба заспанные, оба в хань-и с распахнутыми воротами. Никто не поздоровался. Просто разошлись по разным углам умываться.

Эшэ Лин спустился первым.

В общем зале постоялого двора было ещё прохладно. Пахло сырым деревом, углём из вчерашней печи и то ли уксусом, то ли квашеной редиской, которую оставили на ночь. У стены на лавке дремал пëс. Двое постояльцев в дорожных халатах уже сидели с мисками риса, чавкали тихо и деловито, не глядя друг на друга. За перегородкой кашлял старик.

Гуан Фэна и Гуай Шао опять не было. Эшэ Лин мысленно возмутился, но вяло и без огня. Утро было слишком ранним для настоящей злости. К тому же сейчас они ему были не нужны. Пусть спят хоть до полудня.

Он сел к окну, откуда виднелся грязный двор с телегой и мокрыми от росы досками. Свет был сероватым, ещё не успевшим пожелтеть.

Синь Хуа спустился позже. И спустился это было громко сказано. Он сошёл, держась за перила обеими руками, будто лестница под ним качалась. Волосы висели влажными прядями. Видимо, ополоснул лицо, но не вытер. Ворот ханьфу съехал на плечо, открывая ключицу. Глаза щурились от света.

Он зевнул, потянулся и чуть не задел локтем глиняный кувшин на подоконнике.

Эшэ Лин поднял голову и замер.

Он смотрел на это расслабленное, не защищённое ни холодом, ни насмешкой лицо и не мог отвести взгляд. Сонная пелена делала черты мягче, а губы — припухшими. Эшэ Лин почувствовал, что смотрит слишком долго, слишком пристально, и резко отвернулся к окну. Сердце стукнуло раз, другой — и затихло.

— Эшэ, я такой голодный. Завтрак ещё не готов?

Голос у Принца был низкий и с хрипотцой.

Второй Принц поджал губы, помолчал и ответил тихо, почти шёпотом:

— Ваше Высочество пожелало, чтобы я показал ему, как готовить. Завтрак ещё не готов.

Синь Хуа наморщил лоб, пытаясь пробиться сквозь утренний туман в голове. И правда — что-то такое было, кажется, два дня назад.

— Точно-точно, — зевнул он, сел за стол и тут же положил щёку на столешницу. Доски были холодными, гладкими. И это ему явно понравилось. — Я забыл. Совсем забыл.

В зале становилось шумнее. Зашёл толстый торговец с мокрыми от росы плечами. Громко поздоровался с хозяином, потребовал риса и горячего чая. Из кухни потянуло дымком. Кто-то разжигал очаг. Где-то наверху хлопнула дверь, послышались шаги.

Эшэ сел напротив и уставился на спящего Принца. Свет падал сбоку, из квадратного окна, выбеленного рисовой бумагой, и ложился на висок Синь Хуа жёлтым пятном. Последние дни он так и не смог понять, в какую игру играет Синь Хуа. Порой ему казалось, что они до сих пор во владениях Герцога Бэй Фэйгэ. И ему просто это снится. Но действительность была такова, что Принц изменился. Что-то, что он увидел в том озере и дворце, заставило его стать мягче. Эшэ не мог совсем понять, что это было — может, усталость, может, страх, а может, и вовсе что-то, чего он никогда не поймёт.

Эшэ не знал, что именно. И от этого становилось не по себе.

— Мы, — медленно начал Второй Принц, наклонившись чуть ближе к спящему, почти касаясь плечом его плеча, — будем готовить?

Синь Хуа издал какой-то странный звук — не то «м-м-м», не то «а-а-а» — и, перекатив голову, посмотрел на Эшэ Лина, приоткрыв один глаз. Сейчас он выглядел как беспомощный сонный котёнок, случайно выпавший из корзины. Второй Принц моргнул и резко отстранился, переведя взгляд на окно, за которым по крыше соседнего дома пробежала кошка. А внизу во дворе хозяйская дочь высыпала курам горсть проса. Куры засуетились и закудахтали.

Синь Хуа с трудом отлепил щёку от стола. Теперь на этой гладкой поверхности остался влажный след от его виска, который медленно светлел и исчезал прямо на глазах. Принц посидел ещё немного, моргая. Ресницы слипались. В уголках глаз засохла утренняя слеза. Потом, не глядя, привычным, наощупь движением собрал волосы в узел. Пальцы двигались сами. Нашли заколку, лежавшую рядом с миской. Подхватили пряди, скрутили и закрепили. Несколько тонких волосков выбились у висков и засветились в утреннем свете, как паутина.

— Хочу кролика.

— Кролика? — переспросил Эшэ, думая, что ослышался.

— Да.

Ворот ханьфу всё ещё был съехал на плечо, открывая ключицу и ложбинку на шее, но сам Синь Хуа, кажется, этого не замечал. Или замечал, но ему было всё равно.

— На постоялом дворе не подают кроликов. Здесь есть курица, свинина, баранина...

Он перечислил мясо, какое обычно бывало в таких местах — дешёвое, простое, без выдумок. Из кухни как раз потянуло запахом жареной курицы — кто-то из постояльцев заказал завтрак посытнее. Пахло чесноком, соевым соусом и топлёным маслом. На фоне этого запаха слова о кролике звучали почти нелепо.

— Я хочу кролика, — повторил Синь Хуа твёрдо. Глаза его наконец прояснились, в них появилось обычное упрямство.

— Тогда придётся ловить самим. И я не уверен, что они здесь водятся. К тому же в ближайшие дни будет дождь. Звери все будут сидеть по норам.

Он знал, что говорит дело. Небо с утра было не по-летнему серым — не то чтобы тучи, но какая-то мутная, влажная дымка, которая всегда предвещает затяжной дождь. Ветер, который дул в открытое окно, пах сыростью и прелыми листьями. Хороший охотник в такую погоду даже не вышел бы из дома.

— Отлично! Через два дня едем на охоту.

— Вы хотите пойти на охоту? — Эшэ не поверил своим ушам.

Синь Хуа остановился, посмотрел на него с подозрением.

— Разве принцы не ездят на охоту? Или ты хотел пойти один, без неумехи?

— Я... Я ничего такого не имел в виду! — Эшэ опустил взгляд. Щёки чуть порозовели, но он надеялся, что в сером утреннем свете этого не видно.

Слова застряли в горле, потому что правда была именно такой. Да, он хотел пойти один. Без этого капризного, непредсказуемого принца, который неизвестно чего выкинет в лесу. Без этого взгляда, от которого у Эшэ начинали гореть уши.

— Хорошо, — кивнул Синь Хуа. — Тогда приготовь мне сегодня что-нибудь на свой вкус. И спроси у местных, где водятся кролики. А я пойду ещё немного посплю.

Он поднялся, потянулся, спина его хрустнула. И он побрёл к лестнице. Шёл он медленно, неся своё тело как неудобный свёрток. Ноги путались в подоле ханьфу, он пару раз споткнулся на ровном месте, но удержал равновесие, даже не взмахнув рукой.

На полпути обернулся, причитая негромко, но с чувством:

— Этот матрас хуже камня. Вся спина чешется и затекает. Надо сказать хозяину, пусть меняет.

Последнее, что видел Эшэ Лин, был край его рукава, мелькнувший в темноте лестничного пролёта. И прядь волос, выбившаяся из узла. Потом лестница скрипнула два раза, и стало тихо.

Эшэ Лин остался сидеть. Моргнул раз. Два. На столе осталась вмятина от локтя Синь Хуа. Она была чуть заметная, но он видел её. И почему-то не мог отвести взгляд.

— Кролика, — повторил он тихо, пробуя слово на вкус. — Захотел же...

Потом потёр лицо ладонями, провёл по волосам, схватился за голову и тихо, очень тихо выдохнул в столешницу:

— Я точно умер.

— Ты всё ещё живой, — раздалось прямо над ухом.

Эшэ Лин тут же поднял голову.

Гуай Шао стоял за его спиной, жуя что-то красное — то ли ягоду, то ли кусок засахаренного имбиря. Гуан Фэн молчаливо маячил у стены.

— Если хочешь проверить, — добавил Гуай Шао с улыбкой, — могу ударить. Хэ-хэ.

— Пошёл прочь! — Эшэ вскинулся, и над его головой будто сгустилась туча. — Он сведёт меня с ума. Совсем сведёт.

Он снова уронил лицо на стол. Пробормотал что-то неразборчивое — кажется, «зачем» и «почему».

Гуай Шао прожевал, облизал пальцы, спросил лениво:

— Ты хочешь, чтобы он на тебя смотрел как на пустое место?

— Если бы он смотрел с холодом, я бы хоть понимал, что делать, — донеслось из-под стола. — А сейчас я не понимаю вообще ничего.

— Наш принц непостоянный, как ветер, — философски заметил Гуай Шао. — Кстати, где завтрак?

Второй принц медленно поднял голову. Взгляд у него был такой, что Гуай Шао сделал полшага назад.

— Гуай Шао, — очень тихо сказал Эшэ Лин, — я сейчас надену эту сковороду тебе на голову. И она там застрянет.

— Понял, понял! — Гуай Шао поднял руки в притворном испуге. — Гуан-сюн, уходим. Нам здесь ничего не обломится.

Они вышли во двор, оставив Эшэ одного.

Синь Хуа поднимался по лестнице медленно, почти лениво переставляя ноги. Ступени скрипели под его весом. Перила были отполированы до гладкости чужих ладоней. И под пальцами чувствовалась прохлада, которую не могло прогреть даже утреннее солнце, уже начавшее золотить пыльные щели между досками.

Второй этаж постоялого двора пах иначе, чем внизу. Здесь не было запаха еды и сырости. Здесь пахло старым деревом, сухими травами и ещё чем-то сладковатым. Возможно, карамельными яблоками.

Коридор был узким, с низким потолком. И мутный свет сюда проникал только из маленьких окон в торцах. Двери комнат тянулись по обе стороны, тесно прижавшись друг к другу. На некоторых висели медные таблички с номерами, на других просто тряпичные занавески. Где-то за одной из дверей громко храпели. Где-то тихо переговаривались молодая госпожа со своей прислугой.

Синь Хуа уже почти дошёл до своей комнаты, когда заметил приоткрытую дверь.

Она была открыта всего на ширину ладони. Но из этой щели падал не серый уличный свет, а тёплый, маслянистый, от свечи или масляной лампы. Кто-то забыл погасить светильник с вечера, а может, и вовсе не ложился.

Он почти прошёл мимо. Нога уже сделала шаг, тело развернулось в сторону своей комнаты. Но что-то заставило его замереть. Какой-то звук или движение.

Синь Хуа бросил взгляд в щель и застыл.

Внутри, на широкой кровати с грязно-белым пологом, находились двое мужчин. Один лежал на спине, другой сверху, опираясь на локти. Тот, что сверху, склонился к шее другого, что-то шепча. Синь Хуа не слышал слов, только глухой шёпот. Тот, что снизу, запрокинул голову, открывая горло. Руки его легко, привычно, будто делали это сотни раз, скользнули по чужой спине.

Потом они поцеловались. Не так, как целуются на потеху толпе, а долго, глубоко, с закрытыми глазами. Один положил ладонь на затылок другому, пальцы запутались в волосах.

Синь Хуа стоял и смотрел.

Одна секунда. Две. Три.

Он не мог понять, почему не может пойти дальше. Почему ноги приросли к полу. Почему в груди вдруг стало тесно, а в горле пересохло. Он не должен был смотреть. Он не имел права.

Но он смотрел.

А потом в какой-то момент свет упал иначе. Или мужчина наверху чуть повернул голову. И Синь Хуа почудилось, что это Эшэ. У мужчины были те же плечи, тот же изгиб шеи, та же острая и жёсткая линия челюсти.

Сердце пропустило удар.

Он резко, почти болезненно мотнул головой и отшатнулся от двери. Потом быстро, почти бегом пошёл дальше. Дверь своей комнаты Принц открыл с такой силой, что створка глухо стукнула о стену. Потом захлопнул за собой. И только тогда выдохнул.

В комнате было тихо. Солнце уже добралось до квадратного, затянутого рисовой бумагой окна, с трещиной в нижнем углу. Свет падал на пол бледно-жёлтыми пятнами. Простыни на кровати были смяты. Он уходил утром не поправив её. Подушка лежала на боку, примятая и развёрнутая.

Синь Хуа сел на край кровати. Опустил руки на колени. И долго сидел так, глядя на выцветшую картину с горным пейзажем на стене, где тушь уже расплылась от сырости, а красная печать владельца превратилась в грязное пятно.

Потом он поднял руки и взялся за виски. Пальцы были холодными. Или это лоб стал горячим? Он не знал. Он надавил, массируя круговыми движениями, пытаясь унять тупую пульсацию, которая вдруг возникла за глазами.

И тогда голову прошибло воспоминанием.

Те же руки, которые он только что видел в чужой комнате. Только тогда они не ласкали. Они сжимали. Держали. Душили.

Эшэ Лин нависал над ним, прижимая всем телом к кровати. Хруст собственной спины о холодный пол. И чувство, как что-то внутри ломается. Что-то, что он считал собой.

Он тогда поклялся. Поклялся, что этот человек заплатит. Что он возненавидит его так сильно, что этой ненависти хватит на десять жизней.

Синь Хуа опустил руки с висков и посмотрел на свои пальцы.

Они не дрожали.

Он подумал об Эшэ Лин, который сейчас сидит внизу, в общем зале. Об Эшэ Лине, который смотрел на него заспанного, застыдился и отвернулся к окну. Об Эшэ Лине, который резал лук толстыми кольцами и пересолил свинину, но всё равно принёс ему эту миску.

Он подумал о том, что сейчас не чувствует той прежней ненависти.

Не то чтобы она исчезла. Это не так. Она была глубоко, где-то на дне, как старый нож, затянутый тиной. Но она уже не острая, не режущая. Она просто есть. Как шрам, который уже не болит, но никогда не зарастёт до конца.

Синь Хуа провёл пальцами по своим запястьям. Кости там были тонкими, кожа бледной, почти прозрачной, с голубыми прожилками вен. На левом запястье, чуть выше костяшки, он всё ещё ощущал слабый след. Там, где пальцы Эшэ сжимали слишком сильно, оставляя синяки.

— Почему? — спросил он тихо.

Почему он не ненавидит? Почему смотрел на того мужчину в чужой комнате и думал не о боли, а о том, как Эшэ наклонился к нему сегодня утром, почти коснувшись плечом его плеча? Почему голос не дрожит, когда он говорит с ним? Почему он попросил кролика — просто чтобы быть рядом?

Он не знал ответа.

За стеной кто-то задвигал табуретом. Внизу, в зале, послышался звон посуды.

Синь Хуа лёг на кровать. Прямо в ханьфу, в ботинках, не разуваясь. Спина коснулась жёсткого матраса, и он почувствовал, как позвоночник недовольно хрустнул.

«Надо сказать хозяину, пусть меняет.»

Подумал он. И тут же горько, одними губами усмехнулся сам себе.

Он закрыл глаза. Сквозь веки свет пробивался оранжевым. Солнце поднималось выше. Пыль всё так же танцевала в воздухе. Где-то далеко за окном залаяла собака. Синь Хуа попытался не думать ни о чём. Ни о том мужчине в чужой комнате. Ни об Эшэ. Ни о своих руках, которые больше не дрожат при воспоминании.

Но мысли приходили сами собой.

«Почему он смотрит так, как будто я ему не безразличен?»

«Почему мне не всё равно?»

Он перевернулся на бок, подтянул колени к животу.

— Глупо, — прошептал он в подушку. — Всё глупо.

Но глаза уже слипались. Сон подкрался незаметно, как всегда в такие минуты, когда думать слишком больно.

И прежде чем провалиться в темноту, Синь Хуа подумал:

«А что будет, если я прощу?»

Мысль была такой чужой, такой неправильной и неприятной, что он отогнал её и лёг спать.

Три украденных тёплых дня стоят половины жизни в холоде.(偷来的三日暖抵过半生寒。）

Через несколько часов небо посерело, будто кто-то развёл в воде тушь. И сделал это не спеша, круговыми движениями, пока вся синева не утонула в мутной взвеси. Потом ветер принёс запах мокрой земли и прелых листьев. Тот самый, который всегда щиплет в носу и заставляет стариков потирать суставы. А затем упали первые капли. Они оставляли на пыльной мостовой тёмные, быстро расползающиеся пятна.

И в конце концов дождь пошёл всерьёз.

Он лил не переставая трое суток. Не как летний ливень, что за полчаса вымочит до нитки и так же внезапно закончится, а как ровный, бесконечный, обманчиво тихий осенний дождь. Вода стекала по черепичным крышам мутными струйками. Собиралась в лужи на мостовой. Просачивалась сквозь щели в ставнях и заставляла деревянные полы в общем зале вздуваться и скрипеть под ногами. С утра до вечера было серо.

Хозяин постоялого двора ходил мрачнее тучи, то и дело выходя на крыльцо смотреть на небо, будто от его взгляда зависело, когда всё это кончится. Потом возвращался, вытирал мокрое лицо подолом фартука и приказывал дочере подать ещё углей в жаровни. В комнатах развесили мокрые полотенца и ханьфу, которые никто не успел убрать с верёвок. И теперь постояльцы ходили между ними, отводя лица в стороны, чтобы не зацепить случайно чужую одежду.

Гуан Фэн и Гуай Шао не вылезали из общего зала. Они сидели у единственного окна, которое ещё можно было открыть без риска затопить всё вокруг, и пили чай. Гуан Фэн пил молча, глядя на дождь. Его лицо было спокойным, как поверхность пруда, в который уже третьи сутки не падал ни один лист. Гуай Шао пил с шумом, прихлёбывая, обжигаясь, тут же закусывая засахаренными сливами, и без конца жаловался:

— Третий день. Третий день, Гуан-сюн! Моя одежда уже плесенью пахнет. Я не шучу, я нюхал. Я похож на старый гриб, который забыли в погребе.

— Ты всегда был похож на гриб, — невозмутимо отвечал Гуан Фэн, не отрывая взгляда от окна.

— На какой? — Гуай Шао на секунду забыл про обиду.

— На мухомор. Яркий, но бесполезный.

Гуай Шао замер, переваривая услышанное. Потом его глаза округлились, и он швырнул в Гуан Фэна сливовой косточкой. Та попала в плечо, отскочила и укатилась под стол.

— Ты стал злым, Гуан-сюн. Раньше ты был просто молчаливым, а теперь ещё и злым. Дождь на тебя плохо влияет.

— Дождь на меня не влияет, — Гуан Фэн поймал вторую косточку на лету и положил рядом с чашкой. — Это ты на меня влияешь. Как та самая плесень.

Синь Хуа сидел в углу, у самой стены, где было меньше всего сквозняков. Он поджал под себя ноги. Накрылся старым одеялом, которое выпросил у хозяина, и смотрел на огонь в жаровне. Угли горели ровно, иногда потрескивая, когда внутрь падала капля воды с чьей-то мокрой одежды. Он не участвовал в разговоре. Он вообще мало говорил последние дни. Слушал, как дождь барабанит по крыше. Смотрел, как пар поднимается от мокрых досок на полу. И думал о том, что, наверное, так и выглядят границы между сном и явью.

Эшэ Лина не было в зале.

Он ушёл ещё утром. Сказал, что хочет проверить, не подтопило ли конюшню, и пропал. Сначала Синь Хуа не обратил на это внимания. Мало ли, задержался, помог хозяину, укрыл лошадей попонами. Потом прошёл час. Потом второй. Гуай Шао предложил сходить поискать, но Гуан Фэн остановил его одним движением брови.

И только когда солнце, которое всё равно никто не видел из-за туч, перевалило за полдень, Синь Хуа почувствовал беспокойство. Оно пришло не сразу. Сначала было просто лёгкое шевеление где-то под ложечкой, потом тупая тянущая боль, похожая на ту, что бывает, когда ждёшь письма и знаешь, что оно уже не придёт.

Он откинул одеяло и встал. Ноги затекли. Он прошёлся по залу, делая вид, что просто разминается. Подошёл к окну, за которым дождь затянул мир мутной кисеёй. Ничего не было видно дальше, чем на десять шагов.

— Я выйду, — сказал он негромко, ни к кому конкретно не обращаясь.

Гуан Фэн поднял голову, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на беспокойство, но он не стал возражать. Только кивнул в сторону вешалки, где висел плащ.

— Наденьте. На улице сильный дождь.

Синь Хуа накинул плащ и вышел на крыльцо.

Дождь ударил в лицо. Это было не больно, а скорее освежающе, как удар мокрой тряпкой после долгой духоты. Синь Хуа прищурился, поднял воротник и шагнул под воду. Через три шага его волосы уже промокли насквозь и прилипли к щекам тяжёлыми прядями. Плащ держал тепло, но ноги в тканевых сапогах мгновенно намокли, и холод пополз вверх, обжигая лодыжки.

Он обошёл дом. Конюшня была открыта, внутри пахло сеном, лошадьми и навозом. Лошади стояли смирно, жевали овёс и поглядывали на дождь со спокойствием. Эшэ там не было.

Синь Хуа пошёл дальше. Туда, где за постоялым двором начинался пустырь, поросший полынью и чертополохом. Второй Принц действительно оказался там.

Эшэ Лин стоял, задрав голову к небу. Дождь лил прямо на его лицо. Но он просто стоял с закрытыми глазами, не укрываясь и не щурясь. Вода стекала по его щекам, по шее, по открытым ключицам, скрываясь за воротом ханьфу, который промок насквозь и облепил тело, как вторая кожа.

Его волосы, обычно собранные в строгий узел, сейчас распустились и падали на плечи мокрыми пшеничными прядями. Сейчас они были не золотыми. В сером свете дождя они казались цветом спелой пшеницы перед самой жатвой, когда колосья уже налились, но ещё не утратили мягкости. Тяжёлые, мокрые, они обвивали его лицо. И некоторые пряди прилипли к вискам, подчёркивая острые скулы и тонкую линию челюсти.

Он не выглядел несчастным. Он не выглядел мокрым или замерзшим. Он выглядел так, будто дождь был единственным местом, где он мог быть собой, без масок, без обязанностей, без взглядов, которые за ним следили. Его лицо, обычно жёсткое, с острыми чертами, сейчас казалось удивительно мягким. Губы были чуть приоткрыты. Ресницы слиплись от воды. А зелёные глаза были плотно сомкнуты. И в этом спокойном, доверчивом выражении было что-то, отчего сердце Синь Хуа сделало лишний удар.

Он смотрел на то, как вода собирается в ямочке над ключицей и скатывается вниз по груди. Как промокшая ткань ханьфу обтягивает плечи — широкие, но не грубые, с той особенной мужской статью, которая не нуждается в украшениях. Как руки, обычно сжатые в кулаки или сжимающие саблю, сейчас просто висят вдоль тела, расслабленные, почти безвольные. Второй Принц был красив. Не той броской, кричащей красотой, от которой захватывает дух и хочется обернуться на улице. А спокойной, глубокой, как вода в заводи. В ней не было ничего лишнего: ни позы, ни желания понравиться. Это был просто человек, стоящий под дождём.

Синь Хуа не мог отвести взгляд.

Капля скатилась по ресницам Эшэ, повисла на кончике, дрогнула и упала. И в этот момент он открыл глаза.

Они были очень яркие, почти неестественно яркие в этом сером мире. Как молодые листья бамбука после дождя. Как нефрит, который только что вынули из воды. Они смотрели прямо на Синь Хуа.

Синь Хуа вздрогнул от того, что его застали врасплох. Он почувствовал, как кровь приливает к щекам. И тут же разозлился на себя за эту слабость.

— Ты простудишься, — сказал Принц. Голос прозвучал хрипло, то ли от того, что долго молчал, то ли от того, что в горле застрял ком.

Юноша не ответил сразу. Он опустил голову, откинул мокрую прядь с лица. На его губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. Не насмешливая, не колкая, а какая-то очень личная, будто он улыбался вовсе не Синь Хуа.

— Я люблю дождь, — сказал он тихо. Ветер унёс часть слов, но Синь Хуа услышал. — Он смывает всё лишнее.

— Ты промок до нитки.

— Это просто вода.

Эшэ провёл рукой по волосам, отбрасывая их назад, и его лицо открылось полностью. Острые скулы, тонкий нос, губы, которые от холода стали чуть бледнее обычного. И эти зелёные глаза, которые сейчас, под дождём, казались ещё ярче и глубже вблизи.

— Иди в дом, — сказал Синь Хуа, чувствуя, как его голос становится твёрже, чем ему хотелось бы. — Я не собираюсь лечить тебя, если ты заболеешь.

Эшэ Лин склонил голову набок, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на насмешку.

— Вы заботитесь обо мне, Ваше Высочество?

— Я забочусь о том, чтобы не таскать тебя на себе, если ты свалишься. Иди. Переоденься.

Эшэ ничего не сказал. Он просто пошёл к дому. Синь Хуа пошёл следом, держась на несколько шагов позади. Он смотрел на его мокрую спину, на то, как вода стекает с кончиков волос на промокший ворот, и думал о том, что никогда раньше не видел Эшэ таким.

На крыльце юноша обернулся. Дождь бил по козырьку, разбрызгиваясь в стороны, и несколько капель попали Синь Хуа в лицо. Он не стёр их.

— Я быстро, — сказал Эшэ Лин, и его голос вдруг стал мягче, почти тёплым.

Он исчез в дверях, оставив Синь Хуа стоять под навесом с мокрыми волосами и странным чувством в груди, которое он никак не мог назвать.

Внутри было тепло. Жаровни разгорелись, и воздух пах углём и сушёными травами. Кажется, хозяин варил суп даньхуа. Гуан Фэн и Гуай Шао сидели на своих местах. Гуай Шао держал перед собой книгу и тыкал пальцем в разворот с таким видом, будто лично оскорблён каждым иероглифом.

— Гуан-сюн, я требую справедливости! — восклицал он, потрясая книгой. — Посмотри на этого «Странствующего Фэна»! У него даже имя какое-то ненастоящее. И чем он лучше меня? Чем? У него, между прочим, родинка над губой! Как у торговки рыбой с рынка!

— Родинки считаются признаком красоты, — заметил Гуан Фэн, помешивая угли в жаровне длинной палкой. — В некоторых местах.

— В каких местах? В деревне слепых?

— Гуай Шао, — Гуан Фэн поднял на него спокойный, немного усталый взгляд. — Ты уже третий час жалуешься на эту книгу. Если она тебе так не нравится, зачем ты её купил?

— Как зачем? — Гуай Шао возмущённо округлил глаза. — Чтобы знать врага в лицо! Чтобы изучить их слабые места! Вот, смотри, у этого «Нефритового Линя» кривые зубы. Это видно даже на рисунке! А этот «Тигр с южных гор» — у него вообще шея короткая, как у быка. Куда такой в красавцы?

Синь Хуа опустился на своё место в углу, всё ещё мокрый, но уже не обращая на это внимания. Он стянул сапоги, поставил их сушиться к жаровне и натянул одеяло до подбородка. Глаза его смотрели на Гуай Шао, но мысли были далеко.

В комнату зашёл Эшэ Лин.

Он переоделся в сухое ханьфу. Он был серого цвета с простой вышивкой, чтобы не выделяться. Волосы он кое-как отжал, но они всё равно оставались влажными. И несколько прядей выбились у висков, завиваясь в мелкие колечки от тепла. Лицо его раскраснелось, то ли от холода, то ли от того, что растёр его грубым полотенцем. Он выглядел живым. Не таким, каким был обычно, а просто расслабленным. И от этого Синь Хуа снова стало трудно дышать.

Эшэ сел к жаровне, протянул руки к огню и спросил, ни к кому не обращаясь:

— О чём спорите?

— О справедливости! — тут же отозвался Гуай Шао, пододвигая к нему книгу. — Вот, посмотри. Сто красавцев Пустоши. И где среди них я?

Эшэ взял книгу, пролистал несколько страниц с видом знатока, который оценивает антиквариат. Потом поднял глаза на Гуай Шао. И в его взгляде зажглась та самая озорная искра, которая появлялась только тогда, когда он был в хорошем настроении и вокруг не было никого, перед кем нужно было играть роль.

— Это, — протянул он, закрывая книгу и откладывая её в сторону, — может быть, составители просто не захотели оскорблять остальных девяносто девять красавцев сравнением с тобой.

Гуай Шао замер. Рот его открылся, закрылся, открылся снова, как у выброшенной на берег рыбы.

— Что? — переспросил он. — Что ты сказал?

— Я сказал, — Эшэ улыбнулся, и эта улыбка сделала его острые черты почти тёплыми, — что, возможно, твоей красоте нужно отдельное издание. «Один красавец Пустоши». Тиражом в один экземпляр.

— Ты... ты издеваешься надо мной?

— Что ты, — Эшэ подбросил в жаровню уголёк, и огонь весело лизнул его. — Я просто предполагаю. Может быть, авторы боялись, что если включат тебя в список, остальные потеряют всякий смысл.

Гуан Фэн, который до этого молча пил чай, издал короткий звук. Это был не то кашель, не то смешок, тщательно замаскированный под прочистку горла.

Гуай Шао переводил взгляд с одного на другого. И его лицо медленно менялось от возмущения к пониманию, что над ним откровенно подшучивают.

— Вы, — сказал он трагическим шёпотом, — вы оба надо мной смеётесь. Я окружён. Я в тылу врага. Гуан-сюн, ты с ним заодно?

— Я просто пью чай, — невозмутимо ответил Гуан Фэн.

— Ты пьёшь чай с выражением лица, которое говорит «я знаю что-то, чего вы не знаете»! Я тебя сто лет знаю!

— Два с половиной года, если быть точным. И я ничего не знаю.

— Врёшь!

— Не спорь со старшими, — вставил Эшэ, и в его голосе зазвучали нотки того самого превосходства, которое он обычно прятал за маской верного слуги Наследного Принца. — Это невежливо.

— Ты старше меня всего на год! — возмутился Гуай Шао.

Гуай Шао схватился за сердце. Он изобразил глубокую смертельную рану, откинулся на спинку стула и закатил глаза.

— Я умираю. Меня убили словами, жестоко и безжалостно. И всё это в моём любимом алом ханьфу.

— Твоё ханьфу красно-белое, — заметил Гуан Фэн.

— Сегодня мне нравится этот цвет.

Синь Хуа смотрел на всё это со своего места. И впервые за долгое время его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. Он не смеялся. Но он смотрел на то, как Эшэ, обычно такой сдержанный и холодный, сейчас сидит у жаровни с расслабленными плечами и подшучивает над Гуай Шао, как старый друг. Как его те самые зелёные глаза, которые он видел под дождём, теперь искрятся живым, почти мальчишеским озорством. Как он жестикулирует, откидывая влажные пряди со лба. И капли воды с кончиков волос падают на горячие угли и шипят, превращаясь в пар.

Он был красивым. Синь Хуа уже знал это. Но сейчас, в этом тёплом, пахнущем углём и грибным супом зале, под монотонный шум дождя за окном, Эшэ был красивым по-особенному. Не той отстранённой, холодной красотой, которой он пугал врагов. А той, что живёт в мелочах. В том, как он наклоняет голову, когда слушает Гуай Шао. Как его пальцы крутят в воздухе воображаемую кисть. Как улыбка трогает уголки губ, делая их мягче.

Синь Хуа смотрел на влажные пряди у его висков, которые никак не хотели сохнуть, и думал:

«Как он может быть таким разным? Под дождём — как дух гор, неприкасаемый и далёкий. У огня — как простой человек, который смеётся над глупыми книгами и дразнит друга».

— А вот здесь, — Гуай Шао снова раскрыл книгу и ткнул в какой-то портрет, — этот тип вообще похож на жабу. Посмотри, Гуан-сюн, правда же похож?

— Не вижу сходства, — ответил Гуан Фэн, даже не глядя.

— Ты не смотришь!

— Я и так знаю, что ты преувеличиваешь.

— Эшэ, скажи ему! — Гуай Шао повернулся ко Второму Принцу с мольбой во взгляде. — Ты же видел жабу на рынке в прошлом городе? Ту, которую торговка продавала как лекарство от всех болезней?

— Видел, — кивнул тот, принимая книгу и внимательно разглядывая портрет. — Но эта жаба была симпатичнее. У неё глаза были выразительнее.

Гуай Шао издал звук, похожий на сдавленный крик феникса, и сполз под стол.

— Я больше не могу. Я ухожу в монахи. Буду жить в горах, питаться росой и облаками. И ни одна книга не посмеет меня оскорбить.

— Возьми меня с собой, — сказал Гуан Фэн, и в его голосе впервые за день прозвучала нотка усталого веселья. — Я устал от тебя, но без тебя будет слишком тихо.

— Это был комплимент?

— Гхм.

Эшэ тихо, почти беззвучно рассмеялся, но Синь Хуа услышал. Он смотрел на то, как Эшэ откинул голову назад, обнажая шею. И капли воды с мокрых волос скатились по вороту ханьфу, оставляя тёмные дорожки на ткани. Как его длинные, чуть влажные ресницы опустились на мгновение. А потом снова поднялись, открывая зелёные глаза, в которых сейчас не было ни холода, ни расчёта, ни даже той настороженности, с которой он обычно смотрел на мир.

Синь Хуа опустил взгляд. Он смотрел на свои руки, лежащие поверх одеяла. Потом перевёл взгляд на угли в жаровне, которые догорали, покрываясь тонким слоем пепла. И подумал, что он смотрел на него под дождём и ничего не чувствовал. Просто видел красоту. А сейчас смотрит на него у огня и почему-то не может выбросить из головы, как вода текла по его ключицам.

— Ваше Высочество, — голос Гуан Фэна вывел его из задумчивости. — Вы не переоденетесь? Вы всё ещё мокрые.

Синь Хуа моргнул. Посмотрел на свой рукав. Тëмные пятна расползлись по ткани. И ткань прилипла к руке неприятной холодной тяжестью. Он не заметил, как замёрз. Не заметил, что дрожит.

— Потом, — сказал он, кутаясь в одеяло сильнее. — Сначала согреюсь.

— Вы простудитесь, — настаивал Гуан Фэн, но в его голосе не было настойчивости — скорее привычная забота.

— Пусть, — ответил Синь Хуа. — Дождь всё равно не кончится до завтра.

Эшэ поднял на него быстрый, внимательный взгляд. Такой, который видит больше, чем говорят вслух. Синь Хуа почувствовал этот взгляд кожей, хотя сидел к нему вполоборота. Он не обернулся. Не захотел проверять, что именно увидел тот в его лице.

— Я принесу вам горячего чая, — сказал Второй Принц поднимаясь. — И попрошу хозяина разогреть суп.

— Не нужно, — ответил Синь Хуа слишком быстро, и сам удивился своей поспешности.

Эшэ остановился, посмотрел на него с лёгким недоумением:

— Это не трудно.

Он ушёл на кухню, оставив за собой лёгкий запах дождя и влажной шерсти. Плащ, видимо, не успел высохнуть, и запах впитался в сухое ханьфу. Синь Хуа проводил его взглядом. Смотрел на то, как влажные волосы касаются плеч, как двигаются лопатки под тканью, как вода с кончиков прядей падает на пол и оставляет тёмные точки на досках.

«Он просто пошёл за чаем, — сказал себе Синь Хуа. — Ничего особенного».

Но что-то в этом простом движении задело его внутри.

Гуай Шао вылез из-под стола, отряхивая колени, и посмотрел на дверь, за которой исчез Эшэ Лин. Потом перевёл взгляд на Синь Хуа.

— У него красивый цвет волос, правда? — спросил Гуай Шао как бы невзначай, хотя на самом деле, чтобы позлить Гуан Фэна. — Такой редко встретишь.

Синь Хуа не ответил. Только натянул одеяло выше, почти до самого носа, и уставился на огонь.

— Гуай Шао, — тихо сказал Гуан Фэн.

Гуай Шао пожал плечами, открывая книгу на середине.

— Просто говорю. У нас тут дождь, делать нечего, вот и разговариваем.

Они замолчали. В тишине было слышно, как потрескивают угли, как за окном шуршит вода, как где-то на кухне звякнула посуда. Эшэ, наверное, нашёл чайник. Синь Хуа закрыл глаза и попытался не думать.

«Просто красивый вид.»

Повторил он про себя, и сам не поверил.

Эшэ вернулся через несколько минут с чайником в одной руке и подносом с чашками в другой. Он поставил всё на низкий столик, разлил чай. Пар поднялся вверх. И в воздухе запахло жасмином и чем-то горьковатым, похожим на корень солодки.

— Пейте, — сказал он, подавая чашку Синь Хуа. Их пальцы почти коснулись, но Синь Хуа взял чашку так, чтобы этого не случилось.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Эшэ кивнул и сел на своё место, поджав под себя ноги. Его волосы начали подсыхать, и теперь они не висели тяжёлыми прядями, а слегка пушились у висков, мягко обрамляя лицо. Синь Хуа пил чай маленькими глотками и смотрел на эти влажные локоны. На то, как одна прядь выбилась из хвоста и упала на лоб. Как Эшэ убрал её за ухо. И капля с кончика волоса упала на ворот, оставив тёмное пятно. И в этом не было ничего особенного. Просто человек, который не вытер волосы как следует. Но почему-то этот маленький жест запомнился ярче, чем весь разговор.

Гуай Шао снова раскрыл книгу и принялся перечитывать описания красавцев, комментируя каждое с таким видом, будто лично знаком с каждым из них и имеет право выносить вердикт.

— Вот этот, «Лунный Чжоу», — он пишет стихи. Стихи! С каких пор поэзия считается признаком красоты? У меня, между прочим, тоже есть стихи. Я сочинил одну строфу, когда мы ехали через перевал. Правда, я забыл её, но она была очень хорошей!

— Если ты забыл её, откуда ты знаешь, что она была хорошей? — спросил Эшэ, грея руки о чашку.

— Чувствую, — гордо ответил Гуай Шао.

— У тебя нюх на жареные лепёшки, — заметил Гуан Фэн.

— Это тоже! Не каждый может найти лучшую лепёшку в незнакомом городе за пять минут.

— Это называется «спросить у первого встречного», — устало сказал Эшэ.

— А ты попробуй! Ты попробуй спросить у первого встречного, где лучшие лепёшки, и не ошибиться! Это талант! Чутьё! Дар небес!

Синь Хуа смотрел на то, как Эшэ качает головой, пряча улыбку в чашке. Как его плечи чуть трясутся от беззвучного смеха. Как он переглядывается с Гуан Фэном и снова опускает глаза. Как его пальцы обхватывают чашку, и костяшки чуть белеют от тепла.

Он был красивым. Синь Хуа знал это. Но сейчас, в этом тёплом, пахнущем чаем и сыростью зале, под монотонный шум дождя, Эшэ был красивым по-особенному. Не той холодной красотой, которой он пугал врагов. Не той отстранённой, за которой он прятал свои мысли. А той, что живёт в простых вещах. В том, как он слушает, как он смеётся, как он наливает чай и не смотрит на того, для кого наливает, потому что боится встретить ответный взгляд.

Синь Хуа допил чай, поставил чашку на стол и снова натянул одеяло до подбородка. За окном дождь не утихал. Где-то вдалеке раздавались звуки грома. И в этом звуке, в этом запахе, в этом тепле, идущем от жаровни, было что-то уютное, почти домашнее. То, чего у Синь Хуа никогда не было.

— Ваше Высочество, — сказал вдруг Эшэ Лин, не поворачивая головы, — вы смотрите.

— Смотрю, — согласился Синь Хуа, даже не пытаясь отрицать.

— На что?

Синь Хуа помолчал. Потом ответил так тихо, что услышал только Эшэ:

— На дождь.

Эшэ ничего не сказал. Только его пальцы чуть крепче сжали чашку. А Синь Хуа отвернулся к окну.

«Дурак, — сказал себе Синь Хуа. — Ты принц. А он — твоя тень. Не смей думать о нём как о чём-то большем».

Но мысли не слушались. Они текли, как вода по крыше. И в этой воде, как отражение, плыло лицо Эшэ Лина с мокрыми пшеничными волосами и зелёными глазами, которые смотрели в небо, не боясь промокнуть.

Кролик не пойман, но сердце в силках. (捕兔未成心网已自缚。）

Дождь кончился на пятый день, так же внезапно, как и начался. Просто однажды утром Синь Хуа открыл глаза и понял, что за окном не серо, а светло. Солнце ещё не поднялось, но край неба над восточными горами уже порозовел, обещая ясный, сухой день. Лужи на мостовой стояли неподвижные и гладкие. И в каждой отражался клочок рассветного неба. С черепичных крыш ещё срывались редкие капли. Они падали вниз с мягким, хрустальным звоном.

Воздух был чист и свеж. Пахло мокрой землёй, прелыми листьями и цветами, которые дождь держал взаперти все эти дни. Деревья во дворе стояли тёмные, промытые, с блестящей листвой. Ветки их ещё гнулись под тяжестью не упавшей воды.

Эшэ Лин поднялся затемно. Он не спал почти всю ночь. Ворочался с боку на бок. Прислушивался к тому, как за стеной тихо дышит Синь Хуа. И думал о предстоящей охоте. Не потому, что боялся, а потому, что внутри нарастало то особенное, щемящее чувство, которое всегда бывает перед важным делом.

Он оделся в дорожное. Это было тёмно-серое ханьфу из плотной, грубоватой ткани, которая не цепляется за ветки и не промокает от росы. Поверх накинул плащ. Волосы стянул высоко, в тугой узел, чтобы не мешали, и перевязал кожаным шнурком. На поясе закрепил два коротких клинка. За спиной висела туго скрученная сеть из толстых нитей.

Он стоял посреди своей комнаты, разложив снаряжение на кровати. И перебирал каждую вещь, проверяя, всё ли на месте. Пальцы двигались быстро, привычно, с той скупой экономией движений, которая отличает человека, привыкшего полагаться только на себя. Ремни были затянуты, пряжки — застёгнуты, а ножи — наточены.

И в этот момент он услышал шаги.

Они были практически не слышны. Но Эшэ умел слышать то, чего не слышали другие. Он замер на мгновение, узнав походку. И только потом обернулся.

Синь Хуа стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он был один, в одном нижнем ханьфу. Оно было тонким, почти прозрачным в предрассветном свете. Ворот был распахнут и открывал ключицы. Его распущенные волосы падали на плечи чёрными, ещё влажными после сна прядями. Глаза сейчас смотрели спокойно, с ленивым любопытством.

— Что ты делаешь?

Эшэ опустил взгляд на свои руки, на разложенное снаряжение. И почувствовал, как к лицу приливает кровь. Он не знал, почему. Может быть, потому, что Принц застал его врасплох. Может быть, потому, что в этом полумраке, в этом не защищённом ничем стоянии было что-то непозволительно личное. Или потому, что ворот у Синь Хуа был распахнут слишком широко, а взгляд — слишком пристальным.

— Собираю всё нужное для поимки кроликов, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Здесь сети и несколько клинков. Хозяин постоялого двора дал мне свисток для заманивания их в ловушку.

— Куда пойдём? — спросил Синь Хуа.

— Здесь не так далеко, — ответил Эшэ, подходя к окну и указывая рукой на восток, где за гребнями крыш виднелась тёмная полоса леса. — Пройти лес. И будет поле. Хозяин сказал, что часто их видят именно там. Земля там мягкая, с норами, и трава низкая. Кролики любят такие места. Можно подойти почти вплотную, если ветер не выдаст.

Он говорил деловито, перечисляя приметы и особенности местности, но краем глаза видел, как Синь Хуа слушает. И самое удивительное, что не столько слова, сколько его голос. Принц смотрел, как он наклонил голову набок, как прядь волос упала на щёку, закрывая половину лица. Как его губы чуть приоткрылись. То ли от внимания, то ли от того, что он хотел что-то сказать, но передумал.

— Вы готовы? — спросил Эшэ Лин, отрывая взгляд от окна и снова встречаясь с глазами Принца.

— Да, — ответил Синь Хуа.

— Я предупрежу Гуан Фэна, что мы уходим, — сказал он, делая шаг к двери, но Синь Хуа не посторонился.

Он стоял в дверном проёме, и Эшэ пришлось почти коснуться его плечом, чтобы выйти. От Принца пахло чем-то сладковатым. Возможно это были травы, которыми была набита его подушка. Этот запах ударил в голову. И Эшэ на мгновение задержал дыхание.

— Хорошо, — сказал Синь Хуа, и это слово коснулось затылка Эшэ своим тёплым, чуть влажным дыханием.

Эшэ Лин вышел в коридор, не оборачиваясь. Но спиной чувствовал взгляд. Он шёл к комнате Гуан Фэна и думал о том, что лес, о котором говорил хозяин, был полон бродячих духов. Не опасных, если знать, как с ними обходиться, но коварных. Они могли напустить туман, сбить с пути, заставить человека кружить на одном месте до изнеможения. Могли подменить голоса, заманить в болото, украсть тень. И тогда человек оставался без неё до следующего полнолуния.

Эшэ Лин знал всё это. И всё равно собирался идти. Потому что Синь Хуа захотел кролика. Потому что Синь Хуа смотрел на него этим утром так, будто он был не тенью, не слугой, а кем-то, ради кого можно встать и пойти.

«Дурак, — сказал он себе, останавливаясь перед дверью Гуан Фэна. — Ты идёшь на охоту. Просто на охоту. Не придумывай лишнего».

Но в груди уже разгорался тихий, упрямый огонь который не гас даже под дождём. И Второй Принц знал, что затушить его не сможет никто.

Он постучал в дверь. Это были три коротких удара. Условный сигнал, которым они пользовались с Гуан Фэном ещё в те времена, когда оба были просто воинами, а не тенью принца и не телохранителем наследника. Дверь открылась почти сразу. Гуан Фэн не спал. Он сидел у окна, одетый, с саблей на коленях, и смотрел на розовеющее небо. Гуай Шао, свернувшись калачиком на кровати, издавал носом тихие, свистящие звуки, похожие на песню сверчка.

— Мы уходим, — тихо сказал Эшэ, не входя. — За кроликами. Синь Хуа идёт со мной.

Гуан Фэн поднял на него взгляд.

— Вернëтесь до полудня?

— Надеюсь, что раньше. Я не уверен, что там живут хоть какие-то кролики. А вот духов точно полно. Не хочу марать о них свои руки.

— Ты и Принц...

— Гуан Фэн, это было его желание, а не моё. Ты знаешь, что...

— Знаю. Если не вернетесь до полудня, пойдём искать.

После разговора с Гуан Фэном второй Принц пошёл к Синь Хуа. Утренний свет, ещё неяркий, молочный, пробивался сквозь узкие окна в торцах коридора. И ложился на его плечи бледными, почти прозрачными полосами. В этих полосах его пшеничные волосы казались ещё светлее. Они были цвета высохшей на солнце полыни.

Он спускался по ступеням и смотрел туда, где у выхода, прислонившись плечом к дверному косяку, стоял Синь Хуа.

Наследный Принц был одет по-дорожному. На нём был тёмно-синий ханьфу из грубой, но плотной ткани, перехваченный чёрным поясом. И чёрный плащ для защиты от утренней росы и колючих веток. Волосы его, обычно собранные в небрежный узел, сегодня были уложены аккуратно, стянуты кожаным шнурком. Нанем не было ни одной выбившейся пряди. Как будто он готовился не к охоте, а к аудиенции у императора. На поясе висел короткий охотничий нож в простых кожаных ножнах

Он смотрел не на Эшэ. Взгляд его был устремлён куда-то в сторону, на двор, где хозяин постоялого двора уже возился с телегой, выкатывая её из сарая. Лицо Принца было спокойным, почти безмятежным. На нём не было ни следа той утренней тяжести, которая обычно оседала под его глазами после бессонных ночей. Но в том, как он стоял, было что-то непривычное.

Эшэ чуть помедлил на последних ступенях.

Три ступени отделяли его от земли. Три доски, выщербленные, с прогнутыми серединами, на которых за ночь скопилась мелкая, едва заметная роса. Он замер на предпоследней, поставив ногу так, чтобы не скрипнуть. И задержал на Синь Хуа взгляд.

Он смотрел на линию шеи Принца, где под тонкой кожей билась жилка. На ворот ханьфу, который чуть оттопырился с одной стороны, открывая ключицу. На пальцы, сжимавшие поясной ремень

Через мгновение он взял себя в руки.

Это случилось так же внезапно, как и всегда. Плечи расправились, спина выпрямилась, лицо, только что открытое и почти уязвимое, затянулось привычной маской. Он сделал последний шаг. И ступень под его ногой жалобно скрипнула, выдавая его присутствие.

Он дошёл до Наследного Принца.

Расстояние между ними сократилось до трёх шагов. Этого пространства было достаточно, чтобы не нарушать приличий, но недостаточно, чтобы не чувствовать тепло чужого тела. Эшэ остановился, поправил ремень на плече. Мешок со снаряжением съехал, и пришлось перекинуть его поудобнее. И поднял глаза на Синь Хуа.

— Отправляемся? — спросил Эшэ Лин.

— Да, — ответил Синь Хуа.

Они вышли со двора.

Идти было действительно не так много. Всего около шести ли по старой, заросшей травой дороге, которая вилась между полей и редких перелесков. Утро было прохладным, но не холодным. Это был тот особенный, прозрачный воздух, который бывает только после долгих дождей, когда кажется, что можно разглядеть каждый лист на каждом дереве. Где-то вдалеке кричали фазаны. И их резкие, отрывистые голоса резали утреннюю тишину. По обочинам росли дикие хризантемы. Они были мелкие, бледно-жёлтые, с горьковатым, терпким запахом, который смешивался с ароматом размокшей после дождя земли.

Эшэ Лин шёл первым, чуть впереди, указывая дорогу. Его шаги были ровными и размеренными. Он не оборачивался. Не проверял, идёт ли Принц следом. Он просто знал, что тот идёт. Слышал шорох его шагов. Чувствовал его присутствие спиной, тем особым чутьём, которое вырабатывается у тех, кто долго находится рядом.

И практически всё это время Второй Принц шёл молча, смотря вперёд.

Его взгляд был устремлён туда, где дорога сворачивала к лесу. Он смотрел, но не видел. Мысли его были заняты другим.

Синь Хуа пристально наблюдал за ним.

Он шёл на полшага позади. Достаточно близко, чтобы видеть линию спины, напряжение в плечах, то, как сжимаются и разжимаются пальцы. Достаточно близко, чтобы заметить, как иногда ветер отбрасывает прядь пшеничных волос на его щеку. И он не убирает её. То ли не замечает, то ли ему нравится это лёгкое, щекотное прикосновение.

Синь Хуа смотрел и не мог понять, почему он не говорит ни слова.

Они прошли уже почти половину пути. Миновали поле, где крестьяне уже вышли на работу. Прошли мимо старого, полуразрушенного колодца, обросшего мхом и диким виноградом. Обогнули рощу молодых сосен, которые пахли смолой и нагретой за ночь корой. И всё это время Эшэ Лин молчал.

Не то чтобы это было необычно. Второй Принц всегда был немногословен. Особенно это было заметно по утрам. А так же когда рядом не было Гуай Шао, который мог бы разрядить обстановку своей болтовнёй. Но сегодня в этом молчании было что-то другое. Словно он боялся, что если откроет рот, то скажет что-то не то.

А потом до Синь Хуа дошло.

Он шёл и перебирал в голове все разговоры, которые у них были за последние месяцы. «Ваше Высочество, пора вставать». «Ваше Высочество, мы отправляемся». «Ваше Высочество, здесь опасно». «Ваше Высочество, нужно идти быстрее». Короткие фразы, деловые, ничего личного. Приказы, предупреждения, но ни одного вопроса о том, что у Принца внутри. Ни одного слова о том, что чувствует сам Эшэ Лин. Ни одной попытки заглянуть за маску, которую носил не только Синь Хуа, но и он сам.

Все их темы разговоров обычно сводились к каким-то совместным перемещениям, но не разговорам по душам.

Это открытие ударило Синь Хуа как внезапный порыв ветра. Он вдруг понял, что знает об Эшэ Лине не больше, чем о любом случайном путнике на дороге. Знает, как он держит саблю. Знает, как он спит. Знает, как он пьёт чай маленькими глотками, не обжигаясь, даже если чай только что сняли с огня. Но не знает главного. Не знает, о чём он думает, когда смотрит на луну. Не знает, чего боится. Не знает, что снится ему по ночам.

О чём вообще можно было говорить с этим человеком?

Кем вообще являлся этот золотоволосый демон?

Синь Хуа смотрел на спину Второго Принца. На то, как двигаются лопатки под тканью ханьфу. Как ремень от мешка перетягивает грудь, оставляя на ткани глубокую складку. Как иногда он поворачивает голову в сторону, прислушиваясь к лесным шорохам. И тогда открывается его профиль: высокий лоб, тонкая линия носа, губы, сжатые в тонкую полоску.

Многие месяцы он жил в ненависти.

Эта ненависть была его щитом и его оружием. Она согревала его холодными ночами, когда он лежал на жёсткой циновке и слушал, как за стеной дышит его враг. Она придавала сил, когда ноги отказывались идти, а руки держать оружие. Она была единственным, что осталось у него после того, как отняли всё. И он цеплялся за неё, потому что без неё он был бы просто тенью.

И совсем не думал, что кроется за этой маской.

Он смотрел на Эшэ Лина и видел только врага. Он не задавался вопросом, почему Эшэ каждый день встаёт затемно, чтобы проверить, всё ли в порядке у его лошади. Почему он всегда выбирает место для ночлега там, где есть отдельная комната для Принца, даже если самому приходится спать в общем зале на лавке. Почему он, рискуя жизнью, прикрывает его спину в бою, хотя мог бы просто убежать и сказать, что не успел.

Но после озера его представление о нём резко поменялось.

Там, в глубине, под холодной, зеркальной поверхностью, он увидел нечто такое, что перевернуло всё. Не воспоминания — нет, те были чужими, не его. Синь Хуа не мог объяснить, как это произошло. Может быть, вода просто смыла ту пелену, которая мешала ему видеть. А может быть, он сам наконец-то открыл глаза.

Но было ли это правдой?

Эта мысль преследовала его с того самого дня. Что, если озеро сыграло с ним злую шутку? Что, если всё, что он почувствовал, было красивой, обманчивой иллюзией, созданной для того, чтобы заманить его в ловушку? Что, если настоящий Эшэ Лин, который стоял над ним в ту ночь, сжимая руками его горло, и есть истинный. А всё остальное — маска, надетая для того, чтобы усыпить бдительность?

Или озеро просто играло с ним?

Синь Хуа шёл и смотрел на пшеничные волосы, которые колыхались в такт шагам, и думал. Думал о том, что, кроме того инцидента во владениях Герцога Не, Эшэ Лин не был к нему враждебен. Он перебирал в памяти каждый день, каждую ссору, каждое столкновение. И не мог найти ни одного случая, когда бы Второй Принц проявил жестокость без причины. Да, он был холоден. Да, он был немногословен. Да, он смотрел на Синь Хуа так, что тому хотелось провалиться сквозь землю. Но он никогда не унижал его. Никогда не бил. Никогда не отказывал в том, что было положено по статусу.

Наоборот, он проявлял неимоверную выдержку на всё, что бы Синь Хуа ни говорил и ни делал.

Синь Хуа вспомнил, как однажды, в приступе отчаяния и злости, он разбил чашку об стену. Это было прямо в лицо Эшэ, который вошёл в комнату без стука. Осколки разлетелись в стороны, один из них рассек щёку Второго Принца. И по бледной коже потекла тонкая струйка золотой крови. Синь Хуа тогда замер, ожидая удара. Или, по крайней мере, крика. Но Эшэ просто вытер кровь тыльной стороной ладони, посмотрел на неё, потом на Синь Хуа. И потом вышел, не сказав ни слова.

Он был спокоен там, где обычный демон бы либо попытался убить, либо защитить своё достоинство.

Синь Хуа знал демонов. Он знал, как они реагируют на оскорбления. Обидеть демона было всё равно что ткнуть палкой в осиное гнездо. Можно было не успеть даже отшатнуться. Но Эшэ Лин даже не попытался ему навредить ни разу.

Ни в тот день с чашкой. Ни когда Синь Хуа назвал его «цепным псом». Ни когда отказался есть, заставляя Эшэ уговаривать его, как капризного ребёнка. Ни когда сбежал посреди ночи, заставив обыскивать полгорода.

«Почему? »

Синь Хуа шёл и смотрел на спину Эшэ, на его плечи, на то, как иногда он поднимает руку, чтобы отогнать назойливую муху. И тогда край рукава приподнимается, открывая тонкое, с выступающей косточкой запястье.

Он подумал о том, что, возможно, всё это время он смотрел не туда. Возможно, ненависть была не щитом, а повязкой на глазах. Возможно, Эшэ Лин не был тем, кого он себе придумал. Возможно, за маской холодного, безразличного демона скрывался кто-то совсем другой. Тот, кто не умел говорить о чувствах, но умел молчать о них так, что это молчание было громче любых слов.

Он почти догнал Эшэ, поравнялся с ним. И они пошли рядом, иногда задевая друг друга локтями, когда дорога сужалась. Синь Хуа не смотрел на него. Он смотрел вперёд

Туда, где между стволами сосен уже виднелась опушка леса, за которой, по словам хозяина, начинались поля, кишащие кроликами.

И вдруг, сам не зная зачем, он сказал:

— Ты всегда так мало говоришь по утрам? Или только со мной?

Эшэ моргнул и медленно повернул голову. Их взгляды встретились на одно короткое, почти неуловимое мгновение. В зелёных глазах Второго Принца мелькнуло удивление. Но тут же погасло, спряталось за привычной маской спокойствия.

— Этот слуга не смеет докучать Вашему Высочеству пустыми разговорами, — ответил он, и голос его был ровным, почти безразличным.

Но Синь Хуа заметил, как дрогнули его пальцы на ремне. Принц едва заметно улыбнулся краем губ.

— А кто сказал, что они будут пустыми? — спросил он, ускоряя шаг, чтобы не дать Эшэ времени придумать ответ.

Когда кровь залила поле, он вытер твоё лицо. (血染紫原后以掌心拭君颜。）

Лес, в который они вошли, был неглубоким. В нём росли старые сосны с красноватой корой, усыпанные снизу жёсткими, колючими ветками, которые цеплялись за одежду и норовили хлестнуть по лицу. Между стволов висели клочья утреннего тумана. Они были прозрачные, почти невесомые, похожие на паутину. Земля под ногами была влажной, усыпанной прошлогодней хвоей, которая пружинила, как хороший ковёр, и глушила шаги. В воздухе пахло смолой, грибами и ещё диким виноградом, который вился вокруг стволов.

— Смотри, — Синь Хуа указал рукой вверх, туда, где между сосновых лап виднелось бледное, ещё не набравшее силу солнце. — Лучи пробиваются. Как золотые нити.

Второй Принц поднял голову. В его профиле на мгновение промелькнуло что-то детское, почти восторженное, но он тут же спрятал это за привычной маской.

— Да, Ваше Высочество, — сказал он ровно. — Красиво.

— Ты всегда так отвечаешь? — Синь Хуа повернулся к нему, и в его глазах, обычно таких холодных, сегодня плясали искорки. — «Да, Ваше Высочество». «Как скажете, Ваше Высочество». «Этот слуга не смеет, Ваше Высочество». Ты не пробовал отвечать без «Ваше Высочество»? Просто — «да», «красиво», «я тоже так думаю»?

Эшэ Лин замер на полшага. Его зелёные глаза вновь расширились от удивления. Он смотрел на Синь Хуа так, будто Принц только что предложил ему станцевать на руках или заговорить с императором на «ты».

— Это было бы... непочтительно, — осторожно сказал он, подбирая слова.

— Непочтительно? — Синь Хуа наклонил голову набок, и прядь каштановых волос упала на щёку, закрывая половину лица. — Мы идём ловить кроликов. Ты думаешь, лесные духи обидятся, если ты будешь говорить со мной без титулов?

Эшэ Лин не знал, что ответить. Его губы приоткрылись, закрылись, снова приоткрылись. Он смотрел на это представление и не мог понять, что тот думает.

«Не знает, что делать.»

Подумал Синь Хуа.

— Ладно, — сказал он, махнув рукой. — Не хочешь — не говори.

Он пошёл вперёд, разглядывая лес. Он тщательно смотрел на каждый ствол, каждую ветку, каждый луч света, который пробивался сквозь кроны. Его лицо, обычно напряжённое, с залегшими под глазами тенями, сейчас было расслабленным, почти безмятежным. Он останавливался у каждого интересного дерева, проводил пальцами по коре, покрытой лишайником. Нюхал цветы, которые росли у самых корней. Они были мелкие, белые, с тонким, едва уловимым ароматом. Иногда он оборачивался к Эшэ, чтобы что-то сказать. И тогда Второй Принц видел его лицо.

— Ты знаешь, что это за дерево? — спросил Синь Хуа, останавливаясь перед старым, корявым дубом, ствол которого был покрыт странными наростами.

— Дуб, — ответил Эшэ, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Обычный дуб.

— Обычный? — Синь Хуа прищурился, и в его глазах снова зажглись те самые озорные искорки. — Посмотри на эти наросты. Они похожи на лица. Видишь? Вот здесь — глаз, а здесь — рот. Может быть, это дух дерева решил показать себя?

Второй Принц подошёл ближе. Он не видел никаких лиц. Он видел только кору, покрытую мхом, и странные, причудливые изгибы древесины. Но Синь Хуа смотрел на дуб с таким восхищением, с таким неподдельным интересом, что у Эшэ защемило сердце.

«Когда он стал таким? — подумал Второй Принц. — Когда он вообще последний раз смотрел на мир не как на поле боя, а как на что-то красивое?»

— Может быть, Ваше Высочество... — начал он, но Синь Хуа перебил его, не дав закончить.

— Я же сказал — без «Ваше Высочество». Или ты забыл?

— Я... — Эшэ замялся, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Это трудно.

— Разве для тебя есть что-то непостижимое? — Синь Хуа повернулся к нему, сложил руки на груди и посмотрел с вызовом. — Просто скажи что-нибудь. Что угодно. Без титулов.

Эшэ Лин стоял и молчал. В голове у него было пусто. Не было ни одной мысли, ни одного слова, которое можно было бы произнести, не добавив проклятое «Ваше Высочество». Раньше он бы назвал его Эй Чжи, но не сейчас. Не когда пропость между ними так широка. Он смотрел на Синь Хуа и не мог вымолвить ни звука.

— Ты боишься? — спросил Синь Хуа тихо. — Или просто не знаешь, о чём говорить?

— Не знаю, — признался Эшэ, и этот простой, честный ответ сорвался с его губ раньше, чем он успел подумать.

Синь Хуа улыбнулся.

— Тогда я буду говорить, — сказал он. — А ты слушай. И когда я спрошу — отвечай.

Он пошёл дальше. Эшэ последовал за ним, чувствуя странное, непривычное тепло в груди. Синь Хуа говорил о лесе, о деревьях, о птицах, которые кричали где-то в вышине. Он показывал пальцем на грибы, растущие у корней, и гадал — съедобные они или нет. Его голос был живым, звонким, и Эшэ вдруг понял, что забывается. Будто он всё ещё в том времени, где они шли по пустыне. И помогали друг другу выжить. Оттого стало так больно, что на глазах почти показались две капли. Но он сдержался, быстро смахнув их.

— Ты знаешь, — сказал Синь Хуа, останавливаясь у ручья, который пересёк дорогу, — я думал, что в Пустоши нет ничего красивого. Только камни, пыль и кровь. Но здесь... действительно есть стоящие места.

Он опустился на корточки, зачерпнул ладонью воду из ручья и поднёс к лицу. Капли скатились по пальцам, упали на землю, оставляя тёмные пятна.

— Я раньше не замечал, — добавил он тихо. — Слишком был занят обязанностями наследника.

Эшэ Лин вздрогнул. Он смотрел на Синь Хуа, который всё ещё сидел на корточках у ручья, глядя на свою мокрую ладонь, и не знал, что сказать.

— Я... — начал он, но Синь Хуа поднял голову и посмотрел на него снизу вверх.

— Ты не обязан отвечать, — сказал он. — Я просто говорю. Ты же сказал, что не знаешь, о чём говорить. Вот я и говорю, а ты слушай.

Он поднялся, отряхнул колени и пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Эшэ пошёл следом, глядя на его спину и думая о том, что этот день — самый странный в его жизни.

— Смотри, — сказал он, указывая пальцем на землю. — Следы.

Взгляд Эшэ Лина скользнул по земле. Там, где влажная после дождя почва была мягкой и податливой, чётко отпечатались маленькие, изящные следы. Там виднелось четыре пальца. Три были направлены вперёд, один чуть в сторону. И так же были глубокие вмятины от когтей. Следы вели с опушки вглубь леса, петляли между сосен, терялись в зарослях папоротника, потом снова появлялись.

— Вы наблюдательны. Это кролик. Не старый, но и не молодой. Скорей всего ему около двух лет. Бежал неторопливо, значит, не напуган. Искал корм.

Синь Хуа поднял на него глаза. В этом взгляде не было ни привычной холодности, ни той насторожённости, с которой он обычно смотрел на юношу. Был только неподдельный интерес, как у ученика, который впервые видит, как мастер делает нечто удивительное.

— Откуда ты знаешь? — спросил он. — Я вижу просто отпечатки. Четыре пальца, когти. И всё. А ты говоришь — «не старый», «не напуган», «искал корм». Как ты это определил?

Эшэ Лин помедлил. Вопрос Принца застал его врасплох. Не потому, что он не знал ответа, а потому, что Синь Хуа вообще его о чём-то спросил. Не приказал. Не потребовал. Не бросил колкость. А спросил, как спрашивают у того, чьё мнение имеет значение.

— Если позволите, Ваше Высочество, — начал он осторожно, — я покажу.

Синь Хуа кивнул и чуть подвинулся, освобождая место рядом с собой. Эшэ опустился на корточки. Их плечи почти соприкоснулись. Потом протянул руку к земле.

— Смотрите, — сказал он, водя пальцем над отпечатками, не касаясь их, чтобы не стереть. — Вот это — передняя лапа. У кроликов она меньше задней, пальцы расположены плотнее. А это — задняя. Видите, какая длинная? Кролики отталкиваются задними лапами, когда бегут, поэтому отпечаток глубже, и пальцы расставлены шире.

Синь Хуа наклонился ближе. Его дыхание коснулось щеки Эшэ. Второй Принц почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он заставил себя не отстраняться, не смотреть на профиль Принца, который склонился над землёй так близко, что пряди волос почти касались его плеча.

— Дальше, — продолжал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Смотрите на расстояние между отпечатками. Если бы кролик бежал, испугавшись хищника, следы были бы далеко один от другого. Прыжки были бы длинные, торопливые. А здесь — шаг короткий, ровный. Значит, зверь спокоен. Ищет еду. Может быть, грызёт кору упавшей ветки или выкапывает корешки.

— А возраст? — спросил Синь Хуа, поднимая голову. И их лица оказались так близко, что Эшэ мог разглядеть каждую ресницу, каждую веснушку на переносице, каждую трещинку на губах. — Как ты понял, что он не старый?

— Когти, — ответил Эшэ, указывая на маленькие вмятины перед пальцами. — У старого кролика когти длиннее, они оставляют более глубокие следы, иногда даже волочатся по земле. А здесь — короткие, аккуратные. Молодой зверь. Но не совсем детёныш — размер лапы уже почти взрослый.

Они медленно, внимательно, пошли по следу, останавливаясь у каждого поворота, у каждого места, где кролик останавливался покопаться в земле или погрызть кору. Синь Хуа задавал вопросы. О том, как отличить кроличий след от заячьего, почему кролики любят ходить по одной и той же тропе, как определить, сам это или самка. Эшэ отвечал — коротко, по делу, но без прежней натянутости.

След привёл их к опушке. Здесь кроличьи отпечатки терялись в густой траве. Эшэ, оглядевшись, покачал головой.

— Дальше не имеет смысла идти по следу, — сказал он. — Здесь зверь запутывает дорогу. Лучше выйти на поле — если хозяин прав, кролики кормятся там по утрам, когда роса ещё не сошла.

Он шагнул вперёд. Сосны расступились. И перед ними открылось поле. Оно было огромное, бескрайнее, уходящее до самого горизонта, где небо сливалось с землёй в бледно-голубой дымке. И это поле было фиолетовым.

На нём росли мелкие, с длинными, тонкими стеблями цветы. И они росли так густо, что не было видно земли. Цветы колыхались на ветру, как волны на море. От них исходил сладкий, чуть приторный запах, который кружил голову. Над полем кружились бабочки. Они были тоже фиолетовые, с бархатистыми крыльями.

Между цветами виднелись небольшие холмики. Вокруг этих холмиков земля была примятой. И в ней угадывались следы.

Синь Хуа замер на краю поля, глядя на это фиолетовое море. Его глаза расширились, губы приоткрылись, и на лице застыло выражение чистого, неподдельного восторга.

— Это... — прошептал он, не веря своим глазам.

Он пошёл, оглядываясь по сторонам. Его лицо сияло — той особенной, детской радостью, которую невозможно было подделать.

— Смотри, Эшэ! — крикнул он, оборачиваясь. — Это же целое море! Я никогда... никогда не видел ничего подобного.

Он повернулся и побежал прямо вглубь поля. Фиолетовая пыльца висела в воздухе плотным, сладким туманом. Его голос разносился над полем. И Эшэ Лин слышал этот голос. Его сердце  сжималось от боли и нежности.

Но что-то было не так.

Эшэ Лин не двинулся с места. Он стоял на краю поля, и всё его тело — от пяток до макушки — было напряжено. Он смотрел на цветы, на холмики, на следы в земле, и его охотничье чутьё. То самое, которое спасало ему жизнь не раз и не два. Оно било тревогу.

Цветы были слишком красивыми. Слишком яркими. Слишком... правильными. В природе редко встречается такая симметрия, такая насыщенность цвета, такая густота. И запах — этот сладкий, приторный, кружащий голову запах — был слишком сильным для полевых цветов. Он напоминал...

Эшэ Лин принюхался. Ветер дул с поля, принося с собой аромат цветов. И под этим ароматом, где-то глубоко, на самом дне, угадывалось что-то другое. Что-то острое, металлическое, почти неуловимое.

И холмики. Эшэ Лин присмотрелся к ним внимательнее. Они были расположены слишком ровно — на одинаковом расстоянии друг от друга. И вокруг каждого холмика земля была взрыхлена. Не так, как бывает, когда роют норы кролики или мыши. А так, как бывает, когда что-то вылезает наружу. И следы... Эшэ Лин опустил взгляд на землю у своих ног. Следы были повсюду. Но они не были похожи на кроличьи. У кроликов задние лапы длиннее передних, и следы от них располагаются по-другому. А здесь...

— Ваше Высочество, — позвал Эшэ Лин. — Ваше Высочество, вернитесь.

Синь Хуа не услышал. Он был уже далеко — в десятке шагов от края поля, среди фиолетовых цветов, которые доходили ему до пояса. Он кружился на месте, разводя руками, и фиолетовая пыльца оседала на его волосах, делая их серебристыми в лучах утреннего солнца.

— Ваше Высочество! — крикнул Эшэ Лин громче, делая шаг вперёд. — Вернитесь! Здесь опасно!

Синь Хуа обернулся. Его лицо, ещё мгновение назад сияющее от восторга, теперь выражало недоумение. Он не понимал, почему Эшэ не идёт за ним. Не понимал, почему Второй Принц стоит на краю поля, напряжённый, как перед боем. Не понимал, почему его голос звучит так тревожно.

— Что случилось? — крикнул он в ответ. — Иди сюда! Здесь так красиво!

— Здесь что-то не так — Эшэ сделал ещё шаг вперёд, и фиолетовые колокольчики сомкнулись за его спиной, скрывая край поля. — Ваше Высочество, послушайте меня! Вернитесь!

Но Синь Хуа не послушал.

Он не понял, почему Эшэ его останавливает. Не понял, почему в голосе Второго Принца звучит страх. Не понял, что за опасность может таиться в этом прекрасном, благоухающем поле, где порхают бабочки и ветер колышет цветы. И он ослушался. Он повернулся и пошёл дальше — туда, где холмики были выше, где цветы были гуще, где пыльца висела в воздухе плотным, непроницаемым туманом.

Он сделал три шага.

И в этот момент Эшэ Лин побежал.

Он бежал так, как никогда не бегал в своей жизни. Он бежал, не оглядываясь, не выбирая дороги, просто вперёд, раздвигая цветы руками и сбивая их ногами. Фиолетовая пыльца поднималась за ним облаком, оседала на лице, на губах, на глазах, но он не замечал. Он видел только спину Синь Хуа, которая удалялась от него. И сердце его колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Синь Хуа! — заорал он, впервые называя Принца по имени. Юноша обнажил Лэнхэ. — Назад! Немедленно назад!

Синь Хуа обернулся. И посмотрел на саблю. Его тело тут же напряглось.

— Ты... — начал он, делая шаг назад. — Ты хочешь меня убить?

Слова вырвались раньше, чем он успел подумать. Старый страх, въевшийся в кровь, проснулся в нём и зашептал: «Он привёл тебя сюда. Он знал. Он хотел. Он всегда хотел». Но в глазах Эшэ не было ненависти. В них был ужас — настоящий, неподдельный, какой бывает у человека, который видит, как его самый дорогой человек идёт к пропасти.

Тот, кто защитил меня клинком, на коленях молил о прощении. (血刃护我者跪地求我恕他。）

Эшэ не ответил. Он обошёл Синь Хуа — быстрым, резким движением, от которого плащ взметнулся в воздух. И встал между ним и полем. Он сделал выпад.

Волна энергии ударила от него во все стороны. Она пронеслась над полем, сминая цветы, срывая бабочек, поднимая в воздух тучи фиолетовой пыльцы. И там, где она прошла, цветы... зашевелились.

Синь Хуа увидел это и замер.

Цветы не были цветами. Они были хвостами. Длинными, тонкими, гибкими хвостами, которые росли из земли — из тех самых холмиков, которые он принял за норы кроликов. На концах этих хвостов и возвышались фиолетовые колокольчики. А под ними, в траве, скрывались длинные, чешуйчатые тела, с плоскими головами и жёлтыми, горящими глазами.

Поле было заполнено змеями.

Их были тысячи. Они поднимались из земли, как ростки после дождя, сначала медленно, нехотя, потом всё быстрее, всё яростнее. Их чешуя переливалась в лучах солнца. Она была зелёная. И на каждом конце хвоста качался фиолетовый цветок, который манил в ловушку.

Земля под ногами Синь Хуа задрожала. Холмики вокруг него лопались один за другим, выпуская наружу новых тварей. Они шипели. И это шипение было таким громким, таким всепроникающим, что закладывало уши.

Первая змея бросилась на них.

Она была не очень большой, но быстрой, как молния. Её пасть раскрылась, обнажая два ряда острых, загнутых внутрь зубов. Из глубины глотки вырвался тонкий, пронзительный свист.

Эшэ Лин даже не сдвинулся с места. Его сабля описала в воздухе короткую дугу. Голова змеи отделилась от тела, улетев в сторону и раздавив под собой десяток цветов-приманок. Кровь — ярко-красная, почти оранжевая — брызнула из обрубка, забрызгав лицо Второго Принца.

Но это была только первая.

Они налетели все сразу — десятками, сотнями, тысячами. Из каждой норы, из-под каждого цветка, из каждой трещины в земле лезли новые и новые твари. Они обвивали ноги. Прыгали на грудь. Целились в лицо, в шею, в глаза. Их зубы были острыми, как иглы. И каждый содержал смертельный яд.

Эшэ Лин рубил их без остановки.

Он стоял перед Синь Хуа, широко расставив ноги. Его сабля двигалась так быстро, что глаз не успевал следить за лезвием. Каждый её вздох уносил жизнь очередной твари. Головы летели в воздух. Тела падали на землю. Кровь заливала всё вокруг.

Он прикрывал спиной Принца со всех сторон.

Когда змеи лезли справа, он поворачивался направо. И его клинок выписывал в воздухе замысловатые узоры, разрубая чешуйчатые тела пополам. Когда они нападали слева, он отступал на шаг влево. И его левая рука, свободная, сжималась в кулак, отправляя в полёт очередную волну энергии, которая сметала тварей. Когда они прыгали сверху, пытаясь попасть ему в лицо, он поднимал саблю над головой и крутил её так быстро, что она превращалась в сверкающий диск, разрубающий всё, что приближалось.

Синь Хуа стоял за его спиной и смотрел.

Он не мог двинуться с места. Не мог помочь. Не мог даже дышать. Воздух вокруг был пропитан запахом крови и змеиной чешуи. Он смотрел на спину Эшэ, которая ни разу не дрогнула. И думал о том, что этот человек защищает его. Не потому, что должен. Не потому, что ему приказали. А потому, что не может иначе.

Змеи лезли и лезли. Их было слишком много. Казалось, что им нет конца. Но Эшэ Лин не останавливался. Его лицо было забрызгано кровью. Волосы слиплись. На рукавах ханьфу не осталось живого места. Были только красные, мокрые разводы. Но он продолжал.

Синь Хуа потерял счёт времени. Ему казалось, что эта бойня длится вечность. И когда он уже подумал, что это никогда не кончится, Эшэ сделал последний, широкий выпад. Сабля его описала в воздухе полный круг, срезая головы последним трём змеям, которые пытались уползти в норы.

Тишина после была оглушающей. Синь Хуа слышал только собственное дыхание и тяжёлое, хриплое дыхание Эшэ, который стоял перед ним, слегка согнувшись, опустив саблю вниз. Его руки дрожали. С лица падали капли пота.

Поле изменилось. Фиолетовые цветы исчезли. Вместо них повсюду лежали сотни, тысячи тел, перерубленных, рассечённых, обезглавленных. Земля была красной от крови. И этот красный цвет, этот запах, это месиво из чешуи и плоти — всё это ударило по глазам Синь Хуа. Он почувствовал, как его тошнит.

Эшэ Лин был весь в змеиной крови. Она покрывала его лицо, шею, руки, одежду. Она стекала с кончиков волос, капала с подбородка, с локтей, с кончика сабли, которая всё ещё дымилась, как раскалённое железо.

И этот вид человек, стоящий среди груды мёртвых тел, весь залитый чужой кровью, поднял в сознании Синь Хуа что-то, что он пытался стереть из памяти.

Та ночь. Руки на горле. Лицо Эшэ над ним. Тогда тоже была кровь, только его собственная, на его собственных губах, на его собственной шее.

Он отшатнулся. Сделал шаг назад, потом другой, потом третий. Его ноги дрожали. Он чувствовал, что сейчас упадёт, но не мог остановиться.

— Не подходи ко мне, — прошептал он, но Эшэ не слышал — или сделал вид, что не слышит.

Второй Принц всё ещё стоял, оглядывая поле, проверяя, не осталось ли живых тварей. Его голова медленно кружилась по сторонам. И в этот момент, из-под земли, из норы, которую они оба проглядели, вылетела последняя змея.

Она была маленькой, но слишком быстрой. Она летела прямо в лицо Синь Хуа,

Эшэ Лин не думал. Не взвешивал последствия. Его тело двигалось быстрее мысли. Он рванулся вперёд, схватил Синь Хуа за плечи и подлетел вверх. Эшэ держал его до жгучей боли, вцепившись пальцами в плечи.

Змея пролетела мимо. В том месте, где только что было лицо Синь Хуа. И Эшэ, не отпуская Принца, взмахнул саблей. Коротко, резко, с такой силой, что клинок рассек воздух со свистом. Змея распалась на две части. Голова улетела в одну сторону, хвост в другую. Второй Принц опустился на землю. И, всё ещё держа Синь Хуа за плечи, шагнул вперёд. Затем наступил на голову сапогом, раздавив её в лепёшку.

Он стоял так несколько мгновений — тяжело дыша, сжимая чужую одежду, чувствуя, как под пальцами бьётся чужое сердце. Потом, медленно, словно очнувшись ото сна, он разжал руки.

— Вы... — начал он, и голос его сорвался. — Вы не ранены, Ваше Высочество?

Синь Хуа стоял, глядя на него широко открытыми глазами. В его голове было пусто. Не было ни одной мысли. Был только страх, только этот человек перед ним, покрытый кровью, с безумными, всё ещё не остывшими от битвы глазами.

— Я... — прошептал он, но не смог закончить.

Эшэ смотрел на него, и в его взгляде было такое сильное, такое искреннее беспокойство, что у Синь Хуа защемило сердце. Второй Принц осматривал его, проверяя, нет ли укусов, нет ли ран, нет ли крови. Его зелёные глаза, только что холодные и жестокие, теперь стали тёплыми.

— Вы уверены? — спросил он, делая шаг вперёд. — Может быть, вас укусили? Вы не чувствуете боли? Головокружения? Слабости?

Он протянул руку, чтобы коснуться лица Синь Хуа. Проверить, нет ли температуры, нет ли отёка, нет ли признаков отравления, но на полпути замер. Его пальцы повисли в воздухе, так и не коснувшись чужой кожи.

И тут до него дошло.

Он тронул Принца без разрешения. Схватил за плечи. Держал — крепко, почти больно, — не спросив, не попросив, не получив позволения. Он, слуга, тень, никчёмный демон, посмел прикоснуться к телу Наследного Принца. Посмел командовать им. Посмел...

Эшэ Лин отшатнулся. Его лицо, только что тёплое и живое, снова затянулось маской. Он опустил голову, согнул спину, втянул шею в плечи. Превратился в ту самую тень, которой его все считали.

— Простите, — сказал он, и голос его дрожал. — Простите, Ваше Высочество. Этот ничтожный слуга не имел права... он забылся... он не посмел бы... он умоляет о прощении...

Слова сыпались из него, как горох из прохудившегося мешка. Он поклонился низко, почти до земли. Его плечи тряслись от страха потерять те крупицы того, что он сейчас имел.

Синь Хуа смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Перед ним стоял человек, который только что спас ему жизнь. Который убил тысячи змей, рискуя собой. Который прикрывал его своей спиной, не думая о последствиях. И этот же человек сейчас дрожал перед ним, как побитая собака, боясь, что его накажут за то, что он посмел прикоснуться.

«Это я должен просить у тебя прощения.»

Он хотел сказать что-то.

Вместо этого он стоял и молчал. Смотрел на склонённую голову Эшэ Лина.

Второй Принц стоял, согнувшись в низком поклоне, и не мог выпрямиться. Спина его одеревенела, плечи тряслись, пальцы, сжимавшие край ханьфу у колен, побелели от напряжения. Он смотрел в землю. Она была красная, мокрая, усеянная осколками чешуи и обрубками змеиных тел. Но юноша не видел этого. Перед глазами плыли чёрные круги, дыхание перехватывало. И где-то глубоко в груди, в том месте, где должно было быть сердце, разрасталась холодная, тяжёлая пустота.

«Простите. Простите. Простите».

Слово билось в висках, неспособное изменить ровным счётом ничего. Он тронул Принца. Схватил. Отбросил. Держал без разрешения.

Мысли путались, обрывались, натыкались друг на друга, как слепые щенки в тесной корзине. Он не мог собрать их воедино. Не мог заставить себя думать логически.

Им овладел страх.

Не тот страх, который он испытывал в бою, когда смерть смотрела в лицо и нужно было действовать быстро, чтобы выжить. А вязкий, парализующий, тот, что заставляет тело каменеть, а разум — отключаться. Страх потерять единственное, ради чего он просыпался по утрам, — возможность быть рядом.

Эшэ не заметил, как его дыхание стало очень частым. Как по спине, под тканью ханьфу, потекли струйки холодного пота. Он не заметил, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край одежды. Он не заметил, как его тело начало мелко, предательски дрожать.

Мир вокруг сузился до маленькой, тёмной точки, и в этой точке был только он и его страх. Он не знал, сколько времени прошло. Он стоял, согнувшись в поклоне. И не мог выпрямиться. Не мог поднять голову. Не мог даже разжать пальцы.

А потом он внезапно почувствовал прикосновение.

Чья-то ладонь легла на его плечо. Туда, где мышцы были напряжены так сильно, что, казалось, вот-вот порвутся. Прикосновение было осторожным. Эшэ вздрогнул. Всё его тело — от пяток до макушки — содрогнулось от этого прикосновения. Он не поднял головы. Не посмел.

Принц стоял так близко, что Эшэ чувствовал тепло его тела. Слышал его дыхание. Улавливал тот самый сладковатый запах трав, которым была набита его подушка. Он стоял и молчал. Не говорил ни слова. Просто держал руку на его плече.

Потом Эшэ услышал шорох его одежды, скрип сапог по мокрой земле и тихий вздох.

— Всё хорошо.

Эшэ Лин замер.

— Всё хорошо, — повторил Синь Хуа, и его голос дрогнул — чуть-чуть, едва заметно, но Эшэ услышал эту дрожь, потому что научился слышать в голосе Принца то, что другие не замечали. — Ты спас меня. Ты спас мне жизнь. Ты... не извиняйся. Не надо.

Пальцы на плече сжались чуть сильнее. Эшэ почувствовал, как страх, который только что держал его в железных тисках, начинает ослабевать. Не исчезать, но отступать, позволяя дышать полной грудью.

Он не поднял головы. Не посмел. Но он перестал дрожать.

Синь Хуа убрал руку с его плеча. Эшэ услышал, как он выпрямился, как зашуршала ткань его одежды, как что-то тихо звякнуло. Может быть, пряжка на поясе, может быть, монеты в кошельке.

— Посмотри на меня, — сказал Синь Хуа.

Он медленно, с трудом, словно преодолевая невидимое, но ощутимое сопротивление, поднял голову.

Лицо Синь Хуа было близко. Оно не было холодным. Не было насмешливым. Не было тем лицом господина, который смотрит на провинившегося слугу. На нём не было ни жалости, ни презрения, ни даже той привычной насторожённости, с которой Принц смотрел на него все эти месяцы.

На нём было беспокойство.

Чистое, искреннее, неподдельное беспокойство человека, который видит, что другому плохо, и не знает, как помочь.

— Ты дрожал, — сказал Синь Хуа.

Эшэ открыл рот, чтобы ответить, но не смог произнести ни звука. Слова застревали в горле, потому что правда была слишком страшной, чтобы произносить её вслух.

«Потому что я боялся, что вы прогоните меня.»

Он не сказал этого. Не смог. Только покачал головой и опустил глаза.

Синь Хуа не стал настаивать. Вместо этого он сунул руку за пазуху, в складки ханьфу. И через мгновение достал оттуда платок.

Это был белый, льняной платок с чуть потрёпанными краями. Такой, какие выдают слугам для утирания лиц после работы. Не шёлковый, не расшитый золотом, не тот, который подобает носить принцу. Обычный, дешёвый, грубоватый на ощупь платок, который Синь Хуа, должно быть, взял на кухне, когда они собирались на охоту.

Он развернул его, сложил треугольником и протянул руку к лицу Эшэ.

— Не двигайся, — сказал он тихо.

Эшэ Лин замер. Принц осторожно, почти невесомо провел платком по его щеке.

Лён был прохладным и шершавым, но руки Синь Хуа были тёплыми. Они двигались медленно, аккуратно, стирая с его лица засохшие капли змеиной крови. Сначала со лба, потом со скул и подбородка.

Эшэ стоял, не двигаясь, не дыша, не веря в то, что происходит.

Никто, кроме Ся Иньхуа, никогда не вытирал ему лицо. Никто никогда не касался его так нежно, бережно, как касаются самого дорогого, что есть в этом мире. И сейчас, когда платок коснулся его кожи, когда он почувствовал тепло чужих пальцев. И потом, когда увидел лицо Синь Хуа, у него защипало в глазах.

«Не смей, — приказал он себе. — Не смей... Ты...»

К счастью, слёзы не пришли.

Синь Хуа убрал платок. На белой льняной ткани остались бурые разводы. Он посмотрел на них, потом на лицо Эшэ. Оно было чистое, бледное, с красными, воспалёнными веками. И спрятал платок обратно за пазуху.

— Теперь чисто, — сказал он, и в голосе его прозвучало удовлетворение — такое же, как сегодня утром, когда они рассматривали кроличьи следы. — Не начисто, но сойдёт. Дома отмоешься как следует.

Эшэ коротко кивнул.

— Вам... — начал Эшэ и запнулся. Сглотнул. Попробовал снова. — Ваше Высочество, вам не следовало... я мог бы сам...

— Ты не мог, — перебил его Синь Хуа. — Ты стоял и... Я видел. Я... — он замолчал на мгновение, подбирая слова, — я не знаю, что с тобой случилось. Но ты не мог. Поэтому я сделал сам.

Эшэ опустил голову.

— Простите, — прошептал он.

— Перестань извиняться, — устало сказал Синь Хуа. — Ты спас мне жизнь. Если кто и должен извиняться, так это я. За то, что... — он замолчал, не закончив фразы, и махнул рукой. — Ладно. Не сейчас. Потом.

Он оглядел поле. Ветер, который только что приносил сладкий запах цветов, теперь нёс только запах крови и смерти. Бабочки исчезли. Те немногие, что выжили, разлетелись в разные стороны, спасаясь от Лэнхэ. Солнце поднялось выше. И его лучи, жёлтые, тёплые, падали на эту картину разрушения, делая её ещё более чужой и страшной.

— Нам пора домой, — сказал Синь Хуа.

— Да, — согласился Эшэ Лин.

Ты сказал: «Красота — обман», и мне стало горько. (君道美景皆虚妄我闻此言悲。）

Некоторое время они шли молча.

Лес, который утром казался таким светлым, теперь выглядел иначе. Тени под соснами сгустились, хотя солнце стояло ещё высоко. И в этих тенях чудились те самые духи, о которых говорил хозяин постоялого двора. Но скорее всего просто усталость окрашивала мир в мрачные тона. Ветви деревьев теперь нависали над тропинкой, мешая пройти. Даже птицы, которые по утрам заливались на все голоса, притихли.

Синь Хуа шёл впереди, но то и дело бросал на Эшэ тревожные взгляды. Он делал это украдкой. Поворачивал голову чуть-чуть, так, чтобы казалось, будто он просто смотрит по сторонам, но краем глаза следил за юношей. И то, что он видел, заставляло его сердце сжиматься от беспокойства.

Эшэ Лин шёл, пытаясь держать лицо.

Спина его была прямой. Как у человека, который боится согнуться, потому что знает. Если позволит себе расслабиться хотя бы на мгновение, то просто рухнет на землю и не сможет подняться. Плечи его были расправлены, руки сжаты в кулаки. Он смотрел прямо перед собой, не поворачивая головы. И его шаги ничем не выдавали того, что творилось у него внутри.

Но Синь Хуа видел.

Он видел, как на шее юноши бьётся тонкая, синяя, пульсирующая жилка так часто, что, казалось, вот-вот лопнет. Она билась под тонкой, бледной кожей. Он видел, как едва заметно дрожат губы Эшэ. Той мелкой, предательской дрожью, которая бывает у человека, который из последних сил сдерживает слёзы или крик. Губы были бледными, почти белыми, с мелкими трещинками. Уголки их чуть опустились вниз, придавая лицу выражение усталой, бесконечной горечи.

Синь Хуа не мог видеть глаза Эшэ. Тот смотрел вперёд, не поворачивая головы. Однако он знал, что они сейчас пустые, остекленевшие, как у человека, который пережил слишком много за один день. И чья душа спряталась куда-то глубоко, чтобы не сойти с ума от боли.

Они прошли уже больше половины пути. Сосны кончились, сменившись редким перелеском, где стволы белели в лучах полуденного солнца. Дорога стала шире, утрамбованной колёсами телег и копытами лошадей. И идти по ней было легче. Но Эшэ, казалось, не замечал этого. Он просто переставлял ноги.

Синь Хуа не выдержал.

— А как... — начал он, и голос его прозвучал хрипло, сорванно, как после долгого крика. Он прокашлялся, прочищая горло, и продолжил тише, осторожнее: — Как ты понял, что там змеи?

Эшэ Лин не ответил сразу. Он шёл, глядя перед собой. Синь Хуа уже подумал, что тот не услышал вопроса или просто не хочет отвечать. Но потом Второй Принц медленно, словно с трудом выныривая из глубины собственных мыслей, повернул голову.

Их взгляды встретились. На одно короткое, почти неуловимое мгновение Синь Хуа увидел глаза Эшэ. И то, что он там увидел, заставило его похолодеть. Они были не просто пустыми. Они были мёртвыми. Теми самыми глазами, которые он видел у людей, переживших пытки.

Но Эшэ моргнул и пустота исчезла. Спряталась куда-то глубоко, уступив место привычной, вымученной маске спокойствия. Он никогда не понимал, как у него это получается.

— Это поле слишком красиво, чтобы быть правдой, — сказал он, и голос его был ровным, почти безразличным, как будто он говорил о погоде или о ценах на рис. — За красотой всегда таится обман.

— Всегда? — переспросил Синь Хуа тихо.

Эшэ Лин перевёл на него взгляд.

Он смотрел так долго, что Синь Хуа успел разглядеть каждую чёрточку его лица.

Второй Принц тяжело вздохнул.

Грудь его поднялась, замерла на мгновение, а потом опустилась. И вместе с этим выдохом ушли последние остатки той стены, которую он строил между ними все эти месяцы.

Он сглотнул. Кадык его болезненно дёрнулся. И на шее снова забилась та самая синяя жилка, выдавая напряжение, которое он так отчаянно пытался скрыть.

— Всегда, — сказал он.

Эшэ отвернулся и пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Его шаги стали быстрее, почти торопливыми. Как будто он боялся, что если останется рядом ещё на мгновение, то скажет что-то лишнее. Или сделает. Или разрыдается.

«Всегда. Значит, он верит, что за любой красотой — обман.»

Значит, его жизнь научила его этому. Значит, кто-то или что-то разбило его веру в то, что красивое может быть добрым. Значит, он смотрит на мир и видит не цветы, а змей, которые прячутся под ними.

Синь Хуа вспомнил, как сам, всего несколько часов назад, бежал по этому полю, раскинув руки, и смеялся от восторга. Как фиолетовая пыльца оседала на его волосах. Как он не слушал оклики Эшэ, потому что не мог поверить, что такая красота может быть опасной.

Остаток пути они прошли в молчании. Каждый думал о своём. И мысли эти были такими разными и такими одинаково горькими, что не было нужды произносить их вслух.

Когда они дошли до дома, солнце стояло уже в зените.

Постоялый двор выглядел так же, как и утром. У входа их встречали почерневшие от времени черепичные крыши и вывеска. У ворот, готовя лошадь к выезду, стоял Гуан Фэн.

Он был одет по-дорожному. Лошадь уже была оседлана. И Гуан Фэн затягивал подпругу, бормоча что-то себе под нос. Рядом, на крыльце, сидел Гуай Шао и лениво грыз сушёный абрикос, поглядывая на дорогу.

Когда Гуан Фэн увидел Принцев, его руки замерли на подпруге.

Они шли по дороге в крови, с бледными, измученными лицами. Синь Хуа — впереди, с высоко поднятой головой, но с плечами, поникшими от усталости. Эшэ — на несколько шагов позади, чуть пошатываясь, с пустыми, ничего не выражающими глазами. Их одежда была в красных, бурых, уже успевших подсохнуть и потрескаться на ткани пятнах. На лицах тоже была кровь, хотя у Синь Хуа её было меньше. Он вытер её рукавом, пока они шли. Но разводы остались, особенно на шее и за ушами. А лицо Эшэ... на нём крови было столько, что казалось, будто он искупался в ней. Хотя Синь Хуа её тщательно пытался убрать.

Гуан Фэн бросил подпругу и рванулся к ним.

Он двигался быстро, почти бегом. Его лицо, обычно спокойное, невозмутимое, сейчас было искажено тревогой. Он подскочил к Синь Хуа, схватил его за плечи, осмотрел с головы до ног, проверяя, нет ли ран.

— Отпусти. — Синь Хуа вырвал плечи из его хвата.

— Что... — выдохнул он, и голос его сорвался. — Что случилось? Эшэ?!

Он перевёл взгляд на Второго Принца. В этом взгляде было столько вопросов, что они, казалось, могли бы заполнить целую книгу. «Кто напал? Где? Когда? Почему ты не защитил? Почему ты сам весь в крови? Ты ранен? Ты...»

Но Эшэ Лин молчал. Стоял, чуть покачиваясь. И смотрел куда-то в сторону, на старую сосну у забора, которая росла здесь ещё до того, как построили этот двор. Казалось, он не слышит Гуан Фэна. Не видит его. Не осознаёт, где находится.

— Ваше Высочество! — подоспел Гуай Шао, отшвыривая недоеденный абрикос.

Он был бледнее обычного. Может быть, от того, что увидел кровь, а может быть, от того, что в голосе Гуан Фэна прозвучало что-то такое, чего он никогда раньше не слышал. Гуай Шао подбежал к Синь Хуа, заглянул ему в лицо, потом перевёл взгляд на Эшэ, потом снова на Синь Хуа.

— Вы... — начал он, и голос его дрожал. — Вы сражались? С кем? Где? Как вы...

— Эшэ!

— Хватит на него кричать, — осадил Гуан Фэна Синь Хуа.

Гуан Фэн, который уже открыл рот, чтобы задать новый вопрос, захлопнул его и выпрямился.

Синь Хуа вздохнул.

Этот вздох был долгим, усталым, как у человека, который нёс на себе тяжёлую ношу и наконец-то может её сбросить. Он провёл рукой по лицу, стирая пот и остатки крови. И посмотрел на Гуан Фэна усталыми, покрасневшими глазами.

— Мы попали в засаду, — сказал он ровно, без эмоций, как докладывают о выполнении задания. — Кролика не нашли. Он спас мне жизнь... — Синь Хуа кивнул в сторону Эшэ, который всё ещё стоял, не двигаясь, глядя на сосну. — Опять. Больше ничего стоящего.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Ветер, наконец, решился подуть. Он принёс запах конюшни, сена и разогретой на солнце смолы.

— Приготовьте нам купальни, — продолжил Синь Хуа, и в голосе его зазвучала та самая привычная, повелительная нотка, которую он использовал, когда отдавал приказы. Но сегодня в этой нотке не было прежней холодности. Была только усталость. — Я хочу поскорее всё это смыть.

Гуан Фэн слушал всё это.

Он стоял, чуть согнувшись. И его лицо серело с каждой секундой

— Хорошо, — сказал наконец Гуан Фэн.

Он повернулся и пошёл во двор, чтобы распорядиться о купальнях. Гуай Шао, бросив последний взгляд на Эшэ, побежал следом, что-то бормоча себе под нос.

— Пошли. Скоро будет всё готово.

Второй Принц кивнул. И последовал за Синь Хуа, не разбирая дороги.

Ноги сами несли его вперёд по двору, мимо телеги, которую хозяин так и не задвинул в сарай, мимо конюшни, откуда пахло сеном и лошадьми, мимо кухни, где служанка уже грела воду для купален. Он не смотрел по сторонам. Не замечал ни встревоженных взглядов прислуги, ни того, как Гуай Шао, стоявший у крыльца, проводил его долгим взглядом. Он просто шёл за спиной Синь Хуа, на расстоянии двух шагов.

Они вошли в дом. Прошли по коридору. Синь Хуа шёл впереди. Его шаги были твёрдыми и уверенными. Такими, какими они всегда были, когда он переступал порог. Но сегодня в этой уверенности было что-то наигранное, как будто он боялся показать, как сильно устал.

Они поднялись по лестнице. Синь Хуа повернул налево, в тот коридор, где находились его комнаты. Эшэ пошёл за ним, не поднимая головы.

Он не смотрел, куда идёт. Не замечал, какие двери они проходят. Его глаза были устремлены на доски. Он видел эти доски, но не воспринимал их. Как не воспринимал ничего вокруг — ни запахов, ни звуков, ни того, что Синь Хуа остановился у какой-то двери и толкнул её, входя внутрь.

Эшэ вошёл следом.

Он сделал два шага внутрь и только тогда поднял голову.

Комната была не его.

На стене висел свиток с горным пейзажем. На столике у кровати стояла нефритовая лампа. В ней ещё теплился фитиль, хотя солнце уже давно взошло.

Второй Принц замер. Сердце его вдруг пропустило удар, кровь прилила к лицу.

Он зашёл в комнату Принца без приглашения.

— Простите, — выдохнул он, пятясь назад, к двери. — Я...

Он уже почти коснулся дверного косяка. Уже развернулся, чтобы выскочить в коридор и спрятаться в своей комнате, где его никто не увидит.

И в этот момент Синь Хуа рассмеялся.

Громко, звонко, от души, запрокинув голову и прикрыв глаза. Эшэ замер на месте. Он не мог двинуться. Не мог дышать. Не мог даже моргнуть. Он стоял и смотрел на Синь Хуа. Он никогда не видел, чтобы Принц смеялся. Даже намёки на улыбку — и то были редкостью. А тут настоящий, искренний, заливистый смех.

— Ваше... — начал Эшэ, но Синь Хуа перебил его.

— Где-то я это уже видел, — сказал Принц, вытирая выступившие от смеха слёзы уголком рукава. — Точно. Где-то я это уже видел.

Эшэ Лин подумал, что этот человек точно лишился рассудка.

— Не помнишь? — спросил он, наклоняя голову набок. — В прошлом городе. На постоялом дворе. Я тогда зашёл к тебе в комнату, решив, что это моя.

— Помню, — сказал Эшэ тихо, и уголки его губ дрогнули в ответ.

— То-то же, — Синь Хуа улыбнулся. — Так что не извиняйся. Считай, что мы вернули друг другу долг.

Он подошёл к окну, распахнул ставни, и в комнату ворвался свежий воздух. Свет упал на его лицо. И Эшэ увидел, как блестят его глаза.

— Ты можешь остаться здесь, — сказал Синь Хуа, не оборачиваясь.

Второй Принц моргнул:

— Что?

— Остаться здесь, — повторил Принц. — В этой комнате. А я пойду в твою.

— Но, Ваше Высочество... — начал Эшэ, делая шаг вперёд. — Это неправильно. Вы не можете...

— Могу, — перебил его Синь Хуа, поворачиваясь. — И это не подлежит возражению.

Он посмотрел на Эшэ Лина в упор:

— Ты устал, — сказал Принц, и голос его стал мягче, почти нежным. — Ты спас мне жизнь. Ты убил сотни змей. Ты весь в чужой крови. Ты... — он запнулся, подбирая слова, — ты заслужил право отдохнуть в нормальной комнате. Хотя бы сегодня.

Он подошёл к кровати, поправил одеяло, взбил подушку.

— Моя комната маленькая, — сказал Эшэ, делая последнюю, отчаянную попытку возразить. — Там тесно. И окно заклеено бумагой, и...

— Мне нравится твоя комната, — перебил его Синь Хуа, и в голосе его снова зазвучала та лёгкая, почти неуловимая насмешка, которая делала его таким живым. — Она уютная. И в ней пахнет травами. Я люблю запах трав.

Эшэ открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но Синь Хуа поднял руку, останавливая его.

— Никаких возражений, — сказал он твёрдо. — Я сказал — оставайся. Это приказ.

Эшэ остался один.

Он стоял посреди комнаты Синь Хуа. Его руки безвольно висели вдоль тела, голова была опущена, плечи поникли. Он чувствовал себя чужим в этой комнате. Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое он так долго прятал от всех, разгоралось что-то тёплое и нежное.

Он подошёл к кровати — той самой, на которой спал Синь Хуа. И осторожно, будто боясь испортить, сел на край. Одеяло было мягким, шёлковым, с вышитыми по углам. Подушка — высокой, упругой, набитой не шелухой, как у него, а лепестками сухих цветов. От неё пахло сладко и чуть горьковато.

Эшэ скинул с себя всю одежду и лег. Он просто опустился на подушку, закрыл глаза и почувствовал, как тело, которое держалось на одном упрямстве весь этот долгий, страшный день, наконец расслабляется. Мышцы, которые были напряжены до предела, таяли. Кости, которые, казалось, вот-вот рассыплются, находили свои места. Дыхание выравнивалось, становясь глубже.

Он закрыл глаза и провалился в сон.

Прошло, должно быть, около часа.

Гуан Фэн поднимался по лестнице, стараясь не скрипеть ступенями. В одной руке он нёс чистое льняное полотенце. В другой — небольшой кувшин с горячей водой, который дочь хозяина передала ему с наказом отдать Принцу, чтобы тот мог умыться перед купанием. Гуан Фэн не знал, зачем он понадобился Принцу именно сейчас. Купальни уже топились, вода грелась, можно было подождать ещё немного, но спорить не стал. Синь Хуа редко просил о чём-то, и если просил, то отказывать ему было нельзя.

Коридор второго этажа был тёмен после яркого солнца во дворе. Гуан Фэн шёл почти на ощупь, ведя пальцами по стене, чтобы не споткнуться о порожки. Дверь в комнату Принца он нашёл не сразу. Все двери здесь были одинаковыми, тёмными, с выцветшими медными ручками. Но на третьей попытке пальцы нащупали знакомую царапину на косяке.

Он толкнул дверь. Она открылась без скрипа. Гуан Фэн шагнул внутрь, поднял голову и замер.

На кровати Синь Хуа спал Эшэ Лин.

Он лежал на боку, поджав колени к животу, как спят дети или очень усталые люди, которые хотят согреться. Его лицо было обращено к стене. Гуан Фэн видел только затылок и край бледного уха, выглядывающего из-под прядей. Одежды на нём практически не было. Рука его, свесившаяся с кровати, касалась пола. Пальцы были чуть согнуты, как у человека, который во сне пытается за что-то ухватиться.

Гуан Фэн стоял и смотрел. В голове его было пусто от того, что увиденное никак не укладывалось в привычную картину мира. Эшэ Лин спал в постели Принца.

Он не успел додумать. Позади него, в коридоре, раздался мягкий, почти неслышный шорох.

Гуан Фэн отреагировал мгновенно. Тело его сработало быстрее мысли. Он развернулся, отбрасывая кувшин с водой в сторону. Рука его метнулась к сабле. Пальцы сжали рукоять, клинок с тихим, звенящим звуком вышел из ножен на два пальца.

В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял Синь Хуа.

Он был босиком, в одном нижнем ханьфу. В одной руке он держал глиняную чашку с дымящимся чаем, в другой — кусок ткани, которым, видимо, вытирал лицо. На его ногах не было даже носков. Бледные ступни стояли на холодных досках пола. Пальцы чуть поджимались от холода.

Он не выглядел удивлённым. Не выглядел испуганным. Не выглядел даже рассерженным тем, что кто-то в его отсутствие вошёл в его комнату и застал там спящего. Он просто стоял и смотрел на Гуан Фэна спокойными, чуть усталыми глазами, в которых не было ни тени беспокойства.

— Ваше Высочество, — выдохнул Гуан Фэн, убирая саблю в ножны. — Что... что происходит?

Он кивнул в сторону кровати, где Эшэ даже не пошевелился. Сон его был таким глубоким, что, казалось, он не проснулся бы, даже если бы за окном началось землетрясение.

Синь Хуа сделал глоток чая, не торопясь. Потом перевёл взгляд на спящего.

«Он полностью без одежды?»

— Это мой приказ. Он остаётся здесь. А я буду спать в его комнате. Это не обсуждается.

Гуан Фэн открыл рот, чтобы возразить. Хотел сказать, что это неправильно. Но слова застряли в горле, потому что он увидел лицо Синь Хуа. И понял, что спорить бесполезно.

— Вода готова? — спросил Синь Хуа, не дожидаясь ответа на предыдущий вопрос.

Гуан Фэн кивнул.

— Да, Ваше Высочество. Купальни истоплены, вода горячая. Дочь хозяина дома добавила в неё сушёные травы, как вы просили. Полотенца чистые, халат приготовлен.

— Хорошо, — Синь Хуа поставил пустую чашку на стол в своей комнате и поправил ворот ханьфу. — Проводи меня.

Он шагнул в коридор, и Гуан Фэн посторонился, пропуская его. Потом, бросив последний взгляд на спящего Эшэ. Закрыл дверь и пошёл следом.

Они спускались по лестнице молча.

Купальни находились в задней части дома, отдельно от жилых помещений. Это было небольшое строение из тёмного дерева с черепичной крышей, из трубы которого валил густой, белый пар. Внутри было жарко и влажно. В воздухе пахло мятой, ромашкой и чабрецом, которые бросили в воду, когда топили печь. В центре стояла большая деревянная бадья, обтянутая медными обручами, наполненная горячей, почти кипящей водой. Рядом на скамье лежали чистые полотенца, кусок мыла из бараньего жира с добавлением сосновой смолы, гребень из рога и халат.

Синь Хуа остановился на пороге, оглядел помещение, потом повернулся к Гуан Фэну.

— Сгодится, — сказал он тихо.

Гуан Фэн поклонился и вышел, притворив за собой дверь.

Снял плащ и укрыл твои плечи, не думая о завтрашнем дне. (解衣覆君肩不问明朝何如。）

Вечер опустился на постоялый двор мягко, как кошка, которая долго выбирала место, прежде чем свернуться клубком. Солнце ушло за горизонт, оставив после себя багровые разводы на западе. Небо над головой стало тёмно-синим, почти чёрным. На нём одна за другой зажигались звёзды. Сначала они были робкие и бледные, потом становились всё ярче. Луна ещё не взошла, и двор освещали только фонари, подвешенные к столбам, да костёр, который Гуан Фэн разжёг в старом, выложенном камнем очаге.

Костёр горел ровно, негромко потрескивая, и языки пламени то взлетали вверх, облизывая чёрное нутро очага, то прятались, оставляя после себя только жар и дым, который тянулся в небо тонкой, почти невидимой струйкой. Вокруг очага стояли три низкие скамейки, грубо сколоченные из неструганых досок. И на них, укутавшись в плащи от вечерней прохлады, сидели Синь Хуа, Гуан Фэн и Гуай Шао.

Синь Хуа был чисто вымыт, переодет в сухой, коричневый ханьфу. Волосы его, ещё влажные, были распущены. И падали на плечи каштановыми, блестящими прядями, прилипая к щекам и шее. Он сидел, поджав под себя ноги, и смотрел, не отрываясь, на огонь.

Гуан Фэн сидел справа от него, на расстоянии вытянутой руки. Сабля его лежала на коленях. Его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, сейчас было задумчивым, чуть хмурым. Он всё ещё переживал случившееся, хотя виду не показывал.

Гуай Шао сидел слева и болтал без умолку, как всегда. Он рассказывал о том, как сегодня днём ходил на рынок и видел уличного акробата, который жонглировал пылающими факелами и чуть не поджёг собственную бороду. Он размахивал руками, изображая акробата, и так увлёкся, что чуть не свалился со скамейки. Гуан Фэн слушал его краем уха, иногда кивая, иногда покачивая головой. Синь Хуа не слушал вовсе. Сегодня он думал о своём.

О том, что Эшэ Лин уже несколько часов спит в его комнате, на его кровати. И что он почему-то не чувствует от этого ни раздражения, ни неловкости. Только тихую, тёплую благодарность, которая разливается по груди, как настойка из имбиря в холодный вечер.

— А потом он уронил факел, и его штаны загорелись! — Гуай Шао захохотал, хлопая себя по коленям. — Представляете? Штаны! Он бегал по кругу и орал, а зрители смеялись до слёз! Я сам чуть не лопнул от смеха, честное слово!

— Хорошо, что ты не лопнул, — сухо заметил Гуан Фэн. — Мне не хотелось бы зашивать тебя обратно.

— Ай-йя, да ладно тебе, Гуан-сюн! — Гуай Шао толкнул его локтем в бок. — Ты всегда такой серьёзный. Жизнь надо воспринимать проще! Вот, например, ты знаешь, что сегодня днём...

Он не договорил. Потому что в этот момент на лестнице, ведущей из дома во двор, скрипнула ступенька.

Все трое повернули головы.

Эшэ Лин спускался вниз.

Он был в чёрном ханьфу. Волосы его, ещё влажные после сна и умывания. Он выглядел заспанным. Веки его были тяжёлыми, глаза мутными, а движения замедленными.

Он спустился на двор, постоял несколько мгновений, щурясь от света костра. А потом, ни на кого не глядя, направился к очагу. Сел на свободную скамейку и уставился на огонь.

— Выспался?

— Не знаю, — честно ответил Второй Принц. — Кажется, да. А кажется, нет.

Гуай Шао фыркнул.

— Это называется «мало спал». Я бы на твоём месте после такой охоты проспал до следующего полнолуния.

— Ты всегда спишь до следующего полнолуния, — заметил Гуан Фэн. — Это не показатель.

Гуай Шао хотел возразить, но Гуан Фэн жестом остановил его. Он повернулся к Эшэ и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Рассказывай, — сказал он тихо. — Что случилось?

Эшэ помолчал. Глаза его всё ещё были устремлены на огонь, и в них отражались языки пламени. Он думал о том, с чего начать. О том, что можно сказать, а что лучше оставить при себе.

— Мы нашли поле, — начал он, и голос его был ровным, почти бесстрастным, как у человека, который рассказывает о том, что случилось не с ним, а с кем-то другим. — Хозяин сказал, что там водятся кролики. Мы пошли туда. Поле было красивым. Очень красивым. Фиолетовые цветы, бабочки, сладкий запах.

Он замолчал, сглотнул. Кадык его дёрнулся, и Гуан Фэн заметил это, но не подал виду.

— А потом мы поняли, что цветы — это не цветы, — продолжил Эшэ. — Это хвосты змей. Змеи сидели в норах, под землёй, и подманивали добычу запахом и цветом. Когда мы вышли на поле, они напали.

— Сколько их было? — спросил Гуан Фэн.

— Много, — ответил Эшэ. — Сотни. Может быть, тысячи. Я не считал. Я просто... убивал этих тварей.

Гуан Фэн кивнул. Он не задавал вопросов о том, как Эшэ удалось выжить, как он защищал Принца, почему они оба остались живы. Он знал эти ответы. Он знал, что Эшэ — лучший мечник из всех, кого он встречал. Что он не подведёт. Что он умрёт, но защитит.

— А кролики? — спросил Гуай Шао, и его голос, обычно звонкий и насмешливый, сейчас был тихим, почти испуганным.

Эшэ покачал головой.

— Кроликов не было. Или были, но их съели змеи. Я не знаю.

Наступило молчание. Тяжёлое, плотное, как туман перед рассветом. Костёр потрескивал, и искры взлетали вверх, рассыпаясь в темноте золотыми брызгами. Где-то за оградой завыла собака — тоскливо, протяжно, как будто оплакивала кого-то.

— Вы оба живы, — сказал наконец Гуан Фэн. — Это главное.

— Да...

Он снова замолчал и уставился на огонь. Синь Хуа смотрел на него со стороны. И в его груди снова разливалось то самое тёплое, щемящее чувство, которое он не умел называть.

И вдруг Гуай Шао хлопнул в ладоши.

— А у меня для вас сюрприз! — воскликнул он, и в его голосе снова зазвучала та привычная, озорная нотка, которая делала его похожим на непослушного младшего брата.

Все трое перевели на него взгляды.

Гуай Шао вскочил со скамейки, подбежал к крыльцу, где в тени стояла плетёная корзина, накрытая тряпицей. И с торжественным видом водрузил её на землю перед очагом.

— Сегодня днём, пока вы отлёживались, — начал он, развязывая тряпицу, — в поместье заезжал охотник. Не местный, из западных земель. У него была телега, полная добычи — куропатки, зайцы, фазаны. И... — он сделал паузу и распахнул корзину, — кролики!

В корзине, аккуратно сложенные, присыпанные можжевеловыми ветками для запаха, лежали две небольшие тушки. Кролики были уже освежёваны, выпотрошены и промыты — осталось только зажарить. Мясо было светлым, почти розовым, с тонкими прожилками жира, и пахло от него лесом и травами.

Синь Хуа наклонился, заглянул в корзину, и на его лице расцвела мягкая улыбка.

— Ты... — начал он, поднимая глаза на Гуай Шао.

— Я выкупил их, — гордо сказал тот, выпятив грудь. — За свои деньги. Думаю, раз уж вы не поймали ни одного, кто-то должен был позаботиться об ужине.

Гуан Фэн посмотрел на Гуай Шао долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде было и удивление, и уважение, и даже что-то теплое.

— Молодец, — сказал Гуан Фэн коротко.

Гуай Шао чуть не подпрыгнул от радости. Похвала от Гуан Фэна была редкостью. Такой же редкостью, как снег посреди лета или тишина в доме, где живёт Гуай Шао.

— Я же говорил, что от меня есть польза! — заявил он, принимаясь за дело.

Он вытащил из корзины одну тушку, насадил её на длинный железный вертел и ловко, с видимым удовольствием, водрузил вертел на деревянные рогульки, установленные по краям очага. Кролик повис над огнём. И языки пламени тут же лизнули его со всех сторон, зашипев и застрекотав.

— Будет вкусно, — сказал Гуай Шао, потирая руки. — Я, конечно, не повар, но кое-что умею.

Он повернул вертел, и кролик перевернулся другой стороной к огню. Жир, вытапливаясь, закапал на угли, и в воздухе поплыл аппетитный, дразнящий запах жареного мяса. Потом сбегал на кухню, взял специи и соль. Засыпал ими кролика со всех сторон.

Синь Хуа втянул носом воздух. У него потекли слюнки. Он не ел ничего, кроме утренней рисовой каши, и сейчас живот его урчал, напоминая о себе.

— Долго жарить? — спросил он.

— Не очень, — ответил Гуай Шао. — Минут двадцать, может быть, полчаса. Главное — вовремя переворачивать, чтобы не пригорело.

Он ещё раз повернул вертел, поправил рогульки и вдруг, как будто вспомнив о чём-то, переглянулся с Гуан Фэном. И едва заметно покачал головой. Так, что Синь Хуа и Эшэ, если бы не смотрели на огонь, могли бы заметить, но они не смотрели.

— Слушай, Гуан-сюн, — сказал Гуай Шао, потягиваясь и делая вид, что зевает. — А не пора ли нам проверить готовность комнат?

Гуан Фэн поднял бровь. Он отлично знал, что новые комнаты уже подготовлены. Но он также отлично понял намёк Гуай Шао.

— Да, — сказал он, поднимаясь со скамейки.

— Мы ненадолго, — добавил Гуай Шао, обращаясь к Синь Хуа. — Вы тут не скучайте. Кролика переворачивайте каждые пять минут, чтобы не подгорел.

Синь Хуа кивнул, не отрывая глаз от огня. Эшэ тоже кивнул, хотя, скорее всего, не расслышал ни слова. Гуан Фэн и Гуай Шао ушли — быстро, почти бесшумно, растворившись в темноте двора.

Синь Хуа остался сидеть у костра, глядя на огонь и на кролика, который шипел и подрумянивался, источая всё более сильный и аппетитный запах. Эшэ сидел рядом. Так близко, что Синь Хуа чувствовал тепло его тела. Слышал его дыхание. Видел, как в его глазах отражаются языки пламени.

Они молчали так долго, что Синь Хуа потерял счёт времени. Казалось, что прошла вечность. Или это было всего несколько мгновений, он не мог понять.

Потом Синь Хуа вздохнул и, не поворачивая головы, сказал:

— Я не умею его готовить.

Эшэ Лин моргнул. Повернул голову. Посмотрел на Синь Хуа. В его, мутных и сонных, глазах отражались не только языки пламени, но и лицо Принца.

— Что? — спросил он хрипло.

— Кролика, — сказал Синь Хуа, кивая на вертел. — Я не умею его готовить. Никогда не пробовал. У нас во дворце этим занимались повара...

Эшэ смотрел на него несколько мгновений, переваривая услышанное. Потом до него дошло. Он перевёл взгляд на кролика, который уже зарумянился с одной стороны, потом снова на Синь Хуа.

— Я... — начал он и запнулся. — Я послежу. Чтобы не подгорел. Я умею.

Он хотел встать, подойти к вертелу, но не смог. Тело его было тяжёлым. Он только чуть повернулся, положил руки на колени и снова уставился на огонь.

Он был сонным. Очень сонным. Сон, который прервался, когда он спустился вниз, снова навалился на него, застилая глаза туманом, делая мир размытым и нереальным. Голова его клонилась к груди, веки тяжелели. И он с трудом заставлял себя не закрывать глаза.

Он смотрел на огонь и залипал. Пламя танцевало перед его глазами, погружая в забвение. Языки его то взлетали вверх, касаясь чёрного брюха кролика, то прятались, оставляя после себя только жар и тлеющие угли.

Синь Хуа смотрел на него краем глаза. На его острый, чёткий, вырезанный из бледного нефрита профиль. На его ресницы — длинные, тёмные, которые опускались и поднимались в такт дыханию. На его губы — чуть приоткрытые, сухие, с едва заметной трещинкой посередине. Он думал о том, что этот человек сейчас выглядит таким беззащитным, таким человечным, что у него щемит сердце.

Прошло ещё несколько минут. Кролик начал издавать особенно вкусный запах. Мясо подрумянилось. Жир вытопился и зашипел на углях, наполняя воздух ароматом, от которого у Синь Хуа заурчало в животе.

— Эшэ, — позвал он тихо.

Никто не ответил.

— Эшэ, — позвал он громче.

Юноша сидел, уставившись на огонь. Его глаза были открыты, но не видели ничего. Взгляд его был остекленевшим, пустым, как у человека, который провалился в сон, но не закрыл глаз.

Синь Хуа вздохнул. Он поднялся со скамейки, подошёл к очагу и взял вертел в руки. Деревянная ручка была тёплой, но не горячей. Гуай Шао предусмотрительно обмотал её тряпицей, чтобы можно было держать. Синь Хуа повернул кролика другой стороной к огню — неуклюже, неловко, так, что мясо чуть не соскочило с вертела, но он успел поправить.

— Эшэ, — сказал он снова, уже стоя рядом. — Ты слышишь меня?

Эшэ Лин вздрогнул. Медленно, словно с трудом разрывая вязкую паутину сна, он повернул голову. Его глаза встретились с глазами Синь Хуа. И в них, на мгновение, промелькнуло что-то похожее на испуг.

— Я... — начал он, и голос его был хриплым, чужим. — Простите, Ваше Высочество. Я задремал.

Он опустил взгляд. Его пальцы сжались на коленях, спина выпрямилась. И он сделал движение, чтобы встать, чтобы...

— Сиди, — сказал Синь Хуа.

Он опустился на скамейку так близко, что их плечи почти соприкоснулись.

Они молчали так долго, что кролик снова зашипел. Синь Хуа перевернул его уже ловчее и привычнее. Звёзды на небе стали ярче, а луна наконец показалась из-за крыши, залив двор серебряным, холодным светом. Второй Принц, который боролся со сном, перестал бороться.

— Эшэ, — сказал он тихо.

— Ммм?

— Ты скоро уснёшь.

— Не усну, — ответил юноша, но слова его уже слипались, как восковые свечи на жаре. — Я просто... глаза отдохнут...

— Да, — сказал Синь Хуа, и в голосе его прозвучала та самая лёгкая, тёплая насмешка, которая делала его таким живым. — Конечно.

Эшэ хотел возразить. Открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «я бодр, Ваше Высочество, я не сплю, я просто...» Но слова не сложились. Глаза его закрылись сами собой. Голова, которая ещё мгновение назад держалась прямо, наклонилась вбок. И медленно опустилась на плечо Синь Хуа.

Синь Хуа замер.

Он чувствовал тепло через ткань ханьфу и кожу. Голова Эшэ была тяжёлой, но не неподъёмной. Она лежала на его плече так доверчиво, так беззащитно, как может лежать только человек, который полностью расслабился и перестал бояться. Пшеничные волосы коснулись его щеки. Они были мягкие, чуть влажные, пахнущие дымом и травами. Дыхание Эшэ — ровное, глубокое — согревало его шею, и на коже выступали мурашки.

Синь Хуа не двигался.

Он сидел, боясь пошевелиться. Он смотрел на огонь, но не видел его. Чувствовал только тяжесть чужой головы на своём плече, только тепло чужого тела и запах чужих волос.

Время текло. Кролик подрумянился со всех сторон. И запах его стал таким сильным, что, казалось, его можно было пробовать на вкус, не откусывая. Синь Хуа перевернул вертел одной рукой. Второй он придерживал голову Эшэ, чтобы та не соскользнула. Ему было неудобно, но он не жаловался.

Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, четверть часа. Может быть, час. Он потерял счёт. Но вдруг он услышал шаги.

Гуан Фэн и Гуай Шао вышли из темноты и остановились.

Гуай Шао открыл рот и закрыл. И снова открыл. Его лицо, обычно такое живое и подвижное, застыло в выражении чистого, неподдельного шока. Он смотрел на Синь Хуа и Эшэ. На то, как голова Второго Принца лежит на плече Наследника. Как их волосы переплелись. Как их силуэты слились воедино в свете костра. И не мог вымолвить ни слова.

Гуан Фэн тоже смотрел. Но его лицо, в отличие от лица Гуай Шао, не выражало удивления. На нём была только та самая, тихая грусть, которая бывает у людей, которые видят то, что должно было случиться давным-давно, но случилось только сейчас.

Он не дал Гуай Шао сказать ни слова. Быстрым, почти незаметным движением он схватил его за локоть и потянул к дому. Гуай Шао попытался сопротивляться, открыл рот, чтобы что-то спросить. Но Гуан Фэн шикнул на него так тихо, что Синь Хуа, сидевший у костра, не услышал. Но Гуай Шао услышал и замолчал.

Они ушли. Быстро, почти бесшумно. Дверь в дом тихо скрипнула и закрылась.

Синь Хуа остался один.

Он повернул голову и посмотрел на Второго Принца.

Во сне лицо Второго Принца было совсем другим. Не таким, как днём — напряжённым, собранным, готовым к бою. А мягким, почти детским, с разгладившимися морщинами между бровей и чуть приоткрытыми губами.

Синь Хуа смотрел на него долго. Потом, осторожно, чтобы не разбудить, снял с себя плащ и накинул его на плечи Эшэ. Потом перевёл взгляд на кролика, который уже зарумянился до золотистой корочки, и тихо, одними губами, усмехнулся.

— Кролик готов, — сказал он. — А ты спишь. И я не могу тебя разбудить, потому что... потому что не хочу.

Он отложил вертел в сторону, устроил голову Эшэ поудобнее на своём плече и закрыл глаза.

Всё равно никто не придёт. Гуан Фэн и Гуай Шао не вернутся до утра. Он знал это. Он знал, что они поняли. Что они оставили их вдвоём. Что они сделали это специально, потому что считали, что так нужно. Потому что видели то, чего он сам не видел. Или не хотел видеть.

Костёр давно погас. От него осталась только куча серого, мелкого пепла, с редкими красными угольками, которые всё ещё тлели. Над очагом вился тонкий, едва заметный дымок. Вертел с кроликом так и остался лежать на краю очага. И мясо на нём, вчера такое аппетитное и румяное, теперь было холодным, покрытым застывшим слоем жира, который на воздухе побелел и затвердел.

Синь Хуа проснулся от того, что замерзла спина.

Та часть спины, которая не была прикрыта плащом, затекла и болела, напоминая о том, что он просидел всю ночь на жёсткой деревянной скамье, прислонившись спиной к столбу. Шея затекла ещё сильнее. Он спал, склонив голову набок. И теперь каждый поворот отдавался тупой, ноющей болью. Пальцы на руках онемели от холода. И он с трудом разжал их, чувствуя, как по ним бегут тысячи маленьких, острых иголок, которые кололи кожу изнутри.

Он открыл глаза.

Мир был размытым. Он моргнул раз, другой, третий. И картинка перед ним наконец обрела чёткость. Небо. Крыша дома. Столб, к которому он прислонился. И голова Эшэ на его плече.

Второй Принц спал всё так же, как вчера, положив голову на плечо Синь Хуа. Плащ, которым Синь Хуа укрыл его ночью, сполз набок, открывая плечо и часть груди. И теперь Эшэ, должно быть, тоже замёрз. Потому что дышал он часто, поверхностно. И его брови были чуть сдвинуты к переносице. Но лицо его было спокойным, почти безмятежным, как у ребёнка, который не знает ни забот, ни страхов.

Синь Хуа смотрел на него и думал.

«Он проснётся. Увидит, что лежит на моём плече. Начнёт извиняться. Не хочу этого видеть и слышать».

Он знал Эшэ. Знал, что тот проснётся и первым делом начнёт извиняться. Это было в его природе. Винить себя за всё, даже за то, в чём не было его вины, если дело касалось Синь Хуа.

«Если он проснётся и поймёт, что произошло, — подумал Синь Хуа, — он будет ходить мрачный весь день. А может быть, и дольше».

В итоге Синь Хуа сделал вид, что потягивается. Как человек, который только что проснулся и хочет размять затёкшие мышцы. Медленно, осторожно, стараясь, чтобы движение выглядело естественным, он поднял плечо и чуть повернулся в сторону.

Голова Эшэ соскользнула.

Она скатилась с плеча Синь Хуа, наклонилась вбок. И Эшэ, который сидел, прислонившись к Принцу всем телом, вдруг потерял опору. Его тело качнулось вперёд, потом назад. И он, всё ещё не просыпаясь, начал заваливаться на бок.

Синь Хуа успел подхватить его в самый последний момент, когда Эшэ уже почти коснулся головой скамейки. Он подхватил его за плечо, осторожно, почти нежно. И вернул в вертикальное положение. Голова Эшэ мотнулась, как у тряпичной куклы, и он наконец открыл глаза.

Он был очень заспанным. Его зелёные глаза были мутными, веки — тяжёлыми. Он моргал медленно, с трудом фокусируя взгляд на окружающем мире.

— Что... — пробормотал он, и голос его был хриплым, сонным, почти неузнаваемым.

Он огляделся по сторонам. Его пальцы сжались на коленях. Спина выпрямилась. Он сделал движение, чтобы встать, но не встал, потому что тело его было непослушным, не желавшим подчиняться.

— Ты спал, — ответил Синь Хуа, и голос его был ровным, спокойным, как будто ничего не случилось. — Всю ночь. Здесь, у костра. Я тебя не будил. Ты выглядел уставшим.

Эшэ моргнул. Потом ещё раз. Потом ещё.

— Я... — начал он и замолчал, потому что не знал, что сказать. В голове у него было пусто и звонко. Он помнил, как спустился вниз. Помнил, как сел у костра. Помнил, как смотрел на огонь. А потом — пустота. Тёмная, тёплая, уютная пустота, в которой не было ни мыслей, ни снов, ничего.

— Ты, наверное, устал после вчерашнего, — сказал Синь Хуа, и в его голосе прозвучала та самая лёгкая нотка.

— А кролик? — спросил он, глядя на вертел, на котором остывшее мясо покрылось белой жирной плёнкой.

— Остыл, — ответил Синь Хуа. — Но мы его разогреем. На завтрак.

Он поднялся со скамейки и потянулся, разминая спину. Позвоночник глухо хрустнул. Эшэ смотрел на него снизу вверх. И в его глазах, сонных и мутных, мелькнуло что-то похожее на тревогу.

— Ваше Высочество... — начал он.

— Что? — Синь Хуа обернулся.

— Ничего, — Эшэ опустил глаза. — Просто... вы спали?

— Немного, — соврал Синь Хуа. — Дремал.

Эшэ не знал, что на это ответить. Он снова опустил голову, провёл рукой по лицу, стирая остатки сна. И почувствовал, как под пальцами горит кожа. Он не помнил, как уснул. Не помнил, как его голова оказалась на плече Принца. Не помнил, как плащ укрыл его от ночного холода.

Он ничего не помнил. И это было хорошо. Потому что если бы он помнил, он бы извинялся.

— Идём в дом, — сказал Синь Хуа, протягивая ему руку. — Холодно. И завтракать надо. Я голоден.

Эшэ посмотрел на Принца.

— Вставай, — сказал Синь Хуа. — Не заставляй меня ждать.

Юноша кивнул. И оба они вернулись в дом.

Под пеплом распустился цветок, не спросив о жизни и смерти. (灰烬之下有花不问生死而开。）

Следующие три дня Принцы практически не пересекались. Они договорились, что на днях отправятся к Теневому клинку. А до этого времени будут вольны делать всё, что угодно.

На четвёртый день Эшэ утром решил зайти к Синь Хуа, но его не оказалось в своей комнате.

Он дошёл до комнат Гуан Фэна и Гуай Шао, прикрытых резной ширмой с изображением «Гор и Вод»:

— Вы его видели?

— Нет. Тебе помочь с поисками?

— Не надо. — Эшэ уже разворачивался уходить. — Я сам пройдусь.

Эшэ вышел на улицы города. Камни мостовой излучали едва заметный багровый свет.

Он двинулся вперед. Узкие улочки извивались, словно кишки. В окнах не было ставней. Тени шевелились сами по себе, принимая на мгновение знакомые очертания. И тут же рассыпались в прах. Его взгляд зацепился за крошечный, почти разрушенный алтарь у стены, сложенный из почерневших камней. На нем не было ни фруктов, ни дымящихся палочек, лишь горсть пыли да обломок глиняной таблички с почти стершимся знаком.

Что-то в нем дрогнуло.

Он остановился. Демоны вокруг замерли, почуяв нечто чуждое их природе. Второй Принц медленно провел рукой над алтарем. Из его пальцев посыпалась мерцающая ледяная пыль. Она осела на камнях, не тая, выложив сияющий иероглиф «Покой». Ледяной иероглиф вспыхнул и погас, забрав с собой крупицу тепла, которого у Эшэ уже не оставалось. Он двинулся дальше.

Площадь, окружённая павильонами с загнутыми к небу крышами тонула в сизой дымке. Сквозь дымку проступали очертания огромных каменных зверей по углам. Их морды были искажены безмолвной тоской. Из глазниц струился тонкий серый дымок.

Тут торговали не едой и тканями. На прилавках из тёмного, отполированного до зеркального блеска нефрита лежали фарфоровые сосуды, запечатанные алыми шёлковыми шнурами. Из горлышек которых доносился едва слышный шёпот. Рядом, на чёрных бархатных подушечках, покоились клыки драконов, испещрённые иероглифами. Каждый был длиной в ладонь и отливавший холодным сиянием.

В бамбуковых клетках, оплетённых серебряными нитями, копошились существа, похожие на помесь змей и цикад. Их крылья переливались всеми цветами масляной плёнки на воде. У одного лотка, заваленного свитками из жёлтой кожи, сидел старый торговец, чьё лицо было скрыто тенью широкой шляпы. Его тонкие, почти прозрачные пальцы перебирали чётки из высохших глазных яблок.

Эшэ Лин шагнул вперед. Толпа расступилась перед ним, завидив высшую метку на лбу. Все демоны чувствовали исходящую от него опасность. Из-за усталости юноша не сразу осознал, что не скрыл её. Сейчас уже было поздно. Его глаза метались между прилавками, выискивая единственное человеческое лицо в этом море уродства.

— Это Принц!

— Смотрите, ещё один Принц!!!

Синь Хуа стоял у лотка с древними артефактами, совершенно невозмутимый, будто гулял по обычному рынку в столице. Демон-торговец, чье тело было покрыто сотнями глаз, что-то горячо ему доказывал, жестикулируя тремя парами рук.

Сердце Эшэ Лина бешено заколотилось. Он хотел броситься вперед. Вырвать Синь Хуа из этого ужаса, но... что-то остановило его. Взгляд принца был сосредоточен и ясен. Он знал, что делает здесь.

«Зачем ходит один?»

Пронеслось в голове у юноши. Он сделал шаг вперед. Синь Хуа наконец поднял голову. Их взгляды встретились сквозь чадящий дым и шевелящуюся толпу. На его лице промелькнуло что-то вроде... облегчения? Он едва заметно кивнул Эшэ. Затем, к изумлению последнего, снова повернулся к торговцу.

— Твоя цена слишком высока, — сказал Синь Хуа. Его голос был спокоен и тверд, будто он торговался за безделушку на обычном рынке. — Мои воспоминания о дне первого снега — вот что я предложу. Не больше.

Торговец захихикал, прикрывая сотню своих глаз веером из человеческих косточек.

— Воспоминания о снеге тают, Ваше высочество, как и сам снег. Мне нужно что-то... вечное. Звук вашего смеха в ночь полнолуния, например. Или чувство страха, что вы испытали, впервые взяв в руки меч...

Эшэ Лин замер, чувствуя, как ярость закипает у него в жилах. Этот маленький сумасшедший рисковал жизнью ради какой-то своей затеи? Он сжал кулаки, готовый пробиться к нему сквозь толпу. Но внезапно почувствовал ледяное прикосновение у себя за спиной.

«Не стоит вмешиваться, дитя».

Прошипел чей-то голос. Эшэ Лин резко обернулся. Но за ним никого не было. Только тень, слишком густая для обычной тени, колыхалась на стене.

Он обнажил Лэнхэ. Синеватое пламя побежало по лезвию.

— Покажись!

Но ответа не последовало. Когда он снова взглянул на место, где стоял Синь Хуа, тот... исчез. На прилавке остался лишь странный артефакт — зеркало с треснувшей поверхностью, в котором отражалось что-то, не имеющее формы. Эшэ бросился вперед, расталкивая демоническую толпу.

— Синь Хуа!

Его голос потонул в общем гуле. Торговец с сотней глаз захихикал, прикрывая рот ладонью с слишком длинными пальцами.

— Ищете Принца, Ваше Высочество? — проскрежетал он. — Он пошел туда... — Когтистая рука указала в сторону темного переулка, откуда шел запах гниющей плоти.

Юноша не колебался ни секунды. Он ринулся в указанном направлении, чувствуя, как демонический город вокруг него меняется. Стены смыкаются, пытаясь преградить путь.

«Синь Хуа, если ты осмелился умереть здесь, я вытащу тебя из самых глубин и убью заново!»

Рычал он, пробиваясь сквозь проходы с торговцами.

И вот, в конце самого темного переулка, он увидел его. Синь Хуа стоял спиной к нему. Перед ним возвышалось существо из сгустков тьмы и бледных огней, чьи очертания постоянно менялись. Оно говорило на непонятном языке. Эшэ замер, понимая, что это не просто демон. И Синь Хуа... вел с ним переговоры.

«Что ты делаешь, безумец?»

Хотел крикнуть юноша, но в этот момент Синь Хуа повернулся. Его прекрасное лицо, обычно озаренное улыбкой, подобной утреннему солнцу, стало бледным полотном. Глаза были полностью черными, без белка. Из уголков рта стекали тонкие струйки крови. Но он улыбался.

— Эшэ, как вовремя. — Его голос звучал странно, будто несколько голосов сразу. — Я как раз...

Это был Синь Хуа, но... не совсем он. Что-то уже успело заглянуть в его душу. Он был подобен цветку лотоса, оскверненному ядовитой грязью, где каждый лепесток хранил отпечаток гниющего прикосновения.

— Отойди от него! — рявкнул Второй Принц, поднимая Лэнхэ. Морозное пламя на лезвии вспыхнуло ярче, осветив весь переулок.

Существо засмеялось. Синь Хуа или то, что было Синь Хуа, сделал шаг вперед.

— Не бойся, Эшэ. Я сделаю нас сильными. Настолько сильными, что никто не сможет нам больше навредить.

— Не неси чушь! — Юноша ударил Лэнхэ с такой силой, что демон разлетелся на кусочки. Он стоял, открыв рот и тяжело дыша, по его лицу стекала чёрная жижа. — Ты... Твое сердце и разум помутились до самого дна?! — Сердце Эшэ тронула ярость.

Эшэ впился пальцами в его хрупкие плечи. Встряхнул так, что с ресниц Синь Хуа осыпались ледяные слезинки. А в воздухе повис хрустальный перезвон. Его голос сорвался на хрип. Глаза горели яростью, смешанной с животным страхом.

— Ты вообще понимаешь, с чем связался? Это безмозглый высший демон-пожиратель!

Синь Хуа медленно моргнул. Его зрачки по-прежнему были неестественно расширены, но в них появился проблеск осознания.

— Я должен был... Его губы дрогнули. Из уголков рта снова выступила кровь.

— Должен был что? Превратиться в этого урода? — Эшэ тряхнул его снова, ногти впились в плечи сквозь ткань. — Ищешь смерти? Пришёл бы ко мне.

Синь Хуа вдруг обмяк в его руках, словно кукла. Его веки дрожали, когда он прошептал:

— Для тебя... Они обещали... избавить тебя от долга...

Слова прозвучали как удар в самое подреберье. Всё в Эшэ Лине застыло. Ярость, что кипела в жилах всего мгновение назад, разом ушла, оставив после себя ледяную, оглушающую пустоту. Его пальцы, впившиеся в плечи Синь Хуа, разжались сами собой, потеряв силу.

Этот человек стоял перед ним и говорил такое. Этот человек, который ненавидел его четыре месяца, сейчас был готов пожертвовать собой. Да что вообще творилось у него в голове? Это так пугало, что Второй Принц не знал, что сказать.

— Что? — вырвалось у него шепотом, в котором не было ни гнева, ни упрека, лишь одна голая, невыносимая уязвимость.

Он смотрел на бледное, искаженное болью лицо Синь Хуа, на тонкие струйки крови в уголках его губ. И вдруг с мучительной ясностью осознал. Это безумие, этот ужас, на который тот решился — всё это было не из-за глупости или жажды силы. Это была немыслимая, наивная, страшная жертва.

Синь Хуа поднял дрожащую руку. Его холодные пальцы коснулись щеки юноши. Прикосновение было легким, но оно обожгло больнее раскаленного железа.

— Ты же... страдаешь. Каждую ночь. Я слышал, как ты кричишь... — прошептал Синь Хуа. В его помутневших глазах стояла такая голая, беззащитная боль за другого, что у Эшэ перехватило дыхание.

— Ты не должен такое говорить! Ты должен меня ненавидеть, но не это! Синь Хуа, черт возьми, что с тобой не так?!

— Я устал...

Внутри у него что-то сломалось и сжалось в тугой, болезненный комок. Давняя, привычная ярость внезапно показалась жалкой и ненужной перед этой простой, страшной правдой. Кто-то видел его боль. Не случайно, не краем глаза, не потому, что так получилось. А потому, что смотрел. Потому, что слушал. Потому, что не мог отвести взгляд, даже когда хотел. Кто-то, вопреки всему — вопреки ненависти, вопреки страху, вопреки тому, что разделяло их все эти долгие месяцы, — хотел её остановить. Ценой себя. Не думая о последствиях и не спрашивая разрешения.

Он открыл рот, чтобы ответить, но не смог. Слова застряли где-то глубоко, придавленные тяжестью услышанного. Он смотрел на Синь Хуа и не понимал. Не понимал, зачем ему было слушать его по ночам? Зачем было искать способ? Зачем было рисковать собой ради того, кто когда-то...

Он резко отпрянул. Синь Хуа попытался встать, но его ноги подкосились.

— Они сказали... есть способ...

Синь Хуа закашлялся. Из горла вырвался влажный, булькающий звук, и на подбородок брызнула тёмная, почти чёрная кровь. Эшэ больше не мог ждать.

— И ты... ты поверил этим тварям?! Прошу прощения, Ваше Высочество...

Он резко наклонился, подхватил Синь Хуа на руки. Тот был легким и холодным. Слишком лёгким. Таким лёгким, что Эшэ Лин почувствовал, как внутри него снова поднимается та самая ярость. Сквозь тонкую ткань ханьфу он чувствовал каждое ребро, каждый позвонок, каждую косточку, которая проступала под бледной, почти прозрачной кожей. Тело Принца было холодным. Не тем холодом, который бывает от утренней прохлады, а тем, который идёт изнутри, от больного сердца и уставшей души.

— Мы уходим.

Синь Хуа слабо ухватился за его шею.

— Но... твое проклятие...

— Забудь уже обо мне!

Эшэ Лин рявкнул, пробиваясь обратно через сужающиеся улицы. Страха потерять то единственное, что отогревало вечную зиму в его душе, был неописуем. Синь Хуа прижался к его груди.

— Прости...

Эшэ Лин стиснул зубы.

— Когда мы выберемся, ты мне так извинишься, что следующие сто лет будешь биться лбом о пол.

Эшэ Лин бежал, не разбирая дороги, не сворачивая, не оглядываясь. И его сапоги гулко стучали по булыжной мостовой. Окна домов были тёмными, ставни закрыты, двери заперты. Не было ни одного огонька, ни одного звука, кроме его собственного дыхания и глухого стука сердца. Даже собаки молчали. Он бежал и чувствовал, как с каждым шагом тело в его руках становится холоднее. Слабое дыхание Синь Хуа касалось его шеи. И Эшэ считал эти выдохи, забывая о своих.

Сознание Синь Хуа тихо дрейфовало. Его несли на руках, но он это практически не замечал. Зато в голове стали всплывать картины прошлого. Как он сидит на полу в комнате Эшэ Лина и обнимает его дрожащее тело. Как тот доверчиво даёт себя обнять.

Он качнул головой и картинка сменилась. Он вспомнил, как шёл по пустыне, задавая кучу вопросов этому золотоволосому демону. И как его улыбка была отдана только Синь Хуа.

«Нет, это неправда.»

В забытии ему хотелось плакать, но он лишь сильней вжался в несущего его юношу.

«Как я мог забыть?»

А потом он почувствовал, что где-то глубоко в груди, под слоем остывшего пепла, которым он так старательно укрывал себя все эти месяцы, что-то дрогнуло. Тонкий, ещё слабый росток проклюнулся сквозь серую золу и потянулся к теплу. К тому теплу, которое исходило от рук, что несли его сейчас сквозь тьму. Синь Хуа не знал, как называется этот цветок. Но он знал, что тот был там всегда. Просто ждал. Ждал, пока кто-то разгребёт пепел.

Лепестки разворачивались, цепляясь за рёбра изнутри. И Синь Хуа, теряя последние силы, вдруг понял: этот цветок никто не сажал. Он пророс сам сквозь пепел, ненависть и боль.

Через десять минут Эшэ Лин ворвался в комнату Гуай Шао и Гуан Фэна, едва не сломав дверь.

Старая, рассохшаяся древесина жалобно затрещала, когда его плечо ударило в створку с такой силой, что медная ручка врезалась в стену, оставив на штукатурке глубокую вмятину. Дверь распахнулась настежь, ударившись о косяк. И с петель посыпалась мелкая, серая пыль, которая закружилась в воздухе.

Комната была погружена в полумрак. Горела только одна масляная лампа на столике у окна. И её дрожащий свет выхватывал из темноты лица спящих, их одежду, разбросанную на стульях, саблю Гуан Фэна, прислонённую к стене, и широкую кровать.

Гуан Фэн спал сидя, прислонившись спиной к изголовью, с саблей на коленях, в полной боевой готовности. Он просыпался от любого шороха. И сейчас, когда дверь с треском распахнулась, его глаза открылись раньше, чем он сам осознал, что происходит. Тело его среагировало быстрее мысли. Он вскочил на ноги. Рука его уже сжимала рукоять сабли, обнажая клинок на два пальца. Его взгляд метнулся к двери, и там, в проёме, он увидел Эшэ Лина.

Лицо Второго Принца было искажено тревогой.

Это была не та тревога, которую он привык видеть. Она была открытой, почти детской и беззащитной. Брови Эшэ были сдвинуты к переносице. И между ними залегла глубокая, вертикальная складка. Та самая, которая появлялась только тогда, когда он терял контроль над собой. Глаза его сейчас были расширены, зрачки сужены до точки. А в глубине, там, где пряталась душа, плескался ужас. Губы его были сжаты в тонкую, белую полоску. На скулах ходили желваки. Он скрежетал зубами так сильно, что, казалось, вот-вот сотрёт их в порошок.

И на руках у него лежало безжизненное, бледное, почти прозрачное в тусклом свете лампы тело Синь Хуа.

— Что случилось?! — Гуан Фэн вскочил с места, и скамейка, на которой он сидел, с грохотом опрокинулась, ударившись о дощатый пол.

Он сделал шаг вперёд, потом другой. И его лицо — обычно такое, спокойное и невозмутимое, побледнело так, что сравнялось цветом со стенами. Глаза его расширились, как у человека, который видит то, что не должен видеть никогда. Он смотрел на Синь Хуа и не мог вымолвить ни слова.

— Ничего. Он жив, — сквозь зубы процедил Эшэ, и голос его, обычно такой ровный и спокойный, сейчас был низким, хриплым, почти неузнаваемым.

Он аккуратно, почти нежно, как носят самое хрупкое, самое дорогое, что есть в этом мире, уложил Синь Хуа на ближайшую кровать. Ту, на которой только что спал Гуай Шао.

Голова Принца коснулась подушки. И он чуть повернул лицо набок, открывая тонкую, бледную шею, на которой билась жилка. Слабо, едва заметно, но билась. И Эшэ, увидев эту пульсацию, выдохнул — впервые за всё время, что нёс его по тёмным, пустым улицам. Выдохнул и понял, что держал дыхание всё это время. Все десять минут, которые показались ему вечностью.

Гуай Шао, который спал на той же кровати, свернувшись калачиком под одеялом, проснулся от шума. Он сел, протирая глаза, и его заспанное, с красными полосами на щеке от складок простыни, лицо выражало недоумение. Но когда он увидел Синь Хуа, лежащего рядом с ним, это недоумение исчезло, сменившись тревогой.

Он не задавал вопросов. Не тратил время на пустые слова. Он просто подвинулся, освобождая место. И его тонкие, длинные пальцы легли на запястье Принца. Там, где под тонкой, почти прозрачной кожей бился пульс.

Гуай Шао закрыл глаза и сосредоточился. Его пальцы чуть сжались, ощупывая чужое запястье. И он замер, прислушиваясь к тому, что говорило ему тело Принца. Все затаили дыхание, боясь спугнуть этот хрупкий, почти невесомый контакт между живым и умирающим.

— Жив, — сказал наконец Гуай Шао, и его голос, обычно такой звонкий и насмешливый, сейчас был тихим, серьёзным. — Но энергия рассеяна, будто его что-то выпило.

Он открыл глаза и посмотрел на Второго Принца. В его взгляде сейчас была только тревога.

— Что произошло? — Гуан Фэн скрестил руки на груди.

Он стоял у кровати, бросая на Эшэ тяжёлый, давящий взгляд.

Эшэ не ответил.

Он стоял у кровати, сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели. Он смотрел на Синь Хуа и не мог отвести взгляд.

— Он сам пошёл к нему. Сам! — вдруг вырвалось у Эшэ, и голос его, который он так старался держать ровным, дрогнул и сломался.

Гуан Фэн дёрнул головой.

— Ради какой-то безумной идеи... — продолжил Эшэ, и слова его рассыпались, как галька с обрыва.

Он замолчал и сглотнул. Кадык его дёрнулся. Он провёл рукой по лицу, стирая пот и остатки той самой чёрной крови демона, которая уже успела подсохнуть и потрескаться.

— Он пошёл к тем тварям. К тем, кто обещал снять проклятие. Они сказали, что есть способ. Что нужно только... — он запнулся, не в силах произнести это вслух, — что нужно только принести жертву.

Гуан Фэн слушал, и его лицо серело с каждым словом. Он не перебивал. Не задавал вопросов. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Эшэ.

— А ты? — спросил он наконец, и голос его был тихим. — Что сделал ты?

Эшэ поднял голову.

— Я вытащил его, — сказал он, и в его голосе зазвучала сталь. — Вытащил, когда они уже начали... — он снова замолчал, не в силах закончить, и только сжал кулаки так, что хрустнули пальцы. — Я не дал забрать его. Я... я убил эту тварь.

Гуай Шао, который всё это время молча сидел на кровати, положив руку на лоб Синь Хуа, поднял голову.

— Энергия рассеяна, — повторил он, как будто хотел, чтобы Эшэ понял самое главное. — Не разрушена — рассеяна. Это значит, что её можно восстановить. Но нужно время. И покой. И... — он запнулся, посмотрел на Гуан Фэна, потом снова на Эшэ, — и чтобы никто больше не пытался жертвовать собой ради кого бы то ни было.

Гуай Шао вздохнул, доставая из складок одежды небольшой флакон с мутноватой жидкостью.

— Он не проснётся ещё несколько часов. Его душа потревожена. Дайте ему отдохнуть.

Эшэ Лин резко развернулся и ударил кулаком в стену. Деревянная панель треснула.

— Б***!

Гуан Фэн обменялся взглядом с Гуай Шао. Затем осторожно подошёл к Эшэ. В воздухе повисла хрупкая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Синь Хуа и треском фитиля в масляной лампе.

— Он что, действительно...

Начал Гуан Фэн, но Эшэ резко прервал его, не поворачивая головы. Его взгляд был прикован к неподвижной фигуре на кровати, где на фоне тёмной парчи подушки лицо Синь Хуа казалось фарфоровой маской, лишённой души. Лишь тонкая полоска зари, пробивавшаяся сквозь оконные ставни, золотила его бледные губы.

— Он хотел снять моё проклятие, мой долг перед тенями луны, — прервал его юноша, голос внезапно стал тихим, почти сдавленным. — Поверил каким-то демонам. Был готов отдать себя в их руки...

— Вот как.

— Менять свою душу на это...

Второй Принц резко повернулся.

Синь Хуа лежал неподвижно. Только слабый подъём груди выдавал, что он жив. Его каштановые волосы растрепались, на лбу выступила испарина.

Эшэ Лин медленно опустился на колени рядом с ложем. Тонкий шелк его одежд издал тихий, подобный вздоху шорох. Он не смотрел на остальных. Его взгляд был прикован к бледному лицу Синь Хуа. Ветер из приоткрытого окна колыхнул прядь его пшеничных волос. Они упали на лоб, скрывая метку, но не в силах скрыть дрожь в сжатых челюстях. Его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, бессильно сжали край одеяла из тёмного парчового шелка, вышитого серебряными узорами облаков.

— Но если он умрёт...

Эти слова повисли в воздухе, словно капли холодного дождя, падающие с крыши. В свете масляного светильника тень Эшэ на стене позади него сжалась. Юноша зажмурился и закрыл лицо ладонью. Губы Синь Хуа дрогнули, будто в полусознании он услышал эти слова.

Гуай Шао накрыл его тонким одеялом.

— Она не отпустит его так просто, — тихо сказал он.

Эшэ Лин поднял голову.

— Что?

— Тьма. Она уже коснулась его.

Он встал.

— Тогда я отрублю ей руки.

Гуай Шао резко поднял голову. Его обычно спокойные глаза расширились.

— Ты бредишь? — прошептал он. — Это не вода из колодца, чтобы её просто «забрать».

Гуан Фэн схватил Эшэ за плечо:

— Даже не думай! Эта печать уже начала пожирать Синь Хуа, а ты хочешь, чтобы она перешла на тебя?

Юноша стряхнул его руку, не отрывая взгляда от бледного лица Синь Хуа.

— Я и так проклят от рожденья. Какая разница?

Гуай Шао встал между ними. Его голос стал резким, не терпящим возражений:

— Разница в том, что если тьма войдёт в тебя, ты станешь хуже любого демона. Она не просто убивает. Она искривляет душу.

В комнате повисло молчание.

Синь Хуа слабо застонал. По лицу пробежала тень. Серные прожилки на секунду проступили под кожей, затем исчезли.

— Тогда что? Смотреть, как она его пожирает?

Гуай Шао неожиданно хлопнул себя по лбу:

— Подождите... А если не забирать, а... отвлечь?

Гуан Фэн нахмурился:

— Что ты имеешь в виду?

— Точно, — Гуай Шао жестом показал на Эшэ, — у тебя же есть этот твой «дар». Раз уж демоны его боятся...

Эшэ Лин медленно повернулся к нему.

— Приманка.

Гуан Фэн побледнел:

— Это безумие. Вы оба безумны!

— Отойдите подальше.

Комната наполнилась ледяным ветром. По стенам, по потолку, по ножкам стола пополз причудливый узорчатый иней, с тихим, похрустывающим звуком. Гуан Фэн, подавленный этой внезапной силой, отступил к самой двери, спиной нащупывая деревянные косяки.

И тут Гуай Шао, до этого момента наблюдавший молча, резко шагнул вперед. Его тонкие, почти хрупкие пальцы с неожиданной силой впились в запястье Эшэ Лина.

— Подожди. Если уж делать, то правильно.

Левой рукой он достал из складок своего широкого рукава тонкий серебряный кинжал. Рукоять которого была обмотана потертым красным шелком. Без колебаний он провел острием по собственной ладони.

— Что ты...

— Тише.

Он поднес окровавленный палец ко лбу Второго Принца и вывел там сложную печать. Затем он склонился над Синь Хуа. Распахнул верхнюю застежку его халата и нарисовал идентичный знак прямо над сердцем, на мертвенной бледности кожи. Кровь на мгновение вспыхнула мягким внутренним светом, прежде чем впитаться.

— Теперь. Когда она пойдет на тебя, вспомни самое яркое, что у тебя есть.

Эшэ Лин сжал кулаки. Ветер усилился.

Тени в углах комнаты зашевелились.

И тогда Синь Хуа закричал.

В тот же миг черные прожилки на его коже вспыхнули, превратившись в паутину из теней, которая начала стягиваться к центру его груди.

Эшэ Лин инстинктивно бросился вперед. Однако Гуай Шао, с лицом, искаженным напряжением, резко отбросил его руку в сторону:

— Не сейчас! Дождись, пока она полностью выйдет!

Тьма клубилась над Синь Хуа, принимая зыбкие очертания.

Гуан Фэн прижался к стене.

— Теперь! — крикнул Гуай Шао.

Юноша вскинул руку. Морозный вихрь взметнулся от его пальцев, но вместо атаки... он закрыл глаза.

Он увидел яркий солнечный свет. Услышал смех Синь Хуа. Он вспомнил тот день у озера, когда они впервые... Комната взорвалась светом. Ледяные узоры поползли по стенам, но в центре бури вокруг Второго Принца сохранялся странный сгусток тепла. Тьма заколебалась.

— Она не решается... — прошептал Гуан Фэн.

Тьма клубилась над Синь Хуа, принимая зыбкие очертания.

Она перетекала из одной формы в другую, как вода. То сворачиваясь в тугой, чёрный клубок, похожий на спящего зверя, то расползаясь в стороны тонкими лапами, обхватывая тело Принца и выискивая то, что ещё не успела забрать.

Но в какой-то момент она схлопнулась и разбилась о пол.

Гуай Шао, стиснув окровавленную ладонь, шагнул вперед:

— У нас получилось.

И тогда... Синь Хуа открыл глаза.

— Эшэ... — его голос был слабым, но узнаваемым. — Хватит... играть с нечистью...

В его голосе, несмотря на слабость, прозвучала та самая, привычная нотка. Это была лёгкая, почти неуловимая насмешка, которая делала его таким живым.

Эшэ Лин резко выдохнул, закрыв глаза.

Гуай Шао рухнул на пол:

—...Теперь я месяца три не смогу нормально спать.

Эшэ сделал шаг вперёд. Опустился на колени у кровати. И, не думая больше ни о чём — ни о правилах, ни о приличиях, ни о том, что он слуга, а Синь Хуа — принц, — взял его руку в свои.

— Ты! Сколько ещё раз...?!

Синь Хуа слабо улыбнулся. Его веки сомкнулись. Но теперь без черных прожилок на коже.

Гуан Фэн вздохнул и начал собирать разбросанные по комнате целебные травы. Гуай Шао просто лежал на полу, уставившись в потолок.

— Когда он проснется, дайте ему отвар из корня женьшеня и ягод годжи, чтобы восстановить ци. — Вполголоса сказал Гуай Шао.

Страница книги По ту сторону дождя в интернете

Table of Contents

Пролог

1 - 2 Удача свалилась с неба(好运从天而降)

1 - 3 Неожиданный поворот волей небес. (天意弄人。)

1 - 4 Сердце меча. Где грань между ненавистью и... (剑心·恨与爱的边缘)

1 - 5 Кровавые тени былого(往日的血影)

1 - 6 Красные ленты на ветру. （风中的红丝带。众神祝福我们相遇的地方）

1 - 7 Тьма сгущается. (黑暗渐浓) 18+

1 - 8 Приказ клана. Меч, направленный в спину(家族令。背后之剑)

1 - 9 Ты желаешь именно этого? (这就是你想要的吗？)

1 - 10 Обучение. (教育)

1 - 11 Пробуждение. Теперь ты оружие. (觉醒之时，汝已成刃。)

1 - 12 Разрушенная печать. Шёпот падших богов. (破碎的封印。堕落之神的低语。）

1 - 13 Нет предела. Учись, даже в смерти.( 学无止境。学习，直至死亡。)

1 - 14 Золотоволосый демон. Улыбка, скрывающая тысячу кинжалов.( 金发恶魔。笑容背后，暗藏千刃。）

1 - 15 Ты подчинишься. Преклони колени или исчезни! (你们必须屈服。要么跪下，要么消失！)

1 - 16 Не дразни зверя божественного ранга(不要挑衅神级的野兽)

1 - 17 Луч света в пепле. Но не надейся на спасение. (灰烬中的微光,唯无望自救)

1 - 18 Конец пути или начало кошмара? Часть 1. (旅程的终结还是噩梦的开始?)

1 - 19 Конец пути или начало кошмара? Часть 2. (旅程的终结还是噩梦的开始?)

1 - 20 Лабиринт часть 1. (迷宫)

1 - 21 Лабиринт часть 2. (迷宫)

1 - 22 Лабиринт часть 3. (迷宫)

1 - 23 Лабиринт часть 4. (迷宫)

1 - 24 Свинцовая Легкость Безысходности. Часть 1.(铅绝之轻)

1 - 25 Свинцовая Легкость Безысходности. Часть 2. (铅绝之轻)

1 - 26 Лик в тумане. То, кого не должно было существовать. Часть 1. (雾中怪客。本不应存在之人)

1 - 27 Лик в тумане. То, кого не должно было существовать. Часть 2. (雾中怪客。本不应存在之人)

1 - 28 Клятва сквозь тысячу жизней. Часть 1. (千世誓约)

1 - 29 Клятва сквозь тысячу жизней. Часть 2. (千世誓约)

1 - 30 Тени вопрошают Изначальное Сердце. (影问本心。）

1 - 31 Холод оттолкнувшей ладони. Часть 1. (被推开的手的冰冷)

1 - 32 Холод оттолкнувшей ладони. Часть 2. (被推开的手的冰冷)

1 - 33 Одинокая тень входит в Пустошь. (孤影入荒)

1 - 34 Порог вечности. Часть 1. (永恒的边缘。)

1 - 35 Порог вечности. Часть 2. (永恒的边缘 。)

1 - 36 Дотанцевав до конца, в стершемся гриме, обняв тень — уснуть. Часть 1. (舞尽残妆抱影眠。）18+

1 - 37 Дотанцевав до конца, в стершемся гриме, обняв тень — уснуть. Часть 2. (舞尽残妆抱影眠。）18+

1 - 38 Меж бровей и в сердце. (眉间心上, 。）

1 - 39 Двери сердец разделены [надвое].(心门两隔。）

1 - 40 Тайное течение всколыхнулось. (暗潮涌动。）

1 - 41 На чужой дороге — разные пути. (陌路殊途。）

1 - 42 Цена последнего воспоминания.(最后记忆的代价)

1 - 43 Милость без Благодарности. (无恩之义。)

1 - 44 И в этом мы с ним, как две капли схожи. (在这一点上，我和他如出一辙)

1 - 45 Демонический рынок. (魔市)

1 - 46 Как червь дерзнул указывать. (蚍蜉妄指)

1 - 47 Когда великий план дает трещину. Часть 1(当伟大的计划出现裂痕时。)

1 - 48 Когда великий план дает трещину. Часть 2(当伟大的计划出现裂痕时)

1 - 49 Где спят бессмертные. (埋名地。）

1 - 50 Играющий с бездной не ведает её глубины. (戏渊者不知渊深。）

1 - 51 Дождь залил пустой дом, скрывая старые следы. (雨没空宅隐旧痕。）

1 - 52 Ускользнувшая сквозь пальцы правда. (从指缝间溜走的真相。）

1 - 53 Шаг за грань, где гордость стоит жизни.(迈过界限，骄傲的代价是性命。)

1 - 54 Один лист закрывает сердцу свет, десять тысяч звуков обращаются в скорбный плач. (一叶障心目，万籁作悲声。）

1 - 55 Там, где дети плачут и смеются, десять тысяч бедствий устремляются в обитель тьмы. (群童啼笑处，万劫赴幽冥。）

1 - 56 Клинок, что пламенем сжигает сердце, жизнь на весах — цена за этот миг. (烈火焚心刃，浮生换此身。）

1 - 57 Шаци, опутавшая сердце. (煞气缠心)

1 - 58 Ничтожество, осмелившиеся поднять голову. (你这个卑贱的东西，竟敢抬头!)

1 - 59 Туман сплетает то, что не распутать . (雾锁千结，解无可解。）

1 - 60 В ту ночь нефрит раскололся о мрамор, и шелк стал путами, а голоса застыли в крике 是夜玉碎寒阶，锦缎成缚，万籁俱噤

1 - 61 Тот, кто не кланялся никому, познал вкус пола, а тот, кто ждал — обрел лишь горечь. 从不折腰者终知膝下寒，久候者唯得

1 - 62 Взгляд равного рушит стены дворца. (平视摧宫墙。）

1 - 63 Вода смывает кровь, но не бесчестье. (水洗残血，难涤此辱。）

1 - 64 Белая собака, что приручила серого кота. (白犬驯灰猫。）

1 - 65 Ядовитые цветы одного корня. ( 同根毒华。)

1 - 66 То, что мы не смели назвать, уходит с тенью. (未敢言说之物，随影入长夜。）

1 - 67 Собака, что выбирает больные души.(择病犬。）

1 - 68 Тень минувшего ложится на след, прерывая затишье. (往事之影落于迹上，断此宁寂。）

1 - 69 Бирюза в волосах матери и тень, что не забыла. (母发间之碧玉，与未忘之影。）

1 - 70 За жизнь семьи платят серебром и тишиной. (为家人的性命付以白银与沉默。）

2 - 71 Стены помнят лица, но губы навсегда запечатаны. (壁藏千面，唇封万语，无人可诉。)

2 - 72 Расстались, чтобы каждый нёс свою тьму в одиночку.(分道各负暗，独行向深渊，不相送。)

2 - 73 В своём доме она не боится даже Принца.(陋室女不惧，王血染榻前，自煮药。)

2 - 74 Та, что назвала братом, и тот, кто вспомнил, как смеяться.(女唤兄，冰面裂，笑从病骨生。)

2 - 75 Чем выше в горы, тем легче дышится тем, кто устал быть принцем.(攀高忘冠冕，风洗尘中骨，人始轻。)

2 - 76 Гребень в руках чужой женщины пахнет матерью, которой нет. (他乡女梳发，齿间留母香，故人亡。)

2 - 77 Краска, что залила щёки в ущелье, — дороже всех румян во дворце. (峡中红染颊，羞胜宫妆艳，无人知。)

2 - 78 Свет, что течёт по стенам, как слёзы богов, что пали когда-то. (壁中流光似神泪，昔年坠，今犹温。)

2 - 79 Восемьсот тридцать семь лживых улыбок — и одна, что не заплакала. (八百笑藏刀，一女泪不落，骨比铁坚。)

2 - 80 Восемьсот тридцать семь молчаливых тел — и один, кто осмелился говорить ложь. (八百默僧围，一舌敢欺天，簪泄密。)

2 - 81 Он назвал её «мэймэй» — и этим словом разбил то, что не решался сказать.(一声妹，千言碎，未语人先散。)

2 - 82 Тот, кто был псом у ворот, согрелся в чужих руках. (在他者掌中得暖，于旧门之外成霜。)

2 - 83 В чужих руках покой, но сердце просит своего. (他人掌中暂安，故人心上长留。)

2 - 84 Когда молчание стало ложью, а правда — пощёчиной. (默成伪时，真化掌掴。)

2 - 85 О том, кого не помнят, и тех, кто помнит слишком много. (所忘之人，所忆之甚。)

2 - 86 Там, где расходятся дороги, остаются те, кого не забыть. (路分两处，难忘之人留于心上。)

2 - 87 Когда гнев распускает алый цветок на снегу лица. (当怒火在面庞的雪地上绽开赤红之花。）

2 - 88 Сквозь грязь и боль — лекарство, что не для тебя. (泥泞之中，予你之药非我所愿。）

2 - 89 Глупости лечат там, где молчание убивает. (蠢话能治沉默杀人之伤。）

2 - 90 Где реальность расходится швом. Часть 1. (现实崩裂之处)

2 - 91 Где реальность расходится швом. Часть 2. (现实崩裂之处)

2 - 92 Яд в золотой пиале. (口蜜腹剑)

2 - 93 Даже мои слëзы стали твоим трофеем. (我的泪水竟也成了你的奖杯)

2 - 94 Молодой тигр ломает кости, заточённый в золотой клетке. (幼虎断骨，囚于金笼。）

2 - 95 Разобью хоть девятнадцать — стоит ли о чём говорить. (碎尔十九，何足挂齿。）

2 - 96 Лучше разбиться, чем встать на колени — как такого называть наследником?(宁碎不跪，何以为嗣？）

2 - 97 Четырнадцать вёсен и осеней — сто ударов, ни о чём не жалея. (十四春秋，百斩不悔。）

2 - 98 Он учился стоять на коленях, чтобы потом убить. (跪中学立，为杀而跪。)

2 - 99 Отца не выбирают, но убить можно любого.(父不可择，刃可择人。)

2 - 100 Ржавый лотос цветёт там, где сгнили мосты.(锈莲开处，断桥之下骨已寒。)

2 - 101 Учись играть, но будь готов любить. (学笛为名，倾心为实。)

2 - 102 Разве моё сердце этого заслужило?(难道我的心就该受这种苦吗? )

2 - 103 Пятьсот лотосов расцвели кровавым цветом.(五百血莲，开于疯魔心。)

2 - 104 Клинок, пожирающий сны. (吞噬梦境的利刃)

2 - 105 Выход из теневых троп.( 走出阴影之路)

2 - 106 Кровавые фонари деревни проклятых. (血色灯籠的诅咒之村)

2 - 107 Колкие грани молчания. Часть 1.(沉默的锋芒。)

2 - 108 Колкие грани молчания. Часть 2 (沉默的锋芒。) 18+

2 - 109 Ты просишь завтрак — я соглашаюсь жить. (君求晨食 — 吾许余生 。）

2 - 110 Тишина в двух комнатах после долгого дня. (长日沉眠 — 双室寂静。）

2 - 111 Трёхдневный дождь не смывает старых шрамов на сердце. (三日夜雨洗不尽心头旧痕。）

2 - 112 Три украденных тёплых дня стоят половины жизни в холоде.(偷来的三日暖抵过半生寒。）

2 - 113 Кролик не пойман, но сердце в силках. (捕兔未成心网已自缚。）

2 - 114 Когда кровь залила поле, он вытер твоё лицо. (血染紫原后以掌心拭君颜。）

2 - 115 Тот, кто защитил меня клинком, на коленях молил о прощении. (血刃护我者跪地求我恕他。）

2 - 116 Ты сказал: «Красота — обман», и мне стало горько. (君道美景皆虚妄我闻此言悲。）

2 - 117 Снял плащ и укрыл твои плечи, не думая о завтрашнем дне. (解衣覆君肩不问明朝何如。）

2 - 118 Под пеплом распустился цветок, не спросив о жизни и смерти. (灰烬之下有花不问生死而开。）

О книге