Глава 1

Неизлечимая болезнь/Хроническая болезнь

Авторы: Нун Цзянь Сяо Хао

Аннотация:

Вольтер как-то сказал, что души людей различаются куда сильнее, чем их лица. И уродство души незримо.

Чу Цзянлай и не думал её скрывать.

— Верно, я душевный калека. Так что стань моим протезом, Чу Цюбай.

Он лгал, не моргнув глазом, и «убивал» без единой капли крови.

Он говорил:

— Чу Цюбай, ты поклоняешься не Будде, а своим желаниям. А все твои желания во мне. Так что не к Будде взывай, а ко мне.

Несчастный случай, смерть отца, похищение.

Чу Цзянлай гений, исчадие ада, ниспосланное небесами чудовище чтобы перевернуть жизнь Чу Цюбая с ног на голову.

Он отнял у Чу Цюбая всю способность любить и ненавидеть, но взамен получил его всепрощение.

Любовь до полного саморазрушения, ненависть до кровавого месива.

Лекарство от этой болезни давно известно, вот только сам больной не желает исцеления, упрямо затягивая недуг, пока тот не превратится в тайную, невысказанную, хроническую заразу.

Высокофункциональный социопат Х Кажущийся невозмутимым, но на деле не менее безумный врач.

Внимание! У главных героев одинаковая фамилия, но нет кровного родства. Это псевдоинцест.

***

Глава 1

В эту ночь случилось невероятное. Дежурная медсестра не позвонила Чу Цюбаю с просьбой о помощи.

Но директор Чу всё равно не смог проспать до утра. Его разбудил кошмар.

Это пугало куда сильнее, чем срочный ночной вызов в операционную. К счастью, сон был тем самым, знакомым, который преследовал его больше десяти лет, настолько привычным, что прийти в себя не составляло труда. Чу Цюбай стряхнул с себя остатки тяжёлых видений.

Он потянулся к телефону на прикроватной тумбочке.

Всего три часа ночи.

Чёртов недосып.

Но Чу Цюбай отложил телефон и снова провалился в дрёму.

Второй сон оказался на удивление крепким; если бы девчонки из отделения не позвонили, он наверняка проспал бы.

Больше шести часов сна неслыханная роскошь. Чу Цюбай решил, что день задался.

Однако предчувствие его обмануло. Уже на первой плановой операции первый ассистент вел себя так, будто душу оставил где-то по дороге. Ни одно действие, ни вскрытие, ни тракция, ни фиксация целевой зоны, не удавалось как следует.

Стиснув зубы и сдерживая ярость, Чу Цюбай ловко отделял очаг поражения и молчал.

В операционной, где он был главным, редко стояла такая гнетущая тишина. Даже второй ассистент, чувствуя нарастающее напряжение, старательно держал ранорасширитель, боясь лишний раз вздохнуть.

К счастью, дальше всё пошло более-менее гладко. Когда пациенту закрыли брюшину и зашили, до этого момента не проронивший ни слова Чу Цюбай швырнул зажим и взорвался:

— Ты, чёрт возьми, в операционную без души пришёл?!

Первый ассистент, допустивший несколько опасных ошибок, побагровел. Он знал, что виноват, и под огнём гнева молодого заведующего не смел и пикнуть. Лишь молча опустил голову и терпел разнос.

Едва Чу Цюбай вернулся в кабинет и успел сесть, дверь отворилась. На пороге стоял заместитель директора Го Цзюньпин.

Чу Цюбай даже не поднял глаз, продолжая заниматься своими делами и полностью игнорируя вошедшего вымаливать прощение зама. Тот самый ассистент приходился Го Цзюньпину родственником.

Го Цзюньпин неловко постоял у стола самого молодого заведующего хирургией в их больнице. Видя, что Чу Цюбай и не думает с ним заговаривать, он не выдержал и наконец кашлянул:

— Директор Чу, заняты?

— Не занят, но и не свободен. — Чу Цюбай по-прежнему не смотрел на него. — Господин Го, говорите прямо, нечего тут у меня на посту стоять. Бесит.

Го Цзюньпин поперхнулся. Все слова, что он заранее отрепетировал, застряли комом в горле.

Чу Цюбай был прямолинеен, характер имел непростой, но профессионализм его выше всяких похвал, да и происхождение более чем знатное. В медицинских кругах Цзянху он в свои годы уже считался общепризнанным «первым скальпелем».

Инфекционное отделение больницы Юйминь, где работал Го Цзюньпин, славилось на всю страну, а вот хирургия была слабовата.

Поэтому то, что Чу Цюбай согласился приехать из первоклассной больницы Цзянху в пекинскую Юйминь на год по обмену, руководство последней восприняло как нежданную удачу.

Семья Чу в Цзянху занимала видное место. Нынешний глава группы компаний Юаньнань, двоюродный брат Чу Цюбая Чу Хуайнань, управлял компанией, выросшей из фармацевтической Юаньнань. Юаньнань Медикал, старейший гигант и безусловный лидер отечественного фармацевтического рынка.

Хотя ветвь Чу Цюбая не была прямой наследницей семьи, его отец, Чу Чжэньтянь, обладал незаурядной деловой хваткой и, опираясь на ресурсы Юаньнань, построил бизнес, который тоже нельзя было сбрасывать со счетов.

Чу Цюбаю не были нужны ни деньги, ни почести, он целиком отдавался профессии.

Слава и богатство, к которым стремились другие, для него если и не были совсем уж навозом, то близко к тому.

Ходили слухи, что много лет назад один коллега, желая подольститься к семье Чу, назвал Чу Цюбая «императором операций». Эта лесть вызвала у того лишь отвращение:

— Император операций? Мы хоть и медики, люди рациональные, но неужели обязательно придумывать такие безвкусные прозвища? — Он не любил пустую болтовню, но и от реальности не был оторван. Прекрасно понимал, какой подтекст скрывался за этими преувеличенными похвалами, и заявил прямо: — Мы все обычные врачи, не нужно навешивать на меня ярлыки. Приберегите своё красноречие для дома, жён и детей обманывать. Мне по душе люди с настоящим профессионализмом. Давайте лучше оттачивать мастерство и честно лечить людей, это куда важнее.

Директор Чу, не гонявшийся ни за славой, ни за наживой, мог быть резок и холоден, но коллеги в глубине души его уважали. Все понимали что перед ними редкий, первоклассный хирург.

Го Цзюньпин знал, что Чу Цюбай не станет кричать понапрасну. В операционной все видели, как первый ассистент Сун Жуэнь сегодня витал где-то в облаках. Выговор был заслуженным. Но ради мира в коллективе заместителю директора приходилось выступать миротворцем.

— Директор Чу, всё ещё сердитесь?

— Если ваш протеже способен оперировать без души и при этом выводить пациентов живыми-здоровыми, так с чего бы мне сердиться?

Ну и характер, — в мыслях ахнул Го Цзюньпин.

— На этот раз Сун Жуэнь действительно перегнул палку. Но, директор Чу, не опускайтесь до его уровня. Вы же в курсе его семейных обстоятельств, проявите снисхождение.

Не так давно жена Сунь Жуэня бросила его с десятилетней дочерью и сбежала с другим. В Юйминь это не было секретом.

Хирурги работали на износ, под постоянным прессом, с вечными переработками. Дней, которые можно было посвятить семье, за год набиралось раз-два и обчёлся. Проблемы в браке были делом обычным, но чтобы жена вот так сгоряча сбежала, как в случае Сунь Жуэня, такое случалось редко и мгновенно становилось притчей во языцех.

— У кого в жизни не бывает чёрной полосы? Не можешь собраться, так бери отпуск и сиди дома, не подвергай риску пациентов.

Слова Чу Цюбая были справедливы, но звучали безжалостно.

Го Цзюньпин лишь покачал головой:

— Вы только собираетесь жениться, ещё в медовом периоде, вам не понять господина Суня. Да и сами знаете, как у нас с кадрами туго. Где это видано, чтобы кто-то взял да в отпуск ушёл?

Чу Цюбай поднял на него глаза:

— А девчонки из отдела кадров у нас профессионально кадрами занимаются или профессионально сплетничают?

Он только подал заявление на свадебный отпуск, а Го Цзюньпин уже в курсе, что он женится?

— Готовиться к свадьбе, что в этом плохого, чтобы скрывать? Да и заявление всё равно ко мне на подпись попадёт. Какая разница, рано я узнал или поздно?

— Я не готовлюсь к свадьбе… — Чу Цюбай опустил голову, вновь углубившись в историю болезни. — Мы уже расписались. Вернусь из отпуска, ипросто проведём церемонию.

— О! Тогда прими мои самые искренние поздравления!

— Не надо поздравлений. Просто подпишите отпуск, и спасибо.

Го Цзюньпин наткнулся на мягкий отпор, но не обиделся. Ещё немного поболтал о своём, а затем осторожно вернулся к теме Сунь Жуэня.

— Господин Пан говорил, Сун Жуэнь сам себя изводит, рыдает, в раздевалке по лицу себя бил.

Чу Цюбай понемногу отходил:

— Ладно, я не бессердечный чурбан. Неужели вы думаете, я откажусь с ним работать дальше? — Он склонился над историей болезни, помечая особо важные показатели, и на прощание выпроводил Го Цзюньпина за дверь: — У вас ещё дела есть? Если нет, так идите, займитесь своими. Дайте мне хоть немного спокойно посидеть. Шумите, как мухи.

На утро была запланирована всего одна операция, ни приёма больных, ни совещаний. Но Чу Цюбай и не думал бездельничать. Развернув на столе «Сангхата-сутру», он принялся переписывать её от руки.

Переписывание сутр стало привычкой, выработанной за многие годы. От «Сутры сердца» и «Сутры врат всеобъемлющей мудрости» до «Алмазной сутры», за эти годы он переписал их все десятки, если не сотни раз.

Кошмары мучили Чу Цюбая долгие годы, и лишь к двадцати семи годам они начали понемногу отступать.

Но в последнее время эти старые, изводящие сны внезапно вернулись с новой силой, набирая мощь, чтобы обрушиться на него с ещё большей яростью.

Слова сутры сияли, каждое предложение пронзало насквозь. Чу Цюбай, склонив голову, переписывал, и когда рука вывела иероглифы: «Совершив все злодеяния, обрети сокрушение, затем давай милостыню и избавишься от всех страданий», кисть внезапно остановилась. Го Цзюньпин только что вышел, а дверь снова распахнулась, и в кабинет вошёл кое-кто другой.

Чу Цюбай подумал, что Го Цзюньпин забыл какую-то бумагу и вернулся. Он нахмурился, поднял голову и начал было:

— Господин Го, вы ещё что-то…

Но слова застряли в горле. Зрачки его резко расширились, в голове взметнулся вихрь мыслей, но на лице застыла ледяная маска бесстрастия.

— Как ты здесь оказался?

Если его память не изменяла, этот юноша должен был в данный момент находиться в Нью-Йорке.

Они не общались уже несколько месяцев. Их последний разговор состоялся два месяца назад.

Как раз тогда Чу Цюбай только перебрался в Пекин.

В хирургии Юйминь была острая нехватка кадров, здесь всех ставили на одну доску. Женщин не жалели, с мужчин шкуру драли.Едва приступив к работе, Чу Цюбай пропадал в больнице сутками, крутясь как белка в колесе.

Когда позвонила ассистентка Чу Цзянлая, он только закончил небольшую операцию.

Ещё во время неё она засыпала его сообщениями, настаивая, чтобы он забрал свои вещи, оставленные в квартире Чу Цзянлая в Цзянху.

Вообще, весь этот день телефон не умолкал ни на минуту.

Брови Чу Цюбая чуть дрогнули. Он только открыл чат, как аппарат снова завибрировал в руке.

Как он и предполагал, на экране горело имя личной ассистентки Чу Цзянлая.

Это был уже девятый звонок за последние два часа.

Чу Цюбай испытывал к ней странную, смутную жалость. Надо же, до чего можно довести человека, если он, как одержимый, долбит в одну и ту же точку, повторяя одно и то же.

Не желая больше тянуть эту канитель, он поднёс телефон к уху и чётко произнёс:

— Передайте Чу Цзянлаю, чтобы он больше мне не звонил.

Он потёр уставшую переносицу и добавил:

— Вещи мне не нужны. Пусть делает с ними что хочет.

На том конце провода явно опешили. Послышался шорох, видимо телефон переходил из рук в руки, и затем голос Чу Цзянлая прорвался сквозь помехи:

— Всё не нужно? Даже те картины, что ты мне вернул? И те, что так любил папа Чу? Ты же раньше их ценил, а теперь вот так просто взял и отказался?

Неизвестно, виной ли была плохая связь, но голос звучал искажённо. От этого знакомый тембр вонзился в сердце Чу Цюбая ещё больнее. Им овладело странное ощущение, будто грань между сном и явью стёрлась. Губы под маской сжались плотнее, а прямой жёсткий уголок рта выдавал всю твёрдость его решимости.

— А ведь когда-то я ценил куда больше.

Подтекст был ясен: и от тебя я тоже отказался.

Дыхание на том конце провода участилось.

Чу Цюбай, конечно, понимал, что это возможно, всего лишь очередной акт в спектакле под названием «глубокая привязанность». Но сердце его неумолимо подстраивалось под прерывистый ритм дыхания на том конце провода.

— Что это значит? Картины не нужны, дом не нужен, компания не нужна, и теперь даже меня отталкиваешь?

Гневные, обиженные вопросы обрушились на него тяжёлым грузом. Со стороны всё выглядело безупречно, без единой фальшивой ноты. Но Чу Цюбай чувствовал себя зрителем, заснувшим во время спектакля и знающим все спойлеры. Сюжет пресный, как пережёванная жвачка, и невыносимо утомительный.

Он не находил, что ответить, и просто молчал.

Уловив это, юноша на том конце глубоко выдохнул.

— Ладно, не буду больше давить. Возвращайся, когда захочешь. Но предупреди меня перед этим, хорошо? Ты уже так давно в Пекине, ничего с собой не взял. Ты бы хоть раз заглянул домой? Не злись на меня. Или хотя бы скажи, в чём я провинился? Брат Цюбай, ты даже не представляешь, как скучно в Нью-Йорке. Работа адская, я так вымотался. Я так по тебе соскучился...

Чу Цюбай, разумеется, знал, что все эти уговоры забрать «драгоценные реликвии», лишь предлог для звонка. Но внезапная мягкость, просочившаяся в голос Чу Цзянлая, всё равно застала его врасплох.

Согласно самой официальной версии семьи Чу, Чу Цзянлай не был их кровным родственником, просто взятый из милосердия приёмный сын. В семейных документах они с Чу Цюбаем значились на разных ветвях.

И всё же их связывали особо тёплые отношения.

Не родные по крови, но ближе, чем братья.

А недавно эти двое, казавшиеся со стороны образцом братской любви, внезапно поссорились. Обычно ленившийся даже сдвинуться с места, Чу Цюбай воспользовался отъездом Чу Цзянлая в заграничную командировку и стремительно перебрался в Пекин, за тысячу ли от дома.

Чу Цзянлай, находившийся в Америке, ничего не знал об этом, пока Чу Цюбай не устроился в Пекине окончательно.

Перед отъездом Чу Цюбай целую неделю не видел Чу Цзянлая.

Тот, заваленный работой и не имевший возможности вернуться, то и дело присылал голосовые сообщения с извинениями:

— Прости, брат Цюбай, ты обиделся, что я редко бываю дома? Правда, прости. Я каждый день думаю о доме, но дел невпроворот. Я не нарочно, не сердись на меня.

Чу Цюбай прослушал только одно из них на полной громкости, остальные перевёл в текст. Смысл был везде один и тот же, бесконечные извинения и признания в тоске.

Он не решался слушать больше, боясь, что сердце не выдержит.

Какой жалкий младший брат. Вкалывает на работе, а старший, безынициативный, цепляется к нему, затеяв ничем не обоснованную ссору.

Чу Цзянлай, конечно, заметил странную отстранённость Чу Цюбая. Но в тот момент он был поглощён битвой за акции, скупая на панике бумаги, чтобы захватить полный контроль.

Чу Цюбай уже давно не брал трубку, на сообщения отвечал редко, и брат, кроме как присылать эти голосовые в короткие перерывы, ничего не мог поделать. Дел было по горло, не до выяснения отношений.

Несколько лет назад отец, Чу Чжэньтянь, внезапно скончался, и семья Чу погрузилась в беспрецедентный кризис.

Тогда едва повзрослевший Чу Цзянлай совмещал учёбу с работой, взвалив на свои плечи тяжёлую ношу.

За эти годы Чу Цюбай оставил бизнес и ушёл в медицину, полностью погрузившись в хирургию, так что вся реальная власть в империи Чу постепенно сосредоточилась в руках одного юноши. Но тот никогда не выказывал брату и тени неуважения, оставаясь верным псом, который слушается только своего хозяина.

В попытке утихомирить внезапно взбунтовавшегося брата Чу Цзянлай, не имевший ни минуты свободной перед вылетом в Америку, сделал крюк и заехал домой.

Времени было в обрез. Он не успел даже войти, стоя в прихожей, и торопясь бросил Чу Цюбаю:

— Брат Цюбай, у меня срочная командировка, какое-то время не смогу вернуться. Умоляю, не сердись, подожди меня!

А до этого Чу Цюбай уже три дня с ним не разговаривал.

Глядя на этого спешащего, но исполненного искренности Чу Цзянлая, брат кивнул и произнёс единственную фразу за всю неделю:

— Счастливого пути.

Но он не стал его ждать.

Едва Чу Цзянлай скрылся за дверью, Чу Цюбай уже садился в самолёт до Пекина. Он собрался так быстро, что взял с собой лишь одну настольную лампу, даже сумку не захватил.

Со стороны могло показаться, что семья Чу переживает деликатный этап передачи власти.

На этой волне внезапный отъезд Чу Цюбая мгновенно породил ворох домыслов об их братских отношениях. Кто-то говорил, что благородный и великодушный Чу Цюбай добровольно уступил, чтобы избежать междоусобицы, а кто-то, что жёсткий и беспощадный Чу Цзянлай вынудил законного наследника бежать в Пекин, устранив его от борьбы за власть. Находились и те, кто считал, что этот отъезд, просто стратегический ход для поиска союзников.

Но на самом деле все эти версии были далеки от истины.

Власть в империи Чу была предрешена ещё тогда, когда Чу Цюбай выбрал медицину и с головой ушёл в хирургию.

Чу Цзянлаю никогда не приходилось бороться за неё. Напротив, стоило кому-то попытаться ущемить его интересы, как первым на защиту вставал старший брат Чу Цюбай.

Свой переезд из Цзянху он затеял с одной-единственной целью сбежать. Не от борьбы за власть, а просто от младшего брата.

Хотя сам Чу Цюбай отлично понимал, что в этом не было никакого смысла.

В последнее время, чтобы заполучить полный контроль над проектом по разработке нового лекарства, Чу Цзянлай, должно быть, работал на износ и физически не мог вернуться.

Но Чу Цюбай больше не мог оставаться в Цзянху. Он был не в силах даже переступить порог того дома, где они с братом прожили столько лет.

Он думал, что сможет быть решительным и твёрдым, таким, каким его все считали. Бесстрастным рационалистом, целиком поглощённым профессией. Но оказалось, это не так. Даже на то, чтобы начать эту ссору с Чу Цзянлаем, у него ушли последние силы.

На деле же Чу Цзянлаю стоило лишь вздохнуть в трубку, и у старшего брата сразу перехватывало дыхание.

Сердце казалось пронзила игла: крошечная точка входа снаружи, но внутри была гниющая, воспалённая рана. Стоило лишь тронуть её, и хлынет горячая, обильная кровь.

— Брат Цюбай, не сердись на меня, ладно? Давай помиримся. Умоляю! Я так хочу поскорее вернуться домой, поскорее увидеть тебя. А ты? Ты по мне скучаешь?

— Нет. Чу Цзянлай, мне ничего не нужно. И не звони мне больше.

Чу Цзянлай опешил, не успев и слова вымолвить, как брат резко положил трубку.

Не то чтобы он не умел быть твёрдым. Просто ему требовалось время. И, к счастью, следующие несколько месяцев Чу Цзянлай не напоминал о себе.

А сейчас Чу Цюбай наблюдал, как этот незваный гость, который по всем планам должен был оставаться за океаном, ловко закрыл дверь его кабинета и повернул ключ в замке. Кисть в его руке дрогнула, оставив на бумаге неаккуратную кляксу. Он изо всех сил старался сохранить маску хладнокровия:

— Зачем ты приехал?

Его отстранённый тон, казалось, ранил юношу. Тот, с лицом неземной красоты, обиженно скривил губы:

— Я приехал к тебе, брат Цюбай. Я так по тебе соскучился.

У Чу Цзянлая были невероятно выразительные глаза. Дуга век изгибалась плавно, кристально чистые зрачки, но когда он на кого-то смотрел, во взгляде проскальзывала неуловимая острота. Немного опущенные внешние уголки глаз, подобно ножнам, скрывали эту сталь, обволакивая её мягкими, нежными линиями, и получался наполненный теплом и преданностью взгляд.

Пальцы Чу Цюбая побелели, сжимая кисть. Чернильная клякса расплывалась на бумаге с сутрой. Он быстро накрыл её стопкой историй болезней и произнёс:

— Чу Цзянлай, я думал, всё объяснил предельно ясно.

— Но я не понимаю.

Чу Цзянлай упёрся руками в стол, наклонился и уставился ему прямо в глаза:

— Что именно я сделал не так? Скажи мне, я исправлюсь.

В его укоризненно-обиженном тоне сквозила детская непосредственность. И что удивительнее всего, сейчас, возвышаясь над Чу Цюбаем, он создавал полную иллюзию верного пса, с мольбой взирающего на хозяина.

Сидящий в кресле, Чу Цюбай отвернулся, избегая этого взгляда.

Он не сказал ни слова. Он не мог сказать.

О том, что именно натворил Чу Цзянлай, он даже не знал, с чего начать.

— Ты сердишься, что я без спросу взялся за дела в Северной Америке, да? Извини, прости, мне следовало посоветоваться с тобой!

Чу Цюбай, конечно, знал, младший брат мастерски плетёт интриги, виртуозно лжёт, артистично извиняется, методично наступает шаг за шагом. Но больше всего он мастерски заставлял его смягчаться.

Юноша с чистым, звонким голосом ловко уходил от сути, навешивая на Чу Цюбая ярлык человека, помешанного на власти. А сам в это время невинно распахнул глаза, и под тонкими веками блеснули жалобные, умоляющие слёзы. Будто не он сам выстроил эту грандиозную ложь, чтобы скрыть правду, и теперь требовал, чтобы Чу Цюбай поскорее вернулся в Цзянху, собрал манатки и убрался восвояси.

Когда правда открылась, Чу Цюбай какое-то время даже подозревал у младшего брата диссоциативное расстройство личности.

Как часто бывает в романах и фильмах. В одном теле сосуществуют две сущности, добрая и злая. Добрая пребывает в блаженном неведении относительно злой.

Жаль только, Чу Цзянлай был совершенно нормален. Многие годы он расставлял ловушки с изысканной тонкостью, почти не оставляя прорех.

Его стратегия «шаг за шагом» не оставляла Чу Цюбаю ни малейшей возможности придумать для него хоть какое-то оправдание.

Хотя Чу Цюбай был старше Чу Цзянлая на пять лет, строго говоря, он не рос с ним с самого детства. Они не были записаны в одних документах, у них даже были паспорта разных стран.

Впервые Чу Цюбай увидел Чу Цзянлая своими глазами, когда тому было уже семь лет.

Согласно единодушной версии родителей, Чу Цзянлай родился в эпоху строгого контроля над рождаемостью, и чтобы избежать проблем, его мать родила его в Америке.

— Его мама моя подруга. В их семье случилась беда, они не могли больше растить ребёнка. Так что мы с отцом решили взять над ним опеку. Ту тётю ты помнишь? Она тебя в детстве на руках качала.

Чу Цюбай не помнил никакой маминой подруги, но, когда ему внезапно объявили о появлении младшего брата, он не почувствовал отторжения.

Хотя в жизни он был человеком прямым, Чу Цюбай принадлежал к тому типу людей, кто не умеет выражать свои чувства. Со временем все привыкли считать его холодным. Лишь его привязанность к Чу Цзянлаю не была тайной.

Отчасти потому, что Чу Цзянлай с детства был невероятно обаятелен, особенно в глазах старшего брата.

Точнее, в те годы Чу Цзянлай напоминал щенка, полного неиссякаемой энергии, который вечно крутился вокруг Чу Цюбая, считая его центром вселенной и безмерно радуясь этому.

Хотя при первой встрече Чу Цюбай даже удивился, как у такого мальчика могут быть столь пронзительные, будто видящие насквозь глаза. Но вскоре он решил, что это ему показалось.

Чу Цюбай никогда не встречал столь искренне милого и умеющего кокетничать ребёнка. Ему потребовалось всего несколько дней, чтобы полностью принять этого «возвращенца» из-за океана, которого взяли под опеку его родители.

Но теперь, оглядываясь назад, он думал, что возможно, первое впечатление и было верным. Эти тёмные, глубокие глаза уже тогда начинали оттачиваться в оружие для решительных ударов, способное одним лёгким движением перевернуть всё с ног на голову.

Долгое время Чу Цзянлай оставался верным псом, кружащим исключительно вокруг брата. Его деловой талант проявился лишь несколько лет назад, после того как Чу Чжэньтянь погиб в автокатастрофе.

После смерти отца Хань Жуйцинь, женщина в мире бизнеса, еле-еле удерживала компанию на плаву.Как единственный законный сын Чу Цюбай полностью погрузился в клиническую работу и не помышлял о наследстве. Но разгребать завалы было кому-то нужно.

И вот, ко всеобщему удивлению, девятнадцатилетний Чу Цзянлай принял вызов. Он не только не дал компании, оставшейся без лидера, развалиться, но и за короткое время добился таких результатов, что даже закоренелые скептики из совета директоров вынуждены были замолчать. Любой, видевший это, не удерживался от похвалы, в семье Чу подрастает достойная смена.

И вот этот самый незаменимый Чу Цзянлай сейчас сокрушался о своей занятости, и это одновременно вызывало у Чу Цюбая и горькую усмешку, и слёзы.

Юноша с обиженным видом, казалось, всё ещё не улавливал сути, но продолжал искренне извиняться:

— Не сердись больше, брат Цюбай. Если захочешь, я могу прямо сейчас уступить тебе своё место. На днях мама Чу как раз обсуждала со мной акции, я сказал, что мне ничего не нужно, всё тебе…

— Довольно!

Он приблизился слишком близко. Горячее дыхание то ли случайно, то ли нарочно, коснулось шеи. Чу Цюбай по привычке почувствовал слабость во всём теле и вынужден был принять ещё более жёсткую позу:

— Ни слова больше.

Уже успевший сделать себе имя в деловом мире и заслужить всеобщее признание, юноша был так резко осажен, что мгновенно умолк. Как щенок с поджатым хвостом, он тихонько проговорил:

— Брат Цюбай, прости.

Как и следовало ожидать, с Чу Цюбаем не нужны были ни сложные доводы, ни громкие речи. Достаточно было одного тихого «брат Цюбай, прости», чтобы он был разбит.

Чу Цюбай заставил себя уклониться от потянувшейся к нему для объятия руки юноши и произнёс:

— В компании полно дел. Отца нет, нужно помогать маме. Я много раз говорил, бизнес мне неинтересен. Распоряжайся всем как хочешь и когда хочешь, я не против. Акции на твоё имя, место в совете тоже. Мне ничего этого не нужно.

— Тогда почему же... — В глазах Чу Цзянлая вспыхнула такая боль, что сердце Чу Цюбая сжалось. — Почему ты сердишься на меня?

Старший брат изо всех сил подавил желание дать ему пощёчину, чтобы прекратить этот спектакль, и лишь покачал головой:

— Я не сержусь.

Чу Цзянлай впился в него взглядом, казалось пытаясь прочесть тайные мысли. После недолгого молчаливого поединка красивый юноша горько усмехнулся:

— Не сердишься? Тогда зачем ты бросил меня и уехал в Пекин? Зачем вдруг собрался жениться на другой? Брат Цюбай, чего ты хочешь, я всё тебе отдам, только не отталкивай меня...

— Мне ничего не нужно.

— А я?

— Что значит «я»?

— Если ты с самого начала не был готов быть со мной до конца, зачем тогда вообще меня дразнил?

Глаза Чу Цзянлая налились кровью, крылья носа затрепетали. Его страдание выглядело столь искренним и глубоким, что на мгновение Чу Цюбай усомнился, не он ли здесь подлец, начавший всё и бросивший на полпути.

Но это было не так.

Не желая ввязываться в бессмысленный спор, он устало отвернулся, уклоняясь от обжигающего прямого взгляда:

— Цзянлай, три месяца назад, когда я уезжал из Цзянху, я всё объяснил предельно ясно. Мы навсегда останемся лучшими братьями и вместе будем заботиться о маме.

— Кому нужна твоя братская любовь!

В редком приступе ярости, Чу Цзянлай взорвался, и похоже, он действительно впал в панику:

— Чу Цюбай! Скажи, что тебе не нравится! Я исправлюсь!

— Всё прекрасно. Меня всё устраивает. — Чу Цюбай опустил взгляд и совершенно спокойно произнёс: — Чу Цзянлай, ты прекрасен. Но между нами всё кончено.

Чу Цзянлай опешил:

— Кончено? Ты хочешь расстаться?

Бесконечное противостояние изматывало Чу Цюбая до предела. Хотя прошлая ночь была одной из немногих, когда он выспался, усталость накатывала неумолимо. Он подумал, что наверное, он один из тех редких старших братьев, кому приходится обсуждать «расставание» с младшим, с которым вырос.

— Я не согласен!

Любовь требует согласия двоих, но для разрыва достаточно воли одного.

— Это не расставание. Цзянлай, ты навсегда останешься для меня самым важным младшим братом. — Кислая горечь подкатила к горлу, но мужчина сохранил маску безразличия, и от этой привычной личины на него вдруг накатило странное облегчение.

Но Чу Цзянлая, видимо, ранило это равнодушие. Внезапно он рванулся вперёд, прижал Чу Цюбая к креслу, с силой сжал его запястья и потребовал:

— Почему ты так со мной поступаешь! Что я сделал не так? Неужели я последний, кто должен узнать о твоей свадьбе?!

А ты почему так поступил со мной? — мысленно парировал Чу Цюбай.

Мёртвая хватка сковывала его, запястья ныли от боли.

Властно нависший над ним младший брат на мгновение окинул его тёмным взглядом, но голос его внезапно смягчился, стал приторно-сладким:

— Брат Цюбай, не отталкивай меня. Ты же говорил, что любишь меня больше всех на свете. Я ни за что не хочу с тобой расставаться.

Длинные, чуть завитые ресницы по-детски задрожали, а его щенячий взгляд был столь отчаянным и жалобным, что сердце разрывалось.

С момента посадки его самолёта прошло не больше часа. Он мчался прямиком из Нью-Йорка в Пекин, и все эти двенадцать часов в воздухе не сомкнул глаз ни на минуту.

В тот момент, когда он увидел Чу Цюбая, все тревоги и гнев растаяли, уступив место странному умиротворению и ещё более жгучему смятению.

Чу Цюбай поднял голову и посмотрел на него. Какое дивное, прекрасное лицо! Даже краснота в глазах от усталости лишь усиливала эту красоту, придавая ей оттенок искренней, нетерпеливой тоски.

И хотя именно он, без всяких объяснений, прижал Чу Цюбая к креслу, сам он выглядел столь невинным, измождённым и хрупким.

— Не женись, ладно? Умоляю.

Раньше Чу Цюбай всегда становился жертвой этой мнимой невинности.

Он не желал повторять ошибку, сурово нахмурился и жёстко напомнил:

— Кажется, мама ещё не сказала тебе, с точки зрения закона я уже женат. Мы расписались на прошлой неделе. Свадебная церемония всего лишь формальность.

В тот миг Чу Цюбаю почудилось, будто все волоски на его теле встали дыбом, ему показалось, что Чу Цзянлай сейчас задушит его.

Но брат не стал этого делать. Опасный, ледяной взгляд, как у гадюки, через секунду сменился выражением мучительного краха. Он отпустил запястье Чу Цюбая и издал стон, подобный тому, что издает брошенный зверёк. Как огромная преданная хозяином собака в растерянности от горя, не зная, куда деться, лишь чуть вздрагивая плечами от подавленных рыданий.

— Я правда не понимаю... — Чу Цзянлай всхлипнул. — Но это точно я во всём виноват. Я всё испортил, а хуже всего даже не знаю, в чём именно ошибся.

Будь у него склонность к актёрству, Чу Цзянлай идеально подошёл бы для кино. Внешность ослепительная, да и талант на зависть. Толпы зрителей сходили бы по нему с ума.

Но Чу Цюбай знал слишком много и больше не желал сидеть в зале.

— Не плачь...

— А ты? Не мог бы и ты не отталкивать меня? Твоего отца нет, твоя мама меня не любит. У меня остался только ты.

В полубреду Чу Цзянлай уже уткнулся лицом в его плечо, голос прозвучал приглушённо и слабо:

— Брат Цюбай, у меня есть только ты...

Он выглядел безобидным, трогательным до слёз. Но старший брат, глядя на его мягкие, пушистые волосы, в мыслях прокручивал другие кадры. Его силуэт в Нью-Йорке под руку с разными женщинами, и тот старый диск, пылящийся на верхней полке в их домашней кинотеке.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 2

Внезапно как будто прорвало плотину. Все сдержанные слова и чувства хлынули наружу, сметая всё на своём пути.

— Чу Цзянлай, — позвал он.

Юноша в его объятиях ласково потёрся щекой о впадинку его плеча, тихо мурлыкая:

— Мм?

Почему ты так поступил? — стиснув зубы, в мыслях взревел Чу Цюбай.

Сдерживать ярость было нечеловечески трудно. Эти десять-пятнадцать секунд тягостного молчания истощили его.

— Что случилось? — глухо спросил тот, кого он держал в объятиях.

Чу Цюбай промолчал. В конце концов, он так и не сказал, что было на самом деле. Сжав челюсти, изо всех сил стараясь говорить ровно, он спросил:

— Кто сказал тебе, что мама тебя не любит?

Брат на мгновение опешил, затем ответил ещё более подавленным тоном:

— Разве не все это знают? Я ведь не её родной сын.

Он уткнулся лицом в плечо Чу Цюбая, а его ладонь мягко легла на его напряжённую спину:

— У меня остался только ты, брат Цюбай. Если я в чём-то провинился, я готов извиниться, честно. Прости меня, пожалуйста, умоляю.

Эта отчаянная, искренняя мольба обожгла Чу Цюбая, казалось его сердце окатили кипятком. Оно сжалось, запылало, и по груди разлилась парализующая, томительная тяжесть. Он с трудом выдавил:

— Я женюсь.

Тишина, последовавшая за этими словами, длилась целую вечность.

Чу Цзянлай стиснул зубы:

— Я знаю. Всё произошло так быстро, как во сне.

Он прижался носом к шее Чу Цюбая, а губы коснулись ямочки на плече, в любой момент собираясь укусить:

— Я всего лишь на шаг за порог, а ты уже сбежал. Телефон не берёшь, в WeChat не отвечаешь. Написал тебе кучу сообщений, и ни единого ответа.

Он тихонько рассмеялся, видимо, насмехаясь над собственной глупостью:

— Вообще-то ты странно себя вёл ещё до моей командировки, мне следовало бы заметить это. Я просто идиот.

Будь ты идиотом, на свете не осталось бы умных людей, — мысленно парировал Чу Цюбай.

Он попытался отстраниться, отодвинуть эту голову, так нежно прижавшуюся к его плечу.

— Я не сбегал. Меня перевели по работе.

Плечо сдвинулось всего на несколько сантиметров, но подбородок Чу Цзянлая тут же последовал за ним, больно стукнув Чу Цюбая. Тот поморщился.

— Значит, ты всё спланировал заранее? Давно хотел от меня избавиться? Я только улетел в Америку, так ты тут же перебрался в Пекин. Я тебе уже настолько противен?

Не то чтобы противен… Скорее, пугаешь. Это слово подходило куда точнее.

Стоило Чу Цюбаю вспомнить о том диске, как по коже бежали мурашки, а волосы вставали дыбом.

Он всегда считал себя человеком со стальными нервами, его чувства были приглушёнными, на грани равнодушия.

Не появись в его жизни Чу Цзянлай, она, вероятно, так и прошла бы без особых волнений и страстей. Он даже думал, что никогда и никого не полюбит.

Его родители, выходцы из знатных семей, были людьми, с детства привыкшими думать только о себе. Чу Цюбай рос без тесной родственной связи, близких друзей тоже не завёл. До появления Чу Цзянлая его эмоциональный опыт оставался совершенно нетронутым.

Чу Цзянлай подарил ему множество ярких переживаний.

Например, любовь. Заботу. Борьбу. И… страх.

Сейчас он бесконечно благодарил свою неспособность ярко выражать чувства. Благодаря этому даже в состоянии крайнего ужаса и душевной боли он выглядел абсолютно невозмутимым.

— Брат Цюбай, с тобой всё в порядке? Ты дрожишь.

— Просто немного зябко.

— У тебя ледяные руки.

В этой позе его прямые, одеревеневшие пальцы оказались заключены в мягкие тёплые ладони.

— Когда тебя нет, я каждую ночь плохо сплю. А ты хоть раз за всё время вспомнил обо мне?

— Нет.

Этот немедленный, без малейших колебаний ответ заставил нежные объятия превратиться в удушающие тиски. Обхват стал таким сильным, что перехватило дыхание. Чу Цюбай попытался вырваться:

— Сначала отпусти.

— Не отпущу.

Хватка не ослабла, а лишь усилилась. Чу Цзянлай впился в него намертво, злобно прошипев:

— Если только ты не возьмёшь свои слова назад и не пообещаешь расторгнуть помолвку. Ступай и скажи той женщине, что передумал! Что ты будешь только со мной!

— Чу Цзянлай, отпусти!

— Сначала расторгни помолвку!

— Хватит истерить!

Охваченный ужасом и нехваткой воздуха, Чу Цюбай с силой оттолкнул его:

— Ты что, по-человечески не понимаешь?!

Оттолкнутый юноша опустил голову, как бездомный пёс. В его миндалевидных глазах с опущенными уголками бушевало неудержимое, всепоглощающее страдание. Выражение его лица было настолько живым и искренним, что сердце Чу Цюбая вновь болезненно сжалось.

— Ты правда меня больше не хочешь?

Чу Цюбай опёрся о стол, поднялся на ноги, уклонился от ладони, которая осторожно потянулась к его щеке, и устало отвернулся.

— Всё, конец.

От его решительного, безжалостного тона юноша напротив снова превратился в брошенного, жалкого пса.

Тысячи вопросов застряли в горле, но ни один не срывался с губ. Чу Цюбай чувствовал себя беспомощным перед собственной трусостью. Как хирург, ежедневно вырывающий жизни из лап смерти, он преодолел немало трудностей и уж точно не был слабаком, неспособным встретить вызов лицом к лицу. Но глядя на это искажённое болью лицо, у него не находилось смелости разбить всё вдребезги. И он, меняя тему, спросил:

— Ты ел?

Юноша с подавленным видом на мгновение опешил, а затем поднял голову и серьёзно ответил:

— Нет.

— Тогда поешь и иди спать.

— Брат Цюбай…

— Замолчи!

Чу Цюбай нахмурился, пытаясь скрыть страх за маской суровости:

— Кончай разговоры и иди есть. Вернёшься после восьми часов сна, тогда и поговорим. А сейчас ты выглядишь так, будто готов рухнуть от усталости.

Юноша в смущении прикусил губу, обиженно кивнул, помолчал и затем неуверенно позвал:

— Брат Цюбай.

— Что ещё?

— Можно я переночую у тебя?

— Что, все отели в Пекине закрылись?

— Но…

— Никаких «но».

Опустив голову и продемонстрировав пушистый затылок, Чу Цзянлай ненадолго замолчал, а затем с сомнением спросил:

— Брат Цюбай, тебя что, подменили?

— Что?

— Ну, подмена же. — Чу Цзянлай со своим очаровательным, растерянным выражением лица приблизился: — Разве не так бывает в романах или сериалах? Героя подменяют, и его характер резко меняется…

— В реальной жизни такого не бывает!

Даже будучи человеком, верящим в сверхъестественное, Чу Цюбай с трудом верил в байки про одержимость. Но непринуждённый тон Чу Цзянлая и эта манера вести беседу, как за обычным столом, немного разрядили его напряжённые нервы. Невольно, лишь бы не касаться того, что пугало до дрожи, он ввязался в спор о чём-то совершенно незначительном.

— Хватит нести чепуху, иди лучше найди место и выспись как следует.

— А когда я высплюсь, ты поговоришь со мной по-настоящему?

— Посмотрим, как ты выспишься.

Незаметно для себя Чу Цзянлай, которого только что оттолкнули на расстояние вытянутой руки, снова придвинулся вплотную.

Чу Цюбай даже уловил знакомый, свежий аромат его одеколона. Лёгкий, но смешанный с теплом тела, этот запах заставлял опустить защиту, делал волю слабее, податливее.

Именно от этой неуловимой, разъедающей эрозии Чу Цюбай и бежал, выбрав внезапный отъезд без прощаний.

Слишком многое требовало от него самостоятельной проверки, в одиночку.

Близость Чу Цзянлая лишь подтачивала его решимость и затуманивала рассудок.

Среди многочисленных детей семьи Чу, если ранжировать по хитроумию и изворотливости, Чу Цюбай оказался бы в самом хвосте. Но это лишь потому, что в роду Чу было полно талантов, каждый как на подбор, с острым умом и гибкой моралью.

Он был прямодушен, но отнюдь не глуп. Его результаты в тестах на IQ стояли в одном ряду с тем самым двоюродным братом, Чу Хуайнанем, которого с детства называли вундеркиндом. Поэтому, столкнувшись с неопровержимыми доказательствами, он не мог, как законченный глупец, продолжать обманывать себя.

А до того диска, даже зная, что Чу Цзянлай за его спиной поддерживал близкие отношения с несколькими весьма состоятельными женщинами, Чу Цюбай легко убеждал себя, что у Чу Цзянлая наверняка были свои причины, свой план.

В его понимании, Чу Цзянлай, который столько лет не отлипал от него, просто не способен был тайно изменить свои чувства. Потому что тот юноша, которого он знал, не был таким человеком.

Это был самый честный и прямой человек на свете.

Да, у него была и другая беспощадная сторона, но Чу Цюбай никогда не требовал от него идеальной доброты.

Он мог быть резким, мог хитрить, ему даже дозволялись те мелкие, постыдные уловки, что не выносились на всеобщее обозрение.

Чу Цюбай любил его безмерно, почти безрассудно, и готов был принять любые его недостатки.

Но одно было неоспоримо. Чу Цзянлай не был тем, кто притворяется милым на виду у всех, а за спиной роет яму.

Даже если бы их отношениям когда-нибудь пришёл конец, разрыв должен был быть честным, прямым, лицом к лицу.

Однако тот записанный много лет назад диск разнёс в щепки все эти устоявшиеся за годы убеждения Чу Цюбая.

Он даже начал сомневаться в себе. Возможно, он никогда по-настоящему и не знал брата.

Чу Цзянлай, сгорбившись и уставившись в пол, казалось хотел что-то добавить, но в этот момент послышался стук в дверь.

— Директор Чу, родственники одного из госпитализированных пациентов хотят поговорить с вами.

Чу Цюбай ясно уловил на лице Чу Цзянлая мелькнувшую тень, похожую на снежный вихрь, пронёсшийся в лучах яркого солнца на мгновение, чтобы тут же исчезнуть. Её появление было стремительным, но эта краткость выглядела зловещей, жуткой, от которой бежали мурашки по коже.

Ощущение чего-то чужеродного снова накатило на него. Небрежно засунутые в карманы халата руки невольно сжались в кулаки. В висках Чу Цюбая запульсировало, он постарался сохранить бесстрастное выражение лица, обошёл стоявшего у стола как провинившийся школьник, юношу и открыл дверь.

Медсестра в очках с чёрной оправой, с милыми веснушками на носу, осторожно заглянула в кабинет:

— Вы отдыхали?

— Нет.

— Ах! — Убедившись, что не потревожила сон директора, она с облегчением выдохнула и продолжила: — Это родственники того пациента с тимомой.

Чу Цюбай хорошо помнил этого пациента по фамилии Чжан, он сам принимал его в VIP-амбулатории. Тому только-только исполнилось семьдесят, опухоль была небольшой, но располагалась крайне неудачно. План операции давно согласовали. Чу Цюбай лично будет оперировать, а команда торакальной хирургии «Юйминь» проведёт резекцию тимомы через однопортальную торакоскопию через подмечевидный доступ.

Подобные операции чреваты сдавлением межрёберных нервов, и малейшая ошибка могла привести к послеоперационным осложнениям вроде межрёберной невралгии. Задача стояла непростая. Но если операция в «Юйминь» пройдёт успешно, то минимально инвазивная торакоскопия под руководством Чу Цюбая выведет отделение на новый уровень.

Вся больница «Юйминь» относилась к предстоящей операции со всей серьёзностью.

Под любопытным взглядом медсестры Чу Цзянлай тактично отошёл в сторону и даже заботливо подвинул кресло Чу Цюбая на место.

Чу Цюбай принадлежал к числу людей, свято блюдущих личную жизнь, и яро придерживался принципа «сор из избы не выносят». В первые годы практики даже многие коллеги, работавшие с ним бок о бок, узнали из новостей, что его фамилия «Чу» из той самой влиятельной семьи, от одного упоминания которой в деловых кругах Цзянху земля тряслась.

Если проводить аналогию с животным миром, он напоминал моллюска в раковине: снаружи твёрдый, а внутри мягкий. Внешне он выглядел суровым и отстранённым, но на деле это была всего лишь оболочка из прочного карбоната кальция, под которой скрывалась ранимая душа.

Такой человек, если уж попадётся на удочку и раскроет сердце, мгновенно превратится из сомкнутой раковины в лёгкую добычу, как бесхозный кусок мяса, который рвут на части, забирая что хотят.

Лучшие моллюски раскрываются от ласки, а не от грубой силы. Чтобы открыть раковину, нужно то же, что и для ворот замка дракона, никаких таранов.

Ворваться в замок дракона в полном боевом облачении, с громом и молниями, это верный путь спровоцировать отчаянное сопротивление до последнего вздоха. Жаждавший покорить дракона принц с самого начала выбрал неверный путь. Чтобы проникнуть в его мир и разрушить его, хватило бы букета цветов и обычного стука в дверь.

Принцу вовсе не нужно было сражаться с драконом насмерть. Достаточно было создать иллюзию «тебя поймут и полюбят без условий».

Окружённый сокровищами дракон, но никогда не знавший безусловной любви, расплакался бы и сам, дрожащими руками, отдал бы всё.

Правила мира и впрямь просты, чтобы грабить, не обязательно быть завоевателем с мечом; сначала дай и заберёшь вдвое больше.

— Если ты занят, я пойду.

Перед тем как окончательно покинуть кабинет, юноша, от одного взгляда на которого у медсестры глаза на лоб полезли, обернулся и ещё раз напомнил:

— Не забудь, что обещал! И не думай, что сможешь от меня сбежать, я зайду за тобой после смены! Хорошей работы, брат Цюбай.

Чу Цюбай очень хотел сказать «я сам доберусь», но не успел он открыть рот, как дверь уже закрылась.

***

Родственник пациента оказался крепким мужчиной средних лет с угрожающим видом. Невысокий, но коренастый, с заметной татуировкой Цилиня*1 на шее. Медсестра явно побаивалась его и то и дело бросала на него украдкой взгляды.

Погружённый в историю болезни, Чу Цюбай не обращал на это внимания и терпеливо объяснил родственнику план операции, а заодно предупредил о возможных послеоперационных осложнениях.

— То есть даже после операции папа может постоянно мучиться от боли?

Этот молодой главврач перед ним, похожий на чистой воды новичка с протекцией, сидел в кабинете специалиста, хотя по возрасту был ещё зелен; манеры вежливые, но холодные, с таким видом, будто он король, от одного взгляда на него тошнило.

— Я говорю о наименее благоприятном сценарии, — терпеливо растолковывал Чу Цюбай. — Любая операция несёт риски, осложнения или последствия часто неизбежны. Опухоль у вашего отца небольшая, обнаружена на ранней стадии, но из-за неудачного расположения вероятность послеоперационной межрёберной боли всё равно высока.

— Что? То есть операция не поможет?

— Не совсем так. Всё-таки ранняя стадия, риск злокачественности низкий.

— Значит, это точно доброкачественное, да? Можно обойтись без операции? В таком возрасте, если во время операции что-то случится? Он ещё и завещание не написал!

Чу Цюбай выдохнул, стараясь этим глубоким вздохом вытряхнуть из себя напряжение и страх, что принёс с собой Чу Цзянлай.

Но мужчина напротив, похоже, что-то понял неправильно, лицо его мгновенно потемнело.

— Это ещё что значит?

— Мм?

Мужчина резко вскочил на ноги, лицо его побагровело от ярости, и он закричал на него, брызжа слюной:

— С того самого момента, как я переступил порог, ты только и делал, что третировал меня! Что, брезгуешь такими пациентами? Решил, что я тебя замучаю вопросами? Пару лишних слов сказать, и сдохнешь на месте, что ли?

— Эй, успокойтесь! — Та самая моллоденькая медсестра, что привела его в кабинет, всё это время стояла у двери. Увидев, как он грубо и бесцеремонно набрасывается на Чу Цюбая, она горько пожалела, что взяла на себя такую обузу.

— Директор Чу не имел в виду ничего подобного, сядьте и давайте поговорим спокойно!

Она шагнула ближе, пытаясь сгладить ситуацию, разрядить накалившуюся обстановку, но мужчина в ярости оттолкнул её. Та едва не врезалась в дверцу соседнего шкафа для документов, и из её груди вырвался короткий, испуганный возглас:

— Ай!

Увидев, как кто-то затевает драку в его кабинете, гнев Чу Цюбая, копившийся и сдерживаемый так долго, внезапно прорвался наружу.

Он поднялся:

— Взрослый мужчина, а на девушку руку поднимает. Это просто подло.

Сноски:

*1. Цилинь в Китайской культуре мифологическое существо.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 3

Этот день и впрямь выдался на редкость паршивым.

С утра первый ассистент на операции витал в облаках, в обед Чу Цзянлай устроил ему засаду в кабинете, а под конец едва не вышло потасовки с невыносимым родственником пациента, который и слушать никого не хотел.

К концу смены Чу Цюбай был раздражён до предела. Он отказался от ужина с коллегами и в одиночестве направился к парковке. Пятнадцать минут назад Чу Цзянлай позвонил и предупредил, что уже ждёт у дверей кабинета.

— Понял, — ответил Чу Цюбай, как раз закончив обход.

Он обошёл административный корпус стороной, из стационара прямиком к стоянке. Всё ещё не зная, как вести себя при встрече, он предпочёл просто избежать её.

По пути к машине он размышлял, что домой ехать нельзя, лучше снять номер в отеле и перекантоваться там одну ночь.

Но Чу Цзянлай, как всегда, просчитал всё на шаг вперёд. На парковке чёрный внедорожник, на котором обычно ездил Чу Цюбай, был зажат плотным кольцом из четырёх незнакомых машин. А сам юноша, с полным кроткой безобидности лицом, от одного вида которого у Чу Цюбая всегда холодело внутри, стоял, прислонившись к двери машины, уткнувшись в телефон.

Увидев его, он мгновенно вскинул голову, и на юном красивом лице расцвела торжествующая улыбка.

— Я так и знал!

— Ты же сказал, что у кабинета?

— А иначе как бы я тебя выманил?

Полная задора и смеха шутка тем не менее пробрала Чу Цюбая до костей, заставив вздрогнуть.

Чу Цзянлай выпрямился, и его улыбка стала похожа на ухмылку озорного, но беззлобного мальчишки. Заметив дрожь, он решил, что тому холодно, тут же стянул с себя куртку и накинул на плечи брата ещё хранящую тепло тела одежду.

— Садись в машину, на улице мороз, я тебя подвезу.

Ещё пару дней назад стояла палящая летняя жара, а после нескольких дождей осень ворвалась в Пекин. Теперь по улицам сновали пешеходы, кутаясь в пальто и ёжась от пронизывающего ветра.

Больница Юйминь находилась в самом центре города, и как раз начинался вечерний час пик. Чу Цзянлай ловко маневрировал в сплошном потоке машин, перестраиваясь в узкие просветы. Видя, что Чу Цюбай молчит, он весело заговорил, пытаясь его развеселить.

— Я послушно отоспался целых четыре часа, прежде чем примчаться за тобой! Ну как, стал ещё красивее?

Но Чу Цюбай, похоже, не собирался подыгрывать его шалостям. Он сидел, откинувшись на спинку пассажирского сиденья, с закрытыми глазами, плотно сжав губы. Лишь кадык, скользящий вверх-вниз, да длинная, уязвимая шея выдавали внутреннее напряжение.

— Устал? — спросил Чу Цзянлай.

— Мм.

Чу Цюбай всегда был немногословен, а на людях и вовсе становился отчуждённым и холодным. Лишь с Чу Цзянлаем он оставался терпелив и снисходителен. Эта необычная молчаливость заставила то и дело косившегося на него юношу чуть нахмуриться.

Чу Цзянлай был утончённо красив. В отличие от спокойной, аристократической холодности Чу Цюбая, нижняя часть его лица отличалась невероятной плавностью линий: узкий подбородок, тонкие губы с резко очерченным, довольно суровым пиком верхней губы. Поэтому, когда он не улыбался, на него накатывала волна мрачной, давящей ауры.

Лишь Чу Цюбай на всём белом свете видел в нём солнечного, искреннего, бесхитростного мальчишку.

Пока юноша мотался по Америке, тамошний филиал компании казалось столкнулся с решительным богом войны, и все вокруг дрожали от страха. Его быстрый, безжалостный, лишённый сантиментов стиль и правда принёс семье огромные выгоды, но заодно нажил ему кучу врагов.

После того как на улицах Нью-Йорка его несколько раз подряд угрожал застрелить бездомный, охрана вокруг Чу Цзянлая неуклонно усиливалась. И теперь, даже в Пекине, где огнестрельное оружие под строжайшим запретом, этот привыкший наводить мосты парень вынужден был держать команду телохранителей наготове.

Те самые четыре чёрных Мерседеса, что на парковке окружили внедорожник Чу Цюбая, теперь плотно сомкнулись. Два впереди, два сзади.

Но окружённый такой тщательной защитой мужчина явно испытывал жгучую тревогу. Сначала он то и дело косился в боковое зеркало на машины позади, в напряжении вглядываясь минут десять, а потом лицо его внезапно побелело, губы потеряли цвет и задрожали.

Чу Цзянлай отлично знал, в чём дело. В двадцать четыре года Чу Цюбай пережил похищение, и эта колонна охранных машин сзади была точь-в-точь как та, что сопровождала его в тот день.

Позже Чу Цюбай чудом вырвался. Вернувшись домой, он стал панически насторожен ко всем, кто пытался к нему приблизиться, и лишь к младшему брату привязался с какой-то отчаянной зависимостью.

Чу Цзянлай упивался этим состоянием, когда Чу Цюбай полностью, душой и телом, полагался на него. Он ненавидел, когда тот заводил речь о расставании, ненавидел его предстоящую свадьбу, ненавидел, что брат больше не смотрит на него тем жадным, полным жара взглядом.

Он нарочно выстроил эту охрану, надеясь пробудить в старшем брате былую зависимость и любовь.

Но, увы, это не сработало.

На светофоре Чу Цюбай перестал коситься на машины охранников и просто закрыл глаза, откинувшись на подголовник с покорностью.

Он скрестил руки на груди в защитном жесте, и как ни старался Чу Цзянлай завести разговор, в ответ слышал лишь односложные, отрывистые звуки.

— Брат Цюбай, прости.

Это внезапное, ни с того ни с сего извинение заставило притворявшегося спящим мужчину вздрогнуть.

Он открыл глаза.

— Что?

— Мне не следовало оставлять тебя одного в стране.

Вот оно что.

Он ещё подумал, не раскаялся ли этот парень наконец, не готов ли к искреннему признанию. А оказалось, всего лишь очередное вымученное, поданное с уловками извинение.

— Это? Пустяки. — Чу Цюбай снова закрыл глаза.

Справа внезапно взвыли сирены, похоже, случилась авария. Этот раздражительный гул будил в душе злобу, и в груди Чу Цюбая зародилось дикое желание плюнуть на всё.

— На самом деле, извиняться должен я. — Чу Цюбай снова откинулся на спинку сиденья, скрестив руки. — Ведь это я, не спросив тебя, в одностороннем порядке решил разорвать всё между нами и вдобавок внезапно жениться.

— Прости, Цзянлай.

Он нарочно смягчил голос, произнося «разорвать» и «жениться» так, будто это нечто само собой разумеющееся, с той своей не оставляющей зацепок учтивой манерой. И всё равно выходило, что он полный подлец, цинично играющий чужими чувствами.

Юноша не проронил ни слова целых три минуты.

Чу Цюбай уже морально приготовился что вот-вот брат сорвёт маску, а то и прикончит его прямо здесь. Но когда он медленно приоткрыл глаза, то увидел лишь вцепившегося в руль мёртвой хваткой юношу, с устремлённым на дорогу пустым взглядом и со слезами, блестевшими на глазах.

На мгновение Чу Цюбай усомнился, не ошибся ли он, не оклеветал ли его зря?

Но он знал. Нет, не ошибся.

Их главное недоразумение заключалось в том, что Чу Цюбай принял за ручного щенка настоящего дикого волка.

Всю оставшуюся дорогу они молчали.

***

Войдя домой, Чу Цюбай наклонился, пытаясь в обувном шкафу найти для брата тапочки.

В этот раз он приехал в Пекин один, без прислуги. Конечно, он нанимал уборщиц, но, не будучи с ними близко знаком, не решался никого оставлять на ночь. Так и жил он уже несколько месяцев один в этой временно купленной квартире.

Бытовые навыки Чу Цюбая были обратно пропорциональны его врачебному мастерству, он перерыл весь шкаф, превратив аккуратный ящик в беспорядок, но так и не нашёл подходящей по размеру для Чу Цзянлая пары.

— Прости, гостевых тапочек не заготовил, заходи так.

Молча вошедший следом брат, стоял у него за спиной. Наклонившись через согнутую спину Чу Цюбая, он острым взглядом сразу углядел пару бледно-фиолетовых женских тапочек.

— А эти?

— Это для уборщицы.

— А эти?

Чу Цюбай выпрямился:

— Туфли Чу Жун. Хочешь примерить?

На хмуром и мрачном лице Чу Цзянлая мелькнула заискивающая улыбка:

— Разве я посмею надеть обувь тётушки?

С этими словами он скинул обувь с ног и шагнул вглубь квартиры босиком.

— Отопление ещё не включили, пол холодный.

— Ничего, мне не холодно.

Оглядевшись, Чу Цзянлай отметил, что мебели здесь кот наплакал. На двухстах с лишним квадратных метрах едва угадывались следы жизни. На обеденном столе валялась открытая пачка чипсов и недопитый стакан воды.

Чу Цзянлай мог ясно представить, как проспавший из-за забытого будильника старший брат, в спешке, без времени на завтрак, разрывает пачку чипсов и наспех жуёт, лишь бы заткнуть желудок.

Этот человек, который выглядел таким разносторонним и способным, кто за считанные годы пробился в элиту конкурентной хирургии и сделал себе громкое имя, на деле оказался полнейшим профаном в быту.

Без чьей-то заботы он, наверное, не протянул бы и трёх дней без еды. Так когда-то сказала Чу Жун, тётя Чу Цюбая, которая была всего на четыре года его старше и оставалась с ним в самых близких отношениях.

Простенько обойдя свою территорию, убедившись, что никаких подозрительных следов больше нет, Чу Цзянлай немного расслабился.

— Сходи, налей мне воды.

Едва устроившись на диване, он тут же получил от Чу Цюбая указание, произнесённое так, будто это само собой разумеется. Чу Цзянлай мгновенно вскочил:

— А где горячая вода?

— На кухне.

— Я понимаю. Где кулер?

— Без кулера. Вскипяти в чайнике, справишься?

До возвращения в семью Чу Цзянлай несколько лет жил самостоятельно, так что вскипятить воду для него труда не составляло. Припомнив, что голос у Чу Цюбая немного охрип, он на всякий случай разыскал в кухонном шкафчике пачку сушёной хризантемы и заварил чай.

Когда он вернулся с двумя чашками, Чу Цюбай сидел, откинувшись на спинку дивана, и рассеянно смотрел в пустоту.

Чу Цзянлай поставил чашку перед ним, и тот дёрнулся, резко повернув голову.

Взглянув на его серовато-бледное, измождённое лицо, младший брат после недолгого раздумья предпочёл промолчать. Он ждал, когда Чу Цюбай сам заговорит и всё объяснит.

Со стороны их ссора и впрямь была необъяснимой, возникшей на пустом месте.

Сначала Чу Цюбай просто неохотно отвечал на его сообщения, а через пару дней и вовсе перестал брать трубку. Чу Цзянлай был по уши в работе, спал урывками, высчитывая время с аптекарской точностью, но всё же быстро уловил эту перемену.

Перед ним был ключевой актив, на завоевание которого он потратил больше десяти лет.

Именно поэтому Чу Цзянлай не смел действовать опрометчиво. Он ломал голову, пытаясь понять, в чём провинился и что именно его брат мог раскопать. Однако, прежде чем он успел что-либо выяснить, на горизонте возникла срочная поездка в Америку.

Чу Цзянлай из кожи вон лез, чтобы выкроить время для встречи с Чу Цюбаем перед отлётом, и не подозревал, что тепло пожелавший ему счастливого пути брат в тот же вечер сам сел в самолёт до Пекина, а три месяца спустя молниеносно расписался с какой-то женщиной.

Чу Цюбай молча смотрел на роскошный узор мраморного пола, не произнося ни слова. В комнате повисла тягостная тишина. Оба они сидели на разных концах дивана с чашками в руках.

В этой гнетущей неподвижности сердце Чу Цюбая забилось чаще и яростнее. Жар от чашки просачивался сквозь керамику, обжигая ладонь. Он и представить не мог, что настанет день, когда просто сидеть напротив Чу Цзянлая станет настоящей пыткой.

— Всё, что я хотел сказать, я уже сказал, — наконец произнёс Чу Цюбай. — Раз ты приехал, значит, тебе есть что добавить?

Чу Цзянлай держал чашку, но не пил из неё. Пар окутывал его прекрасное лицо, и во влажном взгляде читалась нежность.

— Почему между нами вдруг всё стало так?

— А как ты думаешь?

Может, оттого, что включили отопление и в комнате стало жарко, на переносице Чу Цюбая выступили мелкие капельки пота. Когда он отвернулся, на его шее резко обозначились синие вены.

Давно не обнимавший его Чу Цзянлай внезапно почувствовал жажду и, опустив голову, отпил глоток.

— Не знаю.

На деле он уже не раз слышал от взявших в руки семейный бизнес дрзей, как они отзывались о его брате. Слова вроде «деловой», «безжалостный», «страшный в своей мощи».

А этот новоявленный тиран делового мира, «жестокий и бессердечный, сейчас сидел на диване, сжимая в руках чашку с мультяшным рисунком. Низко склонив голову, как ждущий, когда учитель вернёт сочинение с пометками, школьник, он потягивал воду.

Если даже эта порождённая заботой скованность была всего лишь игрой, то человек перед ним и впрямь был пугающим.

Чу Цюбай тупо смотрел на него.

— Брат Цюбай, — наконец отставил чашку Чу Цзянлай. — Ты ведь всё ещё любишь меня, правда?

Он и впрямь был мастером, попал в самую точку, одним ударом.

— А женитьба просто чтобы меня проучить. — До сих пор сидевший неподвижно юноша незаметно придвинулся ближе, и его пальцы уверенно легли на волосы Чу Цюбая, нежно перебирая пряди: — Ты ведь до сих пор любишь меня до смерти, да?

Чу Цюбай дёрнулся прочь от этой ласкающей его голову руки, и лицо его исказилось ещё сильнее.

Из-за того кортежа с охраной невольно всплыли воспоминания о тех ужасных днях, теперь он балансировал на грани нервного срыва.

Спокойный, но безгранично уверенный вывод Чу Цзянлая вновь угодил прямо в гноящуюся рану, став последней каплей.

Ибо умирающему верблюду как раз и требуется лечение, а Чу Цзянлай и был тем самым лекарством для Чу Цюбая.

— Хватит дуться, брат Цюбай. Что бы я ни натворил, я исправлюсь, прости меня. Даже если ты за моей спиной тайком женился на какой-то сомнительной женщине, я могу закрыть на это глаза. Лишь бы ты сказал, почему злишься, дал мне ещё один шанс, развёлся, и я изменюсь.

Легче горы свернуть, чем изменить свою природу. Даже не зная, в чём провинился, он самоуверенно сулит исправление. И кто же из нас глупее, Чу Цзянлай в своём наглом самомнении или я сам, всё ещё цепляющийся в глубине души за последнюю надежду, что, если он во всём честно признается я попробую простить его.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 4

Ближе к десяти вечера, получив второй строгий приказ удалиться, Чу Цзянлай заявил, что у него «внезапно прихватило сердце, и спуститься вниз он просто не в силах», и наотрез отказался уходить.

Как врач, Чу Цюбай отнёсся к этому скептически, но всё же полушутя-полусерьёзно решил его осмотреть.

Растянувшись на диване с видом полной покорности, Чу Цзянлай крепко схмурил брови, изображая будто он на пороге смерти.

— Здесь болит?

— Болит.

— А здесь?

— Тоже болит.

— Теперь здесь?

— Болит, болит, везде болит!

— Боль раздирающая, отдаёт в спину, да?

— М-м... после твоих слов спина и правда заболела. Точно, отдаёт!

— Ясно. — Чу Цюбай поднялся. — Расслоение аорты. Не спасти. Можешь готовиться к смерти.

Ещё минуту назад этот симулянт, с румянцем во всю щёку, развалясь на диване, смотрел какое-то бессмысленное развлекательное шоу. А стоило прозвучать приказу убираться, как он мгновенно изобразил предсмертные муки.

Давление и пульс у него были в норме, но он с театральными гримасами жаловался на жгучую боль в области сердца и лопаток, которая к тому же отдавала в спину.

Чу Цюбай стоял над ним, холодно наблюдая за этим спектаклем, и его омрачённое гневом лицо стало темнее ночи за окном.

Помотавшись с ним пол часа, Чу Цзянлай жалобно приподнялся. Этот детина под метр девяносто, обхватив подушку, свернулся на диване калачиком и наотрез отказывался сдвинуться с места.

— Неужели нельзя, учитывая моё предсмертное состояние, позволить мне переночевать?

— Нельзя.

— Но почему?

— Квартиру я купил всего два месяца назад. Умрёшь здесь, и превратится в проклятое жильё, цена рухнет.

— Я компенсирую разницу, можно?

— Нельзя. — Чу Цюбай швырнул ему куртку и выдал третий, уже не терпящий возражений приказ: — Немедленно уходи.

Бедного, прозванного в деловых кругах «тираном» Чу Цзянлая любимый брат безжалостно поднял с дивана и, сунув в руки куртку, принялся выпроваживать из квартиры. Тот на каждом шагу оборачивался, умоляюще заглядывая в глаза.

— Неужели нельзя, учитывая, что я при смерти...

— Чу Цзянлай! — терпение мужчины лопнуло. — Хватит нести этот вздор! Ты вообще понимаешь, насколько это дурная примета?

— Это ты первый начал... — пробормотал юноша, возмущаясь, но не смея повысить голос, чтобы окончательно не взбесить и без того раздражённого брата.

Его привычное, очаровательное нахальство по капле размывало решимость, которую Чу Цюбай копил три долгих месяца. Но он всё ещё держался, закованный в броню неприступности.

Когда Чу Цзянлай спросил: — А если я послушно уйду, ты хотя бы проводишь меня до лифта? — он твёрдо ответил:

— Нет.

— Но завтра я улетаю в командировку в Синчэн и вернусь только в следующем месяце. Ты правда не проводишь?

— В следующий четверг у меня свадьба, так что твоя командировка очень кстати.

Улыбка на лице Чу Цзянлая на мгновение замерла.

— Разве нельзя её отменить? Всё равно ведь разведётесь.

— С чего ты это взял?

— А если не разведёшься, то что же мне делать? К тому же, ты эту невесту раз-два и обчёлся видел, какая уж там любовь? Скорее всего, ей нужен только штамп в паспорте, а ты её используешь, чтобы позлить меня!

— Хватит нести чушь!

Этот брак, хоть и не был изначально задуман как способ досадить, по сути, был заключённым в спешке, откровенным договором между сторонами, чистой воды сделкой. Назвать это использованием было более чем справедливо.

Уличённый в правде, Чу Цюбай втолкнул всё ещё топтавшегося у двери брата в лифт и наклонился, чтобы нажать кнопку подземного гаража.

— Ты уже не ребёнок, перестань нести вздор!

— Тогда давай поговорим о настоящем.

Тянувшаяся к кнопке рука была внезапно схвачена. Сухая, тёплая ладонь Чу Цзянлая прожгла тонкую ткань рубашки.

— Что ты...

Чу Цюбай вздрогнул от неожиданности.

Не разжимая хватки, младший брат безапелляционно нажал кнопку закрытия. Двери лифта с шипением сомкнулись.

Чу Цюбай в изумлении наблюдал, как створки замыкаются. Он не успел опомниться, как снова оказался заперт в тесном пространстве с этим непредсказуемым юношей, всегда поступавшим вопреки всякой логике.

Выражение лица Чу Цзянлая стало серьёзным.

— Если это не брак по расчёту, неужто ты станешь утверждать, что любишь её?

Отчёт частного детектива хоть и был туманным, но Чу Цзянлай твёрдо знал, что эти двое не вместе. Он не понимал, зачем Чу Цюбай так усложняет, обманывая его и всех вокруг.

— И что с того? — Спросил насильно удерживаемый здесь мужчина.

— А как же я? — Чу Цзянлай шагнул вперёд. — Ты меня ещё любишь или нет?

В ярком зеркале лифта Чу Цюбай увидел собственное внешне спокойное, но внутри паническое отражение.

Любит ли?

Он не мог ответить.

Если нет, то зачем он избегал его, как чумного?

— Чу Цзянлай...

— Ответь мне!

Внезапно громкий голос юноши и его налитые кровью глаза лишили Чу Цюбая дара речи.

Он не умел обманывать себя, именно эта неспособность и заставила его покинуть Цзянху, оставить родные места и в одиночку приехать в столицу.

Он признавал, даже если все те ужасающие доказательства были правдой, он не смог бы в одночасье вырвать из сердца свои чувства и оградиться от боли.

Да, его душа была совершенно опустошена, но взять и просто перестать любить Чу Цзянлая было невозможно.

Если тот Чу Цзянлай, с его искусным балансом шуток и лести, был для него головной болью, то нынешний, с влажными от слёз глазами и покрасневшим от волнения кончиком носа, становился по-настоящему смертельным ударом.

Сердце содрогнулось в приступе кисло-сладкой дрожи, как погружённая в сильную кислоту закалённая сталь, которая начала стремительно разъедаться, испуская слабый, жалобный стон.

Любая крепкая воля смягчилась бы под таким прямым, сокрушительным натиском горечи.

Чу Цюбай в отчаянии осознал, что вся его изощрённая логика, столь хрупкая перед глупой, слепой любовью, обращается в прах.

Даже если доказательства неопровержимы, даже если всё предрешено, стоило Чу Цзянлаю искренне спросить, с мольбой в голосе, и все эти логические построения, все возведённые разумом гипотезы мгновенно рушились.

Он хотел услышать это от него самого, хотел, чтобы тот объяснил своими губами. Пусть даже мотивы окажутся самыми тёмными, лишь бы Чу Цзянлай признался и дал хоть какое-то разумное обоснование, и он был готов попытаться понять и простить.

Полностью растаяв, Чу Цюбай стал нерешительным, робким, озирающимся по сторонам; он даже начал опасаться, не нафантазировал ли он себе страшную историю на основе разрозненных улик, не оклеветал ли невинного.

Перед этим юным, красивым, полным искренней страсти лицом, Чу Цюбай не смог удержаться от горькой усмешки в душе: вот она, истинная, затмевающая разум сила влечения.

— Чу Цзянлай, — произнёс он. — Я женился именно потому, что разочаровался в тебе.

Юноша с покрасневшими глазами удивился этой внезапной откровенности.

— Случайно узнал кое-что и почувствовал такое глубокое разочарование, что захотел разорвать с тобой всё. Женитьба, это решение, принятое после долгих раздумий. Ты, возможно, прав, я ещё не так сильно люблю свою нынешнюю жену. Но раз уж я на ней женился, я выполню данное ей обещание. Я готов...

— Значит, ты всё ещё любишь меня, верно?

Поддавшись порыву и выдав свои чувства, Чу Цюбай не смог опровергнуть и лишь ответил:

— Дай мне договорить.

— Нет!

Динь! — послышался сигнал. Лифт прибыл на минус первый этаж.

Двери лифта медленно разъехались. Чу Цюбай не двигался с места.

— Ладно, не буду говорить больше. Возвращайся домой.

Чу Цзянлай загородил собой выход, упрямо мотая головой.

— Я не уйду.

В напряжённой тишине противостояния, двери лифта, не в силах закрыться, издали пронзительный, долгий сигнал.

— Не блокируй двери, это опасно!

— Раз ты так беспокоишься, значит, всё ещё любишь меня?

С таким умным лицом, а задаёт наивно-глупые вопросы.

— К чему эти расспросы? Ты мой брат. Даже если мы расстанемся, разве я перестану о тебе заботиться, позволю тебе безнаказанно дурачиться? — Нахмурившись, Чу Цюбай с силой вытолкнул из лифта загораживавшего проход Чу Цзянлая и сказал: — Если будешь вот так стоять в проёме и задавать глупости, а механизм лифта сломается, двери закроются и прищемят тебя...

— Если ты меня больше не любишь, то даже если меня насмерть прищемит, это мои проблемы!

— Ты обязательно должен так со мной разговаривать?

Превысив время ожидания, двери лифта снова начали медленно смыкаться.

Чу Цзянлай резко упёрся в створку, и уже сужавшийся проём мгновенно распахнулся.

— Тогда выйди, и поговорим как следует.

Изначально он планировал выпроводить его прямо у квартиры, но почему-то, сам не понимая как, оказался рядом с ним в просторном холле подземного гаража.

Чу Цюбай с тоской осознавал собственную мягкотелость и нерешительность.

С того момента, как его младший брат появился перед ним во плоти, ход событий вышел из-под его контроля.

Под ярким светом гаражного холла глаза Чу Цзянлая уже не выглядели такими красными, но влажный блеск в зрачках и плотно сжатые губы придавали ему вид странной противоречивости.

— Ты говоришь, что разочаровался во мне и решил расстаться. Но чем я тебя разочаровал?

Перед таким Чу Цзянлаем Чу Цюбай не хотел лгать. Он помолчал и наконец произнёс:

— Подумай сам, когда вернёшься домой.

Потратив в гараже ещё почти полчаса, Чу Цюбай наконец смог в одиночестве вернуться в квартиру. Но в голове у него всё маячило неохотное, жалкое лицо Чу Цзянлая.

Перед уходом этот молодой человек, сеющий в последнее время беспорядки в своей отрасли, всё ещё искал поводы, чтобы изобразить из себя бедняжку.

— Братец, можно мне остаться? В той гостинице, что я забронировал, фэн-шуй никудышный, наверное, привидения водятся. Я всего лишь вздремнул после обеда, и голова раскалывается.

Как можно с таким искренним выражением лица выдумывать столь нелепые отговорки?

Он же уже не трёхлетний ребёнок!

При этой мысли Чу Цюбай невольно почувствовал желание рассмеяться.

Краем глаза он заметил в зеркале лифта собственное отражение. Приподнятые уголки губ и смягчившееся выражение лица делали его похожим на нашедшего клад дурачка.

Чу Цюбай вздрогнул, казалось очнувшись от кошмара, и его охватило жуткое, леденящее душу ощущение.

С каменным лицом вернувшись домой, он обнаружил, что забытый на диване телефон неумолчно вибрирует.

Чу Цюбай взял аппарат. На экране горело имя Чу Жун, она звонила ему уже несколько раз.

— Ты дома? — весело спросила Чу Жун.

— Дома.

— У меня для тебя сплетня! — На том конце провода тётя, всего на несколько лет его старше, с возбуждением и таинственностью сообщила: — Слышала, твой маленький проказник бросил целую проектную группу и примчался обратно!

— А.

Увидев его вялую реакцию, воодушевлённая Чу Жун не удержалась от удивлённого возгласа и снова спросила:

— Что значит это «а»? Неужели ты уже в курсе? Тогда скорее рассказывай, куда он направился! Я с Фионой поспорила! Ставлю на то, что Чу Цзянлай примчался тушить пожар в собственном тылу! Кто велел ему в Нью-Йорке сразу со столькими девчонками путаться!

— Фиона... Та самая, из жёлтой прессы?

— Ага!

— Не водись с такими сомнительными подругами. — устало сказал Чу Цюбай.

— Какие ещё сомнительные! Мы вместе шипперим пары! Ты ничего не понимаешь! Сплетни, это основа человеческой природы! Тайное всегда становится явным! И если бы не моя любовь к сплетням, ты, как брат, наверное, до сих пор не знал бы, что твой милый, послушный, чистый как слеза братец на самом деле настоящий сердцеед! Приехал в Нью-Йорк, и сразу всех покорил, девчонки за ним толпами бегают! Не зря он мой племянник!

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 5

Дорогие читатели, если сцены насилия или жестокости вам не по душе, лучше пропустить эту главу. Мы заботимся о вашем комфорте и заранее вас предупреждаем!

***

Чу Жун была на сто процентов права. Сплетни в самой природе человека, и едва ли найдется тот, кто их не любит.

Семья Чу была большой и влиятельной, с огромными владениями и сложными делами, а значит, и внутренних дрязг в ней хватало.

Пусть открытой, яростной борьбы за власть и не наблюдалось, но в глазах посторонних настоящий богатый клан просто не мог обойтись без грязных секретов.

Различные кровавые и драматичные истории из разных ветвей семьи Чу, приукрашенные и раздутые, на излёте эпохи бульварных газет и в расцвете интернет-медиа стали достоянием всей общественности, от мала до велика.

Стоило открыть любой поисковик и вбить «семья Чу из Цзянху», как на тебя обрушивался водопад сплетен, от которого у читателей разбегались глаза и рот разинулся.

Пользователи сети, изголодавшиеся по ярким краскам в своей серой повседневности, смаковали эти «деликатесы» высшего общества в Weibo, публичных аккаунтах WeChat и даже на Zhihu и Douban.

Время от времени они вставляли свои пять копеек: в эпоху больших утечек данных каждый человек прозрачен как стеклышко, богачам самое время вести себя прилично, поджать хвост, а то всё тайное станет явным! Шила в мешке не утаишь!

А правда ли, что шила в мешке не утаишь?

Чу Цюбай считал, что необязательно. По крайней мере, у него самого было предостаточно секретов, которые он все эти годы успешно хранил.

Один из них его сон.

Кошмар.

Случилось это много лет назад.

Но Чу Цюбай помнил всё до мельчайших деталей.

Был прекрасный летний вечер.

Чу Цзянлаю только-только исполнилось девятнадцать, а ему самому было двадцать четыре года. В те дни время текло не спеша, он мало что смыслил в жизни, но свято верил, что проживёт её как нельзя лучше.

В тот день водитель отвёз Хань Жуйцинь на званый вечер, женщины собирались играть в карты. Перед отъездом она велела Чу Цюбаю, у которого как раз был выходной, встретить в аэропорту возвращавшегося из командировки отца, Чу Чжэньтяня.

Чу Цюбай понимал, мать нарочно устроила всё так, чтобы у отца с сыном выдалась возможность спокойно поговорить.

Он тогда только получил права и водил крайне осторожно, так что сорокаминутная дорога растянулась больше чем на час. Его робкое вождение изрядно нервировало Чу Чжэньтяня, и на обратном пути отец настоял, чтобы за руль сел он.

Сын без возражений уступил место и перебрался на пассажирское сиденье. В мелочах он никогда не упрямился, всю свою неуступчивость приберегая для поистине судьбоносных решений.

С тех пор как Чу Цюбай, наперекор всей семье, отверг финансы и бизнес и с упрямством выбрал медицину, нормального разговора между отцом и сыном не получалось.

Пытаясь растопить лёд, Чу Чжэньтянь завёл беседу первым. Расспрашивал о работе в больнице, о быте. Сын прислонился лбом к прохладному стеклу и отвечал рассеянно, односложно, в мыслях уже решая, чем бы велеть служанке угостить Чу Цзянлая по возвращении.

У Чу Цзянлая в последнее время была сумасшедшая учёба, дома он почти не появлялся, и, едва переступив порог, наверняка бы поднял крик, что умирает от голода. Как будто в институтской столовой кормить перестали, и без брата он вечно ходил полуголодный.

Разговор ходил по кругу, пока не вернулся к главному. Чу Чжэньтянь, постукивая пальцем по рулю, тяжело вздохнул.

— То, что наш дом держится на медицинском бизнесе, ещё не значит, что тебе самому нужно пропадать в больнице. Я скоро уйду, компании нужен преемник.

Чу Цюбай опустил глаза, внимательно разглядывая бледно-розовый полумесяц у основания ногтя на большом пальце, и промолчал. Он подумал: не велеть ли кухне приготовить баскский чизкейк? Чу Цзянлай его обожает, в прошлый раз умял целую порцию, а потом повалился на диван, пыхтя и постанывая от тяжести в животе.

При воспоминании о том, как Чу Цзянлай, с глазами щенка, потирал живот, губы Чу Цюбая дрогнули в улыбке.

Эта улыбка заставила Чу Чжэньтяня поморщиться, для него она была символом пассивного сопротивления.

Отец начал всерьёз выходить из себя.

— Ты меня вообще слушаешь?

— А разве не подойдёт Чу Цзянлай? Он же как раз в бизнес-школе учится. — Чу Цюбай так и не оторвался от вида, равнодушно глядя, как в окне мелькают зелёные ограждения эстакады.

— И это одно и то же? — Чу Чжэньтянь разозлился силнее.

— А в чём разница? — прекрасно всё понимая, сын делал вид, что недопонимает. — Цзянлай умница, в школе учился лучше меня, ему и управлять компанией самое место.

От таких слов Чу Чжэньтянь онемел, его сжимавшие руль пальцы побелели, а на лице появилось выражение, будто у него вот-вот прихватит сердце.

— Отлично? Значит, по-твоему, я должен отдать компанию чужому?

Чу Цюбай лишь подлил масла в огонь.

— Чужому? — Он усмехнулся. — Жаль, что с мамой вам не удалось родить дочь. Будь у Цзянлая жена из семьи Чу, тогда бы он и впрямь стал своим.

— Что за ерунду ты несёшь!? — Лицо Чу Чжэньтяня потемнело.

Хотя Чу Чжэньтянь и вырастил Чу Цзянлая, дал ему кров и образование, прописку. Но по факту он был иностранцем.

Пусть старшие Чу и представляли посторонним Чу Цзянлая как всего лишь подопечного, которого они спонсируют, но проведённое вместе детство, и отцовская любовь, ничуть не уступавшая той, что доставалась родному сыну, давно стёрли в памяти Чу Цюбая истинное происхождение Чу Цзянлая.

Похоже, отец и впрямь разозлился не на шутку, после своей реплики он надолго замолчал.

Сын подпер подбородок рукой и, погружённый в тоску, уставился в окно. Его мысли умчались далеко-далеко, в тот день, когда он поставил точку в споре с отцом о выборе профессии.

***

— Поступай на коммерсанта.

Когда пришло время подавать документы в университет, отец высказал свою волю предельно чётко и жёстко.

Чу Цюбай же был рассеян, в голове у него стояла та самая картина.

Мышата под лупой, которые визжали, сгорая заживо.

Мышата были новорождёнными, размером едва ли в пятую часть ладони, эти крошечные существа даже не успели открыть глаза, чтобы увидеть мир. Шесть розовых комочков жались друг к другу, тонко пища и дрожа на цементном полу.

Август, самый знойный месяц в году, полуденное солнце раскаляло тёмно-серый цемент. Любой первоклассник наверняка видел в роликах по пожарной безопасности предупреждение: «Любая стеклянная линза может стать причиной возгорания».

Лупа под палящим солнцем способна поджечь даже пушистого зверька. Это был общеизвестный факт, знакомый любому девятилетнему ребёнку.

И уж тем более Чу Цзянлай, который стоял поодаль с бесстрастным лицом и наблюдал за всем происходящим. С детства в нём проявлялась пугающая рассудительность не по годам, и он не мог не осознавать чудовищной жестокости, стоявшей за этой расправой. Но он не остановил, напротив, не отрываясь смотрел на место казни, спокойно сложив руки на груди, с выражением на лице, граничащим с удовольствием.

Под лупой подожжённые сфокусированным солнечным лучом мышата отчаянно взвизгивали, корчась в огне, пока не превращались в почерневшие, обугленные комочки...

В это время настойчиво уговаривавший его выбрать бизнес, отец заметил его рассеянность и строго постучал костяшками по столу.

— Прости. — Чу Цюбай очнулся и покорно кивнул. — Ты хочешь, чтобы я учился на коммерсанта. Что ещё?

Чу Чжэньтянь нахмурился, но, вспомнив его блестящие результаты на экзаменах, смягчился.

— Ты уже достаточно отдохнул. Со следующей недели начинай стажировку в компании. Надеюсь, ты начнёшь с азов, пройдёшься по всем отделам, наберёшься опыта как будущий...

— Папа. — Чу Цюбай прервал его. — Я не очень-то хочу в компанию.

Тот едкий, специфический запах горелого белка, что стоял в воздухе, когда мышата обугливались, до сих пор будто витал у него перед носом. Чу Цюбая охватил приступ тошноты.

Он вспомнил буддийский алтарь в главном доме семьи Чу, вспомнил милосердную Гуаньинь, что проницательно взирала на мирские дела. Слова «карма» и «воздаяние» прозвучали в его ушах с оглушительной силой. Только что переписанный днём текст «Сутры сердца» сплёлся в голове в величественный, сияющий хор: Бодхисаттва Авалокитешвара, погружаясь в глубокую Праджняпарамиту, узрел, что все пять скандх пусты, и тем самым преодолел все страдания и зло... Шарипутра! Форма не отлична от пустоты, пустота не отлична от формы; форма есть пустота, пустота есть форма...

Чу Цюбай собрался с мыслями и твёрдо сказал отцу:

— Меня не прельщает бизнес.

— Не прельщает?

— Мм. Я хочу в медицину.

Чу Чжэньтянь на секунду задумался, затем кивнул.

— Хорошо, тогда выбирай научно-исследовательское направление. Наш американский филиал до сих пор не может собрать китайскую команду, способную самостоятельно вести проекты, но попыток было немало. В будущем неизбежно придётся перенимать лучшие западные наработки, чтобы быть сильнее них. Если готов вложить силы в смежные исследования, это вполне перспективно. Кстати, дядя Ван, тот самый, что теперь в академии, тоже с нами.

Тот самый дядя Ван был человеком, которого Чу Чжэньтянь лично продвинул в директора, его правая рука и доверенное лицо.

— Стартапы учёных это тренд, и в медицинской отрасли их потенциал огромен. Государство уже активно поддерживает исследователей, владеющих патентами...

— Нет, папа. — Чу Цюбай снова прервал его. — Я имел в виду, что хочу изучать клиническую медицину.

— Клиническую медицину?

— Мгм. — собравшись с духом, Чу Цюбай повысил ровный до этого голос. — Я хочу стать хирургом.

Чу Чжэньтянь отреагировал так, что услышал неудачную шутку и переспросил:

— Врачом? То есть, ты хочешь оперировать?

— Да.

— Чушь!

Реакция отца была ожидаемой.

Чу Цюбай сохранял спокойствие.

— Папа, это не блажь. Я всё обдумал.

Конечно Чу Чжэньтянь не мог позволить своему старшему сыну стать хирургом, который сутками пропадает в операционных, и заявил со всей суровостью:

— Ты не можешь решать такое сам.

— Почему? Это моя жизнь.

— У тебя нет своей жизни. — Чу Чжэньтянь с презрением посмотрел на него. — Ты родился в семье Чу. Ты мой первенец. А значит, с самого начала был обречён не иметь никакой «своей» жизни.

— Я с этим не согласен.

— Таковы правила этого дома, и твоё согласие ничего не меняет. — Гнев начал закипать в отце. — Раз уж ты родился здесь, пользуешься преимуществами нашей фамилии, то и интересы семьи должны быть для тебя превыше всего. Какую карьеру строить, на ком жениться, сколько детей растить, всё это должно служить семье.

— Папа, — Чу Цюбай немного помолчал, подбирая слова, и наконец выдохнул: — Я не твоя пешка для поддержания репутации семьи Чу.

Тот уставился на него, и его тон стал ещё жёстче.

— Ты уже не ребёнок. Пора бы усвоить простые истины.

— Я их не понимаю. Скажи, когда ты сам расширял отдел медицинского оборудования, когда женился на маме, разве ты делал это только ради интересов семьи Чу?

Точного ответа отца он уже не помнил.

Но он знал, что если бы он задал тот же вопрос сейчас, этому раздражённому Чу Чжэньтяню, что яростно давит на газ, оставалось бы только буркнуть: «Да».

Тот давний разговор закончился вынужденным компромиссом со стороны отца.

В ярости он заколотил кулаком по столу и закричал:

— У твоей матери ты один! Как ты думаешь, она согласится, чтобы её сын пошёл в какие-то врачи!

На что, с полными огня глазами, Чу Цюбай тут же ответил:

— Что значит «один»? Разве у тебя на стороне есть другие дети?

Чу Чжэньтянь решил не отвечать, обходя вопрос.

В конце концов отец, не в силах переубедить, с неохотой сдался:

— Ладно, учись, на кого хочешь. — И бросил, звучавшую как пророчество и проклятие одновременно, фразу: — Всё равно рано или поздно пожалеешь.

Именно тогда Чу Цюбай окончательно убедился, что отец, при всём множестве своих скандалов, не разводился с матерью лишь потому, что не хотел делиться акциями и терять контроль над семейным бизнесом.

К счастью, Хань Жуйцинь оказалась женщиной с широкими взглядами, она не лезла ни в дела компании, ни в личную жизнь Чу Чжэньтяня, все эти годы безмятежно пребывая в роли светской львицы.

Были у неё подруги, которые не могли на это смотреть и уговаривали её самой присматривать за активами мужа и его увлечениями на стороне. Но Хань Жуйцинь оказывалась куда беззаботнее их всех.

— Зарабатывать деньги, это мне ещё за них беспокоиться? В компании полно молодых, умных и дорогих специалистов, они что, зря деньги получают? А что до этих девушек... Ай, что поделаешь, такие сейчас нравы. Если не Чу Чжэньтянь к ним не пристанет, так они сами к нему прилипнут. А мне злиться, да только нервы портить. Мы-то в семье ничего не теряем. Да и если какая-нибудь из них забеременеет и родит, ребёнок всё равно будет звать меня мамой.

Её великодушие было столь безупречным, а её философия столь отточенной, что со временем никто уже не решался обсуждать при ней семейные дела.

Но действительно ли Хань Жуйцинь была безразлична ко всему? Этого не знал никто.

***

Дорога впереди оказалась такой же ухабистой, как и настроение обоих мужчин. Разговор с Чу Цюбаем отвлёк отца, он свернул не туда, скорость была слишком высокой, и когда он опомнился, лучший момент для манёвра уже остался позади.

Машина медленно катилась по узкому, незнакомому мосту.

Два гружёных полуприцепа, плотно прижавшись друг к другу, с трудом ползли впереди по той же полосе.

На душе у Чу Чжэньтяня было неспокойно, и он даже обрадовался этой вынужденной пробке, чтобы собраться с мыслями. Не стал, как обычно, сразу же обгонять, а просто покорно плёлся за ними. Но водитель сзади не обладал таким же терпением, раздражённые гудки звучали один за другим, заставляя Чу Цюбая на пассажирском сиденье нервно ёрзать.

Он лишь приоткрыл окно, чтобы глотнуть свежего воздуха, как услышал голос отца:

— В дела Цзянлая не лезь. Компанию я ему не отдам. Ты мой сын. Даже если Чу Цзянлай захочет побороться, ты должен её удержать!

Окно опустилось на небольшую щель, и удушливый запах выхлопа мгновенно заполнил салон. Чу Цюбай быстро поднял стекло и спросил:

— Ты правда думаешь, мы оба рвёмся стать твоими преемниками?

В голове же крутилась ещё более неуважительная фраза, оставшаяся невысказанной: Ты кто вообще такой? Император?

Но и сказанного хватило, чтобы Чу Чжэньтянь рассмеялся, тому, как он умудрился произвести на свет столь наивного сына.

— Кто не любит деньги?

Чу Цюбай с равнодушием приподнял веки и уставился на отца пронзительным, острым взглядом.

— Думаешь, деньги могут купить вообще всё?

— А разве нет? Спроси свою мать, осталась бы она так же снисходительна к моим шалостям, не имей она безлимитной чёрной карты?

Готовый обнажить перед старшим сыном всю подноготную мира, Чу Чжэньтянь не стесняясь признал, что его брак с женой тоже держится на выгоде.

И в тот момент он совсем не походил на его отца.

Скорее, этот мужчина был всего лишь эгоистичным, расчётливым повесой, до мозга костей пропитанным духом наживы и власти.

— И в твои годы ты всё ещё веришь, что чувства стоят выше выгоды?

Выслушав отповедь, Чу Цюбай молча смотрел на отца, казалось видя его впервые.

Однажды Чу Цюбай случайно узнал, что клявшийся не оставлять семейное дело чужакам отец учредил отдельный трастовый фонд на сотни миллионов. Бенефициарами были Чу Цзянлай и некая женщина, предположительно, его биологическая мать.

Он думал, что этот документ главный секрет отца. Но нет, то оказалась лишь верхушка айсберга, капля в море его немыслимых тайн.

Чу Цюбай давно знал, его отец человек распутный, морально разложившийся муж. Но при этом смелый, проницательный, дерзкий в мыслях и действиях, в бизнесе обладавший неукротимым напором и ясным видением.

Это он привёл Чу Цюбая в этот мир, даровал ему жизнь, окружил роскошью, дал блестящее образование. В минуты хорошего настроения он подбрасывал маленького Чу Цюбая высоко-высоко, чтобы тот с визгом летел вниз, и всегда, всегда уверенно и легко ловил его.

Чу Цюбай презирал его, но в то же время боготворил.

Кто же он на самом деле, этот отец?

Запутанные, неясные мысли делали всё бесконечно сложным. Погружённый в раздумья, Чу Цюбай нахмурил брови, раздираемый противоречиями; его пальцы нашли брошь, подаренную Чу Цзянлаем.

— А разве не должен верить? Главное, что отличает человека от зверя, это мораль и чувства.

Чу Чжэньтянь обеими руками вцепился в руль, чуть повернул голову, и на его лице отразилось раздражённое разочарование.

— Хватит быть ребёнком! Пора бы уже повзрослеть. А Цзянлай...

В последующие годы Чу Цюбай часто возвращался к тому, что же именно хотел сказать тогда отец.

Цзянлай взрослее тебя?

Цзянлай смотрит на мир реалистичнее?

Или, может, он имел в виду: Цзянлай чужак, в отличие от тебя, моего законного наследника?

Но ответа он не получит уже никогда.

Слова Чу Чжэньтяня оборвало внезапное сотрясение.

Чу Цюбай, до того лениво развалившись у окна, резко выпрямился, в ужасе уставившись на дорогу впереди.

Всё произошло, как в замедленной съёмке, асфальт с грохотом разверзся, гружённая стальными рулонами фура опрокинулась прямо у него на глазах. В оглушительном рёве, будто обрушилось само небо, несколько многотонных дорожных фонарей, как воткнутые в песок спички, сгибаясь и скрипя, рухнули вниз, рассекая плотный поток машин надвое. Впереди громоздилась груда искорежённого металла, то были разбитые автомобили.

В клубах пыли и искр металлический оголовник фонаря внезапно вырос в его зрачках, как падающий с неба астероид, и с оглушительным треском врезался в лобовое стекло, покрывая его паутиной трещин. Та самая «пуленепробиваемость», которую так нахваливал продавец, с пронзительным, хрупким звоном разлетелась на осколки.

Скрип!

БАМ!

Вслед за стеклом обрушился и пролёт эстакадного моста, на котором они находились.

Охваченный парализующим ужасом, Чу Цюбай потянулся куда-то, но в следующее мгновение волна нестерпимой боли накрыла с головой, мир опрокинулся и померк. Он с нечеловеческим усилием разлепил веки, пытаясь разглядеть, что с отцом, но перед глазами распахнулась лишь бездонная, густая тьма.

Папа...

Цзянлай...

Это были последние пронёсшиеся в сознании Чу Цюбая мысли прежде чем тьма поглотила его полностью.

Когда он пришёл в себя, кругом было темно.

Где-то рядом тихо, навязчиво гудели механизмы, отчего в голове возникало странное ощущение.

Обоняние у Чу Цюбая было острым, и тяжёлый запах дезинфекции в воздухе заставил его невольно сморщиться. Но вскоре его пронзила настойчивая, неумолимая боль, та, что не скрыться. Каждая кость будто была раздроблена молотом и кое-как слеплена заново.

Пронизывающая агония подкатила от рук и ног к груди, сжимая лёгкие удушающей волной.

Особенно болела голова.

Те апокалиптические видения, что мелькали перед потерей сознания, теперь напоминали скомканные клочья бумаги, грубо заткнувшие мысли.

Набитая ими до отказа голова пульсировала. Он не знал, где находится, и не мог собраться

и понять, что же случилось.

В полубреду Чу Цюбаю почудилось, будто он лишился черепной коробки, иначе откуда бы взяться такой адской боли?

В этой кромешной тьме время текло невыносимо медленно.

Неизвестно, сколько прошло, когда рядом послышался голос, в которм смешались радость, тревога и растерянность:

— Доктор! Доктор! Мой сын пришёл в себя!

Знакомый тембр чуть прояснил мутное сознание, и Чу Цюбай узнал голос матери, Хань Жуйцинь.

Вслед за этим послышались торопливые, приближающиеся к койке шаги.

— Господин Чу, вы меня слышите? Я ваш лечащий врач, Тао. Как вы себя чувствуете?

Голос мужчины был незнакомым, но участливым.

Чу Цюбай попытался приоткрыть рот, но горло жгло, что казалось, голосовые связки были разорваны. Он с усилием выдавил из себя хриплый, едва слышный звук:

— Больно.

Рядом раздались сдавленные всхлипы. Хань Жуйцинь крепко сжала его пальцы руки, и в этом хватании за что-то безвозвратно утраченное и чудесным образом обретённое вновь, её прорвало.

— Цюбай, ты наконец очнулся... Как же ты напугал маму.

Рыдания матери, видимо, убедили врача, что перед ним избалованный отпрыск богатой семьи, и он заговорил ещё более осторожно:

— У вас серьёзные травмы, боль неизбежна. Но, к счастью, жизненно важные органы не затронуты. Вы поправитесь.

— Сейчас будет немного больно, но я вынужден попросить вас, господин Чу, выполнить несколько движений по моей команде...

Чу Цюбай с покорностью поднял ногу, согнул колено, сжал кулак, всё, как велел врач.

Тело ныло повсюду, но руки-ноги были на месте и слушались.

Врач с облегчением выдохнул.

— Предварительно можно сказать, суставы в порядке, двигательные функции сохранены. На коже ссадины и ушибы, они поболят, но заживут. Это настоящее везение...

Чу Цюбай рассеянно промычал что-то в ответ и, не открывая глаз, машинально повернул голову на звук.

Врач внезапно замолк, его речь о «везении» оборвалась на полуслове.

Затем Чу Цюбай почувствовал, как что-то мелькнуло у него перед лицом.

Один, другой раз.

Воздух сгустился, наполненный невысказанным.

— Цюбай...

Он услышал, как мать, сдавленно всхлипывая, неуверенно позвала его.

Чу Цюбай в непонимании моргнул, и вдруг до него дошло.

Волна неописуемого ужаса сковала его всего.

Чья-то рука вновь взмахнула прямо перед его глазами.

И Чу Цюбай услышал, как врач, тщательно подбирая слова, спросил:

— Господин Чу... вы видите мою руку?

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 6

В те дни по Цзянху поползли странные слухи, что могучая и несметно богатая семья Чу пала жертвой зловещего проклятия.

Первая беда, как водится, ударила по тем, кто стоял во главе главной ветви рода.

Державший в руках бразды правления всей империей Чу, Чу Чжэньтан и его супруга были известны крепкой любовью, той, что вызывала жгучую зависть. И кто бы мог подумать, что молодая, полная жизни госпожа Чу погибнет в уличной давке? Причём на пешеходной аллее дороги Цзяннин, которую построили на деньги самого клана Чу! Последствия были сокрушительными, акции клана Чу рухнули так низко, как не падали со дня выхода на биржу, раз за разом упираясь в лимит падения.

Сражённый горем Чу Чжэньтан так и не смог оправиться от потери. Всего через несколько лет его настигла внезапная, унёсшая в могилу болезнь.

А следом несчастье принялось косить боковые ветви семьи. Среди ровесников Чу Чжэньтана особенно выделялся хитроумный и расчётливый Чу Чжэньтянь, но и его настигла беда. Он погиб при обрушении эстакадного моста.

И как же мост смог рухнуть?

Общественное негодование взметнулось. Власти, не мешкая, создали специальную комиссию, которая быстро вынесла вердикт.

Корень зла был в перегруженных полуприцепах, ослеплённый жаждой наживы хозяин транспортной компании выпустил на дорогу гружённые на все четыре сотни процентов сверх нормы машины. Эти махины попросту перегрузили недавно укреплённый и отремонтированный мост.

Гибель члена знаменитой семьи придала скандалу новый, ещё более драматичный оттенок. Шептались, что алчный капиталист погубил другого капиталиста.

В куче самых невероятных слухов «осведомленные источники» утверждали, что законный сын Чу Чжэньтяня тоже оказался под обломками, получив тяжелейшие раны, и его жизнь висела на волоске.

Семья Чу проклята...

Мужчины в семье Чу не доживают до старости...

Семья Чу взрастила демона для защиты, а тот обернулся против них...

Любовница Чу Чжэньтяня, не сумев пробиться наверх, жестоко с ним расправилась...

Внутри семьи кипит борьба, и Чу Цзянлай что-то замышляет...

Самые нелепые теории плодились, и гремели на каждом углу.

Но Чу Цюбай, один из главных действующих лиц этой драмы, даже не подозревал, что оказался в эпицентре общественного мнения.

Да, он пострадал, но говорить, что его жизнь висела на волоске, было сильным преувеличением.

В конце концов, он был молод, крепок и здоров. Организм восстанавливался с поразительной скоростью, и никакой смертельной угрозы не было. Только глаза...

Глаза отказывались видеть.

Врачи диагностировали временную слепоту из-за черепно-мозговой травмы, состояние, которое, по их словам, могло пройти само. К счастью, внутричерепная гематома оказалась небольшой, кровоизлияние не превышало тридцати миллилитров, так что об операции речи не шло. Выбрали консервативное лечение.

Когда он пришёл в себя, зрачки были расширены, и в них не осталось ни проблеска света.

Даже спустя неделю зрение не подавало признаков возвращения.

Чу Цюбаю пришлось предстать слепцом на похоронах отца, Чу Чжэньтяня, опираясь на руки родных.

В день прощания, как первенец и законный наследник, он держал в руках портрет покойного, шагая во главе траурной процессии. Строгие охранники стеной отгораживали место от стаек журналистов.

Но по какой-то причине несколько сделанных кадров с церемонии всё же просочились в сеть, мгновенно разлетевшись.

На одном из них он на мгновение снял тёмные очки и склонился, опускаясь на колени перед гробом.

Этот пойманный под выверенным углом и в идеальный момент снимок обрушил на него лавину ярости в сети. Пустой взгляд и отстранённое лицо стали мишенью для беспощадной травли.

Чу Цзянлай сидел у его больничной койки, кипя от негодования, и зачитывал самые едкие комментарии:

— Да они ничего не понимают! Брат Цюбай, ты и так. Ты же больше всех скорбишь...

Голос его внезапно сорвался, и сердце Чу Цюбая отозвалось дрожью.

Но он собрался, сохраняя спокойствие, поднял руку и нежно погладил макушку Чу Цзянлая, этого неискушённого, наивного юнца.

— Не сердись. Сходи, налей мне воды. Столько наговорил наверное, сам тоже хочешь попить.

Волосы у Чу Цзянлая были невероятно приятными, такими же кроткими и податливыми, как он сам. Мягкими до такой степени, что хотелось оградить его от всей жестокости этого мира.

Эта мягкость заставляла Чу Цюбая тысячу раз клясться про себя, что он будет защищать его невинность и доброту.

Колкие комментарии действительно ранили, но это было неважно. Потому что младший брат, казалось, страдал ещё больше, злился яростнее и даже бросился в сеть, чтобы ввязаться в перепалку с обидчиками.

Чу Цзянлаю было всего девятнадцать. Он не знал житейских бурь, а уж тонкостей человеческих отношений и интриг, и подавно. Почему-то, распалясь, он и выложил перед Чу Цюбаем прямо у изголовья всю ту грязь, которую тому слышать вовсе не следовало.

Этот глупыш даже голосом дрожал, явно разозлился до белого каления.

Чу Цюбай ни капли не винил его. Напротив, в самом сердце этого шторма из сплетен и злобы он находил утешение в том, что у него есть такой живой, неугомонный младший брат. Тот то и дело навещал его, врываясь в палату с возмущённым фырканьем и принося в эту унылую, безжизненную башню из слоновой кости новости из внешнего мира.

Кругом было зло и тьма, но по крайней мере Чу Цзянлай оставался островком света.

Младший брат уткнулся гладкой щекой в его ладонь, чуть потеревшись о неё, как ищущий ласки преданный пёс, и прошептал:

— Брат Цюбай, когда же ты поправишься?

Этот полный тревоги вопрос каждый раз ранил Чу Цюбая острее шипа. Ведь он и сам изнывал от неопределённости, сбитый с толку своей болезнью.

Но он не хотел делиться этими терзаниями с Чу Цзянлаем. Поэтому собравшись, он ответил с улыбкой, успокоив брата:

— Должно быть, скоро.

— И врачи так говорят?

— Угу, врачи тоже.

— Вот и отлично!

Чу Цзянлай находился на грани между отрочеством и юностью, и когда он говорил, его голос взлетал вверх:

— Брат Цюбай, тебе нужно поскорее поправляться. Тогда мы ещё успеем на ту выставку, помнишь? Ту, которую так хотел посмотреть папа. Художник, которого он обожал...

Весёлая речь внезапно оборвалась. Чу Цюбай не видел, но отчётливо представил, как щенячьи глаза брата мгновенно распахнулись.

Чу Цзянлай понял, на второй день после похорон отца нельзя так беззаботно болтать о выставке, которую тот не успел посетить.

Бойкий юноша мгновенно смолк. Его ладонь в руке Чу Цюбая похолодела, пальцы судорожно сжались, впиваясь в кожу с отчаянной силой. Да и выглядел он растерянным.

Сердце Чу Цюбая ёкнуло. Он почувствовал, как задрожал сам, но даже сейчас не мог злиться на юношу, да и не мог проигнорировать эту грусть. Он любил брата больше себя. Поэтому, сделав вид что ничего не заметил, мягко спросил:

— Что случилось? Почему ты замолчал?

Чу Цзянлай большим пальцем нежно погладил его тыльную сторону ладони, которая незаметно дрожала:

— Брат Цюбай, прости меня.

— Пустяки.

На самом деле это было не так.

Оставшись один на больничной койке, его мысли неизбежно возвращались к той аварии, к ссоре, к компании, где после смерти лидера настали беспорядки. И конечно, к последним словам Чу Чжэньтяня.

В такие моменты настроение неминуемо катилось в пропасть, и в самых тёмных уголках сознания шевелилась зловещая мысль: а не лучше ли было бы умереть там, на месте? Одним ударом, без этих мук. Хотя бы не пришлось бы просыпаться каждое утро с гнетущим знанием, что ты всё тот же бесполезный слепец, лишь обуза для всех.

Чу Чжэньтянь в той аварии потерял жизнь, и эта трагедия такой тяжести заставила многих забыть о страданиях выжившего. Вместо этого люди, в своей слепой самонадеянности, объявляли его спасение редчайшей удачей.

Подобно той подушке безопасности, что спасла ему жизнь в катастрофе, Чу Цюбай теперь раздувался до предела в изнуряющей борьбе с обстоятельствами. Хоть и мягко, но решительно отражая все натиски, он проживал вторую неделю своего восстановления, балансируя между надеждой и отчаянием.

Пропитанные явным желанием прощупать слабости визиты акционеров… Их сменяли нашествия юристов и родственников.

В иные дни у его постели могло смениться с десяток таких визитёров.

Он вымотался до предела. Даже осторожный вопрос его матери, Хань Жуйцинь, отзывался

невыносимой болью.

— Цюбай, тебе сегодня полегче?

Нет. Нисколько.

— Угу, полегче.

— Правда?

Затем перед ним снова возникала та же махающая рука. И за ней следовал полный разочарования вздох:

— Ты всё ещё ничего не видишь?

Чу Цюбай не мог вынести мысли снова ранить только что потерявшую мужа мать. Поэтому сказал:

— Немного лучше.

— Уже не сплошная тьма?

— Угу.

Чу Цюбай не считал это ложью. Будучи новичком в мире слепоты, он, как и большинство зрячих, когда-то думал, что слепые видят лишь абсолютную черноту. Лишь потеряв зрение, он понял, насколько это заблуждение. Чёрный цвет, это тоже цвет. А он лишился не просто цвета, а всей способности воспринимать оттенки. Всей палитры жизни.

Поэтому перед ним расстилалась лишь пугающая, мертвенная пустота.

***

В последние дни Чу Цзянлай навещал его реже.

С тех самых неосторожных слов частота визитов заметно сократилась.

Мужчина предполагал, что тот просто очень занят, поэтому приходил и уходил не задерживаясь.

А он сам, скованный неудобствами и ещё не свыкшийся со своей новой ролью, почти не покидал палаты, предпочитая уединение.

Когда вокруг никого не было, он был как бездушная скульптура. Даже сиделка не выдерживала и уговаривала:

— Господин Чу, вам стоит выйти прогуляться. Подышать воздухом, погреться на солнышке.

Под окнами его палаты был небольшой садик. Но измотанный Чу Цюбай ни разу не спускался туда. Одна мысль о том, чтобы подняться с постели, вызывала у него одышку и смятение.

Однажды утром его состояние обострилось, дыхание участилось, уровень кислорода в крови упал. Врачи диагностировали дыхательный алкалоз.

В тот день, когда Чу Цзянлай толкнул дверь палаты, только что получивший успокоительное старший брат сидел, повернувшись к окну.

Его глаза были ясными, без малейшего намёка на отклонение. Лишь когда он поворачивал голову на звук, взгляд не мог точно найти Чу Цзянлая.

— Ты пришёл, — произнёс он привычным тоном, приглашая сесть, с той же невозмутимостью и теплотой, что и всегда. — Голоден? В холодильнике есть шварцвальдский торт. Хочешь?

Чу Цзянлай не ответил сразу. Его шаги были бесшумными, и лишь когда Чу Цюбай осознал это, его руки уже оказались в ладонях брата.

Он и впрямь был похож на верного пса, не способного скрыть радость при виде хозяина. То, как он прижимал руки Чу Цюбая к своему лицу, выдыхая на них тёплое дыхание, заставляло представить за ним пушистый, весело виляющий из стороны в сторону хвост.

— Специально для меня припас? Ты же сам торты не ешь.

Снова солгав в угоду, Чу Цюбай отмахнулся:

— Нет. Сиделка просто купила наугад.

Дыхание Чу Цзянлая обжигало кожу, но ладони его оставались прохладными. Чу Цюбай невольно забеспокоился, не слишком ли легко брат оделся, не простудится ли снова.

— На улице мороз. В следующий раз, когда выйдешь, обмотайся шарфом.

— Ты мне в прошлый раз уже говорил, — Чу Цзянлай придвинулся ближе, да так что его тёплое дыхание защекотало тыльную сторону ладони. Чу Цюбай резко отстранился. Брат послушно разжал пальцы, но его мягкие губы приблизились ещё больше, едва коснувшись мочки уха: — Брат Цюбай, я очень послушный. Особенно когда дело касается твоих слов.

Чу Цюбай не знал, сохраняет ли его лицо подобающее выражение. Подступившие слишком близко, губы Чу Цзянлая вспыхнули в его сознании, как поджигающая фитиль петарды искра.

Он с огромным трудом удерживал рассудок, не меняя позы.

А невольно разжёгший этот пожар в его душе Чу Цзянлай оставался в блаженном неведении о муках брата.

Он отодвинулся чуть-чуть, видимо сбрасывая пальто.

И в следующую секунду на плечи Чу Цюбая лёг мягкий кашемировый шарф ещё хранящий тепло тела и тот свежий аромат, что был присущ только Чу Цзянлаю. Шарф, который только что «обнимал» его шею.

— Я такой послушный, разве не заслужил награды? — Возможно, из-за недавних стрессов голос Чу Цзянлая немного охрип. Хотя он старался шутить, в интонациях всё равно слышалась усталость вынужденного повзрослеть за одну ночь человека.

— Чего ты хочешь? — Чу Цюбай слегка запрокинул голову.

В эти проведённые в постели дни он, привык «смотреть» вверх на того, кого ценил и лелеял. На своего младшего брата.

— Я хочу тебя...

Сердце Чу Цюбая ухнуло с такой силой, что на секунду остановилось, а потом сжалось.

— ...я хочу, чтобы ты поскорее поправился, — Чу Цзянлай улыбнулся. — Для меня нет награды лучше этой.

Слава богу. Он не понимал тех исковерканных, противоречивых чувств.

Чу Цюбай с облегчением выдохнул. Бешено колотившееся сердце наконец улеглось, и только тогда накатило запоздалое головокружение.

Кожа побелела, приобретя нездоровый оттенок.

Чу Цзянлай опустился на край постели и вдруг воскликнул:

— Брат Цюбай, тебе плохо? Почему сердце так сильно бьётся?

Собрав остатки самообладания, Чу Цюбай отмахнулся:

— Нет ничего.

— Как это нет? — Рука протянулась, сухая ладонь нежно притронулась к его лбу. Чу Цзянлай тут же цокнул языком: — Ты весь в поту!

Старший брат хотел возразить, но младший уже вскочил:

— Пульс за сто десять! Позвать врача?

Чёрт. Он забыл, что на нём всё ещё монитор сердечного ритма.

Чу Цюбай удержал его за руку:

— Не надо. Если что-то серьёзное, аппарат сам запищит. К тому же, мне только что вкололи успокоительное.

Чу Цзянлай послушно отозвался:

— А...

И снова сел, но беспокойство не уходило:

— Почему же так стучит? Это от успокоительного?

Сам учившийся медицине, Чу Цюбай солгал, не моргнув глазом:

— Угу.

Лекарство несправедливо взяло вину на себя.

— Какая дрянь! Такие побочки!

Брат не нашёл, что ответить, и лишь молча опустил голову.

Чу Цзянлай тоже замолчал.

С его точки зрения, Чу Цюбай исхудал до пугающей худобы.

Он отчётливо помнил, каким брат был раньше. Крепкое, ладное телосложение, широкие плечи, узкая талия, стройные ноги. Когда Чу Цюбай учил его каллиграфии, его длинные пальцы почти полностью накрывали тыльную сторону ладони Чу Цзянлая.

В его воспоминаниях Чу Цюбай всегда был воплощением силы, способной сдержать любой удар, как твёрдая раковина устрицы.

А Чу Цзянлай мечтал стать той песчинкой, что случайно проглочена. Острой крупинкой, которая вонзится в нежную плоть, причиняя жгучую боль. Хитро и скользко она обволакивается мягким телом устрицы, медленно растирая бесчисленные язвы, выедая одну за другой гноящиеся раны.

А в конце, вскрыть раковину и извлечь жемчужину. Никто не узнает, через какие муки прошла устрица. Все влюбятся лишь в эту сияющую, бесценную жемчужину, вечный трофей.

Но этот исхудавший и измождённый Чу Цюбай, заставил брата впервые засомневаться.

Помедлив несколько долгих секунд, он наконец решился задать тот жестокий вопрос:

— Брат Цюбай, каково это ничего не видеть?

Чу Цюбай опешил, затем погрузился в размышления так глубоко и надолго, что Чу Цзянлай уже почти уверился, брат отказывается отвечать.

— Попробуй открыть только один глаз.

— А? Ладно.

Чу Цюбай предположил, что брат мигом зажмурил один глаз, и не дожидаясь подтверждения, продолжил:

— Сосредоточься на том, что видит открытый глаз. И подумай, что ощущает закрытый.

Он чуть запрокинул лицо, делясь этими ощущениями, которые никогда прежде не доверял никому:

— Не видеть, это не сплошная тьма. Я только недавно это понял. Оказывается, чёрный цвет, это тоже видение, оттенок мира. А когда ничего не видишь... там просто ничего нет.

— Противоположность света, это не тьма, а полное ничто, — опустив голову, сказал Чу Цюбай с честностью. — Теперь я думаю, что слепые самые несчастные люди на свете. Ощущение «не видеть» ужасно. Просто ужасно.

Чу Цзянлай обнял его так крепко, так внезапно, что Чу Цюбай даже поморщился от боли, но не стал вырываться. Брат, видимо и сам был на краю отчаяния, ему отчаянно нужна была эта близость.

А Чу Цюбай в свою очередь жаждал этого. Жаждал той простой теплоты, которую дарил Чу Цзянлай, без уловок, без подтекста.

Это работало лучше любого успокоительного. Мгновенно унимало боль и смятение в груди.

Перед его лишёнными зрения глазами будто возводилась невидимая стена. Или всё затягивалось густым, бескрайним туманом.

Порой в этой тьме мелькали проблески света, но Чу Цюбай проверял десятки раз и убеждался, это не возвращение зрения, а всего лишь фантомы воспоминаний.

В роли слепца Чу Цюбай теперь со спокойной совестью позволял себе наслаждаться этой давно забытой близостью. Больше не отстранялся с той осторожностью, что была раньше.

Осознав в себе эти запретные чувства к Чу Цзянлаю, Чу Цюбай предпринял множество, как ему казалось, разумных мер.

Он выбрал общежитие в университете, чтобы свести контакты с братом к минимуму.

Избегал объятий, отталкивал любую близость.

Но наивный Чу Цзянлай вроде бы и вовсе не замечал этой отчуждённости. Напротив, он часто пользовался привычной снисходительностью брата, чтобы устраивать внезапные «атаки».

Эти внезапные объятия мгновенно повергали Чу Цюбая в панику. Эта невинность Чу Цзянлая, его безоговорочное доверие лишь усиливали в старшем брате ощущение собственной уродливости. Он становился похож на ежа, что в страхе мгновенно ощетинивается, готовый ранить любого, кто подойдёт слишком близко.

Эти милые, полные игривости «атаки» достигли апогея в первые дни после аварии.

Потеряв самого уважаемого старшего и едва не лишившись брата, Чу Цзянлай, наверное, был напуган до глубины души. Поэтому он удвоил ласку, стал ещё настойчивее в этих проявлениях привязанности, пытаясь вырвать у судьбы хотя бы крупицу безопасности.

А сам Чу Цюбай в те дни пребывал в шоке. У него просто не осталось сил, чтобы оттолкнуть брата.

К счастью, объятия, это всего лишь объятия. Ничего больше.

Они выросли вместе как братья, и между ними всё было естественно и само собой разумеющимся. Кроме любви.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 7

Дорогие читатели, если сцены насилия или жестокости вам не по душе, лучше пропустить эту главу. Мы заботимся о вашем комфорте и заранее вас предупреждаем!

***

Чу Цюбай задержался в больнице ещё на целых десять дней. МРТ подтвердило, что внутричерепная гематома практически рассосалась, ссадины и порезы затягивались с удивительной скоростью. А вот зрение… Всё ещё не восстанавливалось.

Он все чаще и настойчивее предлагал выписаться и продолжить реабилитацию дома, в привычной обстановке. Но каждый раз Хань Жуйцинь отказывала.

— В эти дни у меня страшно много дел. Мне некогда за тобой присматривать.

В их огромном доме слуг было море, и даже в повседневной жизни Хань Жуйцинь никогда не опускалась до роли сиделки. Её отказ на поверку оказался не чем иным, как слепой верой в силу ежедневных капельниц и сеансов гипербарической оксигенации.

Чу Цюбай, будучи врачом и по призванию, и по опыту, прекрасно понимал свое состояние. Коллеги сделали все, что в их силах.

— Дома всё будет так же, я буду принимать лекарства строго по часам, — поклялся он, обещая стать идеальным пациентом. Но мать оставалась непреклонной.

Только что закончивший учёбу и примчавшийся в больницу навестить брата, Чу Цзянлай случайно уловил отголоски их разговора и без тени сомнения, встал на сторону Чу Цюбая.

— Мама Чу, отпустите брата Цюбая домой, — бил он в самое уязвимое место, и его звонкий голос как-то по-детски убедительно прозвучал: — Врачи то и дело повторяют, главное, хорошее настроение. А какое уж тут настроение, если целыми днями сидеть в этой больничной клетке? Напротив, такое затворничество только мешает выздоровлению.

Эта солидарность братьев, их неотступные уговоры в конце концов подточили решимость Хань Жуйцинь и заставили уступить.

В день выписки небо хмурилось, и лил сильный дождь.

Чу Цюбай устроился в инвалидном кресле, и сиделка осторожно покатила его обратно в палату.

Он только что прошёл финальный сеанс в барокамере, и не успел переступить порог, как его подкараулил терпеливо дежуривший у двери Чу Цзянлай. Брат тут же вручил ему букет лилий.

Специально прогулявший занятия в зимнем лагере Чу Цзянлай издал свой фирменный, преувеличенно-забавный звук:

— Та-да! Сюрприз!

Он был одним из тех немногих людей на свете, чья радость по поводу выписки Чу Цюбая была настоящей.

Чу Цюбай склонился к букету, вдыхая аромат, и на его лице расцвела живая улыбка, которую редко можно было увидеть в последнее время.

Младший брат протянул руку и ласково взъерошил ему волосы, пальцы запутались в блестящих, как шёлк, чёрных прядях.

Жаль только, что через парочку таких движений Чу Цюбай почувствовал неловкость и отвернулся.

Раньше он сам обожал гладить макушку Чу Цзянлая. Но теперь прикосновение брата вызвало в нём странное ощущение несоответствия.

Сердце бешено заколотилось.

И сквозь этот стук прорвался радостный, трепетный возглас:

— Брат Цюбай, поздравляю с выпиской!

Эта радость Чу Цзянлая была заразной, как простуда. И Чу Цюбай вдруг поймал себя на мысли, что выписка и вправду может стать поводом для счастья.

Быть везённым туда-сюда, теперь казалось пустяком, не видеть окружающего мира уже не такой острой пыткой. Даже неумолчный ливень за окном перестал раздражать.

Дождливый день таил множество мелких неудобств, парковка у больницы была открытой, и Чу Цюбай, сидя в кресле неизбежно намок. Обувь и носки пропитались водой, а на светло-каштановых брюках расползлись тёмные пятна от брызг.

Но по сравнению с возможностью открыто, без всяких укоров, упиваться объятиями Чу Цзянлая, эти помехи были сущей ерундой.

И когда Чу Цзянлай наклонился и обнял его, Чу Цюбай даже истолковал этот дождь как небесный подарок ко дню выписки.

Его нервы стали тоньше и чутче, он ощущал, как отдельные капли проникают под зонт, и одновременно стыдился за собственное радостное сердцебиение.

Он хотел сказать: Я всего лишь слепой, а ноги у меня в порядке, я могу идти сам.

Но Чу Цзянлай выполнял все эти заботы с теплотой, что любой отпор выглядел бы нарочитым, подозрительным.

Пришлось сидеть, покорно играя роль немощного старшего брата.

По крайней мере, на этот раз на нём не висел предательский монитор сердечного ритма, и никто, даже брат, не мог услышать, с какой бешеной скоростью бьётся его сердце.

Внезапно поднялся сильный ветер. Державший зонт, подчинённый не устоял под порывом, и тот накренился вбок. Хорошо, что Чу Цзянлай отреагировал мгновенно, чуть сгорбившись и подставив свою спину под ливень, и прикрыл брата от воды.

Это стёрло всякую дистанцию, которую Чу Цюбай так старательно держал. Его лицо оказалось прижато к груди младшего брата, и сквозь пропахшую стиральным порошком ткань одежды, хлынуло тепло тела Чу Цзянлая. Оно обволакивало, повергая разум в пустоту.

Очнулся он уже, когда его перенесли в салон автомобиля.

— Я поеду на другой машине, — произнёс Чу Цзянлай. Он промок с головы до пят, как нырнувший в воду ради хозяина и вылезший оттуда дрожа верный пёс.

Чу Цюбай ничего не видел, но легко представил картину как жалкий и мокрый брат стоит, а в его невинных, собачьих глазах плещется беспомощная досада.

— Не хочу, чтобы ты, только-только выписавшись, простудился из-за меня.

Сердце Чу Цюбая ещё не унялось, мысли ворочались в голове вяло, но он понимал, ему необходимо уединение, чтобы не выдать эту извращенную жажду братского тепла. Он кивнул:

— Ладно. Скорее садись в машину, вытрись, а то сам простудишься.

Пребывание в больнице затянулось так, что вещей набралось на несколько автомобилей. Четыре чёрных Мерседеса выстроились в кортеж, два впереди, два сзади, надёжно оберегая машину Чу Цюбая в центре, а Чу Цзянлай устроился в хвосте процессии.

Хотя брат изо всех сил старался его укрыть, под таким ливнем Чу Цюбай всё равно немного промок.

Водитель, судя по всему, был новичком, голос его звучал незнакомо, но манеры выдавали чуткость. Не успели они отъехать и пары километров, как на ближайшем светофоре он протянул молодому господину заранее приготовленный напиток:

— Господин Чу, выпейте горячего, согрейтесь.

В салоне вовсю гудел тёплый кондиционер, но Чу Цюбай всё равно ощущал озноб.

В ладонь ему вложили стаканчик горячего шоколада, от которой поднимался пар. Он сделал осторожный глоток и узнал вкус из самой любимой кондитерской. Тут же не удержался и отпил ещё.

Сжимая в руках этот стакан, Чу Цюбай начал привыкать к жизни слепца за пределами больничных коридоров.

С потерей зрения его слух стал необычно острым.

За окном дождь шуршал по стеклу, дворники ритмично смахивали воду. Он вслушивался, и даже гул воздуха из вентиляционных отверстий вдруг обрёл кристальную ясность.

Этот невидимый мир продолжал издавать свой размеренный, белый шум.

Чу Цюбай, чей сон в последние недели был довольно плохим, внезапно окунулся в густую дремоту. Он даже не успел опустить недопитый стакан шоколада в подстаканник, как сознание отключилось.

***

Когда он наконец пришёл в себя, то обнаружил, что лежит на кровати в полной прострации.

Глаза его не видели ничего, и потому определить местонахождение было невозможно. Но одно он понял сразу, его не привезли домой. Матрас под ним был жёстким, впивающимся в ягодицы и спину острыми выпуклостями.

В комнате было тихо. Чу Цюбай попытался приподняться на локтях, но тут же осознал, что запястья скованы. Он поднял руки и в волне неверия проверил их снова и снова, ладони были прижаты друг к другу, а запястья опоясывали мягкие внутри, но крепкие, шириной в половину ладони, кожаные манжеты. От них тянулись две массивные цепи.

Он вытянул руки, проверяя пределы, и понял, длина цепей была тщательно рассчитана, чтобы он мог лишь с трудом поднять руки вверх.

По спине Чу Цюбая пробежал холодок. Он осторожно пошевелил ногами, и там, на лодыжках, ждало то же самое коварное устройство. Он рванулся изо всех сил, дёргая руками и ногами, в отчаянной попытке освободиться, но цепи были тяжелы. При каждом усилии раздавался металлический лязг, эхом отдающийся в зубах и вызывающий мурашки по коже.

На лбу мужчины проступил холодный пот. Ещё затуманенный остатками забытья, разум внезапно прояснился.

Его похитили.

Как сын из семьи Чу, он с юных лет усвоил уроки самозащиты. Чу Цюбай был высок, с атлетическим телосложением, его физическая подготовка и навыки рукопашного боя превосходили уровень среднестатистического энтузиаста. Конечно он не мог тягаться с профессионалами, но в обычной стычке способен был выстоять.

Но теперь он ничего не видел, а руки и ноги были скованны. Он превратился в лишённую зубов и со сломанными лапами рысь.

Он лихорадочно пытался восстановить в памяти детали: тех акционеров, которые приходили в больницу чтобы выведать, как распределится завещание покойного отца; падающие акции компании; того водителя с незнакомым голосом и, наконец, тот стакан горячего шоколада...

Отец мёртв, и кто-то, воспользовавшись моментом его выписки, похитил мужчину и заточил в эту клетку.

Неужели обрушение эстакадного моста тоже не было случайностью? Или же кто-то с холодным расчётом стремился стереть их семью с лица земли?

Он вспомнил, как после кончины отца несколько акционеров устроили «переворот» и «осаду». Из глубин сознания полезли кошмарные картины.

Чу Цюбай ненавидел свою слепоту и в то же время терзался бессилием. Он заставлял себя дышать ровно, но тут же не мог удержаться от мысли о ехавшем в той же колонне Чу Цзянлае. Сердце сжималось от беспокойства, а вдруг и его схватили?

Эта мысль вновь разожгла в нём панику. В считанные секунды его тело покрылось липким холодным потом.

За дверью послышалась приглушённая возня, а после перешедший в крик, и даже в удар спор, но всё быстро стихло. В комнате вновь резко стало тихо.

Неизвестно, сколько длилось ожидание, как вдруг раздались шаги.

Скрип.

Донёсся звук старой деревянной двери. Сердце Чу Цюбая подпрыгнуло в груди.

Кто-то вошёл.

Человек переступил порог, и по ритму шагов Чу Цюбай понял, он один.

— Проснулся?

Голос был хриплым, искажённым, видимо пропущенным через модулятор, чтобы скрыть истинный тембр.

Сердце Чу Цюбая чуть успокоилось. Этот человек опасался, что его голос запомнят. Значит, он не планирует убивать. По крайней мере, не сразу.

— Кто ты?

— Угадай.

Холодный, механический тон нёс в себе безжизненную насмешку.

Чу Цюбай повернул лицо в сторону звука:

— Не угадаю.

Он помолчал и добавил:

— Но думаю, ты мужчина. И довольно высокий.

Незнакомец издал низкий смешок:

— Ещё и загадки разгадываешь? Похоже, не так уж и боишься?

Он поддразнил, смакуя эту наигранную невозмутимость:

— Кто бы подумал, что избалованный молодой господин окажется таким смелым.

Чу Цюбай не желал ввязываться в бесполезную перепалку. Он сразу перешёл к сути:

— Смелости во мне маловато, зато терпения хватит. Чего ты хочешь? Мы можем обо всём поговорить.

Незнакомец опешил, а потом, передразнивая его спокойный тон, повторил слова с издёвкой:

— Чего ты хочешь? Мы можем обо всём поговорить.

Он рассмеялся и дёрнул за прикреплённую к запястьям Чу Цюбая цепь. Металл натянулся с резким лязгом.

Чу Цюбай не стал тратить силы на бессмысленное сопротивление. Он позволил тянуть себя вперёд, подавшись всем телом навстречу грубой силе.

— Какой послушный, — похвалил незнакомец.

Но не успел звук затихнуть, как рука Чу Цюбая была рывком вздёрнута вверх. Не до конца зажившая рана в плече взорвалась агонией, раздирая мышцы.

Чу Цюбай нахмурился, стиснув зубы. В тусклом, желтоватом свете лампы он выглядел послушной марионеткой, выгибающейся под волей кукловода.

Превозмогая жгучую пытку, он произнёс спокойно и учтиво:

— Прошу вас, не надо так. Отпустите меня и назовите любую цену.

Похититель не ответил. Вместо этого он внезапно наклонился, почти касаясь, и дразня прошептал:

— Какой щедрый молодой господин! Любая цена? Хорошо, что это я, а не кто-то другой, а то бы ты просто так раздавал свои сокровища?

— Я...

— Ты хочешь сказать, что молодой господин Чу отдаст всё, что я пожелаю?

Эта близость не позволила Чу Цюбаю сидеть сложа руки. Он инстинктивно отшатнулся назад, пока спина не упёрлась в холодную стену.

— Прошу, отойди.

Брови Чу Цюбая сдвинулись, но голос остался на удивление спокойным.

Даже в этой гнусной ловушке он не позволил себе паники. В нём сквозило то врождённое достоинство, что не гнётся даже под грузом обстоятельств.

Но похититель не собирался отступать. Он приблизился медленнее, с похотливой усмешкой в голосе, играя с жертвой, загоняя в угол и смакуя её беспомощность.

Мужчина стиснул зубы, заставляя себя игнорировать наглую близость, и продолжил, как на деловых переговорах:

— У семьи Чу немало врагов в мире бизнеса. Но мы никогда не переходили черту, не совершали того, что оскверняет совесть. Думаю, ты привёл меня сюда не из мести. Ты хочешь сделки. Имя, слава, деньги, власть, всё ради чего люди идут на преступление, сводится к этому. Я хочу вернуться домой целым. Назови свою цену, обсудим быстро и по делу.

Его слова звучали логично. Но похититель не играл по правилам.

— Обсудим... — протяжный голос через модулятор прозвучал особенно мерзко.

Уже решивший, что имеет дело с психопатом, Чу Цюбай кивнул:

— Да. Обсудим.

— А если я не хочу обсуждать?

— Тогда чего ты хочешь...

Его чуть приподнятый в защитной позе подбородок внезапно сжала грубая рука. Пальцы впились в кожу с такой силой, что Чу Цюбай невольно вскрикнул. Похититель запрокинул ему голову.

Пронзённый болью, Чу Цюбай наконец не выдержал и выругался сквозь зубы. Он ждал пощёчины, удара, но вместо этого на него обрушился влажный, горячий поцелуй.

Он подозревал извращения, но не мог представить себе такого. Что этот человек внезапно возжаждет именно его губ.

В замешательстве он дёрнулся назад и яростно протёр губы тыльной стороной ладони. И саркастически рассмеялся:

— Похоже, я ошибся. Так ты не за деньгами и не за славой. Просто тайно влюблён и решил похитить?

Он не скрывал презрения:

— Жаль. Меня не интересуют мужчины. Убирайся.

Но похитителя не напугала эта вспышка ярости. Он отстранился, выпрямился во весь рост, возвышаясь над своей жертвой, и уставился на его покрасневшие, влажные от отчаянного трения губы.

От этой резкой тишины у Чу Цюбая пробежал холодок по спине.

Маньяк снова дёрнул за цепь, приблизившись вплотную. Его губы коснулись мочки уха, выдыхая горячее, прерывистое дыхание с низким смехом.

Отвращение и ужас сомкнулись вокруг похищенного, не давая дышать. Он чувствовал, как по рукам, одна за другой, бегут мурашки.

Мочку уха лизнули быстро, язык обвил её и тут же отпустил, будто пробуя на вкус, тающий в знойный день сладкий и липкий пломбир.

Искажённый модулятором голос вновь произнёс:

— А скажи-ка мне, молодой господин, как насчёт того, чтобы тебя трахнул мужчина? Это тебя заинтересует?

Охваченный панической дрожью, Чу Цюбай вдруг осознал, это и есть начало кошмара, что будет преследовать его всю жизнь.

Глава 8

Резкий лязг, цепи натянулись, зазвенев до предела.

— Странно, не открывается.

Похоже, этот извращенец забыл ключ. Он в ярости дёргал, пытаясь разорвать высокопрочную сталь, но все его усилия были тщетны.

Чу Цюбая тошнило от одного его присутствия. Он отчаянно отползал назад, извиваясь всем телом, пытаясь избежать оскверняющей близости. Но цепи сковывали его по рукам и ногам, оставляя для манёвра считанные сантиметры.

У двери снова раздались торопливые шаги.

Судя по всему, извращенец отступил на несколько шагов.

И тут из-за порога прозвучал чужой, хриплый голос:

— Ты кто такой? Откуда взялся!

— Тот, кто пришёл тебя прикончить, — медленно ответил извращенец искажённым модулятором голосом.

— Посмел тронуть мою добычу? Похоже, жить тебе надоело.

Этот бессвязный перепал, этот абсурдный диалог в данной ситуации.

Две банды похитителей, как в убогом фарсе, внезапно схлестнулись между собой. Воздух наполнился глухими ударами кулаков о плоть.

— Сопляк, хочешь жить, не высовывайся!

— А жить-то не лучше? Умрёшь, и не попрощаешься даже с теми, кто тебе дорог!

Сон перевернулся с ног на голову. Ощущения раздулись до гигантских размеров, время растянулось в вечность, а в ушах завыл пронзительный звук, как ток, с шипением и треском.

***

— Хочешь уйти отсюда живым?

То был шёпот дьявола.

Чудом вернувшись домой, Чу Цюбай так и не смог никому рассказать о пережитом аде. Он погрузился в долгий, вязкий период депрессии.

В те времена, когда слепота точила его изнутри, Чу Цюбай уже не отличал явь от сна, реальность от галлюцинаций. Он даже не был уверен, существовал ли на самом деле тот ужасный шёпот, тот вползший в его разум голос.

Но слова звучали так отчётливо, сея в душе мужчины бездонный ужас и смятение, заставляя даже не случившиеся кошмары казаться реальностью.

Из пустоты кто-то прошептал:

— Умоляй меня. Умоляй, и я отпущу.

В этом зловещем, бархатном, но угрожающем шёпоте, в мозгу Чу Цюбая вдруг мелькнуло лицо Чу Цзянлая с ласковой улыбкой.

Мысль о спасении, едва зародившись, вспыхнула ослепительным светом в кромешной тьме. Она размывала некогда твёрдую решимость умереть.

Схваченный дьяволом, Чу Цюбай задыхался от боли. Он стиснул зубы, глотая прерывистые вздохи и обломки собственной гордости. В безмолвной агонии его сердце разрывалось на части.

В смятении он уставился в пустоту, на невидимого врага, чей голос мог быть выдумкой. Опутанный кошмаром, Чу Цюбай выглядел потерянным, как белый кролик, продавший душу дьяволу в обмен на иллюзию свободы.

Его растоптанное достоинство, в вихре желания «увидеть его ещё раз», балансировало на краю пропасти.

Тот змей был самым ярким, самым соблазнительным и ядовитым в Эдемском саду. Он искушал Адама нарушить запрет, толкал Еву к падению.

Но это было падение, против которого невозможно устоять. Даже повторись всё тысячу раз, Ева вновь поддалась бы роковой уловке, всё из-за Адама, из-за яблока, из-за змея.

***

В удушающем спазме, с широко распахнутыми глазами, Чу Цюбай ничего не видел. И всё же он ясно ощущал, как его душа переворачивается и разлетается на осколки в агонии.

Он раскололся, как зеркало, разбитое ударом метеорита.

Он распался на соучастника собственного унижения, на того, кто сладострастно внимает своей гибели.

Он был окончательно сломлен.

***

И снова наступила одна из тех бесконечных ночей, когда кошмар не отпускал его.

Чу Цюбай, весь в холодному поту, стекавшем по вискам, резко открыл глаза и опираясь на дрожащие руки, приподнялся на кровати.

На прикроватной тумбочке стояла, залитая лунным светом, стеклянная лампа. Её отражение в зрачках Чу Цюбая мерцало двумя призрачными искорками.

Он уставился на лампу неподвижно.

Это была единственная вещь, которую он взял у Чу Цзянлая, творение нищего чешского художника.

Корпус лампы был сделан из прозрачного стекла и напоминал полурасплавленную глыбу льда. В ночной тиши, под лунным светом, она излучала странную, холодную, надломленную красоту.

Это произведение искусства называлось «Скрытые трещины». Стоило нажать на выключатель, и любой зритель замирал, поражённый этим парадоксом, лампой, что будто разлетелась на тысячи осколков, но при этом оставалась цельной.

Чу Цюбай испытал то же самое, когда увидел её впервые. Это был подарок на день рождения от Чу Цзянлая, в год той катастрофы.

— Брат Цюбай, у каждого из нас есть шрамы. Но это не мешает нам жить ярко. Я знаю, у тебя тоже есть скрытые трещины. Просто не знаю, дашь ли ты мне шанс их исцелить.

Всего одна фраза, и она как бальзам смягчила миллион трещин в его душе.

Оглядываясь назад, он понимал, эта лампа была как нельзя кстати.

Она вросла в его спальню, и каждую ночь напоминала, что у него тоже есть свои потаённые трещины.

Да, это были те самые трещины, на заживление которых ушло долгое, мучительное время, чтобы хоть как-то собрать себя воедино. Они таились в каждом луче света, и каждый шов сиял собственной болью.

Художник гордо заявлял, что «исцелил скрытую трещину», и Чу Цюбай поверил, но так и не задался вопросом: тот, кто разбил её, и тот, кто склеил, один и тот же человек.

Неделя пролетела в напряжённой работе.

Чу Цюбай успел на последний рейс в понедельник вечером, возвращаясь в Цзянху.

Работа хирурга адский груз, где каждая минута на счету, но для него она была бесценным даром. Даже в аэропорту, проходя контроль с билетом в руке, он все ещё отвечал на звонки, целиком уйдя в дела.

У одного из его пациентов подозревали рецидив, маркеры опухоли были в десятки раз выше нормы. Пациент был очень богат, но жизнь всего лишь одна, и он, вцепившись в врача как за соломинку, засыпал вопросами по телефону.

Чу Цюбай не был самым терпеливым врачом на свете, но на этот раз отвечал на всё. Ему нужно было забить сознание работой под завязку, чтобы не оставалось ни щели для иных мыслей.

Проведя почти без сна несколько ночей подряд и отказавшись от еды с напитками в самолёте, он наконец уснул под монотонный гул двигателей.

Вид у него, видимо был и впрямь жалкий, потому что встретивший его в аэропорту водитель уставился на него, как на привидение. Этот мужчина, отдавший семье Чу полжизни, был человеком простым и немногословным. Помолчав, он наконец выдавил:

— Вы так исхудали… Поберегите здоровье, прошу вас.

Если уж водитель это заметил, то Хань Жуйцинь и подавно заметит.

Мать, не снимая маски, открыла дверь с ворчанием, зачем мол, не воспользовался частным самолетом семьи? Но едва взглянув на него, она умолкла, и на смену упрёкам пришли суета и переполох, она тут же заговорила о вызове домашнего врача.

Чу Цюбай усмехнулся, с раздражением:

— Только с трапа сошёл и сразу к врачу? Что люди подумают? Я не в ссылку на край света ездил, а в командировку в столицу. Не драматизируй.

— Какое драматизирую! Ты в зеркало на себя посмотри! Это же полное истощение! Питаешься кое-как, спать, небось, тоже забываешь? Два года назад у меня то же такое было, доктор Чэнь выписал мелатонин, помогло на ура...

Снотворное не брало его бессонницу, так что мелатонин и подавно был бесполезен. Чу Цюбай прервал её:

— Мама, со мной всё в порядке. Просто в последние дни вымотался, забывал поесть. Но я ведь сам врач.

— Что ты понимаешь! — всплеснула руками Хань Жуйцинь. — Врач сам себя не может вылечить! У плотника дома табуретки шатаются, а продавец фруктов сам гнилые яблоки ест...

С годами она стала куда ворчливее, и никогда не умевший её переубедить, Чу Цюбай не стал и пытаться, просто позволил вызвать семейного врача.

Тот наполнял пробирку за пробиркой, беря кровь на анализы.

Знавший его с пелёнок Доктор Чэнь заметил синяки под глазами и улыбнулся:

— Говорят, от счастья хорошеют, а ты я смотрю, наоборот. Неужто невесту нашли, а жениться не хочешь?

Чу Цюбай, зажимая ваткой место укола на сгибе локтя, легко подхватил шутку:

— Доктор, не смешите. Впервые жениться собрался, вот и не сплю от волнения.

Стоявшая рядом Хань Жуйцинь лишь покачала головой:

— Взрослый мужчина, а о себе позаботиться не может. Вечно работа, одна работа... В нашем роду от тебя не ждут, что станешь светилом медицины или в учебники войдёшь... Напрасно я тебя в столицу отпустила.

Знать бы заранее, зачем тогда было начинать.

Чу Цюбай острее всех хотел обладать даром предвидения.

Вздыхая и охая, мать продолжила пилить:

— Рядом с тобой Цзянлай сама рассудительность...

Рука его дрогнула, вата соскользнула, и из прокола проступила крохотная алая капля.

Чу Цюбай небрежно прижал её и спросил:

— А где он?

— Только приехал и сразу обо мне спрашиваешь? Брат Цюбай, выходит, тоже по мне соскучился?

Помяни чёрта, вот он и появится. Чу Цюбай стоял спиной к двери и не видел, как в комнату вошёл кто-то.

В следующее мгновение на его плечи легла тяжесть. Длинная, сильная рука обняла его.

Облачённый в строгий костюм Чу Цзянлай, улыбнулся Хань Жуйцинь в знак приветствия, а затем повернулся к брату.

— Ты так редко приезжаешь. Я, конечно, примчался встретить тебя как положено, устроить настоящий прием!

В официальной одежде он смотрелся взрослее, хотя держался с милой, братской почтительностью:

— Брат Цюбай всегда обо мне помнит, а я о нём. Так что мы квиты.

Давно привыкшая к этой братской идиллии, Хань Жуйцинь смотрела на них с улыбкой. Но на словах, разумеется, не удержалась от шутливого укора:

— Сколько тебе лет, а всё цепляешься за Цюбая! Вот скоро у тебя, Цюбай, жена появится, будет тебя баловать, а Цзянлая закрутит в вихре забот. Только смотри не избалуй его совсем! Не то он окончательно с пути сойдет.

— Правда? — Чу Цзянлай всё так же улыбался, но теперь повернулся к старшему брату вплотную, и сказал: — Тогда, пожалуй, обойдёмся без невестки. А то я и впрямь стану совсем никудышным.

Рука на плече вдруг отяжелела, как налитая свинцом. Чу Цюбай стоял, окаменев, не в силах среагировать на эту близость и мог лишь молчать.

— Вечно ты дурачишься!

Хань Жуйцинь пропустила слова Чу Цзянлая мимо ушей.

Чу Цзянлай не стал настаивать, не подхватил шутку, и мать, не заметив подтекста, тут же обрушилась на Чу Цюбая с новыми упреками:

— А ты, Цюбай, тоже хорош! Целыми днями пропадаешь невесть где, забросил и семью, и компанию, себя загнал просто в хлам! Что, врачам теперь можно не есть, не спать? В вашей больнице, что ли, решили практику «жизнь за жизнь» ввести?

Чу Цзянлай поддакнул:

— Брат Цюбай и впрямь сильно похудел.

Но этот кроткий, заботливый тон разительно контрастировал с его же взглядом. Он не хотел оставаться здесь ни секунды больше.

Как мать, Хань Жуйцинь, конечно уловила неловкость сына, но списала всё на собственную болтливость.

С детства Чу Цюбай редко к чему-то по-настоящему прикипал душой. Лишь одна страсть у него была, медицина, которой он решил посвятить себя.

Поняв, что дальнейшие упрёки пустая трата слов, Хань Жуйцинь ловко сменила тему, перейдя к обсуждению деталей предстоящей свадьбы.

Стоявший рядом Чу Цзянлай больше не вмешивался. Он просто слушал.

А Чу Цюбай то и дело хмурился. Рука на его плече временами сжимала до боли, пальцы впивались в мышцы, но стоило ему дёрнуться, чтобы освободиться, как хватка тут же ослабевала.

— Когда вы с Инь-Инь пойдёте на примерку платья? — спросила мать.

Чу Цюбай оцепенел.

До этого вопроса он не только не планировал сопровождать невесту на примерку, но и понятия не имел о существовании такого этапа в предсвадебной суете.

Хотя родители с обеих сторон с нетерпением ждали свадьбу.

Но этот брак был для них всего лишь личным соглашением о взаимной выгоде. Девушка использовала этот союз равных, чтобы откупиться от семейных притязаний, а Чу Цюбай... он просто жаждал статуса женатого человека.

Однако, чтобы придать этой абсурдной помолвке видимость правдоподобия, он солгал, выдав выдумку за чистую монету:

— Договорились на завтра.

В душе он уже прикидывал, не стоит ли позвонить «невесте» заранее, чтобы синхронизировать легенду.

— У меня завтра свободно, поеду с тобой.

— Не надо...

Мать, обидевшись на отпор, нахмурилась, её глаза потемнели от неудовольствия:

— У тебя в голове одна работа, откуда тебе знать, что платье должно сидеть идеально? Если я не поеду и не дам совет, невеста может и обидеться!

Она очень переживала из-за этого барка.

С одной стороны, она была рада, её упрямый, неисправимый сын наконец-то обрёл пару. Но с другой, этот молниеносный брак, без предупреждения, без намёка на романтику, с готовым свидетельством в кармане, так не походил на привычный стиль Чу Цюбая.

Если бы не её собственное упорство и настойчивость родни невесты, молодожёны и вовсе обошлись бы без пышного банкета, скромно кивнув судьбе. Поэтому в вопросах церемонии она стояла насмерть, не желая ни малейшей уступки.

— Свадьба, дело всей жизни, нельзя халтурить! Вы, молодежь, всё равно относитесь спустя рукава, а кто, как не я, присмотрит? А то в семье Вэнь подумают, что мы, старшее поколение, наплевательски к ним относимся!

Чу Цюбай не хотел ввязываться в пустые споры, тем более продолжать разговор о свадьбе под прицельным взглядом Чу Цзянлая, и он просто кивнул:

— Ладно, как скажешь.

Ужин прошёл в полной рассеянности, без намёка на аппетит. Чу Цзянлай сыпал анекдотами, заставляя Хан Жуйцинь хохотать до слёз, но Чу Цюбай не мог ни улыбнуться в ответ, ни поддержать шутку. Он сидел, уткнувшись взглядом в тарелку.

После ужина Чу Цюбай укрылся в своей комнате и набрал номер жены.

— Госпожа Вэнь, добрый вечер, это Чу Цюбай.

Он представился с такой формальной вежливостью, будто на том конце провода была не его законная супруга, а случайная знакомая, и речь шла не о примерке свадебного платья, а о возврате потерянного кошелька.

Он и впрямь не был мастером светских бесед, но даже с коллегами по пекинской больнице, с которыми он проработал всего пару месяцев, он никогда не держался столь отчуждённо.

— Завтра у тебя будет время? Мы с матерью хотели бы поехать с тобой на примерку свадебного платья.

— Привет, Цюбай! Не надо так официально, зови меня просто Вэнь Инь, — голос девушки был довольно весёлым. — Мм, завтра утром не получится, у меня планы.

Она искренне извинилась, мысленно пробежавшись по своему расписанию, и тут же уточнила:

— А в два часа дня подойдёт?

Со стороны этот диалог мог показаться разговором двух малознакомых людей. Но для них обоих это было естественно.

— Хорошо, тогда во второй половине дня я заеду за тобой. Где тебе удобнее будет?

Вэнь Инь помедлила, явно чувствуя неловкость, но потом решила не юлить и выпалила правду:

— Извини, Цюбай, если ты заедешь, будет неудобно. Гу Минлян из-за моей свадьбы сильно расстроен, завтра мы будем вместе, так что я лучше сама приеду.

Гу Минлян, это имя её бывшего возлюбленного.

Но как новоиспечённый муж, Чу Цюбай не моргнул глазом. Напротив, он тут же утешил её:

— Ничего страшного, не извиняйся. Это моя оплошность.

Историю Вэнь Инь и Гу Минляна он знал с самого начала.

Её родители владели престижной международной частной клиникой. Не такой известной, как семья Чу. Но Вэнь Инь, единственная дочь, считалась девушкой из высшего света.

Как в тысячах романов, избалованная госпожа влюбилась в никому не известного юношу и поклялась, что выйдет замуж за него.

И пусть этот юноша был умён, трудолюбив и взобрался на самую вершину среди обычных людей, для снобов-капиталистов он так и оставался наёмным работником.

И вот они, как по сценарию дешёвого сериала, принялись крушить эту любовь, не давая влюблённым ни минуты передышки, и тут же начали подыскивать для дочери кандидата на замужество. И Чу Цюбай стал тем самым мужчиной.

Честно говоря, после того как Чу Цюбаю стукнуло двадцать, Хань Жуйцинь только и делала, что пыталась свести его с подходящими девушками. Но из-за своей потаённой, необъяснимой тяги он всегда отбивался, то работа, то командировки, то «нет времени на ерунду».

На союз с Вэнь Инь она уже и надеяться перестала.

Кто же знал, что этот закоренелый холостяк, бегущий от свиданий как от чумы, внезапно прозреет и накануне перевода в Пекин сам напишет Вэнь Инь в WeChat, добавившись в друзья.

Вэнь Инь ответила учтиво, но без заискиваний. Приняла запрос и тут же отправила первое сообщение.

[Привет, господин Чу. Я Вэнь Инь. Давно наслышана о ваших талантах, но, к сожалению, у меня есть парень.]

Чу Цюбай отреагировал мгновенно.

[Я в курсе.]

[??????]

Глядя на эту вереницу вопросительных знаков, Чу Цюбай, если память не изменяет, вроде бы улыбнулся, а может и нет.

В те дни нанесённый Чу Цзянлаем удар был сокрушительным. Теперь, оглядываясь, он помнил лишь тот удушающий страх, все прочие чувства были ничтожны по сравнению с этим.

Парень Вэнь Инь, Гу Минлян, тоже был врачом. Однажды на конференции Чу Цюбай случайно увидел их вдвоём в укромном уголке, они жарко спорили из-за родительского противодействия, но тут же помирились.

Мнение общества, давление семьи... Династия Цин пала больше ста лет назад, и Чу Цюбай полагал, что в современном мире эти пережитки не должны отравлять любовь, не должны диктовать сердцу свой выбор.

Любовь должна быть искренней, безудержной. Человеку и впрямь стоит быть смелее, как он сам, дерзким до безрассудства, способным на подобный роман. Любовь, это отвага на грани безумия, граничащая с самопожертвованием глупость. Перед её лицом даже мимолётное счастье стоит того, чтобы променять на неё всю жизнь.

Глава 9

В тот послеобеденный час, когда они собирались на примерку, Чу Цзянлай внезапно вернулся домой.

— Я поеду с тобой, — заявил он. В его тоне не было принуждения, но была непоколебимая решимость. Он заранее отослал водителя, явно намереваясь сам сесть за руль и не оставить брату ни малейшего шанса для отступления.

Чу Цюбай уже стоял в прихожей, переобуваясь. Медленно, не торопясь, он надел туфли, выпрямился и спросил:

— А тебе разве не нужно в компанию?

— Даже в тюрьме заключенным полагается прогулка, разве нет? Я вкалывал без выходных столько дней, полдня отдыха не такая уж и роскошь, а? — как всегда, Чу Цзянлай мастерски умел разрядить обстановку капризной ласковостью. Приближаясь, он улыбнулся, и не выказал ни единого намёка на их недавнюю размолвку в Пекине.

Уже переодевшись, Хань Жуйцинь вышла из комнаты и увидев Чу Цзянлая с ключами в руке, прищурилась в подозрении:

— Цзянлай? Почему ты здесь?

— Я тоже поеду с братом Цюбаем на примерку свадебного платья.

Чу Цзянлай был чуть выше брата. Непринуждённо согнув руку, он опёрся плечом на плечо Чу Цюбая, казалось бы невинное действие, но таящее в себе предупреждение: стоит Чу Цюбаю отстраниться, и вся эта идиллическая картина «брат помогает брату и невестке» мгновенно обернётся фарсом, где он, Чу Цзянлай, будет подбирать «свадебное платье» для самого брата Цюбая.

Чу Цюбай стоял на месте, и с каменным лицом выслушал, как младший брат, обращаясь к матери продолжает:

— Свадьба, это главное событие в жизни брата Цюбая. Я конечно, должен быть в деле от начала и до конца.

Не замечая напряжения, что искрило между ними, Хань Жуйцинь лишь одобрительно кивнула:

— Если ты поедешь, будет просто замечательно. Так мы покажем, что наша семья относится к этому браку со всей серьёзностью, и не обделяем девушку вниманием.

Она помолчала, размышляя, а затем добавила:

— Цзянлай, когда увидишь свою будущую невестку, будь повежливее, поактивнее. Не вздумай дуться на неё только из-за того, что она уведёт у тебя брата Цюбая из-под крыла.

Краешком глаза Чу Цюбай заметил, как губы Чу Цзянлая на мгновение напряглись, но глаза его по-прежнему искрились лукавством:

— Конечно, мама. С теми, кто нравится брату Цюбаю, я знаю, как себя вести, безупречно и от всей души.

По пути Хань Жуйцинь, пребывая в приподнятом настроении, болтала без умолку.

С годами люди, кажется, неизбежно становятся словоохотливее.

Она вспоминала множество былых событий, и вновь и вновь, с дрожью в голосе, вздыхала о том, как наконец дождалась, что Чу Цюбай обрёл новую семью.

— Время летит, вы оба выросли, а тут на тебе, Цюбай уже женится... всего миг прошёл, и вот...

Когда она в третий раз вздохнула, Чу Цюбай почувствовал себя неловко.

Но Чу Цзянлай за рулём вёл машину плавно, да то и дело кивал, поддакивая:

— Да, мама, свадьба брата Цюбая, это настоящий праздник.

Он следил за зеркалом заднего вида, ловя движение машин в правом ряду, включил поворотник и затем, как невзначай, добавил:

— Если бы только папа Чу тоже мог это увидеть...

С момента отъезда щебетавшая без умолку Хань Жуйцинь внезапно замолкла.

Чу Цюбай, до этого молчавший, резко поднял голову, уставившись на брата.

Он знал, это не случайная оговорка.

В зеркале заднего вида Чу Цзянлай встретил его прямой взгляд. Он даже улыбнулся ему.

Но от этой улыбки по спине Чу Цюбая пробежал холодок, и он поспешно отвёл глаза.

Хань Жуйцинь очнулась от волнения, повернулась к окну и загрустила.

Время летит. Вот уже десять лет, как не стало Чу Чжэньтяня. Но сколько бы ни прошло, его смерть оставалась для семьи незаживающей раной.

***

Вэнь Инь была пунктуальной девушкой. Они договорились на два часа, но когда Чу Цюбай в без десяти два, толкнул дверь салона, она уже ждала внутри.

— Цюбай!

Она была идеальной невестой, мастером светских манер. Увидев его, она тут же подлетела ближе, взяла под руку с теплотой и пожаловалась:

— Моя мама в последние дни играла в карты, и кто-то её заразил простудой, теперь у неё температура. Я испугалась, что она тебя заразит, и отправила её отдыхать.

Она естественно объяснила своё одиночное появление на примерке, а затем повернулась к Хань Жуйцинь и поприветствовала:

— Тётя Хань, прошло всего пара дней, а вы стали красивее!

Польщённая Хань Жуйцинь, широко улыбнулась:

— Почему ты зовёшь меня тётей? Пора бы уже сменить обращение!

Вэнь Инь кокетливо хихикнула, и тут же радостно произнесла:

— Мама!

— Вот это по-нашему, умница, — Хань Жуйцинь снова оживилась.

Чу Цзянлай вошёл следом за Чу Цюбаем. Когда Вэнь Инь обратилась к нему, он не отозвался, лишь уставился на её свободную футболку и удобные балетки.

Свадебное платье было из коллекции ведущего бренда. Персонал салона, четыре-пять продавщиц, суетился вокруг предлагая помощь, подстраивая, измеряя. Но даже в этой слаженной суете возникла заминка: талия девушки оказалась шире.

Продавец позвала на помощь старшую коллегу, и вдвоём они, прилагая усилия, втянули Вэнь Инь в корсет.

Свадьба была уже на носу, это последняя примерка перед торжеством, и хотя подол платья специально сделали свободным, чтобы скрыть фигуру, живот Вэнь Инь всё равно выдавался.

То, что у Вэнь Инь до Чу Цюбая был парень, не было секретом в их узком кругу.

Улыбка с лица Хань Жуйцинь исчезла. Её взгляд метнулся к Чу Цюбаю.

Сын всё это время ожидал подвоха от Чу Цзянлая, но не мог и представить, что первой станет мать.

Почувствовав, как воздух в салоне сгустился, Вэнь Инь замолкла, не решаясь больше болтать. Она сохранила на лице подобающую случаю улыбку, но её полные мольбы глаза, то и дело обращались к Чу Цюбаю.

— Ты выглядишь потрясающе, — произнёс Чу Цюбай. Он считал, что не должен ни перед кем отчитываться в тайнах своей личной жизни. Он подошёл к зеркалу, обнял невесту сзади, нежно прижавшись, и уютно устроился подбородком в ямочке её плеча.

Никогда не стоявшая с ним так близко, Вэнь Инь напряглась, но тут же взяла себя в руки.

Сотрудницы салона, не видя подспудной драмы, наперебой осыпали пару комплиментами, восхищаясь ими.

Почувствовав смятение девушки, Чу Цюбай ободряюще улыбнулся и, игнорируя взгляд Чу Цзянлая, протянул руку, поправил упавшую на плечо Вэнь Инь прядь волос, да прошептал ей на ухо так тихо, что слышала только она. Напряжение в её теле мгновенно ушло.

Затем Чу Цюбай повысил голос, сказав тепло:

— Но, Вэнь Инь, похоже наш с тобой сюрприз вот-вот станет достоянием общественности!

Его нежная манера сама по себе намекала на разгадку, делая её очевидной:

— Мама, не хмурься так. Малышу уже больше двух месяцев, и это двойня. Разве не поздравишь нас? Я стану отцом...

Сидевшая в зоне ожидания Хань Жуйцинь вскочила с диванчика и на её лице отразилась сложная гамма чувств. В их доме так давно не раздавался детский смех.

За эти считанные минуты её эмоции проделали головокружительный путь и она не выдержала, заплакав.

Увидев мать на грани рыданий, Чу Цюбай понял, он пережил ещё один шторм. В душе он выдохнул с облегчением, но не посмел даже краешком глаза взглянуть на Чу Цзянлая.

После ужина Вэнь Инь, обычно сдержанная в звонках, неожиданно набрала его первой.

Взгляд Хань Жуйцинь, разглядывавший её живот во время примерки, вызвал беспокойство.

— Цюбай, я всё испортила... Я так волнуюсь. А вдруг мы не сможем всех обмануть?

Отношение Хань Жуйцинь во время примерки отражало то, что добрая половина общества думает о молодых матерях, забеременевших вне брака. На словах все такие либеральные и прогрессивные, но в глубине души на таких девушек вешают ярлыки.

Тем более что ребёнок под её сердцем принадлежал вовсе не Чу Цюбаю.

— Может, лучше рассказать всё?

— Вэнь Инь!

Вэнь Инь мгновенно осеклась.

В её памяти Чу Цюбай никогда не перебивал её так:

— Ничего сложного здесь нет, и мы никого не обманываем. Всё просто, ты беременна, и мы решили пожениться поскорее, чтобы всё было честно. Точка.

В такие моменты главное не поддаваться панике. Чу Цюбай принялся утешать её:

— Не накручивай себя. Моя мама просто не была готова к такому повороту, но ты же видишь, как она к тебе привязалась, как рада.

Он помедлил, а затем спросил:

— Вэнь Инь, ты уже сказала своим родителям о беременности?

— Угу, сказала, — поспешила ответить Вэнь Инь. — Но попросила их пока помалкивать, никому не рассказывать.

— И что они?

— Согласились. Я объяснила, что мы планируем объявить о ребёнке, когда ему исполнится три месяца, такая традиция в нашем городе. Они не стали допытываться, лишних вопросов не задавали...

— Отлично, — Чу Цюбай почувствовал себя лучше. — Видишь, ты всё делаешь как надо, всё идёт гладко. Не нужно понапрасну изводить себя, выискивая проблемы там, где их нет.

— Но я всё равно тревожусь...

— Никаких «но», — Чу Цюбай, опираясь на свой врачебный опыт успокоил её. — Во время беременности гормоны скачут, как ненормальные, и это нормально, ты становишься эмоциональнее, ранимее, всё воспринимаешь острее. Твоя нынешняя чувствительность не оттого, что ситуация ухудшилась, а лишь отголосок этих бурь в твоём теле. Не волнуйся, всё движется в верном направлении.

Вэнь Инь на том конце провода помедлила, её дыхание участилось. Чу Цюбай понял: её дневная собранность была всего лишь маской.

— Правда? Я правда не прокололась? Цюбай, я постоянно на нервах, особенно перед твоей мамой, всё время кажется, что вот-вот ляпну что-то не то, одно неверное слово, и всё рухнет. Она смотрит так, будто всё уже знает.

— Знает что? Она сейчас самая счастливая бабушка под небом.

— Но разве это не значит, что мы тем более не должны её обманывать? Цюбай, мне так стыдно перед ней. Ты столько для меня сделал, выручаешь на каждом шагу... Я даже не знаю, как и благодарить.

— Не говори так, — снова прервал её Чу Цюбай.

После повисшего между ними молчания он продолжил:

— Вэнь Инь, это ты мне помогаешь. Больше, чем можешь себе представить.

Девушка уловив внезапную тяжесть, не ответила.

Чу Цюбай заставил себя натянуть маску лёгкости:

— Ладно, хватит об этом. Твоя главная задача сейчас слушаться врачей, выбросить из головы все тревоги и стать примерной невестой, которая ложится спать с первыми звёздами.

За дверью раздался стук, и вслед за ним мать позвала его.

Не дожидаясь ответа, Хань Жуйцинь вошла, остановилась у стола и молча уставилась на сына.

— Вэнь Инь, у меня тут дело, давай на этом закончим. Всё остальное за мной, не переживай. Спи спокойно, доброй ночи.

Увидев, как он кладёт трубку, хозяйка дома Чу, всего несколько часов назад рыдавшая от счастья по поводу своего нового статуса бабушки, с серьёзностью смотрела на него:

— Это Вэнь Инь?

— Угу.

Мать придвинула стул и села напротив, устраиваясь для разговора.

Чу Цюбай почуял неладное, и поспешил сказать:

— Мама, если что-то хочешь сказать, говори короче. Сегодня я очень устал.

Мать смотрела на него несколько долгих секунд, а затем заговорила:

— Цюбай, скажи маме честно. Чей ребёнок у Вэнь Инь в животе?

Вопрос прозвучал внезапно и грубо.

Но Чу Цюбай изобразил искреннее удивление.

— Ты понимаешь, о чём говоришь?! — повысил он голос, но в глубине души шевельнулся тайный страх. — Ты в своём уме?

— А я тебя-то не знаю?

Как родная мать, она знала его лучше, чем он сам о себе думал.

— Сколько вы с ней вообще были вместе?

—Её живот явно не тянет на два месяца, а куда больше!

— По-моему, этот ребёнок вовсе не твой...

Чу Цюбай, теряя терпение от этой череды стремительных домыслов, оборвал её:

— Я же тебе днём сказал, у Вэнь Инь двойня!

Перед этим абсурдным намёком матери он выказал такую яростную, несвойственную ему защиту, как настоящий муж, вставший горой за свою жену.

— Может, хватит нести этот бред?

Эта перепалка мгновенно остудила воздух в комнате.

Для Чу Цюбая эта вспышка гнева, хоть и редкая, была вполне оправданной, в конце концов, мало какой мужчина сохранит хладнокровие, когда родная мать ставит под сомнение происхождение ребёнка в утробе его жены.

Но Хань Жуйцинь, столкнувшись с его гневом, не рассердилась. Она держалась как опытный прокурор на допросе преступника, и спокойно спросила:

— Ты уверен, что это я несу бред?

Чу Цюбай не желал попасть в её ловушку, стать подсудимым, вынужденным снова и снова доказывать свою невиновность. Он не стал подхватывать её реплику, а вместо этого предупредил:

— Госпожа Хань Жуйцинь, прошу вас, хватит плодить фантазии! Это не способствует сплочённости моей семьи, которую мы только начали выстраивать...

— Если ребёнок даже не твой, то о какой сплочённости может идти речь?

— Я же сам врач, разве я не разберусь, мой это ребёнок или нет?

— Если бы дело касалось Цзянлая, мне бы и беспокоиться не пришлось. Но ты... ты всегда такой сложный... У тебя в голове одни пациенты, ты целыми днями спасаешь жизни, забываешь поесть, пропускаешь обед, не замечая даже. Откуда тебе разбираться в таких тонкостях, как сроки беременности? К тому же, вы с ней едва познакомились, ты тут же умчался в Пекин, в Цзянху и не заглядываешь. Так скажи на милость, когда она успела от тебя забеременеть?

— Неужели это так трудно понять? — Чу Цюбай не выдержал. — Сколько раз повторять! В наши отношения она вкладывала куда больше, чем я! Ты же сама видела, как она моталась ко мне в Пекин все эти месяцы! Мы жили вместе, постоянно! Не веришь, так спроси у Чу Жун, она всё знает! И вообще, если бы не ты всё время подталкивала меня к ней, твердила «попробуй, попробуй», я бы и не подумал ни о чём!

Чу Цюбай, никогда прежде не бывавший таким напористым и агрессивным, выпалил это.

— Если с самого начала ты считала её женщиной, которая придёт ко мне с чужим ребёнком в утробе, чтобы я на ней женился, зачем же ты тогда её мне сватала?!

— Ты...

Хань Жуйцинь опешила.

Почуяв слабину, Чу Цюбай перешёл в наступление:

— Прости, мама, не хотел говорить так резко. Но если бы не твои бесконечные намёки, что мы с Вэнь Инь идеальная пара, что наши семьи создадут мощный альянс, твои жалобы, что у всех уже внуки бегают, а у тебя и невесты в помине нет... Я бы и взглянуть на неё не удосужился!

— Неужели ты думаешь, что в таких, едва начавшихся отношениях, я успел бы так сильно её полюбить, чтобы взвалить на себя чужого ребёнка? Если бы не её неожиданная беременность, я бы на ней не женился.

С детства Чу Цюбай был мягким и уступчивым по натуре. Кроме успешной учёбы, во всём остальном оставался совершенным профаном: бытовые навыки хромали, общение с людьми давалось с трудом.

Но он был хорошим человеком.

Однажды домашний учитель, преподававший многим отпрыскам семьи Чу, тактично заметил, что среди этих жаждущих власти ровесников из боковых ветвей, Чу Цюбай казался неогранённым нефритом.

Хань Жуйцинь знала, учитель был прав.

В этой стае Чу, где каждый готов перегрызть глотку конкуренту, не моргнув глазом, Чу Цюбай в лучшем случае был тем самым нефритом, а в худшем, упрямым булыжником.

Не умел бороться за своё, холоден снаружи, но раним внутри, легко сдавался, был лишён амбиций... Эти черты, столь нетипичные для отпрысков Чу, долгое время повергали Хань Жуйцинь в отчаяние.

Она боялась, что этот тихий, уступчивый сын будет вечно проигрывать в делах, в отношениях, в мире, где выживает сильнейший.

Чу Цюбай не был жаден до вещей, его эмоции текли ровно, без бурь. Хань Жуйцинь видела в нём воплощение беззащитности, человека, который не станет драться за себя. И вот теперь она впервые в жизни слышала от него речь, полную трезвого расчёта и циничного прагматизма.

Женщина впилась взглядом в его лицо, пытаясь разглядеть хоть искру фальши.

Но тщетно.

Эта новая, незнакомая ей острота в Чу Цюбае была одновременно чужой и до боли знакомой. Она идеально совпадала с тем безжалостным выражением, что так часто мелькало на лице Чу Чжэньтяня в её воспоминаниях.

Что же такое брак в семье Чу?

Скреплённый печатью договор. Союз двух семей, начинающих совместное завоевание новых территорий, где удача одних означает общую победу, а падение ведёт к разорению. Его заключают на фундаменте условий: деньги, связи, власть. А любовь здесь является всего лишь декоративным элементом.

Всегда слепой в делах сердца Чу Цюбай, внезапно прозрев, стал точной копией Чу Чжэньтяня, таким же проницательным и расчётливым.

Хань Жуйцинь не знала, радоваться ей этому или плакать.

— Не сердись. Мама просто боится за тебя, переживает. Ты всегда был таким, не умеешь по-настоящему постоять за себя. Ладно, ладно... Не буду больше. Раз ты уверен, что ребёнок твой, что женишься на ней без сожалений, мне и говорить нечего. Уже поздно, иди отдыхай.

Чу Цюбай кивнул, едва слышно прошептав:

— Спокойной ночи.

Но на этот раз он не поднялся, как делал всегда, чтобы проводить мать и открыть ей дверь. Он остался сидеть за столом, провожая её взглядом.

Он чувствовал себя опустошённым до той степени, когда даже простое движение, притворная забота, казались непосильным подвигом.

Дверь бесшумно закрылась. Чу Цюбай медленно повернул голову к окну. Подсвеченное огнями города стекло отражало его суровое лицо.

Взгляд его упал вниз, на стол, где стояла старая школьная фотография: он и Чу Цзянлай.

Эти два юноши, обнявшись, пережили все десять лет радостей и невзгод.

Их давно забытые улыбки вызвали в груди Чу Цюбая гулкую, бездонную пустоту. Он не смог улыбнуться в ответ.

Глава 10

Препирательства с матерью перед сном окончательно добили его и без того подавленное, тревожное состояние. Сон был беспокойным и прерывистым, пока Чу Цюбай не глотнул несколько снотворных и не провалился наконец в тяжёлую дрёму.

И даже этот скудный отдых в середине ночи безжалостно оборвался незваным гостем.

Чу Цюбай с трудом вынырнул из липкой пелены сна. Потребовалось несколько долгих секунд, чтобы осознать, что на его кровати теперь лежит кто-то еще. Аккуратно застёгнутая на все пуговицы перед сном пижама была бесцеремонно распахнута от пояса до самой груди, и полы её растрепались сильнее, чем прилипшие ко лбу в беспорядке пряди волос.

Мгновенная растерянность сменилась приступом ярости.

— Чу Цзянлай! — прохрипел он, пытаясь сбросить с кровати наглого нарушителя спокойствия.

— Я здесь! — отозвался тот.

Грозный рык Чу Цюбая нисколько не смутил того, кто похитил его сон. Напротив, тот лишь обнаглел, придвинувшись ближе. Он был похож на хитрого голодного волка, который уцепился лапами за край котла с наваристым бульоном и ни за что не хочет уходить, выжидая момент, чтобы урвать хоть глоток.

— Ты совсем рехнулся? Не спишь и устраиваешь цирк посреди ночи! — возмутился Чу Цюбай.

— Я как раз собираюсь спать.

И, как в подтверждение своих слов, этот «голодный волк» с улыбкой в глазах расстегнул на рубашке две пуговицы.

— Брат Цюбай, я веду себя прилежно. Смотри, я уже раздеваюсь, значит, правда хочу спать.

Лишь теперь Чу Цюбай, зажатый в его объятиях, уловил исходящий от него лёгкий перегарный шлейф.

Дыхание Чу Цзянлая было горячим и прерывистым, голос низким и хриплым:

— Прежде чем твой верный рыцарь официально отправится на покой, не будет ли ещё каких приказаний, дорогой брат Цюбай?

— Отпусти! Немедленно!

— Не отпущу… — Чу Цзянлай тихонько рассмеялся. — Твой рыцарь исполнит любое твое желание. Кроме этого.

Чу Цюбай в отчаянии сделал новую попытку вырваться.

С тех пор как младший брат взял в руки семейный бизнес, все в отрасли в один голос твердили о его молниеносной хватке и незаурядном таланте. Старые подчинённые Чу Чжэньтяня вздыхали с гордостью, у семьи Чу наконец-то появился достойный преемник.

Но перед Чу Цюбаем этот «коммерческий гигант», на которого возлагали столько надежд, всегда вёл себя как ребёнок.

У Чу Цюбая не было ни малейшего желания потакать его безумствам. Собрав силы, он рванулся из хватки и потянулся к выключателю ночника.

Свет загорелся, безжалостно обнажая все детали и вытаскивая на поверхность любой абсурд и скрытые пороки.

Чу Цзянлай стоял на одном колене на постели, и на его красивом лице лежала пьяная дымка. Скорее он походил не на рыцаря, а на принца, который после пира забрёл не в те покои.

И если его глаза ясно выдавали опьянение, то Чу Цюбай с наполовину спущенными пижамными штанами выглядел куда более растерянным и уязвимым.

«Невинный щенок» ничуть не смутился свету. Он и не думал отступать, искренне веря, что не делает ничего дурного, просто хочет прижаться к любимому брату.

— Брат Цюбай…

Воспользовавшись хмельной смелостью, Чу Цзянлай снова липко прильнул к нему. Терпение Чу Цюбая лопнуло:

— Ты успокоишься наконец или нет?

— Нет! — Голос брата, которого уже несколько раз отталкивали, зазвучал громче. В его полных сдавленной ярости глазах мелькнула такая холодная тьма, что Чу Цюбай усомнился, а пьян ли он вообще?

— Уже за полночь! И неужели ты до сих пор надеешься, что я от всего сердца пожелаю вам с ней вечного союза, да скорейшего прибавления?!

Произнеся «скорейшего прибавления», Чу Цзянлай поморщился, и мрачная холодность мгновенно сошла с его лица, сменившись глубоким негодованием. Он усмехнулся с иронией:

— Хотя, похоже, мои благословения вам и не особо нужны…

— Ведь она уже два месяца как беременна…

Только что полные злобы и тьмы глаза вдруг подёрнулись влагой, веки медленно покраснели. Он и правда был виртуозом в этом деле. Каждый раз его слёзы лились так искренне, что могли разорвать сердце кому угодно.

В последнее время Чу Цюбая часто накрывало странное чувство нереальности. Оно накатило и сейчас, делая мир расплывчатым, оставляя его в полной беспомощности. Он мог лишь безучастно смотреть на собеседника.

Эта равнодушная тишина отозвалась на лице Чу Цзянлая ещё более острой, яркой болью. Он вцепился в край пижамы старшего брата и не отпускал:

— С тех пор как мы вернулись из столицы, я только об этом и думаю… Почему именно Вэнь Инь? Почему ты выбрал её?

Этот край ткани стал хвостом кометы из его слёз. И когда Чу Цзянлай сжал его так отчаянно, притворявшийся непробиваемым Чу Цюбай дал трещину. Его захлестнула волна горечи.

Сердце сжалось, будто выжимали лимон, и кислый сок, смешанный с сомнениями, обидой и страхом, хлынул наружу, заливая всё вокруг.

Чу Цюбай давно понимал, что брат не так прост. Он даже допускал, что у того могут быть небольшие психические отклонения, ведь выражение чувств Чу Цзянлая к нему было слишком экстремальным, непохожим на общение с другими. В нём было что-то наигранное.

Мужчина не был глупцом. Он всё видел. Но он обманывал себя, убеждая, что если эти пышные эмоциональные спектакли Чу Цзянлай закатывает только для него одного, то пусть так.

Чу Цзянлай был новичком на сцене, а Чу Цюбай был готов предоставить ему площадку для репетиций, стать его единственным зрителем или даже декорацией, да чем угодно, лишь бы это было нужно брату.

Ну и что с того, что у него проблемы с восприятием эмоций? Сам Чу Цюбай тоже далёк от идеала: медлительный, без амбиций, лишённый авантюрной жилки.

А Чу Цзянлай стал для Чу Цюбая той единственной рискованной возможностью, которую он хотел ухватить в жизни. Как единственная в мире луна, пусть и вся в кратерах, это не умаляет её уникального сияния.

— Я тоже думал, в чём же моя вина… — Чу Цзянлай с покрасневшим носом и растрёпанными волосами на лбу выглядел точно мальчишка, которого старший брат поставил в угол за невыученные уроки.

Чу Цюбай по-прежнему смотрел на него бесстрастно, но та ледяная броня, что сковывала его до кончиков волос, начала таять.

Он думал, что такая яркая, живая боль не может быть поддельной.

Пусть и выражена с театральным надрывом, но страдания Чу Цзянлая выглядели подлинными.

Но если эта боль настоящая… то как тогда тот самый Чу Цзянлай, что рыдает над его грядущей женитьбой, мог нанести те самые, жестокие раны?

Все улики указывали: проблемы с эмоциями у Чу Цзянлая куда серьёзнее «небольших отклонений».

Он, вероятно, был холодным, жестоким, эгоистичным, патологическим лжецом и прирождённым актёром.

Но по какой-то непостижимой причине именно к нему, Чу Цюбай всегда проявлял такую мягкотелость, что не мог остановиться, даже дойдя до края пропасти, он не повернул бы назад.

— И что? Разобрался? — спросил Чу Цюбай.

— Угу, — Чу Цзянлай с красными глазами осторожно придвинулся, точно кошка, подкрадывающаяся к воробью. Помолчав, он продолжил: — Сначала я перебирал все причины, но постоянно уходил от главной…

— А теперь?

— Прости меня. — Он опустил голову ему на плечо и произнёс заискивающе: — Брат Цюбай, я был неправ…

Он извинился.

Сердце Чу Цюбая тяжело дёрнулось, будто схватив приступ тахикардии. В груди вспыхнул жар, а ладони мгновенно похолодели. На лице всё ещё было спокойствие, но челюсти одеревенели, не давая выдавить ни слова. Прошло немало времени, прежде чем он сумел сказать:

— В чём именно ты был неправ?

— Не должен был скрывать от тебя встречи с другими девушками…

Чу Цюбай замер, позволяя тому мягко прильнуть ещё ближе. Младший брат продолжил с искренностью в голосе:

— Но между мной и ними, ровным счётом ничего не было.

А, так вот за что он извиняется.

Всего лишь верхушка айсберга среди десятков других, куда более мрачных тайн.

— Я даже думал, ты никогда не узнаешь, — произнёс Чу Цзянлай и тут же ввернул вопрос: — Кто тебе рассказал? Чу Жун?

Круг общения Чу Цюбая был узким и простым, и среди близких Чу Жун действительно была самой вероятной разносчицей подобных сплетен. К тому же она довольно долго жила в Нью-Йорке, даже если сейчас её там нет, пара глаз и ушей у неё наверняка осталась.

Видя, что Чу Цюбай молчит, Чу Цзянлай заметил:

— Обожает она смотреть, как другие горят. И подлить бы ещё масла в огонь, ей только в радость.

— Какое отношение это имеет к ней? — Чу Цюбай ненавидел, когда брат тактически уводил разговор в сторону, и ещё больше ненавидел, когда тот сваливал собственные грехи на других.

Он уклонился от подбородка, который тот пытался удобнее устроить у него на плече.

— У тебя что, позвоночник отсутствует? Сидеть прямо самостоятельно не можешь?

— Чу Жун настраивает тебя против меня своими сплетнями, а ты ещё и помогаешь ей меня ругать…

— Ты хочешь сказать, это Чу Жун заставляла тебя ходить на свидания с этими девушками?

— Не заставляла, конечно. Но когда она злонамеренно преподносит тебе мои деловые ужины как свидания, это в миллион раз хуже!

Чу Цзянлай гнул свою линию уже безо всяких оснований, но с непоколебимым апломбом:

— Я так и знал, что это она! В её-то годы! Сама влюбиться нормально не может, замуж выйти, так хотя бы другим палки в колёса вставляет!

— Чу Цзянлай!

Услышав своё полное имя из его губ, тот мгновенно смолк.

— Не сваливай вину на других! И когда это я сказал, что мне рассказала Чу Жун?

— А если не она, то кто?

— Если не хочешь, чтобы узнали, не делай. Чу Цзянлай. Ты просто не считаешь себя виноватым.

Снимки действительно прислала Чу Жун, по-дружески, в качестве пикантной семейной сплетни. Без злого умысла.

Чу Цзянлай, никогда не появлявшийся с девушками на публике в Китае, в Европе и Америке вёл себя куда раскованнее и начал заводить множество знакомств. Она просто поделилась этим как занятной новостью, не более того. Тётушка Чу Жун и представить не могла, какое значение для Чу Цюбая имел тот факт, что Чу Цзянлай тайком водил разных девушек в отели.

Похоже, после возвращения из столицы в Цзянху Чу Цзянлай в самом деле много думал, отсюда и этот неуклюжий спектакль, попытка «спасти Чжао, осадив Вэй»*1.

Чу Цюбай снова почувствовал ту самую, до костей пробирающую усталость и озноб.

— Ладно. Обсуждать это уже бессмысленно. Иди спать. Уже поздно.

Но незваный гость, которого пытались выставить за дверь, и не думал уходить. Вместо этого он крепко схватил Чу Цюбая за руку и тут же начал умоляюще каяться:

— Не гони меня, брат Цюбай. Ты прав, неважно, кто тебе рассказал. Вся вина на мне.

Чу Цзянлай походил на провинившуюся собаку, которая, опустив голову, виляет хвостом, демонстрируя преданность.

— Но я клянусь! Между мной и ними не было ничего серьёзного! Просто… друзья подшучивали, я не смог отказать, вот и встречался иногда…

Чу Цюбай не представлял, какие именно «подшучивания» могли быть, из-за которых он вёл девушек прямиком в отель. Но суть была не в этом. Суть была в…

Он попытался прикоснуться к тому болезненному, запертому наглухо эпизоду. Но стоило мысли приблизиться к этой запретной зоне памяти, как мозг начинал работать с тяжким скрипом, точно заржавевшая машина. В глазах темнело и плыло, в ушах стоял оглушительный гул, такой, какой возникает, когда шестерёнки трутся друг о друга без смазки, насухо.

Суть была в…

Его сознание напоминало старый телевизор, давно вышедший из строя. На экране всплывали разрозненные, неприглядные кадры, искажённые помехами от плохого сигнала. Эти смазанные обрывки были осколками разбитого стекла, которые резали бешено колотившееся сердце, оставляя бесчисленные рваные раны.

Боль была одновременно осязаемой и призрачной. Казалось, его тело разорвали на части, а потом грубо сшили, и из каждого шва сочилась бесконечная кровь, оставляя шрамы, которым не суждено зажить.

Он снова, неизбежно, вспомнил ту лампу в своей спальне, «Скрытые трещины». Виски пульсировали, сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось. Подкатила тошнотворная дурнота.

Гладкая простынь стала для него мерзким языком чудовища. А сам Чу Цюбай был обнажённой жертвой, запертой в пасти этого монстра, неспособной вырваться и уже осквернёной.

Того, что именно мог натворить Чу Цзянлай… он действительно не хотел вспоминать.

Воспоминания делали невыносимым даже простое существование. Пользы от них не было никому. Лучше остановиться. Лучше просто… отпустить.

— Брат Цюбай, я правда не делал ничего, что могло бы предать тебя… Прости меня, пожалуйста? Я правда… правда не могу тебя потерять.

Чу Цзянлай, «не могущий его потерять», выглядел самым жалким существом на свете. А старший брат, который мог его с лёгкостью оттолкнуть, выглядел настоящим злодеем.

Но если принять на себя роль злодея, становится проще дистанцироваться от трагедии жертвы.

Неведение — блаженство.

По сравнению с полной, жестокой правдой, частичная искренность не такой уж плохой выбор.

Ни много, ни мало, ровно столько, чтобы поставить приемлемую точку в этой запретной истории. В конце концов, у него больше не осталось сил столкнуться с большим.

Чу Цюбай, подумал об этом, чувствуя себя грязным и глупым.

Сноски:

*1. «Спасти Чжао, осадив Вэй», это классическая китайская военная стратегия, означающая решить проблему не прямым, а обходным путём, атаковав противника в его слабом месте, чтобы вынудить его отступить.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 11

В день свадьбы выдался удивительно спокойный четверг. С утра накрапывал дождь, но быстро кончился, лишь оставив землю влажной, к счастью без луж.

Дом семьи Чу стоял в тихом уголке шумного города, в окружении построек в стиле Удака*1. Осенью и в самой усадьбе, и в окружающем её квартале открывались прекрасные виды, да и погода стояла самая подходящая.

У окна с квадратными стёклами и белыми, чисто английского стиля, рамами стоял Чу Цюбай, не сомкнувший глаз всю ночь. Он раздвинул шторы, и взору открылся сад, полный сочной зелени, перемешанной с оранжевыми и золотыми листьями. Картина эта внезапно напомнила ему об одном осеннем дне много лет назад.

Тот день был куда холоднее нынешнего.

В новостях несколько дней подряд пугали холодным фронтом, наступающим на Шанхай. Дождь лил не переставая, и к утру не было видно ни малейшего просвета.

А на следующую ночь пятнадцатилетний Чу Цзянлай, под предлогом боязни грома, сумел остаться в его комнате и не ушёл.

Чу Цюбаю тогда было двадцать. Возраст невероятной юности, когда ты ещё ничего по-настоящему не понимаешь, но уже мнишь себя всезнайкой, прозревшим все коварства мира.

По ночам ему снились кошмары, но самые страшные из них сводились к тому, что он является на защиту диплома, а все тщательно подготовленные материалы бесследно исчезают.

Тот Чу Цюбай и представить себе не мог, что через несколько лет эти сны о пропавшей дипломной работе будут казаться ему почти что светлыми грёзами по сравнению с тем, что ждёт впереди.

В четырнадцать Чу Цзянлай резко пошёл в рост. Он не просто вытянулся, а вместе со своим миловидным лицом обрёл черты бурлящей юношеской силы. Хотя его «взросление» в те дни было очевидным, привычка под любым предлогом упрямо оставаться в комнате старшего брата ни на йоту не изменилась.

Когда Чу Цюбай проснулся, Чу Цзянлай ещё спал. Поза у него была идеальная, одной рукой он держался за предплечье Чу Цюбая, другую расслабленно положил на живот. Но выражение лица во сне было куда холоднее и жёстче, чем наяву. Стоило Чу Цюбаю пошевелиться, как брат мгновенно проснулся. В его широко распахнутых глазах не осталось и следа сонной мути, только ясная, отстраненная зоркость. Чу Цюбай, всё это время наблюдавший за спящим, даже вздрогнул от неожиданности.

Увидев его немного ошарашенное лицо, младший брат расплылся улыбке и произнёс гнусавым голосом только что проснувшегося человека:

— Доброе утро, брат Цюбай.

— Доброе, — отозвался Чу Цюбай, одновременно высвобождая предплечье из его хватки. — Хорошо спал?

— Плохо, — сказал Чу Цзянлай. Голос у него недавно прошёл период ломки и звучал теперь насыщенно, приятно, хоть и не так звонко, как раньше. Но детская искренность, с которой он всегда капризничал перед братом, осталась прежней.

Сразу после сна волосы у него на лбу всегда торчали в разные стороны, открывая широкий лоб и полные яркой, невинной чистоты глаза.

— Почему? — Чу Цюбай протянул руку, чтобы пригладить эту растрёпанную шевелюру. — Гроза помешала? Приснился кошмар?

Чу Цзянлай естественно придвинулся, уткнувшись лицом в его грудь, неразборчиво промычал «Мм…» и потом мягко, жалобно добавил:

— Приснилось, что ты меня бросил.

— Как такое возможно, — рассмеялся Чу Цюбай. — Бросить несовершеннолетнего, преступление.

— А когда я вырасту? — Чу Цзянлай поднял голову. Распахнутый ворот пижамы обнажил красивую, выступающую ключицу. Взгляд Чу Цюбая на секунду задержался на впадинке у его плеча, после чего он поднял руку и аккуратно поправил слишком расходившийся ворот.

Чу Цзянлай, казалось, совершенно не осознавал подтекста в этой позе и продолжал смотреть снизу вверх с невинным выражением:

— Когда я вырасту, бросать меня уже не будет преступлением…

— А зачем мне тебя бросать? — Чу Цюбай отвёл взгляд. — Это же сто с лишним цзиней мяса. Я столько сил вложил, чтобы откормить тебя до такого состояния. Как я могу просто взять и отказаться?

Чу Цзянлай прыснул со смеху:

— Точно!

— Ладно, не лежи, иди умывайся, — Чу Цюбай, точно выдёргивая редьку, стащил его с постели. — У меня в четверть девятого групповая встреча, займёт полчаса, потом позавтракаем вместе. Или, если голоден, можешь поесть сейчас.

— Не голоден, — сказал Чу Цзянлай. — Буду ждать тебя.

Прошло всего три дня с тех пор, как Чу Цюбай получил от классного руководителя жалобу на Чу Цзянлая, якобы тот держится холодно и отчуждённо с одноклассниками, ведёт себя своевольно и совершенно не считается с коллективом.

Двадцатилетний Чу Цюбай решил, что учитель, наверное ошибается. Перед ним был ребёнок, который даже завтракать хотел только вместе с ним. Как это совместить с портретом холодного, безразличного к правилам отшельника, лишённого духа товарищества?

Чу Цюбай быстро привёл себя в порядок и отправился в кабинет. Но групповое обсуждение закончилось на удивление быстро, из пяти участников двое не явились, и встречу пришлось перенести.

Раздражённый, Чу Цюбай захлопнул ноутбук, и шлёпая тапочками, налегке спустился вниз. Но Чу Цзянлая не было ни в гостиной, ни в столовой.

Телефон остался в кабинете, возвращаться за ним не хотелось, и Чу Цюбай просто обошёл весь дом в поисках брата.

Отец, Чу Чжэньтянь, был поглощён делами и дома появлялся редко. Мать, Хань Жуйцинь, вращалась в своём кругу и возвращалась лишь к ночи, чтобы переночевать.

Чтобы иметь возможность чаще бывать дома и присматривать за Чу Цзянлаем, который перескочил через класс и пошёл в старшую школу, Чу Цюбай подал документы в университет в том же городе.

Он искал парнишку довольно долго, но так и не нашёл. В конце концов служанка подсказала:

— Молодой господин в маленьком саду, кажется, к нему гость пришёл.

Тогда Чу Цюбай переобулся в уличное и направился к саду у входа.

Дождь уже стих, но воздух оставался холодным и промозглым. Под низким серым небом Чу Цюбай шёл по внешней дорожке, ведущей к саду, скрестив руки на груди. Он уже пожалел, что не накинул куртку, и раздумывал, не вернуться ли, как вдруг увидел Чу Цзянлая.

Тот стоял на аллее, соединявшей главный дом с воротами, метрах в пятидесяти от сада. Рядом с ним была девушка в осенней школьной форме, с волосами средней длины.

Почему-то Чу Цюбай остановился, в двухстах метрах от них по прямой. Кожа у девушки была очень белой, рост высоким. Она явно любила и умела наряжаться, в такую погоду она не надела колготок, и из-под тёмно-серой плиссированной юбки виднелись две стройные, белые ножки.

Чу Цюбай не мог разглядеть её лицо, но уже решил про себя, что она, наверняка красавица.

Девушка, похоже что-то говорила без остановки, и в какой-то момент протянула руку, пытаясь схватить Чу Цзянлая за руку. Но тот, засунув руки в карманы, отступил на шаг, и она ухватила воздух.

Как брату, ему следовало бы подойти и сказать Чу Цзянлаю, что стоять с руками в карманах и с каменным лицом, разговаривая с девушкой, невежливо. Но как просто Чу Цюбай, он не испытывал ни малейшего желания его поправлять.

Сделав ещё несколько шагов, Чу Цюбай наконец разглядел действительно прекрасное лицо девчушки. Овальное, обрамлённое густыми чёрными, слегка вьющимися волосами, а на щеках блестели следы слез.

Несмотря на явное отторжение, она продолжала упрямо следовать за ним и сказала:

— Неужели мы не можем хотя бы попробовать?

В тот туманный, серый осенний день, глядя на них издалека, Чу Цюбай вдруг почувствовал, как в горле поднимается едкая, необъяснимая горечь.

Он конечно понимал, это не та эмоция, которую должен испытывать старший брат, узнав, что его младшему брату признаётся красивая девушка. Но ничего не мог с собой поделать.

Он должен был бы спокойно подойти, научить Цзянлая, как тактично принять или отвергнуть чужое чувство. Или ещё лучше: тихо уйти, оставив юных, только открывающих для себя любовь, наедине.

Но Чу Цюбай не сделал ни того, ни другого. Он стоял в одиночестве на том же месте, как «герой», подвергшийся жестокому шантажу, вынужденный против воли жертвовать всем своим миром, лишь бы сохранить в неё видимость порядка и не дать ему рухнуть.

— Попробовать?

— Да!

— Зачем? — спросил Чу Цзянлай.

— Потому что...

— Потому что ты любишь меня?

Лицо девушки мгновенно покраснело. После долгой, тягостной тишины она, с глазами полными слёз твёрдо кивнула.

— Но какое это имеет ко мне отношение? — на холодном лице Чу Цзянлая проступило нетерпение, смешанное с явным отвращением. — Ты меня любишь, и что мне с того? Разве только из-за твоих чувств я теперь обязан с тобой «попробовать»? Тогда мне действительно целыми днями больше ничего делать не придётся.

Он свысока добавил:

— В конце концов, таких навязчивых и отвратительных особ, как ты, больше, чем тараканов на кухне дешёвой забегаловки.

Девушка, которую только что сравнили с тараканом, остолбенела, не в силах поверить, что такие жестокие слова могли слететь с губ Чу Цзянлая.

— Как ты можешь так говорить?

— А почему нет? — Чу Цзянлай по-прежнему не вынул рук из карманов. Он почти жестоко вскинул подбородок и без тени чувств приказал: — Уходи. Не торчи здесь. Убирайся с моего двора.

Девушка, получившая этот страшный удар, разрыдалась ещё сильнее. Даже Чу Цюбай, вовсе не желавший, чтобы брат принял её ухаживания, не мог не почувствовать к ней острой жалости.

— Чу Цзянлай! — закричала она сквозь слёзы. — Из-за тебя меня все девчонки травили! Из-за тебя в школе со мной никто не разговаривает! Ты знаешь, как они меня за глаза обзывают? Ты знаешь, что я...

— Хватит, — безжалостно прервал он, не дав договорить. — Что там с вами происходит, меня абсолютно не касается. Есть ещё дела, одноклассница? Если нет, уходи.

С этими словами Чу Цзянлай отступил на два шага. И прежде чем он повернулся, чтобы уйти, девушка внезапно бросилась вперёд, вцепилась в край его одежды и с отчаянной мольбой в голосе выдохнула:

— Я скоро умру, Цзянлай! Если даже ты так ко мне... у меня правда не осталось сил жить! Я умру!

Услышав этот полный отчаяния «предсмертный плач», Чу Цзянлай не проявил ни капли сочувствия. С явным отвращением, будто отстраняясь от заразы, он вырвал ткань из её дрожащих пальцев.

— Отвали от меня...

Он холодно опустил глаза и произнёс:

— Не смей так меня называть. Противно до тошноты.

Вскоре после этого, из-за непрекращающейся и беспощадной травли, та девушка была вынуждена перевестись в другую школу. Она ещё несколько раз приходила к дому Чу Цзянлая, надеясь увидеться, но он так больше и не вышел к ней. Прошло несколько лет, и Чу Цюбай случайно узнал, что после перевода она проучилась на новом месте всего месяц.

Приятель рассказал ему:

— Та самая, что к Цзянлаю приставала, фамилия Цзун... В итоге в университет так и не поступила.

В его глазах, полных сплетнического любопытства, мелькнула искренняя, пусть и поверхностная, жалость:

— Она умерла.

— Умерла? — переспросил Чу Цюбай.

— Ага. Говорят, с крыши спрыгнула. Через несколько дней после перевода, сиганула с седьмого этажа. Полиция без колебаний признала самоубийством.

В тот день Чу Цюбай долго стоял один на той самой аллее, где девушка признавалась в любви Чу Цзянлаю.

Он снова и снова вспоминал её полные слёз и боли глаза, и ту отчаянную фразу: «Я умру».

В смятении и тревоге он мысленно читал «Сутру сердца», ту, что рассеивает кармические преграды и избавляет от страданий.

Бодхисаттва Авалокитешвара, пребывая в глубокой праджня-парамите, явил: вот пять скандх, и все они пусты. Шарипутра, форма не отлична от пустоты, пустота не отлична от формы; форма есть пустота, пустота есть форма...

С какими именно сложными, переплетёнными чувствами он в итоге вернулся домой, Чу Цюбай так и не вспомнил. Помнил только, что из-за лёгкой одежды и долгого стояния на холодном ветру к вечеру его сразила простуда, а ночью поднялся жар.

Хань Жуйцинь была в Париже с подругами на шопинге, и потому у его постели, с холодным компрессом в руке, всю ночь напролет, не смыкая глаз, просидел Чу Цзянлай.

Долгое время после этого Чу Цюбай был убеждён, даже если Чу Цзянлай и впрямь чудовище, лишённое всякого сострадания и эмпатии, то возвращаясь в своё гнездо и сталкиваясь с ним лицом к лицу, он всегда будет бережно и тщательно прятать свои острые, опасные когти.

И, подумав так, он мог уже не обращать внимания на то, что все вокруг описывают Чу Цзянлая тигром, леопардом или шакалом. Это не могло поколебать тот нежный, трогательный образ, что навсегда остался в его сердце.

Будда говорил: знающий грешен, кармические преграды трудно искупить; небесный путь в колесе перерождений, возмездие неотвратимо и настигает каждого.

Чу Цзянлай был эгоистичен, холоден, лишён самой важной, фундаментальной связи с этим миром. Намеренно или нет, он совершил множество тяжких грехов. Но возмездия или наказания для него не будет.

Потому что все его кармические пропасти и глубокие греховные рвы Чу Цюбай готов был заполнить заслугами и добродетелями всей своей жизни, не жалея ничего.

Сноски:

*1. Удак, это китайское произношение знаменитого шанхайского архитектора венгерского происхождения Ласло Худека, автора многих знаковых зданий города.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 12

В сравнении с роскошными банкетами, которые закатывали отпрыски других знатных семей, церемония Чу Цюбая была скромной. Он и Вэнь Инь изначально договорились обойтись без всяких формальностей, но под давлением родителей с обеих сторон уступили, устроив банкет для узкого круга самых близких.

Однако, как гласит пословица, у богатого в горах, и родня найдётся*1. Семья Чу, копившая состояние четыре поколения, даже пригласив только ключевых родственников да друзей, собрала гораздо больше гостей, чем иная семья в полном составе.

Безопасность в отеле обеспечивала всемирно известная охранная компания. Её руководитель с полной уверенностью заверил Чу Цюбая, что «даже муха чужая не проскочит».

Но Чу Цюбая беспокоила не какая-нибудь муха. Его тревожило присутствие Чу Цзянлая, который ради своего обещания быть на свадьбе остался в Цзянху, хотя должен был уже улетать в Синьчэн на важное совещание.

В отличие от Чу Цюбая, не сомкнувшего глаз всю ночь, Чу Цзянлай выглядел куда свежее и собраннее, чем в день прилета из Америки. Он держал в руке бокал шампанского и непринужденно вёл светские беседы, обмениваясь с гостями любезностями.

Когда появилась Вэнь Инь, Чу Цюбай на мгновение отвлёкся, опасаясь, что брат плеснёт шампанским в лицо невесте. Ему всё время чудилось, что в его улыбке притаился скрытый клинок, и стоило отвернуться, как с губ сойдёт любая вежливость, уступив место ядовитому, мрачному взгляду, устремлённому на невесту.

Чу Цюбай думал, что если бы они жили в детективном романе, невеста вскоре после свадьбы исчезла бы бесследно, а Чу Цзянлай неизбежно стал бы подозреваемым номер один.

Но в реальности тот с начала и до конца не совершил ни единого неуместного движения. Перед невестой в подвенечном платье он, как и все, изобразил вежливое восхищение и даже, следуя за эмоциональным ведущим, несколько раз присоединился к аплодисментам, символически хлопая в ладоши.

Зато сам Чу Цюбай был рассеян и не собран. Когда настала очередь жениха говорить, ведущий окликнул его трижды, но он не отреагировал. В конце концов Вэнь Инь с улыбкой взяла инициативу на себя, сгладив неловкость.

Чу Цзянлай сидел в пяти метрах от него. Он был в красивом костюме за самым почётным, родственным столом, где благодаря «заботе» старших справа от него усадили дочь одного высокопоставленного чиновника, примерно его ровесницу.

Его выдающийся рост и внешность создавали ощущение недоступности, а в этом зале, под сценическим светом, он выглядел ещё более неприступным, чем обычно. Девушка с громкой репутацией гордячки, вопреки слухам, сама активно заводила с ним разговор, задавала вопросы. Чу Цзянлай терпеливо отвечал на каждую реплику, сохраняя на лице светскую, дежурную улыбку.

Взгляды братьев пересекались несколько раз за время речи Чу Цюбая о браке, и это не было случайностью. Каждый раз Чу Цзянлай вежливо кивал, как младший брат, искренне желающий счастья старшему в супружестве, не нарушая ни единого правила приличия.

Стоя на сцене и произнося неискреннюю речь, Чу Цюбай как ни в чём не бывало отводил глаза. Благодаря своей феноменальной памяти он без запинки повторил трогательное послание, сочинённое Вэнь Инь. Его врождённо прохладный тембр голоса смягчал чуть преувеличенные эмоциональные пассажи, делая их тёплыми и трогательными, так что многие гости не могли сдержать слёз.

Сидевшая слева от Чу Цзянлая Хань Жуйцинь смотрела на сцену, и так же растрогалась, в её взгляде было столько глубоких чувств, что Чу Цюбаю стало невыносимо стыдно.

Распространять такую грандиозную ложь, собрать всех этих старших родственников и друзей, искренне желающих ему счастья, заставлять их в полном неведении участвовать в этом спектакле, было по-настоящему недостойно.

Но у него не было иного выхода.

Пусть это эгоизм. Пусть глупость.

Пусть считают его блудным сыном, сбившимся с пути.

Ведь в этом мире и так мало тех, кто доживает до седин, и так много ложных дорог.

Другим небольшим кульминационным моментом свадьбы стало объявление отца Вэнь Инь, Вэнь Цзяньбиня, о двойной радости.

— Я искренне благодарен всем за то, что вы почтили своим присутствием свадьбу моей дочери… — после целой вереницы вежливых фраз, изрядно выпивший Вэнь Цзяньбинь с воодушевлением поделился новостью. — Все здесь близкие и друзья, так что не стану скрывать, радость сегодня пришла к нашим семьям не одна! Я, Вэнь Цзяньбинь, стал дедушкой!

Едва слова прозвучали, зал взорвался аплодисментами и одобрительным гулом. Однако молодые, стоявшие на сцене, выглядели совершенно шокированными. Вэнь Инь ничего не знала о внезапном заявлении отца; её лицо побледнело, и она посмотрела на Чу Цюбая, обнаружив, что он выглядит ничуть не лучше.

Они договаривались говорить, что ребёнку всего два с лишним месяца, и объявлять об этом сейчас было не только противоречием обычаям, но и нарушением предварительной договорённости между семьями.

В отличие от Вэнь Инь, всё ещё пытавшейся сохранить улыбку, лицо Чу Цюбая помрачнело. Он сжал губы и холодно посмотрел на свою мать, но увидел, что Хань Жуйцинь, приглашённая на сцену и стоявшая слева от Вэнь Цзяньбиня, улыбаясь, аплодирует вместе с ликующими гостями, и на её лице нет ни удивления, ни недовольства.

Очевидно, старшие заранее договорились наедине.

Заметный живот Вэнь Инь всё равно не скроешь, и вместо того чтобы позволить людям шептаться и сплетничать за спиной, лучше открыто объявить радостную новость прямо на свадьбе.

Стоявший у микрофона отец Вэнь поманил рукой, и поджидавший в стороне официант немедленно поднёс два бокала шампанского. Вэнь Цзяньбинь взял один себе, а другой протянул Чу Цюбаю.

Это было полностью вне отрепетированного сценария, но Чу Цюбай всё равно протянул руку и принял бокал.

Отец Вэнь с удовлетворением кивнул ему и, улыбаясь, продолжил:

— У меня, Вэнь Цзяньбиня, нет сына, так что отныне мой зять станет мне родным сыном.

Держа бокал, Чу Цюбай внезапно почувствовал, как ладони становятся влажными. С утра он не съел ни крошки, и шампанское в руке вместе с многозначительной улыбкой Вэнь Цзяньбиня вызвали у него необъяснимое головокружение.

Силы для упорного сопротивления иссякли. Ему потребовалась опора, чтобы продолжить этот абсурдный спектакль, и он невольно повернулся, отыскивая взгляд Чу Цзянлая.

Тот сидел внизу, вне зоны ярких прожекторов. За главным столом, в полумраке, лишь отсвет декоративных ламп скользил по его красивым, но мрачным чертам.

В этот день его причёска была тщательно уложена: густые чёрные пряди аккуратно зачёсаны назад и зафиксированы. Такой Чу Цзянлай выглядел совершенно чужим, не тем, кого Чу Цюбай знал лучше всего, и в то же время, всё тем же.

Но Чу Цюбай всё равно предпочитал его вид сразу после пробуждения, когда растрёпанные волосы небрежно спадали на лоб. Если Чу Цзянлай из лени не стригся вовремя, они опускались ещё ниже, почти полностью скрывая глаза.

Чу Цюбай никогда не мог удержаться и отводил их в сторону рукой. И тогда он видел, как Чу Цзянлай смотрит на него смеющимися глазами и допытывается:

— Тебе ведь очень нравятся мои глаза?

В такие моменты, если Чу Цюбаю удавалось преодолеть свою вечную скованность и набраться смелости сказать правду без стеснения, Чу Цзянлай слышал его искренние слова.

Он говорил:

— Да. Мне очень нравятся твои глаза. И ещё больше — ты.

Услышав это, Чу Цзянлай непременно разражался довольным, но смущённым смехом, а потом обнимал его и капризно просил:

— Скажи ещё раз.

Чу Цюбай, крепко сжатый в его объятиях, мог сделать вид, что остаётся холодным, и ответить, что хорошие слова не повторяют дважды. А мог, не в силах сопротивляться его настойчивости, терпеливо повторить.

Но только один раз, потому что в следующую секунду мягкие губы Чу Цзянлая уже нежно прижимались к его губам, надёжно запечатывая их, в то время как Чу Цюбай плотно сжимал свои от стыда.

***

Иногда Чу Цюбай видел всё это и во сне. Но такие светлые сны случались редко; куда чаще его мучили кошмары. И каким бы прекрасным ни был сон, если это не реальность, в итоге всё равно приходится просыпаться.

Отец Вэнь, держа бокал, произнёс ещё множество подобающих случаю слов, а в конце наклонил его в сторону Чу Цюбая и заявил:

— Если только Цюбай пожелает, позиция будущего председателя правления корпорации «Кантун» предназначена исключительно для тебя! — и, запрокинув голову, осушил бокал до дна.

Зал на секунду замолчал, а затем разразился громом аплодисментов и радостными возгласами.Захваченный этой волной показного веселья и благословений, Чу Цюбай беспомощно растянул губы в улыбке. И под взглядом Чу Цзянлая, который окончательно похолодел, он поднял свой бокал и одним глотком выпил игристое шампанское до последней капли.

Эта свадьба, которую все присутствующие в глубине души понимали как коммерческий союз, завершилась под нескончаемым потоком цветов и аплодисментов.

Все участники без исключения вздыхали с восхищением, отмечая, что Чу Цюбай и Чу Цзянлай каждый по-своему обладают выдающимися талантами. Чу Цзянлай с помпой вернулся и всего за несколько лет уверенно закрепился, и теперь держит в руках реальную власть.

А когда все уже решили, что Чу Цюбай навсегда потерял шансы на преемство, этот неприметный законный наследник семьи Чу неожиданно начал встречаться с дочерью главы мощной медицинской корпорации «Кантун» и так же быстро женился на ней.

Похоже, вопрос о том, кому достанется огромное состояние семьи Чу, ещё далеко не решен.

Чу Цюбай обладал отличной переносимостью алкоголя, и его лицо никогда не краснело от выпитого. Но как хирург с нерегулярным питанием, он страдал от слабого желудка и одно время часто просыпался по ночам от боли.

Поэтому младший брат строго-настрого запретил ему пить.

После того случая на встрече с коллегами, когда Чу Цюбай нарушил запрет и выпил несколько стопок виски, и Чу Цзянлай под этим предлогом изводил его потом всю ночь, он стал пить ещё реже.

Но сегодня, будучи женихом, у Чу Цюбая не было повода отказываться. Ему как раз требовалась эта хмельная муть, чтобы сломать собственные слабости и колебания. Ему нужно было опьянение, смелость, анестезия и утешение, всё, что позволило бы продолжать двигаться вперёд и ставить на кон всё, что осталось.

Поэтому на протяжении всего банкета он не отказывал никому, и бокал в его руке почти не пустовал.

Чу Цзянлай с самого начала не отрывал от него взгляда, но Чу Цюбай больше не смотрел в ответ. Оборачиваться уже не имело смысла. Не отпускать было слабостью. Не желать расставаться, глупостью. Стоя на этой границе, все те ложные сожаления и промедления должны были исчезнуть.

Чу Цюбай испытывал страх, но не хотел ненавидеть. Потому что Чу Цзянлай не был таким уж плохим. Он щедро дарил ему надежду, любовь, смелость, становился чудодейственной мазью для ран и даже гелем для заживления шрамов, точно живая сокровищница, предлагающая всё, о чём Чу Цюбай давно мечтал, но не смел взять.

Именно он подарил ему возможность мечтать.

Своей убедительной, почти насильственной симпатией он позволил Чу Цюбаю, чья жизнь была такой пресной, ощутить это парящее, опьяняющее счастье.

— Цюбай? Чу Цюбай?

В колеблющемся свете и тенях Чу Цюбай медленно повернул голову. Полное беспокойства лицо Вэнь Инь оказалось совсем близко:

— С тобой всё в порядке?

— Всё хорошо, — произнес он, язык уже заплетался, но он старался говорить чётко. — Я в порядке.

— Но ты ничего не ел и так много выпил...

— Вэнь Инь, — перебил он, расфокусировано глядя на девушку. Лицо его побледнело, но он настаивал: — Я в порядке. — И добавил, уже тише: — Спасибо тебе.

Подвыпившие гости подходили один за другим, окружали его, предлагали тосты. Большинство были друзьями невесты, и державшая в руках сок Вэнь Инь не могла больше говорить с ним. Она лишь обняла его за плечи, усадила на стул и сунула в руку бутылку минеральной воды.

— Выпей сначала воды, отдохни.

Чу Цюбай растерянно сидел, как первоклассник, которого внезапно выдернули из строя на утренней зарядке, и беспомощно смотрел на качающийся пол и надвигающиеся тени людей.

— Ой, жених-то наш уже пьян! Невеста, я смотрю, волнуется!

— Сегодня можете не стесняться, демонстрируйте чувства, а мы, одинокие собаки, потерпим! Но в следующий раз — ни-ни!

— Я слышал, Цюбай умеет пить! Теперь вижу, слухи не врут! Вэнь Инь, не переживай, судя по цвету лица, он ещё пол-литра байцзю запросто осилит!

Бутылку с водой выхватили, а вместо неё в руку вложили чашу с байцзю. Чу Цюбай посмотрел на неё, помедлил несколько секунд и поднёс к губам. Едва язык коснулся края, как его руку прижали сверху.

— Он больше не пьёт.

Рука была очень красивой, с длинными фалангами, без резких суставов, с аккуратно подстриженными ногтями. Прохладная подушечка пальца легла на тыльную сторону его ладони, а сухая, мягкая, но властная ладонь крепко обхватила его запястье.

— Это тот самый... номинальный второй молодой господин семьи Чу, — прошептал кто-то. — Тот, что сейчас у власти.

С гудящей головой и туманом в сознании, Чу Цюбай не слышал шёпота.

Его занимало не то, кто это, а почему этот человек так крепко держит его и не отпускает.

— Не пей больше, — сказал тот сердитым голосом.

Шумный зал внезапно притих. Подходить с тостами больше не решались.

Казалось, этот человек злился, но Чу Цюбай чувствовал, не на него. Потому что хотя запястье и было сжато крепко, боли не было. И тогда он, следуя упрямству опьянения, покачал головой:

— Но я хочу пить.

— Хочешь, но нельзя, — собеседник, увы, не собирался потакать.

Родственники и друзья невесты, стоявшие поодаль, кривили губы, обмениваясь репликами:

— Разве не говорили, братья не родные и в ссоре? Он что, замыслил дурное?

— Слышала, у Чу Цзянлая характер ещё тот, методы жёсткие. Выбрал этот день, значит, что-то задумал.

— Кто знает... посмотрим.

Но все они ошибались.

Чу Цзянлай, схвативший запястье Чу Цзюбая, видимо, не планировал никакого скандала. Он просто помогал своему брату, напившемуся до невменяемости, отбиться от алкоголя.

Он вежливо, но без тени дружелюбия обратился к гостям, которые всё ещё теснились вокруг:

— На сегодня, думаю, хватит? У него слабый желудок. Если дойдёт до больницы, кто мне ответит за это?

Голос Чу Цзянлая был негромким, но звучал как рычание охраняющего добычу волка. Улыбка на его лице была неискренней, а в лишённых всякого веселья глазах мерцала готовая вырваться ярость.

Вэнь Инь всегда его немного побаивалась. При виде его она невольно напрягалась, как пойманный с хозяйским сокровищем вор.

— Цзянлай, мои друзья просто шутят. Цюбай он...

— Может, поешь чего-нибудь? — Чу Цзянлай не удостоил её ответом. Он, не замечая никого вокруг, наклонился к Чу Цюбаю, который сидел с совершенно потерянным видом. — Или пойдём наверх, отдохнёшь? Я велел комнату приготовить.

Чу Цюбай в опьянении проявлял небывалую покорность. Он сидел, запрокинув голову, и рассеянно смотрел на Чу Цзянлая, это был их первый за весь вечер взгляд без преград. Чу Цзянлай даже мог разглядеть своё собственное отражение в его затуманенном взгляде.

Они находились невероятно близко. Так близко, что Чу Цзянлаю требовалось невероятное усилие, чтобы удержать себя и не поцеловать своего старшего брата прямо здесь, при всех, на глазах у его невесты, не поцеловать эти влажные, мягкие, тонкие губы, что были так близко.

Чу Цюбай наблюдал, как красивая ладонь вынимает чашу из его руки, а затем, согнув пальцы, нежно касается его щеки.

— Ты, наверное, сильно устал. Пойдём поспишь немного, ладно? — очень мягко спросил владелец пальцев.

Что «ладно»?

Опьянение вызвало у Чу Цюбая серьёзный сбой в восприятии. Он стал похож на сломанный радиоприёмник, с трудом ловящий обрывки каналов.

Владелец пальцев, несмотря на нежность, терпением, похоже не обладал. Увидев, что тот не отвечает, он протянул руку и взял его за подбородок.

Мужчина, который терпеть не мог, когда кто-то трогает его подбородок, нахмурился и отшатнулся, пробормотав:

— Не надо.

Но собеседник не отступал. Он приблизился ещё ближе, мягкой подушечкой пальца проводя по его челюсти, и спросил:

— Почему?

Чу Цюбай приоткрыл рот, но слов на это не нашёл.

Увидев его молчание, сжимавшие подбородок пальцы добавили силы. И этот раздражающий поступок внезапно переключил Чу Цюбая на совсем другой канал.

Искажённый, механический, чужой голос превратился в оглушительный рёв, от которого стыла кровь: А скажи-ка мне, молодой господин, как насчёт того, чтобы тебя трахнул мужчина? Это тебя заинтересует?

В тот вечер Чу Цзянлай представлял себе бесчисленное множество сценариев отказа. Но он никак не ожидал, что реакция Чу Цюбая будет такой, едва он чуть сильнее потянул за подбородок, как Чу Цюбай резко отшатнулся, затем зажал себе уши, крепко зажмурив глаза и стиснув зубы, будто переживая невыносимую пытку.

Чу Цзянлай, получив такой явный отпор, почувствовал, как в его крови вскипает неудержимая, тёмная жажда причинить боль.

Его любимый старший брат напоминал горящее здание, все выходы из которого были наглухо заперты, не оставляя ни малейшего шанса на спасение.

Но ничего. Опыта выводить дела из тупика и выкручиваться из безвыходных положений у Чу Цзянлая было предостаточно.

Сноски:

*1. Буквально: «Если богат в горах, будут дальние родственники». Идиома, означающая, что у богатого или влиятельного человека всегда найдётся много «родственников» и друзей, желающих получить выгоду.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 13

Чу Цюбаю приснился очень длинный сон. В нём он впервые пришёл в школу за Чу Цзянлаем.

Девятилетний Чу Цзянлай сидел за первой партой в шестом классе. Парты и стулья, рассчитанные на подростков, были для него великоваты, когда он сидел прямо, ноги едва касались пола. Но это ничуть не мешало ему держаться непринуждённо и расслабленно.

Чу Цюбай не раз слышал, что Чу Цзянлай в школе крайне непопулярен. Его выдающиеся способности, позволившие перепрыгнуть через три класса, отнюдь не стали ключом к дружбе. Напротив, по словам классной, он был неуживчив до крайности.

Но Чу Чжэньтянь пропадал в делах и больше месяца не появлялся дома, а Хань Жуйцинь увлеклась заграничным шопингом и то и дело улетала. Так что четырнадцатилетний Чу Цюбай, будучи ещё не взрослым, но уже «родителем», впервые отправился в школу брата, посмотреть как тот ведёт себя, и разобраться в причинах его изоляции.

Подслушав половину урока математики из-за окна, Чу Цюбай начал понимать, в чём дело.

Как домашняя птица в загоне заклёвывает до смерти того, кто отличается от других, так и здесь происходило то же самое. Как только что переведённый новичок на три года младше и низким ростом, Чу Цзянлай уже был мишенью. Тем более что лицо у него было красивее, чем у фарфоровой куклы.

Высокий парень с задней парты, после того как Чу Цзянлай правильно ответил на вопрос, громко крикнул:

— Надо же, наш карлик-то умный оказался!

Вставший, чтобы ответить учителю, Чу Цзянлай посмотрел на того без всякого выражения. Но краем глаза он заметил стоявшего у окна брата, и его холодная маска мгновенно испарилась, сменившись удивлением и глубокой обидой.

Чу Цюбай в своём сне спокойно наблюдал за всем этим. Он ничего не предпринимал, просто стоял за окном. И поэтому он сразу понял, что это сон, потому что в реальности в тот послеобеденный час он разозлился так, как никогда в жизни.

Согласно исследованиям, в период от тринадцати до двадцати лет префронтальная кора мозга человека проходит ключевую стадию развития, поэтому подростки склонны к импульсивным поступкам. Но Чу Цюбай всегда был спокоен. Проблемный переходный возраст, доставляющий головную боль другим родителям, обошёл его стороной.

Честно говоря, до того момента, когда он увидел Чу Цзянлая в таком виде, подвергнутого травле и не знающего, как ответить, даже сам Чу Цюбай не подозревал, что способен на такую ярость.

— Что такое? Карлик обиделся? — высокий парень продолжил гнуть свою линию.

Стоявший у подоконника Чу Цюбай согнул пальцы и постучал по окну «тук-тук» с такой силой, что даже двойное немецкое стекло задрожало.

Два десятка пар глаз, включая учителя, разом повернулись в его сторону.

Чу Цюбай с каменным лицом толкнул раму наружу, указал на того, кто кричал громче всех, и сказал:

— Выйди-ка, дружок, на минутку.

Хотя он был всего на два года старше шестиклассников, но для Чу Цюбая с его высоким ростом и крепким телосложением проучить мальчишку не составляло труда. Под давлением тот в конце концов вынужден был извиниться.

Но в последующие два-три года Чу Цзянлая за спиной всё равно дразнили «карликом, который прячется за братцем Цюбаем», звали «коротышкой» и «девчонкой». Но кроме того раза при Чу Цюбае, он никак не реагировал на словесные издевательства, никогда не сопротивлялся.

Пока однажды кто-то не порвал домашнее задание, которое Чу Цзянлай писал всё утро.

Только тогда все узнали, что он куда опаснее любого из них. Его удары были жестокими и точными, а скорость поразительной. Он просто не желал отвечать им их же методами. Его мир функционировал по собственным правилам, то, что не наносит реального ущерба, не стоит внимания.

А когда Чу Цзянлаю исполнилось четырнадцать и он внезапно вытянулся, став на голову выше всех, он так и не сблизился ни с кем. И только тогда все окончательно поняли, этот парень из богатой семьи, с красивой внешностью и гениальным умом, никогда не снисходил до их уровня.

Его странность и холодность не были причиной изоляции. Напротив, с самого начала именно презрение и безразличие Чу Цзянлая к толпе и вызвали коллективный бойкот со стороны одноклассников с их обострённым самолюбием.

Строго говоря, это он отверг их.

Чу Цюбай внезапно вспомнил, с детства младший брат почему-то всегда не нравился животным. Раньше Хань Жуйцинь держала собачку по кличке Снежок, которая при виде него издалека начинала яростно лаять, а когда он подходил ближе, та скулила и убегала.

Чу Цзянлай в двенадцать-тринадцать лет очень из-за этого расстраивался, всегда полуплача, полукапризничая, говорил Чу Цюбаю:

— Брат Цюбай, в этом доме никто меня не любит. Даже Снежок. У меня есть только ты.

Как жалко. Как безобидно. Так что Чу Цюбай в порыве чувств, с размягчённым сердцем, забыл, что животные самые интуитивные существа. Людей можно обмануть внешностью, но звери безошибочно распознают истинную сущность по запаху.

Чуткие собаки, напуганные волчонком с крайне сильным территориальным инстинктом, визжат и воют, это вполне естественно.

Сон о школьных годах не продлился долго. Вскоре атмосфера резко сменилась на нечто запретное, погружающее в бездонную пропасть.

Чу Цюбай лежал лицом вниз в мягкой, пушистой постели, лбом упираясь в край кровати, шея была выгнута. Его попеременно посещали безграничное удовольствие и мучительная, едкая боль.

Душа будто была раздавлена, затем замаринована в страсти и желании и беспорядочно запихана обратно в онемевшую, размягчённую оболочку тела. Все мышцы напряжены и дрожали, поясница и колени немели от долгого стояния на них. Перед тем как окончательно потерять опору, хозяин тела беспомощно согнул пальцы и слабо вцепился в простыню.

— Не надо… — слабо отказался Чу Цюбай во сне.

— Брат Цюбай, не прогоняй меня, — знакомый голос прозвучал у самого уха. Его изначально чистый тембр из-за сдерживаемого напряжения стал низким и хриплым. — Не уходи от меня ради такой женщины.

***

Сидя в готовой тронуться от отеля машине, Вэнь Инь была в полном ужасе.

Не только потому, что Чу Цзянлай в конце банкета лично взял на себя заботу и увёл её номинального мужа. И не совсем из-за того, что после свадьбы в подземном гараже её подкараулил бывший парень, Гу Минлян, с покрасневшими глазами.

То, что по-настоящему напугало Вэнь Инь, произошло уже после того, как она проводила Чу Цюбая, отделалась от Гу Минляна и села в машину одна.

Она не ожидала, что он явится на свадьбу, чтобы подкараулить её. Но после того как она сказала ему: «Я всё объясню. Свадьба, всего лишь способ выиграть время. Здесь не место для разговоров. Через несколько дней я всё расскажу», — Гу Минлян, которого всегда было легко убедить её словами, всё-таки ушёл.

В своём свадебном платье Вэнь Инь сидела в машине одна, вспоминая его серое лицо и плотно сжатые губы. Настроение у неё было тяжёлое, когда она нажала на тормоз и завела двигатель.

Двигатель взревел долгим «р-р-р», а затем внезапно издал скрежещущий звук, будто пластиковый лист тащили по асфальту. На приборной панели тут же загорелась оранжевая лампочка неисправности, и в салоне раздался предупреждающий сигнал «пи-пи».

Вэнь Инь почувствовала, как нервы натянулись струной. Она необъяснимо вспомнила холодное, суровое и полное тяжёлого предупреждения выражение лица Чу Цзянлая в тот момент, когда он закрывал дверь.

К концу банкета Чу Цюбай напился до беспамятства. Его переносимость алкоголя была неплохой, но поведение под хмелем оставляло желать лучшего. Обычно холодный и отстранённый, напившись, он мог натворить что угодно. Но на этот раз вёл себя на удивление смирно, не болтал лишнего, не обнимал кого попало.

С того момента, как Чу Цзянлай понял, что брат пьян, он не отходил от него ни на шаг. Он не только отбивал все тосты, но и придерживая, вытащил его из-за стола рядом с невестой.

Вэнь Инь разобралась с несколькими перебравшими друзьями, а потом отослала водителя, чтобы тот сначала отвёз родителей. Она подсознательно чувствовала, что предстоит ещё одно тяжёлое «сражение», и незачем было держать посторонних.

Через десять минут Вэнь Инь вошла в лифт отеля вместе с Чу Цзянлаем. А полностью отключившийся Чу Цюбай, ничего не осознавая, покорно опирался на грудь брата.

Вэнь Инь понимала, что такому Чу Цюбаю она не сможет оказать реальной помощи. Но он был её номинальным мужем, и по всем правилам приличий она должна была последовать за ними, чтобы хотя бы узнать, в каком номере он будет ночевать.

Обстановка в лифте была неловкой. Вэнь Инь попыталась заговорить, чтобы её разрядить, но Чу Цзянлай не удостоил её ни единым словом в ответ. Все те светские любезности, что были за столом, испарились без следа. Без улыбки он стал скуп настолько, что даже взглядом не удостаивал.

Но Вэнь Инь всё равно не могла удержаться и несколько раз украдкой взглянула на него. Краем глаза она видела, что профиль его был отточенным и невероятно красивым, а опущенный на человека в его объятиях взгляд выглядел одновременно острым и холодно-презрительным.

Такой взгляд внезапно напомнил ей строчку из школьного учебника: Человек — нож и разделочная доска, а я — рыба на ней*1. Она невольно вздрогнула.

Лифт поднялся на самый верхний этаж. После мягкого сигнала двери медленно разъехались, и только тогда Вэнь Инь поняла, Чу Цзянлай забронировал президентский люкс. Даже для такой девушки из богатой семьи, как она, цена в несколько сотен тысяч за ночь была чрезмерной. Тем более что для гостей они забронировали десять номеров на административном этаже. Зачем ему было тратить лишнее и снимать ещё один, она не понимала.

Но перед лицом сурового «деверя» Вэнь Инь не осмелилась спросить. Ей чудилось, Чу Цзянлай похож на свирепого зверя с гипертрофированным территориальным инстинктом, который несёт в зубах свою добычу сквозь пропахшие чужими запахами кусты, и с торжеством возвращается на свою исключительную территорию. Будь его воля, он бы ещё и пометил ценную добычу, чтобы заявить о своих правах.

Вэнь Инь усмехнулась своему богатому воображению. Но губы её ещё не успели тронуться улыбкой, как только что открывший дверь ключ-картой Чу Цзянлай резко обернулся и холодно сказал:

— Можешь возвращаться.

Черты его лица были выразительными, с высокими скулами и переносицей, но взгляд был мрачным, как у головореза на грани терпения.

Вэнь Инь невольно отступила на шаг, но всё же тихонько высказала сомнение, которое не давало ей покоя:

— Но я и Цюбай женаты.

Хотя в день получения свидетельства они сразу подписали соглашение о разводе. Но Чу Цюбай наказал не раскрывать правду никому, особенно Чу Цзянлаю. Так что, кроме них двоих, никто не должен был знать об их плане.

Чу Цзянлай проигнорировал её робкую попытку напомнить о своём статусе. Он не только с силой захлопнул дверь, но и прямо у неё на глазах щёлкнул замком.

Вэнь Инь в свадебном наряде осталась стоять одна в пустом коридоре, не зная, смеяться ей или плакать.

Пусть они с Чу Цюбаем и были супругами только по договорённости, но он настаивал на полной конфиденциальности. Так что Чу Цзянлай не должен был знать. Глядя на плотно закрытую дверь, Вэнь Инь не могла отделаться от странного чувства. Как же так, в первую брачную ночь он уводит жениха, оставляя невесту в одиночестве?

Хотя, если подумать, в этом не было ничего плохого, ухаживать за пьяным мужчиной ей всё равно было бы неловко. Но ведь это именно Чу Цзянлай необъяснимо утащил её жениха. Так почему же он смотрел на неё так, будто она уничтожила весь его род?

Продолжая вспоминать, Вэнь Инь заглушила двигатель, а потом завела снова. Но оранжевая лампочка неисправности не гасла. Хуже того, когда она собралась выйти и открыть капот, все четыре двери внезапно заблокировались автоматически.

Запертая в машине, Вэнь Инь запаниковала.

Ранее она потратила почти час на разговор с Гу Минляном в подземном гараже. Сейчас была глубокая ночь. Звонить водителю или в сервис было неудобно. Подумав, она набрала номер Гу Минляна.

Но его телефон был выключен. Возможно, он прождал её весь день, и поэтому батарея села.

Не имея выхода, Вэнь Инь снова попробовала заглушить двигатель и нажать на брелок, чтобы дистанционно открыть двери. Не вышло. В момент нажатия машина дёрнулась, чуть накренившийся руль внезапно сам выровнялся, а колёса заблокировались.

Вэнь Инь пришла в полное смятение. Она редко водила сама, опыта было мало. В панике она не могла придумать ничего лучше и, помедлив несколько секунд, беспомощно набрала номер полиции.

***

Чу Цюбай проснулся от внезапного телефонного звонка около четырёх утра. Под двойным ударом похмелья и долгого сна он чувствовал, как голова раскалывается, а в глазах темнеет.

Но телефон в номере отеля звонил не умолкая. С тяжестью во всём теле и ватными коленями, Чу Цюбай вынужден был, поддерживая ноющую шею, подняться с кровати и медленно подойти, чтобы снять трубку.

Едва он произнёс «Алло?», как телефон у него выхватили.

— Не хочешь поспать ещё немного, брат Цюбай?

Державший трубку младший брат был в гостиничном халате, волосы мокрые, похоже он только что вышел из душа. Чу Цюбай всю ночь видел сны, в которых тот вертел и мял его как хотел, и теперь, увидев его наяву, почувствовал слабость в руках и ногах. Он невольно отступил на несколько шагов и неловко зацепившись, ударился о ножку стула.

Острая боль в икре вернула его из полусонного состояния. Он уклонился от протянутой руки Чу Цзянлая и потирая ногу, указал на телефон:

— Кто?

Чу Цзянлай казалось, только вспомнил, что на том конце провода кто-то есть. Небрежно поднёс трубку к уху и холодно поинтересовался:

— В чём дело?

Громкость была небольшой. Чу Цюбай мог лишь смутно разобрать, что голос на том конце звучал взволнованно, но слов не различил. Выражение лица Чу Цзянлая во время разговора оставалось жёстким и не менялось в зависимости от реплик собеседника.

Чу Цюбай не мог догадаться, кто звонит в четыре утра, и тем более не понимал, о чём речь. Но он знал, звонки в такой час редко несут что-то хорошее.

— Понял, — коротко сказал Чу Цзянлай.

Несмотря на то, что собеседник, судя по всему, продолжал что-то требовать, молодой господин потерял терпение. Он нахмурился и отрезал:

— Потом, — и повесил трубку.

Чу Цюбай поспешно спросил:

— Что случилось?

— Ничего страшного, — равнодушно ответил ему Чу Цзянлай. — Звонили с ресепшена, спрашивали какую-то ерунду.

Мужчина явно не поверил:

— В такое время?

Подвергнутого допросу Чу Цзянлая это явно раздражало. Он с недовольством провёл рукой по волосам:

— Да. Полная чушь. Поспи ещё, я спущусь и разберусь.

Под тусклым светом ночника его черты лица отличались от тех, что были в кошмаре Чу Цюбая. Они выглядели гораздо мягче. Контуры были отточенными и резкими, с высокими скулами, но немного опущенные уголки глаз и плотно сжатые от беспокойства губы делали его выражение удивительно… юным. Почти по-детски заботливым.

Этот реальный, мягкий Чу Цзянлай, стоявший перед ним, постепенно успокоил бешено колотившееся от недосыпа сердце Чу Цюбая.

Твёрдость и отказы, длившиеся несколько месяцев, растаяли в 4 часа 17 минут и 32 секунды утра, в том тёплом, беззащитном взгляде, который Чу Цзянлай бросил на него.

Чу Цюбай не мог думать. Он даже не мог потребовать ответа. Он не мог спросить, почему Чу Цзянлай оказался в его номере в брачную ночь. Это воспринималось как нечто неоспоримое и само собой разумеющееся. Тот был закономерным итогом всего вечера, должен был быть здесь, имел естественное право стоять рядом с Чу Цюбаем после того, как тот принял все свадебные благословения от собравшихся.

Сноски:

?*1. 人为刀俎我为鱼肉, rén wéi dāozǔ wǒ wéi yúròu, дословно «Человек — нож и разделочная доска, я — рыба и мясо». Идиома означает полную беспомощность, положение жертвы, находящейся во власти другого.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 14

Лифт с мелодичным динь распахнул двери. У выхода их уже ждал сотрудник отеля в форменной одежде.

Чу Цюбай, закутанный в тяжёлое пальто, и Чу Цзянлай вышли вместе.

— Господин Чу, доброе утро, — служащий почтительно склонился. — Приношу глубочайшие извинения за беспокойство в такой час. Инцидент произошёл внезапно, и в связи с прибытием полиции нам пришлось...

— К делу, — довольно резко оборвал его Чу Цзянлай. — Где полиция?

Менеджер засеменил вперёд:

— В подземном гараже. Позвольте проводить вас.

Было пронизывающе холодное осеннее утро, после дождя. Всю дорогу Чу Цюбай ёжился, обхватив себя за плечи, а лицо Чу Цзянлая становилось всё мрачнее. Взволнованный менеджер, запинаясь, пояснял по дороге, что же случилось.

— Бомба? — Чу Цюбай остановился, услышав ключевое слово. — Вы хотите сказать, что в машине Вэнь Инь была бомба?

Менеджер кивнул, но тут же замотал головой:

— Не совсем... Специалисты-взрывотехники уже устранили угрозу взрыва.

— А Вэнь Инь?

— Не беспокойся, она точно не умрет, — холодно ввернул Чу Цзянлай. — Как гласит пословица, «бедствие живёт тысячу лет». Такие, как она, обычно долго живут.

— Не говори глупостей, — одёрнул его Чу Цюбай и снова повернулся к менеджеру. — Как она?

— С госпожой Вэнь всё в порядке, она лишь испугалась. Но злоумышленник установил программу, которая заблокировала все двери. Полиция опасалась, что спешное вскрытие может быть опасно, поэтому сначала обезвредили устройство, а уже потом разбили окно, чтобы её эвакуировать.

Они подошли к месту, метров за двадцать от парковки Вэнь Инь. Вокруг была натянута полицейская лента; двое офицеров в светоотражающих жилетах о чём-то беседовали неподалеку.

— Дело может быть как пустяковым, так и серьёзным. Строго говоря, это уже не просто злая шутка!

— Согласен, — более молодой полицейский поправил козырёк фуражки. — Но пострадавшая совершенно не представляет, кого могла обидеть. Круг общения у неё неширокий, вряд ли она знает того подонка, который устроил бы такое в день её свадьбы!

— Товарищи офицеры, я привёл родственников госпожи Вэнь, — менеджер пригнулся, чтобы пройти под лентой, отстегнул эластичную полосу и пригласил Чу Цюбая и остальных.

Перешагнув через ограждение, Чу Цюбай, нахмурившись, спросил:

— Скажите, пожалуйста, где моя жена?

Второй полицейский, с пышными усами, оглядел его с головы до ног:

— Вы муж Вэнь Инь?

— Да.

— Так... Вашу супругу только что извлекли из машины, сейчас она даёт показания. Но... — усач нарочито протянул, — вы же только сегодня поженились. Позволить новобрачной одной ехать домой посреди ночи... Довольно беспечно с вашей стороны, как мужа.

Чу Цюбай уловил в его тоне нотку подозрения и презрения, но не успел открыть рот, как сзади послышался холодный голос, отвечающий за него:

— Он был пьян.

Чу Цзянлай с каменным лицом подошёл ближе и свысока продолжил, обращаясь к полицейскому:

— Управлять автомобилем в состоянии опьянения запрещено. Кроме того, согласно законодательству нашей страны, минимальный брачный возраст для женщин, двадцать лет. Товарищ офицер, мой брат позволил психически здоровому совершеннолетнему человеку самостоятельно добраться до дома. Скажите, в чём здесь нарушение?

Усатый опешил:

— Нарушения как такового нет...

— Тогда, — Чу Цзянлай поднял руку и взглянул на часы, — четыре двадцать семь утра. Вы столь поспешно разбудили нас лишь для того, чтобы обсуждать вопросы, вас не касающиеся?

Манера его была ледяной, незнакомой Чу Цюбаю, как машина для переговоров. На его фоне любой красноречивый человек выглядел глупым.

Усатый был так шокирован, что не нашёлся что ответить. Спустя несколько секунд он махнул рукой на стоявшего в стороне молодого коллегу, бросив ему горячую картошку:

— Вэнь Ди, объясни им ситуацию.

Тот молодой офицер, однофамилец Вэнь Инь, вкратце описал события минувшей ночи.

В бортовой компьютер автомобиля был внедрён вирус. Злоумышленник с помощью программы заблокировал её внутри и активировал заранее заложенное взрывное устройство малой мощности.

Спустя пять минут после блокировки дверей передняя часть двигателя белого внедорожника сдетонировала, локально, без распространения на бензобак и серьёзных разрушений. Лишь белая крышка капота дымилась, почернев и выгнувшись горбом.

Прибывшие по вызову офицеры немедленно вызвали взрывотехников.

После более чем двухчасовой тщательной проверки они обнаружили в запертом багажнике, под устройством аварийного открытия, квадратный чёрный ящик.

Специалист в защитном костюме осторожно извлёк его. Все взгляды мгновенно приковались к этому предмету. И в этот момент на красном жидкокристаллическом экране на его крышке загорелась и начала быстро мигать последовательность обратного отсчета.

Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один...

Времени на реакцию почти не оставалось. Даже опытный специалист успел только крикнуть:

— Рассредоточиться!

Но когда отсчёт закончился, ожидаемого мощного взрыва не последовало.

Офицеры, обливаясь холодным потом, затаив дыхание, наблюдали, как чёрный ящик с глухим бум распахнулся. И в следующую секунду из него выпрыгнула на пружине игрушка клоун с алым носом и нелепой, огромной улыбкой.

В комнате отдыха уборщиков на первом подземном этаже Вэнь Инь, отвечая на вопросы полиции, вяло опиралась на стол. На плечи у неё был накинут плед, макияж размазался.

Чу Цзянлай вместе с усатым отправился просматривать записи с камер наблюдения, оставив Чу Цюбая с молодым офицером Вэнь Ди наедине с Вэнь Инь.

Перед уходом Чу Цзянлай, явно не доверяя, сказал на прощание:

— Если она начнёт истерить или разыгрывать спектакль, сразу звони. Я с ней поговорю.

Кроме Чу Цюбая, никто из присутствующих не уловил враждебности в его тоне.

Тот ящик с клоуном уже изъяли как вещдок. Молодой офицер показал фотографию Чу Цюбаю. Глядя на игрушку с глазами-полумесяцами, изогнутыми в вечной улыбке, Чу Цюбая вдруг пронзила абсурдная и пугающая догадка.

Просмотр записей занял некоторое время. Когда Чу Цзянлай вернулся, Вэнь Инь уже закончила давать показания. Она поднялась с дивана, лицо её было серым от усталости.

Было уже за шесть, на горизонте брезжил рассвет. Чу Цюбай спросил, не хочет ли она остаться в отеле.

Она покачала головой:

— Нет. Сегодня я поеду к родителям. Там... спокойнее.

— Ты можешь поехать домой, — сказал Чу Цюбай, глядя на нее. Он имел в виду квартиру, которую они сняли для совместной жизни после свадьбы.

Но она, пережившая такой шок, действительно не хотела перебираться в совершенно незнакомое место, и снова отказалась.

Полиция поддержала её решение и предложила сопроводить до дома, заодно порекомендовав до поимки преступника избегать самостоятельных перемещений.

Вернувшись из комнаты с камерами, Чу Цзянлай стал поглядывать на Вэнь Инь гораздо чаще, а выражение его лица стало невероятно сложным.

И без того взволнованный собственной догадкой, Чу Цюбай заметил это странное поведение. И когда все окончательно разошлись, оставив их вдвоём возвращаться в номер, он вдруг спросил Чу Цзянлая:

— Это... не твоих рук дело?

Чу Цзянлай остолбенел.

— Что? — На его лице отразилось идеально выверенное недоумение, превращающее любые дурные подозрения в нелепый абсурд.

— Ничего, — сдался Чу Цюбай.

Но тот вдруг всё понял. Он резко схватил брата за запястье:

— Ты подозреваешь меня?

Чу Цюбай инстинктивно стал отрицать:

— Нет. Я знаю, что это не ты.

— Ты ничего не знаешь! — Чу Цзянлай отпустил его, но и не думал доказывать свою невиновность. Его лицо мгновенно оледенело, но это была не та холодная расчётливость, с которой он говорил с посторонними, а раздражённая, обидчивая ярость. — Если бы это был я, она бы сдохла уже восемьсот раз, а не давала там показания! — Он выпалил это со злостью и будто этого было мало, вдруг пнул тот несчастный стул, об который Чу Цюбай утром ушиб ногу. — Кто бы это ни сделал, надо было доводить до конца! Раз уж взялся взрывать, то по-настоящему, а не эту пародию делать! Чёрт, как же бесит!

Чу Цюбай редко слышал от него ругательства, и теперь даже развеселился:

— Что я такого сказал, чтобы ты так взъярился?

— Ты заподозрил меня, — тот стоял к нему спиной и не желал поворачиваться, сердито добавляя: — И усомнился в моих способностях кого-либо по-настоящему достать.

Чу Цюбай подозревал куда больше, но меньше всего он сомневался именно в талантах Чу Цзянлая на пакости. Теперь ему стало не до смеха:

— А мотив у тебя есть?

— Есть, — Чу Цзянлай повернулся к нему и без колебаний признал. — Но если бы это был я, я бы не ограничился тем, чтобы её напугать.

В висках у Чу Цюбая застучало. Он устроился на краю кровати, прижимая пальцы к вискам:

— Тогда что бы ты сделал?

Чу Цзянлай присел на корточки перед братом и спокойно посмотрел на него своими прекрасными, ясными глазами:

— Брат Цюбай, я от всего сердца желаю тебе как можно скорее овдоветь.

Выражение его лица было предельно серьёзным, а тон почти что благоговейным. Это совершенно не походило на шутку.

Морозная дрожь пробежала от висков Чу Цюбая вниз по позвоночнику. Он отвёл взгляд, избегая этого чрезмерно искреннего, пронзительного лица перед собой. Мужчина помолчал и наконец произнёс:

— Чу Цзянлай... не заставляй меня тебя бояться.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 15

Вэнь Инь прожила у родителей три дня. Примерно за неделю до того, как Чу Цюбаю нужно было возвращаться в столицу, они всерьёз взялись за переезд. Ожидая новую жизнь, было неловко продолжать жить с родителями.

Дом для семьи купили давно, просторный отдельный особняк в центре Цзянху, на участке больше двух му. Но свадьба случилась слишком поспешно, а ремонт в особняке, считавшийся историческим памятником, был грандиозным проектом, явно не на один месяц. Поэтому Чу Цюбай предложил временно перебраться в его большую квартиру у реки в Танчэне.

Танчэнь Биньцзян был проектом, разработанным главной компанией семьи Чу, Юаньнань. Квартиру Чу Цюбая сдали почти одновременно с той, где он часто жил с Чу Цзянлаем, в одном здании, но на разных этажах.

Хотя квартира пустовала несколько лет, прислуга регулярно её убирала, и дом был в идеальном порядке, даже полы блестели. В день переезда они просто завезли вещи. Багаж Вэнь Инь заполнил туалетный столик и гардероб в гостевой спальне под завязку. В доме было всё необходимое, только на кухне холодильник стоял пустой.

Опасаясь, что прислуга заметит странности в их отношениях, Чу Цюбай нашел предлог сократить уборки до двух раз в неделю, а постоянную домработницу, которая обычно вела его быт в Цзянху, оставил в старом особняке.

Поскольку дома не было никакой еды, они, разобрав вещи, решили выйти поужинать. И Чу Цюбай никак не ожидал столкнуться в лифте с Чу Цзянлаем.

В последние дни тот был крайне занят на работе, и после свадьбы они не виделись. Стоявшая позади Вэнь Инь всё ещё чувствовала, что взгляд Чу Цзянлая на неё был не слишком дружелюбным, но при ближайшем рассмотрении вроде бы и нет.

Чу Цзянлай в деловом костюме тепло поприветствовал их:

— Брат Цюбай, какая встреча! — Выражение его лица было непринужденным, естественным. Возможно, из-за перегруженности работой под глазами проступала синева, он выглядел утомленным. Но когда он улыбался, сомкнув губы, легко и дружелюбно, это всё равно было очень ярко и привлекательно.

Такая мягкость и красота в Чу Цзянлае были незнакомы Вэнь Инь, но Чу Цюбай знал и когда-то любил это выражение больше всего. От улыбки слегка опущенные от природы уголки глаз Чу Цзянлая загибались ещё сильнее, а во влажных, тёмных зрачках сквозила безобидная чистота.

— Ты и госпожа Вэнь... — начал он и вдруг запнулся, осознав оплошность. — Ах, голова дырявая, вечно не могу перестроиться! — Чу Цзянлай говорил негромко, почти бормоча себе под нос. — Не стоит больше звать госпожа Вэнь...

— Вы с невесткой собрались поужинать?

Его чрезмерно хорошая адаптивность заставила сердце Чу Цюбая сжаться, казалось его разъедала серная кислота. Чу Цюбай стоял у дверей лифта с каменным лицом. Он не знал, как ответить правильно. Трезвая жизнь была слишком сложной, будто он получил задачник по предмету, который никогда не изучал. Каждая задача была ему не по силам, а когда он искал ответы, на страницах, касавшихся Чу Цзянлая, всегда стоял лишь «пропуск».

После того как он узнал часть правды, жизнь Чу Цюбая погрузилась в адскую неопределённость. Он был подобен хирургу, вынужденному удалять опухоль без эндоскопа: знал о её существовании смутно, но не находил точного местоположения.

— Брат Цюбай? — окликнул его Чу Цзянлай с недоумением.

Чу Цюбай очнулся и неопределенно промычал «Мм», что можно было принять за ответ. Такая покорность была тем, чего он так желал, но грудь его необъяснимо наполнилась кислой тоской. Ему было душно, трудно дышать. Он не хотел ступать в это тесное пространство перед собой, не хотел встречаться взглядом с Чу Цзянлаем.

— А вы что планируете? — непринужденно спросил Чу Цзянлай.

Лифт издал сигнал о слишком долгом ожидании, но Чу Цюбай всё равно не проявлял желания войти. Его колебания поставили Вэнь Инь в тупик, но подсознательное чувство опасности не позволяло ей одной оказаться рядом с Чу Цзянлаем. Она обхватила руку Чу Цюбая и потянула за собой.

— Мы просто поедим где-нибудь поблизости. А ты? Куда направляешься? — Вэнь Инь постаралась говорить беззаботно.

Взгляд Чу Цзянлая на мгновение задержался на месте, где её рука касалась руки брата, но тут же отвёл его:

— В компании срочные дела, нужно съездить.

Вэнь Инь предположила, что у Чу Цзянлая действительно возникла неотложная ситуация, потому что как только лифт остановился на минус первом этаже, он нетерпеливо протиснулся мимо Чу Цюбая и первым вышел.

Проходя, его кончики пальцев задели тыльную сторону ладони Чу Цюбая. Тот мгновенно, с острой чувствительностью, поднял на него взгляд. Но Чу Цзянлай сделал вид, что ничего не заметил, даже не обернулся и прямо направился прочь, оставив Чу Цюбаю видеть лишь его жёсткую спину.

***

Пережёвывая самое знаменитое блюдо сезонного меню, рис с чёрными трюфелями и морскими ежами, Вэнь Инь спросила:

— Твой младший брат только что был не в духе?

— Нет, — Чу Цюбай покачал головой. Он медленно ел тарталетку с икрой осетра, и выражение его лица было такое, будто он глотал мышьяк.

О том, что братья Чу борются за власть, сея раздор в семье, Вэнь Инь была наслышана. Но видя, что Чу Цюбай не желает углубляться, она тактично не стала настаивать. Весь ужин Чу Цюбай явно был не в себе и лишь ближе к концу немного пришёл в норму, договорившись с Вэнь Инь, чтобы она как можно скорее сопроводила его на встречу с адвокатом семейного траста Чу.

В народе любят говорить, что «богатство не держится дольше трёх поколений». Передача наследства весьма реальная проблема, с которой сталкиваются состоятельные семьи по всему миру.

Основатель семьи Чу, подобно многим, собрал ведущих экспертов в области финансов, права и бухгалтерии, создав семейный офис, предназначенный исключительно для обслуживания интересов клана. Долгое время этот офис занимался управлением и защитой личного имущества Чу.

Семья Чу была разветвленной, её масштаб поистине огромен. Чу Чжэньтянь принадлежал к одной из наиболее преуспевающих ветвей в этой структуре. Если отвлечься от его личной жизни, он мог считаться дальновидным главой семьи, который заблаговременно принял рекомендации элиты из семейного офиса. Через тщательно продуманную архитектуру он создал серию трастовых схем, соответствующих его устремлениям, а также составил завещание о распределении имущества.

После внезапной смерти Чу Чжэньтяня его предусмотрительность помогла семье в кратчайшие сроки укрепить контроль над компанией, не позволив такому огромному предприятию быть разграбленным или постепенно поглощённым внешними акционерами и топ-менеджментом.

— Цюбай, тот траст, распределение которого ты запрашиваешь, имеет не слишком сложную структуру. Его активы в основном состоят из части наличных средств и акций двух непубличных компаний.

Адвокат Сун Чэн служил семье Чу уже почти двадцать лет. По сравнению с Чу Цзянлаем, которого привезли в страну и начали воспитывать только в семь-восемь лет, его связь с Чу Цюбаем была гораздо более глубокой и тёплой. Он всегда относился к Чу Цюбаю как к младшему родственнику и прилагал все усилия, чтобы помочь ему.

Создавая эти трасты, Чу Чжэньтянь ничего не скрывал от семьи, но Сун Чэн всё равно подробно объяснил Чу Цюбаю ещё раз.

— В соответствии с волей учредителя траста, господина Чу Чжэньтяня, часть наличных средств распределяется фиксированно: когда вам двоим исполнилось по шестнадцать лет, каждый месяц часть дивидендов стала перечисляться тебе и Цзянлаю.

— Что касается акций компаний, то господин Чу Чжэньтянь выбрал условный способ распределения. Проще говоря, тот из вас с Цзянлаем, кто первым создаст семью и заведёт детей, получит приоритет в выборе одной из двух компаний: Ханьсун или Цяньфан, для управления.

Всё, о чем говорил Сун Чэн, Чу Цюбай знал лучше кого бы то ни было. Иначе он не стал бы так поспешно жениться на Вэнь Инь.

— В телефонном разговоре ты сказал мне, что хочешь получить все права на Цяньфан, верно?

Чу Цюбай под взглядом Сун Чэна кивнул:

— Да. Свидетельство о браке и снимок УЗИ я принёс.

Сун Чэн принял документы и с нерешительностью взглянул на Вэнь Инь. Та уткнулась в телефон, увлечённо набирая сообщение.

Чу Цюбай представил её:

— Моя жена, Вэнь Инь.

Услышав своё имя, девушка тут же подняла глаза и дружелюбно улыбнулась Сун Чэну, но взгляд её почти мгновенно вернулся к экрану. Было очевидно, что новоявленную хозяйку семьи текущий разговор совершенно не интересует. По сравнению с вопросами наследства её куда больше занимал тот, с кем она сейчас переписывалась.

Сун Чэн отметил про себя, что атмосфера между этой парой была спокойной, дружелюбной, но в то же время какой-то странной. Впрочем, он повидал на своём веку самых разных людей и быстро вернул внимание к сути.

— Цюбай, то, что я сейчас скажу, пожалуй, будет не слишком справедливо по отношению к Цзянлаю, но по личным соображениям я всё же должен тебя предупредить... — Сун Чэн тщательно подбирал слова. — Цяньфан отличная компания. Она уделяет огромное внимание исследованиям, владеет множеством патентов в отрасли. Сказать, что это плод всей жизни господина Чу Чжэньтяня, будет совершенно справедливо.

Глядя на молодого доверителя, Сун Чэн ощущал ту редкую умиротворенность и мягкость, которые нечасто встретишь у наследников гигантских состояний. Несмотря на лицо, отталкивающее холодностью на расстоянии вытянутой руки, Сун Чэн, как адвокат, годами ведавший делами благотворительного фонда Чу Цюбая, лучше других знал, под внешней сдержанностью этот юноша обладал крайне скромными личными запросами, но когда дело касалось помощи другим, он никогда не считал средств, проявляя щедрость.

Суммы, которые Чу Цюбай направлял в бедные горные районы, заставили бы у многих отвиснуть челюсть. Назвать его живым бодхисаттвой было бы вполне уместно.

Сун Чэн искренне дал совет:

— С точки зрения патентного портфеля Цяньфан действительно безупречна. Но если смотреть на потенциальную прибыль и будущий рост, то Ханьсун явно превосходит её в несколько раз. Я надеюсь, ты ещё раз всё взвесишь...

— Не нужно, — мягко прервал его Чу Цюбай. — Адвокат Сун, спасибо. Я знаю, ты говоришь это ради моего блага.

Лицо его было бледным, из-за недавнего похудения черты заострились, придав облику больше жёсткости и решимости. Но взгляд был уже не таким ярким и живым, каким Сун Чэн видел его в прошлый раз. Напротив, он напоминал два внезапно обмелевших глубоких колодца, излучающих ощущение безлюдной, выжженной усталости.

— Мне достаточно, чтобы денег хватало на жизнь. А Цяньфан, это труд всей жизни отца. Я хочу её.

У каждого свои устремления: кто-то жаждет славы и богатства, а кто-то превыше всего ценит то, во что вложили душу. Видя, что уговоры бесполезны, Сун Чэн беспомощно вздохнул, достал заранее подготовленные документы и попросил Чу Цюбая подписать их один за другим.

На прощание Сун Чэн напомнил ему позаботиться о себе.

— Ты сильно похудел с нашей последней встречи. Сын моего старого одноклассника, хирург в передовой клинике. Говорит, работа их изматывает. Но как бы ни был загружен график, здоровьем пренебрегать нельзя.

Чу Цюбай кивнул, поблагодарил и крепко пожал руку этому старому советнику, почти двадцать лет отдавшему силы ему и семье Чу, прежде чем попрощаться.

По дороге обратно телефон Вэнь Инь вибрировал без остановки. Но каждый раз, даже не взглянув на дисплей, она сбрасывала вызов.

Чу Цюбай вёл машину сам. Эта назойливая частота звонков невольно вызвала в памяти один случай. Как-то раз Чу Цзянлай пригласил его после работы в парк аттракционов. А он, пожалев нескольких пациентов из других провинций, специально приехавших в Шанхай и умолявших взять их вне очереди, опоздал.

Обеспокоенный, не случилось ли чего на дороге, Чу Цзянлай за полчаса набрал ему больше сотни раз.

— Ты понимаешь, насколько это серьёзно, не брать трубку?! Ты меня до смерти напугал! — Чу Цзянлай, стоявший у входа в парк с охапкой воздушных шаров и выглядевший от этого невероятно мило, кипел от злости, будто у него из ушей валил пар, и яростно предупреждал: — Если ещё раз не возьмёшь, я тебя запру! И ты не примешь ни одного пациента!

— Ой? Такой грозный? — Чу Цюбай нарочно поддразнил его. — А я не люблю слишком грозных...

Поверивший в это, Чу Цзянлай почти сразу смягчился, но в голосе всё ещё бушевала обида:

— Больше не позволю тебе ездить одному! Я сам буду забирать! Кто тебе этих пациентов впихнул? Чёрт, так и хочется его прибить!

— Ой-ой, всё ещё такой грозный! — Чу Цюбай с улыбкой подошёл и ущипнул его за надутые от злости щёки. — Мм, вижу, этого младшего брата надо списать, поменять на другого.

— Поменять? — Тот, кто только что начал оттаивать, мгновенно стал ещё свирепее, прищурился и зловеще спросил: — И как же ты собрался менять?

Чу Цюбай, сдерживая смех, таинственно наклонился и украдкой коснулся губами уголка его рта. Не слишком серьёзный ответ расплылся в невнятном бормотании, растворившись во влажном поцелуе.

— Сначала так... потом этак... Смотри, подойдёт? Мм...

Та связка воздушных шаров в руках Чу Цзянлая и последние остатки рассудка Чу Цюбая одновременно взмыли в небо.

Сдержанность, осторожность, самообладание, приличия, все оковы, привычные для Чу Цюбая, тогда исчезли. Остался только этот лихорадочный, обжигающий, невероятно притягательный и страстный поцелуй.

Взгляды прохожих приковала к себе та дорогая и пёстрая, плывущая в воздухе гроздь. Среди возгласов удивления Чу Цзянлай яростно ответил на поцелуй, на деле показывая Чу Цюбаю: нет, ни младшего брата, ни возлюбленного поменять нельзя. Кроме Чу Цзянлая, Чу Цюбаю в этой жизни и думать нечего о ком-либо другом.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 16

В конце концов Вэнь Инь всё же ответила на звонок. В трубке прозвучал полный негодования голос незнакомого мужчины. Его яростные вопросы заставили Чу Цюбая, уже почти проехавшего на красный, очнуться и резко ударить по тормозам.

— Ты где сейчас?!

От толчка Вэнь Инь подалась вперед. Она глянула на Чу Цюбая и лишь потом, сделав вид, что совершенно спокойна, ответила:

— Какое тебе дело? Не хочу тебя видеть и не собираюсь спорить.

— Вэнь Инь! Ты же обещала дать мне внятное объяснение? Сколько дней прошло? Где оно, это объяснение?!

Вэнь Инь с виноватым видом снова посмотрела на Чу Цюбая, стиснула зубы и убавила громкость до минимума:

— Гу Минлян, не лезь не в своё дело! Ты сам тогда сказал, что с тобой мне будет слишком тяжело, и первым предложил расстаться! Раз уж всё кончено, то где я, и за кого вышла, тебя не касается! Говорю тебе, хоть брак по расчёту, хоть что, я сегодня могла бы и за монаха пойти, и за даоса! Это моя свобода! И к тебе, Гу Минлян, она не имеет ни малейшего отношения!

— Инь-Инь, ты... — Не дав бывшему договорить, Вэнь Инь ловко положила трубку и выключила телефон.

Видя как она, вся дрожа от злости, пытается казаться твёрдой, Чу Цюбай беспомощно усмехнулся:

— Парень?

Вэнь Инь тут же повернулась к нему и поправила:

— Бывший! Мы расстались.

— На словах одно, а на сердце, другое, — констатировал Чу Цюбай, не отрывая глаз от дороги.

Разоблачённая, Вэнь Инь опустила голову, покрутив в руках подаренный Гу Минляном чехол для телефона с вертящимся медвежонком, вздохнула и призналась:

— Да, на словах одно, а на сердце другое. Но ты-то чем лучше? Мы одного поля ягоды. Любовь...

Чу Цюбай едва заметно улыбнулся:

— И откуда ты всё знаешь.

Вэнь Инь возразила:

— А как же не знать? Чу Цюбай, ты что, считаешь меня совсем дурочкой?

— Нет, не считаю.

— Считаешь! Слушай, вы, гении с медицинского факультета Цзяотунского университета, не смейте вечно смотреть свысока на нас, бесталанных, из заграничных второсортных вузов! Я ещё в начальной школе с мальчиками за ручку ходила, мой опыт в любви по сравнению с твоим, просто небо и земля!

Когда речь заходила о любви, Вэнь Инь сразу становилась словоохотливой, и Чу Цюбаю приходилось отвлекаться, чтобы ей отвечать:

— Правда?

— Конечно, — подтвердила Вэнь Инь. — Вообще-то я всегда дико интересовалась твоей личной жизнью, но ты слишком хорошо всё скрываешь. И только недавно я начала кое-что понимать.

Чу Цюбай взглянул на неё:

— Что именно?

— У тебя тоже есть тайная пассия.

— Что?

— Это же очевидно! У тебя такие данные, а отношений ты никогда не афишировал. Наверное, встречаетесь уже сто лет, да?

Увидев, что Чу Цюбай сохраняет невозмутимость, Вэнь Инь задумалась и сама себя поправила:

— Хотя ты вроде не из тех, кто позволит родителям решать за себя. Если бы у тебя и вправду была любимая, ты бы давно женился, и не пришлось бы искать меня для прикрытия. Я слышала, профессию врача ты тоже сам выбрал...

Тайная пассия, не факт, но всесильный младший брат у него был.

***

Пережив самое сложное, эту свадьбу, Чу Цюбай оптимистично полагал, что дальше всё пойдёт как по маслу. Но на следующий день после подписания документов ему позвонил Сун Чэн.

— Цюбай, есть очень важный вопрос для обсуждения. Удобно говорить? — Серьёзный тон адвоката заставил у только что вернувшегося с работы Чу Цюбая учащённо забиться сердце.

— Минутку.

В гостиной Вэнь Инь, будто никого не замечая, оживлённо болтала по телефону с тем, с кем только вчера поругалась. Чу Цюбай открыл дверь на балкон и вышел на открытую южную террасу. Лёгкий ночной ветерок немного развеял его тревогу.

— Всё, можно.

— С заявкой на распределение активов возникли проблемы. Довольно серьёзные.

— Проблемы? Какие?

— Цзянлай отказывается подписывать соответствующие документы.

— ...

Немое замешательство Чу Цюбая и явный отказ Чу Цзянлая заставили Сун Чэна понять, недавние упорные слухи о разладе между братьями Чу имеют под собой почву.

Хотя в его памяти Чу Цюбай и Чу Цзянлай всегда были очень близки. Их взаимопонимание, та особая близость, что читалась в каждом жесте, превосходила всё, что Сун Чэн видел у других братьев.

Гигантское состояние, накопленное предками, порой становится не благословением, а проклятием, способным превратить братьев во врагов, а самых родных, в заклятых недругов.

— Почему он отказывается? Какой у него повод? — Чу Цюбаю потребовалось время, чтобы обрести голос.

На том конце провода Сун Чэн помедлил, а затем деликатно произнёс:

— Цзянлай считает, что твоя текущая ситуация не соответствует условиям активации траста.

— Не соответствует? Почему? Он что, думает, моё свидетельство о браке фальшивка?

Стоило как следует проверить, и Чу Цзянлай обнаружил бы, что в день регистрации брака они с Вэнь Инь сразу же оформили развод.

Но Чу Цюбай не боялся. Он консультировался с юристами, условия траста требовали лишь брака и рождения ребёнка, но не запрещали развод.

Мысленно Чу Цюбай отрепетировал этот довод тысячу раз, даже если Чу Цзянлай узнает о разводе, он будет стоять на своём и доказывать свою правоту.

— Нет, — вздохнул Сун Чэн. — Цзянлай утверждает, что ребёнок госпожи Вэнь не от тебя.

На мгновение Чу Цюбаю всерьёз пришло в голову вломиться в квартиру Чу Цзянлая и в лучших традициях гневных сцен, потребовать объяснений: как он смеет распускать слухи о происхождении ещё не родившегося ребёнка?!

Эту идею он обдумывал даже лёжа в постели.

Чу Цюбай смутно чувствовал, что скоро совсем лишится сна, поэтому знаменитый на всю больницу директор Чу решил пренебречь предписанием врача и самостоятельно увеличить дозу снотворного.

За последние двадцать четыре года приём таблеток вошёл у него в привычку. Он опасался, что даже повышенная доза не подействует, но, к его удивлению, эффект оказался на редкость сильным.

Проглотив четыре таблетки, Чу Цюбай лёг и почти сразу погрузился в глубокий сон.

Он спал очень крепко, но это не спасло его от кошмара.

Назвать это просто сном было бы неверно, потому что всё увиденное когда-то происходило наяву. Воспоминания, которые подсознание тщательно хоронило, теперь всплыли, и во сне брови Чу Цюбая медленно сдвинулись в суровой складке.

Во сне его отношения с Чу Цзянлаем были совсем иными.

Между ними не существовало преград, они были предельно близки.

Чу Цюбай переживал единственную в своей жизни любовь. Вопреки своей природной сдержанности, он был слепо увлечён и целиком поглощён чувством.

Тайком храня в душе секрет, не предназначенный для чужих, они с Чу Цзянлаем по молчаливому согласию перебрались из родового особняка. Квартира Чу Цзянлая в Танчэне обрела новый смысл, и теперь «вернуться домой» значило именно вернуться туда.

В те годы Чу Цзянлай только взял бразды правления компанией в свои руки и был невероятно занят. Только что назначенный заведующим хирургическим отделением, Чу Цюбай и вовсе пропадал на работе.

У врачей-практиков не бывает чёткого «окончания рабочего дня». Он часто получал ночные вызовы на экстренные случаи, и спавший рядом Чу Цзянлай неизбежно просыпался вместе с ним.

Страдая от недосыпа, Чу Цзянлай никогда не злился из-за внезапного пробуждения, но скрыть жалость к Чу Цюбаю не мог.

— Спасать людей дело благородное, но разве жизнь врача не жизнь? Вечно вскакивать среди ночи, когда же ты отдыхаешь? Ваш декан, как его... Инь Жунвэй! Дай мне его номер, я буду ему звонить ровно в это время каждый день, посмотрим, как он выдержит!

Бормоча эти жалобы, он всё же, как понимающий партнёр, ворча вполголоса, сползал с кровати, вставал на колени на полу и помогал торопливому заведующему Чу надеть носки.

Чу Цюбай всякий раз чувствовал себя виноватым и думал, как бы это компенсировать.

В один из редких вечеров, когда он смог уйти с работы вовремя, Чу Цюбай решил приготовить для задержавшегося на работе, ужин с душой.

Чу Цзянлай часто вспоминал те редкие случаи, когда Чу Цюбай стоял у плиты, и постоянно говорил, что хочет попробовать то или иное его блюдо. Но Чу Цюбай и так редко заходил на кухню, а после того как стал врачом, и вовсе забыл, где в его квартире дверь на кухню.

Казалось бы, привыкшая держать скальпель рука должна легко управляться и с ножом. Но Чу Цюбай с детства был не слишком приспособлен к быту, а после долгого перерыва и вовсе разучился готовить.

Чем больше он торопился, тем больше путался, и в какой-то момент уронил металлическую ложку прямо в работающий измельчитель пищевых отходов.

Гулкое завывание мотора смешалось с отчётливым лязгом заклинивших лопастей, работавших вхолостую.

Совать руку внутрь было нельзя, эту простейшую истину Чу Цюбай знал.

В панике он дёрнул вилку из розетки. Мотор постепенно затих. Но было уже поздно, откуда-то потянуло запахом горелой изоляции. Чу Цюбай наклонился, пытаясь разглядеть, где застряла ложка, но едва он выпрямился, как во всей квартире погас свет.

Не в силах ничего сделать, он набрал номер управляющего. Похоже, ужин с душой срывался. Ладно, потом он просто заберёт бедного, задержавшегося на работе Чу Цзянлая, и они пойдут поужинать в уличную забегаловку, к примеру с горячим горшком.

Жильцы Танчэн были люди либо богатые, либо знатные, и в целом их навыки самообслуживания оставляли желать лучшего. Среди владельцев хватало и таких, кто «не умел, но очень хотел» готовить сам: подтопления кухни, возгорания вытяжек были здесь обычным делом, и управляющие имели богатый опыт решения подобных проблем.

— Скорее всего, из-за сгоревшего мотора измельчителя сработал автомат. Сейчас отправлю электрика, подождите немного, пожалуйста.

Тот пришёл очень быстро.

Несмотря на то что Чу Цюбай несколько раз повторил, что это именно его ошибка привела к поломке и отключению электричества, работник, беспокоясь о возможных других проблемах в сети, предложил проверить проводку во всей квартире.

— Господин Чу, с электричеством шутки плохи.

Перед таким упорством Чу Цюбай вынужден был сдаться:

— Хорошо. Но постарайтесь побыстрее, мы с семьёй скоро собирались выйти на ужин.

— Тогда, наверное, придётся вас немного потревожить, — извиняющимся тоном сказал мужчина. — Остальные коллеги сейчас на срочных вызовах в других квартирах. Одному мне будет долго, не могли бы вы просто посветить фонариком?

Сговорчивый по натуре, Чу Цюбай кивнул, включил фонарик на телефоне и прошёл с электриком в техническое помещение.

Бегло осмотрев оборудование, тот взял тестер, открыл электрощиток, посмотрел на автоматы и вдруг спросил:

— У вас в квартире общая планировка не сильно менялась, только кабинет позже переделывали, верно?

— А?

Танчэн на набережной продавался с концепцией «всё включено, заезжай и живи».

Как владелец квартиры в этом же доме, но на другом этаже, Чу Цюбай не замечал особой разницы в планировке между квартирой Чу Цзянлая и своей собственной.

Тем более он никогда не слышал от Чу Цзянлая о каких-либо перепланировках, поэтому покачал головой:

— Нет, не думаю.

Мужчина протяжно сказал «а-а» и, наклонившись, ещё какое-то время внимательно изучал схему проводки. Потом ткнул тестером в одно место и сказал:

— Смотрите, кабинет у вас вот тут, да?

Под освещённым белым светом автоматическим выключателем действительно значилось «Кабинет», но Чу Цюбай не был уверен, поэтому честно ответил:

— Не знаю. Но вроде, всё подписано.

— Хе-хе, ладно... — усмехнулся мужчина, и щуп тестера тут же переметнулся на другой автомат, расположенный в конце ряда, параллельно «кабинету». Затем он терпеливо объяснил: — Видите, ваш кабинет всё-таки переделывали. Наверное, отгородили ещё одну комнату, иначе здесь не было бы лишней линии.

Чу Цюбай наклонился, чтобы рассмотреть, в электрощитке под каждым автоматом и вправду были указаны соответствующие зоны: «главная спальня», «гостевая», «кабинет» и так далее. И только под тем, на который показывал электрик, не было никакой надписи.

Чу Цюбай не особо разбирался в электрике, но общий смысл уловил:

— То есть вы хотите сказать, что здесь сделали дополнительную комнату?

— Да, именно на восточной стороне кабинета. В нашем комплексе планировки квартир всё же немного различаются, я не могу ручаться наверняка, но при сдаче этой последней линии проводки точно не было. Её добавили позже. — Видя молчание Чу Цюбая, электрик сам постарался сгладить ситуацию: — Но ничего страшного в этом нет. Всё равно несущих стен здесь нет, если всё снести и сделать перегородку, это вполне обычно.

Сказав это, он достал набор для диагностики, повозился немного и вынес окончательный вердикт:

— С остальной проводкой в доме всё в порядке. Скорее всего, просто сгорел мотор измельчителя. Сейчас заменю автомат, и свет появится. Но измельчителем вы сегодня, наверное, не воспользуетесь, и раковиной рядом тоже пока лучше не пользоваться...

Чу Цюбай слушал рассеянно, его мысли всё ещё занимал тот лишний ряд автоматов.

Отгородили комнату? Не может быть. Он жил здесь так долго и ни разу не слышал, чтобы в кабинете была ещё какая-то комната.

— Господин? Господин Чу?

— А?

Электрик видимо не так понял его молчание, решив, что тот расстроен из-за сломанного измельчителя, и с неловким видом предложил:

— Если очень нужно, я могу связаться с производителем, посмотреть, смогут ли они кого-то прислать срочно. Но они, в отличие от нас, не работают круглосуточно, сейчас наверное уже закрыты...

Чу Цюбай покачал головой:

— Не беспокойтесь. Просто почините побыстрее, спасибо.

Ужин явно не удался, да и идти за горячим котелком настроения уже не было.

Проводив элктрика, Чу Цюбай вернулся на диван в гостиной, выбрал несколько ресторанов, которые любил Чу Цзянлай, и заказал доставку.

Так редко выдававшееся свободное время он не хотел тратить впустую. Включил фильм, который давно собирался посмотреть, но почему-то никак не мог сосредоточиться.

Он встал, решив налить себе стакан сока, но в итоге по необъяснимой причине остановился у двери кабинета Чу Цзянлая.

Мужчина подумал, что это уж точно не вторжение в личное пространство. Он ведь не нарочно ищет ту самую перегороженную комнату, чтобы войти в кабинет.

— Я просто хочу найти книгу, чтобы почитать.

— Та самая «1984», кажется, здесь лежала... — тихо пробормотал он себе под нос.

Солнце уже совсем село, и без тёплого дневного света за огромными панорамными окнами температура в комнате упала. Огромный кабинет погрузился в непроглядную, звенящую тишиной темноту.

Ту самую леденящую, мрачную темноту, которую Чу Цюбай ненавидел и боялся больше всего. Он как можно быстрее включил все лампы.

Кабинет Чу Цзянлая был очень большим, с богатой коллекцией книг, настоящей маленькой личной библиотекой.

Чу Цюбай тщательно осмотрел это пространство почти в сто квадратных метров в поисках той самой сатирической политической притчи.

Но найти её оказалось куда сложнее, чем он предполагал.

Книжные полки, стеклянные шкафы, сейф... Он проверил всё подряд, но безуспешно.

Этот кабинет, в котором необъяснимым образом появилась лишняя электрическая линия, постепенно начал внушать ему смутную тревогу.

В какие-то моменты Чу Цюбаю даже чудилось, что эта комната, вызывающая в нём странное чувство, страшнее того удушающего и жуткого мира, что описал Джордж Оруэлл в «1984».

Но как это возможно?

Раньше он заходил сюда почти каждый день, и Чу Цзянлай никогда не возражал против его присутствия.

Чу Цюбай очень любил читать, и вкусы у него были разносторонние. Под его влиянием брат тоже стал страстным читателем. С детства, едва найдя что-то выдающееся, он сразу же спешил поделиться с Цюбаем.

Чу Цзянлай мастерски умел капризничать. Он всегда устраивался в объятиях брата, принимал удобную позу, и они вдвоём читали одну историю, проводя так все послеобеденные часы.

Проведя в кабинете в каком-то нервном напряжении довольно долго, Чу Цюбай так и не нашёл ничего подходящего для чтения. Та самая «1984» лежала на второй полке шкафа, но он её не заметил.

Его подозрительный взгляд постоянно гулял по кабинету, но сколько бы он ни искал, ничего необычного не находил.

Потратив уйму времени, Чу Цюбай вовсе не расстроился. Его напряжённое сердце наполнилось облегчением.

Он знал, что не слишком умен и легко верит людям. Но из-за одного слова ремонтника переворачивать всё вверх дном и подозревать, это уже перебор глупости.

Сидя на корточках перед сейфом, Чу Цюбай не удержался и усмехнулся, чувствуя себя тем самым идиотом, который подозревает вторую половинку в измене.

Может, стоит совсем отказаться от поиска книги и вернуться к фильму? Тоже неплохой вариант.

А насчёт той «секретной комнаты», что его беспокоила... Лучше подождать возвращения Чу Цзянлая и спросить напрямую.

Так размышляя, Чу Цюбай встал, но от долгого сидения на корточках у него закружилась голова. Он протянул руку, чтобы опереться о край полки, и придя в себя, обнаружил, что случайно задел и опрокинул стоявшую посередине фоторамку с их совместным снимком.

Фотографию сделали в день двадцатичетырёхлетия Чу Цюбая. В тот год на него обрушилось множество тяжёлых перемен, и на снимке он выглядел худым и измождённым, лицо белое, как у призрака. А обнимающий его Чу Цзянлай улыбался ярко, с мягким и естественным выражением.

Он вспомнил, что в день съёмки Чу Цзянлай, воспользовавшись моментом, когда никто не смотрел, наклонился к его уху и прошептал:

— Брат Цюбай, в этом году у меня нет подарка на день рождения. Я решил подарить тебе себя. Куда ты, туда и я. И больше никогда не оставлю тебя одного перед лицом любой беды.

Чу Цюбай родился в канун Нового года, который также был Днём святого Валентина.

Это был лучший подарок на день рождения в его жизни.

С тех пор прошло столько лет, и Чу Цзянлай действительно сдержал слово. Он сопровождал его шаг за шагом, помогал выбраться из мрачных теней, терпеливо, с нуля учил Чу Цюбая, как правильно целоваться, как относиться к близости, как любить и быть любимым.

Они вместе залечивали раны, латали трещины, вместе приручали страсть и желание.

Сердце Чу Цюбая вдруг наполнилось необычайной нежностью. Он взял фотографию, чтобы рассмотреть её получше.

Рамка была немаленькой, тяжёлой, с основанием из тёмного хрусталя, которое едва можно было поднять двумя руками.

Не ожидая, что такая на вид обычная рамка окажется гораздо тяжелее, Чу Цюбай удивился, хотел сразу поставить её обратно, но сделал это неловко, задел основание, и всё вместе с глухим стуком упало.

Перевернувшееся хрустальное основание прокатилось по полке на половину оборота, обнажив чёрную, как смоль, нижнюю часть и светлый выпуклый элемент, похожий на круглую кнопку. Чу Цюбай протянул руку и нажал на него.

Задняя сторона рамки быстро вспыхнула белым светом. Он подумал, что это галлюцинация, и нажал ещё раз.

Это не было иллюзией, на задней стороне рамки находился экран на электронных «чернилах» с очень низкой яркостью.

Чу Цюбай опешил всего на секунду, а затем выключил весь свет в кабинете.

Только тогда он ясно увидел, что на этом тщательно скрытом экране высветилась подсказка: «Введите 4-значный пароль».

Его сердце вдруг подпрыгнуло высоко-высоко, онемело, запылало жаром.

Теперь он уже не напоминал подозревающего в измене партнёра, а скорее походил на агента, пробравшегося в лагерь противника.

Ему нужно было как можно скорее выполнить задачу по взлому, успеть до того, как Чу Цзянлай вернётся домой.

Обычные пароли Чу Цзянлая были очень простыми, всего несколько вариантов.

День рождения Чу Цюбая, различные памятные даты между ними, а также среднее арифметическое суммы их дней рождения.

Но Чу Цюбай смутно чувствовал, что ни один из них не подойдёт.

И он оказался прав.

После нескольких попыток стандартных комбинаций на экране всплыла строка мелких иероглифов: «Последняя попытка. При ошибке устройство будет заблокировано».

В нервном тике Чу Цюбай закусил сустав указательного пальца левой руки и бессознательно начал его грызть, это была его типичная реакция на крайнюю тревогу, но он не делал этого уже два-три года.

Что же это может быть? Какой пароль? — лихорадочно думал он.

Его взгляд прошёлся по совместной фотографии и остановился на бледном, болезненном лице двадцатичетырёхлетнего Чу Цюбая. И вдохновение, как призрак, вплыло в сознание, вырисовывая цифры, от которых бросало в дрожь: 1205.

5 декабря, день, когда он выписался из больницы после аварии. А также...

Эту комбинацию вообще не следовало пробовать.

Одна лишь попытка была бы уже огромным осквернением для Чу Цзянлая.

Вводя её, Чу Цюбай несколько раз останавливался, его пальцы дрожали, и за это он презирал себя миллионы раз.

Короткий цифровой пароль на экране превратился в ряд звёздочек. На этот раз система не выдала ошибку.Лёгкие, и одновременно тяжёлые, четыре иероглифа высветились на поверхности.

— Пароль верный, — механически прочёл Чу Цюбай эту подсказку, и краска мгновенно сбежала с его лица.

Сзади послышался звук тяжёлого предмета, скользящего по направляющим. Он медленно повернул голову: книжный шкаф механически и неторопливо развернулся наполовину, открыв щель шириной в одного человека. А по ту сторону щели зияла непроглядная тьма, будто раскрылась пасть, готовая пожрать человека.

Из этой чёрной пасти внезапно высунулся алый, как кровь, язык. Он надвигался стремительно, неудержимо, и тут же втянул остолбеневшего Чу Цюбая в бесконечную, кроваво-красную пропасть...

Чу Цюбай, весь в холодному поту, простонал что-то и резко открыл глаза.

Его сердце трепетало в беспокойстве, в пустой грудной клетке отчаянно выбивая беспорядочный «тук-тук».

Побочные эффекты от самовольного увеличения дозы снотворного проявились в полной мере именно сейчас. Он чувствовал головокружение и слабость, всё тело налилось свинцовой тяжестью, виски распирало, и боль была невыносимой ни секунды.

Свистящее дыхание царапало барабанные перепонки. Ритм вдохов был слишком быстрым, Чу Цюбаю казалось, что он вот-вот заработает респираторный алкалоз. Он изо всех сил старался выровнять сбившееся дыхание, постоянно убеждая себя, что это всего лишь сон.

— Сон, всего лишь сон, не бойся, — задыхаясь, он слабо повторял себе раз за разом: — Чу Цюбай, не бойся, это просто сон, всё прошло...

Он не осмеливался закрыть глаза, не хотел вспоминать то безжизненное лицо себя двадцатичетырёхлетнего.

В такт яростному сердцебиению тридцатилетний Чу Цюбай лежал с широко открытыми глазами, пустым взглядом уставившись в молочно-белый потолок, уже подсвеченный мягким светом рассвета.

Реальность не походила на сон. Перед его глазами не было чёрной пасти, изрыгающей алый язык и пожирающей людей, не было диска, не было того лица, погребённого в глубинах кошмара, жестокого, без черт.

Не бойся, это всего лишь сон, всё прошло.

Всё это уже умерло в тот дождливый день, когда ему было двадцать четыре.

Чу Цюбай, не бойся, всё уже прошло.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 17

Кошмар заставил действие снотворного выветриться раньше времени, но Чу Цюбай всё равно пролежал до семи, заставляя себя не вставать. Чувство голода было смазанным, зато учащённое сердцебиение и спазмы в желудке ощущались с пугающей отчётливостью.

Они с Вэнь Инь не были настоящими супругами. Хотя и жили под одной крышей, их отношения скорее напоминали соседские. Ждать, что она станет готовить ему или заботиться о нём, было нереально.

Чу Цюбай с трудом поднялся с кровати. В голове гудело, в глазах плыло. Он опёрся о спинку и простоял так довольно долго, прежде чем набрался сил дойти до ванной.

В зеркале отразилось лицо, изнутри подточенное болезненностью.

Чу Цюбай опустил глаза, избегая встречи с собственным отражением. Он нарочито оптимистично напел отрывок из весёлой мелодии, ту самую, в создании которой Чу Цзянлай лично участвовал в год своего выпуска из универа, чтобы подбодрить Чу Цюбая.

Радостный мотив резко оборвался, едва он вспомнил об авторе. Он замер на несколько секунд, но всё же с трудом растянул губы в улыбке и решил собственными руками приготовить себе достойный завтрак.

Неожиданно Вэнь Инь тоже уже не спала. Она стояла у открытой кухонной стойки и аккуратно раскладывала нарезанное киви, чернику и разные фрукты в салатницу. Неподалёку на обеденном столе уже красовались две порции сервированных яиц Бенедикт и тарелка с черничными блинчиками.

— Доброе утро, — бодро поприветствовала она его.

Чу Цюбай улыбнулся в ответ:

— Доброе. Прости, ты в положении, а тебе приходится готовить.

Всю ночь он спал ужасно, и лицо выглядело даже более измождённым, чем вчера перед сном.

— Приготовить завтрак сущий пустяк, — Вэнь Инь поставила салатницу на стол, и её взгляд задержался на его синевато-бледном лице. — А вот ты выглядишь неважно. Не выспался? Бессонница или кошмар приснился?

Воспоминание о том сне снова накрыло Чу Цюбая волной сердцебиения. Учащённый пульс бился, будто резали ножом.

Но жить-то надо было дальше. Надо было чем-то заняться, отвлечься. Поэтому он сделал вид, что очень удивлён, окинул взглядом блюда на столе и не отвечая на вопрос, просто улыбнулся:

— Всё это ты сделала? Получилось замечательно.

— Ха-ха! Неужто мои кулинарные таланты превзошли все твои ожидания? Я способна и в зале блистать, и на кухне творить, идеальный экземпляр. Жениться на мне, твоя удача, — Вэнь Инь не стала настаивать. Она казалась в отличном настроении, легкой походкой повернулась и пошла на кухню за стаканами, налить только что подогретого молока.

Чу Цюбай двинулся за ней, чтобы помочь, но был тут же остановлен.

— Сиди. Твоя задача есть, и уж точно не мешаться тут под ногами, — Вэнь Инь аккуратно разлила молоко из кастрюльки, поровну в два стакана. — Вы, хирурги, вечно на кухне беспорядок устраиваете.

Чу Цюбай не знал, откуда у неё взялся этот стереотип о хирургах.

Подумав, он решил, что, скорее всего, от её настоящей второй половинки.

Тем утром он всё старался поддерживать лёгкую атмосферу, поэтому с улыбкой заметил:

— Похоже, товарищ Гу Минлян совсем не силён в кулинарии и подпортил репутацию нам, хирургам.

Вэнь Инь не стала отрицать, с усмешкой протянула ему стакан и очень непринуждённо спросила:

— Когда возвращаешься в Пекин?

— Через два дня.

В Юйминь был жуткий недокомплект персонала, и даже эти несколько дней отпуска он выбил с трудом.

— Гу Минлян хочет увидеться со мной. Не мог бы ты меня сопроводить? — сказала Вэнь Инь.

Чу Цюбай опешил:

— Это, наверное, будет неудобно.

— Не будет неудобно... — Вэнь Инь наколола на вилку малину и положила в рот. Монотонный звук жевания заставил Чу Цюбая почувствовать приступ паники. Он вспотел.

— Ты сейчас мой «щит от всех бед», — продолжила она. — С тобой рядом я могу встречаться с кем угодно. Если пойду к нему одна, и кто-то узнает, вот тогда действительно будет скандал. — С этими словами она жалобно посмотрела на Чу Цюбая. — Цюбай, будь добр до конца, сопроводи меня, ну пожалуйста, пожалуйста...

Тщательно приготовленный завтрак оказался заранее спланированным пиром у Хунмэня*1.

Чу Цюбай улыбнулся, не подтверждая и не отрицая:

— Я сопровожу. Но что сказать ему при встрече? Не будет ли очень неловко?

— Не будет, не будет! Он всё знает.

— Всё знает?

— Ой, ну не всё-всё! В общих чертах. — Вэнь Инь виновато потрогала нос, и в спешке её речь приобрела мягкий оттенок уского диалекта. — Ты же понимаешь, он меня очень сильно доставал, так что пришлось сказать, что мы не по-настоящему поженились.

— Разве не договаривались никому не рассказывать? — Чу Цюбай равнодушно опустил голову, серебряным ножом медленно разрезал яйцо Бенедикт пополам. Не до конца застывший желток мгновенно пропитал тост.

— Но он всё время устраивал сцены, мне же нужно было его успокоить.

— И он поверил?

— Что?

Чу Цюбай отложил нож и вилку, посмотрел на неё:

— Ты сказала ему, что мы не по-настоящему вместе, но при этом открыто расписались и устроили свадьбу. Он поверил?

— Поверил, да, — тихо произнесла Вэнь Инь.

— Правда? — Чу Цюбай улыбнулся.

— Ты не веришь, да? — Вэнь Инь высоко подняла флаг «признание смягчает вину» и жалобно, запинаясь, сказала: — Если я тебе скажу правду, ты дашь слово, что не разозлишься?

Чу Цюбай смотрел на неё, не говоря ни слова.

Выведенная из равновесия его взглядом, Вэнь Инь вынуждена была слабо признаться:

— Я сказала ему, что ты... предпочитаешь мужчин...

— ...

Вэнь Инь извиняюще сложила ладони:

— Знаю, что это сплетня! Но клянусь, я не нарочно! Гу Минлян допытывался, точно с ума сошёл! Я правда не могу его потерять, я пообещала ему, что ты точно на меня не посмотришь! Но он выставлял меня небесной феей, будто любой мужчина мечтает меня у него отобрать! Ой, я не знала, как объяснить, и пришлось соврать, что ты предпочитаешь мужчин, и наш брак только для вида. Цюбай, прости...

Чу Цюбай не нашёлся что ответить, но к своему удивлению, не почувствовал неловкости. Вэнь Инь, как слепая кошка, наткнувшаяся на мёртвую мышь, соврала наобум, но и не ошиблась. Чу Цзянлай, одно воспоминание о котором заставляло сердце биться чаще, и вправду был тем самым, неуловимым, полным лжи, с ужасным характером, молодым мужчиной.

Чу Цюбай спокойно разрезал тост на мелкие кусочки и спросил:

— Помимо этого, ты ему ещё что-нибудь сказала?

— Нет-нет! — Вэнь Инь чуть не поклялась небесами. — Не волнуйся, о том, что ты женился, чтобы оспорить наследство с братом, я никому не сказала!

Ха. наследство. Снова наследство.

Наслушавшийся сплетен, Чу Цюбай почувствовал знакомое удушье в груди. Он подавил гнев, опустил голову и продолжил есть, равнодушно сказав:

— А, правда? Ну и хорошо.

Вэнь Инь осторожно наблюдала за его лицом и поколебавшись, всё же спросила:

— Цюбай, ты всё-таки очень зол?

— Нет.

— Ой, прости, пожалуйста.

— Не за что извиняться. — Чу Цюбай поднял голову. — Однако Гу Минлян знает, что ребёнок в твоём животе от него?

— Знает.

Тост, пропитанный желтком, внезапно застрял в горле. Чу Цюбай немного подавился, но сдержанно посмотрел на крайне невинное лицо Вэнь Инь. Он подождал, пока полностью проглотит еду, и только тогда спокойно произнёс:

— Тогда почему бы тебе не забрать его и не поселить с нами? Хорошо? А заодно скажи дяде и тёте, что ребёнок не от меня, а тот, кого ты любишь, это он.

— Цюбай... — Вэнь Инь, понимая свою вину, сделала ещё более жалобное выражение. Она нарушила слово, не только тайно встретившись с Гу Минляном несколько раз, но и выдав секрет, который должен был храниться в строжайшей тайне. У Чу Цюбая были все права швырнуть сейчас тарелку и уйти.

— Это всё я виновата, не злись. Но Гу Минлян уже пообещал мне, что о ребёнке он никому не скажет!

Чу Цюбай помолчал мгновение, а потом сказал:

— Тогда зачем тебе нужно, чтобы я сопровождал тебя на встречу? Чтобы он лично убедился, что я предпочитаю только мужчин?

— Нет! Я хочу, чтобы он лично поблагодарил тебя.

— Совсем необязательно. Я ведь не благотворительностью занимаюсь. — Хотя Чу Цюбай сидел всего в метре от неё, он внезапно стал крайне холодным и далёким.

Он аккуратно промокнул губы салфеткой и без выражения произнёс:

— Ты же знаешь, я женился на тебе, чтобы оспорить наследство с братом. Мы выгодны друг другу, так что о благодарностях речи не идёт. Однако в будущем, пожалуйста, вместе с отцом твоего ребёнка следите за языками. Моего брата не так легко обмануть. Он считает, что происхождение ребёнка в твоём животе сомнительно, и уже отказался подписывать согласие на распределение траста.

— А? — Вэнь Инь забеспокоилась. — Что же делать?

— Я разберусь. — Чу Цюбай отодвинул стул и встал. — Спасибо за завтрак. Однако совместная встреча необязательна, госпожа Вэнь. У меня дела, извини.

— Цюбай! — девушка тоже встала, с тревогой спросила вдогонку: — Тогда я в ближайшее время могу с ним встречаться?

— Как думаешь?

— Нельзя же совсем не видеться. — Было видно, что Вэнь Инь колеблется. Она не хотела слишком давить, но после раздумий всё же схватила его за руку. — Цюбай, когда ты в самом крайнем случае сможешь получить акции?

— Не знаю.

Возможно, из-за недосыпа лицо Чу Цюбая было бледным с синевой, но это ничуть не умаляло его красоты. Напротив, эта болезненность добавляла ему странную притягательность. Он напоминал нефрит, хрупкий, но полный внутренней упругости.

— Я постараюсь как можно скорее, — сказал Чу Цюбай. — Твоя спешка мне понятна. Я тоже надеюсь поскорее продолжить действовать по изначальному плану.

Ещё в начале их договор был ясен: быстро пожениться, каждый получит своё, а потом сразу развестись.

Такой брак, существующий только на бумаге, позволит Чу Цюбаю получить Цяньфан, а Вэнь Инь под предлогом послушания родителям, а затем и «разбитого сердца», обрести своё настоящее счастье.

Это был несомненный выигрыш для обоих.

— О ребёнке, кроме Гу Минляна, я никому не сказала, — на лице Вэнь Инь появилась глубокая тревога. — С Чу Цзянлаем можно как-то договориться? Он вроде не слишком меня жалует, но... — она хотела добавить: «он, вроде, и не питает к тебе неприязни».

Но Чу Цюбай холодно прервал её:

— Всё это я сам улажу. — Казалось, он не хотел продолжать с ней обсуждение тем, касающихся Чу Цзянлая. Лишь вежливость и воспитание не позволяли ему резко выдернуть руку и уйти, оставив её одну.

— О, тогда ладно, — сказала Вэнь Инь, но всё равно не отпустила его руку.

Мужчина стоял на месте, безразлично подгоняя её взглядом:

— Что-то ещё? Если нет, то я пойду.

Как только слова прозвучали, телефон в его кармане завибрировал. Он достал его, взглянул, и безразличие на лице дало трещину. Чувства, как химические реактивы с добавленным катализатором, просочились из разбитой стеклянной колбы.

Звонивший: Чу Цзянлай.

— Если у тебя дела, иди, я тоже скоро пойду, — Вэнь Инь отпустила руку и не удержавшись, вздохнула. — Надеюсь, у нас обоих всё пройдёт гладко.

Чу Цюбай сбросил звонок, переключил телефон на беззвучный режим, а потом поднял лицо и кивнул:

— Тогда до вечера.

— До вечера.

Глядя на удаляющуюся спину, Вэнь Инь невольно задумалась, кто же в этом мире сможет по-настоящему тронуть сердце всегда холодного, сдержанного и уравновешенного Чу Цюбая.

Сноски:

*1. «Пир у Хунмэня». Историческая отсылка к знаменитому пиру в эпоху Хань, который был замаскированной ловушкой.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 18

В тот день Чу Цюбай, всегда отличавшийся пунктуальностью, опоздал на пятнадцать минут.

Сун Чэн в конференц-зале успел прочесть половину новостной статьи, прежде чем увидел, как тот толкает дверь и входит.

— Простите, что заставил ждать.

— Пустяки. — Сун Чэн встал, обошёл ассистентку и шагнул навстречу. — В утренний час пик вечные пробки. Я и не ждал так уж долго. Сяо У, два горячих латте.

— Достаточно простой воды. — Чу Цюбай отодвинул стул и сел, с обычной для него мягкостью в манерах поднял голову и пояснил стоявшей рядом ассистентке Сун Чэна:

— Я довольно чувствителен к кофеину, госпожа У, будьте добры.

Ассистентка Сяо У мгновенно залилась румянцем:

— Конечно, господин Чу, одну минутку.

Сидящий напротив за столом Сун Чэн, попивавший латте, выглядел так, будто и сам не слишком выспался. В глубине души он всегда был на стороне Чу Цюбая, и отказ Чу Цзянлая подписать документы казался ему абсолютно беспочвенным и откровенно злонамеренным.

Взвесив всё, он предложил, как только состояние плода стабилизируется, сразу же сделать тест на отцовство.

— Согласно условиям распределения активов, установленным господином Чу Чжэньтянем, есть два способа инициировать процесс, — начал Сун Чэн, поворачивая экран ноутбука к Чу Цюбаю. — Первый: после выполнения условий оба бенефициара, то есть ты и Цзянлай, совместно подписывают и запускают процедуру. Второй: если один из бенефициаров отказывается подписать, то заявитель может предоставить судебные доказательства полного выполнения условий, и тогда подписи всех уже не требуется. — Он щёлкнул мышкой, демонстрируя сканы. — У меня уже есть копии вашего свидетельства о браке и УЗИ. Как только ты предоставишь ещё и экспертизу родства, мы сможем продвинуть распределение, даже если Цзянлай будет упорствовать.

Чу Цюбай устало потёр виски и с иронией посмотрел на юриста:

— Вы предлагаете мне отвести беременную жену на тест на отцовство?

Сун Чэн кивнул:

— Это самый быстрый способ.

— Это неприемлемо. — Чу Цюбай был категоричен.

— Почему? — Как адвокат, обслуживающий богатые семьи, Сун Чэн сталкивался с вещами и в тысячу раз абсурднее в борьбе за наследство. Он произнёс:

— Безусловно, такая процедура может обидеть женщину. Но ситуация особая. Думаю, госпожа Чу сможет понять.

Чу Цюбаю потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что «госпожа Чу» в устах Сун Чэна, это Вэнь Инь.

Но его отказ был столь же твёрдым, сколь и отказ Чу Цзянлая.

— Нет другого способа?

Стойкость Чу Цюбая превзошла его ожидания. Сун Чэн беспомощно покачал головой:

— Цюбай, я очень хочу тебе помочь. Но в текущей ситуации выбора у нас нет.

Перед ними маячили лишь два пути: уговорить Чу Цзянлая подписать или же отвести Вэнь Инь на экспертизу и… подделать результаты.

Сун Чэн был уверен, что предложил лазейку.

Но не знал, что для загнанного в угол Чу Цюбая оба пути вели в тупик.

Выйдя из офиса юридической фирмы, он попал под мелкий дождь. Звук дворников, монотонно раскачивающихся влево-вправо, раздражал. Чу Цюбай прибавил громкость музыки, пытаясь заглушить и шум дождя, и размеренное, назойливое шорканье резины по стеклу.

Звонки от Чу Цзянлая не прекращались. Лишь когда Чу Цюбай, не выдержав, занёс номер в чёрный список, то и дело подсвечивавшийся уведомлениями телефон наконец затих.

Но в туннеле устройство, подключённое к автомобильному Bluetooth, вновь зазвонило.

Чу Цюбай нахмурился, взглянул на экран, и его плотно сдвинутые брови мгновенно расслабились.

Звонил уже не тот, от кого хотелось бежать, а Чу Хуайнань, нынешний глава основной ветви семьи Чу, его двоюродный брат. Они не были родными братьями, но связь между ними всегда была крепче, чем у многих кровных братьев.

Среди прочей родни Чу Цюбай с детства выделялся не слишком цепким умом. До того как сблизиться с Чу Хуайнанем, его присутствие в большой семье было заметным, но не слишком весомым, он напоминал лебедя, попавшего в стаю индюков, неуклюжий и чужой.

Зато Чу Хуайнань, младше на два года, уже в раннем возрасте проявлял себя ловким и обходительным. Ещё ребёнком Чу Цюбай заметил, чем ближе он держался к Чу Хуайнаню, тем реже другие братья из боковых ветвей решались его задирать. Так он и стал пользоваться этим, постепенно превращая притворство в реальность, и в глазах всех стал стойким приверженцем «партии Хуайнаня».

Настолько, что его нынешний приезд в Шанхай таблоиды трактовали не только как союз с Кантун, но и как намерение объединиться с Чу Хуайнанем, чтобы вместе оттеснить Чу Цзянлая и узурпировать его власть.

Но разве могло такое быть? От того самого «предка» Чу Цюбай бежал бы как от огня, так где уж ему было помышлять о захвате его власти.

Он не только никогда не думал покушаться на долю младшего брата, но с радостью бы очистил её от кожуры и поднёс прямо к пасти этого щенка. Если бы Чу Цзянлаю действительно что-то было нужно, он, наверное отдал бы и жизнь.

В трубке Чу Хуайнань пригласил его на ужин, спросив, свободен ли он сегодня.

Чу Цюбай подумал и ответил:

— Свободен.

— Тогда я позову и Маленькую Тыковку, — тут же сказал Чу Хуайнань.

Маленькая Тыковка, детское прозвище, которое Чу Цюбай дал Чу Цзянлаю в юности. В те годы тот казалось не рос, не по годам развитый ум заставлял его перепрыгивать через классы, но тело оставалось низкорослым, как не вытянувшийся росток.

Одноклассники дразнили Чу Цзянлая «короткой тыквой». Чу Цюбай, услышав, сперва рассердился, но потом не удержался от смеха:

— Какая ещё «короткая тыква»? В твоём возрасте и с твоим ростом, это совсем не мало. Они сами дураки, старше на столько, а в учёбе не догнать, на экзаменах не обойти, вот и раздувают щёки от глупой гордости. По-моему, ты не «короткая тыква», а просто ещё не выросшая Маленькая Тыковка.

Так, неизвестно когда, это прозвище прижилось среди близких и друзей и держалось до сих пор.

Чу Хуайнань, выросший бок о бок с ними, лучше всех знал, насколько эти двое братьев близки. Поэтому, какие бы правдоподобные ни казались извне слухи о битве титанов за наследство, он воспринимал их лишь как шутку.

Он и правда не ожидал, что Чу Цюбай сам подаст запрос на распределение траста Чу Чжэньтяня.

Увидев, что Чу Цюбай долго молчит, Чу Хуайнань воспользовался моментом и с улыбкой спросил:

— Что, правда поссорились с Маленькой Тыковкой? Даже ужинать с ним не хочешь? Чем он тебя обидел? Расскажи, я его отругаю.

— Нет.

— Не поссорились, но твёрдо решил забрать Цяньфан?

— Дурные вести разносятся быстро, — сказал Чу Цюбай. — Даже ты уже в курсе?

— Прости, твои меры конспирации сильны, но против моей осведомлённости бессильны. — Чу Хуайнань помолчал, затем добавил: — И не только я. До бабушки уже дошло. Вчера спрашивала, чем это маленький негодник тебя так разозлил, что ты даёшь посторонним повод сочинять небылицы и смотреть на нашу семью как на посмешище.

«Бабушкой» Чу Хуайнань называл Сюй Цзинпин, главу старшего поколения, фактическую правительницу семьи Чу. А фраза «даёшь посторонним повод» была прозрачным намёком.

Чу Цюбай был простодушен, но не глуп, и тут же воспользовался ступенькой, которую подставил брат:

— Виноват, заставил бабушку беспокоиться.

— В чём твоя вина? — Чу Хуайнань всё так же улыбался. — По-моему, это наверняка тот мелкий чертёнок опять что-то натворил.

— Правда, нет. — Впереди загорелся красный. Чу Цюбай нажал на тормоз и сказал: — Хуайнань, не говори о нём так.

— Уже жалеешь? Значит, ваши отношения не так уж и плохи, как трубит молва.

Из-за вопросов с пропиской Чу Цзянлай вернулся в страну лишь в семь-восемь лет, да и на бумаге был всего лишь «приёмышем», живущим в семье Чу. Поэтому Чу Хуайнань, естественно, был куда ближе к Чу Цюбаю.

— Цяньфан хорошая компания, — объективно оценил Чу Хуайнань, который к своим двадцати восьми годам уже единолично сосредоточил в руках немалую власть. — Но по прибыльности Ханьсун в несколько раз её превосходит. Цюбай, вы с Маленькой Тыковкой, должно быть, дерётесь не просто из-за наследства?

Горечь, которой нельзя было поделиться, подступила к горлу. Чу Хуайнань был проницателен. Опасаясь сказать лишнего, мужчина лишь уклончиво ответил:

— Я за рулём. Поговорим за ужином.

— А Маленькую Тыковку? Позвать его?

Чу Цюбай уставился вперёд, глядя на мигающий красный, который вот-вот должен был смениться зелёным. Только когда сзади послышался нетерпеливый гудок, он очнулся, отпустил тормоз и тихонько ответил:

— Как хочешь.

***

Ужин был назначен в одном из городских закрытых клубов. Чу Цюбай вошёл точно в срок и увидев в приватной комнате одного лишь Чу Хуайнаня, почувствовал невольное облегчение.

— Цзянлай сегодня занят, — с заметным разочарованием в голосе сообщил Чу Хуайнань.

Чу Цюбай понимал, что этот ужин намеренная попытка брата выступить миротворцем. Но то, что Чу Цзянлай не явился, стало для него полной неожиданностью и… странным облегчением.

— Я назначил встречу слишком внезапно. Маленькая Тыковка в последнее время очень занят, если не смог выкроить время, это понятно, — сказал Чу Хуайнань. У него было очень выразительное лицо, но особенно выделялись живые, страстные глаза с лёгким прищуром.

Люди, не знавшие его близко, легко велись на обаятельную внешность и доброжелательные манеры, считая его добряком.

Но Чу Цюбай-то знал правду.

В такой компании, как Юаньнань, прошедшей через бесчисленные бури, председатель, который держится лишь на родственных связях и сам немногим старше стажёра, просто не смог бы завоевать настоящий авторитет и власть.

Лет двадцать назад, упоминая Юаньнань, люди из Цзянху говорили: «а, фармацевтика». При Чу Чжэньтяне её уже называли либо «фармацевтикой», либо «недвижимостью».

А теперь, когда Юаньнань в руках Чу Хуайнаня, одного слова стало мало.

Ни одна отрасль уже не могла описать империю Юаньнань целиком.

Фармацевтика, недвижимость, развлечения, киберспорт, стриминг... Юаньнань Групп, раскинувшаяся по множеству сфер, превратилась в незыблемого супергиганта.

В бизнесе и в людях Чу Хуайнань обладал гениальной проницательностью, и его неприкрытое восхищение Чу Цзянлаем было всем известно.

Семья Чу была большой, ветвистой, и среди всех сверстников Чу Хуайнань всегда повторял, что по-настоящему поговорить он может только с Цзянлаем.

Если его расположение к Чу Цюбаю выросло из детской дружбы, то с Чу Цзянлаем их связывало родство душ.

Именно поэтому Чу Хуайнань всеми силами пытался не допустить конфликта между ними. Он знал, сто таких смирных и миролюбивых, как Чу Цюбай, не потягаются с одним Чу Цзянлаем, если тот всерьёз вознамерится всё захватить. Одним мизинцем он раздавит Цюбая насмерть.

Чу Хуайнань давно не ужинал с глазу на глаз с братом. Он специально открыл бутылку хорошего виски. Мужчина выпил две рюмки, и язык у него постепенно развязался.

Чу Хуайнань мастерски вёл беседу. Они начали с воспоминаний о детских проделках, поболтали с полчаса, и лишь потом он осторожно подступил к главному.

— Цюбай. — Чу Хуайнань отложил палочки, налил сидящему напротив ещё и спросил с непринуждённым видом: — А почему ты тогда врачом решил стать?

Чу Цюбай медленно прожевал кусок горбыля с имбирём и в недоумении нахмурился:

— С чего вдруг спросил?

— Давно хотел узнать. В тот год, когда ты специальность выбирал, дядя Чжэньтянь даже ко мне приходил. Умолял помочь тебя отговорить. Считал, что врач это... — Он на секунду запнулся, подбирая деликатные слова: — ...Что быть врачом, возможно, не лучшая для тебя стезя. Но я не стал вмешиваться. Решил, у тебя наверняка свои причины были. Просто все эти годы так и не спросил, какие.

Отказ Чу Цюбая от семейного бизнеса в пользу медицины тогда стал для всей семьи Чу громом среди ясного неба. Чу Чжэньтянь впал в ярость, несколько раз наедине умолял Хуайнаня повлиять на сына, не дать ему загубить будущее.

Сам Чу Хуайнань не считал клиническую медицину гиблым делом, но и для него решение брата стало полной неожиданностью.

— Я помню, ты ведь всегда больше к философии тяготел, к искусству? Разве не так?

Чу Цюбай опустил голову, делая вид, что весь ушёл в еду, а подняв её, изобразил полное непонимание:

— Правда? Что-то не припоминаю. Слишком давно было.

Чу Хуайнань усмехнулся:

— Не припоминаешь?

— Мм. Забыл.

— А того, в кого был по уши влюблён и мне на ушко рассказывал, тоже забыл?

Палочки дрогнули, и только что подцепленный кусочек маринованной восковой тыквы с кунжутным маслом шлёпнулся на стол. Чу Цюбай смутился:

— Ты о какой ещё влюблённости? Я тебе ничего такого не говорил.

Чу Хуайнань продолжал улыбаться:

— На семнадцатилетии Маленькой Тыковки ты выпил байцзю, обнял меня и трепался всю ночь. А наутро пришёл извиняться, говорил, что был пьян, и чтобы я твои бредни всерьёз не принимал и никому не пересказывал. И это тоже забыл?

—Какое там обнял... — Чу Цюбай скривился. — Какая гадость.

Чу Хуайнань не обиделся:

— Ха-ха! В тот день твоя мама устроила Маленькой Тыковке смотрины с парой девиц. И когда ты его в эту толпу пихал, на его лице было написано самое настоящее отвращение.

— Я никого не пихал... — начал было Чу Цюбай, но потом махнул рукой, объяснять было уже бесполезно. — Ладно, не важно. Ничего такого не было.

— Ничего не было? — не отставал Чу Хуайнань. — Не пихал Маленькую Тыковку к девицам или не был в кого-то влюблён?

Сердце Чу Цюбая бешено заколотилось, лицо потемнело.

— Не неси чушь! — Наконец-то он понял, что такое «сгорать от стыда» и почему вор кричит «держи вора».

— Ха-ха, я спрашиваю, в кого ты был влюблён, а ты пытаешься заговорить меня! Со мной эти фокусы не проходят.

Чу Цюбай помолчал, отпил виски и наконец выдавил:

— Раньше... действительно любил одного человека.

Чу Хуайнань тут же подхватил:

— А сейчас? Всё ещё любишь?

Чу Цюбай снова замолчал.

— Этот человек... Вэнь Инь?

— Нет.

Официант стоял за дверью приватной комнаты, и не желая лишних ушей, Чу Цюбай сам налил себе ещё.

Выбранный Хуайнанем виски был лёгким, с фруктово-цветочными нотами, без тяжёлого дымного привкуса, с мягкой солодовой сладостью. Но почему-то на языке у Чу Цюбая всё равно ощущалась горечь.

Чу Хуайнань не ошибался: философия, история, искусство, всё это нравилось Чу Цюбаю куда больше, чем медицина.

Но свой выбор он сделал не из любви. Он хотел накопить заслуги, спасать умирающих, лечить раненых. В надежде, что высшие силы запишут эти заслуги на счёт Чу Цзянлая.

Он хотел накопить для него очень, очень много, чтобы этот щенок с тёмной душонкой, если вдруг натворит дел, не угодил прямиком в восемнадцать кругов ада.

Чу Цюбай слышал немало леденящих душу слухов о жестокости и коварстве Чу Чжэньтяня. И все они сводились к одному. Думали, что тот исчадие ада, а оказалось, его младший сын и того хуже.

— В бизнесе все руки по локоть дерьме, но Чу Чжэньтянь, это уже за гранью! Совести у человека нет! Слышал, лет двадцать назад он в Гонконге недвижимостью рулил, денег кучи заработал! А потом выяснилось, что «дома-то солёные*1», через десять лет развалюхами стали, жить нельзя! И это ещё цветочки! Дальше-то что? Он просто нашёл козла отпущения, тот взял вину на себя! А потом тот повесился! «Мёртвые не болтают»!! А Чу Чжэньтянь, не моргнув глазом, красивую вдовушку того покойника к себе взял, все эти годы «заботится»...

— Да что там, Чу Чжэньтянь на людях святой, а за самим грехов море! Слышал, когда их компания трущобы в Цзянху расчищала, из-за силового сноса сколько людей погибло! А их фармацевтические исследования, думаешь, чистые? На живых же людях эксперименты ставили! Короче, денег-то он срубил, а душу давно продал. Поделом ему рано умереть...

Слухи эти были смесью правды и вымысла, но Чу Цюбай смутно догадывался, отец и впрямь совершил множество дел, которые боялись вынести на свет. И череда несчастий, обрушившихся на их семью, заставляла его верить, что Небо всё видит.

Иначе почему в той аварии на эстакаде, среди десятков машин, единственным погибшим оказался именно Чу Чжэньтянь? И почему именно Чу Цюбаю было суждено пережить то абсурдное похищение...

Похитители в итоге даже не выдвинули требований. Полиция решила, что это была ложная тревога, ведь Чу Цюбай вернулся домой целым и невредимым.

Но лишь он один знал, это спокойствие было обманчивым. Вернувшийся «невредимым» Чу Цюбай напоминал ту лампу в его спальне, разбитую и тщательно склеенную. С виду идеальную, но с трещинами от макушки до пят.

— Чу Чжэньтянь сам виноват, рано помер, так ему и надо! Вот посмотрим, сколько протянет его «ученик, что учителя превзошёл», Чу Цзянлай!

То, что брат «превзошёл учителя», было видно невооружённым глазом. Но Чу Цюбай думал, если он всю жизнь будет добросовестно работать, спасать жизни, то возможно, Чу Цзянлай сможет прожить долго-долго.

Настолько долго, что они оба давно забудут о том дождливом, мрачном дне, когда Чу Цюбаю исполнилось двадцать четыре.

Настолько долго, что однажды, отправившись в парк развлечений, они смогут купить билеты со скидкой для пожилых, но им уже не разрешат кататься на экстремальных аттракционах.

Настолько долго, что много лет спустя Чу Цюбай уже не сможет оперировать, и его пригласят в одну из больниц просто на амбулаторный приём. Он будет принимать по сотне-другой пациентов в день, иногда задерживаясь, но всегда успевая к ужину домой.

Они больше не будут просыпаться среди ночи от звонков из больницы. Чу Цюбай сможет спокойно класть голову на плечо Чу Цзянлая, каждую ночь засыпая крепким, безмятежным сном, и каждое утро, едва открыв глаза, дарить ему первый поцелуй.

Чу Цюбай ничуть не возражал против того, что на красивом лице Чу Цзянлая появятся морщины. Не возражал против седины, пробивающейся в его мягких волосах. Напротив, он приветствовал все изменения, которые несло с собой время. Каждую морщинку он будет считать наградой.

Лишь бы Чу Цзянлай мог мирно стареть. Лишь бы годы текли плавно, без потрясений. Чтобы в самый последний день они, поддерживая друг друга, шаркая ногами, добрались до своих кресел-качалок, и вся их жизнь оборвалась бы вот так, в тихом, сладком полуденном сне...

Лишь бы они могли состариться вместе. Тогда Чу Цюбай был готов отказаться и от искусства, и от философии, и от всех своих, далёких и близких, мечтаний. Одна только эта мысль стоила того.

Сноски:

*1.«Солёные дома», это название некачественно построенных зданий, которые быстро разрушаются, особенно в прибрежных районах.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 19

В пьяном состоянии Чу Цюбай стал невероятно болтливым.

— Я всё ещё его*1 люблю, — признался он Чу Хуайнаню. — Очень-очень сильно.

Чу Хуайнань уже понял, что «она» в устах Цюбая, не Вэнь Инь. И потому спросил:

— Тогда зачем ты женишься на Вэнь Инь? Если любишь столько лет, почему бы просто не жениться на ней?

Чу Цюбай зажмурился, резкая складка легла между бровей, на лице отразилась знакомая, изнуряющая мука. Этот вопрос он, кажется, задавал себе миллион раз, но препятствия были неодолимы. И каждый раз он мог только выдохнуть:

— Не могу.

— Что значит «не могу»? — не отрываясь от дороги, Чу Хуайнань бросил на него боковой взгляд.

Чу Цюбай на пассажирском сиденье прикрыл глаза тыльной стороной ладони и тихонько всхлипнул:

— Не могу, значит не могу. Чу Хуайнань, какой же ты зануда.

Устроить ужин, быть бесплатным водителем и ещё выслушивать упрёки, Чу Хуайнань фыркнул, раздражённо усмехнувшись:

— Ладно, я зануда. Тогда не буду спрашивать.

Чу Цюбай помолчал пару секунд, а затем взял свои слова обратно:

— Нет, спрашивай. Я хочу говорить.

С родными Чу Хуайнань не спорил. Он прибавил газу и добродушно поддакнул:

— О чём спрашивать?

— Спроси, красивый ли он.

— Ну, красивая ли она?

— Очень, — щёки Чу Цюбая порозовели, уголки губ приподнялись, на лице проступила редкая, открытая гордость. — Он очень-очень красив. Это общепризнанный факт. Все, кто его видел, даже зная о его скверном характере, всё равно не могут устоять перед этим лицом. Поддаются обаянию.

— Ага.

— Что значит «ага»? Не веришь?

Чу Хуайнань не хотел препираться с пьяным. Он продолжал вести машину, успокаивающе сказав:

— Верю, верю. А кроме лица, что ещё в ней нравится?

Чу Цюбай опустил голову, немного подумал и сказал:

— Всё.

— Всё? Чу Цюбай, ты преувеличиваешь. Разве бывают такие идеальные люди?

— Он не идеален, — Чу Цюбай повернулся к окну, прижался лбом к прохладному стеклу и широко раскрытыми глазами следил за мелькающими городскими огнями. — Я знаю, что он не идеален. Но ему и не нужно быть идеальным. Потому что каким бы он ни был, если это он, то мне всё равно буду его любить.

Любовь, это закон, существующий помимо всякой логики. Её нельзя выбрать. Нельзя контролировать.

Перед Чу Цзянлаем рассудок Чу Цюбая всегда отказывал. Даже он сам не понимал, откуда в нём берётся столько терпения и нежности. Они сливались воедино, топя разум в мутных водах любви, позволяя слепому инстинкту разрастаться до бесконечности.

Непредсказуемый Чу Цзянлай был как склянка с ядом, на которую наклеена этикетка «Смертельный яд». Чу Цюбай сам написал на ней «Опасно», но это не гасило желания приблизиться, напротив, оно становилось нестерпимым, безумным. Он инстинктивно жаждал прикоснуться губами, попробовать на вкус, проглотить целиком всю его ядовитость, всю его жгучесть. Этот обжигающий инстинкт было не остановить жалким, ничтожным страхом.

У Чу Цюбая даже не было выбора, нравится ему это или нет. Он уже погрузился с головой. И теперь мог только безропотно любить. Или любить ещё сильнее.

Возможно, однажды в этой любви прорастёт и ненависть. Но любовь и ненависть не отменяют друг друга.

В конечном счёте он всё равно будет любить его вечно.

В двадцать пять минут одиннадцатого Чу Хуайнань, только что припарковавший машину в подземном гараже Танчэн Биньцзян, получил звонок от Чу Цзянлая.

— Брат Хуайнань, — тот поздоровался вежливо и с холодной формальностью. — Где мой брат?

Чу Хуайнань с беспокойством посмотрел на пассажирское сиденье, где Чу Цюбай лежал в пьяном беспамятстве.

— Спит.

— Спит? Где вы?

— В гараже, — ответил Чу Хуайнань. — А ты? Всё ещё в Синчэне?

Синчэн столица страны S, приморский город в пяти с лишним часах лёта от Цзянху. Чу Хуайнань знал, что Чу Цзянлай улетел туда с рассветом по делам, и предполагал, что тот сейчас в самой гуще событий.

Но Чу Цзянлай ответил неожиданно:

— Нет. Я уже вернулся. Только что приземлился.

— Так быстро? — мужчина не скрыл удивления.

Чу Цзянлай вылетел в Синчэн прошлым вечером. По всем расчётам, сейчас у него должен быть самый разгар работы.

Любопытство взяло верх:

— Что случилось? Зачем вернулся?

С той стороны донеслись звуки аэропортовых объявлений, а затем уставший голос Чу Цзянлая, преображённый радиоволнами, произнёс:

— Ты сказал, что брат Цюбай хочет пригласить меня на ужин. Вот я и вернулся.

Чу Хуайнань отстегнул ремень, вышел из машины, обошёл её и открыл дверь со стороны пассажира.

— Но мы уже поужинали.

Он потряс за плечо бесчувственного Чу Цюбая:

— Приехали. Просыпайся.

— Он спит? — В голосе Чу Цзянлая прозвучала лёгкая тревога.

Чу Хуайнань почувствовал смесь досады и развлечения:

— Да, немного перебрал. Всю дорогу трепался без умолку, а как приехали, тут же отрубился. Удивительная способность.

— Не буди его, — усталость тут же испарилась из голоса Чу Цзянлая, он стал невероятно мягким. — Он с трудом засыпает и неважно спит. Пусть отдохнёт. Брат Хуайнань, я буду дома через сорок минут. Пришлю своего водителя тебя сменить. Подождёшь немного?

— Да, конечно, не проблема.

Чу Хуайнань подумал, что эти двое, кажется, ладят куда лучше, чем о них говорят. Но тут же вспомнил: Чу Цюбай ради Цяньфан не остановился перед браком с нелюбимой женщиной, а Чу Цзянлай демонстративно отказался подписывать трастовые документы. Со стороны это совсем не похоже на дружную семью, полную братской любви.

В трубке кто-то заговорил с Чу Цзянлаем, похоже секретарь уточнял дальнейшие планы. Тот коротко ответил «Домой», отдал распоряжение немедленно отправить проверенного водителя в Танчэн Биньцзян и лишь уладив все дела, вернулся к разговору:

— Брат Хуайнань, водитель скоро будет. Присмотри за братом Цюбаем, хорошо?

***

Полночь. Двенадцать часов семнадцать минут. Танчэн Биньцзян.

В квартире, как всегда, поддерживалась идеальная температура в двадцать два градуса. Зимнее пальто было небрежно перекинуто через спинку дивана в прихожей, кашемировый жилет, ещё хранивший остатки тепла, валялся на полу. На хозяине оставалась лишь тонкая белая рубашка, аккуратно заправленная в тёмные брюки, чётко обрисовывающая гибкую, упругую линию талии.

Погружённый в глубокий сон, Чу Цюбай лежал на боку на диване. Его увлажнённые и покрасневшие от поцелуев губы были слегка приоткрыты. На длинной шее и в ложбинке ключицы проступали смутные, размытые следы страсти.

Его дыхание было ровным и глубоким. Густые ресницы отбрасывали тени на сомкнутые веки, а на безмятежном спящем лице застыло выражение почти священного покоя.

Нарушить это было бы кощунством. Осквернением божества.

Но Чу Цзянлай, склонившийся и захвативший губами его губы, был готов принять на себя любое проклятие и любую кару.

Его захлестнула дикая, неконтролируемая жадность. В ушах стоял лишь гул собственного тяжёлого дыхания и бешеный стук сердца.

Виновник всего этого в своём сне не подозревал ни о чём. Он безвольно утопал в мягкости дивана, подобно свежей устрице, чью створку осторожно приоткрыли ножом, обнажив влажное, сочное нутро. Его тело было открыто для любого, кто пожелает взять, разрезать или потребовать его.

Расстёгнутая рубашка сползла лишь до локтей. Внезапная прохлада заставила Чу Цюбая бессознательно поёжиться, обнажённая грудь слегка вздымалась.

Склонившийся, чтобы вдохнуть его запах, Чу Цзянлай вдруг резко остановился. Он с раздражением поднялся, прибавил на кондиционере два градуса и только затем вернулся к Чу Цюбаю.

Тот всё ещё спал, ничего не чувствуя. Его волосы стали гораздо длиннее, чем в прошлый их разговор в столице. Пряди беспорядочно рассыпались по румяным щекам, и это почему-то напомнило Чу Цзянлаю тот год, когда ему было девятнадцать, и тот торт с небрежно размотанной лентой.

Торт был сделан руками Чу Цюбая. Вид, не сказать, чтобы идеальный, но крем пах сладко, а рядом со свечкой посередине торчала под углом конфета из восковой тыквы.

— С днём рождения, Маленькая Тыковка. Девятнадцать! — улыбаясь, Чу Цюбай подошёл и сунул нож для торта ему в руку. Его мягкие кончики пальцев невольно коснулись тыльной стороны ладони Чу Цзянлая. Это мимолётное прикосновение вызвало вспышку бешеного сердцебиения.

Тот Чу Цюбай, как и нынешний, ничего не заметил. Он с улыбкой сказал брату:

— Теперь ты по-настоящему взрослый. Какой подарок на день рождения хочешь? Говори что угодно, я исполню.

— Тебя... — честно выпалил Чу Цзянлай.

— А?

Недоумение и испуг на лице «добычи» вернули рассудок. «Вожак стаи» спрятал опасный, охотничий взгляд, добродушно и мягко улыбнулся и небрежно договорил:

— ...Торт, сделанный тобой. — Тон был настолько естественным, будто он просто закончил оборванную фразу.

Удивление на лице Чу Цюбая тут же растаяло. Он в смущении отвёл взгляд от слишком пристального взора:

— Да, да, получился не очень. Я только научился, это единственный сносный экземпляр. Повара на кухне говорили... — его голос звучал тихо, светлые губы мягко шевелились перед самым лицом Чу Цзянлая, иногда обнажая белизну зубов и мелькающий ярко-красный кончик языка.

Девятнадцатилетний Чу Цзянлай внезапно почувствовал голод и жажду. Горло пересохло, точно в огне. Он отчаянно нуждался в помощи Чу Цюбая, в куске торта из его рук или хотя бы в глотке воды. Но он предвидел, что это даст лишь минутное облегчение. Потому что больше всего Чу Цзянлаю нужно было, чтобы Чу Цюбай немедленно подошёл и обнял его. Если бы Чу Цюбай согласился, как в детстве, поцеловать его в лоб, Чу Цзянлай наверняка не выдержал бы и потянулся бы к его мягким, прохладным губам.

Но это было невозможно. Потому что Чу Цюбай уже редко обнимал его по собственной воле.

Чу Цзянлай чувствовал, что этот брат, всегда вызывавший в нём голод и жажду, незаметно отдаляется.

Двадцатичетырёхлетний Чу Цюбай осторожно и тщательно избегал любого физического контакта с ним. Чу Цзянлай всё ещё мог в дождливую грозовую ночь взять подушку и постучать в его дверь, но ему больше не позволяли войти в комнату и беззаботно забраться в его постель.

Чу Цюбай крепко подтыкал каждый уголок одеяла, нежно и с сожалением говорил:

— Маленькая Тыковка, ты уже взрослый. Нельзя всё время спать с братом Цюбаем. Тебе предстоит самостоятельно сталкиваться с трудностями и преодолевать их. Я не смогу вечно быть рядом.

Дверь комнаты Чу Цюбая не была заперта, но для Чу Цзянлая она оставалась наглухо закрытой.

Но кто, в конце концов, постановил, что повзрослев, нельзя спать с братом? И кто решил, что Чу Цюбай не может вечно быть рядом?

Чу Цзянлай мог самостоятельно сталкиваться с любыми трудностями, но это не мешало ему каждую ночь тянуться к брату Цюбаю, как прилив, подвластный гравитации луны, подъём и отлив зависели не от него.

Он мог справиться с любыми жестокими переменами в мире. Но одно оставалось неизменным: он вечно будет охранять его, как жаждущий волк, стерегущий последний источник в пустыне.

Да, девятнадцатилетний Чу Цзянлай больше не мог использовать дождь как предлог, не мог с подушкой в руках жалобно просачиваться в тёплую, пропитанную родным запахом постель брата Цюбая.

Но он действительно голодал. Без брата Цюбая он никогда не мог насытиться. Каждый такой день был пыткой.

В конце концов, не в силах терпеть голод, Чу Цзянлай нашёл другой способ открыто захватывать тепло и ласки Чу Цюбая. Он хотел, чтобы Чу Цюбай тоже увяз по уши и не смог выбраться.

Он старался так долго. И похоже, добился своего.

Но почему-то сейчас, когда ему почти тридцать, Чу Цюбай снова начал отдаляться.

Ситуация была серьёзнее, чем шесть лет назад.

Он даже предложил ему расстаться и женился на какой-то выскочившей неизвестно откуда женщине, которая давно должна была умереть.

Подумав об этом, Чу Цзянлай почувствовал приступ ярости. Он склонился и грубо впился губами в уголок губ спящего, хрипло прошептав с упрёком:

— Почему не просыпаешься...

Его полный собственнического желания взгляд непрестанно скользил по безмятежному лицу, как волк, осматривающий свою добычу. Чу Цюбай, послушно утопающий в его объятиях, приносил раздражённому сердцу странное умиротворение. Он не удержался и пробормотал:

— Прямо как мишка в зимней спячке.

Сказав это, он сам почувствовал, насколько это звучало глупо и сентиментально, и тихонько усмехнулся.

Ещё немного понаблюдав в тишине, Чу Цзянлай наклонился, прижав горячие губы к уху Чу Цюбая. Кончиком языка он шутливо провёл по округлой мочке, а обжигающее дыхание вместе с хриплым шёпотом проникло внутрь:

— Моя спящая красавица, спишь так сладко. Какой же прекрасный сон тебе снится?

Сноски:

*1. В китайском языке местоимения третьего лица единственного числа 他 («он») и 她 («она»), 它 «оно» (для животных и неодушевлённых предметов) произносятся абсолютно одинаково: tā. Различить их можно только на письме или из контекста.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 20

Чу Цзянлай был прав, это и впрямь можно было назвать прекрасным сном.

Чу Цюбаю приснились те дни, что последовали сразу после его возвращения из плена.

Никто не знал, через что ему довелось пройти; все лишь видели, что он стал совершенно другим, избегал людей, почти не разговаривал, дни напролет сидел в четырёх стенах.

Со стороны могло показаться, что всё дело в глазах, мол, болезнь не отступила до конца, зрение не восстановилось. Но близкие знали, уже в день его возвращения он видел, пусть и расплывчато.

Похитители выбросили Чу Цюбая в пригороде, всего в каких-то шести-семи километрах от главного особняка семьи Чу. Перед тем как вытолкнуть его из машины, один из них снова грубо взял его за подбородок и приник к губам, поцелуй был не слишком долгим, но и не мимолетным.

Чу Цюбай безвольно сидел на пассажирском сиденье, покорно повернул голову и позволил тому вторгнуться в себя. Зрение начало возвращаться к нему ещё трое суток назад, и теперь он уже различал смутные силуэты.

Но предпочитавший оставаться слепым, Чу Цюбай просто закрыл глаза.

Влажный, обжигающий, унизительный поцелуй разворошил давно засохшую рану в сердце, и он почувствовал тупую, почти до онемения боль.

Думать о Чу Цзянлае в такой момент значило осквернить его. Но Чу Цюбай не мог себя контролировать, не в силах был подавить эти мысли.

С каждым днём неволи, с каждым часом утраты себя, желание увидеть Чу Цзянлая росло с неистовой силой. Оно, точно стальная арматура, скрепляло треснувший бетон его души, или точно шип, вонзившийся в горло.

Едва державшийся на краю Чу Цюбай из-за этого испытывал мучительную боль, но она же и не давала ему окончательно сломаться, не позволяла вере рассыпаться, как ветхому, шаткому зданию.

Он должен был выжить. Хотя бы для того, чтобы ещё раз, хоть на мгновение, увидеть Чу Цзянлая.

Если бы он знал, что его ждёт такая беда, он ни за что не стал бы из-за своих уродливых, низменных чувств избегать Чу Цзянлая.

Когда Чу Цзянлай с подушкой в руках пришёл к нему в ту дождливую грозовую ночь, Чу Цюбай, не дожидаясь ни слова, без колебаний сказал бы:

— Иди сюда. Забирайся ко мне, не бойся, я буду спать с тобой.

Он всё так же вёл бы дневник, но ни за что не ограничивался, как сейчас, лишь бесконечным выведением имени «Чу Цзянлай» и туманными фразами вроде: «Я действительно очень-очень сильно его люблю».

Если бы ему дали шанс, Чу Цюбай научился быть откровеннее. Он открыто писал бы в дневнике, прямо фиксировал каждый воображаемый поцелуй, каждое биение сердца из-за Чу Цзянлая.

Любовь это слово, полное света. Его следует выводить чистой рукой на чистой бумаге. Любовь самодостаточна, Чу Цюбай и не мечтал ни о каком ответе. Лишь бы быть рядом с Чу Цзянлаем, им не нужно было сближаться слишком сильно.

Последующие два месяца Чу Цюбай не выходил из дома, отказывался от любого общения. Он почти не ел, почти не спал. Каждый раз, когда Чу Цзянлай его видел, тот сидел в углу, уставившись в одну точку, совершенно неинтересную для Чу Цзянлая.

Когда Чу Цзянлай заговаривал с ним, старший брат медленно поворачивал голову, давая запоздалую и не совсем уместную реакцию, а на заботу или вопросы остальных и вовсе не реагировал.

Чу Цюбай был как радиоприёмник, настроенный только на одну частоту, частоту Чу Цзянлая. Все прочие голоса мира, как бы громко они ни звучали, тонули в бездонной тишине.

Их первый настоящий поцелуй случился в канун Нового года. Это был и настоящий день рождения Чу Цюбая, его двадцать четвертый.

В тот день Хань Жуйцинь пригласила фотографа, чтобы запечатлеть пышный праздник, который она устроила для сына. Гостей было много, но Чу Цюбай, лишь недавно начавший с трудом общаться с людьми, совершенно не мог к этому привыкнуть. Он предпочитал прятаться в садовой мастерской за главным домом, а не сталкиваться с нарядной, шумной толпой.

Хань Жуйцинь звонила ему раз сто, в конце концов сдалась и потребовала, чтобы он хотя бы появился в конце банкета и сказал пару слов.

Но шум голосов и ослепительный свет заставляли Чу Цюбая медлить. Он прятался в тёмной, неосвещенной мастерской, не решаясь выйти, и через единственное окно настороженно наблюдал за внешним миром, как затравленный зверёк, у которого любое шевеление травы могло спровоцировать приступ паники.

Оркестр играл зажигательную живую музыку, модный диджей вовсю использовал электронные эффекты. Через вокодер он сыпал остротами, создавая звуки, от которых публика дружно хохотала.

Смеялись все. Лишь Чу Цюбай не мог перестать дрожать.

Хань Жуйцинь позвонила снова.

Как виновник торжества, он по всем правилам должен был выйти, поблагодарить собравшихся родственников и друзей, сказать «спасибо» за их в сущности бесполезные добрые пожелания.

Мучимый этим весёлым хохотом, Чу Цюбай, чувствовал себя в ловушке. Он вцепился в подоконник, дыша прерывисто, и смотрел в окно, где бушевало веселье. Странные голоса из динамиков снова и снова ласкали барабанные перепонки, как чьи-то обжигающие и сухие руки, протянутые из пустоты.

— Весело? Если весело, двигайтесь со мной!

Сердце заколотилось, будто вода, попавшая в кипящее масло.

Чёрная и густая, меланхолия затягивала его на дно бездонного колодца чувств.

Чу Цюбаю некуда было деться. Ноги пригвоздили к полу, он не мог пошевелиться.

Внутренности казалось сжала чья-то рука, гнилые органы слабо пульсировали, соревнуясь, кто первым вытечет сквозь дыры в теле.

Мир оставался ярким и интересным. Лишь Чу Цюбай стоял один в темноте, пустая оболочка, набитая гнилью, иссохшей плотью и пороком.

— Улыбочку! Дайте мне услышать ваш смех!

— Ха-ха-ха-ха-ха!

Под звуки хлопушек уходил старый год, приближался Новый. В любом случае, день был достоин праздника.

— Давайте все вместе ещё раз поздравим господина Чу Цюбая с днём рождения! С днём рождения и счастливого Нового года!!

— С Новым годом!!!

Все смеялись.

Но Чу Цюбай не мог смеяться. Он стоял у окна в полном одиночестве, и чувствовалось, что его вот-вот стошнит.

Окоченевшее тело долго возвращалось к жизни. Руки и ноги наконец начали слушаться. Он попробовал отступить на маленький шаг назад, почувствовал, что шум чуть отдалился, и сразу же, как от бедствия, отшатнулся ещё на шаг.

Когда он попытался отступить в третий раз, его внезапно обхватили сзади. Длинные сильные руки сомкнулись на его горячей груди, крепко прижимая.

Крик, рванувшийся от крайнего испуга, потонул в грохоте фейерверков.

— Брат Цюбай! — Владелец рук в панике заставил его повернуться, взял лицо в ладони, уговаривая открыть глаза.

Неизвестно когда сухие глазницы наполнились слезами. Прекрасное лицо Чу Цзянлая с тревогой то вспыхивало, то гасло в отблесках сверкающих огней.

Чу Цюбай в шоке смотрел на него, неподвижно позволяя тому склониться и поцеловать свои влажные от слёз веки, слушая, как он нежно говорит:

— Брат Цюбай, не бойся. Это я.

Чистый голос Чу Цзянлая, с едва уловимой хрипотцой, чудесным образом помог Чу Цюбаю постепенно прийти в себя. Он перестал дрожать, поднял лицо и посмотрел на Чу Цзянлая глазами, полными зависимости.

Чу Цзянлай знал за собой эмоциональную скудность. Ему было трудно понимать такие тонкие чувства, как сочувствие или симпатия, поэтому ко всем, кроме себя, он обычно оставался равнодушен и холоден.

Но Чу Цюбай, похоже, был исключением. Чу Цзянлаю нравилось видеть на его обычно спокойном лице выражение потерянности, это будило в нём непривычное волнение. Как человек, привыкший к консервированным фруктам, впервые попробовал свежий апельсин, и живительная сила ударила в сердце и кончик языка. Вызывающая привыкание новизна.

А в тот день, когда дрожащий всем телом Чу Цюбай с удивлением уставился на него, Чу Цзянлай внезапно почувствовал невиданную прежде боль. Странная горечь пронзила сердце.

Он не понимал причины, но остро нуждался в лекарстве. Поэтому, не раздумывая, наклонился и захватил его полуоткрытые, мягкие губы.

Тогда Чу Цзянлай, всю жизнь бывший бесчувственным, вдруг понял, его хронический недуг не безнадёжен. Чу Цюбай, и есть его лекарство.

Чу Цюбай, который больше не уклонялся, а напротив, покорно открывал рот, позволяя себя целовать, наконец сорвался с недосягаемых небесных высот и вместе с Чу Цзянлаем погрузился в трясину.

Он любил его, зависел от него, доверял ему всем сердцем.

Ради Чу Цзянлая он мог, краснея, принимать поцелуи в любое время и в любом месте, пробовать самые постыдные позы, срывающимся от стыда голосом повторять слова, которые никогда бы не сорвались с его губ. Чу Цзянлай раз за разом испытывал его границы, а Чу Цюбай всегда принимал это, безоговорочно потакал, слепо подчинялся.

Поэтому Чу Цзянлай никогда не думал, что тот сам предложит ему расстаться.

Сообщение о разрыве пришло, когда Чу Цзянлай как раз вёл встречу в Нью-Йорке. Технический директор, делавший презентацию, внезапно замолчал, с напряжённым видом посмотрел на него и спросил, не нужно ли срочно что-то исправить.

Чу Цзянлай с каменным лицом покачал головой, перевёл взгляд с экрана разбитого вдребезги телефона на лицо собеседника и спокойно сказал:

— Не нужно. Продолжайте.

После встречи партнёр Цинь Сяо, последовал за ним и спросил:

— Что случилось-то? Инопланетяне Землю атакуют?

Чу Цзянлай в раздражении взял новый телефон, подготовленный секретарем, и стал звонить Чу Цюбаю.

Семь минут. Всего шестьдесят семь звонков. Ни один не был принят.

Злорадствуя, Цинь Сяо приблизился, заглянул в экран и сказал:

— О, так это не звездные войны, а пожар в собственном тылу? Ты же говорил, он тебя любит? Ничего себе, шестьдесят семь звонков, и ни одного ответа? Характер, я смотрю, крутой!

Чу Цзянлай швырнул ему в лицо папку с материалами, выглядя мрачным.

— Я ненадолго вернусь в страну. Ты здесь присмотришь за всем.

— В страну? Сейчас? — Улыбка мгновенно сползла с лица Цинь Сяо. Он взглядом велел секретарям и ассистентам выйти, подождал, пока дверь закроется, и только тогда продолжил. — Проект в Синчэне через пару месяцев получит лицензию. Если сейчас смотаешься, не боишься навлечь неприятности на своего дорогого?

Чу Цзянлай сердито цыкнул.

Цинь Сяо тут же выдал дурацкий совет:

— Чего раздумывать? На твоём месте я бы просто схватил человека и запер. Какая там свобода, несвобода, всё ерунда. Держать такую ценность на виду, да ещё и трястись каждый день от страха его потерять, разве это не самоистязание?

Чу Цзянлай велел ему заткнуться и добавил:

— Что ты понимаешь?

Цинь Сяо рассмеялся, поднимаясь:

— Да-да-да, ты понимаешь, ты лучше всех понимаешь. Ты такой умный, вот и заслужил, чтобы он среди ночи собрал манатки и сбежал из твоего дома. Даже голосового не соизволил оставить, расстался по смс.

Сноски:

*1. Вокодер — электронный прибор или программа для синтеза речи, накладывающая характеристики голоса на другой звук (например, синтезатор), создавая эффект «роботизированного» голоса. Широко используется в музыке, связи и звуковом дизайне.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 21

Чу Цзянлай расставаться не желал, но вернуться в страну всё же не мог.

В двадцать один год он вместе с Цинь Сяо создал платформу для торговли криптовалютой «Бион». Штаб-квартира располагалась в Синьчэне, и к настоящему моменту Бион стал одной из немногих в мире бирж, обладающих полным пакетом лицензий: MSB в США, разрешениями от финансовых регуляторов в Сингапуре, MTR в Японии и AUSTRAC в Австралии.

К империи Чу Чжэньтяня Чу Цзянлай не испытывал ни малейшего интереса, да и Чу Цюбай, судя по всему, не горел желанием её наследовать. Но, движимый глубоко личными, никому не ведомыми мотивами, Чу Цзянлай в конце концов взял на себя этот обременительный груз семейного бизнеса.

У Чу Чжэньтяня в Америке была своя фармацевтическая компания, и под предлогом участия в разработке новых препаратов Чу Цзянлай стал регулярно курсировать между Синьчэнем и Нью-Йорком, по сути, лишь между офисами. А Цзянху, лежащий в четырёх с половиной тысячах километров от одного и в пятнадцати тысячах от другого, стал для него чем-то вроде зарядной станции. Чу Цзянлай был готов провести в самолётах двадцать четыре часа, преодолевая огромные расстояния туда и обратно, лишь бы побыть полчаса в месте, максимально близком к Чу Цюбаю. Эта абсурдная, извилистая траектория наполняла его неиссякаемой энергией.

Анонимность криптовалютных транзакций сделала Бион привлекательной для множества преступных дельцов, которые один за другим протягивали к нему руки.

Чу Цзянлая не интересовали деньги, добытые убийствами, грабежами, коррупцией или мошенничеством. На следующий день после того, как он решительно выставил из своего кабинета одного мексиканского наркобарона, на парковке самого оживлённого торгового центра Нью-Йорка на него было совершено первое в жизни покушение. Пуля разбила лобовое стекло его машины, свинцовый сердечник с воем пронёсся в сантиметрах от лица и оставил зловещую дыру в подголовнике пассажирского сиденья.

Вскоре Чу Цзянлай начал регулярно получать разнообразные угрозы, доставляемые прямо к нему домой.

Что ты выберешь: расстаться с жизнью или потерять любимого.

Знаешь, как навсегда лишить мизинец подвижности? Очень просто: отрезать его.

Дураки всегда так: отказываются от взаимовыгодного сотрудничества, а потом гибнут.

Чу Цзянлай внимательно читал каждое письмо, а затем сжигал. Он перестал отказываться от приглашений на свидания от нью-йоркских светских львиц и дам из высшего общества, а для Чу Цюбая, находившегося за тридевять земель в Цзянху, организовал круглосуточную охрану. В родной стране ношение оружия было запрещено, а Цзянху и вовсе считался одним из самых безопасных городов. Но когда дело касалось Чу Цюбая, Чу Цзянлай не допускал ни малейшего риска.

Тем более он лучше кого бы то ни было знал: этот холодный и отстранённый с виду брат на деле был доверчивее ребёнка, и обмануть его не составляло труда.

Прекрасный сон Чу Цюбая оборвался в ту самую ночь, когда Чу Цзянлай впервые его поцеловал.

Внезапное вторжение незваного гостя не позволило спать дальше.

Хмурясь, Чу Цюбай медленно открыл глаза. Сознание было в тумане, чувства переполняли, пальцы беспомощно цеплялись за скользкую шёлковую простыню; он ещё не до конца проснулся, но уже инстинктивно отталкивал.

— Я не хочу... Отпусти. Отпусти меня.

— Отпустить? — Чу Цзянлай крепче прижал его к себе, и сзади раздался его низкий смешок. — Ты и правда невероятно капризный, братец...

Чу Цюбай очень хотел возразить, но не мог, все силы уходили на то, чтобы сжать губы и сохранить хоть какую-то тишину, нарушаемую лишь приглушёнными стонами.

Весь его разум иссяк в момент пробуждения, остались лишь неукротимые инстинкты, бушующие, как приливная волна.

Чу Цюбай чувствовал себя так, будто его разобрали на части, а потом собрали заново; лишь Чу Цзянлай обладал теми руками, что умели по-настоящему им управлять. Он и был истинным хозяином этого тела, поэтому так глубоко знал каждую уязвимую точку, понимал, как к ней прикоснуться и куда надавить, чтобы Чу Цюбай тихо взмолился о пощаде.

***

Два часа двадцать шесть минут, глубокая ночь.

Чу Цзянлай со стаканом тёплой воды подошёл к кровати.

С тех пор как они вышли из ванной, Чу Цюбай не показывался, он вёл себя как страус, зарываясь в одеяло с головой, так что виднелись лишь слегка подсушенные феном пряди волос и едва уловимый запах геля для душа.

Сердце Чу Цзянлая смягчилось до невообразимой степени. Он присел на корточки и с улыбкой принялся уговаривать:

— Хотя бы глоточек сделай, пополни запасы влаги. Брат, ты только что был прямо как фонтан, я даже забеспокоился, не повредил ли я тебе что.

Чу Цюбай отчаянно пожелал в этот момент оглохнуть хотя бы на день, но не оглох, поэтому лицо его под одеялом загорелось жарким пламенем.

Чу Цзянлай поставил стакан, ухватился пальцами за край простыни и мягко подул на его волосы:

— Всё ещё прячешься? Если не вылезешь, мне придётся стянуть одеяло.

Произнесённая с улыбкой угроза не возымела эффекта. Одеяло, скрывавшее лицо, и не думало опускаться.

Чу Цзянлай, сдерживая смех, позволил Чу Цюбаю протянуть руку из-под одеяла, отогнуть его пальцы один за другим и натянуть ткань ещё выше, укрыв голову.

Теперь, полностью укутанный мягким теплом, Чу Цюбай почувствовал себя чуть защищёнее. Через некоторое время из-под одеяла послышался приглушённый, гнусавый голос:

— У тебя ещё есть дела? Если нет, я спать.

Полный желания подразнить, Чу Цзянлай снова слегка потянул за край и тут же наткнулся на упорное сопротивление.

Чу Цюбай из-под одеяла строго упрекнул его:

— Посреди ночи не спишь, чего тебе надо! Чу Цзянлай! Не тяни!

Тот послушно отпустил и, подражая его серьёзному тону, сказал:

— У меня есть к тебе дело. Хочу поговорить.

Чу Цюбай крайне отрицательно отнёсся к этому предложению, закутался ещё сильнее и упрямо заявил:

— Мне с тобой не о чем говорить! Уходи, я спать хочу.

— Неужели? — Чу Цзянлай соблазнительным тоном начал оправдываться: — Давай поболтаем... о Цяньфан. Разве ты не хочешь со мной об этом поговорить?

Это «сердечко и печёнка»*1, которое Чу Цзянлай на время спрятал под одеялом, мгновенно затихло. Перед лицом такой приманки всякое сопротивление оказалось бесполезным.

Заметив колебание, Чу Цзянлай мягко усилил давление:

— Говорят, в хорошем настроении человек сговорчивее. У меня сейчас настроение прекрасное. Ты правда не хочешь воспользоваться моментом и хорошенько со мной поговорить? Брат...

Покидая этот дом, Чу Цюбай не предполагал, что однажды вернётся. Простыни были новыми, того фасона, что они выбирали вместе. Чу Цюбай не любил шопинг, не любил тратить время на мелочи; у него была лёгкая склонность к накопительству, и, выбрав что-то, он покупал много. Чу Цзянлай потакал ему: постельное белье обновляли раз в два месяца, но всегда оставалось павлинье-зелёным сверху и слоновье-серым снизу, из самого гладкого шёлка одной и той же марки.

Чу Цзянлай в эту ночь очень напоминал того, кто в канун Нового года, на его двадцать четвертом дне рождения, наклонился и поцеловал его. И хотя Чу Цюбай всё ещё трепетал, последствия сладкого сна мешали ему по-настоящему ожесточиться и оттолкнуть.

Поэтому в итоге Чу Цюбай всё же уселся в гостиной, ожидая переговоров, которые заранее казались ему невероятно трудными.

Он держал в руках стакан с водой, но не пил, лишь бегло оглядел комнату и обнаружил, что всё осталось точно таким же, как в день его ухода.

Чу Цзянлай звонил ему не меньше ста раз, отправлял сотни сообщений, умоляя вернуться в Цзянху и забрать вещи. Каждый раз Чу Цюбай отвечал: «Не могу взять отпуск» или «Нет времени». Они прожили вместе много лет, никогда не делили вещи на «твои» и «мои», так что даже сам Чу Цюбай с трудом мог определить, что по-настоящему принадлежало ему.

На самом деле в этом доме для него была ценна лишь одна вещь, но её невозможно было унести. То, что касалось жизни и смерти, приходилось оставлять, а всё остальное было ещё более незначительным.

Чу Цюбай не находил времени приехать и разобрать вещи, и тогда Чу Цзянлай сказал:

— Всё уже отсортировано. Твои вещи и те картины, что ты покупал на аукционах, я велел упаковать и сложить в кладовке. Тебе нужно только приехать, и за пятнадцать минут ты всё заберешь.

Только что закончивший операцию и говоривший усталым, хриплым голосом, Чу Цюбай помедлив, произнёс:

— Я закажу услуги переезда. Пусть твой ассистент...

Чу Цзянлай тут же прервал его:

— Не пойдет. — И пояснил: — Я не люблю, когда в дом приходят посторонние.

Чу Цюбай огляделся, в проходе из гостиной в кабинет висели две купленные им на аукционах картины; несколько его любимых книг всё ещё стояли на стеллаже, рядом, две волшебные палочки, купленные вместе в Universal Studios. С другой стороны размещалась резная статуэтка Гуаньинь из старого индийского сандала.

Переписывая сутры, Чу Цюбай редко уходил в кабинет, предпочитая гостиную, где мог просидеть полдня. Эта статуя была подарком от Чу Цзянлая на его двадцать девятый день рождения.

Чу Цзянлай сказал, что это подарок на день рождения и одновременно на «деревянную свадьбу».

Только что закончивший небольшой свиток «Сутры Лотоса», мужчина с недоумением поднял голову:

— Деревянную свадьбу?

Чу Цзянлай с гордостью объяснил:

— Когда двое совместно живут пять лет, это называется деревянной свадьбой. Значит, союз стал твёрдым, как дерево.

Лицо Чу Цюбая мгновенно зарделось:

— Что за чушь ты несёшь.

Чу Цзянлай поставил статую Гуаньинь на шкаф, освободил руки, обвил его сзади, целуя мочку уха, облизывая дрожащую шею, и спросил:

— А что, ты не хочешь выйти за меня?

Чу Цюбай ничего не ответил, отложил кисть, перехватил его руку и предупредил:

— Говори нормально. Кто за кого выходит?

Чу Цзянлай мгновенно сдался, бесстыдно склонил голову и продолжил целовать, бормоча:

— Я! Я за тебя выйду. Будь добр, найди время составить контракт. Паланкин с восемью носильщиками не нужны, ваш дом я знаю как свои пять пальцев, сам дойду.

***

Вспомнив это, Чу Цюбай не смог удержаться от улыбки.

Чу Цзянлай поставил на журнальный столик принесённые из кухни фрукты и поинтересовался:

— О чём задумался? Так весело?

Улыбка мгновенно сползла с лица Чу Цюбая.

— Ни о чём, — холодно отрезал он. — Разве ты не говорил, что все мои вещи собраны? Если я приведу людей, за пятнадцать минут всё можно увезти.

— А, это... — Чу Цзянлай развалился напротив, небрежно закинул в рот виноград «Сюйми» и вдруг с преувеличенной гримасой сморщился. — Ух, какая кислятина. — И добавил: — Братец, твой виноград какой-то странный! Очень кислый! Попробуй.

Чу Цюбай подозревал, что тот просто пытается сменить тему. «Сюйми» один из самых сладких сортов, и даже не на пике зрелости он не заставит морщиться.

Заметив недоверие, Чу Цзянлай с ухмылкой сорвал виноградинку и протянул:

— Ну попробуй же.

Чу Цюбай покачал головой:

— Не хочу.

Чу Цзянлай потянулся, пытаясь запихнуть виноград ему в рот. Хмурясь, Чу Цюбай отшатнулся, но неловко потянул перенапряжённую поясницу, и выражение его лица стало весьма красноречивым.

Веселье на лице Чу Цзянлая мгновенно испарилось. Он отбросил виноград, подошёл и начал массировать ему поясницу.

— Сильно болит? Принесу подушку.

— Не надо. — Мужчина, смущённо, оттолкнул его руку и избегая взгляда, произнёс: — Разве ты не хотел обсудить со мной важное дело? Говори, я очень устал. Завтра утром у меня дела.

В глазах слегка отодвинутого Чу Цзянлая мелькнул опасный блеск, но тон его остался мягким:

— Завтра утром? Какие дела?

Чу Цюбай, поддерживая поясницу, сменил позу на менее утомительную:

— Должен сопровождать Вэнь Инь в полицию, чтобы закрыть дело.

Злополучная шутка на свадебном банкете не привела к серьёзным последствиям. Социальные связи Вэнь Инь были просты; полиция, проведя проверку, не нашла подозреваемых и временно классифицировала инцидент как акт немотивированной мести, закрыв дело.

Выражение лица Чу Цзянлая окончательно похолодело.

— Она что, инвалид или слабоумная? Зачем тебе её сопровождать?

Чу Цюбай понимал, что раздражать брата сейчас не в его интересах, но всё же тихонько произнёс:

— Она моя жена.

Воздух на несколько секунд застыл.

Чу Цзянлай убрал руку, с ледяным лицом вернулся на стул напротив, уселся и, как подрядчик, которому задолжали астрономическую сумму, сухо заявил:

— Перейдём к делу.

Сноски:

*1. «Сердечко и печёнка», «сердце и печень» ласковое обращение к очень дорогому, любимому человеку (аналогично «душечка», «сокровище», «дорогой/дорогая»

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 22

Весь ночной сон Чу Цюбая оказался напрасным из-за одной-единственной фразы.

Чу Цзянлай молча ждал, когда тот заговорит первым.

Мягкая, ноющая боль в пояснице и ягодицах, пожирающий взгляд напротив… Всё это не давало Чу Цюбаю усидеть на месте. Ему отчаянно хотелось поскорее закончить этот разговор, и он спросил напрямик:

— Почему ты не подпишешь тот документ?

— А ты как думаешь? — ответил Чу Цзянлай.

От его «хорошего настроения» не осталось и следа, лицо стало невероятно строгим.

Чу Цюбай не знал, какой ответ будет правильным, и честно признался:

— Не знаю.

В детстве этот мальчик был таким милым, мягким, похожим на маленькую тыковку. Но с какого-то момента проклятый щенок вымахал выше него самого. Во время разговора эти лишние сантиметры давили невыносимо, будто вытягивая из воздуха весь кислород.

Чу Цюбай сознательно смягчил тон, заговорив с предельной искренностью:

— Что нужно, чтобы ты подписал? Мы можем это обсудить.

— Сначала разведись с ней. — Чу Цзянлай скрестил руки на груди, откинулся на спинку стула с холодным лицом, как скупой помещик, ревностно охраняющий свою собственность. — Пока не разведёшься, я не поставлю ни одной подписи.

Он уже видел копию свидетельства о разводе, но ему было важно услышать это от самого Чу Цюбая. Они уже развелись, и он жаждал подтверждения.

— Ты... — Чу Цюбай снова потерял дар речи. Противоречивые чувства душили его: ярость и беспомощность, желание упрекнуть и осознание своей зависимости.

Чу Цзянлай без усилий захватил инициативу и, не торопясь, добавил:

— Ах да, ещё кое-что. Когда разведешься, можешь всерьёз подумать обо мне. Мне кажется, в моей постели тебе было куда приятнее.

— Чу Цзянлай! — В ярости Чу Цюбай вскочил, но подкосились колени, ноги задрожали, он лишь на мгновение приподнялся, чтобы снова рухнуть в кресло. Лицо его то краснело, то бледнело. Стиснув зубы, он наконец выдавил: — Не заходи слишком далеко!

— Разве я ошибся? — Щенок и не думал раскаиваться, задрав подбородок с разбойничьим видом. — Если говорить об очерёдности, я был первым, она — второй. Если по фактам, это я тебя первым заполучил... — Он усмехнулся, а затем перешёл все границы: — Если бы ты мог рожать, твой живот раздуло бы куда сильнее, чем её. В ответ на призыв государства мы бы как минимум троих завели.

От злости у Чу Цюбая потемнело в глазах, в ушах загудело. Вся выпитая за вечер выпивка ударила в кровь, хмель накатил на мозг, растягивая виски пульсирующей болью.

— Ты подпишешь или нет? — прозвучал его собственный дрожащий и слабый голос.

Чу Цзянлай снова поднялся. Он быстро подошёл вплотную, и в его тоне впервые прокралась редкая нотка нерешительности:

— Почему тебе так нужен Цяньфан?

Да, почему именно Цяньфан? Глаза Чу Цюбая затуманились, но он моргнул, и мир снова обрёл чёткость.

Причин было великое множество, но ни одну из них он не хотел озвучивать Чу Цзянлаю.

Он не мог объяснить, как обнаружил в сейфе Чу Чжэньтяня документы трастового фонда, предназначенного для биологической матери Чу Цзянлая. Не мог сказать: Я знаю, что твою мать заставили стать любовницей моего отца. Знаю, что ты, возможно, ненавидишь семью Чу, и твоё пребывание со мной, всего лишь способ отомстить отцу. Не мог заявить прямо: Мне нужен Цяньфан, потому что это дело всей жизни отца, и я не могу позволить тебе его уничтожить.

Внимательно изучив имя второго бенефициара того траста, Чу Цюбай сразу почувствовал неладное.

История, в которой не хватало ключевого фрагмента, внезапно обрела полноту.

Им оказалась женщина по имени Шэнь Маньвэнь, биологическая мать Чу Цзянлая, та самая любовница, которую Чу Чжэньтянь долгие годы содержал в Америке.

Расследование показало, что вскоре после того, как Чу Чжэньтянь забрал Чу Цзянлая обратно в страну, Шэнь Маньвэнь постепенно порвала с ним все связи.

Возможно, этот несчастный ребёнок всегда считал, что мать вынужденно от него отказалась, обрекая на жизнь под чужой крышей в семье Чу.

Чтобы отыскать для Чу Цзянлая его родную мать, Чу Цюбай нанял частного детектива с хорошей репутацией, поручив собрать больше информации о Шэнь Маньвэнь. Но поскольку та редко возвращалась в страну, расследование почти не продвигалось.

Из условий выплат по трасту он узнал лишь, что Чу Чжэньтянь, скрывая ото всех, оставил ей и Чу Цзянлаю сто миллионов юаней наличными и менее пяти процентов акций какой-то публичной компании.

Чу Цюбай не мог сказать Чу Цзянлаю, что ему совершенно безразлично, по какой причине тот оказался в этом доме. Что его нисколько не огорчает, что часть имущества, изначально предназначавшаяся ему, была разделена, и даже кажется, будто Чу Чжэньтянь оставил Чу Цзянлаю слишком мало.

Он был готов вместо отца принять новое решение и передать ему самые ключевые активы. Однако, стоило подумать о возможной скрытой ненависти Чу Цзянлая к их семье, как слова застревали в горле: Я отдам тебе всё: наличные, акции, дом, и себя самого.

Чу Цюбай принадлежал к тем людям, кто способен чувствовать себя счастливым, не обладая огромными богатствами. Сколько бы нулей ни было на его счету, это всего лишь цифры. Его потребности были скромны, доход врача с лихвой покрывал все расходы, и ещё оставалось. Даже самая крупная компания была для него лишь инструментом для извлечения прибыли. Но только не Цяньфан. Он был особенным. Это была первая ласточка предпринимательского пути отца, подлинное дело всей жизни Чу Чжэньтяня.

Чу Цюбай был убеждён, Чу Цзянлай питает к Чу Чжэньтяню ненависть, проникающую до мозга костей.

Иначе зачем бы ему, став фактическим контролёром компании, сразу же приняться намеренно распродавать Цяньфан, который при жизни отец ценил превыше всего?

О той попытке продажи Чу Цюбай знал немало, но в основном из слухов и пересудов.

Чу Цзянлай не любил делиться с ним делами компании, а когда Чу Цюбай начинал настойчиво расспрашивать, тот демонстрировал явное недовольство, хватал его за запястье и в ответ задавал провокационные вопросы вроде: Брат Цзюбай, где тебе больше всего нравится, когда я тебя целую? или Когда ты согласишься попробовать со мной прямо в офисе?

Чу Цюбай не мог заставить его раскрыться, а в итоге всегда оказывался прижатым и страстно целуемым, с языком, выкрученным до онемения, и губами, которые, казалось, вот-вот поглотят целиком.

В отношении Цяньфана Чу Цзянлай хранил множество тайн. Не сумев получить от него ответов, Чу Цюбай вынужден был обратиться к Чу Хуайнаню.

Опустив ключевые детали, он попросил его проанализировать условия сделки.

Неожиданно Чу Хуайнань, выслушав, сразу нахмурился:

— Как ни посмотри, это убыточно.

— Убыточно?

Чу Хуайнань кивнул и, подумав, добавил:

— Впрочем, судя по твоим словам, продавец в очень сильной позиции. Только непонятно, почему это выглядит не как бизнес, а скорее...

— Скорее, как что?

— Скорее, как желание через распродажу по частям уничтожить те ценные патенты. Но это не слишком логично. Как владелец патентов, зачем ему это делать? Цюбай, ты уверен, что ничего не перепутал?

Чу Цюбай был абсолютно уверен, что не ошибся.

Почему? Да почему ещё?

Что могло заставить такого расчётливого человека, как Чу Цзянлай, предпочесть понести убытки, лишь бы разобрать Цяньфан по частям? Чу Цюбай, бледнея, пришёл к выводу: конечно же, это ненависть к Чу Чжэньтяню. Ненависть за то, что тот разлучил его с родной матерью, отправил в чужую семью, навязав безответственную мачеху и странного старшего брата.

У Чу Цзянлая были все основания для ненависти. Поэтому те патенты под эгидой Цяньфана, на которые Чу Чжэньтянь потратил уйму сил, он не хотел оставлять, только полностью уничтожить.

Это было легко понять, но Чу Цюбай не желал углубляться в эти размышления.

Он намеренно избегал деталей, нарочито не думал о том, что если Чу Цзянлай ненавидит Чу Чжэньтяня, то наверняка ненавидит и Хань Жуйцинь. А может, и его самого, Чу Цюбая?

Чтобы отомстить Чу Чжэньтяню, Чу Цзянлай решил разобрать по частям и продать Цяньфан, который тот ценил превыше всего. А чтобы избавиться от Хань Жуйцинь, едва ему исполнилось двадцать, он поспешно съехал из родового дома.

Чу Цзянлай ненавидел Чу Чжэньтяня, ненавидел Хань Жуйцинь, ненавидел этот дом. А что насчёт Чу Цюбая?

Как Чу Цзянлай планировал отомстить ему?

Мужчина не давал себе углубляться в эти мысли, слишком много думать вредно для здоровья. Но порой сдержаться не удавалось, и тогда его охватывала дрожь, тело леденело, а сердце начинало колотиться в паническом ритме.

К счастью, Чу Цюбай мастерски умел себя утешать, легко переключая внимание на что-то другое. Напевать песни, которые Чу Цзянлай писал специально для него. Читать оригинальные книги, что тот привозил из своих поездок по миру. В бессонные ночи тихонько смотреть на спящее лицо Чу Цзянлая рядом на подушке. Всё это помогало ему почувствовать себя лучше.

Вместо интриг и мести он предпочитал верить, что Чу Цзянлай тоже его любит. Порой Чу Цюбай доходил даже до пессимистичной мысли: пусть это всё обман. Если Чу Цзянлай готов обманывать его всю жизнь, то и он готов верить вечно.

Вечно оставаться в неведении, это, возможно и есть настоящее счастье.

Увы, все эти иллюзии рухнули тогда, когда Чу Цюбай вошёл в потайную комнату с видеоаппаратурой и увидел те диски.

С тех пор он не знал покоя ни одной ночи.

Снотворное погружало его в сонливую одурь, притупляло боль в груди, делая её терпимой, но не могло обуздать его волю, не властно было над мыслями.

В одну бессонную ночь за другой, лёжа с открытыми глазами в ожидании рассвета, Чу Цюбай не мог остановить поток воспоминаний. Те детали, которые он прежде намеренно игнорировал, теперь, как жемчужины из рассыпавшейся шкатулки, сами нанизывались на единую нить.

Из-за структуры траста, созданного отцом, Чу Цзянлаю так и не удалось продать Цяньфан. Наследственный траст был рукой, протянутой из могилы: даже после смерти отец крепко держал и Цяньфан, и Ханьсун, постановив, что тот из двоих сыновей, кто первым вступит в брак, получит преимущество в выборе активов.

На второй неделе после приостановки плана продажи Цяньфана находившийся в далёком Нью-Йорке Чу Цзянлай начал активно встречаться с местными светскими львицами и дамами из высшего общества. Вероятно, он не мог дождаться, чтобы поскорее жениться, активировать условия траста и наконец заполучить Цяньфан.

А Чу Цюбай, который ради него отвергал все сватовства, наконец начал понимать, что был полным дураком, которого всё это время водили за нос.

Даже сейчас он не мог бы чётко объяснить, почему тогда так отчаянно хотел поскорее жениться на ком угодно, так стремился первым заполучить Цяньфан. Было ли это ради защиты самых ценных активов отца... или просто потому, что он не хотел видеть, как Чу Цзянлай женится на ком-то другом ради Цяньфана.

Но первоначальные мотивы, похоже, уже потеряли значение.

Важно было другое, Чу Цзянлай не любит его.

Он ненавидит его.

Именно поэтому и поступал с ним так.

Не способный отличить любовь от ненависти, Чу Цюбай был невероятно, до боли глуп. За все эти годы он проявил сообразительность лишь однажды, по чистой случайности, у дверей той комнаты с видеоаппаратурой.

Возможность вечно оставаться в дураках, конечно, была бы неплоха. Ошибка заключалась лишь в том, что Чу Цюбай не обладал удачей, достаточной для вечного блаженного неведения.

В ночь перед свадьбой он не сомкнул глаз и думал о многом.

В конечном итоге он не смог удержаться и подумал о Чу Цзянлае. Вспомнил тот дождливый день, когда ему исполнилось двадцать четыре. День, казавшийся вечной ночью, которая не желала заканчиваться. Вспомнил тысячи раз, когда за все эти годы Чу Цзянлай говорил ему «люблю». Вспомнил его влажные поцелуи, ту пропитанную влагой теплоту, которую Чу Цзянлай оставлял внутри его тела, будто она никогда не исчезнет.

Когда он, взяв под руку Вэнь Инь, ступил на длинный, бесконечно тянущийся ковёр свадебного зала, в сердце Чу Цюбая возникло чувство беспомощной, эфемерной пустоты.

Он почувствовал недостаток, иссушенность, казалось тень смерти накрыла его внезапно. В тот момент Чу Цюбай ощутил себя уже мёртвым. Сейчас он шёл под траурно-торжественные благословения гостей, с букетом в руках, прямо к своему собственному гробу, где внутренности уже начинали разлагаться, и сердце постигло это первым.

Ненависть Чу Цзянлая напоминала белый дым с гранулированной текстурой и мятным ароматом, очень лёгкий, но вездесущий. Чу Цюбай неосторожно впустил его в глаза, вдохнул в лёгкие, проглотил. И дым мгновенно распространился безгранично, как рак, разъедающий сердце и лёгкие, материализуя каждую частичку боли, а затем вытекая через глазницы в виде отвратительных, гниющих жемчужин.

Глядя на толпу внизу, чьи лица расплывались в неясности, толпу, пришедшую на поминки, Чу Цюбай с пронзительной болью в груди придумал себе эпитафию: жил, любил, но не был любим.

Мир так огромен, у него было всё, и в то же время не было ничего.

***

Долгое молчание заставило Чу Цзянлая потерять терпение, и он снова спросил:

— Почему тебе так необходимо заполучить Цяньфан?

Чу Цюбай опустил голову. Руки, обхватившие чашку, слегка дрожали. Глаза снова затуманились, но на этот раз он не моргнул, а поднял тыльную сторону ладони и вытер их.

Затем, с неровным дыханием, спросил:

— Чу Цзянлай, на каком основании ты отказываешься подписывать?

Чу Цзянлай, который в какой-то момент присел перед ним на корточки, выглядел ещё более раздражённым:

— На том основании, что я не верю, будто ты мог сделать женщину беременной!

—Брат Цюбай, давай перестанем ссориться, ладно? Давай помиримся.

Глаза Чу Цюбая затуманились ещё сильнее.

— Нет.

Чу Цзянлай подвинулся ближе, но оставался на корточках. Он полностью отступил от своего обычного агрессивного стиля и теперь, в редкой для него манере, говорил почти бессвязно:

— Я не… Я… Брат Цюбай, не плачь, пожалуйста.

Мужчина опустил руку и с гнусавинкой в голосе возразил:

— Я не плачу.

Чу Цзянлай страстно хотел протянуть руку и коснуться его лица, но почему-то сильно колебался, возможно, потому что в эту ночь Чу Цюбай выглядел слишком разбитым.

Он любил ощущение хрупкости на его лице, но вовсе не хотел по-настоящему разбить его. Поэтому, в редком проявлении осторожности, рука замерла в воздухе, пока он нерешительно спросил:

— Ты женился на той женщине… это тоже ради Цяньфан?

— Нет, — тут же возразил Чу Цюбай.

Но Чу Цзянлай не поверил и уверенно заявил:

— Именно так!

Его уверенность снова заставила глаза Чу Цюбая наполниться слезами:

— Я же сказал, что нет.

— Ладно, нет так нет! Только не…

— Я не плачу.

Чу Цзянлай в панике начал вытирать его слёзы, но чем больше вытирал, тем больше их становилось. В итоге он опустился на одно колено для опоры, запрокинул голову, взял лицо Чу Цюбая в ладони и попытался разглядеть его выражение.

Чу Цюбай опустил голову очень низко, почти уткнувшись лицом в чашку. Он невероятно ненавидел себя в этот момент. Ненавидел свою слабость. Ненавидел то, что выпил так много, и то, что проснулся посреди ночи в объятиях Чу Цзянлая.

Чу Цзянлай никогда не узнает, почему именно в этот день Чу Цюбай плакал.

Он знал лишь, что не хочет видеть этих слёз, они казались ядовитыми, заставляя его сердце сжиматься в странной судороге, становясь невыносимо чувствительным. Он чувствовал дискомфорт, горечь, даже боль.

Неважно как, лишь бы Чу Цюбай перестал плакать. Чу Цзянлай готов был отдать ему и Цяньфан, и Бион. Лишь бы он немедленно остановился и не заставлял его дальше терпеть эту странную, незнакомую муку. Всё, чем он владел, Чу Цюбай мог взять свободно.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 23

Будильник зазвонил ровно в восемь двадцать.

Чу Цюбай, что случалось с ним редко, не проснулся до сигнала. Он открыл глаза, несколько секунд пролежал в оцепенении, прежде чем осознал, где провёл прошлую ночь.

Брат Цюбай, останься. Всего на одну ночь! Если останешься, завтра утром я сам свяжусь с Сун Чэном и подпишу этот проклятый траст.

Образ Чу Цзянлая, хмурящего брови в момент уступки, всё ещё стоял перед глазами. Всё это казалось Чу Цюбаю настолько невероятным, что он заподозрил сон.

Но, видимо, нет. В WeChat Сун Чэн оставил множество сообщений, с нескрываемой радостью сообщая: Цзянлай согласился подписать! Его ассистент только что связался со мной, они уже в пути.

Он подписал.

А ты когда приедешь?

Чу Цюбай провёл рукой по глазам, с тяжёлым чувством отложил телефон, ещё немного полежал на спине и только потом ответил: Приеду днём.

Переутомлённые ягодицы, поясница и ноги ныли и были ватными сильнее, чем вчера вечером. Последствия неумеренной ночи заставили его потратить время, чтобы полностью одеться.

Своей кашемировой жилетки и пальто он не нашёл, но в шкафу всё лежало под рукой: вещи, которые Чу Цюбай носил чаще всего, справа, а Чу Цзянлая — слева.

Чу Цюбай ушёл отсюда в конце лета, а вернулся уже в холода. Профессиональная уборщица, нанятая Чу Цзянлаем, убрала летние вещи и заменила их осенне-зимними. Каждая вещь в шкафу была выстирана, выглажена, рассортирована по цветам и аккуратно разложена или развешана, как будто Чу Цюбай всё ещё жил здесь и каждый день надевал их на работу.

В этом доме всё сохранилось в первозданном виде. Любой посторонний ни за что не догадался бы, что двое прежних хозяев уже расстались.

Чу Цюбай наугад выбрал новую жилетку и надел её: верблюжьего цвета, который так нравился на нём Чу Цзянлаю. Таких жилеток из кашемира с витым узором и V-образным вырезом он купил сразу пять. Он подумал, если бы чувства можно было запасать так же, как вещи, он непременно приобрёл бы множество контейнеров специально для хранения того доверия, терпимости и прощения, что он испытывал к Чу Цзянлаю.

Чу Цюбай часто проверял бы их и немедленно пополнял, как только какое-либо из этих качеств начинало иссякать. Так он смог бы оставаться с Чу Цзянлаем вечно, не отступая из-за страха или нехватки, не испытывая боли от необходимости расстаться.

Завтрак стоял на столе с подогревом. Чу Цюбай наспех поел, посидел ещё немного, но когда часы показали девять, Чу Цзянлай всё ещё не вернулся.

Вэнь Инь прислала сообщение-напоминание: Я уже в участке. А ты? В пути?

Они договорились встретиться там в восемь сорок пять. Чу Цюбай, что для него редкость, опаздывал. Помедлив, он ответил Да, заблокировал экран и встал, раздумывая, как сообщить Чу Цзянлаю, что ему нужно уйти первому, чтобы тот не разозлился.

У входной двери раздался электронный звук ввода пароля. Дверь открылась, и Чу Цюбай, собиравшийся выйти, столкнулся нос к носу с Чу Цзянлаем, собиравшимся войти.

Увидев его, Чу Цзянлай улыбнулся с облегчением, но заметив, что Чу Цюбай полностью одет и даже переобут, улыбка мгновенно сползла с его лица. Он протянул руку, схватил Чу Цюбая за локоть, потащил обратно в квартиру и произнёс очень настойчиво:

—Брат Цюбай, помоги мне, пожалуйста.

— В чём? — Чу Цюбай, чьи ноги всё ещё были ватными, споткнулся от толчка, опёрся на его руку и с трудом восстановил равновесие.

Чу Цзянлай, с важным видом протянул коробку из гофрокартона:

— Смотри, кого я подобрал!

Чу Цюбай наклонился ближе и увидел белую пушистую головку, которая старательно пыталась высунуться из коробки.

— Котёнок? — удивился он.

— Да. — Чу Цзянлай закрыл дверь, опасаясь, что только что заманенный домой «котёнок» сбежит, встал у порога, преграждая путь, и сказал: — Кто-то издевался над ним, я как раз проходил мимо и спас. Уже отвёз в клинику на осмотр, в целом здоров, только немного недоедает.

Чу Цюбай пристально уставился на его лицо и с сомнением повторил:

— Ты... спас его?

Его скептическое выражение не слишком понравилось Чу Цзянлаю, но тот сдержался:

— Да, а что? Не похоже?

Честно говоря, спасение бездомного котёнка действительно не казалось занятием для Чу Цзянлая. Объективно говоря, Чу Цюбай считал, что тот скорее мог бы оказаться среди тех, кто издевается над животными.

Но, глядя на слегка поникшее красивое лицо, он придержал своё мнение и дал сдержанную оценку:

— Спасать животных это хорошее дело. За это бывает благословение.

Чу Цзянлая не интересовали эфемерные благословения. Его куда больше заботило, как завладеть временем Чу Цюбая этим утром.

Держа коробку и незаметно преграждая дверь, он продолжил:

— В клинике уже спросили, пока никто не хочет взять, а бросать обратно на улицу как-то жалко... — Чу Цзянлай чуть нахмурился, изображая глубокую озабоченность, и с жалобным видом сообщил: — Но я не умею ухаживать за котами.

Чу Цюбай ни на йоту не верил в его жалость, но то, что тот не умеет ухаживать, скорее всего, было правдой. Подумав, он предложил:

— Может, спрошу у девочек из нашего отделения? Одна, помню, держит восемь кошек, другая, наверное, тоже не откажется...

— Ты хочешь отдать моего котёнка кому-то ещё? — Лицо Чу Цзянлая помрачнело. — Как ты можешь!

Чу Цюбай беспомощно произнёс:

— Но ты же сам сказал, что не умеешь ухаживать.

— Но ты можешь меня научить. — Чу Цзянлай с полной уверенностью заявил это, потом протянул руку, вытащил из коробки полностью белого котёнка и, обнимая его, добавил: — Я уже имя придумал — Сяо Чу.

Только теперь Чу Цюбай разглядел, что это не совсем чисто белый котёнок: в центре ушей, ближе ко лбу, виднелись две лёгкие серо-чёрные полоски.

Чу Цзянлай сегодня был в повседневном деловом костюме. Его кислая физиономия с котёнком на руках выглядела несколько неуместно, но при этом невероятно мило.

Чу Цюбай никогда не представлял, что его младший брат будет возиться с каким-либо животным.

С детства и до взрослых лет Чу Цзянлай никогда не пользовался расположением их. Собака Хань Жуйцинь, завидя его, сразу пряталась. Лошади в конюшне при его появлении становились особенно осторожными и покорными.

Недавно, мучаясь от бессонницы, Чу Цюбай в одиночестве смотрел ночью передачу о животном мире. Голос за кадром объяснял, что интуиция птиц невероятно развита. Чу Цюбай сразу подумал: несмотря на красивое лицо, если бы Чу Цзянлая поместили в мир природы, где правит дикая интуиция, то, наверное, даже свирепые стервятники побоялись бы его.

Однако Сяо Чу, похоже, не боялся. Он широко раскрыл глазки и уставился на Чу Цзянлая, который одной рукой вытащил его из коробки. Круглые кошачьи и грустные собачьи глаза смотрели друг на друга, ни один не отводил взгляд. Пока Чу Цзянлай не потряс его за загривок и не произнёс:

— Какой лёгкий. Кажется, одной рукой можно раздавить.

Только тогда котёнок жалобно замяукал, извиваясь всем телом, и его четыре лапки в панике заскребли по воздуху.

Чу Цюбай не выдержал, протянул руки, чтобы забрать его, и с упрёком сказал:

— Не нужно так с ним обращаться. Ему больно, а если поранится, будет хуже.

Чу Цзянлай в редком проявлении послушания пробормотал «О» и спросил:

— Ты умеешь ухаживать? В клинике сказали, его нужно каждый день кормить. — И добавил с показной щедростью: — Если захочешь заняться им, я найму для него отдельного помощника, а ты просто приходи кормить, когда будет время.

Чу Цюбай колебался, похоже, собираясь отказаться. Чу Цзянлай хотел перечислить ещё больше преимуществ, но прежде чем он открыл рот, в кармане Чу Цюбая зазвонил телефон. Слова отказа не сорвались с его губ. Чу Цюбай опустил голову, достал телефон, ответил на звонок и с виноватым видом сказал собеседнику:

— Хорошо, извини. У меня возникли дела, я опоздал. Знаю, я сейчас приеду.

Чу Цзянлай догадался, что звонила Вэнь Инь, эта большая, недееспособная, умственно отсталая, как он считал, торопила Чу Цюбая в участок, чтобы он помог разобраться с какой-то ерундой.

Чу Цюбай повесил трубку, держа котёнка на руках, с сомнением посмотрел на него и произнёс:

— Я тоже никогда не держал кошек.

Чу Цзянлай великодушно ответил:

— Тогда заходи иногда посмотреть.

Старший брат опустил голову, погладил белого котёнка, потом поднял лицо, улыбнулся Чу Цзянлаю, но это была не радостная улыбка. Он тихо и мягко сказал:

— Моя работа довольно загруженная, времени, наверное, не будет. — Он помолчал, раздумывая, стоит ли говорить, но в итоге произнёс: — Уход за животными требует много любви и терпения. Ты не очень подходишь для этого. Лучше забудь и найди ему более подходящего хозяина.

Чу Цюбай был уверен, Чу Цзянлай не любит животных. А мысль о том, что тот мог бы участвовать в издевательствах, возникла потому, что он собственными глазами видел, как Чу Цзянлай с холодным, сосредоточенным лицом наблюдал, как другие мучают зверьков.

Тех маленьких мышей, которых жгли заживо, фокусируя на них солнечные лучи через лупу. Их шкурка и мясо слипались, тела корчились в судорогах, а вид смерти был ужасен. Такую кровавую сцену, которую обычный человек не вынес бы, тринадцатилетний Чу Цзянлай смотрел спокойно и подолгу.

Он выглядел слишком надменным, чтобы напрямую участвовать в такой примитивной жестокости, но в то же время ею глубоко притягивался. Поэтому предпочитал стоять в стороне, скрестив руки, и равнодушно наблюдать, без жалости и без страха, будто просто присутствуя на представлении, устроенном невежественными детьми.

Но нелюбовь к животным, не беда. Холодность и жестокость, тоже ничего страшного. Чу Цюбай никогда не требовал, чтобы Чу Цзянлай был безупречным и добродетельным. Потому что и сам он не считался особенно возвышенным. Он отказался от первоначальных планов и ушёл в клиническую практику не без личных мотивов. Чу Цюбай надеялся использовать все свои «благословения», чтобы расплатиться за неизвестную жестокую сторону Чу Цзянлая.

Он был готов потратить всю жизнь на накопление множества заслуг, подобно родителю, который усердно копит каждую копейку, ничего не покупая себе, но всегда готов в критический момент вынуть всё до последней монеты и позволить домашнему сорванцу растранжирить их.

— Мне пора, — произнёс Чу Цюбай.

Но Чу Цзянлай всё ещё стоял у двери, не пропуская, и упрямо спросил:

— Почему ты так говоришь? — А потом обвинил: — Откуда ты взял, что у меня нет терпения и любви? Это личное оскорбление, да?

Мужчина не хотел спорить и, говоря против совести, произнёс:

— Ты говоришь, что есть, значит, есть. — Он шагнул вперёд, давая понять, чтобы тот подвинулся. — Я пойду первым.

—Брат Цюбай... — Чу Цзянлай тихонько окликнул его, стоя у двери и не отступая ни на шаг. — Ты несправедливо обвинил меня. Разве не должен извиниться?

Ожидающий извинений, Чу Цзянлай стоял очень близко, опустив голову. Его выражение было спокойным, но казалось, что он просит поцелуя. Сердце Чу Цюбая колотилось беспорядочно. Он хотел отступить, но не мог, его рука была крепко схвачена.

— Ты причинил мне душевную боль и хочешь уйти без извинений? Не ожидал, что Брат Цюбай окажется таким, — продолжал упрямо говорить Чу Цзянлай. Его красивые, влажные глаза повергли Чу Цюбая в смятение.

Хотя у него было десять тысяч слов, чтобы смягчиться, Чу Цюбай почему-то выбрал самые неподходящие.

Он сказал:

— Вэнь Инь ждёт.

Чу Цзянлай мгновенно наклонился и грубо впился в его губы, бормоча сквозь них холодно:

— Тогда пусть ждёт.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 24

Чу Цюбай стоял в прихожей, и этот совершенно необъяснимый поцелуй с Чу Цзянлаем снова погрузил его в сюрреалистичное, эфемерное ощущение, точно во сне. Он не удержался и крепко сжал пальцы, жадно впиваясь в то, что держал в объятиях.

— Мяу-у-у!..

— С-сс…

Пронзительный кошачий вопль и сдавленный стон почти слились воедино.

Чу Цюбай очнулся, растерянно разжал руки. Его взгляд метнулся к белому котёнку, стрелой умчавшемуся прочь, а затем к самому Чу Цзянлаю, стоявшему перед ним со сведёнными бровями.

В ветеринарной клинике, видимо, осмотрели котёнка, но забыли подстричь когти. Испуганное животное сквозь рубашку оставило на груди Чу Цзянлая пять длинных царапин. Снежно-белая ткань порвалась, и на повреждённой коже выступили алые капельки крови.

Внутри у Чу Цюбая всё сжалось от паники, но внешне он сохранил ледяное спокойствие.

— Нужно промыть и продезинфицировать, — сказал он, отступая из прихожей обратно в квартиру. — Где у тебя аптечка?

Раны были длинными, но неглубокими. Пока Чу Цюбай готовил мыльный раствор и инструктировал Чу Цзянлая тщательно промыть их большим количеством воды, он закатал намокшие рукава и набрал смс Вэнь Инь. Сообщил, что возникли срочные дела, и он не сможет приехать.

Вэнь Инь тут же ответила: Ничего страшного, — и даже участливо посоветовала не беспокоиться. Через минуту добавила: Гу Минлян подвозил, но я не дала ему выйти из машины.

Чу Цюбая сейчас мало волновало, в чьей компании она находилась. Ему хотелось поскорее закончить разговор и вернуться к Чу Цзянлаю, чтобы проконтролировать обработку ран.

В итоге всё утро Чу Цюбай не мог отлучиться ни на шаг. Он отвёз «раненого щенка» в травмпункт, сделал укол от бешенства, а затем уговорил его привиться и от столбняка.

Чу Цзянлай, как в детстве, терпеть не мог уколы. Когда Чу Цюбай усадил его в кресло, взгляд юноши был устремлён не на руку, куда вводили иглу, а прямо на лицо брата, сидевшего в тридцати сантиметрах от него с мягким выражением. Взгляд этот был жгучим, как у вожака стаи, созерцающего свою пару.

Чу Цюбай ничего не замечал. Он лишь попросил медсестру заменить стандартную иглу 20G на самую тонкую, 22G, и добавил мягко:

— Постарайтесь аккуратнее. Он хоть и крупный, но очень… нежный.

Девушка мгновенно покраснела. Ей и в голову не могло прийти, что обычно холодный и отстранённый директор Чу на деле оказался этаким «братским подкаблучником» с такой трогательной, заботливой стороной.

Чу Цюбай происходил из состоятельной семьи, обладал блестящими медицинскими навыками и внешностью, достойной стать прототипом героя романтической визуальной новеллы. Его репутация в медицинских кругах Цзянху была безупречной, а среди молодых сотрудниц, и вовсе легендарной.

Медсестра давно слышала, что у директора Чу есть младший брат, но видела его впервые. Не ожидала, что «фэншуй» в семье Чу настолько благоприятен: сам директор невероятно красив, а его брат и вовсе похож на небожителя. Жаль только, характер, похоже, не сахар: на каждую девушку, поздоровавшуюся с Чу Цюбаем, он смотрел ледяным взглядом, будто та была ему должна кругленькую сумму.

— Готово. Придержите три минуты, — протянула медсестра карточку, напоминая, что всего нужно сделать пять уколов. — График указан здесь. И пожалуйста, воздержитесь от алкоголя, острой, сырой и раздражающей пищи в ближайшее время.

Чу Цюбай взял карточку и поблагодарил. Чу Цзянлай, всё это время сохранявший каменное выражение лица, тоже встал и послушно последовал за братом из процедурной.

Когда они вернулись домой, было уже за одиннадцать. У Чу Цюбая были дневные планы, но он всё же проводил Чу Цзянлая до самой двери, прежде чем объявить, что уходит.

Чу Цзянлай приложил палец к сканеру. Механический женский голос произнёс: «Дверь открыта», но юноша не спешил заходить. Он стоял в прихожей, держа Чу Цюбая за руку и не отпуская.

— А я?

— Что? — Чу Цюбай с головной болью и обречённостью посмотрел на него.

— Ты уйдёшь, а если Сяо Чу снова нападёт на меня? — капризно произнёс Чу Цзянлай.

— Разве ты не можешь раздавить его одной рукой? — нарочито спросил Чу Цюбай.

— Я только с виду грозный, — немедленно оправдался Чу Цзянлай. — А Сяо Чу по-настоящему опасный! — Он расстегнул только что надетую свежую рубашку, демонстрируя Чу Цюбаю грудную клетку с новыми царапинами. — Смотри, вещественные доказательства ещё здесь! — Помолчав, тихонько добавил: — Ты со мной никогда так жесток не был.

Чу Цюбай, слыша всё более неприличные намёки и вспоминая, как накануне сам не сдерживал силу и вероятно, вёл себя куда хуже котёнка, не смог сдержать румянец.

Чу Цзянлай воспользовался моментом, распахнул дверь и втянул его внутрь.

Сяо Чу медленно вышагнул из гостиной, подошёл к боковому шкафу в столовой и остановился, вытянув белую мордочку, с любопытством и настороженностью наблюдая за ними.

— Брат Цюбай, не уходи, побудь ещё немного, пообедай со мной, — опустил голову Чу Цзянлай, выглядя немного потерянным. — Я с утра бегал по делам, даже не позавтракал.

Чу Цюбай был в его крепких объятиях, а свежие раны перед глазами выглядели слишком красноречиво. Он не выдержал, прикинул время и в итоге сдался:

— Что ты хочешь поесть?

— Что-нибудь, что готовится подольше, — горячо посмотрел на него Чу Цзянлай. — Я хочу побыть с тобой дольше.

Чу Цюбай отвёл взгляд, избегая его тёплого, пронзительного внимания.

— У меня дела. В крайнем случае, до половины второго.

— Тогда поедим что-нибудь простое дома, — Чу Цзянлай, казалось, стал легко довольствоваться малым. Он тут же улыбнулся, достал телефон и заказал доставку обеда.

Пока он говорил, Чу Цюбай переобулся в тапочки и прошёл в гостиную, устроившись на диване.

Гостиная Чу Цзянлая была просторной, с минимумом мебели, и всё здесь оставалось таким же, как в день его отъезда. Взгляд Чу Цюбая скользнул по комнате и в итоге остановился на полке слева от телевизионной тумбы. Каркас из натурального дерева с четырьмя ярусами, серые опоры, обвитые толстыми верёвками из крафт-бумаги, слева висела очаровательная маленькая лестница, соединяющая верхний и нижний квадратные домики с круглыми входами, а в центре прозрачная полукруглая капсула, похожая на космический модуль.

Всё это напоминало одновременно миниатюрный парк развлечений и смотровую башню.

Это… когтеточка?

— Чу Цзянлай, подойди-ка сюда.

Белый котёнок по имени Сяо Чу, услышав голос, высунул голову из-за колонки акустической системы, осторожно наблюдая за выражением лица нового хозяина. Он делал вид, что усердно точит «железные когти, рассеивающие души» о доску внизу конструкции, но его взгляд блуждал по Чу Цюбаю, и приближаться он ни за что не собирался.

Обострённая кошачья интуиция подсказывала ему про надвигающуюся опасность и то, что кому-то может сильно не повезти.

Но злополучный «щенок», похоже, был лишён такого дара.

Чу Цзянлай быстро подошёл и уселся на диван напротив Чу Цюбая.

— Что случилось? — спросил он и тут же отрапортовал: — Заказал кантонскую кухню. Твоего любимого голубя, фаршированного плавниками акулы*1, сегодня не было, заменил супом из морских ушек*2, а на горячее, каша из гнёзд саланганы с куропаткой*3. Нормально?

Чу Цюбай был не в настроении обсуждать меню.

— Этого котёнка… ты его недавно подобрал?

Чу Цзянлай промычал «Мм», но сразу насторожился, оставляя себе пространство для манёвра:

— А что значит «недавно»?

Чу Цюбай не ответил. Молча поднялся, подошёл к кошачьему комплексу и дотронулся до висящего серебряного колокольчика. Тот закачался, издав мелодичный звон. В его приятном звучании Чу Цюбай безразличным тоном произнёс:

— Чу Цзянлай, ты что, умрёшь, если день продержишься без вранья?

Поняв, что запахло жареным, Чу Цзянлай тут же вскочил и, поджав хвост, подошёл к брату, пытаясь обнять его для умиротворения, но был отстранён.

— Я хочу услышать правду, — сказал Чу Цюбай.

— Я не нарочно, — Чу Цзянлай снова обнял его, и его руки сомкнулись плотно, как кандалы.

— Если каждое твоё слово ложь, то лучше в будущем не говори вообще ничего.

Чу Цзянлай благоразумно пробормотал «Ладно», но всё же оправдался:

— Ты говоришь, будто я вечно вру. Брат Цюбай, я очень честный.

У Чу Цзянлая было лицо, которому хотелось верить, и губы, идеально созданные для поцелуев. Он с лёгкостью произносил слова, лишавшие Чу Цюбая всякой воли к сопротивлению и заставлявшие капитулировать полностью.

— Я люблю тебя. Не хочу терять. Хочу, чтобы ты, как раньше, всегда был рядом. Хочу, чтобы половина второго никогда не наступала, и ты мог остаться навсегда.

Чу Цюбай не нашёлся что ответить. В его груди холодело и плавилось одновременно. Потратив немало сил, чтобы вырваться из соблазнительных объятий, он ровным голосом спросил:

— Так что на самом деле с этим твоим котом?

Чу Цзянлай усадил его на диван и, глядя влажными, невинными глазами с предельной искренностью, сказал:

— Это долгая история. Давай расскажу не спеша.

Он говорил медленнее обычного, растягивая время, чтобы их встреча длилась дольше, и разлука не наступала так скоро.

Чу Цзянлай рассказал, что подобрал котёнка вскоре после возвращения в Цзянху. Сначала не планировал оставлять, держал в ветклинике недели две и забрал только сегодня утром.

— Зачем забрал? — спросил Чу Цюбай.

Чу Цзянлай помолчал пару секунд и ответил уклончиво:

— Потому что не хотел, чтобы ты уходил.

Котёнок, неизвестно когда, выбрался из-под когтеточки, навострил ушки, слушая их разговор. Послушав немного и счтя его скучным, он ловко запрыгнул на обеденный стул, радостно покатался по редкой коже сиденья, затем перевернулся, уселся поудобнее и снова навострил ушки.

— Разве ты не любишь маленьких животных? — с разочарованием сказал Чу Цзянлай. — Я думал, ты захочешь его воспитывать, приютишь. Не ожидал, что он тебе совсем не понравится, и ты только и хочешь от него избавиться.

Чу Цюбай смотрел на тонкие губы Чу Цзянлая, размышляя, где в его словах правда, а где ложь, но в итоге так и не смог ничего разобрать.

— Мне он нравится.

Чу Цзянлай улыбнулся загадочно и промолчал.

Котёнок, освоившись, стал смелее. Он мягко спрыгнул со стула и, подняв хвост трубой, подошёл, начав кружить вокруг ног Чу Цюбая.

Чу Цзянлай присел на корточки и протянул руку, чтобы погладить его по голове. Котёнок стоял смирно, не убегал, выглядел очень послушным. Погладив его ещё некоторое время, Чу Цзянлай, долго молчавший, вдруг произнёс:

— Знаешь, люди до сих пор не смогли до конца приручить их. Коты, гордые создания. Стоит хозяину на мгновение ослабить внимание, и они легко могут сбежать. — Он взглядом указал на потолок. Чу Цюбай поднял голову и увидел над собой несколько синих огоньков, камер наблюдения. Он явно удивился.

Чу Цзянлай мягким тоном объяснил:

— Когда ты в Пекине отказался возвращаться домой, я нанял людей установить систему видеонаблюдения по всему дому. Чтобы мой кот больше никогда не потерялся.

***

В этот день Чу Цюбай был сам не свой. Чу Цзянлай сделал его нерешительным и заставил метаться между необходимостью нарушить одно обещание и опоздать на другое.

Сун Чэн прождал его на полчаса дольше условленного времени, прежде чем тот появился.

Они договорились встретиться в офисе Сун Чэна. Стулья в переговорной были выдержаны в скандинавском стиле: серый пластик, простые и элегантные линии, идеально подходящие для рабочего пространства.

Войдя, Чу Цюбай сначала извинился, немного помедлил и лишь затем отодвинул стул, усаживаясь на жестковатое офисное кресло.

Сун Чэн выглядел искренне рад за него, улыбаясь до ушей.

— Поздравляю.

Чу Цюбай тоже улыбнулся.

— Спасибо. — Затем спросил: — Что мне подписывать? И сколько займёт переоформление акций?

Сун Чэн, имевший богатый опыт общения с Чу Цзянлаем и его командой упрямых юристов, был сильно удивлён внезапной уступчивостью последнего. Ему было смертельно интересно, как Чу Цюбай этого добился. Он действительно не мог представить, как этот молчаливый молодой человек смог в такие короткие сроки выиграть переговоры. Чу Цзянлай совсем не походил на того, кто легко отступает.

Размышляя об этом, выпускник юридического факультета с отличием не мог не восхититься дипломатическими талантами Чу Цюбая.

Тот же ничего не замечал. Он опустил глаза и на толстых стопках документов стал выводить своё имя, страница за страницей.

Сун Чэн заметил, что веки Чу Цюбая красноваты и слегка припухли. Сначала списал на недосып. Но когда Чу Цюбай попросил разъяснить один из пунктов договора, Сун Чэн разглядел, что не только глаза опухли, но и губы были слегка разбиты, а в уголках глаз таился намёк на влажную красноту.

Из профессиональной чуткости Сун Чэн сразу заподозрил, что его два клиента провели ночь в драке. Но, внимательно присмотревшись, он не нашёл на видимых участках кожи Чу Цюбая ни единого синяка.

Чу Цюбай был сегодня в рубашке молочного цвета, поверх которой накинул верблюжью кашемировую жилетку, идеально сочетавшуюся с его цветом лица. Подписывая документы, он выглядел собранным и спокойным, совсем не походил на человека, только что схлестнувшегося с Чу Цзянлаем.

Сун Чэн поколебался и в итоге ничего не спросил.

Как с профессиональной, так и с личной точки зрения, это было семейное дело. Два брата за закрытыми дверьми, даже если они сцепились насмерть, это не касалось посторонних.

В любом случае, всё улажено. И это главное.

Сноски:

*1. тушка молодого голубя, фаршированная нежным мясом плавников акулы.

*2. 螺头汤 (luó tóu tāng) — концентрированный прозрачный суп, томлёный на медленном огне с добавлением деликатесного мяса морского ушка (абалона).

*3. 燕窝鹧鸪粥 (yàn wō zhègū zhōu) — питательная рисовая каша с добавлением дорогостоящих гнёзд саланган и нежного мяса куропатки.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 25

— Ты сам отпустил его? Чу Цзянлай, да ты просто живое воплощение бодхисаттвы, Будда для десятков тысяч семей! — с насмешкой произнёс Цинь Сяо, осушая залпом виски из прозрачного бокала.

Чу Цзянлай молчал. Тёмно-янтарная жидкость в его гранёном хрустальном бокале покачивалась, преломляя падающий сверху разноцветный свет в красивую игру бликов и теней.

Цинь Сяо был самым близким деловым партнёром Чу Цзянлая, без всяких оговорок.

Они познакомились в девятнадцать на ужине выпускников, а потом снова столкнулись на небольшой встрече в Лондоне. Организатор, Гэвин, через сеть пригласил более тридцати единомышленников со всего мира, интересующихся блокчейном и криптовалютами, чтобы обсудить будущие тенденции развития интернета. Именно на той встрече впервые прозвучала концепция Web 3.0, позже заставившая трепетать от восторга множество сердец.

Цинь Сяо был образцом человека с чрезвычайно высоким IQ и EQ, обладающего блестящими связями. По словам Чу Цзянлая, тот был красноречив, как никто, коварен, хитер, а сердце его было чернее сажи, перед которой меркло всё. Световые частицы просто не в состоянии были пробиться сквозь такую беспросветную тьму.

Такой Цинь Сяо и Чу Цзянлай мгновенно нашли общий язык. Они сотрудничали в десятках проектов и в итоге вместе основали всемирно известную биржу виртуальной валюты Bion.

В мире не так уж много людей, по-настоящему понимавших Чу Цзянлая, и Цинь Сяо был одним из них.

Впервые он услышал, что Чу Цзянлай с кем-то встречается, накануне его двадцать первого дня рождения. К тому вечеру они уже изрядно выпили за ужином.

У Цинь Сяо были узкие, миндалевидные глаза, а белоснежное лицо обладало утончённой красотой, как у артиста японского театра кабуки. Он вёл разгульный образ жизни, не брезгуя ничем, и Чу Цзянлай смутно слышал, что в прошлый визит в Цзянху тот чуть не заиграл до смерти молоденького утёнка*1 из элитного клуба.

Но сам Цинь Сяо этого не признавал и часто позиционировал себя как нежного господина.

В последний день двадцатилетия Чу Цзянлая Цинь Сяо подобрал для него целую вереницу красивых и чистеньких моделей: и юношей, и девушек. Ближе всех к Чу Цзянлаю сидел нежный на вид паренёк, невысокий, но очень светлокожий, с лицом таким свежим, что казалось, из него можно было выжать воду.

Цинь Сяо носком туфли подтолкнул его в упругую ягодицу и со смехом произнёс:

— Чего ждёшь? Мне ещё вам показывать, как это делается?

Тот паренёк пошатнулся, но используя инерцию, раскинул руки и бросился к Чу Цзянлаю. Однако Чу Цзянлай мгновенно уклонился, и восторженная модель пролетела мимо, ухватив лишь воздух.

— Я сейчас в отношениях, — произнёс Чу Цзянлай.

Цинь Сяо отреагировал, будто услышал самую смешную шутку столетия. Он поперхнулся алкоголем и закашлялся так, что не мог отдышаться, казалось, страдая от тяжёлого приступа астмы:

— В отношениях? Ты? — Он был одним из немногих, кто знал об эмоциональном… своеобразии Чу Цзянлая. По его мнению, не то что отношения, даже сама способность этого партнёра с выдающимися деловыми качествами и неиссякаемой энергией воспринимать любовь вообще стояла под вопросом.

Но на этот раз Цинь Сяо ошибался.

Хотя Чу Цзянлай и испытывал дефицит эмпатии, в чувствах он был невероятно преданным. Эти его отношения длились уже шесть-семь лет. В отличие от него, Цинь Сяо, порхавший от цветка к цветку, так и не смог удержать ни одни отношения дольше трёх месяцев.

Когда Цинь Сяо услышал, что Чу Цюбай собирается жениться, он решил, что ему срочно нужно нанять лучшую в мире команду уголовных адвокатов, на всякий случай. Чтобы, если Чу Цзянлай устроит стрельбу на свадьбе и совершит бесчеловечную резню среди родни и друзей невесты, сам Цинь Сяо не остался без адвоката, готового, презрев совесть, защищать убийцу Чу Цзянлая.

Но предсказанной им бойни не случилось. Чу Цзянлай всего лишь пропустил ежегодное стратегическое совещание Bion, оставшись в Цзянху, чтобы в полном параде присутствовать на свадьбе Чу Цюбая.

Цинь Сяо не ожидал от него такой выдержки. Но ещё больше его удивило, что Чу Цзянлай позволил Чу Цюбаю одному вернуться в Пекин.

— В столице образцовый общественный порядок, — на упрёк Чу Цзянлай ответил с каменным лицом.

Цинь Сяо, усмехаясь, разоблачил его:

— Да ну? Если порядок такой образцовый, зачем ты отправил Жозефину с отрядом наёмников за ним следом? Если порядок такой образцовый, зачем установил систему тотального видеонаблюдения в пекинской квартире твоего сокровища? Если всё так прекрасно, зачем суетишься? Зачем готовить зонтик до дождя? Если что, вызовем полицию!

— Заткнись, — голос Чу Цзянлая был холодным и ровным, без малейших колебаний. Он держал квадратный стакан с виски и круглыми кубиками льда, с равнодушным видом опустив взгляд на планшет, лежащий на столе, это было его самое естественное выражение.

На экране Чу Цюбай, только что вернувшийся в Пекин, выглядел уставшим. По приезду он не стал отдыхать, а сразу отправился в душ. После, окутанный влажным паром, с выражением усталости и сонливости на лице, он уселся на диван в гостиной.

Чу Цзянлай наклонился ближе, пальцем слегка провёл по планшету, увеличивая лицо Чу Цюбая до максимума.

— Смотри в этот планшет до скончания века, — с усмешкой покачал головой Цинь Сяо.

Чу Цзянлай не рассердился и бесстрастно спросил:

— Как думаешь, когда мне лучше лететь в Пекин? Если отправлюсь сейчас, он разозлится?

Цинь Сяо подозревал, что некая бактерия под названием «любовь» захватила нервную систему Чу Цзянлая, внедрив в его пустующую зону эмоционального восприятия крошечный ген, связанный исключительно с Чу Цюбаем. Именно поэтому Чу Цзянлай стал таким необычным: сталкиваясь с вопросами, касающимися Чу Цюбая, он отказывался от оптимальных решений, превращаясь в идиота, действующего под влиянием чувств.

Помимо мексиканского наркобарона, устроившего на него покушение в Нью-Йорке, недавно мошеннические группировки из Мьянмы и Вьетнама тоже пытались через посредников выйти напрямую на руководство Bion.

Отцовская линия Цинь Сяо происходила из крупнейшей японской семьи Нагасаки. Его биологический отец, Нагасаки Ицуки, отвечал за тёмные делишки семьи, не слишком пригодные для публичности, и хотя его репутация уступала дядям, занимавшим ключевые посты в Nagasaki Heavy Industries, поток наличности в его руках был поистине шокирующим.

Цинь Сяо был плодом отцовской измены, незаконнорождённым сыном, носившим фамилию матери.

Подобно Чу Цзянлаю, он тоже с презрением относился к семьям, сколотившим состояние на тёмных делах. Впрочем, Цинь Сяо считал, что его методы отказа были куда мягче и изысканнее: по крайней мере, прежде чем выставить за дверь посредника с просьбой, он милостиво приказывал секретарю заварить тому пакетик растворимого кофе.

— Сегодня лететь слишком рано, можно его спугнуть, — пробормотал сам себе Чу Цзянлай, и на его лице мелькнуло редкое лёгкое замешательство.

Он спросил Цинь Сяо:

— Полечу завтра. Вылечу днём, вечером ещё успею поужинать с ним. Как думаешь, Цинь Сяо?

— Никак, — Тот сменил виски на тоник, сделал глоток и произнёс. — Мы в последнее время нажили немало врагов. В такой момент, я думаю, тебе стоит запереть его и стеречь как зеницу ока, а не позволять болтаться на воле.

***

Чу Цюбай, который как раз «болтался на воле», вернулся в Пекин тем же утром.

Провожая его в аэропорту, Чу Цзянлай устроил целое представление с упрямством и путаницей, успешно добившись, чтобы Чу Цюбай вытащил его из чёрного списка.

Самолёт приземлился всего минуту назад, а Чу Цзянлай уже звонил. Голос Чу Цюбая на том конце провода, за тысячу с лишним километров, искажённый помехами, вызвал у Чу Цзянлая волну необъяснимой тревоги.

Он отчаянно хотел немедленно запросить маршрут, прилететь в аэропорт прибытия и забрать из рук Чу Цюбая тот двадцатичетырёхдюймовый чемодан, символ разлуки. Чу Цзянлай помог бы довезти багаж до парковки, загрузил бы в багажник, а потом они уселись бы рядом на заднем сиденье и вместе поехали в их пекинский дом.

Чу Цзянлай жаждал немедленно вернуться к Чу Цюбаю. Но разум подсказывал, что это не лучшая идея. Недавно он и Цинь Сяо вместе преподнесли «подарок» тому самому наркобарону, пытавшемуся убить его в Нью-Йорке: их информатор навёл полицию на крупнейший транзитный пункт грузов противника в Филадельфии.

После этого Чу Цзянлай сразу вернулся в страну. Его команда давно согласовала легенду, покушение на него якобы было организовано из-за внутрисемейной борьбы за интересы. Холодная и жёсткая манера Чу Цзянлая в бизнесе была общеизвестна, так что если какой-то недалёкий родственник решил нанять киллера, в этом была своя логика.

Через неделю Цинь Сяо тоже вылетел из Нью-Йорка в Синчэн на личном самолёте.

«Жалко ли расставаться с этим миром» или «потерять любимого», Чу Цзянлай не хотел выбирать ни то, ни другое. Он просто не мог успокоиться, оставляя Чу Цюбая одного в Пекине. Ему нужно было немедленно увидеть его своими глазами, убедиться в его безопасности. Ждать больше не было сил.

Только видя Чу Цюбая собственными глазами, юноша чувствовал себя по-настоящему живым.

Он ощущал себя вулканом, дремавшим многие годы в безмолвном покое. Чу Цюбай же был той лавой, что текла в его груди под покровом ночи; он заставлял Чу Цзянлая, молчавшего сотни тысяч лет, обретать новые, удивительные вспышки жизненного пламени.

Когда он обладал им, всё существо Чу Цзянлая рассыпалось в прах, тело горело до полного онемения, будто в иссохшие вены внезапно влили огромное количество свежей, пульсирующей крови, или его целиком затянуло в поток вулканической магмы. Вечно холодная грудь внезапно воспламенилась, внутренности наполнились жаром. А жар, это благо. Это значит, что Чу Цзянлай ещё жив и способен чувствовать.

Чу Цзянлай был одержим этой живостью, одержим почти до болезненного исступления.

Но постоянно лично стеречь Чу Цюбая, отнюдь не самый мудрый план. Перед лицом надвигающихся рисков Чу Цзянлай не совершал глупостей, равносильных объявлению «здесь нет трёхсот лянов серебра»*2. Поэтому после краткой, но полной напряжения встречи с Чу Цюбаем он послушно вернулся в Цзянху, находящийся за тысячи километров, под предлогом «глубокого осмысления ошибок», терпеливо и с нарастающей тоской ожидая следующей встречи, казавшейся бесконечно далёкой.

Цинь Сяо скоро пресытился тоником и открыл бутылку коньяка Наполеон. Вдыхая насыщенный, интенсивный аромат, он обратился к Чу Цзянлаю:

— Ты просто встречаешься с полусотней красоток по три раза на дню, пусть все СМИ трубят, что ты с братом в ссоре. Но в конце концов он всё равно твой брат. А кто знает, на что способны эти ублюдки.

Любуясь зрелищем и не боясь перегнуть палку, способность Цинь Сяо давать дурацкие советы всегда превосходила даже его впечатляющую способность пить, увидев редкие колебания Чу Цзянлая, он тут же с энтузиазмом начал планировать за него:

— В твоей квартире в Цзянху тоже везде камеры? На таком высоком этаже, если запереть дверь, даже если кот превратится в духа, не сбежит. Я вижу, на этот раз ты по-настоящему влип. Будь я тобой, заполучив такой клад, вместо того чтобы день и ночь трястись от страха, сначала схватил бы и припрятал, а там, когда шумиха утихнет, видно будет.

Чу Цзянлай долго смотрел на экран, не произнося ни слова. На экране Чу Цюбай раскинул руки на диване, потянулся очень коротко и скованно, потом, держась за плечо, покрутил шеей, встал и начал рыскать повсюду, переворачивая вещи в поисках чего-то потерянного.

Чу Цзянлай сразу догадался, тот ищет пульт. Видя его растерянный и немного неуклюжий вид, он не смог удержаться, сжал губы в улыбке, и ему страстно захотелось напомнить Чу Цюбаю, что пульт лежит в левом кармане его собственной пижамы.

Лицо на экране, оглядывающееся по сторонам в полной растерянности, заставило Чу Цзянлая почувствовать небывалый жар в груди. В груди взметнулся бурный прилив, накатывающий и отступающий волнами. Он почувствовал, что нужен Чу Цюбаю. Почти физически ощутил, что его брат ни на секунду не может без него обойтись. Кто такая Вэнь Инь? Что такое простая бумажка брачного свидетельства? Без Чу Цзянлая Чу Цюбай ни мгновения не проживёт по-настоящему хорошо, он даже пульт от телевизора найти не в состоянии.

Сноски:

*1. Утёнок» (鸭子, yāzi) — здесь это сленговое обозначение мужчины, оказывающего определённые услуги мужчинам.

*2. 此地无银三百两 (cǐ dì wú yín sānbǎi liǎng) буквально: «В этом месте нет трёхсот лянов серебра». Глупая попытка скрыть что-либо, которая из-за излишних оправданий или действий лишь привлекает внимание и раскрывает секрет.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 26

Несколько дней отпуска не избавили от работы, она ждала его в прежнем, непочатом объёме. Вернувшись в Юйминь, Чу Цюбай уже в первый день провёл три плановые и одну экстренную операцию. Груз накопившихся дел обрушился на него с удвоенной силой, и он погрузился в круговерть ещё более плотную, чем прежде.

В ту первую неделю после приезда в столицу он буквально жил на работе. Его самоотверженность, граничащая с одержимостью, бросалась в глаза всем. Даже Го Цзюньпин, встретив его, не удержался и посоветовал поберечь силы.

После утренней планёрки Го Цзюньпин задержал его для разговора с глазу на глаз.

Зам директора, перешагнувший пятидесятилетний рубеж, держал в руках чашку с чаем, а на лице его играла добродушная, отеческая улыбка.

— Заведующий Чу, наше хирургическое отделение всегда было на передовой, и ваш самоотверженный труд, безусловно, вызывает глубочайшее уважение. Однако... тело, это фундамент для любой деятельности. Вы ещё молоды. Даже если горите желанием осветить путь другим, нужно знать меру.

Чу Цюбай как раз мысленно готовился к очередной плановой операции. Услышав это, он с недоумением посмотрел на коллегу.

— Господин Го, у вас ко мне дело? Если есть, говорите прямо.

Го Цзюньпин на мгновение опешил от такой прямоты. Накануне к нему обратился один знакомый из городской администрации, осведомившийся о графике доктора Чу и ненароком обмолвившийся, что родственники хирурга через общего знакомого передали, мол, здоровье у Чу Цюбая не железное, и такой режим сутки напролёт ему не выдержать. Намёк был столь прозрачен, что равнялся почти прямому указанию: «Пусть Чу Цюбай пораньше уходит с работы и отдыхает».

Вспомнив об этом, Го Цзюньпин с трудом подбирал слова:

— Клиническая работа, конечно, полна трудностей... Но больница, это большой механизм, где важно действовать сообща, стратегически мыслить и сочетать труд с отдыхом.

Задание было спущено сверху, это была почти политическая миссия, и её следовало выполнить, несмотря на всю неловкость. Да и нагрузка Чу Цюбая в самом деле значительно превышала обычную норму заведующего отделением.

Услышав пространную речь декана, полную казённых оборотов и ничего не значащих фраз, на усталом, холодном лице Чу Цюбая отразилось раздражение. Казалось, терпение его вот-вот лопнет.

Почувствовав это, Го Цзюньпин виновато улыбнулся:

— Ничего особенного. Просто хотел напомнить, здоровье превыше всего.

Чу Цюбай лишь коротко сказал «А», взял со стола протокол совещания и поднялся.

— Значит, без важных вопросов? Если всё, я пойду.

У него не было ни времени, ни желания предаваться послесовещательным душевным беседам с администраторами. Он спешил в операционную: родственник того самого пациента с тимомой, что конфликтовал из-за информирования о рисках, всё же решился на операцию. Чу Цюбай, не держа зла, взял её на себя.

В половине десятого утра он уже вошёл в операционную. Но сложность вмешательства оказалась выше ожидаемой: вскоре выяснилось, что опухоль срослась с плевральными сосудами и показала признаки озлокачествления. Пришлось экстренно переходить на открытый доступ через грудину с заменой верхней полой вены. Операция, планировавшаяся как полуторачасовая малоинвазивная, затягивалась. В итоге Чу Цюбай, полностью сосредоточившись, простоял у стола больше шести часов подряд.

К четырём дня он, выжатый как лимон, вернулся в кабинет. Обед, который заботливо оставили ему ординаторы, давно остыл. Чу Цюбай был разборчив в еде, и в контейнере с жирными, блестящими от масла жареными куриными окорочками, остывшим рассыпчатым рисом и потемневшими овощами не было ничего, что могло бы пробудить аппетит. Невольно он вспомнил суп с морскими ушками и кашу с куропаткой, которые заказывал Чу Цзянлай.

В груди слабо, но отчётливо сжало. Чу Цюбай откинулся в кресле, давая боли утихнуть. Когда стало легче, выпрямился и погрузился в ворох дел, накопившихся за время отпуска.

Запредельная занятость помогает забыть о времени, но здоровья явно не прибавляет. После нескольких ночей, проведённых за работой без сна, трудоголик доктор Чу слёг.

Сначала это были лишь короткие, быстро проходящие приступы сжимающей боли в груди. Но постепенно они превратились в постоянные, острые, отдающие в спину. Теперь Чу Цюбаю приходилось держаться за край стола и долго терпеть, прежде чем эта висцеральная, глубокая боль медленно отступала.

Он выкроил время и сделал КТ-коронарографию и УЗИ сердца. Результаты показали норму: сердце в порядке, сужения коронарных артерий нет. Заведующий кардиологией, доктор Ван, посоветовал суточное мониторирование ЭКГ. Но Чу Цюбай, спеша на послеобеденный приём, отмахнулся.

Перед уходом домой доктор Ван зашёл напомнить ещё раз. Чу Цюбай как раз проводил совместную консультацию с гинекологом, доктором Ли. Чтобы не задерживать коллегу, он пообещал непременно найти день для отдыха и надеть холтер.

Однако времени на холтер доктор Чу так и не нашёл, а вот его коллеги по отделению, и особенно озабоченный его здоровьем Го Цзюньпин, вскоре пережили настоящий шок, от которого кровь стыла в жилах.

Первым тревогу забил Сун Жуэнь, тот самый, которого Чу Цюбай когда-то отчитал.

После того случая, когда он отвлёкся во время операции и получил выговор, Сун Жуэнь, осознав свою ошибку, стал особенно внимательно наблюдать за доктором Чу.

Он не был мелочным человеком, способным затаить обиду. Профессионализм и врачебная этика Чу Цюбая были очевидны и вызывали всеобщее уважение. Сун Жуэнь искренне восхищался им.

Пока Чу Цюбай был в отпуске, Сун Жуэнь привёл в порядок мысли, расстроенные семейными проблемами, и собрался с силами, чтобы больше не допускать подобных промахов.

В тот вечер в качестве первого ассистента он снова вошёл в операционную вместе с Чу Цюбаем. Предстояла субтотальная резекция щитовидной железы. Операция не была сложной, и менее чем за два часа они уже заканчивали.

Медсестра подала нерассасывающуюся нить нулевого размера, с восхищением наблюдая, как Чу Цюбай ловко и точно накладывает швы на поверхностные мышцы шеи. Многие действия, которые обычно выполняет первый ассистент: обнажение поля, отведение тканей, фиксация, в показательных, обучающих операциях Чу Цюбай часто брал на себя.

Его требования к точности были строги до маниакальности, поэтому одна и та же операция под его руководством отнимала куда больше и физических, и душевных сил. Но молодые врачи обожали ассистировать ему. В отличие от многих хирургов, доктор Чу не осыпал упрёками ассистентов второго-третьего плана, отвечающих за отведение тканей. Он был эмоционально стабилен, обладал железным самообладанием и чувством ответственности. Если что-то шло не так, он никогда не сваливал вину на новичков, только что пришедших из института. Более того, он тратил дополнительные силы, чтобы лично демонстрировать вещи, которые уже мог не делать, лишь бы младшие коллеги увидели и научились.

Благодаря такой репутации на любую операцию Чу Цюбая, если в хирургическом пакете хватало халатов, стекалась толпа зрителей. Из-за обилия наблюдателей большинство, наверное, даже не видело операционного поля, но уже одна прямая, сосредоточенная спина доктора Чу вызывала в сердцах почтительное восхищение. А особо рьяные молодые врачи так и вовсе мечтали повиснуть на бестеневой лампе у него над головой.

Операция шла гладко, но в момент, когда нужно было зашивать белую линию шеи, рука Чу Цюбая внезапно дрогнула. Почти незаметно. Лицо его мгновенно побелело; кожа над маской приобрела мертвенно-бледный, землистый оттенок, а на лбу выступила испарина.

— Сун Жуэнь.

— Да! — отозвался тот с места первого ассистента, напрягшись, как стажёр, внезапно вызванный строгим преподавателем. В голове мелькнула мысль: неужели снова что-то упустил?

— Доведи до конца.

В операционной было комфортно по температуре, но Чу Цюбай чувствовал, как спину его пронзает холодный пот.

Медсестра у стола с инструментами, полностью сосредоточенная на ходе операции, не видела лица хирурга. Она подумала, что доктор Чу проявляет принципиальность и педагогический такт: закончив самую сложную часть, он намеренно доверяет завершение Сун Жуэню, чтобы подбодрить того, кто в последнее время выглядел подавленным.

Но Сун Жуэнь, стоявший ближе всех, думал иначе. Он заметил, как запястье Чу Цюбая, держащее скальпель, едва заметно дрожало, будто хирургу требовались невероятные усилия, чтобы удержать инструмент под контролем.

***

К двум часам дня, проработав почти без передышки, Чу Цюбай наконец смог присесть. Едва он опустился в кресло, как дверь приоткрылась, и вошёл Сун Жуэнь, поднимая целлофановый пакет.

— Вы, наверное, тоже не обедали? Заказал еду с запасом, на двоих. Давайте вместе поедим?

Чу Цюбай не любил светских бесед, но не захотел отказывать в искренности собеседника. Он кивнул:

— Спасибо.

Сун Жуэнь смущённо улыбнулся, ловко развернул упаковку и расставил на столе контейнеры с рисом и горячими блюдами.

Чу Цюбай не ел с утра, но аппетита не было. Из вежливости он попробовал каждое блюдо, которое Сун Жуэнь специально заказал побольше, но еда была безвкусной. Левая рука его то и дело невольно прижималась к груди.

— Вам нехорошо? — спросил Сун Жуэнь. — Только что в операционной вы выглядели… нездорово.

Приступы сдавливающей боли в груди в последнее время действительно участились. Но обследования не показывали серьёзных проблем, и Чу Цюбай списывал это на сердечный невроз, следствие хронического напряжения и тревоги.

Под беспокойным взглядом коллеги он слабо улыбнулся:

— Ничего страшного. Просто операции идут подряд, устал.

Сун Жуэнь нахмурился. Он считал, что Чу Цюбай слишком легкомысленно относится к себе. За время практики в кардиологии он видел немало трагедий, начавшихся с подобного пренебрежения.

— Вы постоянно держитесь за грудь. Если это стенокардия, нужно воспринимать всерьёз. Лучше пройти полное обследование ЭхоКГ, КТ…

— Не нужно, — Чу Цюбай покачал головой. — Всё уже делал. Ничего критичного. Своё тело я знаю.

***

Этот «знающий своё тело» доктор Чу слёг посреди ночного дежурства.

В два часа ночи в приёмное поступил экстренный пациент после ДТП, с переломом надколенника и разрывом внутренних органов. Старшая медсестра в панике несколько раз звонила дежурному Чу Цюбаю, но тот не отвечал. Постучав в дверь дежурки и не получив отклика, она, не долго думая, нажала на ручку.

Дверь оказалась незапертой. Старшая медсестра, отбросив церемонии, вошла внутрь, но с первого взгляда Чу Цюбая в комнате не увидела.

— Доктор Чу? — позвала она в недоумении.

В ответ лишь гудение системного блока компьютера. Тишина.

Чу Цюбай никогда не покидал пост во время дежурства. И редко кто из врачей его уровня вообще соглашался на ночные смены в Юйминь. Лишь он безоговорочно брал на себя две полные дежурные ночи в неделю, в любую погоду, без исключений. Другие в такие ночи хотя бы ненадолго смыкали глаза в перерывах, но он, никогда.

Молодой и необычайно красивый заведующий отделением казался человеком из другого мира. Его надёжность и серьёзность сводили с ума девушек из приёмного покоя, которые втайне называли его живым бодхисаттвой.

Куда же он мог подеваться?

В сердце медсестры закралось смутное, леденящее предчувствие. Она внимательнее оглядела комнату и наконец заметила в углу, на сдвинутой там кушетке, длинную, ссутулившуюся фигуру.

Чу Цюбай лежал, не раздеваясь, повернувшись спиной к двери, свернувшись калачиком.

Медсестра облегчённо выдохнула, подошла ближе и снова окликнула его. Ответа не последовало. Спит крепко, — подумала она и помедлив, осторожно толкнула его в плечо.

Тело, лежавшее на боку, поддалось её усилию без малейшего сопротивления и перевернулось на спину.

Чу Цюбай лежал с плотно сомкнутыми веками. Лицо его было фарфорово-бледным, с синеватым оттенком, а губы приобрели блёклый цвет увядшей бумажной розы. От одного взгляда сердце сжималось от леденящего ужаса.

Медсестра вскрикнула, бросилась в коридор звать на помощь и набрала номер зам директора по административной части Го Цзюньпина, чтобы вызвать подмогу.

***

Чу Цюбаю диагностировали стенокардию напряжения.

Приступ начался около часу ночи. Понадеявшись на опыт, он прижал руку к груди и некоторое время сидел за столом, ожидая, пока боль отступит. Но она лишь нарастала. Когда в глазах начало двоиться, он, с трудом превозмогая себя, отложил историю болезни и решил прилечь на кушетку. Всего на несколько минут вздремнуть.

Эти несколько минут едва не стали для него последними.

Когда Го Цзюньпин в панике ворвался в больницу, Чу Цюбай только что пришёл в себя после обморока, и его состояние стабилизировалось.

Увидев, что тот в сознании, Го Цзюньпин наконец смог сбросить с души камень, давивший всю дорогу.

В палате наблюдения, кроме доктора Чу, никого не было. У кровати стоял человек в белом халате, и Го Цзюньпин поначалу решил, что это лечащий врач. Но, подойдя ближе и услышав разговор, он едва не лишился чувств, его только что успокоившееся сердце вновь сжалось в тугой, болезненный комок.

Получив звонок, Го Цзюньпин первым делом поднял с постели заместителя заведующего гепатобилиарным отделением, чтобы тот подменил Чу Цюбая в приёмном покое. Но стажёр, принявший пострадавшего в ДТП, оказался не слишком сообразительным: в такой критический момент он всё ещё стоял у кровати и докладывал директору Чу о состоянии пациента.

Чу Цюбай, с лицом землистого оттенка, со лба, с которого ещё не высох холодный пот, превозмогая глухие удары в висках, выслушал доклад до конца и спросил ослабшим голосом:

— Пациент с политравмой. КТ головы сделали?

Молодой стажёр открыл рот, чтобы продолжить, но в этот момент Го Цзюньпин, не в силах больше это видеть, схватил его за халат и буквально вытолкал за дверь.

Чу Цюбай, бледный как полотно, полусидел на реанимационной койке. Увидев Го Цзюньпина, он искренне удивился.

— Вы… как вы здесь оказались?

Го Цзюньпин не знал, плакать ему или смеяться.

— Если бы я не пришёл, к завтрашнему утру стал бы главным врагом всей больницы!

— Что? — Чу Цюбай лишь с недоумением уставился на него.

— А как же! — воскликнул декан. — Доктор Чу, случись с вами сегодня что-то серьёзное, и меня, этого старика, который поставил вас на ночное дежурство, просто затопят моральным осуждением все коллеги! — Он придвинул складной стул, уселся у кровати и продолжал с болью в голосе: — В нашей хирургии действительно не хватает рук, но даже если вы перерождённый Цзяо Юйлу*1, нельзя же замалчивать свою болезнь! Если это станет известно, что скажут о больнице? Что мы, каторжный конвейер, который выжимает все соки из приглашённых специалистов?

— Со мной всё в порядке, — Чу Цюбай был позабавлен его раздувшимися ноздрями и выпученными глазами. На его обычном холодном лице мелькнула тень улыбки. — Обычная стенокардия. Она сама проходит.

Только что ситуация была действительно опасной, приступ сопровождался синусовой аритмией, Чу Цюбай потерял сознание, и реаниматологам пришлось вводить нитроглицерин внутривенно. Игла капельницы всё ещё торчала у него из руки. Видя, как лицо старика покраснело от волнения, он мягко добавил:

— Не беспокойтесь. Пока администрация не разгласит информацию, никто не узнает.

В последнее время в медицинских кругах ходили слухи, мол, Чу Цюбай, яркий пример «тихони, что тигров пожирает», что ради борьбы за власть с родным братом он без лишнего шума за три месяца завоевал единственную дочь главы ведущей медицинской корпорации.

Глядя на него сейчас, Го Цзюньпин подумал: слухи, они и есть слухи. Полнейшая чепуха.

Перед ним было бледное лицо с бескровными, тусклыми губами, вид, от которого сердце сжималось. Ничего, ровным счётом ничего в этом Чу Цюбае, добровольно стоящем на передовой клинической работы до стенокардии и обморока, не напоминало человека, одержимого жаждой вернуться и унаследовать семейную империю.

— Господин Го? — Чу Цюбай окликнул его, видя, что тот замолчал. — Если ничего срочного, возвращайтесь отдыхать. Уже глубокая ночь, а завтра на работу.

Го Цзюньпин опомнился.

— Так или иначе, возьмите неделю отпуска. Восстановите здоровье, потом вернётесь.

Чу Цюбай тут же покачал головой:

— Нет.

Он совсем не хотел отдыхать. Больше всего на свете он жаждал занятости, потому что она не оставляла времени на мысли. А без лишних мыслей не было ни сомнений, ни этого мучительного тупика нерешительности.

Но Го Цзюньпин был непреклонен, его тон не допускал возражений:

— Это не обсуждается!

Чу Цюбаю пришлось стать ещё твёрже. Сохраняя невозмутимое выражение лица, он поставил коллегу в тупик:

— У меня завтра две гастрэктомии. Послезавтра график тоже забит. Пациенты ждали очень долго. Если я сейчас уйду в отпуск, тогда что с ними будет?

Как зав директора, Го Цзюньпин не знал, хвалить его за такое упрямство или ругать. Но в конечном счёте преданность долгу заслуживает поощрения. Этот всегда дипломатичный старик после недолгого противостояния сдался. Не в силах переубедить самого Чу Цюбая, он позволил ему поступить по-своему.

Проводив Го Цзюньпина, Чу Цюбай лёг и уставился в потолок. Он несколько дней не спал толком, а этой ночью пережил такое потрясение, но сейчас не чувствовал ни малейшей сонливости.

Тишина палаты наблюдения давила на сознание. Тёмный коридор за дверью напоминал глотку хищного зверя, а красный свет в конце, из реанимации, казался его кровавым желудком.

В этой полной, гнетущей тишине ночи Чу Цюбай вновь ощутил, будто он уже мёртв.

Сжимающая боль и учащённое сердцебиение возникали не из-за синусовой тахикардии. Просто сердце Чу Цюбая уже начало гнить. Как мясо, положенное в керамическую посудину для ферментации: под действием микроорганизмов оно медленно разлагается, от свежего трупа до полужидкой массы, покрытой гноем и личинками.

Под рёбрами печень и лёгкие тоже начали ныть слабой, глухой болью.

Наверно, они тоже скоро сгниют, — бесстрастно подумал Чу Цюбай.

Он лежал с открытыми глазами до половины четвёртого. Чем дольше лежал, тем сильнее ощущал, как тело теряет последнее тепло. А днём предстояли операции, без сна было нельзя. Чу Цюбай позвал медсестру и сам себе назначил седативный препарат внутривенно.

Через двадцать минут лекарство подействовало. Чу Цюбая неодолимо потянуло в ватную дремоту. Веки отяжелели, телу стало зябко, но гниющее сердце больше не колотилось так тревожно. Он наконец полностью расслабился и постепенно погрузился в глубокий, без сновидений, сон.

***

Произошло это ранним утром.

— Кого вы ищете? Что вам нужно?!

Чу Цюбай проснулся от этого крика, донёсшегося издалека. Несколько секунд он лежал в оцепенении, прежде чем осознал, это кричала дежурная медсестра на посту. Под действием препарата он спал очень крепко и даже не заметил, как приходила процедурная медсестра, чтобы удалить иглу.

Крик быстро стих. В коридоре послышался неясный разговор, серия смазанных, приглушённых звуков, от которых на Чу Цюбая вновь накатила дремота.

В полусне он услышал, как открывается и закрывается дверь. Но эффект седатива ещё не прошёл, мозг не полностью проснулся. Хотя Чу Цюбай изо всех сил пытался открыть глаза и увидеть, кто вошёл, веки будто налились свинцом. С огромным усилием он приоткрыл их наполовину, успев разобрать лишь обрывок фразы: «...останьтесь у двери и...» — прежде чем сонливость снова накрыла его с головой. Он закрыл глаза и медленно отплыл обратно в небытие.

*1. Цзяо Юйлу — легендарная фигура в китайской культуре, образец самоотверженного служения на благо общества, часто упоминается в сочетании с метафорой «гореть, освещая путь другим». В данном контексте используется как гипербола, обозначающая человека, работающего на износ.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 27

Неизвестно, сколько времени прошло, но Чу Цюбай снова пришёл в себя.

Шторы были плотно задёрнуты, и в первую секунду он даже не понял, день сейчас или ночь. Виски больше не пульсировали болью, и озноб в теле отступил. Он опёрся о кровать, пытаясь сесть, и в этой неловкой позе, полусидя-полулежа, за спиной послышались торопливые шаги.

Чу Цюбай обернулся, и огромная тень накрыла его с головой. Все эти годы он особенно боялся такой внезапной, гнетущей темноты. Но на этот раз, под действием успокоительного, эмоции оставались странно спокойными. Он с открытыми глазами, с абсолютно умиротворённым лицом, позволил себе погрузиться в эту неизбежную тень.

Пришедший наклонился, приблизившись. Его глаза, в отличие от Чу Цюбая, проспавшего полночи, ещё не привыкли к темноте. Лишь вплотную подойдя, он заметил, что Чу Цюбай неподвижно смотрит на него. Тень на секунду застыла, а затем тут же растаяла в мягкой улыбке.

— Брат Цюбай, ты проснулся? — приглушённый голос прозвучал легко, но в нём сквозила хрипота от душевного напряжения.

В груди Чу Цюбая, казалось, пробежал электрический разряд, волна онемения, совсем не похожая на приступ стенокардии, прокатилась по позвоночнику до самого затылка. Он долго приходил в себя, прежде чем сумел выдавить:

— Ты… как ты здесь оказался?

Чу Цзянлай взгромоздился на кровать. Его левая рука небрежно, но с какой-то интимной фамильярностью обвила Чу Цюбая. Он говорил, точно капризный ребёнок, изображая обиду:

— Как я здесь оказался? А ты ещё спрашиваешь? Ты меня чуть до смерти не напугал.

Перед сном Чу Цюбай ещё успокаивал Го Цзюньпина, уверяя, что о его недомогании никто не узнает. Не думал, не гадал, опровержение пришло так скоро. Слишком осведомлённый родственник за несколько часов примчался из Цзянху и застал его в палате наблюдения, с синяком от капельницы на тыльной стороне руки, который ещё не сошёл.

На этот раз улики были неопровержимые: и свидетель, и вещдоки.

В столице под утро поздней осенью было очень холодно. От Чу Цзянлая веяло ледяным холодом, и даже сквозь одеяло волнами пробивалась лёгкая стужа.

Чу Цюбай внутренне смягчился и очень хотел спросить, что с ним случилось, почему он такой ледяной.

— Я всю ночь не спал, в комнате кондиционер не работает…

Чу Цзянлай, казалось, всегда умел мгновенно уловить его смятение и мягкость. Он жалобно придвинулся ближе, тихонько объясняя:

— Чуть не замёрз насмерть.

Кондиционер в палате наблюдения сломался. Чу Цзянлай притащил сюда на всякий случай два обогревателя, поставил их перед кроватью Чу Цюбая и прогрел одеяло и простыни до приятной теплоты. Но сам продрог до костей. Его ледяные губы мягко коснулись лба Чу Цюбая, а сладкий и мучительный голос напоминал карамель, тающую под пламенем горелки:

— Хорошо, что с тобой всё в порядке. Ты меня правда напугал.

В этой нежности сквозил такой страх, что Чу Цюбай на миг остолбенел.

Долгое время они были настолько близки, что делили одну постель, обмениваясь теплом. Если бы это было всего три месяца назад, Чу Цюбай непременно тут же обнял бы его и с замиранием сердца прошептал:

«Не бойся, со мной всё хорошо. Пока ты жив, я не смею умереть».

Но сейчас Чу Цюбай не мог вымолвить ни слова. Он лишь оцепенело смотрел на скрытые во мраке брови и глаза Чу Цзянлая, а его опустошённая грудь была заполнена лишь иллюзорным покоем, навязанным успокоительным.

Болезнь делает человека слабым. Чу Цюбай не хотел разрушать этот хрупкий момент тепла. В полудрёме он позволил Чу Цзянлаю обнимать себя ещё некоторое время.

Не встретив сопротивления, Чу Цзянлай осмелел и придвинулся ближе. Его объятия были такими сильными, казалось, он хотел раздавить Чу Цюбая. Поцелуи, лившиеся как капли дождя, перемещались со лба на глаза, щёки, подбородок… и наконец он наклонился и трепетно, но грубо, захватил слегка пересохшие губы.

Целуя, Чу Цзянлай был полон пыла, но движения оставались осторожными, как будто он обращался с величайшей драгоценностью, изящным и соблазнительным произведением искусства.

Чу Цюбай чуть сопротивлялся, но в итоге не оттолкнул его и невнятно пробормотал:

— Я очень устал. Будь послушным.

Чу Цзянлай тут же остановился, немного отстранился и глядя на него, тёплыми подушечками пальцев погладил его по щеке. Послушно, но с ноткой бунтарства, сказал:

— Но я хочу целовать.

Чу Цюбай не нашёлся, что ответить, да и не мог больше спрашивать. После недолгого молчания он отвернулся и спросил:

— Который час? Где мой телефон?

— Полвторого дня, — быстро ответил Чу Цзянлай.

— Что?!

Его первая операция сегодня была назначена на десять утра.

При мысли о пациентах, которые давно ждали в очереди, но из-за отсутствия главного хирурга не смогли прооперироваться вовремя, мозг Чу Цюбая завис.

Он проспал целое утро! Но почему не сработал будильник?!

— Где мой телефон?

Чу Цзянлай достал телефон из кармана и протянул ему, пояснив:

— Тебе слишком много звонили. Я боялся, что разбудят, так что временно придержал его у себя.

Ну, большое спасибо.

Нахмурившись, Чу Цюбай взял телефон, опустил голову, плотно сжал губы и стал листать длинный список пропущенных вызовов. Взгляд прошёлся по времени на экране, уже час сорок дня.

В разделе будильников все девять сигналов были безжалостно отключены.

В темноте свет экрана мягко озарил его бледное, красивое лицо. Чу Цюбай поднял голову, и его взгляд стал холодным и колючим:

— Это ты отключил мои будильники?

— Не сердись, — мягко извиняясь, сказал Чу Цзянлай, произнёс «прости» и снова потянулся рукой, чтобы погладить его по лицу. Но на этот раз Чу Цюбай уклонился.

Чу Цзянлай объяснил:

— Мне сказали, ты лёг только в половине четвёртого. Вставать в девять, это ненормальный сон для человека.

Чу Цюбай больше не обращал на него внимания. Хмурясь, пролистал контакты и набрал номер Го Цзюньпина.

Телефон ответил почти сразу.

— Простите, господин Го, я проспал, — с чувством вины произнёс Чу Цюбай.

Го Цзюньпин был в полном недоумении:

— А? Разве ты не отправил СМС с просьбой об отпуске?

Сообщение с просьбой об отпуске было отправлено в пять тридцать утра. В нём говорилось, что из-за опасений, что успокоительное не до конца выветрилось и может повлиять на операцию, после тщательного обдумывания было решено взять два выходных дня.

Го Цзюньпин и сам об этом думал, так что без лишних вопросов одобрил. А чтобы предотвратить самобичевание у чрезмерно ответственного Чу Цюбая, специально отправил сообщение, заботливо сообщив, что плановые операции уже переданы другим врачам и пациенты не пострадают.

Чу Цзянлай послушно сидел напротив, с невероятным терпением выслушал весь телефонный разговор Чу Цюбая. И только когда тот повесил трубку, мягко пояснил:

— Я попросил для тебя два дня отпуска. Го Цзюньпин уже согласился.

Чу Цюбай так и рвался спросить его: как он смеет брать чужой телефон и отправлять сообщения, понимает ли он, что такое уважение к частной жизни, и есть ли ещё в этом мире законы!

Но Чу Цзянлай уже своим совершенно невинным, улыбчивым лицом без слов отвечал: какая там частная жизнь, я и есть закон.

— Тебе что, совсем нечем заняться? — с каменным лицом отчитал его Чу Цюбай. — Синчэн, Лондон, Северная Америка… Я слышал, у тебя полно дел, график расписан по минутам, время дороже золота.

Чу Цзянлай покорно выслушивал упрёки, лишь изредка вставляя:

— Не так уж и занят… — но стоило Чу Цюбаю бросить на него строгий взгляд, как он тут же замолкал и с подчёркнутой готовностью признавал ошибку: — Прости. Продолжай.

Чу Цзянлаю нравилось, когда Чу Цюбай его отчитывал. Нравилось видеть, как его брат, полный жизни и внутреннего жара, сбрасывает обычную холодную и отстранённую оболочку, обнажая под ней ту самую пылкую, пульсирующую энергию.

В тот день медсёстры, дежурившие в ночную смену, даже к половине девятого утра ещё не ушли. Они сбились в кучку в раздевалке и щебетали.

Вошедшая переодеться медсестра утренней смены, Сяо Ван, увидела, как они, перешёптываясь и хихикая, сверкают глазками, и не удержалась от любопытства:

— Вы что, не идёте домой?

Обычно эти девчонки так и норовили улизнуть ровно в восемь. Но на этот раз все как одна остались в раздевалке на добровольную «сверхурочную». Увидев только что пришедшую Сяо Ван, они тут же втянули её в эпицентр распространения новостей.

Одна из них сказала:

— Ван Кэфан, ты слышала?

Протыкающая соломинкой упаковку с молоком Сяо Ван была в полном неведении:

— О чём?

— Эх ты! О том, что с доктором Чу! Слышала?

— Главврач Чу? — недоумённо переспросила Сяо Ван. — Тот, из хирургии? Тот «живой бодхисаттва», которого перевели из Цзянху?

— Да-да, именно он!

— А что с ним?

Главной заводилой была медсестра Сяо Ли, дежурившая вчера ночью в приёмном покое. Увидев её растерянное лицо, та тут же таинственно сообщила:

— Главврач Чу вчера дежурил, от переутомления потерял сознание! Старшая медсестра чуть пульс не потеряла от страха, даже господина Го потревожила!

— Что? Потерял сознание? — удивилась Сяо Ван. — С доктором Чу всё в порядке?

— В порядке, в порядке! — махнула рукой Сяо Ли. — Вчера же всё и наладилось! Эх, да не в этом дело! Главное, вот что!

— Сегодня рано утром, когда небо ещё даже не начало светлеть, в палату наблюдения влетел какой-то ледяной суперкрасавец и направился прямиком к нему! И до сих пор оттуда не выходил! Я от Чань-Чань, которая обходила палаты, слышала, что этот красавец запер дверь и выставил снаружи четырёх здоровенных парней в чёрном охранять! Никого не пускают! И эти четверо до сих пор торчат в коридоре!

— Ах? А зачем?

— Да как «зачем»! — Сяо Ли сказала с улыбкой. — Конечно, из-за любви! Подумай сама, среди бела дня двое мужчин заперлись в тёмной комнатушке… Чем они там могут заниматься? Ах, бедный наш главврач Чу, только-только очнулся после недуга, и тут же такое «испытание»!

Сяо Ван не знала, смеяться ей или удивляться, и поспешила остановить:

— Не болтай ерунды. Главврач Чу не холостяк, он только что женился, у него есть жена!

— Ну и что, что есть жена? Ты разве не слышала, что говорила Сяо Ши из отдела закупок? В семье главврача Чу сейчас идёт борьба за власть! Говорят, эта новоиспечённая госпожа Чу знает его не дольше нашего с тобой! Брак чисто деловой, никаких чувств! Наверняка даже спят в разных комнатах! А этот красавец… Он зашёл в палату к главврачу Чу в половине пятого и до сих пор не вышел! — Сяо Ли хихикала, глаза её сияли, а лицо светилось блаженством, будто она уже одной ногой ступила в храм истинной любви. — Скажи на милость, кто этот красавец? Неужели его… младший брат? Ох, мамочки! Что это за сюжет? Амбициозный холодный братец, похожий на волчонка, жаждущий захватить власть? А братец Цюбай, такой вкусный, пытается сопротивляться? Запретная связь? Инцест? Ах, мамочки! Неужели я докопалась до истины?!

— Докопалась, докопалась! — с нескрываемым восторгом подхватила Сяо Гу, медсестра, занимавшаяся приготовлением и раздачей лекарств. — Холодный брат, похожий на волчонка, и сдержанный доктор, это же божественное сочетание! Они так идеально подходят друг другу! Даже если это настоящий инцест, мы не боимся! Папа с мамой пусть ноги нам переломают! А главврач Чу сам нас и вылечит!

Медсестра Сяо Ван допила утреннее молоко, в атмосфере всеобщего веселья и хихиканья переоделась и уже направляясь к посту, была снова схвачена Сяо Гу:

— Сестрёнка, когда выйдешь, смотри в оба! Используй все технические средства! Будь смелой, но осторожной! Веди наблюдение в реальном времени! Любые новые подвижки, и сразу сигналь в чат!

Ван Кэфан рассмеялась:

— В реальном времени? Думаешь, эти четверо в чёрном меня на месте не прикончат?

Она, всё ещё смеясь, надела бейджик, толкнула дверь и вышла, оставив за спиной воодушевлённую Сяо Гу, которая с чувством кричала ей вслед:

— Пожертвуй малым ради великого! Сестрёнка! На тебя вся надежда! Вложись, и не прогадаешь!

В коридоре приёмного отделения было не очень многолюдно. Лишь двое родителей с ребёнком, порезавшим руку ножницами, тревожно толпились у дверей кабинета.

Обойдя палаты в приёмном покое, Сяо Ван вышла и прошла мимо палаты наблюдения. И действительно увидела стоявших у двери четырёх крепких парней в чёрном. Трое из них были чистокровными европейцами, и только один, с чёрными волосами и глазами, имел явную примесь азиатской крови. Все четверо стояли плечом к плечу, как четыре неподвижные, величавые скалы.

Сама Сяо Ван была чуть выше метра шестидесяти, но глядя на них, ей всё равно приходилось задирать голову. По её прикидкам, средний рост этих «скал» превышал метр девяносто.

В тот день пациентов было немного, и Го Цзюньпин специально распорядился оставить палату наблюдения номер один исключительно для главврача Чу. Это тоже входило в зону ответственности Сяо Ван. Она замедлила шаг, раздумывая, стоит ли заговаривать с этими «скалами», и в этот момент дверь палаты наблюдения чуть скрипнула и приоткрылась.

Четыре скалы мгновенно разделились пополам и с глубоким почтением развернулись.

Из тёмной палаты вышел молодой человек в светло-голубом приталенном пиджаке. Он был очень высок, и всего на полголовы ниже этих скал. В ушах у него были наушники, похоже он говорил по телефону. Ровный голос звучал приглушённо, и он лишь мягко отзывался «угу».

Те медсёстры в раздевалке были правы. Это и впрямь был суперкрасавец. И, точно так же, как доктор Чу, он из тех, при появлении кого в манге заиграла бы потрясающая фоновая музыка и вспыхнул бы особый свет.

Медсестра Сяо Ван оцепенело смотрела на его прекрасное, но холодное лицо. И в голове у неё эхом отозвался восторженный голос Сяо Гу: Холодный брат, похожий на волчонка, и сдержанный доктор, это же божественное сочетание! Они так идеально подходят друг другу!

Ладно. Даже не будучи фанаткой романтических историй жанра BL, Сяо Ван вынуждена была признать, этот человек и доктор Чу действительно, чертовски хорошо смотрятся вместе.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 28

К двум часам дня зав кардиологии доктор Дэн, проходя по коридору приёмного покоя, наткнулся на Чу Цюбая, который только что вышел из палаты наблюдения, и с участием спросил:

— Цюбай, слышал, тебе вчера вечером было нехорошо? Уже лучше?

Чу Цюбай вместе с ним не раз проводил экстренные операции, между ними сложилась своего рода фронтовая дружба, поэтому он улыбнулся, чтобы успокоить коллегу:

— Всё в порядке, обычное переутомление.

— Ты слишком выкладываешься, — окидывая взглядом высокого и прямого, как сосна, незнакомого молодого человека за спиной коллеги, доктор Дэн сказал: — Не пытайся одну минуту растянуть на две. Так и самое крепкое здоровье не выдержит. — Его любопытный взгляд задержался на ледяном лице Чу Цзянлая, и он с интересом спросил: — А это кто?

Чу Цюбай представил:

— Мой младший брат. — Затем повернулся: — А это доктор Дэн, заведующий кардиологией.

Чу Цзянлай тут же улыбнулся и протянул руку:

— Доктор Дэн, давно наслышан о вас.

Этот человек менял выражение лица с быстротой перелистывания страниц. Одно лишь слово Чу Цюбая будто весенний ветер растопило снег, и каменное, ледяное лицо мгновенно преобразилось в улыбающийся персиковый цветок.

Доктор Дэн опешил, но тоже протянул руку:

— Здравствуйте, здравствуйте. — Он убрал руку и хотел ещё поговорить с Чу Цюбаем, но был тут же перехвачен этим юношей, чьё лицо претерпело столь разительную метаморфозу. Тот с улыбкой произнёс: — Доктор Дэн, вы уже пообедали? Мы с братом как раз собираемся в столовую. Не составите нам компанию?

— Да нет, я уже, уже, — время было за два часа дня, и доктор Дэн не хотел мешать им обедать, потому вынужден был свернуть разговор: — Тогда идите скорее. Голодать вредно, можно и гипогликемию схватить. Цюбай, не забывай вовремя принимать лекарства. Ещё свяжемся.

Столовая в Юйминь располагалась в восточном крыле административного корпуса. Работа медицинского персонала ненормированна, часто не удаётся поесть вовремя, поэтому столовая открывалась в шесть утра и работала до девяти вечера без перерыва.

Чу Цюбай редко ходил в столовую. На обед он обычно просил кого-нибудь упаковать еду и принести в кабинет. Но сейчас ему не хотелось оставаться наедине с Чу Цзянлаем в палате наблюдения, да и в этот час не было смысла куда-то ехать, поэтому он решил перекусить в столовой на скорую руку.

Солнце светило ярко. Чу Цюбай выбрал место у окна, где можно было погреться, и сел. Чу Цзянлай, неся поднос с едой, естественным образом остановился и уселся напротив.

Питание в Юйминь было на очень хорошем уровне. В больнице имелись две обычные столовые и одна мусульманская. Чу Цюбай заказал две порции лапши с говядиной и редисом, блюдо, которое обычно неудобно брать с собой. Лапша была кантонской, бульон из говядины варили каждый день, ароматный и наваристый, сверху плавали несколько свежих листиков кинзы. По виду не уступало ресторанному.

Чу Цюбай опустил голову и съел пару ложек бульона. Заметив, что сидящий напротив Чу Цзянлай всё ещё не притронулся к палочкам, он с недоумением поднял взгляд.

— Ты не ешь? Остынет, и будет невкусно.

Чу Цзянлай поднял палочки, с выражением недовольства, застывшим на лице, и медленно спросил:

— Ты с этим… Дэном очень близок?

— ?

Увидев растерянное лицо Чу Цюбая, этот ревнивец, держа в руке бутылочку с уксусом, выплеснул в бульон изрядную порцию и кисло промолвил:

— Почему он тебя так называет? Я-то тебя никогда так не звал.

— О чём ты вообще?

Чу Цзянлай поставил бутылку, не сказав больше ни слова, лишь пристально смотрел на него. Его прозрачные тёмные радужки на солнце отливали лёгкой коричневой рябью, отчего зрачки выглядели ещё чернее, бездоннее.

Щенок помолчал немного, а затем тихонько позвал:

— Цюбай.

Сердце Чу Цюбая запрыгало, как креветка в кипятке, и закололо. Все нервы в теле будто пропустили через себя электрический разряд, от макушки до кончиков пальцев на ногах. Даже колени ослабели. С бесстрастным выражением лица он поднёс миску к губам, отпил глоток бульона, уткнувшись в неё лицом, и произнёс:

— Чу Цзянлай, у тебя с головой всё в порядке?

Напротив повисла тишина на несколько мгновений. Чу Цюбай поднял лицо и увидел, что Чу Цзянлай всё ещё смотрит на него. Взгляд был горячим:

— Этот доктор Дэн…

Чу Цюбай понял, куда он клонит, и с раздражением прервал:

— Доктору Дэну сорок девять. У него семья, сын и дочь.

— Да если бы ему девяносто четыре было, всё равно нельзя так называть! — Увидев, что тот отвечает прямо, Чу Цзянлай тут же оживился и с серьёзным видом принялся перечислять «преступления» этого Дэна: — Он тебя Цюбаем зовёт, напоминает принимать лекарства, ещё хочет с тобой «связываться». Наглец.

— Чу Цзянлай!

Щенок, лаявший, охраняя свою миску, тут же притих. А через некоторое время жалобно и обиженно промолвил:

— Зачем ты так грубо? Неужели правда запал на него?

Чу Цюбай почувствовал, что сердце у него снова заныло, и подумал, что, пожалуй, действительно стоит вернуться в палату наблюдения и провести там ещё одну ночь. С каменным лицом он произнёс:

— Мне не нравятся такие, как он.

Чу Цзянлай тут же спросил:

— А какие тебе нравятся?

Старший брат не стал утруждать себя ответом и опустил голову, продолжая есть лапшу.

Лишь когда почти доел, он с бесстрастным видом поднял голову:

— Мне нравятся младше меня. Глупые. И не желающие учиться хорошему.

Чу Цзянлай: — …

Взяв два выходных, Чу Цюбай, не имея дел во второй половине дня, решил отправиться домой. Но едва он подошёл к парковке, как телефон зазвонил. Чу Цюбай достал его и взглянул, это был Сун Жуэнь. Тот сегодня дежурил в стационаре. Звонок в такой момент вряд ли сулил что-то хорошее.

Чу Цзянлай открыл пассажирскую дверь и молча ждал, пока Чу Цюбай сядет внутрь. Но тот стоял снаружи, спиной к нему, и слушал.

— Да, я ещё в больнице.

Чу Цзянлай отступил на шаг, выбрав угол, откуда мог ясно видеть лицо брата.

Брови Чу Цюбая нахмурились, похоже он услышал что-то тревожное. Он с колебанием спросил:

— Прямо сейчас?

Собеседник на другом конце тут же начал объяснять. Тон был очень торопливым, слова сыпались с огромной скоростью.

Чу Цзянлай стоял не слишком близко и не мог разобрать ни слова, но по всё более сходящимся бровям Чу Цюбая и побледневшему лицу он догадывался, произошло что-то крайне неприятное.

Чу Цюбай молча выслушал всё до конца и в итоге с серьёзным выражением лица согласился:

— Хорошо, понял. Сейчас приду.

***

К четырём часам дня медсестра Сяо Ван так и не смогла поделиться в чате ни одной новостью. А в четыре тридцать Сяо Гу написала, спрашивая:

Ну как, как? Какие подвижки?

Сяо Ван отложила журнал обхода и ответила:

Братец Чу и вправду суперкрасавец, но…

Сяо Гу тут же отреагировала:

Почему «но»? Что за «но»?! Быстрее говори!

Набирая по одному слову, Сяо Ван ответила:

Но сегодня я даже тени доктора Чу не видела.

Сяо Ли, которая надолго затаилась, тут же вынырнула:

Что! Шок.jpg. Директор Чу до сих пор спит и не проснулся? Мамочки! Этот красавчик слишком уж изматывающе действует!

Сяо Ван фыркнула, её пальцы заплясали по экрану.

Мы все прошли девятилетнее обучение. Почему только у тебя в голове одни сплошные похабные мысли?

Сяо Ли отправила смайлик с лицом-лимоном и тут же продолжила:

Доктор Чу всё ещё в палате наблюдения? А те четыре скалы? Весь день там торчат?

Сяо Ван посмотрела на пустой дверной проём палаты наблюдения номер один и ответила:

Когда я после обеда делала обход, в палате уже никого не было. И красавчик, и доктор Чу исчезли. И скалы куда-то подевались, прям-таки испарились. [вздох][вздох][вздох]

Сяо Гу заявила:

Красавчик, наверное, боялся напугать доктора Чу. Четыре скалы под два метра, встанут так, и кого угодно напугают.

Сяо Ли тут же выразила согласие:

Точно. Хотя братец хмурится и не слишком-то дружелюбный, но я от доктора Лу из приёмного слышала, он очень за доктора Чу переживает! Услышал, что тот заболел, и сразу примчался из Цзянху к нам, в четыре утра. Сестрёнки, вы только скажите, трогательно или нет?

Мамочки! Кто тут не растрогается до слёз?

Плачу!

Плачу!!

Плачу!!!

Медсестра Ван Кэфан, улыбаясь, убрала телефон. Не прошла и нескольких шагов, как наткнулась на доктора Чэня из гинекологии, который спешил куда-то с озабоченным видом. Увидев её, он словно узрел спасителя:

— Дорогая! Помоги, пожалуйста! Можешь сбегать в стационар? Доктор Сун оставил у меня в кабинете свою врачебную карту, просил передать. Но у меня дочь в школе голову разбила, сейчас в приёмном. Поможешь отнести?

Медсестра Ван тут же кивнула:

— Конечно, я уже свободна.

Обняв врачебную карту доктора Сун Жуэня, она мелкими шажками побежала в стационарное отделение. В лифте было много народу. У Сяо Ван не было карты доступа для медперсонала стационара, так что воспользоваться специальным врачебным лифтом она не могла, пришлось идти по лестнице. Кабинет дежурного заведующего находился на третьем этаже. Когда она поднялась на второй, до неё донеслись неясные шумные голоса с лестничной площадки третьего. Сяо Ван остановилась и увидела, множество людей столпилось на лестнице между вторым и третьим этажами, глазея на что-то.

— Простите, пропустите, пожалуйста.

Толпа зевак расступилась, пропуская её.

Кабинет Сун Жуэня примыкал к палатам и был второй в конце коридора. Сяо Ван увидела, у двери кабинета собралось ещё больше народу, заглядывающего внутрь. Среди них были и пациенты в больничных пижамах.

Медсестра с любопытством подошла ближе. Но ещё не успела протиснуться сквозь толпу, как услышала полный ярости голос, вырывающийся из открытой двери врачебного кабинета:

— Довольно! Довольно! Бездарный врач убил человека!

Сяо Ван в полном недоумении окаменела у двери, потрясённо глядя, как какой-то крепкий и высокий мужчина с хищной внешностью, орёт на Сун Жуэня:

— Ты, бездарный врач, убил моего отца! Я с тебя шкуру спущу!

Сун Жуэнь всегда был не слишком силён в спорах, держался с некоторым высокомерием, и от такого беспорядочного натиска его лицо покраснело:

— Уважаемый родственник, пожалуйста, не говорите ерунды.

— Я говорю ерунду?!

Сяо Ван заметила, у этого хищного мужчины на левой стороне шеи была татуировка в виде чёрного цилиня и красного пламени. Выглядел он крайне недружелюбно.

Он в бешенстве начал толкать Сун Жуэня:

— Теперь мой отец мёртв из-за твоего лечения! Говори! Как это уладить! Чем вы заплатите за жизнь моего отца?!

Стоявший у негатоскопа, Сун Жуэнь от толчков отступал шаг за шагом. Под взглядами толпы он не мог ответить тем же, поэтому лишь уговаривал успокоиться, одновременно говоря:

— Ваш отец в последние дни восстанавливался очень хорошо. Не факт, что это осложнение после операции…

— Не осложнение после операции?! — Услышав это, тот взъярился ещё больше. — Операцию делали в вашей больнице! Ещё даже не выписали, а человек уже мёртв! А ты мне говоришь, не осложнение? Хотите ответственность с себя снять?!

Крайне раздражённый, но не в силах вспылить, Сун Жуэнь терпеливо объяснил:

— Это не снятие ответственности. Сейчас ещё ничего не ясно. Операция прошла успешно, результаты гистологии тоже готовы, опухоль железы у вашего отца доброкачественная. По всем канонам прогноз должен быть хорошим. Маловероятно, чтобы…

Его слова снова грубо прервали:

— Какие ещё «по всем канонам»?! Чушь собачья! Что вы нам сначала обещали? Разве не говорили, что отцу сделают малоинвазивную операцию! А потом как грудь распахнули? Неужели в вашей чёрносердечной больнице разрезать живот и грудь тоже зовётся малоинвазивным?!

— Это потому, что опухоль железы у пациента была слишком большой и срослась с окружающими плевральными сосудами, поэтому мы…

— Не неси чушь! Обещали малоинвазивную, а сделали открытый разрез груди! С операционного стола сошёл всего несколько дней назад, а человек мёртв! Вы, шайка бездарных врачей, верните жизнь моему отцу!

Медсестра Сяо Ван с разинутым ртом смотрела, как Сун Жуэня схватили за грудки и прижали к стене в углу. Тот, закрыв глаза, уже готовился к удару.

Внезапно из двери послышался холодный и грозный голос:

— Прекратите!

Обернувшись, все увидели Чу Цюбая, стоявшего в дверях с мрачным выражением лица.

Толпа зевак тут же расступилась, пропуская дорогу. Чу Цюбай прошёл сквозь людей внутрь. Сегодня он не надел белый халат, а был в светло-бежевом пальто. И с его бледным, мрачным видом, стоя в толпе, он напоминал молодого айдола, только что прибывшего с какого-то банкета после съёмок, чтобы навестить родственника в больнице.

Сяо Ван остолбенела, глядя на его лицо, и только потом заметила, Чу Цюбай пришёл не один. За ним следовал ещё один мужчина с более яркой внешностью.

Это? Доктор Чу и… братец?

Взгляд медсестры невольно прошёлся по толпе в поисках тех четырёх скал. Но, увы, не нашла. Чёрт! Как раз в такой момент эти гиганты куда-то подевались!

Этот агрессивный мужчина явно был из тех, кто давит слабых и боится сильных. Любой из тех скал мог бы одним видом подавить его наглость!

Татуированный мужчина, которого остановили, повернулся, хищным взглядом уставившись на дверь. Он посмотрел на Чу Цюбая, и его кулак, занесённый для удара, медленно опустился. С усмешкой он произнёс:

— О, главный убийца явился.

Чу Цюбай, не обращая на него внимания, спросил Сун Жуэня:

— Где пациент?

— В палате.

— Какое состояние?

Сун Жуэнь поспешно доложил, с негодованием сказав:

— Всё ещё в реанимации. Но родственники не пускают меня внутрь. Он… он не желает слушать доводы разума!

Что касается нежелания слушать доводы разума, Чу Цюбай не слишком беспокоился. Потому что мало кто мог быть более неразумным, чем тот щенок, что следовал за ним по пятам.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 29

Сын пациента, устроивший скандал, носил фамилию Чжан, и он был в столице довольно известным «хулиганом». В последние годы, под давлением кампании по борьбе с организованной преступностью, он вынужден был уйти из теневого бизнеса и заняться чем-то «законным».

Ещё на этапе предоперационной консультации он уже успел поспорить с Чу Цюбаем. Зная о той твёрдости, что скрывалась под холодной внешностью врача, теперь, увидев его, он не осмелился сразу пускать в ход кулаки, а лишь сыпал язвительными, пропитанными сарказмом колкостями, называя Чу Цюбая «святым лекарем», но таким, что «лечит насмерть».

Чу Цюбай взглянул на него и повернулся к Сун Жуэню:

— Пойдём со мной, посмотрим на состояние пациента.

Скандалист по фамилии Чжан тут же преградил им путь, с вызовом заявив:

— Бездарным врачам лучше не соваться куда не следует! — Он вскинул брови, и на его лице не было ни тени беспокойства. — Жизнь моего старика вы погубили. Если вы сейчас туда пойдёте, он даже призраком не обретёт покоя!

Не в силах больше сдерживаться, Сун Жуэнь выпалил:

— Не говорите чепухи! Мы врачи. Если идём, то чтобы спасать!

— Спасать? — мужчина усмехнулся. — Не разглагольствуйте красиво. Главное, потом жизнью не забудьте расплатиться.

Отец ещё в реанимации, а сын уже уверен, что врачи должны жизнью заплатить? В душе Чу Цюбая промелькнуло мрачное предчувствие. Он нахмурился:

— Я главный лечащий врач пациента, лучше всех знаю его состояние. Ты преграждаешь мне путь в реанимацию. Чего боишься? Что я его спасу?

Едва эти слова сорвались с его губ, хулиган, казалось, был уязвлён в самое больное место. Лицо его мгновенно налилось кровью, он рявкнул «чушь!» и бросился на Чу Цюбая, как бешеная собака.

Он яростно замахнулся, пытаясь нанести упреждающий удар. Но даже не успел коснуться лица Чу Цюбая, как кто-то сзади схватил его за руку.

Хватка напоминала стальные клещи, намертво скрутившие руку за спиной. Сопротивляться было абсолютно невозможно. Крепкий мужчина изо всех сил вырывался, но это было всё равно что муравью пытаться сдвинуть дерево.

Не в силах двинуться, этот наглый хулиган в ярости обернулся, и наткнулся на холодное, полное ярости красивое лицо.

Схвативший его молодой человек был очень высок, не меньше ста восьмидесяти пяти сантиметров. От него веяло ледяной отстранённостью. Чжан в своё время повидал немало людей разных мастей, и этот юноша с утончённой внешностью и изысканными чертами лица инстинктивно вызывал в нём ощущение надвигающейся беды.

Это было будто чихуахуа, лающая без умолку, внезапно столкнувшаяся с волком. Как бы она ни бесилась, в итоге, дрожа от страха, сразу заткнётся и забьётся в конуру.

Когда он увидел Чу Цзянлая, Чжан почувствовал себя именно такой чихуахуа.

Но этот ценный инстинктивный страх продержался всего несколько секунд и тут же был подавлен типичной для людей склонностью к самообману. В воображении та чихуахуа, дрожавшая под взглядом волка, внезапно съела «сердце медведя и желчный пузырь леопарда»*1. Немного посидев тихо, она снова почувствовала себя хозяином положения и принялась громко лаять:

— Караул! Люди! Смотрите все сюда! Бездарные врачи убивают!

Стоявшая в дверях Сяо Ван оцепенело наблюдала за этим развитием событий, превзошедшим все ожидания. Холодное лицо Чу Цзянлая постепенно сливалось в её сознании с тем, что она видела утром у палаты наблюдения.

Глядя на это суровое и надменное лицо, в душе Сяо Ван медленно всплыли четыре жирных, больших слова: какой же он крутой!

Неудивительно, что не нужны те «скалы» в качестве телохранителей! Оказывается, красавец и сам так силён! Защищать брата Цюбая ему более чем по силам!

Ах, чёрт! Что это за божественная комбинация! Где загс?! Где этот загс?! Их брак Сяо Ван одобряет!

— Чего стоишь как вкопанный? — резко бросил Чу Цюбай Сун Жуэню, который тоже стоял с разинутым ртом. — Живо в палату!

Сун Жуэнь только тогда пришёл в себя и поспешно последовал за ним из кабинета.

Хотя крупные опухоли тимуса и оставляют после себя определённые осложнения, этот пациент сошёл с операционного стола со стабильными жизненными показателями. Было абсолютно невозможно, чтобы рецидив оказался настолько стремительным и смертоносным.

Здесь что-то не так!

Чу Цюбай быстрым шагом направился к палате, но обнаружил, что дверь этой трёхместной палаты уже окружена толпой. Один родственник с контейнером для еды в руках нервно заглядывал внутрь, но тут же был остановлен кем-то из толпы:

— Эй! Ты! Чего глазеешь!

— Моя мать лежит в этой палате, — сказал мужчина с контейнером. — Пропустите, пожалуйста.

— Пропустить? — Тот, кто стоял на пути, был очень агрессивен и не уступал. — У моего брата там отец в реанимации! Без его разрешения даже император не войдёт!

Невероятно. Наверное, могила предков этой семьи была расположена неудачно, какая-то зловещая геомантия, породившая целое гнездо бандитов!

До сих пор сдерживавшийся, Сун Жуэнь пришёл в такую ярость, что дым валил из всех отверстий. В жизни он никогда так не злился! Он бросился вперёд и заорал:

— Вы можете преградить путь врачам и родственникам, но разве преградите путь владыке загробного мира?! Быстрее отойдите! Не мешайте нам спасать человека!

Тот, кто стоял у двери, явно знал его и, расставив руки и ноги, встал как большая буква «Х», загораживая проход:

— Нет! Брат сказал, никого не пускать! Особенно тебя, бездарного врача, который убивает людей!

Едва он это сказал, остальные вокруг двери подхватили. Шестеро-семеро крепких мужчин возбуждённо переглядывались, все смотрели злобно, явно все из одной шайки.

Из палаты медсестра Сяо Цай поспешно высунула голову. С красными глазами она крикнула наружу:

— Доктор Сун пришёл? Где врачи! Врачи! Давление пациента почти на нуле! Нам нужен врач, который возьмёт на себя реанимацию!

Чу Цюбай растолкал толпу, желая спросить у медсестры, взявшей на себя неотложную помощь, о конкретной ситуации. Но скандалисты, увидев, что он пытается прорваться внутрь, тут же взбунтовались. Всей гурьбой набросились, схватили его за воротник и потащили назад. Яростные оскорбления разнеслись по коридору стационара, эхом отдаваясь то тут, то там.

Чу Цюбай никогда не сталкивался с такими варварами. Его тело отреагировало быстрее мозга, почти инстинктивно он дал отпор.

Самооборона и рукопашный бой были обязательными предметами для каждого ребёнка в семье Чу. В ранние годы глава семьи, Чу Цяосинь, будучи военным по происхождению, нанимал для младшего поколения отставных солдат спецназа, те лично преподавали боевые навыки.

Чу Цюбай не слишком увлекался этими «драками», как он их называл, и часто увиливал. Но его результаты в рукопашном бою и стрельбе всегда были отличными, поэтому инструкторы обычно закрывали глаза на его прогулы.

После случая с похищением Чу Цзянлай начал лично сопровождать его на занятия по рукопашному бою. И эти повседневные уроки продолжались до того года, когда Чу Цюбай досрочно получил звание заведующего, и только тогда полностью прекратились.

— Ты, мать твою, ещё сопротивляешься?! — в ярости заорали родственнички и друзья пациента, увидев, как Чу Цюбай вырвался. Толчки быстро переросли в беспорядочные удары кулаками и ногами.

Сун Жуэнь в панике пытался разнять:

— Эй! Говорите нормально! Не хватайтесь за кулаки! Охрана! Быстрее зовите охрану!

Даже в древние времена перед казнью сначала проводили суд. Но эти люди сразу перешли к делу. Все они были примитивны и дики.

Сун Жуэнь, как слабый интеллигент, вскоре был сбит с ног одним ударом. Густые кулаки и ноги тут же не дали ему подняться. Самый жестокий из них, видя, что Сун Жуэнь не сопротивляется, специально целился в жизненно важные места. Заметив это, Чу Цюбай несколько раз вмешался, чтобы прикрыть его. Тот мужчина получил от него сильный удар в грудь, завыл от боли и закричал:

— Этот парень дерётся жёстко! Все вместе на него!

В мгновение ока все бросили Сун Жуэня, который съёжился на полу, прикрывая голову, и окружили Чу Цюбая.

Избиение семью бугаями полностью прекратилось только после того, как вмешался Чу Цзянлай.

Пять минут спустя охрана больничного отдела безопасности наконец-то прибыла. Они взяли под контроль скандалистов, но всё не решались подойти и остановить Чу Цзянлая, который был в полной ярости.

Крики медсестры и зовы о помощи снова донеслись из палаты. Чу Цюбай, прижимая кровоточащий уголок губ, встал и кивнул Сун Жуэню, чтобы тот шёл первым.

Чу Цзянлай держал за горло того родственника, который напал, и не отпускал. Лицо мужчины, полное хулиганской наглости, посинело от удушья. Изрыгавший угрозы рот был широко открыт, и из него вырывалось хриплое, предсмертное дыхание.

Чу Цюбай, увидев, как глаза того закатываются, а в белках проступают кровавые прожилки, в панике принялся разжимать пальцы Чу Цзянлая, похожие на стальные тиски:

— Цзянлай, остановись! Ты его задушишь.

Чу Цзянлай холодно поднял голову и посмотрел на него. На прекрасном лице собрались тучи ярости и жестокости. И это выражение будто говорило: именно это я и собираюсь сделать.

Сердце Чу Цюбая болезненно сжалось, перекачивая кровь к мозгу с такой силой, что она казалась раскалённой. Он усилил нажим, но пальцы Чу Цзянлая, сжимавшие шею мужчины, не шелохнулись. Он несколько раз крикнул «отпусти», но щенок в ярости оставался глух к его словам.

— Быстрее отпусти! — Чу Цюбай не знал, с какого именно момента он уже крепко обнимал Чу Цзянлая, всем телом прильнув к его напряжённой спине.

Чу Цзянлай напоминал разъярённого льва со вздыбленной гривой, который уступает только ласке, но не силе. С хищным взглядом в глазах. Чу Цюбай вынужден был прижаться к его шее и успокаивающе прошептать:

— Маленькая Тыковка, послушайся! Отпусти его!

В этом торопливом окрике крепко сжимавшая шею рука наконец медленно разжалась.

Мужчина, которого чуть не прикончили на месте, яростно закашлялся и в панике пополз по полу, а через секунду скрылся в толпе.

Чу Цзянлай пришёл в себя, и его полное мрачной жажды мести выражение лица немного смягчилось. Он поднял руку, желая коснуться посиневшего и кровоточащего уголка губ Чу Цюбая. Но пальцы остановились в воздухе надолго и в итоге так и не прикоснулись к этой слегка опухшей ране.

Чу Цюбай посмотрел на его покрасневшую от жестоких ударов тыльную сторону руки, и со сложными чувствами похлопал его по плечу:

— Я сначала посмотрю на пациента. Будь послушным, подожди, пока я вернусь.

***

Сун Жуэнь взял на себя «командование» и в первую очередь ввёл пациенту внутривенно прессорный препарат дофамин. Но давление у старика Чжана всё не поднималось. Сердцебиение за полчаса останавливалось шесть раз. После нескольких неудачных инъекций адреналина электрокардиограмма в итоге перестала колебаться и надолго застыла в виде прямой линии.

Чу Цюбай с кровоточащим уголком губ и бледным лицом упорно проводил сердечно-лёгочную реанимацию в течение двадцати минут. Сун Жуэнь, видя, что он обессилел и весь в холодном поту, и учитывая, что доктор Чу сам является пациентом, заставил медсестёр оттащить его и сам продолжил реанимацию ещё тридцать минут.

В клинической практике, если непрерывная сердечно-лёгочная реанимация в течение тридцати минут не приводит к восстановлению сердцебиения, это считается смертью. Они непрерывно реанимировали пятьдесят минут, но так и не смогли спасти пациента.

В палате все медицинские работники, участвовавшие в реанимации, замолкли. Тень смерти тяжело нависла над сердцем каждого.

— Как дела? — главврач Го Цзюньпин, ждавший у двери палаты, выглядел ещё более встревоженным, чем те крепкие родственники за его спиной. Едва увидев Сун Жуэня, он схватил его за руку, спрашивая: — Спасли?

Тот молча опустил голову, желая сказать, но не решаясь.

Чу Цюбай вышел следом за ним. Во рту у него всё ещё была таблетка нитроглицерина, которую только что дала медсестра.

Увидев его, Го Цзюньпин удивился:

— Доктор Чу? Разве вы сегодня не отдыхаете?

Чу Цюбай не слышал ни слова. Его сердце стучало как барабан, холодный пот лился ручьём. Он резко поднял голову и посмотрел на Сун Жуэня с мрачным лицом рядом.

Как главный хирург, Чу Цюбай с трудом открыл рот:

— Простите. Не смогли спасти. Примите наши соболезнования.

Эта жестокая и тяжёлая новость, произнесённая его устами, точно вода в раскалённое масло, мгновенно взорвала тихий коридор.

Несколько родственников бросились вперёд, но были остановлены охраной. Однако их разъярённые рты всё равно продолжали открываться и закрываться.

Обессиленный Чу Цюбай растерянно почувствовал, как вокруг раздаётся множество голосов: непристойные ругательства, яростные упрёки, отчаянные крики… Они напоминали различные приправы в банках, которые кто-то по неосторожности высыпал разом в кипящий котёл, и они взорвались, перемешавшись.

Но этот шум голосов взорвался лишь на мгновение и сразу стал для него невероятно далёким. Жизненные силы Чу Цюбая казалось были полностью выкачаны. Похоронный колокол смерти беззвучно зазвонил над его головой. И ему чудилось, что он тоже уже мёртв, и весь мир стал нереальным.

Мёртвый Чу Цюбай напоминал затонувший корабль, беспомощно лежащий на дне. И между ним и миром на поверхности пролегала навсегда непреодолимая толща воды.

Через эту колеблющуюся водную гладь он видел шевелящуюся толпу и лица, полные горя и ярости. Искажённые шумы, точно стрелы, летели в лицо, и все вместе обрушились на Чу Цюбая, превратившись в его ушах в интенсивный, вырывающийся из-под контроля стук сердца.

Сноски:

*1. 吃了熊心豹子胆 (chī le xióng xīn bào zi dǎn) — дословно «съел сердце медведя и желчный пузырь леопарда». Очень яркая идиома, означающая «обрести небывалую смелость», «осмелеть», «набраться наглости». Связана с поверьем, что поедание этих органов свирепых животных придает храбрости.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 30

Го Цзюньпин работал в медицинской системе почти сорок лет. Он провёл и разрешил сотни инцидентов. И теперь довольно спокойно поправил очки, обращаясь к сидящим напротив за столом переговоров высокомерным родственникам:

— Профессионализм и врачебная этика доктора Чу очевидны для всех. Процесс реанимации полностью соответствовал стандартам. Если у вас есть возражения, вы можете подать заявку на вскрытие.

— Вскрытие?! — Чжан, закинув ногу на ногу, с грохотом хлопнул по столу, словно услышав самую смешную шутку на свете. С холодной усмешкой он произнёс: — Ваши здешние врачи убили моего отца, а теперь ещё хотят, чтобы он был не цел?

Го Цзюньпин спокойно ответил:

— Согласно медицинским записям, операция вашего отца прошла успешно, у него не было серьёзных сопутствующих заболеваний. Внезапная смерть маловероятна после резкого падения давления. Наши медработники предприняли все необходимые меры неотложной помощи. Более того… — Вспомнив Сун Жуэня с синяками на лице и сейчас лежащем в процедурной на кислороде Чу Цюбае, Го Цзюньпин нахмурился, и его голос стал твёрже: — Напротив, это ваши родственники неоднократно нарушали порядок в реанимации, препятствовали нормальному проведению спасательных мер. Если вы продолжаете настаивать, что смерть пациента произошла из-за врачебной ошибки, то намибольше не о чем говорить. Остаётся только один путь — вскрытие.

— @#%&%*&#... — Ярость бандита Чжана мгновенно достигла пика, и он грязно выругался.

Обычно дипломатичный Го Цзюньпин теперь проявил сторону, не поддающуюся ни уговорам, ни угрозам.

— Чжан Шоган, я понимаю ваше состояние, но прошу следить за языком.

Услышав своё полное имя, Чжан Шоган нисколько не унялся. Он встал, как бойцовый петух, продолжая извергать ругательства ещё сильнее, и засучил рукава, обнажив густо покрытые татуировками руки.

Едва он поднялся, шестеро-семеро его приятелей разом вскочили.

Старый директор Юймин сидел неподвижно, с полным спокойствием. Он поднял лицо и с лёгкостью произнёс:

— Мы живём в правовом обществе. Охрана больницы у дверей, и мы уже сообщили в полицию. Они скоро приедут.

***

Чу Цзянлай сегодня никого не убил, потому что Чу Цюбай не позволил.

В процедурной комнате Чу Цюбай, только что предотвративший акт убийства, лежал с закрытыми глазами на койке: с опухшим уголком рта, с раной на лбу и со следами от обуви на брюках. А Чу Цзянлай, который при всех чуть не не стал убийцей, стоял у его изголовья, слегка наклонившись, с мрачным видом рассматривая его раны.

Если бы не Чу Цюбай, который вмешался и остановил, тот ублюдок, напавший на него, точно не отделался бы всего несколькими ударами и лёгким удушьем. Теоретически подкованный Чу Цзянлай, имел множество способов заставить того пожалеть о своём рождении.

Чу Цюбай с закрытыми глазами вдыхал кислород. Его слегка дрожащие ресницы напомнили Чу Цзянлаю густые и хрупкие перья какой-то птицы.

Глядя на это лицо, сердце Чу Цзянлая, ожесточённое яростью, постепенно смягчалось, и настроение успокоилось.

Перед уходом с работы медсестра Сяо Ван обнаружила, что исчезнувшие на полдня «скалы» снова вернулись!

Их состав был таким же, как утром, но масштаб ещё больше! Ван Кэфан издалека насчитала на двух человек больше, чем утром.

Шесть здоровенных мужчин в чёрных костюмах стояли у двери процедурной с суровыми лицами. В левом ухе у каждого был коммуникационный наушник. Они с предельной бдительностью осматривали каждого проходящего. Меры были настолько строгими, а нервы так натянуты, что она невольно подумала, будь здесь случайная муха, её бы допрашивали не меньше трёх минут.

Сидя у койки, Чу Цзянлай впервые в жизни пожалел о своём решении.

Он жалел о своей скромности, жалел, что ради комфорта Чу Цюбая, заранее отослал телохранителей.

Ранение Чу Цюбая вызвало в нём глубокий страх. Он должен был охранять его ещё строже. К единственному сокровищу в мире следовало относиться бережнее, чем к собственным глазам.

А теперь он позволил ему получить рану прямо у себя на глазах.

Подумав об этом, едва утихшая ярость снова нахлынула. Чу Цзянлай медленно встал. Он хотел выйти подышать, хотел найти того скандального идиота и предоставить ему немного «заботливого послепродажного обслуживания». Но едва он выпрямился, его рука, висевшая вдоль тела, была внезапно схвачена.

— Чу Цзянлай… — Чу Цюбай медленно открыл глаза и с усилием произнёс: — Не ходи.

Чу Цзянлай вынужден был снова сесть и мягко сказал:

— Я не уйду.

Чу Цюбай рассеянно смотрел, с трудом фиксируя на нём взгляд. Тяжёлые веки снова постепенно опустились, но рука так и не разжалась.

В груди Чу Цзянлая внезапно разлилось редкое, тёплое волнение.

Незнакомое чувство, как нежный росток, пробивающий промёрзшую землю, мягко вырвалось из бездонной глубины. Оно лишь слегка показалось, а под ним скрывались корни, проросшие за долгие тринадцать лет и теперь крепко укоренившиеся.

Чу Цзянлай опустил взгляд и послушно сидел. В душе он очень хотел встать, выйти, убить нескольких человек, выпустить пар и только потом вернуться.

Но Чу Цюбай после долгого перерыва держал его за руку. Его мягкая ладонь нежно покрывала тыльную сторону руки брата.

Он заставлял Чу Цзянлая становиться спокойным. Заставлял его не хотеть уходить.

Мир огромен, но Чу Цзянлай не стремился никуда, кроме как быть рядом с Чу Цюбаем.

***

Чу Цюбай проспал до восьми вечера.

Проводя обход, медсестра вошла в сопровождении двух телохранителей. Звяканье металлического ящика с лекарствами разбудило его.

Чу Цюбай в панике открыл глаза и сразу попытался сесть, но плечи и руки были прижаты. Голос прозвучал у самого уха:

— Брат Цюбай, не садись так резко. Нужно медленно вставать.

Знакомый голос заставил грудь разгореться жаром, сердце забилось «тук-тук», с лёгкой болью.

Мёртвый Чу Цюбай, казалось, ожил заново. Он с усилием прорвал водную гладь, всплыл с дна на берег, неся с собой нежелание расставаться с миром и противоречивую, переполняющую любовь к кому-то.

Монитор сердечного ритма издавал ритмичные звуки. Медсестра поставила лекарства и вышла под конвоем телохранителей.

Чу Цзянлай смотрел, как Чу Цюбай снимает зажим для насыщения крови кислородом, ловко расстёгивает манжету и отрывает электроды. А в конце его тонкие пальцы сгибаются у груди, застёгивая пуговицы рубашки одну за другой.

Когда дошло до четвёртой снизу пуговицы, Чу Цзянлай не выдержал и протянул руку, чтобы помочь.

Чу Цюбай слегка толкнул его руку, но не смог оттолкнуть.

Брат опустил голову и терпеливо застёгивал пуговицы. А дойдя до последней, произнёс:

— Я завтра возвращаюсь в Цзянху.

Чу Цюбай опешил. Он услышал свой собственный голос, сказавший «О», с ноткой удивления.

Чу Цзянлай улыбнулся ему, опустил руку, но скоро снова поднял, чтобы расправить слегка помятый воротник:

— На этот раз ты поедешь со мной.

— Я? — Чу Цюбай удивился ещё больше. — Но я попросил только два дня отпуска. Я не успеваю собра…

Чу Цзянлай внезапно наклонился и крепко запечатал его губы.

Это были губы, которые вызывали в Чу Цзянлае крайне противоречивые чувства. Он жаждал их мягкости, но ненавидел то, как они так легко произносят слова отказа в его адрес.

Чу Цзянлай знал, Чу Цюбай колеблется, оттолкнуть его или нет. Боится, что если толкнёт, то Чу Цзянлай тут же выйдет за дверь, найдёт тех родственников, которые не заслуживают жизни, и устроит бесчеловечную кровавую резню. Поэтому он по доброте душевной медлит, руки прижались к груди Чу Цзянлая, но так и не приложили настоящей силы.

Кончик языка нежно лизнул запёкшуюся кровь в уголке губ. Слюна вернула ране чувствительность. Чу Цюбай невольно вздохнул, и Чу Цзянлай тут же отпустил его.

— Придавил? — мягко спросил он. Красивое лицо слегка наклонилось вниз, его влажные и яркие глаза с красивым изгибом, были полны нежности и страсти.

Трудно было представить, глядя на это лицо, его жестокость и могущество.

В комнате работал кондиционер. Чу Цзянлай снял пальто, и в одной светлой рубашке он выглядел очень молодо, совсем как недавний выпускник.

Чу Цюбай уставился на его лицо, снова на мгновение оцепенел, прежде чем покачать головой. Боясь, что Чу Цзянлай снова пойдёт искать неприятности, он быстро пробормотал: «Не придавил» и «Не очень больно».

Чу Цзянлай не хотел отпускать его так быстро, но Чу Цюбай настаивал на возвращении домой.

В итоге они всё же сели в машину, направляясь в квартиру Чу Цюбая в столице.

Шесть телохранителей следовали в трёх машинах позади. Водитель был незнакомцем. На пассажирском сиденье сидел мужчина лет тридцати с лишним. Чу Цюбай его знал, это один из самых способных помощников Чу Цзянлая, который однажды звонил ему десятки раз, умоляя вернуться в Цзянху.

Чу Цюбай почувствовал неловкость, но мужчина ничуть не смутился. Сидел прямо, глядя строго вперёд, не отводя глаз в сторону. Его босс специально посадил его на пассажирское сиденье, чтобы под этим предлогом усадить любимого брата рядом с собой на заднее и, преодолев подлокотник, крепко держать его за руку.

Как главный помощник Чу Цзянлая, его профессиональные качества были на высоте. Он был зрелым офисным работником и знал, когда нужно притвориться слепым и глухим.

Чу Цюбай несколько раз пытался вырваться, но так и не смог освободить руку.

А брат мёртвой хваткой сжал его пальцы и мягко объяснил:

— Я недавно нажил себе врагов, нужно быть осторожнее.

Видя, что Чу Цюбай молчит, он снова доброжелательно предложил:

— Я не могу оставить тебя здесь одного, я буду волноваться. Поехали со мной, хорошо?

Учитывая присутствие постороннего, Чу Цюбай не стал спорить. Лишь когда они вернулись домой и дверь закрылась, он сказал:

— Я не вернусь в Цзянху. Я останусь здесь, у меня работа.

В этот вечер Чу Цзянлай казался особенно терпеливым. Подождал долго, видя, что продолжения нет, и только тогда произнёс:

— Тогда переведись обратно. Я уже поговорил с Го Цзюньпином. Чэнь Хэ тоже согласен.

Зрачки Чу Цюбая слегка расширились, губы в удивлении приоткрылись. Прошло много времени, прежде чем он обрёл голос:

— Когда ты… Нет, Чу Цзянлай, по какому праву? Я ещё не согласился!

Чэнь Хэ был нынешним директором Юйминь. Его отец, высокопоставленный чиновник в столице, а мать — известная на всю страну гинеколог. Чу Цзянлай вёл бизнес с братом Чэнь Хэ, они были в хороших отношениях. Всё это Чу Цюбай узнал только после перевода в Юйминь.

Он как будто никогда не выходил за пределы сферы влияния Чу Цзянлая. И только когда почувствовал себя оскорблённым, эмоционально взорвался и спросил:

— По какому праву?

Чу Цзянлай улыбнулся ему, жестоко и в то же время почти ласково сказав:

— По праву того, что я твой мужчина.

Брови Чу Цюбая мгновенно нахмурились, лицо в миг стало ледяным. Он стиснул зубы, молча скинул обувь и надел тапочки. А когда дошёл до дивана, внезапно повернулся и саркастически рассмеялся:

— Чу Цзянлай, ты можешь быть хоть немного вменяемым? Я уже женат.

Чу Цзянлай с бесстрастным лицом направился к нему, полный ярости, казалось, собираясь убить.

Чу Цюбай стоял на месте, задрав лицо и неподвижно глядя ему в глаза:

— Свадьба была. Ты там присутствовал. Нужно тебе ещё раз показать моё свидетельство о браке?

Человеческий слух на самом деле крайне острый. Чу Цзянлай даже услышал звук, как треснул его рассудок.

Чу Цюбай всё ещё не собирался замолкать и с вызовом объявил ему:

— Я очень люблю свою жену. Я люблю Вэнь…

Не желая слышать ни слова больше, Чу Цзянлай, точно волк, бросился на добычу.

Когда он пришёл в себя, то обнаружил, что яростно впился губами в губы Чу Цюбая.

Разъярённый зверь жадно исследовал, крепко прижимая добычу под собой, заставляя подчиниться.

Он не мог дождаться, чтобы заявить свои права. И не хотел ждать ни мгновения.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 31

Чу Цюбая разбудил будильник в девять часов утра.

Длинная, стройная рука обвилась мёртвой тяжестью поперёк его груди, прямая нога была перекинута через его талию. Чу Цюбай открыл глаза, взгляд его медленно поднялся вверх, и в конце концов он увидел того красивого юношу, который даже во сне, с закрытыми глазами, не забывал крепко обнимать его и не желал отпускать.

Такие оковы заставили Чу Цюбая всю ночь видеть сон, будто он плюшевая игрушка, зажатая в клешне игрового автомата.

В этом сне он в панике метался, ища помощи, подсознательно выкрикивая имя Чу Цзянлая. Но, подняв голову, он увидел самого Чу Цзянлая, стоявшего за стеклом и с азартом сжимавшего рычаг управления.

Его взгляд был презрительным и жадным, как лазерный клинок, который прошёлся по груди Чу Цюбая и с лёгкостью рассек пополам его тело вместе с сердцем.

Чу Цзянлай освободил Чу Цюбая из подвешенной железной клешни, но затем взглядом расчленил его, заставив каждую мышцу, каждую кость, каждый нерв в его теле одновременно пронзить острой болью.

Чу Цзянлай обращался с ним так, но он всё равно хотел поцеловать его.

Я действительно жалок, — подумал Чу Цюбай с полным спокойствием на лице, лёжа в луже крови.

***

Во время обеда Чэнь Хэ лично позвонил. Он предупредил Чу Цюбая, что родственники пациента, устроившие скандал, растянули чёрно-белый баннер у входа в больницу. Они нашли фотографию Чу Цюбая на официальном сайте больницы, распечатали её в формате А4, нарисовали красной ручкой крест и раздавали всем подряд.

Чу Цюбай больше не смог есть. Он схватил пальто и поспешил в больницу. Чу Цзянлай не смог его переубедить, поэтому в машине набрал номер и как следует отругал болтливого Чэнь Хэ.

Полиция и СМИ уже прибыли на место. В их присутствии Го Цзюньпин спокойно и рассудительно снова предложил провести вскрытие.

Но родственники категорически отказались.

Помимо тех шестерых-семерых «братьев» вчера, Чжан Шоган на этот раз привёл ещё родственников. Три старушки за шестьдесят бросились к камерам с воем и причитаниями, колотя себя по бёдрам и подпрыгивая. Одна крупная тётка в красном ватнике яростно тыкала пальцем в полицейского, который пришёл их утихомирить, и кричала во всю глотку:

— Чиновники угнетают простых людей! Отойдите! Отойдите! Отойдите!

Державший баннер Чжан Шоган перед камерами лил крокодиловы слёзы, с чувством и выражением обвиняя безжалостных врачей больницы Юйминь в ошибке во время операции, которая привела к смерти его отца, только что отметившего семидесятилетие.

Полицейский уговаривал его, объясняя, что если есть подозрения в медицинской ошибке, то действительно следует последовать совету больницы и как можно скорее организовать вскрытие. И доброжелательно напомнил, что если превысить установленный срок, это повлияет на определение причины смерти, и ответственность ляжет на сторону, которая отказывается или затягивает процесс.

Грубый и невежественный в законах человек не ожидал такого поворота, холодно усмехнулся и, указывая на только что вышедшего из машины Чу Цюбая сказал:

— Я вижу, вы с этим шарлатаном заодно! Просто хотите его прикрыть!

Оператор с камерой на плече инстинктивно направил объектив на Чу Цюбая, который опирался на дверцу машины.

Чёрный выпуклый объектив внезапно напомнил Чу Цюбаю о той записи на диске. От этого всё его тело мгновенно оцепенело.

Чу Цзянлай тут же встал перед ним, нахмурив брови. Ладонью он закрыл объектив камеры. Выражение его лица было ледяным.

Даже опытный оператор испугался. Он стоял в растерянности, краем глаза украдкой поглядывая на телохранителей, которые быстро окружили их, как огромные скалы.

Лицо Чу Цзянлая было мрачным, но перед камерой его тон не был грубым, даже можно сказать, мягким:

— Снимать так близко в лицо неуместно. Удалите этот фрагмент.

Оператор неловко извинился.

Чжан Шоган уже видел в деле умение братьев Чу, знал, что не соперник, поэтому стоял очень близко к полицейским, только оттуда осмеливался ругаться:

— @#%^##)@!$... Мой отец изначально нуждался только в малоинвазивной процедуре, но в итоге этот безжалостный врач разрезал ему грудь по полной и вставил этот чертовски дорогой сосудистый стент! Теперь всё! Человек мёртв! А больница только и знает, что сваливать ответственность!

Он указал на роскошную машину за спиной Чу Цюбая, кричал и размахивал руками, подстрекая толпу:

— Люди, посмотрите! Эта машина стоит несколько миллионов! Обычный врач может позволить себе такую дорогую машину? Сколько откатов он сожрал? Сколько серых схем провернул! Этот шарлатан из-за нескольких вонючих денег довёл нас, простых людей, до беды!

Вход в Юйминь был забит машинами и толпой так, что не протолкнуться.

***

Сидя в кабинете директора, Чэнь Хэ после того, как Чу Цзянлай его отругал, в подавленном настроении позвонил своему брату, чтобы пожаловаться. Стуча по столу, он требовал, чтобы брат Цюбай восстановил справедливость.

— Чу Цзянлай не в своём уме! Операцию делал Цюбай! Когда родственники устроили скандал, я сообщил ему, и что с того? Я же не заставлял его приходить! Он сам настоял! Я по телефону пытался остановить! Но он не послушал!

Брат Чэнь Хэ был старше его на десять лет. Услышав это, он усмехнулся.

Чэнь Хэ тут же взорвался:

— Чэнь Жуйчжи, ты над чем смеёшься?!

С той стороны трубки сразу начали его успокаивать:

— Не злись.

И спросили:

— Ты сейчас где?

— В офисе.

— Хорошо, тогда сиди там и не двигайся. Я пошлю людей разобраться.

Чэнь Хэ раздражённо ответил:

— Не нужно тебе никого посылать.

Он распаковал стопку желейных конфет «Си Чжи Лан» на столе, выбирая только кусочки оранжевой мякоти. Жуя, он продолжил:

— Го Цзюньпин сказал, что оба Чу уже у входа в больницу. Телевидение ведёт прямую трансляцию. Чу Цзянлай появился меньше чем за три минуты, и сигнал трансляции сразу отключили. Чёрт! Проклятые капиталисты!

Чэнь Жуйчжи всё ещё улыбался:

— У Цзянлая есть филиал в Пекине. Они каждый год крупные налогоплательщики.

С той стороны предок не ответил. В трубке смутно слышалось облизывание конфетки.

Маленький предок не имел никакого приличного вида. Чэнь Жуйчжи был беспомощен, ничего не мог с ним поделать, поэтому очень серьёзно предупредил:

— В любом случае, ты послушно сиди в офисе. Даже если снаружи небо рухнет, не высовывай голову смотреть на суету.

Чэнь Хэ, посасывая оболочку желейки, отчитал его:

— Я директор или ты директор? Я начальник или ты начальник?

Удовлетворённо услышав от того покорный ответ:

— Ты мой начальник, —

капризный молодой господин снова облизнул губы, пропитанные апельсиново-медовым вкусом, и надменно скомандовал в трубку:

— Тогда ещё подари мне одну палату интенсивной терапии. Я эти дни пережил шок, мне нужна компенсация за моральный ущерб.

Потратив всего четыре минуты двадцать семь секунд на то, чтобы выманить одну палату интенсивной терапии, Чэнь Хэ, поглаживая набитый желейками живот, с полным удовлетворением повесил трубку.

В дверь постучали. Он радостно сказал:

— Входите.

Начальник отдела по связам с общественностью больницы тут же толкнул дверь и вошёл, торопливо докладывая:

— Полиция всех арестовала. Обвинение — вымогательство и убийство.

Что?! Чэнь Хэ мгновенно вскочил, точно кошка, которой наступили на хвост. Напряжённо спросил:

— Чу Цзянлай кого убил?

Чёрт возьми! Он давно чувствовал, что Чу Цзянлай ненормальный! Смотрит на людей, как на тараканов! Убить среди бела дня, неужели ещё придётся Чэнь Жуйчжи его вытаскивать!

В отличие от мыслей Чэнь Хэ, арестованными оказались родственники пациента во главе с Чжан Шоганом. Их действия по препятствованию спасению вызвали всеобщие подозрения. Согласно воспоминаниям медсестры из палаты, Чжан Шоган два дня подряд не позволял старику Чжану есть. Старик был в послеоперационной слабости, голодный до головокружения, просил помощи у обходной медсестры. Но он говорил на диалекте, медсестра не очень понимала, угадывая наугад, подумала, что он просто хочет есть, и на следующий день на работе тайком принесла ему банан. Старик жадно проглотил его, духом окреп. Но в тот же день после полудня, после посещения Чжан Шогана, старик внезапно заболел. Когда родственники нажали кнопку вызова, давление уже было таким низким, что не измерялось...

— А вымогательство здесь при чём? — спросил Чэнь Хэ.

Начальник отдела по связам, не находя слов, произнёс:

— Этот парень по фамилии Чжан, наверное, не в своём уме. Сегодня рано утром позвонил доктору Чу и с ходу потребовал от него пять миллионов.

— А? — Чэнь Хэ потрогал свой нос. — Тогда у него действительно проблемы с головой. Если бы это был я, то, поймав такую жирную добычу, как Чу Цюбай, я бы уж точно добавил хотя бы один ноль!

Начальник отдела по связам, казалось, потерял дар речи. Он сдерживался долго, прежде чем произнести:

— Сейчас этот человек уже в участке. Вице-директор Го и директор Чу тоже поехали туда, говорят, для сотрудничества с полицией в расследовании.

***

Полиция обнаружила подозрительные моменты в записях с камер наблюдения, предоставленных службой безопасности Юйминь.

Вчера в шестнадцать часов четырнадцать минут Чжан Шоган украдкой поднялся по лестнице на третий этаж, избегая нескольких очевидных камер у поста медсестёр, и, воспользовавшись тем, что пациент в той же палате спал, тайком пробрался в комнату. Сорок минут спустя раздался сигнал тревоги с поста медсестёр. Чжан Шоган в коридоре громко кричал о помощи. Он позволил двум медсестрам ворваться в палату, но при этом закрыв Сун Жуэня в кабинете врачей.

Сун Жуэнь вчера вечером, возвращаясь домой, всё больше и больше чувствовал, что что-то не так, поэтому той же ночью обратился в полицию. Полицейские в платёжных записях Чжан Шогана нашли подтверждение покупки препаратов для снижения давления.

Со стороны больницы сразу же предоставили записи с камер в палате. После ночного просмотра нашли ключевой фрагмент в сорок семь секунд, на которых было зафиксировано, как дают лекарство.

Когда Чжан Шоган давал лекарство старику Чжану, он стоял под очень хитрым углом, практически полностью загораживая верхнюю часть тела старика.

Перед лицом допроса полиции он только признал, что купил препараты для снижения давления для друга, а всё остальное категорически отрицал.

Допрашивающий полицейский достал ещё одну аудиозапись. На записи он требовал от Чу Цюбая пять миллионов в качестве платы за молчание, и тот почти без колебаний сразу согласился.

Полицейский поставил фрагмент записи на паузу и спросил его:

— А это как вы объясните?

Чжан Шоган сказал:

— Врач допустил ошибку во время операции, из-за чего мой отец погиб. Я попросил у него немного компенсации, разве это чрезмерно?

Полицейский был потрясён его бесстыдством. Стуча по столу и глядя на него в упор, он произнёс:

— Компенсация? Это чистое вымогательство!

***

Жертва Чу Цюбай ничего не знал о звонке. Он вообще не подозревал, что его шантажируют. Во время составления протокола, когда зашла речь об этом эпизоде, Чу Цюбай выглядел удивлённым и растерянным. Сидевший рядом Чу Цзянлай сразу перехватил разговор и сказал:

— Брат Цюбай вчера вечером был очень занят, уснул только под утро. Звонок пришёл в пять тридцать, это я ответил.

Чу Цюбай поднял голову и взглянул на него. Чу Цзянлай улыбнулся ему, затем повернулся и спросил у полицейского, который старательно вёл протокол:

— Вымогательство плюс убийство — этого достаточно для смертного приговора с отсрочкой, верно?

Полицейский произнёс:

— В этом мире действительно встречаются всевозможные люди. Даже на родного отца рука поднялась.

Он не сдавал судебные экзамены, не был знаком с соответствующими статьями закона, поэтому расплывчато сообщил Чу Цзянлаю, что отдел уголовного розыска уже подключился. Учитывая, что преступник совершил убийство в больнице и попытался шантажировать врача, влияние особенно пагубное. Органы правопорядка доложат ситуацию вышестоящим инстанциям, дело возьмут под особый контроль, постараются как можно скорее привлечь преступника к ответственности по закону.

Чу Цюбай никогда не думал, что события примут такой оборот. Даже после завершения протокола он всё ещё был в некотором замешательстве.

***

Выходя из участка, было уже около трёх часов. Чэнь Хэ, закутанный в пуховик, с радостным видом ждал у входа.

Увидев Чу Цюбая, он раскинул руки, собираясь броситься на него. Но Чу Цзянлай одним движением прижал его и, как мусор, с презрением оттащил в сторону.

— Чу Цзянлай, что ты делаешь?! Между нами самая чистая в мире дружба! Обняться-то можно? Не убудет же от тебя кусок мяса!

Чу Цзянлай холодно произнёс:

— Глупость заразна.

Чэнь Хэ, скрестив руки, уставился на него, как на заклятого врага:

— Я глуп? А кто вчера просил меня отпустить его?

Чу Цзянлай, не меняясь в лице, ответил:

— Директор Цзи из Комиссии по здравоохранению.

Звонивший, чтобы получить его согласие на перевод Чу Цюбая обратно в Цзянху, действительно был из Комиссии по здравоохранению. Чэнь Хэ был задушен этим ответом, не нашёл что сказать. Его взгляд скользнул по чрезмерно румяным губам Чу Цюбая и расстёгнутому воротнику. Он остолбенел на полминуты, прежде чем в ярости обругал Чу Цзянлая:

— Неблагодарная собака!

Затем повернулся и позвонил Чэнь Жуйчжи, сказав, что Чу Цзянлай довёл его до предынфарктного состояния, и чтобы спастись, ему нужна как минимум одна самая передовая установка для однофотонной эмиссионной компьютерной томографии.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 32

Распоряжение о переводе Чу Цюбая прошло по «зелёному каналу» с головокружительной скоростью.

Чэнь Хэ лично сопроводил его в больницу, чтобы собрать вещи. По идее, Чу Цюбаю следовало остаться ещё на месяц, для завершения дел и передачи обязанностей. Но Чу Цзянлай не желал ждать ни дня, ни часа, ни секунды.

В обмен на ускорение он пожертвовал больнице комплект оборудования для цифровой субтракционной ангиографии*1, поставив условие: уволить Чу Цюбая в течение двух суток.

Чэнь Хэ тут же велел распечатать договор о пожертвовании и потребовал личной подписи Чу Цзянлая.

Тот развалился в офисном кресле, вертя в пальцах перьевую ручку «Монблан», подарок Чэнь Жуйчжи, и с аппетитом льва, готового к трапезе, широко улыбнулся:

— Ладно. Добавь к этому ещё один комплект полностью цифрового транслятора...

Чу Цзянлай, подмахнув бумаги, швырнул обратно восьмизначный контракт и холодно спросил:

— Сколько ты ему платишь в год?

Чэнь Хэ с хитрой ухмылкой назвал сумму, которой едва хватило бы на одно обследование на только что выпрошенной ангиографической установке. Чувствуя себя в полной безопасности, он самодовольно помахал перед носом Чу Цзянлая пальцем:

— Не жадничай. Пожертвуй ещё один комплект, и он уйдёт с тобой сегодня же.

Стиснув зубы, Чу Цзянлай развел руками, забрал контракт обратно и предупредил:

— Ты сам это сказал. Если задержится хоть на день, сдеру с тебя шкуру.

Чэнь Хэ с удовольствием подмигнул:

— Договорились.

А в душе подумал: пусть этот наглец пока что важничает. Как только они вернутся в Цзянху, ещё неизвестно, с кого первого шкуру сдерут.

***

Чу Цюбай не хотел возвращаться в Цзянху.

По первоначальному плану он собирался оставаться в Пекине до конца праздника Весны, дождаться завершения перераспределения акций в Цяньфан, а уж потом переводиться в Цзянху и открыто объявить, что давно развёлся с Вэнь Инь.

Но Чу Цзянлай смешал все карты одним решительным ударом.

Сидя в бизнес-джете по пути в Цзянху, Чу Цюбай получил сообщение от Вэнь Инь. Она спрашивала, не может ли он прислать скан свидетельства о разводе.

Посмотрев на Чу Цзянлая, который отдыхал с закрытыми глазами, Чу Цюбай ответил: «Могу». А после пары секунд добавил: «Вроде бы скана нет. Оригинал лежит в кабинете, в правом верхнем ящике письменного стола. Если неудобно сканировать самой, я как вернусь, отсканирую и пришлю».

Вэнь Инь ответила мгновенно.

Спасибо!

И сразу же.

Ты просто чудо! Обожаю тебя до беспамятства!

Чу Цюбай не смог сдержать улыбку и тихо рассмеялся.

Похоже, у Чу Цзянлая на висках тоже росли глаза, потому что он тут же наклонился и заглянул в экран:

— С кем это ты переписываешься? Что там такого смешного?

Чу Цюбай мгновенно заблокировал экран, но тот уже успел прочитать одну строчку.

Ты просто чудо! Обожаю тебя до беспамятства!

Лицо Чу Цзянлая из солнечного стало пасмурным. Он откинулся в кресле, закрыл глаза и язвительно сказал:

— Какая же она сентиментальная.

Хотя сам он говорил Чу Цюбаю куда более сентиментальные слова и совершал более сентиментальные поступки, это не мешало ему с полным правом критиковать Вэнь Инь:

— Поскорее бы ты с ней развелся. Видеть её не могу, раздражает.

Чу Цюбай промолчал. Раскрыл сборник избранных мест из «Алмазной сутры» и принялся читать. Дойдя до «Все одарённое формой есть иллюзия», он вдруг услышал голос соседа:

— Кто такой Гу Минлян?

Сердце, только что умиротворенное сутрой, заколотилось с новой силой. Паника в груди металась, как сорвавшаяся с привязи лошадь.

Чу Цюбай побледнел, и поднял на Чу Цзянлая безмолвный взгляд.

Тот, подложив руку под голову, терпеливо смотрел в ответ, как снисходительный экзаменатор, дающий шанс списать правильный ответ откуда угодно.

Но Чу Цюбай никогда не списывал. Он не умел.

Чу Цзянлай снисходительно улыбнулся. Чу Цюбай и не подозревал, насколько он беспомощен во лжи. В его душе явно таились секреты, которые он отчаянно пытался скрыть, поэтому он отвел глаза и солгал:

— Не знаю.

Брат разблокировал телефон, открыл видео и поставил на паузу. Протянул устройство. Чу Цюбай колебался, не желая брать. Тогда тот подвинул яркий экран ещё ближе, ободряюще сказав:

— Смотри.

После нажатия на воспроизведение серая, не слишком чёткая картинка ожила. Похоже, это был фрагмент записи с камеры наблюдения. Безмолвный поток времени был ускорен в монтаже, отчего события сменяли друг друга резко. Чу Цюбаю понадобилось три минуты, чтобы просмотреть ключевые моменты с 2:17 до 3:05 ночи.

Гу Минлян крепко обнимал Вэнь Инь перед её машиной. Она не сопротивлялась. Они простояли в объятиях семь-восемь минут, затем открыли дверь и вместе сели на заднее сиденье. Из машины вышли лишь спустя двадцать с лишним минут.

Чу Цюбай молча досмотрел этот никогда не виданный им ранее эпизод до конца. Судя по обстановке, это был подземный паркинг отеля в день их свадьбы.

Чу Цзянлай ехидно спросил:

— Человек, который назначает свидание невесте в свадебную ночь и допускает такую... близость, разве не заслуживает приглашения на банкет?

Говоря это, он усмехнулся:

— Почему же я не видел его на свадьбе?

У Чу Цзянлая был особый талант делать даже шутки пугающими. С улыбкой он продолжил:

— Парень лицом незнакомый. К счастью, у мамы в Цзянху много связей. Может, попросить её порасспрашивать? Не бойфренд ли это моей «невестки»?

Вся кровь прилила к голове Чу Цюбая, руки и ноги похолодели. Он услышал, как сам, удивительно спокойно, возражает:

— Всего лишь видео. Что оно доказывает?

Взгляд Чу Цзянлая на мгновение потемнел. Он выхватил телефон, снова открыл фотографию: Вэнь Инь с безупречным полным макияжем выходит из ресторана под руку с Гу Минляном. На снимке у неё слегка выпирал живот, явный признак того, что фото сделано недавно.

— Просто дружеская встреча. Просто идут под руку.

Чу Цюбай прошёлся по фото беглым взглядом:

— Вэнь Инь вышла за меня замуж, а не продалась в рабство. У неё есть свобода выбирать друзей.

Чу Цзянлай расстегнул ремень безопасности, упёрся руками в подлокотники и мрачно уставился на него:

— Я всего лишь встретился с парой девушек в Северной Америке, и сразу стал преступником. А Вэнь Инь может разгуливать под руку с незнакомым мужчиной, и ты так великодушен... Чу Цюбай, даже если в животе у этой женщины не твой ребенок, тебе всё равно?

Чу Цюбай запрокинул голову и усмехнулся ему в лицо:

— Да. Потому что я люблю её.

Дыхание Чу Цзянлая стало тяжёлым. Его лицо, искажённое сдерживаемой яростью, заставляло сердце Чу Цюбая колотиться сильнее, чем турбулентность за бортом.

Стюардесса заметившая его расстёгнутый ремень, нерешительно замерла в проход и мягко напомнила:

— Господин Чу, мы попали в зону турбулентности. Пожалуйста, вернитесь на место и пристегните ремни.

Чу Цзянлай, наклонившись, продолжил смотреть на Чу Цюбая, не двигаясь. Стюардесса хотела повторить просьбу, но почувствовав напряжённую атмосферу, после нескольких секунд, с неловкой улыбкой ретировалась в служебное помещение.

Турбулентность усилилась. Шампанское в ведёрке со льдом застучало о края, булькая и позванивая.

Чу Цюбай нахмурился:

— Вернись и сядь как положено.

Но Чу Цзянлай не шелохнулся. Чу Цюбай быстро расстегнул свой ремень, силой оттолкнул его и попытался встать сам, но в сильной тряске потерял равновесие и покачнулся.

Ухватившись за спинку кресла, Чу Цзянлай одной рукой схватил его за запястье и прижал обратно к сиденью, прорычав:

— Пристегнись.

Чу Цюбай холодно усмехнулся:

— Не надо. Когда тряска станет сильнее, ты на меня упадёшь. Пристёгнут я или нет, разницы никакой.

Эти слова попали точно в цель.

Упрямый Чу Цзянлай, с почерневшим лицом, вернулся на свое место и потянулся к ремню Чу Цюбая, но был резко оттолкнут.

— Я сам! Займись собой!

Разговор не клеился. Чу Цюбай до самого конца игнорировал его, надел маску для сна, его сжатые губы были прямой холодной линией. Непонятно, спал он или просто отгораживался.

Чу Цзянлай протянул руку, желая потрогать его мочку уха, но тот уклонился.

Сдёрнув маску, Чу Цюбай раздражённо уставился на него:

— Что тебе нужно?

— Ничего. Просто потрогать.

Чу Цзянлай сказал правду.

Чу Цюбай снова натянул маску и буркнул:

— Ты уже достал меня, или нет?

— Я и правда достал, — послушно согласился Чу Цзянлай.

Но потрогать ему очень хотелось, поэтому он упрямо протянул руку снова, коснулся тыльной стороны ладони, лежавшей у соседа на животе, и примирительно спросил:

— Брат Цюбай, ты сердишься?

Чу Цюбай был скуп на прикосновения, будто от удара током отдёрнул руку и неискренне ответил:

— Нет.

Затем отвернулся, всем видом показывая, что разговор окончен.

Опять из-за Вэнь Инь.

Чу Цзянлай в душе мысленно изрезал Вэнь Инь на тысячу кусков. Когда гнев немного улёгся, он снова подвинулся ближе и терпеливо продолжил уговаривать:

— Брат Цюбай, не сердись.

— Ладно, полети со мной в Нью-Йорк. Я соберу всех: и друзей, и тех девушек, пусть всё подтвердят...

— Не нужно подтверждений. Мне они не нужны.

— Не будь таким.

Чу Цзянлай наклонился к его уху и прошептал:

— Я знаю, виноват. Не надо было тайком ужинать с другими. Прости меня.

— Брат Цюбай, я виноват. Как мне исправиться, научи. Нельзя же сразу приговаривать к смерти, дай шанс? По сравнению с Вэнь Инь ты ведь любишь меня больше, да? Почему её простить можешь, а меня нет?

Этот человек у его уха специально задавал вопросы, на которые знал ответы. Зная, что его любят больше, он вёл себя без страха. Он всегда был умен, и глуп лишь в одном: некоторые ошибки именно из-за глубины чувств непростительны.

***

От аэропорта до дома Чу Цзянлай безуспешно пытался его разговорить.

Но уговорить Чу Цюбая было нелегко. Чем ближе они подъезжали к дому, тем скупее он становился на слова.

В ночной тьме Танчэн Биньцзян вздымался к небесам. Огни в стеклянных фасадах сияли ослепительно, как утопия, к которой все стремятся. И лишь Чу Цюбай испытывал перед ней холодный страх.

Отказавшись от приглашения Чу Цзянлая «зайти на чай и заодно проведать Сяо Чу», Чу Цюбай вернулся домой один.

В прихожей горел свет, но Вэнь Инь не было.

Чу Цюбай взглянул на часы: уже за полночь. Куда могла податься беременная женщина в такой час?

Он размышлял, стоит ли, как друг, позвонить Вэнь Инь.

Не успев принять решение, услышал звонок в дверь.

Круглая, чуть пополневшая мордочка Сяо Чу увеличилась на экране видеодомофона.

Как кот-инструмент, его вытащили посреди ночи из тёплой постели, похитили и принудили к сотрудничеству. Сейчас он с крайне недовольным видом уткнулся носом в камеру домофона нижнего соседа.

Чувствуя, что его кошачье достоинство оскорблено, Сяо Чу ругался и жаловался, от злости даже усы подрагивали.

Чу Цюбай вздохнул, приоткрыл дверь на щёлочку и спросил беспокойного соседа:

— Что ещё?

Чу Цзянлай дружелюбно улыбнулся, поднял котёнка, выглядевшего так, будто жизнь потеряла всякий смысл, и с полным правом заявил:

— Сяо Чу не может уснуть. Хочет спуститься в гости и прогуляться.

Чу Цюбай едва не сломался от такой наглой бессмыслицы. Он остолбенел, а затем твёрдо отказал:

— Неудобно. Вэнь Инь уже спит.

Чу Цзянлай бросил взгляд на полку для обуви и хитро заметил:

— Её тапочки на месте. Ясно, что её нет дома.

Чу Цюбай не стал спорить, но всё равно не открывал дверь шире, продолжая общаться через щель:

— Уже очень поздно. Я хочу спать.

Красная Шапочка не хотела впускать Волка, но тот не сдавался:

— Всего-то половина первого.

Чу Цзянлай поднял переднюю лапку кота и, пользуясь тем, что котёнку не нужно держать слово, нагло солгал:

— Сяо Чу обещает, побудет до часу и уйдёт.

Глядя на бедного белого кота за дверью, который зевал без остановки, Чу Цюбай сжалился, ослабил нажим на дверь и погладил его по голове:

— Отведи его лучше поскорее спать. Не мучай сразу после перелёта.

Чу Цзянлай воспользовался моментом, распахнул дверь, толкнул его бедром и, точно настоящий бандит, ворвался в квартиру:

— Кого я и вправду хочу помучить, так это тебя. Позволишь, брат Цюбай?

Сноски:

*1. Цифровая субтракционная ангиография (ЦСА) — высокоточный и дорогостоящий метод рентгенологической диагностики сосудов, «золотой стандарт» в сосудистой хирургии и неврологии.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 33

Маленький белый котёнок проявил недюжинную сообразительность: выбрался из объятий хозяина, освободив ему руки. Теперь он мог наконец поймать Чу Цюбая, который пытался отступить. Чу Цзянлай чувствовал себя развратным тираном, соблазняющим добродетельного чиновника. Где бы ни появлялся Чу Цюбай, это место тут же превращалось для него в пиршество с изысканными яствами и винами.

Котёнок Чу, облизнув лапку, снова зевнул. В его затуманенных от сна глазах хозяин наконец-то поймал вожделенную добычу и теперь прижимал её к стене, всем телом приникая к ней.

Почему же не съесть сразу? Малыш с любопытством подобрался поближе, поднял голову и важно мяукнул. Этого было достаточно, чтобы напугать добычу, запертую у груди хозяина: та вся задрожала и принялась беспомощно отпихивать Чу Цзянлая, требуя, чтобы он «немедленно отпустил».

— Не отпущу.

Чу Цзянлай схватил Чу Цюбая за запястье и, как самый настоящий хулиган, прижал к стене, настойчиво подаваясь бёдрами вперёд:

— Я так голоден, братец Цюбай. Все зовут тебя живым бодхисаттвой. Ну, будь же милостив, накорми меня досыта.

Он вчера вечером и так кормил его слишком уж жёстко, так что поясница у Чу Цюбая до сих пор ныла, а этот негодник ещё и жалуется на голод?

Кот, будто наделённый разумом, степенно уселся неподалёку и принялся мяукать без остановки. Под таким пристальным взглядом Чу Цюбай почувствовал прилив стыда и ярости, на глаза навернулись слёзы. Увидев, как Чу Цзянлай тянется расстегнуть его ремень, он в панике прижал его руку:

— Не хочу я!

— Хочешь, — уверенно парировал Чу Цзянлай и с недобрым намерением дунул в расстёгнутый воротник. Струйки горячего воздуха проникли в щель между лопатками, вызывая приятную дрожь. — Я обещаю, тебе очень понравится.

— Я не...

Чу Цзянлай всегда следовал принципу «кто со мной, тот процветает, кто против — погибает». Он жестоко затыкал все нежеланные слова, запихивая их обратно в полуоткрытые губы. У него была целая коллекция способов целовать своего любимого брата так, чтобы у того подкашивались ноги, всё тело дрожало, а сам он обмякал, растворяясь в объятиях, и становился таким, что даже если бы и захотел сбежать, то уже не смог бы.

Атмосфера накалялась до предела. Котёнок склонил голову набок и некоторое время скучающе наблюдал за охотой хозяина. Но вскоре его любопытный взгляд привлекли ремни, брошенные им на пол. Приняв их за змей, он выгнул спину и яростно набросился на два переплетённых чёрных «гада», остервенело царапая их когтями. Не успел он и пары раз ударить, как внезапный звонок телефона заставил его подпрыгнуть от испуга.

Не меньше испугался и Чу Цюбай. Он тут же пришёл в себя, оттолкнул навалившегося на него Чу Цзянлая и выдохнул:

— Отойди.

Чу Цзянлай раздражённо цокнул языком, вытащил мешающий телефон из кармана пальто Чу Цюбая, сбросил вызов и швырнул аппарат обратно на пол.

— Вдруг это срочный вызов! — не унимался Чу Цюбай, пиная его ногой.

Чу Цзянлай, схватившись за живот, куда пришёлся точный удар, только беспомощно пробормотал:

— Ты же возвращаешься в больницу только послезавтра? Какой может быть срочный вызов в такой час?

Чу Цюбай с трудом высвободился и, разумеется, не собирался оставаться на месте. С прекрасным лицом, залитым краской, он подошёл к обеденному столу, сел и начал просматривать историю звонков.

Звонила Хань Жуйцинь. Перед этим она ещё и писала ему в WeChat, спрашивая: Тебе удобно говорить?

Он перезвонил.

Телефон гудел несколько секунд, прежде чем на том конце взяли трубку. Там было непривычно тихо, мягкий голос матери звучал так, будто она находилась в ванной, отчего казался особенно эфирным и далёким:

— Слышала, ты перевёлся обратно в Цзянху?

— Угу.

— Почему так внезапно?

— Обычный рабочий перевод, — уклончиво ответил Чу Цюбай и, чтобы сменить тему, спросил: — Почему звонишь в такое время?

Хань Жуйцинь сказала:

— Да ничего особенного. Услышала, что вы с Цзянлаем сегодня возвращаетесь в Цзянху, прикинула время, и думаю, уже должен быть дома. Вот и позвонила спросить.

— Угу, дома.

— Что с твоим голосом? Простудился?

Чу Цюбай в панике прочистил горло:

— Нет.

У Хань Жуйцинь действительно не было никакого важного дела, но она не торопилась вешать трубку. Чу Цюбай тоже не мог её торопить, поэтому был вынужден поддерживать этот сухой разговор ещё некоторое время.

Перед тем как закончить разговор, Хань Жуйцинь спросила:

— А Инь-Инь? Она тоже дома?

Странный вопрос от свекрови к беременной невестке с большим животом в час ночи. Чу Цюбай знал, что Хань Жуйцинь изначально сомневалась в происхождении ребёнка в утробе Вэнь Инь. Если он прямо скажет, что Вэнь Инь нет дома в такой час, это может спровоцировать настоящую семейную революцию.

Помедлив, он решил солгать матери:

— Я ещё не дома. Сначала отвёл Цзянлая.

Хань Жуйцинь тихо усмехнулась и пожаловалась на Чу Цзянлая:

— Взрослый уже человек, живёт этажом выше, а всё капризничает, требует, чтобы брат его провожал.

«Взрослый человек», чья попытка поиграть в хулигана провалилась, уже уселся напротив него.

Чу Цюбай скосил на него взгляд и согласился:

— Угу, очень капризный. Сплошные дурные привычки.

Тогда Хань Жуйцинь переключилась на него самого:

— И это всё ты ему позволяешь.

Чу Цюбай сам поднял камень и ушиб себе ногу. Он не хотел продолжать эту тему, опасаясь, что разговор зайдёт ещё дальше, и он невольно начнёт думать о том, как именно он позволяет Чу Цзянлаю, от чего сейчас и поясница ноет, и ноги подкашиваются.

Но Хань Жуйцинь, похоже, не очень-то хотела вешать трубку. Она снова заговорила о Вэнь Инь:

— Я сегодня договорилась с Инь-Инь поужинать вместе поздно вечером. Но ждала-ждала, а она так и не пришла. Звонила ей, писала, не отвечает. Наверное, девочка уже заснула?

В сердце Чу Цюбая шевельнулось неприятное предчувствие. Он уточнил:

— На какое время вы договаривались? Ты же никогда не ужинаешь так поздно.

Хань Жуйцинь ответила:

— Ай, это я всё для того, чтобы наладить отношения с Инь-Инь! Вы же перед свадьбой толком и не встречались, ты постоянно не дома. Я, как свекровь, должна же как-то с ней сблизиться, выстроить контакт!

— Какой контакт вы с ней выстраиваете? — холодно произнёс Чу Цюбай. — Она же не с тобой живёт.

Хань Жуйцинь поперхнулась от его слов, замолчала на несколько секунд, а потом сказала:

— Тогда уж живи с ней как следует! Вы и месяц не виделись, скоро станете как пастух и ткачиха. Вы оба ещё молоды, Инь-Инь такая красивая, даже после свадьбы за ней хвостом ухажёров тянется!

— Мама... — нетерпеливо прервал её Чу Цюбай. — Не вмешивайся в наши дела.

Хань Жуйцинь слегка расстроилась:

— Я знаю, я не была хорошей матерью. Когда ты был маленьким и нуждался во мне, меня всегда не было рядом. Теперь ты вырос, думаешь, что со всем справишься сам, и не хочешь, чтобы мама вмешивалась.

Говоря это, она погрустнела, тихо вздохнула и продолжила:

— Но для матери ты навсегда останешься ребёнком, который ничего не знает. Цюбай, ты слишком добрый. Этот мир не так хорош, как ты думаешь. Людские сердца очень коварны, нам всегда нужно...

Да. Людские сердца очень коварны.

Чу Цюбай с бесстрастным лицом посмотрел на сидящего напротив Чу Цзянлая.

Тот с невинным видом смотрел в ответ. Ресницы длинные, глаза тёмные, невероятно красивые.

Людские сердца непредсказуемы. Мир полон опасностей. И чем прекраснее что-то с виду, тем оно опаснее.

Хань Жуйцинь права. Она и вправду не была ответственной матерью. В детстве и юности Чу Цюбая её материнская забота всегда отсутствовала. Её нынешние наставления разумны и полны добрых намерений. Жаль только, что они запоздали. Потому что всё, о чём говорит Хань Жуйцинь, Чу Цюбай уже познал на собственном опыте.

Истину, которую следовало бы понять в десять лет, но из-за того, что мать была занята шопингом по всему миру и у неё не было времени учить сына, он не постиг даже к двадцати.

Но это не имело значения. Чу Цюбай не слишком умен, но и не ленив. Те уроки, которым мать не научила, он наконец-то усвоил сам, падая и разбиваясь в кровь.

Кошмары всегда любят рядиться в одежды прекрасных снов. В дождливую полночь, всхлипывая, они стучатся в дверь его спальни. Они стоят за порогом с недобрыми намерениями, но обладают всем тем, что Чу Цюбай любит больше всего.

Если не думать о конце, это был самый прекрасный сон, который ему когда-либо снился.

Даже когда сон рассеялся и выяснилось, что Чу Цзянлай эгоистичен, холоден, высокомерен и совсем не заслуживает прощения...

...он всё равно любил его.

Чтобы поцеловать что-то хорошее, нужно принять и плохое. Это справедливо.

Хань Жуйцинь ещё долго говорила сама с собой. И только когда Чу Цюбай перестал отвечать, она вздохнула, умолкла и сказала ему:

— Когда доберёшься домой, не забудь сообщить, что всё в порядке. Уже так поздно, а от Вэнь Инь ни звука. Сердце у меня не на месте, всё время тревожно.

Чу Цюбай очнулся и спросил:

— Вы на какое время договаривались?

Они с Вэнь Инь переписывались в самолёте несколькими короткими сообщениями, и тогда ещё не было и десяти.

Хань Жуйцинь припомнила:

— Изначально мы договаривались на ужин. Но Инь-Инь в четыре тридцать позвонила мне, сказала, что у неё срочная встреча, и мы перенесли на поздний ужин. Я ложусь поздно, мы назначили на половину одиннадцатого в «Ханьцзя хуэйгуань». Но я ждала до половины двенадцатого, а она так и не пришла. Я просто поела что-то сама и вернулась домой.

Она поторопила Чу Цюбая:

— Цзянлая уже провёл? Возвращайся поскорее и проверь Инь-Инь. Она одна, с большим животом, я волнуюсь.

— Ты у водителя спрашивала?

— Нет, — ответила Хань Жуйцинь. — Водитель из семьи Вэнь. Боюсь, если буду спрашивать слишком много, это будет неудобно. Выглядит, что я за тобой присматриваю.

Чу Цюбай нахмурился:

— В половине десятого я переписывался с Вэнь Инь. Она отвечала очень быстро. Она не из тех, кто просто так срывает договорённости.

Голос Хань Жуйцинь стал тревожным:

— Тогда что же делать? Цюбай, ты уже дома?

Чу Цюбай вынужден был сказать:

— Угу, только что пришёл.

— Тогда скорее проверь Инь-Инь!

Продолжая разговор, Чу Цюбай обыскал спальню, балкон, кабинет, домашний кинотеатр... И в итоге так и не нашёл Вэнь Инь.

Хань Жуйцинь волновалась всё сильнее:

— Уже так поздно, куда она могла уйти? Тебе всё же стоит позвонить водителю, может, она вернулась в родительский дом?

Было уже за полночь. Чу Цюбай сначала позвонил Вэнь Инь, но телефон был выключен. Он тут же набрал водителя. Линия звонила, но никто не отвечал.

Набравшись терпения, Чу Цюбай позвонил ещё раз. И после долгих гудков на том конце наконец-то взяли трубку.

Сонный и растерянный водитель на вопрос о местонахождении Вэнь Инь ответил:

— Вчера госпожа Вэнь сказала, что машина ей не понадобится, и отпустила меня на день.

Уловив сильное беспокойство в голосе Чу Цюбая, водитель добавил:

— Госпожа Вэнь ещё попросила меня никому об этом не говорить.

Раздражённый и встревоженный, Чу Цюбай сидел в гостиной, размышляя, стоит ли звонить общим друзьям и спрашивать контакты Гу Минляна. Время было слишком позднее, беспокоить кого-либо было неуместно. Но Вэнь Инь была беременна, с большим животом, и если с ней случится что-то...?

Как раз в тот момент, когда он мучился в нерешительности, рядом молчавший всё это время недруг внезапно открыл рот:

— Она пропала, и ты так из-за этого переживаешь?

Чу Цюбай поднял голову. Чу Цзянлай удобно развалился на диване в самой непринуждённой позе и с откровенным злорадством произнёс:

— Пропала так пропала. В мире ежегодно пропадает восемь миллионов человек. Одной потерей больше, одной меньше, какая разница? Что в этом такого?

Чу Цюбай велел ему заткнуться.

Но Чу Цзянлай вёл себя прилично всего минуту, а затем поднялся и приблизился:

— Или давай так, поцелуй меня один раз, и я найду людей, чтобы помочь тебе её отыскать?

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 34

Чу Цюбай бросил на него подозрительный взгляд, скользнул глазами по красивому лицу Чу Цзянлая, помолчал, и вдруг спросил прямо:

— Это ты всё устроил?

— Что? — Чу Цзянлай опешил.

— Не прикидывайся дураком, — серьёзно произнёс Чу Цюбай. — Куда ты дел Вэнь Инь? Она беременна, она не выдержит такого испуга!

— Зачем мне её трогать?

Чу Цзянлай выглядел так, будто на него свалилась огромная несправедливость. Но поскольку сердце у него было «широким», он решил не опускаться до уровня Чу Цюбая и великодушно предложил условия:

— Впрочем, если ты поцелуешь меня, пойдёшь со мной домой и останешься жить, то я немедленно помогу тебе её найти.

Поцеловать было никак нельзя, а вот избить очень даже хотелось.

Чу Цюбай сжимал телефон, не зная, кому ещё позвонить, как вдруг раздался новый звонок от Хань Жуйцинь. Та встревоженно спросила:

— Ну как?

Чу Цюбай не хотел, чтобы она слишком волновалась, поэтому постарался говорить спокойно и по делу:

— Водитель тоже не знает, куда ушла Вэнь Инь.

— Точно что-то не так! — Хань Жуйцинь разволновалась и хотела сразу же звонить в дом Вэнь, но Чу Цюбай её остановил.

— Не паникуй пока.

Вэнь Инь специально отпустила водителя на день, вечером внезапно перенесла ужин с Хань Жуйцинь на ночной перекус, в девять с лишним ещё переписывалась с Чу Цюбаем, спрашивая о свидетельстве о разводе. Все эти детали указывали на одно: возможно, весь день она провела с Гу Минляном.

Если дело просто в том, что они увлеклись свиданием, забыли о времени, а телефон разрядился, то звонок Хань Жуйцинь в дом Вэнь точно не оставит эту историю в тайне.

Вэнь Инь взрослый человек. Семья Вэнь занимается легальным бизнесом, в Цзянху, полном состоятельных людей, они не слишком выделяются. Вероятность целенаправленного нападения на неё была невелика. Скорее всего, она просто «заигралась» и потеряла счёт времени. Чу Цюбай решил подождать до утра, связаться с Гу Минляном, и тогда уже действовать.

Успокоив Хань Жуйцинь, он повесил трубку и увидел, что сидящий напротив Чу Цзянлай подпирает подбородок и смотрит на него. Взгляд этого «щенка» был необъяснимо горячим, от него было трудно отмахнуться.

Если не можешь победить, то спрячься.

Чу Цюбай, делая вид, что ничего не замечает, встал, принял позу, приглашающую гостя удалиться, подошёл к прихожей и открыл дверь.

Неподалёку Сяо Чу с вздыбленной шерстью яростно сражался с двумя ремнями, его острые клыки оставляли ряды вмятин на коже.

— Уже два часа. И Да*1 Чу, и Сяо Чу пора по домам, — опираясь на дверной косяк, он объявил.

Сяо Чу замер и недоумённо посмотрел на него.

Да Чу подошёл, взялся за ручку двери и начал упрямиться:

— Слишком поздно, на улице небезопасно. Дай переночевать тут.

Ходить ночью и впрямь небезопасно. Но «Танчэн Биньцзян», район с самой строгой охраной в Цзянху: три лифта на квартиру, доступ по отпечатку ладони. Один человек и один кот просто поднимутся на лифте на этаж выше, не потеряются.

Чу Цюбай с холодным лицом покачал головой, указал на дверь и без возможности для обсуждения произнёс:

— Выходи.

Сяо Чу мяукнул и бросился к ногам хозяина. Чу Цзянлай схватил его за шкирку и поднял, с фальшивой грустью сказав:

— Посмотри на себя, насколько ты не нравишься людям.

Он с преувеличенной неохотой держал котёнка, стоя в дверях, и подмигнул Чу Цюбаю:

— Ну, мы уходим. Спокойной ночи, братец Цюбай. Не забудь подумать обо мне.

На следующий день Чу Цюбай с самого утра позвонил Гу Минляну.

Гу Минлян с самого начала предполагал, что однажды ему придётся поговорить наедине с номинальным мужем Вэнь Инь, но не ожидал, что это случится именно сегодня.

Репутация Чу Цюбая в медицинских кругах Цзянху была громкой. Он был одним из самых молодых заведующих хирургическим отделением, знаменитым «волшебным скальпелем Цзянху», кем-то вроде императора местной хирургии.

Гу Минлян тоже был хирургом, и ему даже посчастливилось присутствовать на одной из лекций Чу Цюбая.

Тот технологический форум собрал элиту хирургии всего Восточного Китая. Докладчики были признанными авторитетами, места были ограничены, и те, кого выбрали для участия и личного общения с ведущими экспертами, считались невероятно удачливыми.

Из шести приглашённых экспертов пятеро были седыми профессорами-ветеранами. Чу Цюбай был единственным, кто просматривал презентации без очков для чтения. А Гу Минлян был одним из тех девятисот с лишним слушателей, что смотрели на него снизу вверх.

К Чу Цюбаю, обладавшему выдающимся талантом и безупречной профессиональной репутацией, молодые хирурги неизбежно испытывали восхищение. Гу Минлян не был исключением.

Он никогда не думал, что однажды будет соперничать с этим «божеством с алтаря» за супругу.

Хотя Вэнь Инь клятвенно заверяла его, что Чу Цюбай не испытывает к ней ничего, кроме обычной дружбы, Гу Минлян относился к этому скептически.

Согласно собранной им информации, женское окружение Чу Цюбая было удивительно чистым, слухов о романах с женщинами действительно не было. Но и близких отношений с мужчинами за ним тоже не водилось. Поэтому к утверждению Вэнь Инь, что Чу Цюбай предпочитает мужчин, Гу Минлян тоже относился с сомнением.

Сначала Гу Минлян подумал, что Чу Цюбай звонит, чтобы как муж выразить недовольство их частыми свиданиями с Вэнь Инь.

Неожиданно, молодой заведующий холодным тоном совсем не интересовался их свиданиями, а прямо спросил, может ли он связаться с Вэнь Инь.

Гу Минлян в последний раз видел Вэнь Инь вчера вечером в десять часов. Та с неохотой сказала ему, что договорилась с подругой о ночном перекусе, а затем одна села в такси через приложение.

Перед сном Гу Минлян отправил ей «спокойной ночи», но до сих пор Вэнь Инь не ответила.

Повесив трубку, Чу Цюбай невольно нахмурился, потирая виски и размышляя, есть ли ещё какие-то версии исчезновения Вэнь Инь.

Но даже к одиннадцати часам вечера он всё ещё пребывал в полном замешательстве, не зная, что предпринять.

Чу Цзянлай, вероятно, был занят весь день, и только ближе к полуночи, около двенадцати, постучал в дверь его квартиры.

На этот раз он не принёс с собой кошку, а держал в руках две большие термосумки с логотипом старой известной кантонской закусочной, где они ели с детства и до сих пор.

Чу Цюбай стоял перед видеодомофоном, колеблясь несколько секунд, и вдруг телефон в его руке завибрировал и зазвонил.

— Братец Цюбай! Открой дверь, твой телефон звонит, я знаю, что ты стоишь прямо у двери!

Чу Цюбай беспомощно нажал кнопку разблокировки, одновременно отвечая на звонок и направляясь внутрь.

С той стороны трубки Хань Жуйцинь снова спросила о ситуации с Вэнь Инь, сказав, что звонила ей весь день, но телефон всё время был выключен.

Чу Цюбай больше не мог продолжать её обманывать, поэтому честно признался:

— Я тоже не могу с ней связаться.

Уже перевалило за полночь, дальше тянуть было нельзя. Хань Жуйцинь приняла решительное решение и немедленно связалась с семьёй Вэнь.

Родители Вэнь Инь ложились спать очень рано, и сонные, услышав, что дочь пропала, мгновенно проснулись от испуга.

Мать Вэнь Инь в панике расплакалась:

— Инь-Инь не вернулась домой! Может, с ней что-то случилось! Давайте скорее звоните в полицию!

В девять часов вечера Чу Цюбай, который всего день назад был в полицейском участке в качестве свидетеля, снова ступил в зал для подачи заявлений.

Родители Вэнь Инь уже были там.

Близкий друг Вэнь Цзяньбиня был нынешним начальником полиции Цзянху, Сунь Жохай, выходец из уголовного розыска.

Под его руководством полиция той же ночью проверила записи с камер и обнаружила, что Вэнь Инь в последний раз была заснята в подземном паркинге пешеходной улицы Цзяннинлу.

Вэнь Инь приехала на частной машине и вышла в зоне разгрузки, далеко от входа в торговый центр, после чего камеры больше её не зафиксировали.

Владелец частной машины был быстро найден, им оказался обычный водитель такси из приложения, который упомянул Вэнь Инь с особой живостью, описав её как модно одетую, щедрую на чаевые, но ведущую себя несколько подозрительно и скрытно пассажирку.

— Она перевела мне сто юаней в красном конверте, попросила следовать за грузовиком в подземный гараж и остановиться в зоне разгрузки. Она, кажется, не хотела, чтобы её видели, и особенно остерегалась камер, всегда выбирая места с меньшим скоплением людей.

После того как водитель подвёз Вэнь Инь, он принял ещё семь-восемь заказов, так что у него не было времени на преступление. Полиция тщательно проверила его прошлое и обнаружила, что у него нет судимостей, финансовое положение стабильное, а семья очень тёплая и дружная.

Полностью исключив подозрения в отношении водителя, полиция попросила семьи Вэнь и Чу ещё раз хорошенько подумать, не обижали ли они недавно кого-то из недоброжелателей.

Обе семьи были влиятельными в деловых кругах, и если всерьёз посчитать, то обиженных ими людей хватило бы, чтобы выстроить очередь от восточного конца пешеходной улицы Цзяннинлу до западного. Но если говорить о глубокой вражде, которая могла бы угрожать жизни младшего поколения, то, кажется, ни одной такой не нашлось.

Старшие из двух семей собрались вместе, перебрали множество имён, но скоро сами же их отвергли, по одному исключая, и за полдня так и не нашли никакой зацепки.

Чу Цюбай сидел в стороне, и от потока холодного воздуха из настенного кондиционера в кабинете полицейского у него закружилась голова, а по телу пробежала ещё большая дрожь.

Сотрудник полиции, ведущий дело, помог старшим разобрать всё по полочкам, а затем, как само собой разумеющееся, повернулся к мужу потерпевшей.

Он спросил Чу Цюбая:

— У вас есть подозреваемые?

В сердце Чу Цюбая мгновенно всплыло одно имя. И это даже нельзя было назвать подозрением, он почти был уверен, что это дело его рук. Губы с трудом разомкнулись и снова сомкнулись. После нескольких секунд колебаний Чу Цюбай услышал, как сам произнёс:

— Нет.

В этот момент главный подозреваемый Чу Цюбая стоял, опираясь на перила у входа в полицейский участок, и разговаривал по телефону. Его левая нога была слегка согнута, а правая небрежно упиралась в низкую стену у входа. На красивом лице застыло равнодушное выражение.

— Умерла? — спросил он.

Цинь Сяо сразу ответил:

— Нет.

Чу Цзянлай, опустив голову, услышал, как с той стороны трубки этот черносердечный любитель зрелищ, полный сожаления, хмыкнул и рассмеялся:

— Почти. Но думаю, что уже недолго осталось.

— Полиция в городе L действительно бесполезна, — констатировал Чу Цзянлай.

Цинь Сяо тут же оживился и начал жаловаться:

— Точно! Не знаю, чем эти ублюдки там занимаются. Я же и людей, и груз загнал им прямо в ловушку! Сделал всё, как Ван Эрсяо*2! Чуть ли не разжевал и в рот им не положил!

Чу Цзянлай напомнил Цинь Сяо, у которого была наполовину японская кровь:

— Не сравнивай себя с героями Сопротивления, это и правда бесстыдно.

Цинь Сяо упрямо возразил:

— Я и внутри, и снаружи твёрдо заявляю, я китаец. Нет, я о другом. Что, братец твой тебе мозги повредил? Почему ты такой серьёзный?

Чу Цзянлай ответил:

— Я сейчас стою у входа в полицейский участок. Нельзя не быть серьёзным.

Цинь Сяо пришёл в ужас:

— Полицейский участок? Что ты там делаешь посреди ночи? Докладываешь, что мексиканский наркобарон не смог тебя одолеть в Америке и теперь, в приступе мании величия, пересекает границу, чтобы отомстить?

Чу Цзянлай хотел добавить ещё пару слов, но краем глаза заметил, что дверь допросной открылась. Он сразу же оборвал разговор:

— Хватит болтать, у меня дела.

Чу Цюбай, закутанный в принесённый с собой шарф, медленно вышел из комнаты для допросов. Лицо его было бледным.

— Не замёрз? — спросил Чу Цзянлай.

Тот лишь молча покачал головой.

— Уже очень поздно, я отвезу тебя домой.

Чу Цзянлай поправил ему шарф и воротник, поднял голову и увидел Хань Жуйцинь, стоящую на ступенях и наблюдающую за ними. Чу Цзянлай очень мягко улыбнулся ей и позвал:

— Мама.

Хань Жуйцинь кивнула с усилием, но на её лице не было улыбки. С беспокойством в голосе она произнесла:

— Твоя невестка пропала, брат Цюбай наверняка с ума сходит от волнения.

— Цзянлай... — Хань Жуйцинь позвала его, словно прося о помощи.

Чу Цзянлай ответил «угу» и услышал, как она продолжила:

— Если у тебя нет срочных дел, побудь с братом несколько дней. Вы...

— Мама, — прервал её Чу Цюбай. — Я и сам прекрасно живу. Зачем ему меня сопровождать?

Хань Жуйцинь взглянула на него:

— Сейчас ситуация особая, разве можно сравнивать с обычным временем? Инь-Инь пропала, и твоя душа с ней! Посмотри на себя, ты весь как потерянный. А если с тобой ещё что случится, как я потом перед твоим отцом отчитаюсь?

Увидев, что Чу Цюбай упрямится, она снова возложила надежды на Чу Цзянлая:

— Цзянлай, ты всё-таки послушнее. Помоги мне уговорить брата.

Если в ранние годы Хань Жуйцинь просто «не уделяла внимания» Чу Цюбаю, то по отношению к Чу Цзянлаю она вообще ничего не спрашивала и не интересовалась.

Чу Чжэньтянь был поглощён карьерой и никогда не жаловался на явное предпочтение жены. Сам же он, хоть внешне и держал равновесие, в душе всё же больше надеялся, что Чу Цюбай унаследует его дело.

Глядя на Чу Цзянлая, с которым она никогда не была особенно близка, Хань Жуйцинь сказала искренне:

— У тебя с братом Цюбаем всегда были хорошие отношения. В эти дни присмотри за ним получше, считай, что помогаешь маме.

Эту помощь Чу Цзянлай оказывал с огромным удовольствием. Он послушно обнял Чу Цюбая за плечи и с улыбкой пообещал:

— Не беспокойся. Я очень хорошо умею заботиться о братце Цюбае. Обязательно позабочусь о нём как следует.

В этот момент Чу Цюбай меньше всего нуждался в заботе Чу Цзянлая. Он даже не хотел видеть его лицо. В улыбающихся глазах Чу Цзянлая Чу Цюбай видел глупого, колеблющегося, неискреннего себя.

В его сердце уже был подозреваемый, но ради него Чу Цюбай, десять лет переписывавший сутры, был готов солгать Будде.

***

Будда — это тот, кто говорит правду, говорит реальность, говорит как есть, не обманывает, не говорит иначе.

Нет фиксированного закона, который Будда может проповедовать.

Прошлое сердце недостижимо, настоящее сердце недостижимо, будущее сердце недостижимо.

Лампа на столе для переписки сутр горела до пяти часов утра. Кончик кисти оставался влажным, а страницы бумаги высыхали одна за другой.

— Хватит писать.

Чу Цзянлай схватил Чу Цюбая за запястье, державшее кисть на весу.

Кончик кисти завис, и комок чернил медленно растёкся по золотистой бумаге. Этот человек всегда умел создавать одно за другим пятна, вызывавшие в Чу Цюбае отвращение.

— Всё ещё не спишь? — лениво спросил этот «мстительный дух», державший его за запястье. Голос его был холодным, похоже он уже сдерживался, стоя на грани взрыва.

Чу Цюбай выдернул руку, не поднимая головы:

— А ты на моём месте смог бы уснуть?

— Почему не уснуть? — произнёс Чу Цзянлай. — Она пропала, а не умерла. Стоит ли так беспокоиться?

Чу Цюбай не ответил. Он продолжил по чернильному следу выводить иероглифы: Если видеть меня по форме, искать меня по звуку, то этот человек идёт ложным путём и не сможет увидеть Будду. Только после этого он поднял голову и сказал:

— Полиция уже вмешалась. Если это действительно твоих рук дело, то долго скрывать не получится. Рано или поздно всё всплывёт.

— И что же? — Холодное выражение лица слегка смягчилось.

Этот мстительный дух взял кисть, которую Чу Цюбай только что положил, и с лёгкостью сломал её пополам, безжалостно бросив в мусорную корзину рядом со столом.

Чу Цзянлай поднял голову, будто просто сломал палочку покки, и естественным тоном произнёс:

— Ты не за неё беспокоишься. Ты беспокоишься за меня.

Десятилетняя сердцевина демона была разоблачена в один миг.

Чу Цюбай мог только молчать. У него не было слов.

Он столкнулся с хитрым, умным, всегда спокойным противником. В то время как сам Чу Цюбай был слабым, глупым и действовал под влиянием чувств. У него не было ни единого шанса на победу. Точно кандидат, который лишь по счастливой случайности дожил до финала в жестокой битве на выживание и в холодном свете прожекторов увидел лицо Чу Цзянлая. В тот миг он уже знал, что проиграл.

Чу Цзянлай, не спавший вместе с ним всю ночь, казался охваченным безумием. Минуту назад он был жестоким, словно весь мир был ему должен. Но теперь его настроение снова смягчилось. Он раскинул руки, обнял Чу Цюбая сзади за талию, прижал подбородок и губы к его напряжённой шее. Тёплое дыхание скользнуло по дрожащей щеке, и он мягко прошептал:

— Не накручивай себя зря. Это правда не я.

— Как и с тем взрывом в прошлый раз. Полиция даже не нашла преступника, а ты сразу заподозрил меня. Я и вправду так несправедливо обижен.

— С детства под влиянием братца Цюбая я получил отличное воспитание. Как я мог нарушать закон и сеять беспорядки?

Чу Цзянлай клятвенно заверил его:

— Клянусь, это дело не имеет ко мне ни малейшего отношения!

Говоря это, он воспользовался моментом, чтобы наговорить гадостей, и злобно добавил:

— Эта женщина, возможно, просто напилась в каком-то баре и лежит в углу. Я думаю, она из тех, кто может ночью пойти и переспать с каким-нибудь пьяным отбросом.

— Не болтай ерунды.

Чу Цюбай слегка попытался вырваться, но тот обнял его ещё крепче:

— Я не болтаю. Это действительно не я.

— А если бы это был ты?

Чу Цзянлай уверенно произнёс:

— Если бы это был я, то тебе тем более не стоило бы беспокоиться. Полиция точно ничего не обнаружила бы, и эта женщина уж точно не вернулась бы.

— Ты...

Злой щенок мягко потёрся о него, льстиво сказав:

— Я такой честный, разве не заслуживаю награды?

— Ты действительно не лжёшь?

— Нет. Перед братом Цюбаем я никогда не лгу.

— Правда?

Спина Чу Цюбая напряглась, и он снова спросил:

— А если ты солжёшь?

— Я правда не лгу.

— Если ты солжёшь... — голос Чу Цюбая стал тише, но твёрже, — ...то потеряешь человека, которого ценишь больше всего. Он умрёт мучительной смертью прямо у тебя на глазах, и ничего нельзя будет исправить.

Руки, обнимавшие его, внезапно сжались ещё сильнее. Чувствительную кожу на шее жестоко впились зубы «щенка».

Человек позади злобно прошипел:

— Ради неё ты проклинаешь самого себя?

— Человеком, которого ты ценишь больше всего, должен быть ты сам.

Зубы впились в кожу, желая разжевать его и проглотить живьём.

Чу Цюбай, морщась, прошипел от боли и снова спросил:

— Но раз ты не делал, то почему боишься?

«Щенок» отпустил захват, губами потёрся о его щёку и отказался давать клятву:

— В любом случае, это не я. Но я не стану говорить таких злых слов. Веришь ты или нет, дело твоё.

Сноски:

*1. Прилагательное «большой», «крупный», «старший» (по возрасту/статусу).

*2. Ван Эрсяо — известный в китайской культуре юный герой-пастушок времён войны с Японией. Согласно легенде, он завёл отряд японских солдат в засаду, пожертвовав своей жизнью. Его имя стало нарицательным для обозначения хитрости, смелости и самопожертвования в борьбе с врагом.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 35

Чу Цюбаю приснилось, что он умер.

Вокруг хрустального гроба теснились свежие белые хризантемы с каплями росы. Все на похоронах были в чёрном, к груди приколоты белые каллы. Лишь Чу Цзянлай явился в вызывающе ярком наряде, опоздав, с огромным букетом алых роз.

И прямо на похоронах Чу Цюбая публично сделал предложение другой девушке.

Тело Чу Цюбая покоилось в гробу, а душа парила под потолком, наблюдая за его страстным, сияющим улыбающимся лицом. Она стала свидетелем того, как вскоре после смерти Чу Цюбая Чу Цзянлай обрёл настоящее счастье, встал на верный путь и зажил нормальной жизнью.

В душе Чу Цюбай был спокоен, считая, что так и должно быть. Но проснувшись, обнаружил на ресницах слёзы и с бесстрастным лицом смахнул их.

На соседней подушке Чу Цзянлай по-прежнему крепко обнимал его, как осьминог. Его длинная нога лежала поперёк живота Чу Цюбая, давя на внутренности так, что было больно и даже чуть тошнило.

Нащупав телефон, он увидел, что только-только перевалило за девять. Он проспал всего три часа.

Шторы не пропускали свет, и в темноте Чу Цюбай какое-то время лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок. Он смутно чувствовал лёгкую головную боль, а при движении глазных яблок возникало головокружение. Постепенно он ощутил, будто его душа воспарила, став прозрачным высшим духом, свысока взирающим на своё погрязшее в желаниях, неспособное отказаться от поцелуев и объятий бренное тело.

Душа с презрением колебалась в святости и не желала больше нисходить вниз.

А тело, лежавшее на кровати, быстро разлагалось, как лилия, лишенная питательных веществ, и вскоре превратилось в лужу зловонной гнили.

— Брат Цюбай, брат Цюбай! Проснись!

— ...Чу Цюбай!

Чу Цюбай резко открыл глаза. Лоб покрывала испарина, пропитавшая насквозь пряди волос у висков.

— Тебе приснился кошмар.

А, так это был сон.

Он в оцепенении лежал, чувствуя, как Чу Цзянлай нежно поцеловал его в висок, а затем перевернулся и сел:

— Уже два часа дня, ты голоден? Что хочешь поесть?

Чу Цюбай молча уставился в пустоту, ещё какое-то время лёжа на спине. Картина разлагающегося тела была слишком реалистичной и впечатляющей, из-за чего он потерял грань между сном и явью. Он боялся пошевелиться, опасаясь, что руки и ноги растворятся и отвалятся, а если откроет рот, чтобы позвать на помощь, из него вылетит лишь рой тошнотворных чёрных насекомых.

Испарина не исчезла после пробуждения, пот по-прежнему сочился со лба, делая чёрные виски блестящими. Но Чу Цюбай ничего не замечал, неподвижно глядя в потолок пустым, усталым взглядом.

Опустив голову, Чу Цзянлай некоторое время смотрел в телефон, сам составил меню на обед и, видя, что Чу Цюбай долго не реагирует, наклонился и поцеловал его в уголок губ:

— Что такое? Кошмар так напугал?

Пот затёк в глаза, слегка щипало. Чу Цюбай моргнул и лишь спустя полминуты ответил «угу», оттолкнул Чу Цзянлая, сел и спросил:

— Есть новости о Вэнь Инь?

Чу Цзянлай был полон энергии, пригладил волосы и бодро сказал:

— Нет. Возможно, она и правда пропала.

Он с энтузиазмом достал соответствующие статьи закона, чтобы показать Чу Цюбаю:

— Если супруг пропал без вести, через два года можно подать на развод, а через четыре признать умершим.

Чу Цюбай был уверен, что Чу Цзянлай определенно лишен способности к эмпатии, потому что любой нормальный человек с совестью не стал бы воспринимать чужое несчастье как небесный дар или приятный сюрприз.

Глядя на это улыбающееся лицо, Чу Цюбай внезапно вспомнил одну историю.

Когда Чу Цзянлаю было двенадцать, из-за избиения одноклассника его заставили пройти психологический тест. В школе у него никогда не было друзей, поэтому, когда задира рвал его тетрадь с домашним заданием, никто из окружающих не вмешался.

Самого Чу Цзянлая в тот момент не было в классе, его вызвали в учительскую. Учитель математики хотел, чтобы он поучаствовал в новом национальном конкурсе. Вернувшись, он увидел, что его домашняя работа, на которую ушло всё утро, была разорвана в клочья.

Разорвал её ученик постарше. Причина была в том, что Чу Цзянлай занял его место в конкурсе, а потом запросто отказался от участия под предлогом, что «математический конкурс пересекается по времени с конными соревнованиями брата».

Разорвав тетрадь, ученик специально остался на месте преступления, планируя, когда Чу Цзянлай вернется, проучить этого низкорослого.

— Кто это сделал? — холодно спросил низкорослый, стоя у стола.

Задира вызывающе встретил его взгляд, презрительно оглядывая Чу Цзянлая, который был как минимум на десять сантиметров ниже.

Но едва он ответил: «Я. И что ты сделаешь?» — как был сбит с ног жестоким ударом кулака в лицо.

Сломав обидчику нос, Чу Цзянлай не остановился. Пригвоздив его к полу коленом, он спросил:

— Какой рукой ты это сделал?

Ученик, зажимая кровоточащий нос, корчился от боли.

Увидев, что тот не отвечает, Чу Цзянлай протянул руку и нежно потрогал указательный палец его правой руки. Убедившись, что на пальце есть мозоль от письма, он решительно сломал его.

— Чтобы рвать, нужны две руки, — равнодушно произнёс Чу Цзянлай, вставая. Его выражение было таким обыденным, будто он только что сломал печенье. — Но я думаю, ты держал правой.

Позже родители старшеклассника отказались от примирения и настаивали на суде.

Родители Чу были за границей, поэтому Чу Цюбай, как опекун, по совету адвоката отвёл Чу Цзянлая на психиатрическое обследование.

Врач сообщил Чу Цюбаю, что у Чу Цзянлая наблюдается очень лёгкое расстройство личности, но подчеркнул: результаты одного теста могут быть неточными, поскольку Чу Цзянлай во время опроса многое скрывал и не был до конца откровенен.

Впрочем, лёгкое расстройство личности не мешает нормальной жизни. Напротив, отсутствие эмпатии позволяет таким людям сохранять абсолютную объективность и рациональность в оценке вещей. Они поддерживают пугающую самодисциплину, не отвлекаясь на постороннее, и устремляются к грандиозным целям, поэтому часто добиваются большего успеха, чем обычные люди.

Шестнадцатилетний Чу Цюбай отнёсся к словам врача скептически. Он даже подозревал, что тот подделал результат, чтобы помочь адвокату добиться снисхождения от пострадавшего.

Сдержанность и неискренность Чу Цзянлая делали результаты того обследования ненадежными. Чу Цюбай всегда твёрдо верил, что заключение ошибочно. И лишь недавно начал смутно чувствовать, что ошибка, возможно, лишь в степени, расстройство личности у Чу Цзянлая может быть гораздо серьёзнее, чем он думал.

Чу Цюбай нашёл в медицинских журналах множество подтверждений и в общих чертах понял: некоторые высокофункциональные индивиды с антисоциальным расстройством личности, обладая высоким интеллектом, способны имитировать эмоциональные реакции.

Иными словами, они наблюдают за нормальными людьми вокруг и копируют, как те выражают чувства, чтобы «маскироваться» под обычных.

Вместе с доставленным обедом приехала тётушка Чу Жун. Она была единственной женщиной в семье Чу, с которой Чу Цюбай был по-настоящему близок. Разница в четыре года делала эту пару тётка-племянник больше похожей на сестру и брата. Но поскольку Чу Жун часто отнимала у Чу Цюбая свободное время, Чу Цзянлай никогда не питал к ней особой симпатии.

А после того как она проболталась Чу Цюбаю о свиданиях Чу Цзянлая с другими девушками в Нью-Йорке, она и вовсе возглавила его чёрный список.

Чу Жун была известным в мире коллекционером произведений искусства и управляла крупнейшим частным музеем семьи Чу. Несколько лет назад она с размахом потратила шестьсот миллионов на чашу с петухом и тханку, установив мировой аукционный рекорд для китайского фарфора.

В отличие от родителей, сосредоточенных на восточном искусстве, Чу Жун обладала уникальным взглядом как на восточное, так и на западное искусство. Она была редкой женщиной-коллекционером, сведущей в древнем и современном. Многие успешные инвестиции семьи Чу в искусство за последнее десятилетие во многом зависели от её острого глаза.

С детства и до взросления она была ближе всех к Чу Цюбаю и была уверена, что племянник присоединится к ней и станет ведущим коллекционером в стране. Но Чу Цюбай в итоге отказался от искусства и выбрал клиническую практику, став хирургом, который даже пообедать вовремя не всегда успевает.

Чу Жун бесконечно сожалела об этом, но ничего не могла поделать.

— Ты зачем приехала? — Чу Цзянлай взял упакованные коробки из рук ассистента и встал в дверях, не пуская её внутрь.

Одетая в ципао Чу Жун опёрлась о косяк и с улыбкой поддразнила:

— Ого, наш домашний любимец тоже здесь? Пожар на заднем дворе потушил?

Чу Цзянлай, возвышаясь над ней, холодно взглянул сверху вниз:

— Если больна, лечись. Промедление не на пользу.

Худощавая Чу Жун ловко проскользнула под его рукой, небрежно опиравшейся на дверной косяк, и рассмеялась:

— Я не больна. А если и была, то вылечилась от радости за тебя! Четыре свидания в день с девушками! Не ожидала, наша маленькая тыковка оказался таким способным.

— Закрой рот, — холодно сказал Чу Цзянлай, закрывая дверь. — Не называй меня так. Тебе не противно?

— А «маленькой тыковке» противно? — Чу Жун привыкла к его колкостям и сейчас нисколько не сердилась. Она привычно нашла на полке в прихожей единственную пару розовых тапочек и, наклонившись, переобулась. — Я вижу, когда брат тебя так зовёт, ты очень даже наслаждаешься.

— Разве он может сравниться с тобой?

— А в чём разница? — Чу Жун с ухмылкой подмигнула ему. — Мы с ним одинаковы: питаем к тебе глубокие чувства. Но, в отличие от тех красоток из Нью-Йорка, ни я, ни он не можем с тобой встречаться, выходить замуж и рожать кучу «мини-тыковок».

Чу Жун расхохоталась и, повернувшись, увидела сидящего за столом Чу Цюбая. Она подошла и поздоровалась:

— Сяо Цюбай, почему только сейчас обедаешь? Добро пожаловать обратно в полный искусства и моды Цзянху!

Её взгляд упал на лицо Чу Цюбая, и она невольно удивилась:

— Что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь? Почему такой бледный?

Стул рядом с Чу Цюбаем заняла Чу Жун. Чу Цзянлай отодвинул стул напротив и сказал:

— Увидел тебя, и стало противно. Аппетит пропал, обед не лезет!

— Не может быть, — Чу Жун тут же достала зеркальце, чтобы проверить макияж, и подмигнула своему отражению. — Я выгляжу безупречно.

Её характер всегда был живым и веселым. Убедившись, что с макияжем всё в порядке, она вдруг спохватилась и с шокированным видом повернулась к Чу Цюбаю:

— «Противно»? «Аппетит пропал»? Сяо Цюбай, ты не... беременен?

Чу Цзянлай вилкой с такой силой проткнул полусырого голубого лобстера, будто это было горло Чу Жун:

— Да. Мой. Я же сказал, он не такой, как ты. Он готов родить мне «мини-тыковок».

Чу Цюбай мгновенно вскочил. Движение было таким резким, что стул отъехал назад на добрых десять сантиметров.

— Я в туалет.

Чу Цзянлай яростно уставился на мешающую тётку.

Чу Жун показала ему язык и злорадно ткнула острым ногтём в воздух перед его лбом:

— Хи-хи, вот тебе за болтовню! Брат рассердился, теперь тебе несдобровать!

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 36

Перед умывальником Чу Цюбай молча просматривал телефон и обнаружил пропущенный звонок от Вэнь Цзяньбиня в час дня. Он тут же перезвонил, но линия была занята.

Чу Цюбай положил трубку, подумал несколько секунд, открыл WeChat и отправил Чу Хуайнаню сообщение, спрашивая, в городе ли тот.

Чу Хуайнань ответил почти мгновенно: Только что вернулся.

Чу Цюбай тут же набрал его.

Чу Хуайнань возвращался в Цзянху с предпринимательского форума в Сичэне и на финансовой улице стал свидетелем нападения.

Какой-то безумец с огнестрельным оружием трижды выстрелил в людном месте. К счастью, все пули ушли в молоко, и никто не пострадал. Полиция обнаружила у мужчины пятнадцать килограммов тротила, такая масса взрывчатки в центре города могла бы привести к ужасающим последствиям.

Будучи непосредственным свидетелем, Чу Хуайнань спокойно и без лишних чувств описал ситуацию. Плотно сжав губы, Чу Цюбай выслушал до конца и спросил:

— У тебя есть планы на ужин? Встретимся, помогу прийти в себя после такого потрясения.

Чу Хуайнань ответил:

— Никаких. Но придется немного позже, давай в семь тридцать в «Тансян»?

Чу Цюбай как раз хотел предложить место поближе, но в этот момент позвонил Вэнь Цзяньбинь. Чу Цюбай взглянул на экран и вынужденно согласился:

— Ладно, договорились. Увидимся.

Вэнь Цзяньбинь не принёс хороших новостей: полиция просмотрела записи всех камер наблюдения вокруг пешеходной улицы Цзяннин, но никаких следов Вэнь Инь не обнаружила.

Она будто растворилась в воздухе.

Голос Вэнь Цзяньбиня звучал так, будто он не спал всю ночь, хриплый, уставший. Это вызвало у Чу Цюбая лёгкое чувство вины. Вэнь Инь пропала, а он, как друг, ничего не мог сделать. Даже во время опроса в полиции его мысли были пусты.

— Цюбай, — позвал его Вэнь Цзяньбинь.

— Мм.

— Ты тоже не переживай слишком сильно. Как родственники мы мало что можем сделать, не станешь же расклеивать листовки по всему свету. Остаётся только довериться полиции.

Разумность и понимание Вэнь Цзяньбиня оставили Чу Цюбая без слов. Лишь после долгого молчания он ответил:

— Понял. Берегите себя.

В дверь ванной постучали, и сквозь неё донесся приглушенный голос Чу Цзянлая:

— Я пошутил, брат Цюбай. Не сердись.

Чу Цюбай открыл дверь. За ней оказалось поразительно красивое лицо, так резко контрастировавшее с отвратительным характером его обладателя, идеальное до такой степени, что от него невозможно было отвести взгляд.

Чу Цюбай молча смотрел на него некоторое время, а затем шагнул обратно в сторону столовой.

— А где Чу Жун?

— У неё сегодня вечером открытие выставки, ушла пораньше, — с отвращением сказал Чу Цзянлай. — Не знаю, зачем она вообще приходила.

***

Во второй половине дня у Чу Цзянлая была назначена встреча с Цинь Сяо. Перед уходом, у дверей лифта, он надул губы, изображая обиду:

— Я иду зарабатывать на жизнь, чтобы содержать семью. Но мне не хватает сил идти дальше. Мне нужен поцелуй от брата Цюбая, чтобы восстановиться!

Чу Цюбай согнул пальцы и щёлкнул его по лбу:

— Говори нормально.

Чу Цзянлай потёр покрасневший лоб и, используя серьёзный, чистый голос, повторил свою просьбу, добавив:

— Правда не поцелуешь? Упустишь шанс, и такого больше не будет!

Сзади раздался динг, двери лифта открылись. Чу Цюбай одной рукой втолкнул энергично рекламирующего себя Чу Цзянлая в лифт, повернулся и захлопнул дверь.

За ужином Чу Хуайнань был рассеян. Чу Цюбай говорил с ним, но несколько фраз тот пропустил мимо ушей.

— Похоже, ты всё-таки перепугался, — сказал Чу Цюбай, вытирая уголки губ салфеткой. — Весь вечер сидишь как потерянный. Вернувшись домой, попроси бабушку помолиться Будде, чтобы помочь тебе прийти в себя.

Чу Хуайнань улыбнулся:

— Сегодня я встретил интересного человека.

— Правда? — Чу Цюбай не слишком заинтересовался и спросил вскользь. — Какого?

— Трудно описать, — улыбка не сходила с лица Чу Хуайнаня, речь его ускорилась. — Он не похож на тех, кого я видел раньше. За тридцать секунд обезвредил вооружённого преступника. Выглядит очень молодо, наверное, переодетый полицейский. Дрался невероятно ловко.

Чу Цюбай произнёс «а», поднял руку, чтобы официант унёс тарелки, и, когда в комнате остались только они двое, достал с кресла за спиной папку.

Чу Хуайнань наблюдал, как он открывает её, обнажая толстую пачку документов. Мельком взглянув, он увидел заголовок: «Соглашение о передаче акций».

— Это что?

— Хуайнань, — Чу Цюбай поднял голову и серьёзно посмотрел на него. — Это соглашение о передаче ста процентов акций Цяньфана. Я уже подписал. Передаю всё тебе.

Чу Хуайнань ничего не сказал, лишь пристально уставился на его лицо.

Чу Цюбай продолжил:

— Я консультировался с юристом. Распределение траста ещё в процессе. Это соглашение вступит в силу сразу по его завершении.

— Что ты хочешь этим сказать? — Оглядывая его явно похудевшее лицо и густые тени под глазами, Чу Хуайнань осторожно спросил. — Ты с таким трудом получил эти акции и вдруг отдаёшь мне? Ты думаешь, что у Юаньнаня недостаточно технологий?

Чу Цюбай рассмеялся, на напряженном лице мелькнула легкая улыбка:

— Если у Юаньнаня нет технологий, то в мире мало у кого они есть.

Чу Хуайнань вдруг подумал, что Чу Цюбай похудел чрезмерно. Его обеспокоенный взгляд медленно переместился на тыльную сторону его руки, где проступали вены.

— Тогда зачем ты передаешь Цяньфан мне?

— Это компания, которую отец ценил больше всего при жизни. В твоих руках ей будет лучше, чем в моих.

Сердце Чу Хуайнаня внезапно забилось сильнее, и почти инстинктивно он поднял на него взгляд.

Чу Цюбай опустил голову. Холодный свет потолочной лампы, проходя через дорогой стеклянный абажур, отбрасывал на его лицо мрачную тень.

Чу Хуайнань незаметно пододвинул к нему освежающий десерт, подаренный рестораном. В его голосе прозвучали уверенные нотки:

— Такая значимая компания... Ты не хочешь сам ею управлять?

— Нет, — сказал Чу Цюбай. — Я не справлюсь.

— Тогда найми профессионального менеджера. Или подпиши со мной соглашение, я организую, чтобы моя команда взяла управление на себя, — терпеливо убеждал его Чу Хуайнань. — Вариантов много. Любой из них лучше, чем просто отдать.

Усталое лицо Чу Цюбая и его выражение, будто он передаёт своего сына, вызвали у Чу Хуайнаня страх. Он не решался прикоснуться к этой тяжёлой стопке документов на столе.

Чу Цюбай покачал головой и упрямо пододвинул документы ближе к нему:

— Сейчас я мало кому могу доверять.

Чу Хуайнань протянул руку. Его длинные пальцы легли на угол документов, казалось, на мгновенье принимая это предложение. Увидев, как слегка расслабились плотно сведённые брови Чу Цюбая, он мягко спросил:

— Цюбай. Скажи честно. Что именно случилось?

Чу Цюбай помолчал секунду и сказал:

— Вэнь Инь исчезла.

Чу Хуайнань замер:

— Полицию вызвали?

— Вызвали.

Чу Цюбай начал с бомбы в машине Вэнь Инь в день свадьбы и рассказал всё вплоть до её исчезновения.

Чу Хуайнань, нахмурившись, выслушал до конца и спросил:

— Что говорит полиция?

Чу Цюбай уставился на торчащую нитку на манжете своего свитера, не зная, когда она появилась, и рассеянно сказал:

— Пока никаких зацепок.

Официант тихо постучал и вошёл, чтобы подать им чайник с чаем.

В комнате кондиционер работал на обогрев, но кончики пальцев Чу Цюбая были холодны. Вся кровь, казалось, прилила к голове.

Чу Хуайнань налил ему чашку горячего чая, поколебался и всё же спросил:

— Так ты... подозреваешь Цзянлая?

Пальцы, сжимавшие чашку, внезапно напряглись. Чу Цюбай опустил голову и долго молчал, прежде чем сказать:

— Нет.

***

Очень редко такое случалось, но сегодня Цинь Сяо провёл целый день в офисе. Около трёх часов дня секретарь принял за него международную посылку из Индии.

Цинь Сяо взглянул на место отправки и тут же радостно объявил, что на сегодня работа закончена.

Он нашёл японский ресторан с раменом, велел освободить зал и занять его целиком, заявив, что лично приготовит для Чу Цзянлая миску лапши в качестве угощения.

Чу Цзянлай с огромным волнением и благодарностью отказался от этого предложения.

Цинь Сяо обругал его за то, что тот не ценит этого, склонился и отхлебнул бульон, который сам тщательно варил. Чёрт возьми, он оказался невероятно солёным. Тогда он, приподняв бровь, велел стоящему в стороне помощнику поскорее добавить ложку исходного бульона.

— У меня есть хорошая новость и плохая. Какую хочешь услышать первой?

— Плохую.

— Но я хочу начать с хорошей, — Цинь Сяо, жуя нарутомаки*1 и чашу, закинул ногу на ногу и продолжил. — Хорошая новость в том, что Ким Кенро был убит у себя на пороге дома.

Ким Кенро — тот самый мексиканец из Нью-Йорка, что нанимал киллеров для убийства Чу Цзянлая.

— А. А плохая?

Увидев, что сидящий напротив Чу Цзянлай ничуть не удивлен, Цинь Сяо сразу потерял чувство удовлетворения. С ленцой он взял лист нори, положил в рот и хрустко разжевал.

— На этот раз мексиканские власти понесли огромные потери: во время операции упал вертолет «Блэк Хок», погибли больше десятка морских пехотинцев, ещё один ранен, — он чуть помолчал, проглотил нори и только потом продолжил. — Плохая новость в том, что они выловили только тела Ким Кенро и одного из его подручных. Младший сын Ким Кенро пропал.

Цинь Сяо добавил:

— Говорят, его младшенький, Куинн, мстителен до крайности. Да ещё и гений, владеющий шестью языками.

Чу Цзянлай сказал:

— О. Тогда он вполне сгодится на роль переводчика. Даже если отца не стало, он сможет прокормить себя упорным трудом.

Цинь Сяо покачал головой и с видом глубокой мудрости произнёс:

— В наше-то время? Зачем нужны живые переводчики? Я давно перешел на искусственный интеллект! You see see you, one day day*2… Ты просто не поспеваешь за трендами!

Чу Цзянлай: — ...

Цинь Сяо посерьёзнел:

— В лучшем случае тело Куинна унесло волнами, и оно попало в брюхо акулы. А в худшем, он жив и возможно, уже направляется в Цзянху, чтобы найти тебя.

Цинь Сяо продолжил:

— Тебе лучше присматривать за своим котёнком. Пока не увидишь тело Куинна, не позволяй ему бегать где попало.

— А почему не за тобой?

Цинь Сяо оскалился в улыбке:

— Потому что в средствах, пожертвованных мексиканской армии, я указал только твоё имя.

Чу Цзянлай:

— Большое тебе спасибо.

Цинь Сяо непринуждённо пригладил волосы и подмигнул:

— Не стоит благодарности! Твоя доля акций больше моей, деньги вычтут из твоих годовых дивидендов! Впрочем, моя совесть подсказывает, что оставлять тебя одного с этим несправедливо. Вот, самое важное в жизни — счастье, но мою лапшу ты есть не хочешь. Не переживай! У меня есть потрясающий план Б.

Он протянул руку, и помощник положил в его раскрытую ладонь маленькую коробочку, похожую на конфеты.

Цинь Сяо с величайшей неохотой прижался белоснежной щекой к коробке.

— Вот, держи! Индийские конфеты, специально для ловли непослушных зверьков. Я сам не решился их использовать, дарю тебе. Иди угощай своего домашнего котёнка!

Цинь Сяо облизнул губы, улыбнулся многозначительно и сказал:

— Я гарантирую, ты сможешь его так обрадовать, что он будет осо-бен-но сча-стлив.

Сноски:

*1 Нарутомаки это розовые спиральки из рыбного теста, которые стали популярны благодаря аниме «Наруто» и рамену Ичираку.

*2. В оригинальном тексте фраза на английском языке. Решила оставить её «как есть».

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 37

Когда Чу Цюбай вернулся домой, было уже десять.

В прихожей горел свет, а на обувной полке у входа аккуратно стояли женские туфли на высоком каблуке, Чу Цюбай узнал любимый бренд Чу Жун. Войдя внутрь, он увидел, что она действительно сидит в гостиной, полностью погрузившись в просмотр мелодрамы. С чипсами слева и салфетками справа она, заметив его, прижала пальцами покрасневшие уголки глаз и заявила:

— Поссорилась с подругой. Приехала к тебе переночевать, подлечить душевные раны.

В гостиной свет был выключен, лишь подсветка стены и экран телевизора излучали тусклое сияние.

Чу Цюбай снял пальто, встал у края дивана и взглянул на экран.

Чу Жун смотрела классический трагический фильм «Обман», историю жестокой любви, начавшейся с лжи. Герой считал героиню дочерью своего врага. На одном из банкетов он нарочно приблизился к ней, начал ухаживать, и когда она шаг за шагом влюбилась, попав в расставленную им любовную ловушку, он безжалостно бросил её.

Позже героиня обнаружила, что беременна от него, и решила оставить ребёнка, но тот родился мёртвым. Со временем герой понял, что не может её забыть, но из-за вражды не мог честно признать свои чувства. А ещё позже, на свадьбе героини, он узнал, что она не родная дочь своего отца.

Фильм приближался к концу. Герой наконец решил отбросить всё и быть с ней, но внезапно выяснилось, что они родные брат и сестра по отцу. В отчаянии брат застрелился. Обманутая сестра, узнав правду, выбрала одиночество и прожила скучную, одинокую жизнь.

Чу Жун как раз досматривала финал: после смерти брата сестра медленно шла по парку, где они когда-то встречались, и произносила внутренний монолог. Её тихий, полный грусти голос разносился по гостиной.

Она сказала:

— Настоящая любовь не нуждается в благословении. Не нуждается в покаянии. Даже если все знают, что это неправильно, что это ошибка, которую никто не должен прощать.

Чу Жун, обнимая подушку, рыдала. Под классическую мелодию «Save The Best For Last*1» слёзы медленно текли по её щекам. Она поэтично прислонила подбородок к подушке и, всхлипывая, напела:

— Isn't this world a crazy place? Just when I thought that chance had passed. You go and save the best for last... (Разве этот мир не безумное место? Как раз когда я думала, что шанс упущен, Ты берёшь и оставляешь лучшее на потом...)

Чу Жун повторяла припев снова и снова. И лишь когда на экране поплыли финальные титры, она встала, вытирая слёзы, и включила свет.

Подняв голову, она увидела Чу Цюбая, стоящего у края дивана с перекинутым через руку пальто. На его лице было нерешительное выражение:

— Чу Жун.

— Мм?

— Когда будешь в следующий раз смотреть такие фильмы... — Чу Цюбай, подбирая слова, сказал осторожно, — ...лучше не наноси тушь.

— Мм? Почему?

— Ты только что пролила чёрные слёзы. Это немного... жутковато.

Чу Жун: — ......

***

Чу Жун в половину первого всё ещё тащила Чу Цюбая в гостиную «поговорить о философии».

Чу Цюбай взглянул на время и деликатно напомнил:

— Завтра мне на работу.

Чу Жун тут же оживилась:

— Правда? Тогда нам стоит открыть шампанского, отпраздновать твоё возвращение!

Чу Цюбай возразил:

— Разве не практичнее будет, если я сейчас пойду и посплю?

Чу Жун совсем не хотела спать. Она была рождённой избалованной госпожой, не любила рано ложиться и практичность, обожала всякие цветистые ритуалы.

Она открыла винный шкаф Чу Цюбая и с удивлением обнаружила, что он совершенно пуст.

— Отказался от алкоголя и плотских утех... Чу Цюбай, ты что, в монахи подался?

Чу Цюбай не отказывался от алкоголя. А уж от плотских утех, и подавно.

— Каждый день в чистоте и воздержании... По-моему, если бы ты не стал врачом, то точно ушёл бы в монахи.

— Нет, он не такой, — раздался в прихожей чистый, молодой голос.

Чу Цзянлай, держа на руках Сяо Чу, босиком вошёл в гостиную. На его лице играла лёгкая улыбка:

— Он не монах. Он живой бодхисаттва.

Чу Жун настаивала, что выпьет перед сном, но в доме не было даже банки пива, так что она перевела взгляд на Чу Цзянлая.

И вот, в двенадцать сорок семь ночи, трое человек и котёнок стояли у двери квартиры Чу Цзянлая.

Чу Цюбай, который мечтал только о сне, был насильно вытащен Чу Жун в лифт. Он даже не успел надеть пальто, а на ногах у него были домашние тапочки.

Чу Цзянлай сунул Сяо Чу ему в руки и пожаловался:

— Этот проказник весь день хулиганил дома. Пусть пропитается твоей благой аурой, надеюсь, сегодня вечером будет вести себя прилично.

Сяо Чу невинно мяукнул. Его большие золотисто-зелёные глаза с любопытством уставились на Чу Цюбая, зрачки сузились в тонкие щёлочки.

Держа животное на руках, Чу Цюбай уже не мог развернуться и уйти. Пришлось покорно стоять и ждать, пока Чу Цзянлай откроет дверь, а под настойчивыми уговорами тётушки нерешительно последовать внутрь.

Переступив порог, он наконец понял, что значит «весь день хулиганил».

Чу Цзянлай ничуть не преувеличивал. Огромная квартира выглядела так, будто её только что ограбили. Ваза лежала опрокинутой, североамериканский падуб в ней был выдернут почти до корня, а красные ягоды рассыпались по всему полу. Если проследить за этой дорожкой из плодов, можно было увидеть, что от прихожей до гостиной повсюду валялись чёрные, высохшие шарообразные предметы. Присмотревшись, Чу Цюбай различил у них головы, похоже, это были высушенные тушки каких-то птиц.

— Это сушёные перепела, — кончиком ботинка Чу Цзянлай слегка подтолкнул котёнка, который уже подбирал лакомство с пола, и с отвращением сказал. — Купил всего два ведёрка, а он вмиг всё разбросал. Ещё и хвастается.

Чу Жун на цыпочках прошла в гостиную и обнаружила, что декоративная стена из страусиной кожи вся исцарапана, на подлокотниках дивана виднелись явные следы когтей, а обивка кожаного кресла у винного шкафа была изодрана, края завернулись, обнажив деревянную основу.

— У вас дома... это что, льва завели? — с некоторым сомнением спросила она.

Сяо Чу мяукнул и прыгнул на диван, прямо на её глазах продемонстрировав «как правильно портить дорогую кожу». Увидев, что Чу Жун наблюдает за процессом с округлившимися глазами, он с удовлетворением решил, что урок усвоен, лизнул лапку и, довольный собой, спрыгнул вниз, продолжать собирать перепелов.

В доме Чу Цзянлая хранилось изрядно алкоголя, в основном импортного, плюс несколько коллекционных бутылок крепкого байцзю и японского сакэ.

Чу Жун выбрала бутылку LA GRANDE DAME, совместного издания Яёи Кусамы и шампанского Veuve Clicquot*2, протянула её Чу Цюбаю и спросила:

— Как насчёт этой?

Чу Цюбай отстранил бутылку:

— Мне завтра на работу. Нельзя.

— Приём или операция?

— Ни то ни другое, — серьёзно объяснил он. — Первый день после возвращения. Нужно вникнуть в текущие рабочие планы отделения.

— Ну вот и отлично, — сказала Чу Жун, как о чём-то само собой разумеющемся. — Когда я изучаю стили художников, всегда прикладываюсь! Лёгкое опьянение помогает войти в нужное состояние!

— Как это можно сравнивать, — не смог сдержать усмешку Чу Цюбай.

Эта тётушка была похожа на вечно юную девочку, наивную, полную энергии, вызывающую зависть.

— А что тут разного! — Чу Жун поставила чёрную бутылку на стол, повернула к Чу Цзянлаю оранжевую этикетку с чёрными точками и спросила: — Маленькая тыковка, а где у вас бокалы для шампанского?

Чу Цзянлай был крайне недоволен этим прозвищем. Скрестив руки на груди и чуть нахмурившись, он не ответил.

Сяо Чу, поев перепелов, прошёлся грациозной походкой, потёрся о штанину Чу Цюбая, оставив на ней целую россыпь шерсти. Чу Цюбай едва заметно улыбнулся, присел погладить его по голове, встал и сказал:

— Я пойду. Приятного вечера.

— Стой на месте! — не позволила ему уйти Чу Жун.

Чу Цюбаю пришлось остановиться. На его лице отразилась беспомощность, пока он наблюдал, как Чу Жун роется в буфете рядом с обеденным столом.

В шкафу были сплошь серебряные столовые приборы и чайные подносы, а вот подходящих бокалов не нашлось. Чу Жун, потеряв терпение, повернулась к Чу Цзянлаю:

— Ты что, всегда пьёшь прямо из горлышка?

Чу Цзянлай приподнял бровь:

— Ага. Вы, городские, ещё и из бокалов пьёте? У нас в деревне все хлещут из горла, по десять бутылок на брата минимум. Не допьёшь, не ляжешь спать.

Чу Жун посмотрела на него сердитым взглядом.

— Пойду поищу на кухне! — Она сделала пару шагов, но вернулась и уставилась на Чу Цюбая, уже ускользающего к прихожей. — Чу Цюбай! Если сегодня сбежишь, то все связи порвём!

Чу Цюбай не был особенно сонным, но очень хотел «порвать связи». Он не желал пить посреди ночи и уж тем более делать это в доме Чу Цзянлая, у него на глазах.

Напиваться было нехорошо. А оказаться перед Чу Цзянлаем в состоянии опьянения, и вовсе трудная и унизительная задача.

Чу Цюбай уже пробовал это однажды. Его поясница и бёдра тогда ныли от усталости, и повторять опыт он не хотел.

Он мог сопротивляться чему угодно, кроме соблазна. А чёрные зрачки Чу Цзянлая, с лёгким блеском внутри, были источником всех падений и искушений на этой планете.

К нему Чу Цюбай питал низменную, неразрешимую зависимость, держа в руках сердце, готовое к добровольному падению.

Чу Жун ещё порылась на кухне. Чу Цюбай, оказавшись в тупике, стоял у винного шкафа, когда Чу Цзянлай тихо подошёл, открыл дверцу и спросил:

— Хочешь сладкого белого?

Чу Цюбай опустил глаза, инстинктивно избегая его взгляда, и покачал головой:

— Не надо, спасибо.

Чу Цзянлай больше ничего не сказал, но его взгляд не отрывался. Он был прямым и в то же время скрытным, жгучим. Две дуги длинных ресниц густо и мягко лежали на веках, невероятно красивые, но почему-то вызывавшие ощущение жестокости.

Он вдруг, что было для него редкостью, заговорил с Чу Цюбаем о работе:

— Сегодня говорил с партнёром. Один проект идёт не очень гладко.

Чу Цюбай почти ничего не знал о его делах, так что смог только сказать:

— Правда?

— Мм, — продолжил Чу Цзянлай. — Недавно отказали нескольким партнёрам. Все они... не слишком разумны. Думаю, в ближайшие дни тебе лучше всего... остаться со мной на несколько дней*3.

— Эй, мои хорошие! Угадайте, что я нашла! — Чу Жун, сияя, прервала их. С восторгом она вытянула из-за спины руки. — Пара стаканов от Ното Асана*4 из «Эното» и пара от Мацуока Ёдзи*5! Для шампанского не идеально, но какие красивые!

Она думала, что такой помешанный на деньгах бизнесмен, как Чу Цзянлай, интересуется только цифрами, и в шкафах у него брендовые бокалы, купленные за большие деньги. Но неожиданно в его доме оказались работы таких нишевых мастеров по стеклу. Это заставило её посмотреть на него иначе.

— Не ожидала, что у маленькой тыковки такой вкус.

Чу Цзянлай взглянул на стаканы, которые она держала как сокровище, и сказал:

— Это брат Цюбай купил. Они так и не были распакованы.

Чу Жун понимающе кивнула, на лице появилось выражение «ну конечно».

— А, ну да, на тебя это не похоже! А вот тот красный клоун с пружиной вместо носа в шкафу, это больше в твоём духе.

Лицо Чу Цзянлая застыло, брови нахмурились ещё сильнее. Он поторопил её:

— Давай быстрее открывай, допьёшь и спать. Брату завтра рано вставать, не то что тебе, сидеть дома и плесневеть.

Говоря это, он бросил взгляд на Чу Цюбая.

Тот, казалось, не замечал их разговора. Он взял бутылку шампанского и склонился, изучая год урожая.

— Я очень занятая, между прочим! — возразила Чу Жун, распаковывая коробки. — Коллекционирование — это дисциплина с глубокой системностью и гуманитарным смыслом! Не смотри на нас, коллекционеров, свысока!

— Мм. Собирать хлам из разных эпох довольно экологично. Ну, раз нравится...

Чу Жун:

— Дурак! Это мои новые художественные инсталляции! Сделаны из океанского мусора, чтобы выразить размышления о разрушении среды! Это искусство, ты понимаешь? Как можно называть это хламом?!

Чу Жун:

— Такие, как ты, воняющие деньгами бизнесмены, разве отличат разные художественные течения? Знают технологические особенности китайского фарфора разных периодов? Могут ли взглядом эксперта выбрать из молодых художников будущих лидеров?

Чу Цзянлай:

— Не могу, не знаю, не умею.

Чу Жун презрительно спросила:

— Тогда что ты вообще умеешь?

— Умею зарабатывать деньги.

Деньги — основа мечты. Если искусство — это душа, то капитал — плоть. Говорить о ценности искусства без денег — всё равно что говорить о выживании без воздуха.

Чу Жун: — ......

Одну бутылку на троих разделили быстро, и она скоро опустела.

Чу Жун, с хорошей переносимостью алкоголя, начала шуметь, требуя открыть ещё. Чу Цюбай прикрыл стакан ладонью:

— Если продолжим, скоро рассветет.

Чу Цзянлай только и мечтал поскорее выпроводить её. Отгоняя, как назойливую муху, он погнал её к выходу.

Чу Жун стояла в холле у лифта, высунув голову:

— Цюбай, ты не идёшь? Ты же хотел спать?

— Ты такая шумная, как он уснёт с тобой в одной комнате?

— Ты с ума сошёл? В квартире шесть комнат! Какая одна комната!

Чу Цзянлай, как упрямый тиран, нажал на ручку, провожая гостью:

— Брат Цюбай в последнее время неважно себя чувствует. Мама велела мне о нём заботиться. Ты умеешь заботиться? О тебе самой бы кто позаботился.

Сидя за столом, Чу Цюбай снова показал то выражение лица, колебание и беспомощность. Он помедлил и сказал Чу Жун:

— Иди первая. Моя машина в ремонте, завтра Чу Цзянлай как раз подвезёт меня в больницу.

Чу Жун любила шум, ненавидела тишину и одиночество, так что упрямо стояла в дверях.

— Маленькая тыковка, у тебя тоже шесть комнат? Дай переночевать!

Чу Цзянлай запихнул её в лифт:

— Спокойной ночи.

Убедившись, что лифт спустился и Чу Жун не возвращается, он наконец закрыл дверь.

Вернувшись в гостиную, он обнаружил, что Чу Цюбая нет. Перед столом было пусто, лишь пустая бутылка и бокалы.

Сердце Чу Цзянлая необъяснимо сжалось от беспокойства. Он сделал несколько шагов в сторону столовой и наконец увидел в проходе у буфета стройную фигуру, похожую на высокий кедр.

Ускоряя шаг, Чу Цзянлай приблизился и тихо спросил:

— Почему стоишь здесь? Хочешь ещё выпить?

Чу Цюбай стоял перед шкафом, опустив голову, и смотрел на что-то в руках.

Взгляд Чу Цзянлая упал на его сжатую правую руку. Чёрные зрачки дрогнули, на красивом лице мелькнуло удивление, а в душе он мысленно обругал Чу Жун, перерывшую весь дом, назвав её безрассудной идиоткой.

Чу Цюбай стоял в проходе, плотно сжав губы, лицо его было бледным. Услышав голос, он медленно повернулся. Красный клоун с пружиной вместо носа в его руке дрожал от чрезмерного сжатия.

— Брат Цюбай, послушай, я могу объяснить...

Чу Цзянлай не успел договорить. Чу Цюбай, в гневе, смешанном с обидой, дрожащей рукой швырнул уродливую игрушку ему прямо в лицо. Чу Цзянлай застыл, щёку обожгла острая боль, а в ушах прозвучал ледяной голос:

— Разве ты не говорил, что это не ты?

Сноски:

*1. «Save The Best For Last» — классическая романтическая песня американской певицы Ванессы Уильямс (1991).

*2. Veuve Clicquot La Grande Dame в коллаборации с Яёи Кусамой — лимитированные издания (в основном 2012 года, есть и более поздние). Бутылка чёрная, этикетка оранжевая с чёрными точками, коробка с яркими цветами и подписью художницы.

*3. В оригинале он не договорил эту фразу, она осталась не высказанной, в его мыслях.

*4. Ното Асана (Asana Noto) — японская художница по стеклу, работает в технике pâte de verre (стеклянная паста).

*5. Мацуока Ёдзи (Yoji Matsuoka) — японский мастер выдувного стекла (blown glass).

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 38

Золотисто-жёлтый клоун с пружиной вместо шеи резко хлестнул Чу Цзянлая по щеке, отлетел и с стуком упал на пол. Упругая пружина заставила его подпрыгнуть ещё несколько раз, прежде чем он окончательно закатился под обеденный стол. Большой красный нос клоуна уткнулся в плитку, выглядело это странно и нелепо.

Чу Цзянлай стоял ошеломлённый. Щека горела. Он никогда не видел, чтобы Чу Цюбай злился так, его взгляд был холодным и чужим.

Клоунов была пара. Одного Чу Цюбай получил в день своей свадьбы. Второго Чу Цзянлай так и не выбросил.

Чу Цюбай не умел вести хозяйство, его способность к самообслуживанию была практически нулевой. Раньше, когда он выскакивал с ночного дежурства в больнице, он всегда выбирался из постели Чу Цзянлая в панике, растрёпанный, и даже носки ему надевал Чу Цзянлай.

В больнице он был так занят, что даже поесть не успевал, а дома и пальцем не касался домашних дел, даже воду себе не наливал.

Чу Цзянлай положил игрушку в коробку на самое дно буфета. Если бы не Чу Жун, перерывшая всё в поисках бокалов, Чу Цюбай никогда в жизни не открыл бы ту дверцу.

В эти дни в Цзянху резко похолодало. Глубокая осень с её высокой влажностью делала вечернюю температуру даже ниже, чем в северном Пекине.

Чу Цюбай стоял на балконе с открытым окном, обдуваемый ледяным ветром. Его лицо было холодным и растерянным, казалось, он уже замёрз до окоченения.

Чу Цзянлай повысил температуру тёплого пола и кондиционера, заварил чай с женьшенем и, опасаясь, что Чу Цюбаю холодно, специально достал из прикроватной тумбочки электрогрелку.

Из-за работы со сменным графиком у Чу Цюбая была некоторая слабость ци, с приходом осени и зимы его руки и ноги никак не могли согреться. Чай для укрепления здоровья прописал семейный врач, нанятый Хань Жуйцинь, а электрическую грелку они купили давным-давно, когда гуляли по магазинам.

Чу Цзянлай стоял в дверях балкона. Его взгляд скользнул с напряжённой спины Чу Цюбая на его стройную, худощавую талию. Он смотрел долго, прежде чем наконец остановился на его красивом, серьёзном профиле.

С этого ракурса нос Чу Цюбая казался очень высоким. В отличие от несколько изящной внешности Чу Цзянлая, линия от переносицы до кончика носа у него была крутой, почти жёсткой. Ресницы очень длинными, но взгляд рассеянный. Когда он не улыбался, с плотно сжатыми губами, от него веяло сильной отстранённостью.

Такая аура действительно могла заворожить кого угодно.

Но Чу Цзянлай не мог выносить, чтобы Чу Цюбай относился к нему с тем же отчуждением. Поэтому он постучал по стеклянной двери балкона и сказал:

— Снаружи холодно. Заходи, поговорим.

Чу Цюбай шевельнулся, как изысканная кукла в витрине, которую вдруг завели. Он жёстко повернулся и вошёл внутрь. Его холодное выражение постепенно таяло в тёплом воздухе комнаты, на лице проступила нотка грусти, и неизвестно почему, но даже Чу Цзянлай почувствовал лёгкую боль.

Сидя лицом к лицу по разные стороны стола, они оба выбрали молчание.

На левой щеке Чу Цзянлая от удара пружиной осталась царапина, покраснела большая область.

Чу Цюбай опустил голову, не глядя на него. Сердце билось тяжело и медленно, в левой части груди что-то ныло, и в то же время как будто и нет. Он думал, что психологически полностью готов, обладает смелостью задать вопрос в лоб. Потому что Чу Цюбай всегда был человеком прямым, говорящим напрямик. Он не любил ходить вокруг да около и ненавидел увиливания. Но Чу Цзянлай был как фатальный сбой в программе, он заставлял все системы Чу Цюбая рушиться и парализоваться. Зажигались красные лампочки предупреждений, все заготовленные речи становились медленными и заикающимися.

Сидя в знакомой гостиной, глядя на лицо Чу Цзянлая, Чу Цюбай с грустью осознал: прямолинейность, не такая уж простая вещь. По сравнению с тем, чтобы рубить с плеча, он, кажется, лучше умел держать рот на замке.

Но Чу Цзянлай, о котором говорили, что его расписание забито до такой степени, что даже на сон времени нет, казался сейчас бесконечно терпеливым. Он просто сидел напротив в молчании, щедро тратя самое ценное время вместе с ним.

Простояв на балконе в тонкой одежде почти двадцать минут, Чу Цюбай промёрз до костей. Его опущенное лицо слегка побелело, губы приобрели едва заметный синеватый оттенок.

Чу Цзянлай подвинул к нему кружку с горячим женьшеневым чаем, от которого поднимался пар, и естественно списал молчаливость Чу Цюбая на погоду:

— Выпей. Ты выглядишь так, будто совсем замёрз.

Чу Цюбай взял кружку и сделал глоток.

Горячий чай вошёл в рот. С характерной горечью женьшеня он скатился по языку, прокатился по горлу прямо в желудок, а потом отозвался непривычной сладостью. Чу Цюбай не любил вкус женьшеня, но вынужден был признать, сейчас тепло чая действительно сделало ему лучше. Он не удержался и выпил ещё несколько глотков.

Чу Цзянлай смотрел, как он пьёт, и протянул ему только что подключённую к пауэрбанку грелку.

Чу Цюбай поколебался, но всё же взял её и вежливо сказал спасибо.

— Стало теплее? — тихо спросил Чу Цзянлай.

На его лице всё ещё была царапина, но он не упомянул того клоуна, не спросил, почему Чу Цюбай расстроен, будто решил не вспоминать о внезапной вспышке ярости и полностью перевернуть страницу.

Чу Цюбай, держа грелку, температура которой постепенно повышалась, чувствовал себя единственным путником в мире, который должен спешить в путь ночью, осторожно сжимая в руке последнюю спичку и не желая её отпускать.

В ледяной пустыне, в полной темноте, свет пламени кажется особенно ярким, особенно тёплым. Жаль только, что спичка вот-вот догорит. Пламя бежит по ней, обжигая ближайший участок кожи, и даже в носу чувствуется запах палёного белка.

Очень горячо. Очень больно. Очень хочется отпустить.

Но по сравнению с ожогом он больше боится холода и мороза. Поэтому даже не думает отпустить, по-прежнему крепко держа эту крохотную, иллюзорную теплоту, полную боли.

Но пламя в итоге погаснет. Потому что оно уже почти догорело. Как ни сжимай, это бесполезно. Не остановить, как свет постепенно тускнеет, нежность угасает, оставляя лишь бессмысленную рану с запахом гари.

Глядя на красный индикатор заряда грелки, Чу Цюбай шевельнул губами и спросил:

— Где Вэнь Инь?

Чу Цзянлай опешил, явно не ожидая, что первая фраза будет об этом, но всё же очень терпеливо ответил:

— Об этом я говорил уже много раз. Не знаю.

Брови Чу Цюбая мгновенно нахмурились, между ними образовалась глубокая складка, похоже он терпел что-то. Он очень медленно сказал:

— Чу Цзянлай... отпусти её. Она же девушка, и к тому же беременная...

— Какое это имеет ко мне отношение? — Чу Цзянлай сам считал, что его тон был спокойным, но губы были плотно сжаты в прямую линию, а выражение лица отличалось крайней холодностью и отстранённостью. — Ведь не я сделал её беременной. И, думаю, ты тоже не имеешь к этому никакого отношения.

Сейчас, когда дело дошло до такого, Чу Цюбай не хотел спорить об этом. Он лишь стиснул зубы:

— В конце концов, отпустишь ты её или нет?

— Я не могу её отпустить, — спокойно сообщил Чу Цзянлай. — Потому что это не я её захватил.

На его лице, почти лишённом эмоций, промелькнуло лёгкое отвращение, словно он только что вышел из дома и сразу же наступил на жвачку, прилипшую к подошве.

— Если не ты, то твои подчинённые, — Чу Цюбай устал от его игр со словами, и его тон стал резче. — Разве ты не говорил, что и бомба не твоих рук дело?

Действительно, это было не так. Просто он был очень рад, что кто-то вместо него разобрался с Вэнь Инь, и в честь этого купил такую же игрушку. Но он не ожидал, что Чу Цюбай поймает его на этом. Теперь, даже если прыгнуть в Жёлтую реку, не отмыться от подозрений.

Чу Цзянлай откинулся на стуле, одна рука расслабленно свисала с подлокотника. Его взгляд был пронзительным, на лице не было и намёка на смущение или вину, и он сказал:

— В любом случае, это не я. Полиция ведь тоже сказала? Случайная террористическая атака. Я просто неудачно купил такую же игрушку. Разве это преступление?

Как только доверие рушится, подозрения возникают повсюду.

Чу Цюбай знал, что Чу Цзянлай лжёт, но в тот момент не понимал, как его разоблачить.

Ему оставалось только смотреть, как тот сидит с безразличным видом, и спокойным тоном шутит:

— То, что ты ударил меня игрушкой, вот это полиция могла бы расследовать. Я слышал, домашнее насилие теперь тоже может повлечь уголовную ответственность.

Под двойным воздействием гнева и разочарования его сердце, и без того не слишком здоровое, билось всё быстрее.

На лице Чу Цюбая не было и тени улыбки. Он сухо сказал:

— Ты отпусти её, и все остальные дела я оставлю в прошлом.

— Оставишь в прошлом? — Чу Цзянлай улыбнулся. Его взгляд был холодным и суровым, но тон оставался на редкость мягким. — Брат Цюбай, что значит «оставить в прошлом»?

— Я больше не буду ничего расследовать.

— Расследуй, — Чу Цзянлай сидел напротив, не мигая уставившись на него, как хищник, который пристально следит за добычей. Его выражение было крайне опасным, и он тихо сказал: — Мне больше всего нравится, когда ты, брат Цюбай, «кусаешь» меня и не отпускаешь.

— Ты... — Чу Цюбай от лёгкого, игривого тона в его словах задрожал от злости. Он не мог перевести дыхание, голова внезапно загудела от нехватки кислорода. Температура тела поднялась, сердце заколотилось с безумной скоростью, а на бледных щеках проступил лёгкий румянец.

Чу Цюбай чувствовал, что у него, возможно, поднялась температура, тело было одновременно горячим и холодным. Чашка с чаем перед глазами внезапно задвоилась, а лицо Чу Цзянлая в поле зрения то светлело, то темнело, как экран с нестабильным напряжением.

От нехватки кислорода его дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Чу Цюбай изо всех сил пытался удержать тело, которое начало слегка покачиваться. Он поднял тяжёлые веки и уставился на Чу Цзянлая:

— В твоих словах хоть что-то правдивое есть?

Чу Цзянлай встал, оглядывая его дрожащие плечи и слегка приоткрытые, влажные губы, через которые он тяжело дышал, и сказал:

— Я действительно не всегда честен. Но никогда не решился бы обмануть тебя.

Губы Чу Цюбая мгновенно плотно сомкнулись. Дыхание стало ещё более учащённым, грудь вздымалась и опускалась с огромной амплитудой, казалось, он получил невероятный удар.

Чу Цзянлай с удивлением смотрел, как его всегда спокойный и уравновешенный брат замолк на полсекунды, а потом внезапно, как сошедший с ума, бросился на него и замахнулся кулаком прямо в лицо.

Это был второй раз за сегодня.

Но Чу Цюбай явно не обладал достаточной силой, его пальцы мягко скользнули по щеке Чу Цзянлая, и удар, нанесённый изо всех сил, был легко отклонён.

Сила этого броска только усугубила слабость в коленях. Чу Цюбай наклонился вперёд и упал прямо в объятия Чу Цзянлая. И только крепкая поддержка того позволила ему не свалиться на пол.

Этот негодник тихо рассмеялся у его покрасневшего уха, даже лизнув чувствительную мочку:

— Брат Цюбай, если хочешь, чтобы я тебя обнял, просто скажи прямо. Не нужно так торопиться, ещё и сам бросаться.

Кровь резко прилила к сердцу, его биение замерло на мгновение. Лицо Чу Цюбая уткнулось в тёплую грудь Чу Цзянлая, а глаза жгло, причиняя боль.

Та спичка, угасая, внезапно взорвалась в кончиках пальцев. Ослепительный белый свет мгновенно поглотил разум, заставив путника, уставшего от этого холодного мира, решить отказаться от пути и погибнуть вместе с ночью.

— Чу Цзянлай... диски в твоей комнате для просмотра фильмов хороши?

Его голос был очень тихим, лёгким, как последняя капля воды, выжатая из сухой губки. Но в то же время он превосходил все крики и вопли мира.

Улыбающиеся глаза Чу Цзянлая, изогнутые в дугу, мгновенно широко распахнулись. Тёплая улыбка сразу же остыла, и он в первый раз в жизни почувствовал, как в ушах внезапно раздался оглушительный шум, словно сигнал микрофона, подвергшийся помехам.

Улыбка на красивом лице мгновенно полностью исчезла, как отлив на пляже. Мягкая, нежная маска отступила, как волны, одна за другой, оставив лишь красивую, но убийственную холодную линию берега.

Пляж быстро высох, обнажив жёсткую и безрадостную жестокую подоплёку. А Чу Цюбай был тем скупым приливом, который, напуганный ею, больше не желал возвращаться.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 39

Чу Цюбай оттолкнул руку Чу Цзянлая, сам опёрся о спинку стула, чтобы устоять, тяжело задышал и мрачно посмотрел на него.

Чу Цзянлай стёр улыбку с лица, выражение стало спокойным. Он ответил взглядом, пристально изучая его, оценивая, насколько тот осведомлён.

На первый взгляд в этой квартире нет домашнего кинотеатра.

— С твоим умом ты, наверное, можешь придумать десять тысяч объяснений? — Чу Цюбай тяжело дышал, не понимая, откуда такая усталость. Чрезмерная трата эмоций лишила его всех сил, без опоры он едва стоял на ногах. Внезапно он почувствовал сильную жажду, горло пересохло. Он сглотнул и лишь потом хрипло выдавил: — Но этим лживым словам я больше не поверю, ни одному знаку препинания.

Глядя на Чу Цюбая, который с трудом держался, но всё равно шатался, казалось, вот-вот упадёт, Чу Цзянлай почувствовал в сердце необъяснимый страх. В первый раз в жизни он ощутил себя в ловушке, из которой нет выхода.

В сказке есть король, который из-за чрезмерной любви к своей драгоценной птице, боясь, что та вырвется и улетит, подрезал ей перья и крылья, крепко сжимая в ладони. Но при этом он часто не мог уснуть по ночам, мучаясь от тревоги: а не задушит ли он её, если сожмёт слишком сильно?

Чу Цзянлай чувствовал себя именно тем глупым королём.

Но Чу Цюбай был не просто его птицей. Потому что даже самый глупый король никогда не позволил бы забавной игрушке клюнуть свой палец, а Чу Цзянлай наслаждался царапинами, которые Чу Цюбай оставлял в моменты блаженства и потери контроля, и был готов терпеть его яростные удары в моменты гнева.

Пока Чу Цюбай оставался с ним, Чу Цзянлай нисколько не злился.

Но Чу Цюбай не хотел. Он самовольно открыл дверь, скрывающую секреты, и увидев под цветущим фасадом Чу Цзянлая уродство и гниль, сам решительно отвернулся.

Он порвал с Чу Цзянлаем, уехал из Цзянху и даже женился на другой женщине. Хотя сам же и обещал быть с Чу Цзянлаем вечно, но внезапно передумал и отказался признавать.

Нарушить слово и бросить Чу Цзянлая, явно вина Чу Цюбая. Но Чу Цзянлай мог простить. Мог великодушно не обращать внимания и по-прежнему относиться к нему так же хорошо, как раньше.

Потому что это был единственный в мире Чу Цюбай, который заставлял железного и медносердечного Чу Цзянлая думать, что иногда быть милосердным и мягким, это нормально.

— Ничего страшного, если ты мне не веришь, — сказал Чу Цзянлай. — Главное, оставайся со мной.

Он протянул руку, нежно коснулся горячего лица Чу Цюбая:

— У тебя жар. Я отнесу тебя в комнату отдохнуть.

— Не трогай меня!

Поднятая ладонь была резко отброшена. На белой тыльной стороне руки появились царапины от ногтей, из которых выступили ярко-красные капли крови. Чу Цзянлай убрал руку, поднёс к губам, слегка лизнул. Его взгляд был нежным и страстным, будто он смотрел на кошку, которая случайно поцарапала хозяина.

Он пристально следил за своим шатающимся братом, за болезненным румянцем на его щеках и за мягкими губами, которые то открывались, то закрывались, извергая слова отказа.

— Чу Цзянлай! Если сделал ошибку, то должен извиниться и исправить, а не продолжать лгать. Лжи нет конца. Я спрашиваю тебя в последний раз: где Вэнь Инь!

Чу Цзянлай крайне ненавидел слышать имя этой женщины из уст Чу Цюбая. Его расслабленные брови слегка нахмурились:

— Я не знаю.

Подумав, он добавил:

— Но если предположить, что это действительно я её похитил... Ты бы ради неё пожертвовал родственными связями и сдал меня в полицию?

Чу Цюбай мгновенно замолчал, не проронив ни слова, отказываясь отвечать на любые его гипотетические вопросы. Он лишь яростно уставился на него полным ненависти взглядом.

Температура в комнате поднялась слишком быстро. Чу Цюбай почувствовал прилив жара, его лоб и кончик носа покрылись тонким слоем румянца, даже шея слегка порозовела. В этой слабости сквозила странная соблазнительная аура.

Чу Цзянлай достал телефон из кармана, прямо на его глазах набрал 110 и сунул аппарат ему в руку:

— Звони. Пусть полиция придёт за мной. Я здесь подожду, никуда не уйду.

Пальцы Чу Цюбая судорожно дёрнулись, словно их обожгло. Он резко отшвырнул телефон и с внешней суровостью, но внутренней слабостью ответил:

— Хоть раз можешь вести себя нормально!

Чу Цзянлай слегка улыбнулся:

— Ты же прекрасно знаешь, я не нормальный.

Он внезапно снова приблизился. Его дыхание, оказавшееся слишком близко, заставило Чу Цюбая, который и стоять-то еле мог от усталости, вздрогнуть. Он неконтролируемо отодвинулся назад.

— Если бы я был нормальным, то не лёг бы с тобой в постель.

Обладая таким красивым и безобидным лицом, он всегда умудрялся говорить вещи, от которых перехватывало дыхание.

Чу Цюбай ощутил, как мир закружился. Вся кровь в теле вскипела в один миг. Он простоял так долго, прежде чем с трудом восстановил равновесие, отпустил спинку стула и с холодным лицом тихо сказал:

— Уже очень поздно. Я пойду.

Стоявший напротив Чу Цзянлай очень мягко улыбнулся ему, совершенно не собираясь его останавливать. Он даже отодвинулся в сторону, заботливо освобождая путь.

Мозг Чу Цюбая превратился в горячую кашу, он был не в состоянии думать. Конечности ослабли. Он не заподозрил подвоха и направился к двери, но сделал всего пару шагов, и походка замедлилась. У него действительно поднялась температура: перед глазами то темнело, то белело, свет постепенно угасал, а мир покрылся слоем туманного, но причудливо красивого радужного сияния.

Чу Цюбай с трудом сделал ещё один маленький шажок вперёд, и внезапно его колени подкосились. Тело покачнулось, и он полетел вперёд.

Но ожидаемого падения не произошло. Он лишь слегка споткнулся и был пойман в крепкие объятия, которые явно поджидали его заранее.

Чу Цзянлай сзади крепко обнял его, губы прижались к уху, поддерживая его в позе, полной двусмысленности и не терпящей возражений.

Внезапная близость сделала Чу Цюбая ещё горячее. Сознание на секунду помутилось, но сразу же прояснилось. Грудь бешено вздымалась, ему казалось, что всё внутри сдавлено, и он не может вдохнуть.

— Брат Цюбай, твоё лицо такое красное, — нежная, тёплая ладонь, под предлогом проверки температуры, ловко скользнула под край его рубашки.

Чу Цюбай напрягся всем телом. Рука, которая бесцеремонно ползла вверх по животу, была остановлена им. Он резко прикрикнул:

— Чу Цзянлай! Прекрати!

Чу Цзянлай оказался на удивление послушным. Его пальцы легко скользнули по груди, и он вернул руку тем же путём, аккуратно вытащив её из-под одежды.

Чу Цюбай чувствовал себя старым деревянным домом, который подожгли. Пламя следовало по холодным кончикам пальцев Чу Цзянлая, проходя через каждую клеточку кожи, которую тот коснулся, вызывая волну за волной неконтролируемой дрожи.

Чу Цюбай был ослеплён этим жаром. Рука этого щенка, только что творившая беспорядок, мелькнула перед глазами. Красивая, тонкая ладонь увеличилась в размерах, и он увидел на основании безымянного пальца левой руки круглую, аккуратную коричневую родинку. В моменты страсти Чу Цюбай целовал её бесчисленное количество раз с нежностью.

Не успев подумать дальше, его мочка уха была влажно захвачена. Чу Цзянлай злонамеренно посасывал её, его голос был низким и хриплым, точно кипящая лава, способная сжечь всё на своём пути:

— Почему ты всегда такой упрямый? Я же говорил, чтобы ты не стоял на балконе на ветру. Теперь вот, температура такая высокая, ты горишь так, что еле стоишь на ногах, и всё равно находишь силы, чтобы злиться на меня.

Чу Цюбай попытался оттолкнуть его, но его ослабевшие пальцы были прижаты к впадинке на плече. Та самая коричневая родинка колыхалась. Рука сжимала его пальцы и медленно вела их вверх по шее, к подбородку, и в конце концов они оказались у слегка приоткрытого рта, где дрожащие кончики были нежно облизаны.

Чу Цюбай вздрогнул и вырвался:

— Не делай этого.

Чу Цзянлай не слышал этого, приблизился, принюхиваясь к открытому участку шеи, и спросил:

— Ты заболел. Позволь мне позаботиться о тебе, ладно...

Мозг Чу Цюбая был в беспорядке. Его слабые попытки сопротивления казались скорее кокетством, чем настоящим отказом. Чу Цзянлай схватил его руку, поднёс к губам и поцеловал, встал, обхватил его обмякшую, безвольную талию и, как мешок с песком, закинул Чу Цюбая на плечо.

— Чу Цзянлай, отпусти меня!

— Что за спешка? Когда доберёмся до постели, естественно отпущу.

— Маленький негодяй! Ублюдок!

— Мм-мм, разве это не то, что тебе нравится больше всего? Тот, кто младше тебя, и не желающий учиться хорошему.

В спальне горел только ночник, свет был слабым, и желания от этого разгорались ещё сильнее.

Чу Цюбай, с кружившейся головой и расплывающимся зрением, был прижат к постели. Огромная тень накрыла его сверху, заставляя сердце биться в бешеном ритме.

Чу Цзянлай неторопливо расстегнул две пуговицы, будто волк, снимающий ошейник с шеи, и спросил:

— То видео, брат Цюбай, ты ведь тоже смотрел, да?

Он смотрел на него сверху вниз, в его тоне сквозило неуместное, скрытое возбуждение.

— Угол съёмки ведь очень красивый? Содержание ведь очень захватывающее?

Чу Цзянлай улыбнулся, обнажив ряд красивых зубов.

— Я лично очень люблю его, часто достаю и смотрю в одиночестве.

Почувствовав, как тело под ним слегка задрожало от его слов, он снова тихо рассмеялся, его красивые глаза изогнулись в две дуги, похожие на полумесяцы:

— Теперь не придётся смотреть одному втайне. Ты можешь смотреть вместе со мной, наслаждаясь твоим признанием мне в любви.

— Брат Цюбай, я так тяжело терпел, притворяясь тем послушным человеком, которого ты любишь. Это было по-настоящему утомительно.

Что...

— Теперь так даже лучше. Раз уж всё равно так вышло, я наконец-то могу быть настоящим собой.

— Брат Цюбай, я правда так рад, что ты так сильно меня любишь. В самый отчаянный момент, когда в голове только одна мысль, и она обо мне. Ты умолял меня спасти тебя, умолял забрать тебя домой. Ты не знаешь, как привлекательно выглядел, когда плакал и просил меня увезти тебя. Брат Цюбай, когда ты так меня умоляешь, как я мог не спасти тебя, как мог не забрать тебя домой? Так что я пошёл, и как ты хотел. Спас тебя. Вернул тебя домой...

Под свитером проступали очертания мускулатуры, плоский и мягкий живот был словно нежнейшая плоть внутри жёсткой раковины моллюска, повреди её, и моллюск погибнет.

Чу Цзянлай тщательно ласкал напряжённое тело в своей ладони, злонамеренно приблизившись к уху, поцеловал своего жалкого, доверчивого и мягкосердечного брата:

— Это мой самый большой секрет...

— Ты его открыл, брат Цюбай... — тот секрет, который Чу Цзянлай хранил в своём домашнем кинотеатре, касался вечного кошмара, преследовавшего Чу Цюбая все эти годы.

***

Авторское примечание:

Чтобы соответствовать правилам, я переработал текст множество раз. Ещё раз подчёркиваю: в версии, публикуемой на Цзиньцзяне, Чу Цюбай и Чу Цзянлай не имеют никакого кровного родства. Чу Цзянлай никогда не совершал ничего противозаконного.

Предыдущий сюжет с похищением изменён: Чу Цюбай был похищен бандитами, а Чу Цзянлай спас его. Однако он сохранил диск с записью, где Чу Цюбай в отчаянии зовёт его имя и просит о спасении, в качестве памятного сувенира. Хотя Чу Цзянлай психически нездоров и оставил видео с мольбой брата о помощи для удовлетворения своей «жажды быть любимым», его поведение хоть и порочно, строго говоря, обусловлено серьёзным врождённым психическим заболеванием.

Кроме того, под влиянием брата оба героя соблюдают законы, душой и телом верны только друг другу! Они образцовые граждане социалистического общества, строго самодисциплинированные, старательно занимающиеся бизнесом, законно платящие налоги, ежедневно стремящиеся к прогрессу!!!

***

Примечание переводчика:

Да, как вы могли заметить, новелла взята в перевод с Цзиньцзяна.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 40

Все говорят, что Чу Цюбай красив и уравновешен, эмоции его всегда под контролем, а холодность такова, будто никому не дано растопить его сердце.

Лишь Чу Цзянлаю известно: его брат только кажется неприступным, а внутри нежен и раним.

Он лишь притворяется суровым, как огромный мейн-кун: с виду гордый и свирепый, а на деле сердце у него мягкое, настоящий нежный великан.

Медсёстры в отделении частенько судачили: «Доктор Чу и ругаться-то толком не ругается, но стоит ему посмотреть на нового интерна, тот уже в сторонке слёзы утирает».

Как-то раз одна из них в шутку спросила:

— Интересно, а доктор Чу вообще когда-нибудь плакал? Из-за чего он мог бы расплакаться?

Медсестра из отделения акушерства с ухмылкой ответила:

— Когда доктора Чу принимали в руки акушерки, он был абсолютно спокоен. Ну родился и родился, чего реветь-то? Жизнь в этом мире нужно встречать спокойно, с улыбкой смотреть на бури и облака! Не зря же его живым бодхисаттвой называют?

Все девчонки в отделении покатились со смеху.

Но только Чу Цзянлай знал, слёзные железы у Чу Цюбая особенно развиты. Он плакал и от счастья, и от боли.

Чу Цзянлаю нравилось наблюдать, как тот уткнётся в подушку, сквозь слёзы зовёт его имя. Нравилось, когда Чу Цюбай, стиснув зубы, пытался терпеть, с покрасневшими глазами упрямо твердил:

— Не так уж и больно.

Но эти слёзы было позволено проливать только в постели Чу Цзянлая, в пространстве между их подушками.

На сей раз Чу Цзянлай не хотел по-настоящему расстраивать брата. Он изо всех сил сдерживался, подавляя желание запереть его навсегда, и позволил тому одному уехать в Пекин.

Но он не ожидал, что Чу Цюбай будет работать на износ. Его график «дом — работа — дом» довёл его до больничной койки.

Чу Цюбай никогда не узнает, что в ту секунду, когда Чу Цзянлаю сообщили о его госпитализации, тот едва не сорвался с места, чтобы немедленно мчаться за ним, а потом уже никогда не отпускать.

Разумеется, Чу Цюбай и представить не мог, что когда правда откроется, растерянным и беспомощным окажется именно он.

Даже имея некоторую психологическую подготовку, Чу Цзянлай привык быть с ним мягким, и Чу Цюбай просто не мог вообразить в нём злого умысла.

Когда его грубо прижали к кровати и он услышал эти абсурдные, кощунственные шутки, Чу Цюбай почувствовал, будто попал в кошмарный сон. Не столько страх, сколько оцепенение охватило его.

Чу Цзянлай опустил взгляд, любуясь его покрасневшими веками и щеками, вспоминая месяцы необъяснимой отстранённости и непонимания с его стороны.

Холодная война между ними началась без предупреждения. В то время Чу Цзянлай был измотан «вонючими клопами»: думал сначала съездить в Нью-Йорк, а потом вернуться и как следует утешить обиженного Чу Цюбая. Вместо этого он получил решительное сообщение о разрыве и известие о свадьбе.

Сначала Чу Цзянлай решил, что Чу Цюбай порвал с ним, узнав о его бесконечных свиданиях с другими в Северной Америке. Но вскоре понял, дело не только в этом.

Решимость Чу Цюбая заставила Чу Цзянлая заподозрить, что тот что-то знает. Но этот глупый брат Цюбай смотрел на него всё теми же влажными, нежными глазами, и на намеренные прикосновения не реагировал с отвращением. Чу Цзянлай с облегчением отбросил эту страшную мысль.

До сих пор Чу Цзянлай не считал, что совершил ошибку. Будда учит, у всех дел в мире есть причина и следствие. Он всего лишь создал причину, чтобы пожать желанный плод.

Бодхисаттвы боятся причин, смертные — следствия. А Чу Цзянлай ничего не боялся. Он просто плыл по течению, создав отрезок навязчивой причинно-следственной связи, и в этом не было ничего предосудительного.

Вопросы Чу Цюбая дали ответы на все прежние странности в его поведении. Чу Цзянлай, внезапно всё поняв, на секунду запаниковал, а затем в его сердце вернулось спокойствие.

Он был убеждён: хуже, чем сейчас, уже не будет. Чу Цюбай порвал с ним и в гневе женился на другой, узнав правду... Ситуация была скверной, но всё же гораздо лучше, чем если бы он по-настоящему влюбился в кого-то другого.

Свет лампы был тускло-жёлтым, ночник рассыпал золотистые блики.

Во влажных глазах Чу Цюбая отражались два пучка света, настолько ярких, что от этого они казались почти чёрными.

Он, наверное, и не подозревал, как аппетитно выглядит сейчас. Его ошеломлённый вид вызывал у Чу Цзянлая жажду, голод и ощущение, что без брата Цюбая он никогда не насытится.

Их поцелуй был мягким и жестоким одновременно. Жаль, что он оказался таким коротким. Сплетение губ и зубов прервала пощёчина от Чу Цюбая, он сопротивлялся с самого начала и, наконец вырвав правую руку, ударил Чу Цзянлая изо всех сил.

Чу Цзянлай опешил. Если не считать сегодняшнего дня, с детства Чу Цюбай почти никогда на него не поднимал руку. Единственный раз случился, когда Чу Цзянлаю был двадцать один.

Тогда Чу Цюбай уезжал за границу на стажировку на полтора месяца. По возвращении Чу Цзянлай встретил его в аэропорту.

По дороге домой Чу Цзянлай из-за какой-то ерунды начал божиться и клясться, не стесняясь в выражениях.

Лицо Чу Цюбая мгновенно побледнело.

Краем глаза наблюдая за ним, Чу Цзянлай ухмыльнулся:

— Брат Цюбай, не бойся. Я просто болтаю. Даже если это сбудется, пусть молния ударит в меня...

Чу Цюбай поднял руку и дал ему пощёчину.

От удара Чу Цзянлай даже слегка дёрнул руль, но в душе его охватила скрытая радость. С удовлетворением он услышал, как Чу Цюбай, стиснув зубы, прошипел:

— Если уж ударит, то лучше в меня.

Позже он остановил машину на обочине аэропортской трассы, повернулся к брату, который боялся причин, но всё равно был готов разделить с ним любую участь, и они целовались целых пять минут.

За неправильную парковку Чу Цзянлая оштрафовали на шесть баллов и двести юаней.

Чу Цюбай злорадно усмехнулся и бросил: «Так тебе и надо!», а тот в ответ пригрозил:

— Когда мы целовались, камеры всё засняли. Я уже распечатал фото, хочешь посмотреть?

Чу Цюбай оказался смелее, чем он ожидал. Его пальцы нежно погладили губы Чу Цзянлая, он приподнял бровь и сказал:

— Просто распечатал? Если осмелишься, увеличь и наклей себе на лоб.

Сказав это, он снова рассмеялся, приблизился, клюнул его в подбородок и спросил:

— Маленькая тыковка, ты из начальной школы только что вылез? Целоваться разве запрещено?

Чу Цзянлай:

— Не запрещено. Но ты должен быть со мной добрее. А то я на тебя донесу.

Чу Цюбай: — ...

Чу Цюбай был мягкосердечным, доверчивым, легко поддавался на уговоры. Он никогда не злился на Чу Цзянлая по-настоящему, никогда не говорил ему грубых слов, не то что поднимал руку.

Но сегодня Чу Цзянлай получил от него три удара.

Для Чу Цзянлая эта пощёчина была мягкой. У Чу Цюбая не было сил, после удара он задыхался ещё сильнее, но взгляд стал холоднее. Он даже выдохнул: «Убирайся».

Но Чу Цзянлай и не думал убираться. Он наклонился, лизнул его шею, укусил плечо, которое дрожало от ярости.

— Убирайся! — Чу Цюбай ясно чувствовал, как силы покидают его вместе с разумом. Он обмяк над одеялом, даже его яростный крик стал тихим и слабым. Рот полуоткрыт, в голове вертелись ядовитые слова, но ни одно он не мог высказать Чу Цзянлаю в лицо.

С грустью он осознал, что не может ему отказать.

Длинные пальцы воспользовались моментом нерешительности и проникли между его губ, дразня язык. Чу Цюбай ненавидел себя за то, что даже сейчас жалел: если откусить Чу Цзянлаю пальцы, тот потом не сможет писать прекрасные слова.

Чу Цзянлай был как тиран, силой подавивший любое сопротивление, обездвижив его.

Чу Цюбай был подобен дракону, застрявшему на мели, глаза его наполнились слезами, холодное лицо Чу Цзянлая тут же расплылось, а пальцы, грубо терзавшие его рот, остановились.

— А где же твоя грозность? Не велел ли ты мне убираться? И уже плачешь? — Мокрые пальцы медленно выскользнули изо рта, подбородок крепко сжали ладонью. Чу Цзянлай наклонился ближе, уговаривая, и тихо произнёс: — Брат Цюбай, продолжай любить меня. Для тебя любить меня куда легче, чем ненавидеть.

Болезненный и растерянный взгляд Чу Цюбая вызвал в груди Чу Цзянлая странное, электрическое покалывание. Не выдержав, он склонился и поцеловал его заплаканные, шокированные глаза, мягко успокаивая:

— Человек всегда выбирает дорогу, на которой ему легче дышать.

Но у Чу Цюбая с самого начала не было выбора.

Он был подобен водоплавающей птице с переломанными крыльями и лапами, беспомощно свернулся в ладонях Чу Цзянлая, а его влажный ярко-красный клюв покорно и нежно клевал линии на ладони.

Воображаемые линии были будто черви, выросшие прямо на ладони, от голода они стали жадными и одержимыми, трепетали, не желая уходить. Их не нужно было удерживать силой, они уже были в чужой ладони, одержимо жертвуя остаток жизни.

— Я наконец-то... могу делать с тобой всё, что захочу, брат Цюбай.

Остаток жизни был долгим, но из-за этого короткого, лёгкого смешка он начался в спешке.

Он смеялся над своей жаждой, над низостью, над глупостью и мелочностью.

Да, дело дошло до этого. Хуже уже не будет.

Возрождение, ликование, вера, укол боли, борьба, разочарование, оцепенение, падение, смерть, тление...

Жизнь — не более чем это.

***

— Любишь меня?

— Нет.

— Почему нет?

— Я не смею.

— Что сделать, чтобы ты снова меня полюбил?

— Отпусти Вэнь Инь.

***

Чу Цзянлай переворачивал его с боку на бок, но всё равно был неудовлетворён.

Чу Цюбай помнил о Вэнь Инь, помнил о пациентах, любил работу, любил всё живое — больше, чем его, Чу Цзянлая.

А теперь он говорит: Я не смею.

Чего «не смею»? Склониться и поцеловать брата, склониться и «вкушать» его плоть и кровь — чего только он не делал? Чего теперь боится? Почему не смеет?

— Хирург номер один? Император операционной? Брат Цюбай, посмотри на меня... С каких пор у тебя такие прозвища? Если ты император, то я заставил тебя плакать, сделал Его Величество липким, мокрым и влажным, разве меня не стоит вздёрнуть на виселице?

— ...

Чу Цюбай чувствовал, будто душа покидает тело. Реальность стала абсурдной и хаотичной. Он метался между болью и жаром. Свет, проникающий в зрачки, тускнел. В тот момент, когда Чу Цзянлай наклонился, чтобы снова потребовать поцелуй, перед глазами Чу Цюбая потемнело, и сознание окончательно оборвалось.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 41

Сон Чу Цюбая был обрывочным, перемешанным, хорошее с плохим. Всё светлое, что пришло в первой половине, стёрлось из памяти, а мрак оставил после себя глубокие, неизгладимые борозды.

Картины мелькали беспорядочно, будто слайды в старом проекторе. Добрая история закончилась, и декорации мгновенно сменились: с солнечного, залитого светом простора, на давящую, глухую темноту комнаты.

Чу Цюбай из главного героя превратился в наблюдателя, необъяснимым образом стоявшего в самом центре той темноты.

Его охватило тяжёлое предчувствие. Всё тело валилось от усталости, ноги налились свинцом, казалось, сверху давила тяжесть, не позволяя сдвинуться с места. Он будто увяз в трясине, обречённый принять на себя надвигающуюся бурю.

Сопротивляться было бессмысленно. Бежать уже некуда.

Вдруг влажный, приглушённый, чересчур чуткий стон разорвал тишину пополам, как кинжал вспарывает брюхо рыбы, и брызжет тёплая кровь. Чу Цюбай мгновенно зажмурился, заткнул уши, но это не помешало ужасным картинам всплыть перед глазами.

Тот слабый стон стал фитилём. И непристойные образы взорвались в сознании фейерверком.

Отчаяние этого поцелуя втискивалось в самое горло, за корень языка, заставляя его судорожно сжиматься.

Он не мог понять, происходило ли это наяву, но ощущение почти удушающей боли, было совершенно реальным.

Кто-то сказал:

— Не убегай. Тебе понравится.

Голос был низким, но интонация высокой, отчего звучало это странно.

Картина сменилась. Неподвижный Чу Цюбай внезапно превратился из испуганного наблюдателя в несчастного участника.

Дверь за спиной со скрипом отворилась.

Липкие, приглушённые шаги приближались.

Низкий, искажённый смех прозвучал, как выстрел в пустоте.

Шокированного Чу Цюбая обдало жаром, руки и ноги ослабели, он зашатался, не в силах устоять. Он изо всех сил пытался осознать происходящее, в панике оглядывался, ища знакомое лицо, способное дать хоть каплю утешения, но тщетно.

Высокий захватчик в отдалении неспешно приближался, и в темноте постепенно проступало скрытое маской лицо.

— Что тебе нужно?!

— Я пришёл… навестить тебя!

Фантомные звуки, рождённые мозгом, причиняли невыносимую боль.

— Нет… — Зрение Чу Цюбая от накатившего жара из-за страха, затуманилось. Он вынужден был опереться на стену и медленно сполз вниз. Голос его был слабым, почти стонущим.

Затем последовала череда насмешливых, двусмысленных вопросов, растворённых в том же странном тоне и вырывавшихся из-под маски:

— Нет чего? Разве не ты звал меня? В самый отчаянный момент ты выкрикивал моё имя. Разве не любишь меня? Разве не умолял спасти? Как же теперь говоришь «нет»?

Чу Цюбай ненавидел себя за то, что понял мгновенно. Его слегка покрасневшие щёки вспыхнули ярким румянцем, а затем стали смертельно бледными.

Негодяй в маске приблизился и, как всегда, нежными подушечками пальцев погладил его челюсть, повернул подбородок на себя и соблазнительно прошептал:

— Не притворяйся. Ты же хочешь.

Во сне Чу Цюбай оказался слишком глуп и безрассуден. Он внезапно набросился на того человека, отчаянно пытаясь сорвать с него маску, сорвать притворство и заодно разорвать в клочья последние остатки собственного достоинства.

Чу Цюбай не раз благодарил судьбу, что в его кошмарах насильник не имел ни лица, ни имени. Он не знал, кто это, не знал, как тот выглядит, и это хоть как-то смягчало крайнюю степень унижения.

Потому что, если бы у страха появилось реальное воплощение, с ним было бы невыносимо жить. А если человек без лица, просто безымянная злая сила, сама судьба, то и пережить всё казалось чуть легче.

Но Чу Цюбай сам положил конец этой иллюзии.

Маска с тихим стуком упала на пол.

Сердце бешено колотилось, дыхание спёрло. В чёрных глазах Чу Цюбая впервые вспыхнула настоящая обида. Он завершил то злонамеренно искажённое «нет», выдохнув:

— Больше не носи маску!

Чу Цюбай считал себя человеком прямым, полагая, что открытая жестокость всё же лучше притворной нежности.

Свет вспыхнул, озарив всё вокруг и самого мужчину. Всё, что пряталось во тьме, все двусмысленности вышли на свет.

Картина снова сменилась. Теснота, узость, темнота… Всё исчезло.

В ярком свете возникло бесстрастное лицо Чу Цзянлая.

Чу Цюбай понял, что, наверное, спит. Но не успел осмыслить это, как Чу Цзянлай из сна уже протянул к нему руку.

Он холодно схватил Чу Цюбая за запястье одной рукой, другой вцепился в жёсткий ворот белого халата и швырнул его в сторону на диван-кровать, как мокрую тряпку.

Чу Цюбай, и без того обессиленный, от этого внезапного броска почувствовал головокружение и тошноту. На узкой, тесной поверхности замшевом диване-кровати он обмяк и попытался подняться, но снова упал.

Гнев и слабость парализовали тело, руки и ноги не слушались.

Чу Цюбай инстинктивно позвал на помощь, и тут же с отчаянием осознал, что снова, по тому же инстинкту, выкрикнул имя Чу Цзянлая.

Нависший над ним Чу Цзянлай сегодня выбрал парфюм, которым обычно не пользовался. Густой, холодный аромат окутал Чу Цюбая. Агрессивный, давящий запах вызвал нехватку воздуха, и он не смог сдержать рвотный позыв.

Чу Цзянлай больше не был послушным, как прежде. Он вернулся к своему истинному «я», но в интонации всё ещё сквозила та самая наивность, которая больше всего трогала Чу Цюбая за последние десять лет.

— Брат. Ты зовёшь меня на помощь? Я сейчас спасу тебя.

Он наклонился, пытаясь поцеловать его.

Чу Цюбай отвернул голову, стараясь избежать грубого прикосновения, но влажный поцелуй всё равно жестоко обжёг другую сторону шеи. Деваться было некуда.

Чу Цзянлай был двуличен. На словах он обещал спасение, а на деле завоёвывал, попирал, насмехался.

Семья Чу была ему должна. Поэтому он притворялся влюблённым, вынашивая план, взыскать с Чу Цюбая долг по частям, взять всё, что причиталось.

Радость его была бесстыдной, а боль Чу Цюбая — закономерной.

Чу Цюбай рассеянно смотрел на него. В чёрных зрачках мягкая, раздавленная мольба прилипла, как ил к свежему лотосу.

Ему нужно было постоянно убеждаться: ему больно. Настолько больно, что не оставалось сил думать, а значит и чувствовать вину.

Взаимная любовь была ложью.

Чу Цзянлай был притворным спасителем-клиентом, а он сам — проституткой без цены.

Тот сказал:

— Брат Цюбай, я хочу.

И он щедро отдал.

Разделся, отдал себя целиком, как старую одежду, которую можно надевать и снимать по желанию.

Цена его была не в деньгах. Если бы дело было в деньгах, Чу Цзянлай, несомненно, заплатил бы любую сумму, лишь бы купить его падение, его слёзы, его позор. Просто Чу Цюбай не смог бы вынести ни одной предложенной цены. Честно говоря, стоило бы Чу Цзянлаю рассмеяться ещё раз, и Чу Цюбай, без тени сомнения, тут же сошёл бы с ума.

В кошмаре любое сопротивление оборачивалось покорностью, а проклятия — стоном. Чу Цюбай ненавидел себя. Ненавидел собственный мозг, этот безжалостный аппарат, который не просто хранил память, а без конца перемалывал и усиливал её. Эта память навеки вросла в подсознание, выжжена в бороздах коры.

Он мечтал в одночасье стать нейрохирургом. Или отрастить себе механическую руку для операции на мозге. Его единственным и последним пациентом был бы он сам. Согласно медицинским учебникам, сигналы, формирующие память, хранятся в основном в коре головного мозга, мозжечке, гиппокампе и миндалине. Он бы вырезал их все. Возможно, тогда Чу Цюбай умер бы, но зато перестал бы страдать.

Чу Цзянлай обесценил его любовь, заставил поверить, что упорство бессмысленно, верность была миражом, а доверие и искренность просто сплошной ложью. Из-за него слова «на всю жизнь» потеряли всякую романтику, а сам Чу Цюбай чувствовал себя последним глупцом за то, что верил в «любовь до гроба». Он разуверился в счастье и презирал себя за готовность променять достоинство на жизнь, выбрать жалкое существование.

Перед лицом жизни Чу Цюбай часто чувствовал себя недостойным. В этой жизни любовь оказалась безнадёжной, характер заурядным, а достоинство сломленным. Благородной оставалась лишь смерть. А он, зная, что любовь безответна, всё равно цеплялся за призрачную надежду, прятался в фантазиях и не желал отпускать. И за это стал низким, вещью для вымещения злобы. Презрение и унижения были вполне заслуженны.

То был не поцелуй, а настоящее убийство. Чу Цюбай потерял способность видеть реальность: мир превратился в один огромный, иллюзорный мыльный пузырь. Хрупкая оболочка бесконечно преломляла радужные блики, заливая потрёпанную кровать призрачным светом.

На тёмно-коричневом диване-кровати он лежал наполовину вынужденно, наполовину покорно, сломленный болью и стыдом. Ресницы, слипшиеся от слёз, комками прилипли к векам, распухшие уголки губ были поджаты. Белый халат, сползший до середины икр, делал его похожим на струйку грязного молока, растёкшуюся по тёмной шерсти.

Так, в мучительной смеси сна и яви, он прожил ещё одну абсурдную ночь.

Очнулся он уже при дневном свете.

Солнце сияло ярко, шторы не были задернуты плотно, и золотистый луч щедро лег на полосу паркета у окна.

После ночи тревожных снов и странных видений Чу Цюбай проснулся с тяжёлой головой. Низ тела ныл, будто по нему проехался грузовик, запястья и лодыжки распухли, хотя путы были сняты, и лишь грудь, как ни странно, почти не болела.

Чу Цзянлай принёс миску каши из куропатки и с улыбкой сказал:

— Это Лу Шэн сам приготовил.

Выражение его лица было безмятежным и сладким, похоже, он ждал похвалы.

Лу Шэн, это знаменитый шеф-повар кантонской кухни, единственный в своём роде, уровня государственных банкетов. Заставить его варить кашу для Чу Цюбая, это неслыханная расточительность таланта.

Но Чу Цюбай не хотел ни ложки.

Он отвернулся от поднесённой ложки и хрипло, будто после тяжёлой простуды, спросил:

— Который час?

— Три.

— Где мой телефон? — обнажённый Чу Цюбай приподнялся, прижимая к груди одеяло. Вещи были разбросаны по полу, но телефона нигде не было видно.

— Я его прибрал, на сохранность, — послушно улыбнулся Чу Цзянлай и заботливо добавил: — Не волнуйся, отпуск в больнице я за тебя оформил. Ты в последнее время сильно устал, отдохни дома как следует.

Кто бы мог подумать, что домашний арест можно описать такими милыми словами.

Чу Цюбай старался сохранять спокойствие:

— Можно мне позвонить?

Лекарственный румянец сошёл полностью, лицо стало бледнее обычного, под глазами залегли тёмные тени. Выглядел он измученным, но красивые черты лица это не скрывало.

Чу Цзянлай встал на одно колено на кровать, наклонился, поцеловал его в лоб и охотно ответил:

— Можно.

Но телефон подавать не спешил. Вместо этого снова зачерпнул мягко разваренной каши и поднёс ко рту:

— Сначала поешь хоть немного. Ты уже больше десяти часов ничего не ел, не мучь себя.

Чу Цюбай чувствовал себя разбитым: всё ныло, в самых интимных местах саднила боль, а о еде и думать не хотелось. Он безучастно смотрел на дымящуюся кашу, не двигаясь, потом повернул голову и, взглянув на лицо Чу Цзянлая, почувствовал внезапный приступ тошноты.

— Поешь хоть чуть-чуть, — мягко уговаривал Чу Цзянлай.

Чу Цюбай упрямился:

— Где телефон?

— Сначала поешь, потом получишь телефон.

Переговоры зашли в тупик. Чу Цюбай замолчал, вчера искусанные губы плотно сжались, будто бросая вызов, предлагая Чу Цзянлаю снова разжать их силой.

Чу Цзянлай не рассердился на холодный приём. Он поставил кашу на тумбочку и терпеливо уселся на краю кровати в ожидании.

— Я не голоден, — тихо, но твёрдо отказался Чу Цюбай.

«Не есть что попало» — горький урок, усвоенный им на собственном опыте. Он больше не хотел принимать от этого человека ничего.

— Почему не голоден? — терпеливо допытывался Чу Цзянлай.

Чу Цюбай молчал, лишь повторил:

— Не буду.

Чу Цзянлай улыбнулся, наклонился ближе и доброжелательно предложил:

— Может, хочешь чего-то другого? Скажи, я распоряжусь.

— Чу Цзянлай, — наконец позвал его Чу Цюбай по имени.

Тот явно обрадовался, голос стал ещё мягче:

— Что?

Но в ответ услышал:

— Ты можешь отпустить Вэнь Инь?

— Нет.

Огонь, едва утихший после ночного разгула, снова затлел искрами. Но Чу Цзянлай подавил его, опустил голос и продолжил уговаривать:

— Сначала поешь. И я сразу дам тебе телефон.

Он протянул руку, чтобы отвести растрёпанные волосы со лба Чу Цюбая:

— Ладно?

— Нет, — холодно отрезал Чу Цюбай, подражая его интонации.

Лицо Чу Цзянлая мгновенно потемнело. Его любимый брат упрямился, объявлял голодовку, и всё это из-за какой-то непонятной женщины.

Чу Цюбай редко видел у Чу Цзянлая такие открытые эмоции: радость и гнев сменяли друг друга без перехода, будто ясное небо внезапно сменялось бурей.

Но почему-то он его не боялся. Он холодно раскрыл ладонь и повторил:

— Дай телефон.

Разговор вернулся к исходной точке.

Чу Цзянлай, конечно, не дал. Он спокойно заметил:

— Если ты не будешь есть, то госпожа Вэнь не получит и глотка воды.

Чу Цюбай плотно сжал губы, помолчал несколько секунд, повернулся, взял миску, небрежно проглотил несколько ложек и сказал:

— Я поел. Не мучай её.

Лицо Чу Цзянлая стало ещё мрачнее.

— Съел меньше, чем котёнок, — угрюмо констатировал он.

Мужчина поставил миску и снова спросил:

— Где мой телефон?

Чу Цзянлай встал, вышел из комнаты, но вскоре вернулся. Однако в руках у него был не телефон, а полная до краёв миска каши.

— У беременных аппетит должен быть хорошим, — сказал он. — Ты съел всего несколько ложек. Разве она сможет насытиться?

— Ешь. Не заставляй бедную беременную женщину голодать вместе с тобой.

Чу Цюбай был в ярости, но бессилен. Пришлось взять миску и заставить себя есть. Он ел свою любимую кашу из куропатки, но она казалась на вкус как картон. Есть её было всё равно что глотать серную кислоту, горло резало, как ножом, настоящая пытка.

Он кое-как проглотил больше половины, но остальное уже не лезло.

Чу Цзянлай приблизился и фамильярно попросил покормить его.

— Не трать зря, — сказал он так, будто это было само собой разумеющимся.

Униженный, Чу Цюбай взял ложку, покормил его два раза и вдруг остро осознал всю глубину своего жалкого положения. Рука с ложкой задрожала. Фарфор давил на кончики пальцев, будто весил тысячу цзиней.

Чу Цзянлай нежно взял в рот ложку, слизал с неё последние остатки, и на его лице появилось выражение полного удовлетворения:

— Спасибо, брат Цюбай.

— Ты что, болен?

— Нет, — тихо ответил Чу Цзянлай, приблизился, лизнул уголок его губ, испачканный кашей, и напомнил: — Я совершенно здоров. Ты сам смотрел мой отчёт о медосмотре в этом году. Забыл?

— Ты действительно зашёл слишком далеко!

Более ужасные вещи он тоже делал, но почему-то раньше не слышал от него такой ругани.

Чу Цзянлай нахмурился, настроение снова испортилось:

— Что такого хорошего в той женщине?

— Как бы то ни было, она лучше тебя во всём.

— Правда? Так хороша, её стоит спасти, — брат неспешно достал свой телефон, помахал им перед ним и, повторяя старый трюк, сказал: — Тогда звони в полицию!

На этот раз он сам набрал номер, включил громкую связь и положил аппарат перед Чу Цюбаем.

Телефон полиции прозвонил всего раз, и Чу Цюбай бросился вперёд, чтобы отключить его.

Настроение Чу Цзянлая улучшилось, лицо прояснилось.

— Почему не звонишь? — В лёгкой улыбке сквозили жестокость и торжество человека, который задаёт вопрос, уже зная ответ.

Чу Цюбай снова погрузился в долгое молчание. Его душил стыд за свою эгоистичность, потворство, за то, что позволяет собой манипулировать. Унижение достигало предела.

Чу Цзянлай смотрел на его серое лицо и плотно сжатые губы, и в его сердце снова хлынуло странное, живое чувство. То, будто встрепенулось, забилось в груди горячо и яростно.

Ему стало не по себе. Он протянул руку, потрогал бескровное лицо Чу Цюбая и милосердным снисхождением произнёс:

— Ладно. Я пойду, принесу тебе телефон.

***

Примечание автора:

В соответствии с правилами, скромный автор ещё раз подчёркивает: отношения между двумя Чу исключительно 1v1, душа и тело принадлежат только друг другу.

Сюжетная предыстория: Чу Цюбай когда-то был похищен, и Чу Цзянлай спас его. Однако случайно выяснилось, что похитители записали момент, когда Чу Цюбай в отчаянии признался ему в любви и умолял о спасении. Из-за «жажды быть любимым» Чу Цзянлай сохранил это видео и часто тайком пересматривал его в специально обустроенной комнате. Это привело к тому, что Чу Цюбай, обнаружив видео, ошибочно решил, будто Чу Цзянлай и был его похитителем. На этой почве у него развилось психическое расстройство, он перестал отличать сон от реальности и уверовал, что Чу Цзянлай не любит его, а лишь притворяется из мести семье Чу.

В видео содержится только признание, без эротического контента. Прошу иметь это в виду! (Лицо автора в данный момент исполнено праведной серьёзности!!!)

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 42

На экране телефона горели четыре пропущенных вызова и два голосовых сообщения в WeChat. Все от Хань Жуйцинь.

Прямо перед Чу Цюбаем Чу Цзянлай набрал видеовызов и сунул ему аппарат обратно в руку. Камера смотрела на его побледневшее лицо, а голос прозвучал почти ласково, но в этой ласке слышалось предостережение:

— Мама, кажется, ищет тебя по какому-то срочному делу. Поговори с ней.

У Чу Цюбая было ощущение, будто его взяли в заложники, как в каком-нибудь криминальном триллере. Он был жертвой, а его похититель, беспощадный негодяй, который сжимает в кулаке самое для него ценное и теперь заставляет покрывать преступление, обманывая семью ради выкупа.

Давным-давно Чу Цюбай решил для себя, если его когда-нибудь снова похитят, он скорее погибнет вместе с преступниками, чем позволит им добиться своего и получить хоть толику выгоды.

Но если в заложниках окажется Чу Цзянлай… тогда Чу Цюбай без колебаний отбросит всю свою гордость и отдаст что угодно, лишь бы спасти его.

У него было множество подобных мрачных предположений. Единственное, чего он никогда не мог себе вообразить, это что с самого начала и до конца держать его в плену и причинять ему боль будет именно Чу Цзянлай.

Волосы Хань Жуйцинь были подстрижены короче, она выглядела похудевшей с прошлой встречи, а взгляд стал пронзительным. Увидев Чу Цюбая, она вздрогнула от удивления:

— До чего же ты себя довёл? Весь измотанный.

Чу Цюбай молча смотрел в камеру, только пальцы под одеялом судорожно дёргались.

Он увидел своё отражение на экране.

Бледно-серое лицо, потрескавшиеся губы, такие тёмные круги под глазами, будто он отроду не знал спокойного сна. Никак не скажешь, что перед тобой человек неотразимой привлекательности, ради обладания которым Чу Цзянлай готов пойти на что угодно.

Хань Жуйцинь пристально смотрела на него несколько секунд, её лицо выражало глубокую озабоченность.

— Ты так сильно переживаешь из-за Вэнь Инь? — спросила она.

Её пронзительный взгляд был полон тревоги. Чу Цюбай не знал, с чего начать, и просто кивнул:

— Угу.

Чу Цзянлай придвинулся к кровати, положив голову рядом с Чу Цюбаем, забрал у него телефон и с улыбкой поприветствовал Хань Жуйцинь.

— Цзянлай тоже здесь? — сказала та.

— Да, брат Цюбай сегодня неважно себя чувствует, температура под сорок. Я взял для него отгул, заставил пару дней дома отлежаться, а он ещё и недоволен.

Чу Цюбай смотрел, как тот с серьёзным видом несёт Хань Жуйцинь эту чушь, и в груди у него возникла резкая боль.

Хань Жуйцинь весь день не могла дозвониться и изрядно волновалась. Услышав, что Чу Цюбай заболел, её лицо стало ещё более озабоченным.

— Как можно не отдыхать при такой температуре? — упрекнула она Чу Цюбая. — Ты уже взрослый, а своё здоровье беречь не умеешь, и ещё врачом работаешь? Кто от тебя ждёт, что ты будешь спасать мир, как древний лекарь с целебным котлом, и оставишь имя в истории?

Видя, что Чу Цюбай молчит, она снова спросила у Чу Цзянлая:

— Доктор Чэнь его смотрел?

— Нет, — ответил Чу Цзянлай. — Я позвал знакомого врача, он прописал лекарства. Ему уже гораздо лучше.

Хань Жуйцинь всё ещё выглядела обеспокоенной, но ни капли не сомневалась. Она дала несколько наставлений, велела Чу Цюбаю не волноваться слишком сильно из-за Вэнь Инь, сообщила, что они с полицией на связи, и если будут новости, то сразу дадут знать.

Чу Цюбай полусидел-полулежал, слушая в молчании, с бледным и обессиленным лицом, будто и вправду только что перенёс тяжёлую болезнь.

При словах о полиции его взгляд дрогнул, а губы сжались ещё плотнее.

Перед тем как закончить разговор, Хань Жуйцинь, нахмурив брови, ещё раз велела ему «хорошо отдыхать», «не торопиться на работу» и «больше слушаться Цзянлая».

Похоже она искренне верила, что Чу Цзянлай заботится о здоровье и безопасности Чу Цюбая больше, чем кто-либо другой, и потому так легко вручила ему над ним опеку, будто передавала не слишком ценный, но хлопотный груз.

Мать возможно и была одним из немногих в мире, кто по-настоящему беспокоился о Чу Цюбае. Но она была опрометчива, импульсивна, и её заботливые звонки рождались в первую очередь из её собственной тревоги.

Эгоизм и корысть — человеческая природа, подобно тому, как за пощёчиной неизбежно следует боль. Это неконтролируемый инстинкт.

Хань Жуйцинь, как и большинство людей в этом мире, в конечном счёте любила себя больше всего.

Но у Чу Цюбая не было оснований её упрекать. Потому что и сам он был лишь одним из таких же эгоистичных и корыстных созданий.

Он опустил голову, взгляд тупо прилип к павлинье-зелёному покрывалу. И к себе самому, упустившему шанс разоблачить Чу Цзянлая и выбравшему молчание, он испытывал что-то вроде ненависти.

Чу Цзянлай с лёгкостью отделался от Хань Жуйцинь, положил трубку и вполне естественно прислонился головой к его плечу:

— Хочешь фильм посмотреть?

Чу Цюбай не ответил, а спросил:

— Думаешь, сможешь обманывать вечно?

Чу Цзянлай ничего не сказал, только спокойно посмотрел на него и делая вид, что не понимает, переспросил:

— Что?

— Ложь, сколько её ни говори, правдой не станет. Сколько ещё ты сможешь продолжать этот обман? Полиция уже вмешалась … — Чу Цюбай говорил тихо, почти уговаривая. — Отпусти Вэнь Инь.

Чу Цзянлай улыбнулся, с мирным выражением лица успокаивая:

— Брат Цюбай, всё в порядке.

Его улыбка была нежной и красивой, но Чу Цюбаю от неё стало холодно, по коже пробежали мурашки.

Чу Цзянлай сказал:

— Не беспокойся обо мне. Я очень хорошо умею обманывать. Тебя ведь тоже обманывал более десяти лет.

Чу Цюбай не нашёлся, что ответить. Ему хотелось, чтобы эта жизнь поскорее закончилась. Лучше всего, прямо сейчас.

Чу Цзянлай выбрал и запустил остросюжетный криминальный фильм. Когда история дошла до того момента, где у заложника развивается стокгольмский синдром и он безумно влюбляется в преступника, даже вставая против полиции, досмотревший до середины Чу Цюбай вдруг сорвался с места и бросился в ванную. Его вырвало.

Каша, которую он с трудом проглотил под давлением, вышла обратно тем же путём и хлынула в унитаз. Чу Цюбай не мог остановиться, его мутило невыносимо, будто он наглотался камней, которые невозможно переварить. В груди горело, желудок сводила судорога, голова кружилась, тошнило, прошиб холодный пот, казалось, от падения сахара в крови, а может, и нет.

Звуки рвоты, наверное, были громкими, потому что дверь в ванную вскоре распахнулась. Чу Цзянлай босиком стоял в проёме, раздумывая, стоит ли заходить. Сквозь слёзы в глазах Чу Цюбай увидел, как Сяо Чу подошёл к нему, задрал мордочку и жалобно мяукнул.

Его глаза были невероятно красивыми, влажными, невинными. Шёрстка молочно-белая, невинного цвета. Быть объектом такого взгляда, полного мягкости и простодушия, заставило Чу Цюбая подумать, что скорее всего, он и сам не так уж грязен.

Рвота, казалось, должна была извергнуть из него всю эту любовь. Но она была упрямой и живучей, способной возрождаться снова и снова.

Чу Цзянлай был холоден и жесток, эгоистичен и безжалостен, лжец по натуре и актёр по призванию, настоящий волк с сильным чувством территории и склонностью к насилию. Но несмотря на то, что он был таким плохим, Чу Цюбай всё равно не мог перестать безумно любить его.

От этого неизбежно становилось больно, и вместе с болью приходило глубокое разочарование в таком беспомощном себе.

Чу Цзянлай босиком простоял в дверях долгое время, возможно желая вблизи наблюдать за страданиями Чу Цюбая, но не решаясь подойти, чтобы не помешать.

В ванной был тёплый пол, но в это время года ходить босиком всё равно было не лучшей идеей. Впрочем, Чу Цюбай и сам был лишь в небрежно накинутом халате, и у него не было ни права, ни желания его упрекать.

Что касается признания… Чу Цюбай никогда его не планировал. Казалось, это был просто порыв: захотел сказать, и сказал. Он не думал о цене и не размышлял, как быть дальше, когда тайное станет явным.

Реакция Чу Цзянлая оказалась неожиданной. Он не отпирался, не оправдывался, а просто принял всё как должное. Его безразличное отношение превратило все эти годы, когда Чу Цюбай молча носил в себе эту тяжёлую, гнетущую боль, считая её надёжно скрытой, в нечто обременительное и лишнее — в абсолютную шутку.

Чу Цюбай не смел глубоко копаться в том, кем он является для Чу Цзянлая. Но ему пришлось ещё яснее осознать, унизительные раны в его жизни и теплое исцеление действительно исходят от одного и того же человека.

Проснуться в кошмаре или уснуть в сладком сне?

Если бы был выбор, Чу Цюбай без колебаний предпочёл бы спать вечно, лишь бы случайно не заглянуть в ту самую «правду» и не стать от неё несчастным.

Кто-то говорил, что люди, видящие кошмары, — самые счастливые на свете, потому что они могут проснуться.

А Чу Цюбай, проснувшись, обнаружил, что ему приснился прекрасный сон о пробуждении от кошмара.

И раз уж он проснулся без всякого выбора, то и страх куда-то улетучился.

Самое страшное в жизни человека, это смерть.

Кошмары — это безумие, сокрытое в глубинах ночи, они подменяют реальность яркостью сновидений, плетут жизнеподобную ложь. Но в этом нет ничего особенного.

Он думал, что в момент пробуждения, когда правда выйдет на свет и всё станет ясно, он испытает к виновнику самую яростную ненависть. Но проснувшись и взглянув в зеркало над раковиной, где отражалось слегка нахмуренное лицо Чу Цзянлая, Чу Цюбай всё равно не смог ощутить её.

Дорога впереди была туманной и неизвестной, но прятаться от неизбежного не имело смысла. В худшем случае, можно просто умереть, и всё.

Он открыл кран, прополоскал рот ледяной водой, умыл лицо. Глядя в зеркало на своё измождённое отражение, с липнущими ко лбу в жалком беспорядке мокрыми волосами, он внезапно почувствовал, что стало гораздо легче.

Чу Цзянлай всё ещё стоял в дверях, без выражения глядя на него.

Сяо Чу выгнул спинку, лениво потёрлся о его торчащую из-под халата обнажённую ногу, а потом протянул лапку и слегка царапнул по босой ступне Чу Цзянлая.

Тот поморщился, мягко отстранил котейку и спросил:

— Что случилось?

Только тогда Чу Цюбай заметил, что в руках у того были тапочки, но по какой-то причине он их не надел и стоял босиком в дверях, с пустым лицом, будто отбывая наказание.

— Ничего, — сказал Чу Цюбай.

Он прошёл мимо него, намереваясь переодеться во что-нибудь подходящее для нормального разговора, вместо того чтобы продолжать стоять полуобнажённым в расхлябанном халате, выставляя на всеобщее обозрение улики «преступления» перед своим же соучастником.

Разорванная рубашка, разбросанные пуговицы, скрученный зарядный кабель… всё это бесстыдно валялось на полу, превращая спальню в полный беспорядок.

Чу Цзянлай последовал за Чу Цюбаем до самой гардеробной и наблюдал, как тот небрежно достаёт из шкафа рубашку.

Всё выглядело так спокойно и безмятежно, будто только что на краю унитаза, в судорожных позывах, пытаясь вывернуть наизнанку все внутренности, был кто-то другой.

Глядя на покрасневшие от рвоты глаза Чу Цюбая, сердце Чу Цзянлая накрыла пелена мрака. Ему было плохо, он чувствовал недовольство. Он хотел, чтобы Чу Цюбай говорил с ним больше, но в то же время не хотел, чтобы тот всё время упоминал Вэнь Инь, и боялся, что разговор снова свернёт на то самое видео.

Всего за одну ночь Чу Цюбай из простой загадки начального уровня превратился в самую сложную головоломку в мире.

Это оставило Чу Цзянлая, который раньше не гнушался жульничать, лишь бы получить от него высокий балл, в полном бессилии.

Он не знал, что сделать, чтобы Чу Цюбай снова стал счастливым.

Он поставил ему его любимый когда-то остросюжетный криминальный фильм, но тот смотрел рассеянно, без интереса.

Чу Цзянлай терпел множество нелепых ляпов в фильме, сидя рядом и с величайшим терпением сопровождая просмотр, ни разу не поправив. Однако на середине Чу Цюбая вдруг вырвало.

Брат тут же бросился следом, в такой панике, что даже забыл надеть тапочки. Ему страшно хотелось присесть рядом с Чу Цюбаем, похлопать его по спине, но он смутно боялся: если подойти без разрешения, прикоснуться самовольно, то Чу Цюбай, отвергая его прикосновение, может захлебнуться.

В конце концов, прошлой ночью он уже скатился до того, что вынужден был связать его, чтобы удержать.

Поэтому Чу Цзянлай, в виде исключения, позволил Сяо Чу войти в спальню, открыл дверь и пинком направил его в ванную.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 43

Это был первый раз в жизни, когда Линь Шаохуа, самый доверенный главный ассистент Чу Цзянлая, переступил порог квартиры на тридцать третьем этаже здания D в Танчэн Биньцзян.

Чу Цзянлай владел множеством объектов недвижимости, за которыми Линь Шаохуа поручал присматривать специальным людям. Но только эту квартиру Чу Цзянлай называл своим настоящим домом и крайне редко позволял посторонним сюда входить.

Целью визита Линь Шаохуа было доложить о прогрессе в расследовании исчезновения Вэнь Инь.

Чу Цзянлай не разрешил ему звонить в дверь, поэтому ассистент просто отправил сообщение и теперь вместе с четырьмя телохранителями стоял в просторном холле у лифта, терпеливо ожидая.

По сравнению с Цинь Сяо, которого обслуживала команда Селены по соседству, Чу Цзянлай был строгим, но не капризным работодателем. Цинь Сяо же был непредсказуем, его настроение менялось как ветер, и он часто выдвигал множество абсурдных личных требований, не имевших к работе никакого отношения. Головная боль, но выполнять приходилось.

Селене как-то раз пришлось, в период его жуткой занятости, одновременно разбираться с кровавыми интригами и бесконечными склоками трёх его любовников.

Чу Цзянлай же всегда чётко разделял работу и личную жизнь. Самым сложным личным поручением для Линь Шаохуа было, пожалуй, десятки раз в день названивать Чу Цюбаю в столицу, уговаривая его вернуться в Цзянху.

Впрочем, Линь Шаохуа подозревал, что босс на самом деле не очень-то хотел, чтобы тот переезжал. С одной стороны, он заставлял его звонить и торопить, а с другой, закупал множество физиотерапевтических приборов для лечения поясницы и шеи.

Если память не изменяла Линь Шаохуа, то у Чу Цзянлая проблем со спиной не было. Зато у его загадочного старшего брата, из-за долгих часов у операционного стола, профессиональные заболевания шеи и поясницы имелись.

Загадочность Чу Цюбая проистекала из того особого отношения, которое Чу Цзянлай проявлял к нему и только к нему.

Все, кто когда-либо работал бок о бок с Чу Цзянлаем, знали, он похож на неутомимого, полного амбиций вожака волчьей стаи, день и ночь в пути, для которого это в радость. Его эмоции редко колебались, а ради цели он мог использовать самые жёсткие методы. Чу Цюбай же был той рукой, что держала этого вожака за поводок.

Линь Шаохуа полагал, что он, вероятно, единственный человек в мире, способный вызывать в Чу Цзянлае тёплые чувства.

Секретари и ассистенты знали, во время работы телефон босса всегда стоит на вибрации, он не отвечает на звонки и терпеть не может, когда его прерывают.

За все эти годы Линь Шаохуа лишь несколько раз видел, как тот прерывал совещание, чтобы с улыбкой ответить на звонок или сообщение. И каждый раз на экране высвечивалось одно имя: «Чу Цюбай».

В отличие от многих топ-менеджеров, которые говорят одно, а делают другое, снисходительны к себе и строги к другим, Чу Цзянлай предъявлял к подчинённым высокие требования, но к себе относился почти сурово. Холодный эмоционально, он прекрасно разбирался в людях и был чрезвычайно щедр. Поэтому, несмотря на колоссальный стресс от работы под его началом, щедрая зарплата и точно отмеренная доля уважения притягивали к нему таланты, как карпов в реке во время нереста.

Линь Шаохуа был всего лишь одним из самых выдающихся среди них.

Он взглянул на часы: девять двадцать три вечера. С тех пор как Чу Цзянлай ответил ему «Знал», прошло уже десять минут.

Чу Цзянлай редко работал дома и никогда не принимал гостей в личной резиденции. Но Линь Шаохуа привык ждать. Постояв у двери ещё три минуты, он наконец увидел, как она открылась.

Чу Цзянлай был одет в серый халат, на ногах мягкие тапочки. Такую расслабленную внешность Линь Шаохуа видел крайне редко.

Ассистент кивнул и почтительно поздоровался.

— Тише, — сказал Чу Цзянлай. — Он ещё спит.

Линь Шаохуа не знал, кого имел в виду «он», но инстинктивно подумал о Чу Цюбае. Ни о ком другом он не слышал, чтобы босс говорил с такой мягкостью в голосе.

С тех пор как Линь Шаохуа начал здесь работать, он никогда не ложился спать раньше полуночи. И сейчас не мог не испытать лёгкой зависти к Чу Цюбаю, который мог погрузиться в крепкий сон уже в девять двадцать.

Квартира была одноуровневой, но огромной. По представлениям Линь Шаохуа, даже если бы кто-то в гостиной запел оперную арию, в спальне с хорошей звукоизоляцией вряд ли что-то было бы слышно.

Но Чу Цзянлай всё равно двигался скованно, ступал на цыпочках, и это заставило Линь Шаохуа, следовавшего за ним, тоже начать красться. Они прошли через гостиную, будто воры, и направились в кабинет.

Кабинет Чу Цзянлая тоже был огромным, на взгляд, больше ста квадратных метров. С множеством книг, освещённый ярким светом. Линь Шаохуа шёл, не отводя глаз, но всё равно боковым зрением заметил на одной из полок совместную фотографию Чу Цзянлая и Чу Цюбая.

На снимке Чу Цюбай выглядел примерно так же, как сейчас, но более измождённым, чем тот, кого Линь Шаохуа видел ранее в столице. Взгляд пустой, выражение лица отстранённое. По сравнению с Чу Цзянлаем, чья улыбка была полна теплоты, он выглядел совершенно неуместным. Сутулый, с бледным, иссохшим лицом, как призрак, случайно прибившийся к Чу Цзянлаю и крепко им обнятый.

— Ассистент Линь, есть зацепки?

Линь Шаохуа очнулся, поспешно отвел невежливый взгляд от старой фотографии, опустил голову и честно доложил:

— Есть некоторый прогресс, но её ещё не нашли.

Чу Цзянлай кивнул, уселся за широким письменным столом. Тёмная кожаная столешница подчеркивала узость его лица. Кожа была очень белой, черты утончёнными, а выражение холодным, далёким от той страстной яркости, что на фотографии.

Линь Шаохуа подробно доложил об исчезновении Вэнь Инь, время от времени отвечая на уточняющие вопросы.

— Итак, когда она в последний раз попала в объектив камер видеонаблюдения?

— В основном это совпадает с выводами полиции, — сказал Линь Шаохуа. — Госпожа Вэнь в последний раз была зафиксирована камерой в подземном гараже на пешеходной улице Цзяннин. Она вышла из машины сетевого такси, покинула гараж и больше не появлялась. Однако... — Линь Шаохуа замолчал и достал очень размытое видео: — Я поручил восстановить данные наблюдения за период перед её исчезновением. После нескольких дней просмотра выяснилось, что до этого она почти ежедневно бывала на пешеходной улице Цзяннин, каждый раз парковалась примерно в одном и том же месте и всегда поднимала голову, тщательно изучая расположение камер.

— Ты имеешь в виду...?

Линь Шаохуа знал, что Чу Цзянлай уже сам пришёл к выводу, но всё равно не спеша озвучил ответ:

— На основе анализа записи я считаю, что госпожа Вэнь намеренно избегала камер по собственной воле.

Чу Цзянлай презрительно усмехнулся:

— Сумасшедшая.

Он крайне редко проявлял перед подчинёнными явные симпатии или антипатии. И это был первый раз, когда он так открыто выразил отвращение, да ещё и к собственной невестке.

Вспомнив тот вечер в столице, когда на заднем сиденье бизнес-седана две руки крепко сжимались, вспомнив очевидное смущение и уклончивость на бледном, красивом лице Чу Цюбая, Линь Шаохуа вдруг подумал, что пожалуй, не так уж ему и завидует.

Когда главный ассистент закончил доклад о деле Вэнь Инь, Чу Цзянлаю позвонил Цинь Сяо.

На том конце было очень шумно, будто в баре. Цинь Сяо взволнованно сообщил:

— Я кажется, влюбляюсь!

— Того утёнка, что заплатил мне, я нашёл!

— Но он не простой утёнок! Его, скажу тебе, завоевать непросто...

Чу Цзянлая не слишком интересовало, собирается ли Цинь Сяо преследовать утёнка или какую-то другую домашнюю птицу.

Днём Чу Цюбая стошнило кашей с седативным. Хотя потом удалось уговорить его выпить стакан овсяного молока, но чтобы не испортить вкус, лекарства добавил мало, и эффект вероятно был недолгим. Он боялся, что Чу Цюбай не проспит долго, поэтому кратко спросил:

— У тебя ко мне какое-то дело?

Только тогда Цинь Сяо вспомнил о главном, прекратил делиться опытом преследования домашней птицы и серьёзно сказал:

— Куинн въехал в страну.

— Уверен?

— Не уверен.

На том конце телефона гремела музыка. Чу Цзянлай слегка поморщился:

— Источник информации?

— Девушка Куинна по развлечениям, цыганская девчонка. В постели она хороша, вот только задница слишком большая, уже начинает приедаться.

— Смотри не подцепи заразу, — сказал Чу Цзянлай.

— Тьфу! Я всегда в презервативе! А перед сексом заставляю проходить медосмотр! Ты не мог бы пожелать мне чего-нибудь хорошего? Кстати, как там твой кот? Понравились ему конфеты, что я прислал?

Чу Цзянлай отказывался делиться с кем бы то ни было личными деталями и холодно ответил:

— Иди преследуй своего утёнка.

И, опередив дальнейшие расспросы, оборвал звонок.

Сидя в полном одиночестве в кабинете, лицом к лицу с целыми стенами книг, которые он скупал по всему миру, чтобы угодить Чу Цюбаю, и вспоминая о той мало кому известной комнате с аудио и видеоаппаратурой, скрытой за книжными полками, Чу Цзянлай ощущал в душе лёгкую тревогу.

Он знал, что его нельзя назвать хорошим человеком.

Но в тот вечер, когда Чу Цюбаю было двадцать шесть лет и он впервые по собственной инициативе поцеловал его, Чу Цзянлай решил, что по крайней мере станет человеком, не вредящим обществу. Он не будет заниматься грабежами, убийствами или насилием только потому, что вид крови и слёз не вызывает в нём никаких эмоций.

Именно поэтому, когда мексиканский наркобарон предложил ему помочь с отмыванием денег, он с каменным лицом велел тому убираться.

Чу Цзянлай как-то сказал: Мой принцип — получать желаемое, какой цены это бы ни стоило.

Чтобы заполучить Чу Цюбая, Чу Цзянлай признавал, что действительно шёл на всё, не гнушаясь ничем.

Много лет назад конкуренты семьи Чу похитили Чу Цюбая, и Чу Цзянлай, следовавший в машине позади, быстро нашёл его.

Да, он повёл себя подло: столкнувшись с пленённым Чу Цюбаем, он воспользовался его беспомощностью...

Но возможно, Чу Цюбай и сам втайне ждал этого. И наверное, оно ему понравилось.

В восемнадцать лет Чу Цзянлай случайно наткнулся на дневник Чу Цюбая.

Элегантный почерк, как парящий феникс, запечатлел самые сокровенные чувства.

В конце почти каждой записи в дневнике Чу Цюбая фигурировало имя Чу Цзянлая. Обычно он писал его три раза, иногда пять, а в случае значительных событий и того больше.

Запись с наибольшим количеством упоминаний имени Чу Цзянлая датировалась днём после его семнадцатилетия.

Текст был таким:

20XX год, 27 октября, пасмурно.

Кажется, я опять перестарался.

Вчера был день рождения Маленькой Тыковки, семнадцать лет. Мама привела четырёх девушек и усадила его между ними. Маленькая Тыковка надел очень ему подходящий костюм и подаренную мною (здесь почерк очень крупный) брошь, выглядел потрясающе. Все девушки были красивыми, но немного легкомысленными. Особенно та, что сидела слева от Маленькой Тыковки, в чёрном бархатном платье с открытой спиной, она всё время хватала его за руку и рассказывая шутки, смеялась и хлопала по плечу.

Она оделась неуместно, слишком зрело для своего возраста. К тому же китайцы ценят сдержанность: смеяться следует, не показывая зубов, а мужчине и женщине не подобает прикасаться друг к другу. Несовершеннолетним следует сосредоточиться на учёбе, а не приходить на день рождения сверстника в вызывающей одежде.

Маленькая Тыковка весь вечер вежливо беседовал с ними, но мама всё равно сочла его слишком холодным и подтолкнула меня, чтобы я предложил им прогуляться в саду.

Я не хотел.

Мама ущипнула меня три раза, закатила глаза пять раз. Моя рука до сих пор в синяках.

Когда она ущипнула в четвёртый раз, мне пришлось встать и предложить: не хотите ли вы прогуляться в саду?

Девушки обрадовались. Особенно та легкомысленная молодая особа в чёрном, она вцепилась мне в руку и принялась трясти, приговаривая: Цюбай, Цюбай, ты пойдёшь с нами?

Я не хотел идти. К тому же от её тряски у меня закружилась голова. Маленькая Тыковка, кажется стал недоволен и весь ужин больше не говорил со мной. Но я не уверен, возможно я слишком чувствителен. Или, может, из-за того, что гостей было много, и он был занят?

Все его любят. Я тоже.

Сегодня второй день после семнадцатилетия Маленькой Тыковки. Всё ужасно. Кажется, я люблю его ещё больше, чем вчера.

Чу Цзянлай тщательно пересчитал три раза и убедился: в конце этой записи Чу Цюбай написал имя «Чу Цзянлай» ровно сто один раз. Почерк был нажимистым, чернила даже просочились на следующую страницу, наложившись на буквы следующей записи.

Непонятно почему, но Чу Цзянлай вспомнил древнюю пословицу: «Высокая рифма и глубокие чувства, твёрдый характер и благородный дух — отсутствие хотя бы одного не позволит создать настоящую книгу».

Это была первая фраза, которую Чу Цюбай, взяв его за запястье, научил его писать в детстве, когда он практиковался в каллиграфии.

Столкнувшись с испещрённым своим именем дневником, восемнадцатилетний Чу Цзянлай почувствовал, как сердце слегка сжалось. И внезапно осознал, что шансы на успех в его скором плане возросли, поскольку Чу Цюбай, скорее всего, любит его сильнее, чем он предполагал. Втайне он вёл записи о Чу Цзянлае сотнями тысяч слов, фиксируя свою невысказанную, греховную любовь.

А теперь, в свои двадцать с лишним лет, Чу Цзянлай хотел поставить на кон наивность и мягкосердечие Чу Цюбая, а также на то, что даже узнав о его подлости и грязи, тот всё равно не сможет не любить его.

Чу Цзянлай твёрдо верил, что не может проиграть, независимо от исхода. К тому же он должен был выиграть. Ведь даже если открыть ту комнату с аппаратурой и показать содержимое того диска, всё, на что способен Чу Цюбай, это хранить молчание и в панике бежать из Цзянху в столицу, за тысячу двести километров.

И вчера вечером тоже, сознание уже рассеялось, но он всё равно нетерпеливо цеплялся за него, обвиваясь вокруг, не отпуская. Чу Цзянлай был убеждён, что Чу Цюбай любит его до смерти.

Но сегодня днём, когда он стоял в дверях и смотрел, как Чу Цюбай стоит на коленях на полу и его рвёт...

С расстояния в несколько метров, глядя на его напряжённую спину и вздёрнутые плечи, Чу Цзянлай внезапно осознал, что на самом деле тот, кто не может позволить себе проиграть, это он сам.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 44

В десять сорок семь вечера Чу Цюбай открыл глаза. Снов он не видел, но пробуждение всё равно обернулось сплошным кошмаром.

Короткий сон немного унял головную боль. Стакан с овсяным молоком на тумбочке уже убрали. Неподалёку увлажнитель выпускал белёсый пар. В комнате стояла такая тишина, что слышно было лишь лёгкое жужжание электроприборов.

Он только-только успел сесть, как дверь в спальню открылась.

Чу Цюбай рассеянно посмотрел в ту сторону.

В дверном проёме стоял Чу Цзянлай, а за его спиной виднелась низкая пушистая фигурка с очень длинным хвостом. Невесть почему, она напомнила Чу Цюбаю циюй*1, демона, описанного в «Шань хай цзин», который часто издаёт странный смех. По легенде, тот, кто съест его мясо, не будет видеть кошмаров.

Маленький пушистый комочек грациозно подошёл, легко запрыгнул на кровать и принялся ласково тереться головой о тыльную сторону ладони Чу Цюбая. Тёплое прикосновение слегка смягчило окаменевшее сердце. Его мясо он есть ни за что не стал бы, лучше уж терпеть кошмары.

Чу Цзянлай стоял в дверях и смотрел, как этот кроха, которого он за шкирку принёс и поставил у порога, прошёл по простыне и уютно устроился в объятиях Чу Цюбая.

В полумраке уголки губ Чу Цюбая, казалось, дрогнули. На его лице появилось первое за весь день выражение, хоть отдалённо напоминающее улыбку.

Плечи, слегка обмякшие от расслабления, заставили Чу Цзянлая подумать, что решение спасти эту окровавленную малышку из лап хулиганов было, пожалуй, верным.

Расслабленное выражение продержалось всего несколько секунд. Звонок телефона Чу Цзянлая заставил Чу Цюбая снова напрячься. Сяо Чу, похоже, тоже почувствовал перемену в его настроении; человек и кот замерли, уставившись на Чу Цзянлая.

— Твой телефон, — голос Чу Цюбая был чуть хриплым, с той сонной растерянностью, которая вызывала у Чу Цзянлая нестерпимое желание поцеловать его.

Но телефон назойливо звонил. Чу Цзянлай взглянул на экран и отклонил вызов.

— Почему проснулся? Не хочешь поспать ещё? — Он не стал включать свет, непринуждённо подошёл и присел на край кровати.

Чу Цюбай поджал колени, отстраняясь от прикосновения, опустил взгляд и сказал:

— Мм, выспался.

А потом спросил:

— Который час?

— Ещё даже нет одиннадцати, — ответил Чу Цзянлай. — Ты проспал всего три с лишним часа.

— Больше не хочется, — сказал Чу Цюбай.

Чу Цзянлай протянул руку, потрогал его лоб. Уголки его губ приподнялись сами собой:

— Хорошо, температуры нет. Умница.

Он вспомнил, как однажды на Новый год они отдыхали в Бангкоке, и в отеле неожиданно не оказалось презервативов.

Чу Цзянлай перерыл все ящики и шкафы, но ничего не нашёл. Тратить время на ожидание доставки не хотелось, и он слегка разозлился. Чу Цюбай сидел на краю кровати, кутаясь в халат, и злорадно ухмылялся. Потом, продолжая смеяться, был заткнут поцелуем. Длинные пальцы Чу Цзянлая скользнули по его спине, будто высекая огонь, и мужчина хрипло прошептал: — Чего боишься, я же не забеременею.

От этих слов Чу Цзянлая бросило в жар, раздражение лишь усилилось. В наказание он сильно сжал его ягодицы:

— Зато можешь слечь с температурой.

К счастью, хотя они и развлекались всю ночь, наутро Чу Цюбай не температурил.

Но сейчас он выглядел плохо. Губы плотно сжаты, голова опущена, смотреть на Чу Цзянлая он не желал.

Сердце Чу Цзянлая сжалось, вызывая невыносимую боль. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но телефон зазвонил снова.

На этот раз из левого кармана. Это был телефон Чу Цюбая.

Рингтон у Чу Цюбая был странноватый: ритмичная, ясная и успокаивающая мелодия, а слова напоминали что-то вроде «Амитабха», буддийские мантры. Незнакомый человек мог бы решить, что так звонит телефон пожилого приверженца, смиренно возжигающего благовония.

Чу Цюбай ничего не сказал, но его взгляд упёрся в карман, казалось, подгоняя взять трубку.

Чу Цзянлаю пришлось достать телефон. На экране светилось имя «Чэнь Кэ». Судя по имени, мужчина.

— Ответить?

На лице Чу Цюбая мелькнула неприкрытая паника. Он покачал головой:

— Не надо.

Чу Цзянлай не отрываясь смотрел на его лицо. В сердце кольнуло. Он провёл пальцем по экрану и включил громкую связь.

— Господин Чу, — на том конце действительно был мужчина с молодым голосом.

— Здравствуйте, — сказал Чу Цзянлай.

Собеседник, похоже, не понял, что говорит не Чу Цюбай, и с возбуждением в голосе продолжил:

— То, что вы просили проверить, уже сдвинулось с мёртвой точки. Шэнь Маньвэнь вернулась в страну...

— Чэнь Кэ! — Чу Цюбай резко прервал его. Лицо побелело до ужаса, будто с него спустили всю кровь: — Я уже лёг спать, — солгал он дрожащими губами, — В последнее время мне неудобно отвечать на звонки. Поговорим позже.

Чэнь Кэ издал «ах», возбуждение поутихло, в голосе появилась подозрительность. Но после недолгого молчания он всё же сказал:

— Ладно. Но за следующую часть расследования в следующем месяце вы должны заплатить как обычно. Я продолжу следить.

Чу Цюбай ничего не ответил. На том конце подождали немного, но видя его молчание, пробормотали «странно» и повесили трубку.

Атмосфера стала невыносимой. Чу Цзянлай встал и включил свет. Выражение лица было спокойным, с той зловещей тишиной, что бывает перед бурей. Тёмные, блестящие глаза прищурились, будто в них кипела неудержимая ярость, которую приходилось сдерживать.

— Что ты знаешь о деле Шэнь Маньвэнь?

Паника с лица Чу Цюбая сошла, но краска так и не вернулась. Даже губы побелели.

— Мало.

— Мало? Что значит «мало»? — медленно, с напускным терпением переспросил Чу Цзянлай. На лбу у него уже проступили вены.

Чу Цюбай помедлил секунду, а потом внезапно позвал его по имени.

— Чу Цзянлай. — Собравшись с духом, он поднял на него взгляд. Слова выходили медленно, но вонзались в сердце Чу Цзянлая, один за другим, как гвозди, лишая того способности мыслить. — Раньше я считал, что ты одинок и у тебя никого нет. Но теперь я знаю, что это не так. Так что мы можем расстаться. У тебя есть родная мать. Моя тебя не принимает, но это уже не важно. Ты мне больше не нужен. И ты не останешься один. Давай покончим с этим, Чу Цзянлай. Покончим со всем.

Хлоп! — в голове Чу Цзянлая натянутая до предела струна лопнула. Неконтролируемые эмоции взяли верх, разум оказался бессилен.

В какие-то моменты Чу Цзянлай даже наслаждался противоречивым состоянием Чу Цюбая. Ему нравилось, как тот колеблется, но в итоге не может устоять перед его соблазном.

Сейчас, столкнувшись с твёрдым отказом, сердце Чу Цзянлая заледенело. Выражение лица остыло.

Он нарочно извратил смысл слов Чу Цюбая и бросил прямо в лицо:

— Ты хочешь сказать, что больше не признаёшь меня братом? Что мы расстаёмся? И это всё?

— Что? — Чу Цюбай оцепенел, с губ сошла последняя капля крови. Он слишком хорошо знал Чу Цзянлая и мигом понял весь злой подтекст.

Тот сознательно пытался вызвать отвращение, осквернить их чувства за все эти годы.

В потемневших глазах лицо Чу Цзянлая в ярости исказилось. Мрачные, жестокие эмоции в глубине чёрных зрачков взметнулись волной.

Он по-прежнему был прекрасен, но в сравнении с тем Чу Цзянлаем, которого Чу Цюбай знал как свои пять пальцев, этот казался то ли призрачным, прекрасным видением, то ли асурой. От него веяло чуждостью, и в сердце Чу Цюбая закрадывался страх.

— Я тебе не брат, значит мы расстаёмся, да?

Что ты говоришь?

— Чу Цюбай, кто ты мне?

Чу Цзянлай наклонился ближе. Его лицо заполнило собой всё пространство. Красивые пальцы в свете лампы сияли мертвенной белизной. Они впились в челюсть Чу Цюбая, а голос обдал грязью презрения:

— Так вот оно что. Извращенец, которому нравится, когда его имеет собственный младший брат?

— Решил, что в братстве больше нет нужды, и сразу бежишь? Потому что с братом приятнее, что ли?

Его сарказм резал душу, как нож.

Мир Чу Цюбая оглушительно взорвался, и тут же рухнул в абсолютную тишину. Он лишь беспомощно таращил глаза, ловя слова Чу Цзянлая.

По отдельности каждое слово он понимал, но вместе они отказывались слагаться в смысл. Чу Цюбай перестал понимать, о чём говорит Чу Цзянлай. Не мог осмыслить, что значит «больше не быть братьями». Что значит «извращенец, которому нравится, когда его имеет младший брат».

Сердце колотилось, выжимая из тела последние силы. Оно могло бы остановиться в этот миг, и никто бы не заметил.

Говорят, человек рождается с двумя ушами: одно чтобы слушать пение Бога, другое чтобы слышать зов дьявола. Но в этот момент Чу Цюбай, казалось, оглох.

Перед глазами эти губы, которые он целовал бесчисленное количество раз, открывались и закрывались, как в немой пьесе. Белая, сияющая кожа Чу Цзянлая напоминала снежные помехи на экране. Пугающая, странная тишина резала слух, шипела, как заевшая пластинка.

Давление у Чу Цзянлая, наверное, подскочило до двухсот. Вся кровь прилила к голове. Только выплеснув всю грязь, он внезапно почувствовал сожаление. Поток слов резко оборвался, будто ему перерезали горло.

Чу Цюбай замер, не в силах отвести взгляд. На его лице застыли растерянность и пустота, кожа покрылась мертвенной синевой. Посинели даже губы. Жизнь, казалось, уходила из него, взгляд мутнел и рассеивался.

Сердце Чу Цзянлая затрепетало в груди с такой силой, таким отчаянным ритмом, будто там билась в предсмертных судорогах рыба, вдруг прорвавшая сеть и вырвавшаяся на волю.

— Брат Цюбай, — его голос дрогнул.

Гнев ушёл, как вода в сток. Осталось лишь притворное спокойствие и настоящий ужас.

Чу Цюбай всё ещё не двигался, похоже, он ничего не слышал. Его глаза, хоть и были устремлены на Чу Цзянлая, оставались стеклянными и невидящими.

Этого пустого взгляда Чу Цзянлай не выдержал. Ему стало физически невозможно продолжать смотреть на него сверху вниз. Резко опустившись на корточки, он вцепился ладонями в его холодные щёки и проговорил сдавленно:

— Всё... всё, что я наговорил... это просто... я не думал...

В страхе Чу Цзянлай так сжимал его лицо в ладонях, что сам почти не чувствовал своих пальцев. Но слёзы, струившиеся по щекам Чу Цюбая, были слишком горячими и обильными. Он пытался вытереть их большими пальцами, но всё равно ощутил, как влага медленно проступает сквозь его кожу.

Глаза Чу Цюбая заволокла мутная пелена. Он пытался слушать, но не слышал и не понимал. Он лишь ясно осознавал одно: его обвиняют. Страстно хотелось оправдаться, и в то же время он с ужасом чувствовал, что в сказанном есть горькое зерно правды.

Эта ночь казалась темнее той, что случилась, когда ему было двадцать четыре. Такая тьма, в которой гаснут даже звёзды, будто рассвету не суждено наступить никогда. Луна пряталась в рваных облаках, стыдясь подсматривать за самыми постыдными человеческими тайнами.

Вера, которую не брал даже молот, теперь рушилась окончательно и бесповоротно. Точно старый дом, из которого вырвали последнюю несущую стену. Трескается и осыпается штукатурка, с грохотом падают балки прошлых радостей и горестей. Все идеалы были разбиты, обращены в прах и груду битого кирпича. И этот прах теперь медленно оседал в нём самом, тихо сливаясь с эхом собственного сердцебиения.

Механически он попытался вспомнить что-нибудь светлое. Само собой, в памяти всплыло лицо Чу Цзянлая. И слёзы хлынули с новой силой.

Видимо, отныне у него не осталось ни одной по-настоящему радостной мысли.

Сноски:

Циюй (鵸鵌, qíyú) — мифическое существо из древнекитайского трактата «Шань хай цзин».

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 45

В эту ночь Чу Цюбай так и не сомкнул глаз.

Чу Цзянлай оставил его в комнате одного, закрыл дверь и ушёл.

В три двадцать восемь утра он снова вошёл, с ящиком инструментов в руках. Заблокировал все окна, снял ручки и в завершение оставил Чу Цюбаю котёнка, того самого, что сладко спал, раскинувшись на спине со всеми четырьмя лапами вверх.

Он боялся, что Чу Цюбай наложит на себя руки. Поэтому и перекрыл все выходы.

Но Чу Цзянлай не понимал, что Чу Цюбай попал в ловушку ещё в тот день, когда он сам поцеловал его. Сбежать мужчина уже не мог.

Утром, в девять тридцать, Сяо Чу проснулся, лениво потянулся и, увидев неподвижную фигуру у края кровати, удивлённо мяукнул.

Чу Цюбай молча смотрел в окно. Тогда кот подошёл сам, выпрашивая ласку, и начал тереться о шёлковый ночной халат цвета павлина.

Мужчина опустил голову и протянул руку, чтобы погладить его по спине.

В этот момент дверь снова открылась, так внезапно и быстро, что возникло подозрение: Чу Цзянлай, возможно, всю ночь простоял за ней и не уходил.

— Доброе утро, брат Цюбай.

Услышав это обращение, бледное, угасшее лицо Чу Цюбая побелело ещё больше, будто его опалили. Рука, ласкавшая кота, резко и тяжело отдернулась.

Когда-то эти слова обладали мягкой, почти волшебной силой.

Какое бы решение ни созрело в тишине души Чу Цюбая, какие бы усилия он ни прилагал, стоило Чу Цзянлаю потянуть его за руку и тепло, по-домашнему назвать «братом Цюбаем», как все страхи, сомнения и решимость мгновенно рушились и исчезали, превращаясь в бесчисленные, висящие на сердце нежные чувства.

Но сегодня в сердце Чу Цюбая было пусто. Никакого тепла он не чувствовал, напротив, внутри похолодело.

В комнате было жарко, все двадцать семь градусов, но он лишь плотнее запахнул полы халата. Тёмно-серые глаза медленно, с трудом поднялись и встретились с прямым, открытым взглядом Чу Цзянлая.

У Чу Цзянлая было красивое лицо и пара необыкновенно ярких глаз.

Говорят, глаза тоже орган любви. Их главное предназначение смотреть с нежностью и мучиться от бессонницы.

Кажется, это правда.

Сегодняшний Чу Цзянлай казался не таким, как обычно, чуть менее собранным, в его взгляде сквозила настороженность и неуверенность. Но глаза по-прежнему сияли.

Он и вправду был создан для того, чтобы смотреть с нежностью. А всю его бессонницу мог бы взять на себя Чу Цюбай.

Он отлично умел не спать.

Умел лежать с открытыми глазами, проживая каждую пустую и безрадостную ночь. Умел в глубокой ночной тишине снова и снова разглядывать своё подлинное, жалкое нутро.

Чу Цюбай когда-то думал, что в объятиях Чу Цзянлая есть уголок, принадлежащий только ему, вечный день, где всегда горит свет. И лишь сегодня он наконец увидел ясно, это была всего лишь иллюзия нежности, искусно сотканная ложь.

С тех пор, как наступала ночь, он больше не мог удержать тот день в своём углу. Оставалось лишь сидеть и ждать рассвета, отказываясь от несбыточных грёз, и вместо этого думать о тех коротких обманах и вечных предательствах.

— Брат Цюбай, завтрак готов, — присел на корточки Чу Цзянлай. Голос его был удивительно мягким.

Но Чу Цюбая это почему-то заставило вздрогнуть и окаменеть.

Сяо Чу мяукнул пару раз, спрыгнул с кровати, нежно потёрся о ноги Чу Цзянлая, а потом вдруг перекатился на спину, раскинул все четыре лапы вверх и подставил живот. Взгляд его был полон гордости и одобрения, будто он очень надеялся, что Чу Цюбай подойдёт и погладит его драгоценное пузико.

Чу Цзянлай, всё так же сидя на корточках, был намного выше кота, но смотрел с тем же мягким, томным, полным ожидания выражением. Будто тоже ждал, что Чу Цюбай протянет руку и погладит его по голове или по щеке.

Но Чу Цюбай не сделал этого.

Он встал и молча вышел. Аппетита не было, но очень хотелось сесть за стол и уткнуться в еду, ведь присутствие в комнате и человека, и кота вызывало в нём полное изнеможение.

За завтраком Чу Цзянлай начал объяснять то, на что вчера вечером не хватило времени.

Он сказал:

— Шэнь Маньвэнь — одна из любовниц Чу Чжэньтяня.

Это было очень плохим началом.

И оно совсем не совпадало с тем, что представлял себе Чу Цюбай. Говоря о матери, Чу Цзянлай не проявлял никаких чувств.

Чэнь Кэ оказался способным частным детективом. Хотя Шэнь Маньвэнь двадцать лет не возвращалась в страну, он всё же раздобыл для Чу Цюбая несколько её фотографий. Снимки были не лучшего качества, в основном с документов, но даже по ним было видно, она была настоящей красавицей. Неудивительно, что Чу Чжэньтянь потерял голову.

Чу Цзянлай был больше похож на мать: такие же прекрасные глаза, узкое лицо, фарфоровая кожа, изящный изгиб носа. Но переносица у него была выше, чем у Шэнь Маньвэнь, к утончённости добавлялась мужественность.

О чувствах Чу Цзянлая к матери Чу Цюбай, ставя себя на его место, размышлял много раз.

Он был уверен, что Чу Цзянлай наверняка очень любит свою мать.

В этом мире нет детей, которые не любят мать. Тем более на фотографиях Шэнь Маньвэнь выглядела такой красивой, улыбка её была яркой и нежной. Даже Чу Цюбай, человек, не связанный с ней кровными узами, невольно проникался к ней симпатией, из-за этих сияющих, как у Чу Цзянлая, глаз, светлой кожи, узкого подбородка, изящного носа.

Чу Цзянлай наверняка очень хотел быть рядом с матерью.

Но Чу Чжэньтянь разлучил мать и сына.

То, что он стал таким извращённым, совершал необъяснимые поступки, не полностью его вина.

В конце концов, кто не хочет обладать солнечным и открытым характером?

Сам Чу Цзянлай наверняка не желал жить в ненависти. Ему тоже было очень несладко.

Да, так всегда бывает с детьми: если рано разлучить с матерью, они начинают любить её ещё сильнее. Вынужденно покинув родного человека, вырастая в обиде, характер действительно может исказиться. Это подтверждают многие психологические труды, журналы и исследования.

Вспоминая свою первую встречу с Чу Цзянлаем, тот был совсем крошечным, шёл в школу с рюкзаком, который выглядел шире его собственной спины. Чу Цюбаю казалось, что мальчик наверняка часто прятался в углу и в одиночестве наблюдал за каждым движением обитателей дома. Такой маленький, росточком с бобовый стебелёк, он уже жил под чужой крышей и вынужден был учиться считывать настроение других, чтобы выживать.

Каждый раз, думая об этом, Чу Цюбай чувствовал, как сердце его сжимается от щемящей, кислой боли. Ему было безумно жаль, он испытывал вину за то, что в тот миг, когда впервые увидел Чу Цзянлая, ещё не любил его так, как сейчас.

Если бы он заметил его раньше, полюбил раньше, был с ним добрее, тот наверняка вырос бы куда более здоровым и счастливым, чем сейчас.

Чу Цюбай желал, чтобы Чу Цзянлай тоже мог почувствовать больше прекрасных, тёплых вибраций этого мира.

Потому что неспособность чувствовать, тоже своего рода увечье.

Вольтер как-то сказал, что души людей различаются куда сильнее, чем их лица.

Уродство души незримо, но разрушенная душа страшнее искалеченного тела, для неё не бывает протезов.

Сталкиваясь с неизлечимой болезнью Чу Цзянлая, Чу Цюбай испытывал не столько ужас, сколько сердечную боль.

Он консультировался со многими специалистами по психологии и узнал, что «воссоединение» — отличный метод исцеления. Поэтому нанял людей для поисков, отыскать Шэнь Маньвэнь в надежде, что она сможет исцелить раны Чу Цзянлая.

С того самого момента, как он обнаружил в характере Чу Цзянлая черты, отличающиеся от общепринятой нормы, Чу Цюбай всегда пытался найти рациональное объяснение его ненормальным проявлениям.

Он находил множество литературных источников, статистических данных в поддержку своей точки зрения. Многие люди с антисоциальными чертами так никогда и не совершали ничего шокирующего, жили в хороших условиях и вполне благополучно.

Бог лишил их способности ощущать тонкие оттенки эмоций, но зато наделил большей загадочностью, сосредоточенностью, рациональностью, большей лёгкостью в достижении успеха. Некоторые из этих счастливчиков даже имели шанс полюбить кого-то.

Чу Цюбай не терял надежды.

Его слепой, самообманчивый оптимизм сохранялся вплоть до того дня, когда он открыл дверь в домашний кинотеатр.

Чу Цюбай никогда не забудет, какой диск выставлен на самом видном месте на полке.

Обычная жёсткая пластиковая коробка, сам диск был на сером фоне. Но из-за частого использования правый угол коробки был испещрён трещинами, следы износа бросались в глаза. Под прозрачной акриловой обложкой была зажата распечатка на офисной бумаге, непрофессиональная обложка, та, что на рынке взрослого кино не вызвала бы ни малейшего интереса, вряд ли привлекла внимание.

Но её было достаточно, чтобы у Чу Цюбая подкосились ноги. Лоб и спина покрылись холодным потом, в груди будто прострелило, дыхание спёрло. Стало очень холодно. Всё это были признаки шока.

На обложке он увидел своё собственное лицо.

Распечатанное на грубой офисной бумаге, зажатое в коробке диска. Смазанное, но безошибочно узнаваемое.

Расстёгнутый воротник, влажные синяки на шее, неестественно алые губы... Пустые, потерянные глаза, в которых стояла целая вселенная слёз.

Рука с чёткими костяшками крепко сжимала его подбородок, заставляя повернуться и умоляюще смотреть прямо в объектив.

Это была тайна, которую Чу Цюбай предпочёл бы унести с собой в могилу, обратив в пепел.

Он всегда думал, что хранит её надёжно, никто не узнает. И не ожидал, что её уже давно записали на видео, сжали в диск, для развлечения и услады взгляда.

Возможно, он уже помог тысячам людей скоротать время. Все они с прямым, заинтересованным взглядом разглядывали через экран лицо Чу Цюбая, искажённое страстью, наслаждались его… инициативой.

Это была низость, которую следовало похоронить. Другой Чу Цюбай, живущий во тьме.

Ему не положено было появляться на свету. Особенно не здесь, не в доме Чу Цзянлая и Чу Цюбая, лежать нагло, на самом виду, в этом никому не известном домашнем кинотеатре.

Ему давно следовало умереть.

Но он всё ещё был жив.

Глаза его застилала горячая мгла.

И он ещё имел наглость плакать.

Чу Цюбай сопротивлялся, отказывался смотреть на себя. Взгляд его болезненно соскользнул, ошеломлённо упёрся в сжимавшие его подбородок пальцы на обложке.

Он не успел оплакать себя, не успел в панике осознать, что его гнилость, развратность и неверность раскрыты перед любимым, как получил ещё одну смертельную рану.

Десять секунд назад ум Чу Цюбая лихорадочно работал, пытаясь найти оправдание для Чу Цзянлая. Он думал, может, похитители, чтобы выжать побольше, прислали запись его партнёру, любимому, брату.

Но иллюзия была недолгой, от зарождения до разрушения прошло всего десять секунд.

Он пристально уставился на пальцы на обложке, державшие его подбородок, и увидел у основания безымянного пальца левой руки круглую, аккуратную, коричневую родинку.

В минуты страсти Чу Цюбай с любовью целовал её бесчисленное количество раз.

Взгляд остолбенел, зрачки резко расширились. Он не мог оторваться. Кровь в жилах то вскипала, то стыла, как вода в чайнике, а в ушах стоял пронзительный, острый свист, звук кипения.

Звук был оглушительным, как сама смерть. Тяжёлым. Холодным.

Впервые Чу Цюбай почувствовал так близко смерть.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 46

Голос у Чу Цзянлая чистый, звонкий, таким хорошо рассказывать истории.

Он начал с той самой запретной связи, с Шэнь Маньвэнь и Чу Чжэньтяня. И меньше чем за четверть часа спокойно, без затей выложил историю, которая тянулась полвека.

Шэнь Маньвэнь стала любовницей Чу Чжэньтяня, но не по своей воле.

Когда-то у неё были муж и почти счастливая семья.

Она родилась в Цзянху. Отец её был интеллигентом, человеком с высшим образованием. Дед по материнской линии остался на Северо-Западе, а бабушка вернулась в Цзянху. В те годы это называлось «возвращенчество». Мать Шэнь Маньвэнь родилась уже там, на Северо-Западе, а в трёхлетнем возрасте приехала с бабушкой в Цзянху: у той была одна квота на возвращение, можно было взять с собой дочь, но не мужа.

В семнадцать лет, на весеннем пикнике в парке, мать Шэнь Маньвэнь влюбилась в её будущего отца с первого взгляда. Она всю жизнь росла без отца и сама, со всей страстью, на какую была способна, принялась добиваться этого красивого, тонкого юношу.

В те годы девушка с таким открытым нравом была редкостью. Отец Шэнь Маньвэнь скоро увлёкся ею по-настоящему. Она забеременела, родила, а когда девочке едва исполнился месяц, он под давлением семьи женился на девушке своего круга, университетской преподавательнице, и оборвал все связи с матерью ребёнка.

Шэнь Маньвэнь была ещё в пелёнках, когда её мать повесилась у входа в отцовскую квартиру. Так в коллекцию городских легенд Цзянху добавилась ещё одна чёрная история.

В четыре года умерла бабушка. Девочку начали передавать из рук в руки, родственники по очереди брали её к себе. Она росла не по годам красивой, молчаливой, замкнутой и очень упрямой. И умной: выучилась, поступила в приличный университет и там встретила биологического отца Чу Цзянлая.

Тот носил фамилию Фан и считался вундеркиндом на факультете биомедицинской инженерии университета D.

— Шэнь Маньвэнь сказала, что настоящий основатель Цяньфан, это Фан Цянь, — всё тем же ровным голосом произнёс Чу Цзянлай.

Сидевший напротив Чу Цюбай опустил глаза. Ни один мускул не дрогнул на его лице, губы сжались в прямую линию, не разобрать, что у него на душе. Чу Цзянлай вглядывался в него ещё несколько секунд, но так ничего не увидел и продолжил.

Фан Цянь и Чу Чжэньтянь познакомились в ассоциации выпускников. Председатель с большим воодушевлением представил Фан Цяня Чу Чжэньтяню: технический гений, светлая голова, идеи так и брызжут, лучший из молодых специалистов.

Тогда Фан Цянь только основал Цяньфан и находился в самой гуще стартап-лихорадки. Шэнь Маньвэнь была его девушкой, к тому времени они встречались уже пять лет.

Чуть позднее Чу Чжэньтянь и Фан Цянь нашли общий язык. Ударили по рукам: Чу Чжэньтянь даёт деньги, а Фан Цянь технологии. Два года они вели дела вместе, и имя Цяньфан становилось всё весомее в отрасли.

На третий год, когда компания уже твёрдо стояла на ногах, Фан Цянь и Шэнь Маньвэнь официально расписались. Вскоре после свадьбы Чу Чжэньтянь пригласил Фан Цяня в Гонконг, поучаствовать в проекте с недвижимостью. Фан Цянь вложил всё, что заработал в Цяньфан, и отправился с ним.

Прошло немного времени, и их жилой комплекс разразился скандалом, так называемое дело с «солёными домами». Пресса захлебнулась репортажами, и дело получило широкий резонанс. Компания выплатила колоссальные компенсации, а Фан Цянь как юридическое лицо получил два года тюрьмы. Благодаря примерному поведению он вышел через год и семь месяцев.

Пока Фан Цянь сидел, Чу Чжэньтянь воспользовался правом принудительного выкупа, которое Фан Цянь подписал при заключении договора, и забрал сто процентов акций Цяньфан. Деньги Фан Цяня после выплат по скандалу почти исчезли. Из баловня судьбы он превратился в нищего, которого все сторонились. Давление было чудовищным, у него началась тяжёлая депрессия. Вскоре после освобождения, в одну из ночей, он шагнул с крыши… прямо на глазах у Шэнь Маньвэнь.

Шэнь Маньвэнь не было ещё тридцати, когда она потеряла мужа. Внешне женщина была всё ещё свежа и привлекательна, но внутри давно рассыпалась в пепел. Чу Чжэньтянь, давно уже положивший на неё глаз, умело воспользовался моментом и начал осаду.

Через месяц после смерти мужа Шэнь Маньвэнь упала в его объятия. А девять месяцев спустя родила Чу Цзянлая.

— Всё так и было, — сказал Чу Цзянлай. — Моя мать никогда не любила Чу Чжэньтяня. Ей нужна была только Цяньфан.

Перед Чу Цюбаем стоял поднос: запечённый тост с сыром и яйцом, стакан молока и слева фруктовая нарезка из семи-восьми видов. Аппетита не было совсем, но он заставил себя откусить краешек хлеба, подчиняясь ритму рассказа Чу Цзянлая. Взгляд его был пустым, рассеянным, упирался в керамическую тарелку под тостом. Он представил, как тарелку, как его самого, рассекают взглядом надвое, и вдруг почувствовал к ней странную жалость.

— Брат Цюбай, — Чу Цзянлай подвинул к нему молоко. — Сделай глоток, а то подавишься.

Чу Цюбай посмотрел на него в упор:

— Мы ведь не родственники?

Щенок на мгновение растерялся:

— Что?

— Не зови меня так.

Чу Цюбай отложил нож с вилкой и покосился на настенные часы в гостиной.

— Уже десять. Тебе разве не в компанию?

Чу Цзянлай помолчал, а потом вдруг улыбнулся. Ни слова о компании, вместо этого он встал, подавшись вперёд, и уткнулся острым красивым подбородком в плечо Чу Цюбая. Голос его сделался мягким, почти детским.

— Ты всегда будешь моим старшим братом.

Он знал с детства: Чу Чжэньтянь, который то и дело заходил к ним в дом, приносил игрушки и сладости, вовсе не его отец. И ещё он знал: Шэнь Маньвэнь при людях ластится к Чу Чжэньтяню, а втайне каждый раз, когда тот выходит за порог, желает ему попасть под колёса.

Он грабитель, нажившийся на чужом горе. Пронырливый интриган, матёрый делец. Если б не он, твой отец был бы жив. Он тратит на нас деньги, это его долг! Он твоему отцу жизнью обязан! Цяньфан твоя по праву. Все его счета, всё его состояние должно быть твоим. Когда он сдохнет, хоронить его не смей, но каждую копейку, что тебе причитается, не упусти! Пусть ты зовёшь его папой, помни: фамилия у тебя не Чу.

Чу Цзянлай, в сущности, не видел разницы, какую фамилию носить. Тем более Чу Цзянлай звучало куда привычнее, чем Фан Цзянлай. И ненависти к Чу Чжэньтяню он не испытывал.

Тот любил Шэнь Маньвэнь до беспамятства, потакал ей почти во всём, свято верил, что Чу Цзянлай его родной сын, и баловал этого чужого посмертного ребёнка с такой щедрой нежностью, словно тот был кровным. Счастливый и не ведающий правды папаша души не чаял, а Шэнь Маньвэнь без конца нашёптывала Чу Цзянлаю за спиной Чу Чжэньтяня гадости. В её устах тот превращался в законченного злодея, убийцу, отнявшего и состояние, и жизнь, и жену.

В ночь перед отъездом из Америки обратно в Цзянху Шэнь Маньвэнь полоснула семилетнего Чу Цзянлая ножом по руке. Глубоко. И спросила:

— Больно?

Особой боли он не почувствовал, но кивнул, изобразил испуганного ребёнка, даже слезу пустил:

— Очень больно, мама. Мне очень больно.

Он боялся, если не покажет боль, эта безумная женщина продолжит его резать.

Шэнь Маньвэнь, кажется, осталась довольна. И предупредила:

— Вот и хорошо, что знаешь, что такое боль. Никогда её не забывай. Когда он тебя у меня отнял, мне было так же больно. Даже больнее, чем тебе сейчас. Не ведись на его сладкие подачки, не думай, что он к тебе добр. И не считай его хорошим отцом только потому, что он отвалил кучу вонючих денег и позволил тебе побыть богатым. Не забывай, он убил твоего отца. Ты должен слушаться, быть послушным. Только ты сможешь отомстить за маму с папой.

Семилетний Чу Цзянлай смотрел на неё сквозь слёзы и отчаянно кивал. А думал: твоя же месть, мне-то до неё какое дело?

Он не верил, что эта женщина испытывает боль сильнее, чем он. Она кричала о мести, а сама утопала в деньгах Чу Чжэньтяня, купалась в сладкой жизни. И чтобы не забыть, порезала чужую руку. Чу Цзянлаю хотелось спросить её: ты сама тратишь его деньги, живёшь в его доме, ездишь на его машине, не пропускаешь ни одного спа-салона... с чего бы помнить мне? Месть такая тяжёлая, так почему сама не мстишь?

Он не знал Фан Цяня. Тот был ему чужим. Умер, и умер. С какой стати он должен положить жизнь на призрачное кровное родство?

Чу Чжэньтянь относился к нему хорошо, покупал еду, водил в парк аттракционов, а когда в парке пускали фейерверки, сажал на плечи, чтобы Чу Цзянлай видел красивые вспышки в небе и головы людей далеко внизу.

Семилетнему Чу Цзянлаю очень хотелось сказать Шэнь Маньвэнь: у меня нет никакой мести, которую нужно вершить.

Но он не мог. Он был слишком мал. Если скажет правду, она его не отпустит.

Быть с ней рядом? Чу Цзянлай предпочёл бы уехать с Чу Чжэньтянем в чужое место.

Чу Чжэньтянь и правда был хитрый, эгоистичный, расчётливый. Но даже такой, со всеми своими пороками, он хотя бы дал Чу Цзянлаю подобие нормального дома и сделал Чу Цюбая его братом.

Хань Жуйцинь пропадала днями напролёт, но в этом доме Чу Цзянлая хотя бы не били. Он каждый день ел досыта и не знал голода.

На третий день после возвращения в страну Чу Цюбай заметил у него на руке рану. Обычно бесстрастное лицо его сморщилось, на нём проступили тревога и недовольство.

— Откуда это?

Чу Цзянлай тут же сделался робким, потупился, глядя на него с подобострастной неуверенностью.

— Как ты умудрился так пораниться? — Чу Цюбай с потемневшим лицом поднял руку. Настроение у него, кажется, резко испортилось.

Чу Цзянлай инстинктивно зажмурился, ожидая боли. Но она не пришла, только напряжённое, застывшее ожидание.

Рука, которую Чу Цюбай поднял, очень осторожно опустилась на его предплечье. Он аккуратно закатал рукав выше и спросил:

— Как это вышло? Больно?

Он не ударил. Но лицо оставалось мрачным. Он хмурился, вглядываясь в покрасневшую, опухшую, загноившуюся рану, колебался, хотел коснуться, но не решился. На лице появилась полная беспомощность.

— Воспаление, похоже, — сказал он.

Чу Цзянлай чуть удивился. Послушно протянул руку и взял пальцы Чу Цюбая, которые были чуть прохладнее обычного. И пробормотал:

— Мне совсем не больно, брат Цюбай. Только ты не сердись.

Чу Цюбай посмотрел на его полные слёз глаза, на робкое лицо и с досадой провёл рукой по волосам.

— Я не сержусь.

Он достал телефон, лицо потемнело от злости, и потребовал, чтобы доктор Чэнь приехал немедленно.

Чу Цзянлаю рана не казалась такой уж страшной. Но чрезмерная реакция Чу Цюбая заставила его вдруг почувствовать: эта красная, опухшая, загноившаяся полоса на руке действительно не пустяк.

Связь Шэнь Маньвэнь и Чу Чжэньтяня тянулась до самой его смерти, не обрываясь.

Вопреки тому, что думал Чу Цюбай, Чу Цзянлай ушёл от матери не потому, что Чу Чжэньтянь его отнял. Всё было иначе.

Шэнь Маньвэнь сама отчаянно хотела, чтобы Чу Чжэньтянь забрал мальчика обратно в страну. С самого его рождения она без конца намекала на это, твердила, что она плохая мать, не умеет воспитывать детей, боится не справиться с их драгоценным сыном.

Чу Чжэньтянь гулял на стороне бурно, но всегда осторожно. Чу Цзянлай оказался единственной случайностью, которую он не смог предусмотреть.

Хань Жуйцинь была терпеливой законной женой. Она позволяла ему развлекаться на стороне, но это не значило, что она готова принять внебрачного ребёнка.

Мужчина не хотел, чтобы она узнала о существовании незаконнорождённого сына. Если только не случится что-то совсем безвыходное.

Шэнь Маньвэнь это бесило. Она устраивала ему скандалы с упрёками.

Чу Цзянлай с раннего детства проявлял необыкновенные способности. В семь месяцев заговорил. В два года бегло читал детские книжки вслух. В три года набрал сто сорок семь баллов по тесту Стэнфорд-Бине*1, обогнав девяносто девять и восемь десятых процента людей на земле. Тогда же он стал самым молодым членом американского Менса*2.

Чу Чжэньтянь обожал этого сына до безумия. Но окончательное решение забрать Чу Цзянлая у Шэнь Маньвэнь он принял только тогда, когда своими глазами увидел, как она обращается с мальчиком.

Семилетнего Чу Цзянлая едва не задушила собственная мать.

Шэнь Маньвэнь одной рукой сжимала его горло, а другой гладила по голове и тихо просила прощения:

— Прости меня, мама не может быть к тебе доброй. Если я буду добрая, он никогда тебя не заберёт. И тогда все эти годы, вся моя боль, всё будет зря.

Чу Цзянлай задыхался, лицо посинело, он уже почти перестал дышать. Он знал, что Шэнь Маньвэнь иногда бывает очень несчастна, часто смотрит по ночам на звёзды, плачет и вздыхает. Но всё равно не понимал, какие именно нечеловеческие страдания она вынесла за эти годы.

Она ведь могла свободно входить и выходить из этого дома за миллионы долларов. Чу Чжэньтянь не держал её на цепи.

Шэнь Маньвэнь, в отличие от Чу Цзянлая, не нуждалась в опеке. Она была взрослой женщиной, в здравом уме, пусть и с тяжёлым характером. Если бы она действительно захотела уйти, она бы ушла. Никто бы не остановил.

Но Чу Чжэньтянь каждый месяц давал ей сто тысяч долларов на карманные расходы, сверх того оплачивал содержание ребёнка. Особняк, водитель, прислуга, безлимитная чёрная карта, всё это стало невидимыми цепями. Шэнь Маньвэнь не могла уйти. А чтобы получить желаемое, она использовала Чу Цзянлая как рычаг, как заложника, прикрываясь кровным родством.

Служанка сообщила Чу Чжэньтяню, что Шэнь Маньвэнь три дня не кормила маленького господина.

На теле ребёнка, там, где обычно скрыто одеждой, сплошные синяки. На обеих ногах не осталось живого места, даже на ягодицах кровавые следы от ногтей.

— Это уголовное преступление, — встревоженно сказала служанка-китаянка. — Господин, надо звонить в полицию.

Чу Цзянлай своими глазами видел, как Чу Чжэньтянь дал этой женщине толстую пачку купюр, чтобы она замолчала.

Он тогда подумал: мир взрослых устроен очень странно. Чу Чжэньтянь платит деньги, чтобы Шэнь Маньвэнь не села в тюрьму, а она при этом поливает его грязью за спиной.

Даже Чу Чжэньтянь, закалённый годами беспринципной борьбы в бизнесе, увидев на теле Чу Цзянлая старые и свежие, переплетающиеся, уродливые шрамы, почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Он не мог понять, как Шэнь Маньвэнь, такая нежная и ласковая с виду, могла поднять руку на маленького ребёнка с такой жестокостью. И ещё меньше он мог вынести мысли о том, что его плоть и кровь продолжает страдать. Он убедил Хань Жуйцинь пойти ему навстречу, придумал историю с плановым пополнением в семье, только чтобы Чу Цзянлай мог вернуться на родину и официально войти в семью.

Сноски:

*1. Тест Стэнфорд-Бине это самый известный тест на IQ, разработанный в начале XX века и многократно усовершенствованный.

*2. Менса (Mensa) это международная организация для людей с высоким IQ. Членом можно стать, только если ваш IQ входит в верхние 2% населения (то есть выше 130–132 по разным шкалам). Менса объединяет «вундеркиндов» и гениев со всего мира.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 47

Когда Сяо Чу умял целую миску кошачьего корма и с тем же пылом принялся за седьмую перепёлку-лакомство, Чу Цзянлай подошёл и без лишних слов забрал еду.

Отобрать у кота еду — всё равно что посягнуть на святое. Сяо Чу взметнулся в воздух, впился когтями в его штанину и всем своим видом требовал немедленного возвращения добычи, сдачи без боя и пощады!

Но Чу Цзянлай лишь холодно стряхнул его с ноги и бросил с усмешкой:

— Ты же кот, а сожрал на шестерых, включая Цюбая. Не свинья ли в тебе проснулась?

Сяо Чу завопил обиженно и протяжно. Винить-то его не в чем, это Цюбай ест слишком мало!

С ледяным выражением лица Чу Цзянлай взглянул на кота, который уже начал точить когти о ковёр, и добил:

— Хватит жрать, толстяк! Оглянись на себя, разжирел так, что шерсть дыбом встаёт!

Сяо Чу вскипел, заругался на своём кошачьем языке и грозно последовал за Чу Цзянлаем в столовую. Но стоило ему увидеть за столом Чу Цюбая, как воинственный вид поник, а усы обвисли.

Брат Цюбай ест так мало, и кто же виноват-то?

Проснувшись утром, Сяо Чу учуял на Чу Цюбае тяжёлый, насыщенный запах своего хозяина. Тот самый, что оставляют только самые неопытные коты-самцы, помечая свою территорию. Брат Цюбай, должно быть, отказывается от еды, потому что… ждёт котят!

Прожив на улице семь месяцев, Сяо Чу не раз видел беременных кошек. В первые дни после вязки они и правда часто теряют аппетит.

Хозяин и вправду подлец! Задумал завести котят от брата Цюбая, а ещё жалуется, что Сяо Чу ест больше него!

При этой мысли Сяо Чу гневно фыркнул и выпалил очередное ругательное «мяу».

Хозяин, конечно, кормит и даёт крышу, но нельзя не признать: он огромный, неповоротливый и невероятно тупой кот!

Чу Цюбай за всё утро съел лишь кусочек хлеба, и Чу Цзянлай был явно недоволен. Поэтому он при нём же и конфисковал у Сяо Чу миску с лакомствами, постучал длинными пальцами по столу и сказал:

— Выпей хоть полстакана молока. Или этот толстяк будет голодать вместе с тобой.

Чу Цюбай спокойно, почти отстранённо поднял на него глаза. Взгляд его был таким холодным, что Чу Цзянлай не посмел давить дальше и сдал позиции:

— Ну ладно… тогда хотя бы пять ягод черники? Можно?

— Я наелся, — прямо и без эмоций ответил Чу Цюбай.

Чу Цзянлай не решился настаивать, только тихо пробормотал себе под нос:

— Что ты успел съесть-то? Даже кусок хлеба не осилил.

— Уже половина одиннадцатого. Тебе разве не нужно в компанию? — Тон Чу Цюбая был сухим и резким, но по крайней мере он больше не игнорировал его, как вчера. Нахмурившись, он спросил: — Сегодня вторник. Кто тебе выходной дал?

Человек, одно упоминание которого в коллективе заставляло всех бледнеть, теперь стоял с кислой миной, мастерски изображая жалобу перед старшим братом:

— Не хочу на работу.

Прирождённый актёр, Чу Цзянлай наклонился и вернул миску Сяо Чу. Затем он незаметно придвинул стул ближе к Чу Цюбаю и заговорил мягко, почти заискивающе:

— Каждый день чувствую, что занимаюсь какой-то бессмысленной суетой. Хочется просто остаться дома, быть рядом с тобой, брат Цюбай.

Похоже, это обращение снова задело Чу Цюбая за живое. Свет в его глазах погас, он опустил голову и не ответил.

Чу Цзянлай не отступил. Тон его стал ещё более умоляющим:

— Разве ты не хочешь, чтобы я был рядом? Раньше ты же жаловался, что я слишком занят, и просил уделять тебе больше времени. Разве не так?

Чу Цюбай по-прежнему молчал. Он всё ещё переваривал историю, которую Чу Цзянлай наспех и поверхностно изложил ему накануне, пытаясь отделить зёрна от плевел.

На самом деле рассказ Чу Цзянлая был далеко не полон. Он не хотел вспоминать события до семи лет и не желал копаться в своих истинных чувствах к Шэнь Маньвэнь.

В действительности, кроме Чу Цюбая, у Чу Цзянлая не было особых чувств ни к кому.

В его глазах все люди были одинаковы.

Фан Цянь, Чу Чжэньтянь, Шэнь Маньвэнь, Линь Шаохуа, случайные прохожие... Никакой разницы. Все они были самыми обычными существами на Земле, состоящими преимущественно из углеводов, липидов, белков, воды и неорганических солей.

Чу Цзянлай не собирался испытывать к Шэнь Маньвэнь какие-то эмоции только потому, что провёл девять месяцев в её утробе. И уж тем более не намеревался из-за невидимой кровной связи становиться послушным орудием в руках родителей.

Но Чу Цюбай был другим. Мягкосердечным. Он, казалось, почти суеверно ценил родственные узы.

Люди подсознательно отвергают тех, кто от них отличается. Эту истину Чу Цзянлай усвоил ещё в студенческие годы.

Хотя всё внешне уже было разрушено, Чу Цзянлай, никогда не боявшийся людского мнения, всё же подсознательно не хотел, чтобы Чу Цюбай тоже стал считать его чудовищем.

Поэтому он скрыл истинные причины и последствия своего возвращения на родину, не обмолвился ни словом о том, как Шэнь Маньвэнь обращалась с ним, лишь вкратце упомянул её происхождение и в общих чертах описал запутанные, многолетние отношения между ней, Фан Цянем и Чу Чжэньтянем.

В присутствии посторонних Чу Цюбай всегда говорил мало. Раньше, наедине с Чу Цзянлаем, он тоже не был разговорчив, но между ними царило такое глубокое взаимопонимание, что даже молчание никогда не становилось неловким.

Но сегодня было иначе. Стоило кому-то замолчать, как воздух мгновенно сгущался, застывая в тяжёлую, удушливую субстанцию, которая давила сверху, заставляя сидеть в напряжении, задыхаться и мучиться внутренней тревогой.

Чу Цюбай опустил глаза и посмотрел на полумесяцы у основания ногтей. С точки зрения китайской медицины, широкие и блестящие полумесяцы говорят о сильной ци и крови в организме. Если же они уменьшаются или исчезают, то ци и кровь слабеют, здоровье уже не то.

Чу Цюбай мельком взглянул и заметил лишь едва видный, робкий полумесяц на большом пальце. Но у него не было ни сил, ни желания размышлять о состоянии своей жизненной энергии.

Недосып затуманивал сознание, виски пульсировали от боли, а из-за того, что он просидел в одной позе всю ночь, плечи и спина онемели и слегка покалывали.

Судя по рассказу Чу Цзянлая, Чу Чжэньтянь был хитрым, коварным и расчётливым человеком: взял Фан Цяня с собой в Гонконг по делам, а когда грянула беда, бросил его и сбежал, спасая собственную шкуру, да ещё и обманом присвоил компанию.

Шэнь Маньвэнь не любила Чу Чжэньтяня по-настоящему; она отдалась ему лишь для виду, чтобы с его помощью вырастить ребёнка Фан Цяня.

К этой мысли Чу Цюбай давно был готов.

Кто в здравом уме полюбит того, кто в критический момент бросит всё и сбежит, подставив мужа под тюрьму?

Чу Чжэньтянь был деспотичным, алчным, бессердечным эгоистом, верившим только в собственное выживание. Он косвенно стал причиной смерти биологического отца Чу Цзянлая, заставил его с детства жить в тени этой потери, признать врага отцом, пересечь океан и лишиться возможности расти рядом с родной матерью.

Всех его преступлений не перечислить и на тысяче бамбуковых дощечек.

Чу Цзянлай имел полное право ненавидеть его, ненавидеть так сильно, чтобы вовлечь в эту ненависть и Чу Цюбая, возложив на него часть вины. Это было бы справедливо и обоснованно.

Система коллективной ответственности существовала с древних времён.

Только Чу Цюбай не ожидал, что в двадцать первом веке ему придётся расплачиваться всей жизнью за эти устаревшие феодальные пережитки и историческую мерзость.

Его любовная удача и вправду была невероятно плоха.

Он уже смирился с тем, что его сочтут извращенцем за любовь к Чу Цзянлаю. Любил несколько лет, а потом выяснил, что Чу Цзянлай, которого он так любил, на самом деле тоже довольно извращённый человек.

С этим он уже смирился.

Не повезло ему самому. Некого винить.

Чу Цзянлай не принуждал его, не приставлял нож к горлу, не заставлял насильно любить, проявлять инициативу, раскрывать рот и тысячу раз повторять бесстыдное «я люблю тебя».

Любовь не обманешь.

Любовь не вырвешь силой.

Никто не принуждал, всё это было исключительно по воле самого Чу Цюбая.

Он сам целовал его, сам любил, сам шёл ва-банк, добровольно кладя своё сердце ему на ладонь и позволяя играть с ним, как угодно.

Чу Цюбай сам нарывался на беду и не заслуживал ни капли сострадания.

Но в чём была виновата Вэнь Инь?

Она всего лишь стала помощницей, которую Чу Цюбай пригласил, чтобы удовлетворить своё эгоистичное желание и сыграть спектакль. А её насильно втянули в эту кучу старых, заплесневелых долгов и семейных склок семьи Чу.

У Чу Цзянлая не было никаких оснований ограничивать её свободу, она была совершенно невиновна.

Они сидели друг напротив друга в тяжёлом молчании. Чу Цзянлай несколько раз пытался разрядить обстановку, но Чу Цюбай не реагировал.

Тогда он тоже замолчал, уставившись на него острым, как лезвие ножа, взглядом. Через какое-то время, видимо, насмотревшись, он встал и с холодным лицом ушёл, но вскоре вернулся и протянул Чу Цюбаю толстую стопку документов:

— Брат Цюбай, подпиши это.

Файл был только что распечатан: ровные, гладкие листы бумаги источали чёткость высококачественных чернил, не то что та небрежно напечатанная обложка, чья ясность даже до пиратского уровня не дотягивала.

«Соглашение о разводе».

Чу Цюбай, широко раскрыв глаза, внимательно вчитывался в каждое слово на первой странице, когда услышал, как Чу Цзянлай произнёс:

— Подпиши его, и я гарантирую, что больше не буду преследовать госпожу Вэнь.

Голос его звучал мягко, почти заискивающе:

— Будь умницей.

Ещё в день получения свидетельства о браке Чу Цюбай уже подписал соглашение о разводе и хранил его дома в кабинете, в правом верхнем ящике письменного стола.

Всё, чего хотел Чу Цзянлай, Чу Цюбай давно отдал ему без остатка. А сам он, стиснув зубы, боролся и добивался на протяжении всего пути, но в итоге, кажется, так ничего по-настоящему и не обрёл.

Он так отчаянно желал, чтобы Чу Цзянлай по-настоящему любил его, что отдал за это абсолютно всё: свою пламенную любовь, свою открытую и честную гордость, свою смелость, идущую вразрез с моралью. Чу Цюбай жертвовал всем этим по частям, словно азартный игрок, поставивший на кон всё. У него больше не оставалось ничего ценного, что можно было бы предложить в обмен.

Он никогда не задумывался, как завершится всё это после того, как маски будут сорваны и правда всплывёт. Но была одна фраза, которую он в бессонные ночи повторял про себя бесчисленное количество раз, размышляя в одиночестве.

У меня всего одна жизнь. Если ты действительно хочешь её забрать — бери.

Ручка для подписи лежала справа, словно излучая тепло человеческого тела, переливаясь мягким, тёплым блеском. Она манила к себе Чу Цюбая, чьи руки и ноги были ледяными.

Но Чу Цюбай не осмеливался больше предаваться иллюзии этого фальшивого тепла. Он поднял голову, спокойно посмотрел на владельца ручки и сказал ему:

— Я не помню, чтобы мы с тобой когда-либо заключали брак.

Выражение лица Чу Цзянлая на мгновение стало яростным и свирепым, как у дракона, с которого живьём содрали чешую. Он с огромным трудом сдерживал гнев, пытаясь успокоиться.

После короткого молчания он не взорвался яростью, а, напротив, рассмеялся:

— Тогда сначала подпиши это, а завтра мы полетим в Лондон и распишемся.

Чу Цюбай взял ручку, снял колпачок. Чу Цзянлай держал её всего лишь мгновение, но не оставил на ней никакого тепла, металлическая рукоятка была холодной, как нож, и жёстко впивалась в ладонь. Под горячим, пристальным взглядом Чу Цзянлая он приставил её к аккуратно свёрстанной странице и решительно провёл по ней жирный крест.

— Сначала отпусти её.

— Ты думаешь, у тебя есть выбор?

— Нет, — ответил Чу Цюбай. — Выбор есть у тебя. Там, снаружи, миллиарды людей. Зачем же принуждать именно меня? Я не собираюсь разводиться.

Взбешённый щенок мгновенно оскалился, обнажив клыки, которые так долго прятал. Он хлопнул по столу и, полный злобы, зарычал:

— Подпишешь или нет?

Чу Цюбай улыбнулся:

— Нет.

— Почему нет!?

— Потому что настоящая любовь способна противостоять жестокости.

Помимо бессонницы, Чу Цюбай ещё и мастерски умел выводить этого щенка из себя, он всегда мог с каменным лицом произносить слова, которые сводили Чу Цзянлая с ума:

— Я люблю Вэнь Инь, поэтому не хочу разводиться с ней.

Его тонкие веки холодно приподнялись, и в уголках глаз появилась густая насмешка, неизвестно, кого именно он оскорблял, Чу Цзянлая или самого себя:

— Хотя у нас с тобой нет кровного родства, но учитывая, что ты всё же более-менее пригоден к использованию... Что ж, если ты отпустишь её, то я подумаю, стоит ли мне ещё пару дней поиграть с тобой.

Чу Цюбай, полностью потерявший всякую надежду, слегка улыбнулся, и на его губах появился тот самый изгиб, который Чу Цзянлай всегда находил завораживающим.

Вся кровь в теле Чу Цзянлая хлынула в голову.

Он услышал, как Чу Цюбай, улыбаясь, холодно сказал ему:

— Хотя я ничем не отличаюсь от тех дешёвок, которых можно купить за две тысячи и использовать как угодно, но, кажется, тебе это нравится. В конце концов, со мной уже поиграли, так что разницы никакой. Мне всё равно. Только отпусти её.

Этот ясный, улыбающийся голос был чистым почти до трагизма, будто эхо, доносящееся из глубин воспоминаний.

Очевидно, что все эти низкие, провокационные слова, каждое из них когда-то слетало с губ самого Чу Цзянлая, но в этот момент он не мог их выносить. Красивая, полная грусти и нежности кривая на губах Чу Цюбая вызвала в его сердце внезапный спазм, а в ушах зазвенело.

Чу Цзянлай хотел оправдаться, но оправданий не нашлось, и он отступил.

— Не хочешь подписывать? Не надо. Только не говори так о себе.

— Чу Цзянлай, — Чу Цюбай почти спокойно повторил ещё раз, поднял лицо и сказал ему: — Как ты хочешь со мной поступить, мне всё равно, правда. Абсолютно всё равно. Но не втягивай в это невинных людей. Отпусти Вэнь Инь, и тогда мы поговорим об остальном.

Настоящая жестокость, это когда она направлена против невиновных. Та сумасшедшая женщина специально избегала камер наблюдения, это было чистое самоуничтожение. Где же здесь невинность?

Но Чу Цюбай ради неё был готов на всё, и это зрелище просто выводило из себя!

Эта глупая женщина должна была бы чувствовать себя счастливой, счастливой от того, что не попала в руки Чу Цзянлая по-настоящему, иначе он устроил бы так, чтобы она больше никогда не увидела солнца!

— Ты имеешь в виду, что любишь её? Влюблён в неё? И поэтому готов пожертвовать собой, чтобы я отпустил её?

— Угу.

— Ты думаешь, это возможно? — Гнев Чу Цзянлая был виден невооружённым глазом. На лбу, под тонкой кожей, пульсировали синие вены. Он холодно усмехнулся: — Чем хороша эта сумасшедшая женщина, которая только и умеет, что создавать проблемы? Каждый раз, когда ты смотришь на неё, мне хочется продырявить её тело. Где ты её трогаешь, там я хочу содрать с неё кожу. В этой жизни ты можешь любить только меня одного. Ты понял? Брат Цюбай.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 48

Голос его гремел, тон был яростным, а лицо исказилось в такой истерике, какой Чу Цюбай никогда прежде не видел. Если бы этот щенок не притворялся маленьким белым лотосом, а с самого начала вёл себя так безумно...

Возможно, Чу Цюбай и не полюбил бы его так сильно... Наверное.

Впрочем, Чу Цюбай не мог этого представить. Он лишь чувствовал: даже в этом случае ему было бы нелегко просто так отпустить Чу Цзянлая. Может, он бы отвёл его пораньше к врачу подлечить эту красивую, но совершенно нездоровую голову.

Телефон Чу Цзянлая зазвонил в самый неподходящий момент. Он проигнорировал назойливый вызов и вибрацию, опустил голову и яростно уставился в лицо Чу Цюбая. Глаза его постепенно налились кровью.

Красота — это действительно огромное преимущество. Глубоко укоренившаяся в людях привычка судить по внешности сама по себе порок.

Чу Цюбай знал, что перед ним щенок с нездоровой психикой, но, глядя на это лицо, всё равно не мог испытывать одну лишь ненависть.

Чувства — не машина, их нельзя точно контролировать, включать и выключать по желанию. Сколько бы ни было гнева и обиды, они не могли полностью стереть любовь. Словно в миску пересолённого супа пытаются добавить сахар. Получается и солёно, и сладко, нечто совершенно несъедобное.

Чу Цзянлай с холодным лицом сбросил вызов, но телефон зазвонил снова. Крайне раздражённо взглянув на экран, он с мрачным видом нажал ответ, поднял глаза, злобно уставился на Чу Цюбая и поднёс трубку к уху:

— Что?

Этот щенок, возможно, и вправду страдал раздвоением личности: с одной стороны, он с покрасневшими глазами сердито на него пялился, а с другой говорил в трубку холодно и жёстко, без малейшей мягкости или дрожи в голосе.

На том конце провода была женщина. Говорила она очень быстро.

Слух у Чу Цюбая был отличным, и даже без громкой связи он расслышал торопливый голос, доносившийся из динамика:

— Что, в конце концов, происходит с Цяньфан?

Чу Цюбай не знал, кто звонит, но слово «Цяньфан» заставило его мгновенно поднять голову.

— Сейчас мне неудобно...

— Мне нужно объяснение! Немедленно! Иначе я сама поговорю с Чу Цюбаем!

Чу Цзянлай нетерпеливо нахмурился, опустил глаза, бросил взгляд на Чу Цюбая, будто не желая обсуждать это при нём, замешкался секунду и медленно вышел на балкон.

— Что с Цяньфан?

— Не прикидывайся дураком! — на том конце взорвалась Шэнь Маньвэнь. — Ты знаешь, как я дорожу Цяньфан! Как ты мог просто так отдать её ему? Я ждала больше двадцати лет, и вот наконец появился шанс вернуть её!

Она и вернулась-то в страну именно для этого, чтобы устроить разборки.

— Он хотел, и я отдал. В чём проблема?

— А как же я?! Я твоя мать!

— Ну и что? — Не выказывая ни малейшей трещины в своём спокойствии, Чу Цзянлай неспешно опёрся о стеклянную дверь балкона и спокойно сказал: — То, чего хочешь ты, как раз то, чего хочет он. А я люблю его, а не тебя. Подарить ему то, что ты желаешь, в этом нет ничего плохого.

— Неблагодарный сын! Я с таким трудом родила и вырастила тебя, не для того чтобы ты признавал вора отцом и объединялся с другими против меня! Цяньфан — это дело всей жизни твоего отца, его сердце и кровь! Этот, с фамилией Чу, разрушил нашу семью, разорил нас! Чу Цюбай напоил тебя каким-то приворотным зельем! Чем он так хорош? Ты что, совсем с ума сошёл!

— Мне нравится его приворотное зелье. — Губы Чу Цзянлая дрогнули в лёгкой улыбке. Ему нравилось слышать, как другие говорят о влиянии Чу Цюбая на него. И он внезапно понял, почему некоторые готовы становиться безумными правителями.

Он не знал, какими были чувства тех святых правителей и мудрых супругов, но император Ю*1, без сомнения, глубоко любил Бао Сы*2, а император Чжоу*3 был безумно влюблён в Да Цзи*4.

Чу Цзянлай наслаждался тем, как Шэнь Маньвэнь обвиняла его в безумии из-за Чу Цюбая. Его чёрные, красивые глаза смотрели в окно, и он с удовольствием прищурился:

— Он и вправду особенный. Хотя готовит неважно, но то приворотное зелье, что он варит, я обожаю.

— Я вижу, ты совсем спятил! — Шэнь Маньвэнь в ярости закричала. — Даже если он и хорош, у него уже есть своя семья! К тому же, если он так хорошо к тебе относится, почему не отдаёт тебе всё имущество? Я видела в новостях, что он упорно борется с тобой за Цяньфан! Он всеми силами пытается отобрать у тебя семейное достояние! Очнись наконец! Неужели ты ещё надеешься, что этот неродной брат будет кормить тебя всю жизнь?

Почему бы и нет?

Радостное выражение на лице Чу Цзянлая мгновенно исчезло, лицо его потемнело:

— Шэнь Маньвэнь, ты действительно очень раздражаешь. Если тебе так нужен Цяньфан, иди и забирай его сама. Но предупреждаю: если осмелишься появиться перед моим братом, я закатаю тебя вместе с твоим любовничком в цемент и брошу в Тихий океан.

— Чу Цзянлай! Ты!..

— Денег, что я тебе дал, хватит до конца жизни. Со мной всё в порядке, не беспокойся. Жизнь, которую ты для меня спланировала, меня в целом устраивает. Но что касается тех заданий, что ты распределила... Тьфу, они меня раздражают. Так что сделай их сама. Удачи тебе, моя дорогая мамочка.

Чу Цзянлай повесил трубку, повернулся и обнаружил, что Чу Цюбай стоит неподалёку, с непроницаемым выражением лица, глядя на него.

— Что случилось?

Он открыл дверь балкона и подошёл к брату Цюбаю.

— Кто это был?

— Да так, никто.

Лицо Чу Цюбая застыло. Опустив глаза, он стоял совсем рядом с Чу Цзянлаем, и вид у него был такой, будто он отчаянно нуждается в утешении.

Чу Цзянлай протянул руку, желая коснуться его волос, но тот увернулся.

Он явно был в пределах досягаемости, но между ними словно пролегла целая серебряная река*5.

За обеденным столом Чу Цюбай про услышанный обрывок разговора:

— Она сказала, что хочет Цяньфан и желает поговорить со мной.

— Не обращай на неё внимания. — Чу Цзянлай так и не коснулся его волос, рука сама опустилась и погладила по щеке. С видом человека, который всегда держит слово, он сказал:

— Не беспокойся. Раз уж я отдал Цяньфан тебе, не заберу обратно.

— Она... — Брови Чу Цюбая слегка нахмурились. — Это Шэнь Маньвэнь?

Чу Цзянлай не стал отрицать и ещё раз повторил:

— Успокойся. Никто не отнимет у тебя Цяньфан.

Цяньфан уже была передана Чу Хуайнаню, и Чу Цюбай не думал, что кто-то сможет её отобрать. Его куда больше беспокоило то, что Чу Цзянлай и Шэнь Маньвэнь всё ещё поддерживают связь.

Они разговаривали так, будто и не расставались, слишком уж знакомыми были интонации.

Конечно, Чу Цзянлай и Шэнь Маньвэнь всегда были на связи. А возможно, Чу Чжэньтянь и не пытался эту связь разорвать.

Чу Цюбай горько улыбнулся. Кончик языка онемел, будто он проглотил горький плод, который сам для себя взрастил.

Оказывается, от начала до конца лишь он один занимался самообманом.

Думал, что Чу Цзянлай любит его. Хотел помочь ему найти мать, даже принялся разузнавать о ней, желая вернуть ему материнскую любовь, которой тот был лишён все эти годы.

Как он мог быть таким глупым?

Он изо всех сил думал, как исправить ситуацию, но ни разу не задумался, что это, возможно, никому не нужно.

Стоило делу коснуться Чу Цзянлая, как интеллект Чу Цюбая, казалось, падал ниже среднего. Он превращался в самонадеянного идиота, который делает всё наперекосяк, старается изо всех сил, но только портит и никому не угождает.

С сердцем, полным пепла и отчаяния, он стоял на месте, позволяя Чу Цзянлаю гладить своё лицо с лёгкостью и фамильярностью, будто играя с какой-то вещью.

Вкус приемлемый, ценность посредственная, играть удобно, жаль выбрасывать. Но это никогда не назовёшь любовью.

***

В час дня Чу Цзянлай тихо и осторожно вышел из дома.

Чу Цюбай выпил воду с добавленным седативным средством и наконец уснул. В итоге он так и не подписал соглашение о разводе. Но Чу Цзянлай больше не хотел слышать, как тот унижает себя, поэтому и не стал давить.

Чу Цюбай не спал всю ночь, его разум был в тумане, реакции замедленными, словно он был неполной душой, лишённой части своей сущности.

Такое состояние напомнило Чу Цзянлаю о том времени много лет назад, когда Чу Цюбай только вернулся домой после похищения.

Тогда глаза Чу Цюбая уже начали немного восстанавливаться, зрачки реагировали на свет. Но после возвращения домой он целыми днями запирался в комнате, стал молчаливым, страдал бессонницей, боялся света и ни на что не отзывался.

Его реакция полностью расходилась с тем, чего ожидал Чу Цзянлай.

Чу Цзянлай думал, что, вернувшись домой, Чу Цюбай, остро нуждающийся в утешении, станет ещё больше зависеть от него. В конце концов, они всегда были близки, и Чу Цюбай в своём дневнике тайно любил его вопреки морали.

Но он скоро понял, что ошибся.

Чу Цюбай проявлял небывалую ранее замкнутость и холодность.

Дождь в день происшествия будто утопил всю его страсть и энтузиазм.

Он больше не начинал разговоры с Чу Цзянлаем по своей инициативе. В его пустых глазах больше не появлялось того тепла и пыла, которые часто заставляли Чу Цзянлая чувствовать жар в груди и желание запереть его где-нибудь.

Чу Цюбай больше не желал контактировать ни с кем, потеряв тот блеск, который раньше заставлял людей в толпе задерживать взгляд.

Чу Цзянлай чувствовал тревогу. Чу Цюбай больше не смотрел на него тем чистым, сосредоточенным взглядом, как раньше.

В любой катастрофе всегда бывают выжившие, но, к несчастью, Чу Цюбай не смог выбраться.

Сразу после возвращения он намеренно держал со всеми дистанцию. Но Чу Цзянлая тянуло к нему какой-то тёмной, необъяснимой силой. Он не мог удержаться и всегда искал возможности приблизиться. Часто, притворяясь милым, он устраивал внезапные «атаки»: крепко обнимал брата сзади, когда тот совсем не ждал.

Реакция Чу Цюбая всегда была очень бурной. Он кричал, дрожал, даже терял контроль над слезами. «Не трогай меня!» или «Убирайся!» — кричал он громко, а затем, словно обезумев, отстранялся от любых объятий и прикосновений.

И тогда Чу Цзянлай, которого только что оттолкнули, с естественным видом изображал удивление и обиду. Он заставлял брата униженно извиняться перед ним. Того самого брата, чьи глаза покраснели и наполнились слезами из-за него же.

— Прости, я только проснулся, голова кружится, не знал, что это ты.

Другие не могут, а я могу.

Чу Цзянлай всегда мог из одной простой фразы извлечь множество будоражащих, сладостных моментов. Словно ребёнок, который, чтобы добыть жемчуг, вырывает чешую русалки. Он хотел увидеть её слёзы, поэтому отрезал её красивый, чувствительный хвост, а на кровоточащем обрубке с силой и радостью топтался.

Жадный и жестокий.

Чу Цзянлай ничего не знал о любви.

Всё, чего он хотел, он, по наущению Шэнь Маньвэнь, инстинктивно отнимал, выпрашивал, крал.

Он был наивен, как ребёнок, и жесток, как ребёнок. Ребёнок из любопытства может оторвать крылья бабочке, а Чу Цюбай был той бабочкой в его ладони.

Чу Цзянлай, лишённый способности к эмпатии, никогда не узнает, что в любви Чу Цюбай патологически чистоплотен. Он не мог простить себе той «грязи», в которой, как ему казалось, он теперь живет.

И каждый шаг, который он делал к Чу Цзянлаю после этого, был шагом русалки на обрубленном хвосте.

Он терпел невыносимую боль, шагая по лезвиям ножей, с трудом продвигаясь вперёд, только чтобы приблизиться к нему.

Тот ребёнок обманул его: «Я — единственный в мире человек, который любит тебя». И русалка без хвоста поверила. Она сама, движимая жадностью к теплу, приблизилась к жестокому ребенку. На израненном обрубке, притворяясь, что ей не больно, она прошла весь этот путь, оставляя за собой жемчуг и кровавые следы.

Девятнадцатилетний Чу Цзянлай впервые познал вкус полного насыщения.

Во снах он часто видел лицо старшего брата.

Чу Цюбай давился и кашлял, глотать было трудно. Намокшие от слёз ресницы мелко дрожали, уголки глаз окрасились в полутёмный, полный боли румянец. Рубашка полурасстегнулась, обнажая бурно вздымающуюся грудь.

В этом Чу Цюбае, таком знакомом и в то же время чужом, Чу Цзянлай впервые ощутил странное, почти пугающее удовольствие, граничащее с унижением и торжеством завоевателя.

С его лица, покрытого следами желания и уязвимости, он впервые прочитал, как бешено колотится сердце и кровь ускоренно несётся по венам, принося пьянящую, острую свежесть.

Сноски:

*1. Ю император династии Западная Чжоу. Согласно преданию, ради улыбки своей возлюбленной Бао Сы он ложными сигнальными огнями созывал войска, что привело к падению династии.

*2. Бао Сы — наложница императора Ю, чья трагическая судьба стала символом роковой красоты и государственной катастрофы в китайской истории.

*3.Чжоу (Ди Синь) — последний император династии Шан-Инь. Прослыл жестоким правителем, погубившим государство из-за любви к наложнице Да Цзи.

*4.Да Цзи — легендарная красавица, наложница императора Чжоу. В китайской культуре это архетип женщины, чьи чары ведут к гибели государства.

*5. Млечный путь.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 49

— Как она?

— Всё ещё спит.

— Чего так долго?

— Беременная женщина после испуга, она и правда ослабла. Я попросил врача выписать лёгкое снотворное, даже для беременных подходит. А то она всё время истерит.

— Результаты готовы?

— Нет ещё. Она отказывалась сотрудничать, пришлось взять кровь, пока спала.

— Как только будут, сразу ко мне.

— Хорошо, госпожа. А что насчёт полиции...

— Не беспокойся. Стереть пару кадров с камер, это пара пустяков. Пусть поторопятся с анализами.

— Да, госпожа.

***

Линь Шаохуа вышел из кабинета Гу Минляна вслед за своим работодателем.

Распорядок дня у хирурга был ненормированным: уже второй час дня, а он только завтракал соевым молоком да парой паровых булочек. Для обеда, конечно, скудновато.

Чу Цзянлай выглядел так, будто не выспался; на лице застыло необычное для него выражение усталости.

Вернувшись в машину, Линь Шаохуа, наблюдая за ним, спросил:

— Господин Чу, едем в офис?

Чу Цзянлай не ответил. Его взгляд рассеянно остановился на собственной руке, небрежно лежавшей на подлокотнике.

Проследив за взглядом, Линь Шаохуа заметил на белоснежной коже тыльной стороны ладони глубокий багровый след, будто от чьих-то ногтей. Он только-только начал затягиваться и на таком бледном фоне смотрелся особенно вызывающе и болезненно.

Собственно, Линь Шаохуа приметил это ещё в тот день в Танчэн Биньцзян: на левой щеке господина Чу был лёгкий синяк и тонкая царапина.

Похоже, кто-то его ударил.

Но Чу Цзянлай в последнее время редко выходил из дома.

Линь Шаохуа в уме тщательно перебирал расписание последних дней, пытаясь сообразить, кто в доме под строгой охраной мог осмелиться поднять руку на этого холодного, с железной хваткой и безжалостного молодого хозяина... Думал он долго, но так никого и не вспомнил.

Его работодатель обладал лицом, способным соперничать с лицами звёзд шоу-бизнеса, но отнюдь не был тепличным цветком, выросшим в оранжерее. Столь юный, он крепко держал в руках ошеломляющее богатство, и всецело благодаря своему выдающемуся уму и жестоким методам.

Линь Шаохуа видел двадцатилетнего Чу Цзянлая: в мгновение ока он избил до крови того разъярённого акционера, который ворвался в кабинет председателя из-за убытков по акциям.

Даже в ближнем бою, обычных людей способных его ранить, было крайне мало.

Линь Шаохуа сидел, погружённый в мысли, и вдруг вспомнил, как несколько дней назад Чу Цзянлай попросил его раздобыть небольшую дозу седативного в таблетках и спросил: «Если в еду подмешать, будет заметно?»

А вслед за этим всплыл в памяти тот вечер, когда Чу Цюбай лёг спать уже в двадцать минут десятого.

В голове Линь Шаохуа мелькнула догадка, словно отблеск металлической крышки на солнце, настолько абсурдная, что он сам счёл её невероятной.

— Домой.

— Да.

Чу Цзянлай опустил глаза на экран подключённого к камерам телефона.

Вскоре после того, как Чу Цюбай выпил воды, он погрузился в глубокий сон на диване. Чу Цзянлай перенёс его в спальню, уложил в постель и, уходя, поцеловал в мягкие тёплые губы.

Седативное, прописанное врачом, действовало отлично. Но Чу Цюбай отказывался принимать добровольно лекарство, и Чу Цзянлаю приходилось идти на хитрости, чтобы заставить его проглотить.

После этого Чу Цюбай, который прежде никак не мог уснуть, наконец обрёл драгоценный сон.

На экране Чу Цюбай всё ещё не проснулся. Он лежал в той же позе, в какой его оставили: руки спокойно сложены на животе, голова слегка повёрнута набок, брови чуть нахмурены, а губы, созданные для поцелуев, слегка сжаты, будто подгоняли Чу Цзянлая, торопили поскорее вернуться домой и подарить ещё один долгий поцелуй.

Глядя на это лицо, даже во сне полное тоски, Чу Цзянлай ощущал в сердце лёгкое беспокойство. Он надеялся как можно скорее найти Вэнь Инь.

Тогда Чу Цюбай, наверное, немного повеселеет и, возможно, снова захочет улыбаться ему по-настоящему.

Вэнь Инь сама избегала камер; у неё были на то причины.

Примечательно, что каждый раз вскоре после того, как Вэнь Инь изучала расположение камер и репетировала свои действия, где-то поблизости непременно появлялся Гу Минлян.

Именно поэтому Чу Цзянлай специально разыскал Гу Минляна. Тот подтвердил, что в день исчезновения Вэнь Инь действительно назначила ему встречу. Но Гу Минлян сказал, что не знает, где она, и лицо его выражало искреннюю тревогу. Вероятно, из-за того, что Чу Цзянлай был родственником семьи Чу, он лишь упомянул, что они с Вэнь Инь просто друзья.

Молодой хирург так волновался, что у него даже губы пересохли и запеклись; эта тревога не казалась притворной.

Чу Цзянлай, разумеется, не верил в «просто друзей» и был почти убеждён, что Гу Минлян сговорился с Вэнь Инь и вместе с Чу Цюбаем обманывает его.

Гу Минлян и Вэнь Инь, наверное, давно в связи. Они избегали камер для свиданий, возможно, потому, что Чу Цюбай знал о подозрениях Чу Цзянлая и велел им не светиться.

В том, что Вэнь Инь похитили, виновата она сама. Такая женщина лучше бы сгинула. Но перед смертью ей следовало бы вернуться, чтобы доказать Чу Цюбаю, который теперь ни за что не поверит ни единому его слову: Чу Цзянлай не опускался до похищения какой-то дурнушки и сумасшедшей. Пусть знает: он не настолько мелочен.

В глазах посторонних Вэнь Инь могла сойти за красавицу. Но Чу Цзянлай считал иначе: пока рядом с Чу Цюбаем стоит не он, всякий, кто осмелится бесстыдно приблизиться к его брату, не просто наглец, а безумец, добровольно роющий себе могилу.

Было лишь одно, что он любил всем сердцем. И чужой взгляд на это сокровище уже кража.

Попытка вырвать из пасти голодного волка последний кусок мяса в мире — чистое самоубийство.

***

Голова была тяжёлой, но тело уже пробудилось. Чу Цюбай медленно открыл глаза. На мгновение потерявшись, он опёрся о кровать и сел.

Свет везде был погашен, плотные шторы не пропускали ни лучика: он даже не понимал, где находится, словно не в силах отличить день от ночи.

Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Как дешёвое угощение для разозлённого кота, чтоб хоть как-то его успокоить.

Чу Цюбай взял телефон, взглянул: только что перевалило за три часа дня.

Он встал, раздвинул шторы.

Из окна главной спальни открывался вид прямо на самую широкую часть реки в городской черте. Из-за этой редкой панорамы район считался средоточием роскоши, где каждый метр земли был на вес золота.

Чу Цюбай безучастно смотрел на возвышающиеся вдали небоскрёбы и бескрайнюю речную гладь, и чувствовал себя уродливым бледным чудовищем, запертым в высокой башне, которому нельзя показываться на люди.

Чу Цзянлай вернул ему телефон, но едва заметная камера над спальней всё ещё мерцала тусклым огоньком.

Он удерживал Чу Цюбая в самом оживлённом и дорогом районе города своими поцелуями и теплом, делал его пленником с помощью фальшивой нежности.

Чу Цзянлай с такой показной щедростью вернул телефон только потому, что был уверен, Чу Цюбай любит его, и у него есть совесть, он не посмеет позвать на помощь.

В WeChat скопилась куча непрочитанных сообщений, и первым в списке закреплённых был Чу Цзянлай.

Я уехал ненадолго, скоро вернусь. Будь умницей.

Аватаркой Чу Цзянлая была зелёная мультяшная тыковка. Чу Цюбай нарисовал её своими руками, когда тому было десять.

Десятилетний Чу Цзянлай послушно сидел напротив мольберта и с надеждой спрашивал:

— Брат Цюбай, ты уже дорисовал?

Чу Цюбай нарочно ответил:

— Нет, твои глаза такие сложные!

Чу Цзянлай хотел спрыгнуть со стула и подбежать посмотреть, но Чу Цюбай притворно рассердился:

— Замри.

Короткие смешные ножки мигом поджались, а влажные глаза неотрывно смотрели на него. Маленькая тыковка, кажется, от команды даже дышать боялась: затаила дыхание, и её личико покраснело.

Чу Цюбай мог только вздохнуть:

— Не дёргайся, но дышать-то можно.

Тот тогда наконец осмелился делать маленькие вдохи и тихонько сказал:

— Брат Цюбай, я хочу в туалет.

Чу Цюбай мигом закончил последний зелёный квадратик и быстро ответил:

— Я дорисовал.

Чу Цзянлай тут же подпрыгивая подбежал к нему, но его возбуждённое личико при виде мультяшной тыковки мгновенно вытянулось:

— А-а-а?

— Что «а»? Разве плохо получилось?

— Нет. — Чу Цзянлай тут же снова улыбнулся ему. — Неплохо. Но это же овощ, это не я.

— Это ты и есть. — Чу Цюбай отложил карандаши, и на его обычно холодном лице вдруг расплылась тёплая улыбка. Он протянул руку и ущипнул его за белую нежную щёчку. — А ты разве не вечно маленькая тыковка?

Открыв аватарку с тыковкой, Чу Цюбай увидел под ней маленькую строчку с подписью: I love you. I always have. And I always will*1.

Его собственной аватаркой была фотография синего спокойного моря, его страница в Моментах вечно пуста, вечно скрыта за три дня. У него не было подписи: он свято верил, что о деле, которое твёрдо решил сделать, не скажешь даже Будде.

Они были полными противоположностями.

Чу Цзянлай из тех, кто готов давать обещания лишь ради поцелуев и объятий. Чу Цюбай же был другим: ему сначала нужно было получить обещание, и только потом он был готов дарить поцелуи и объятия.

Сами небеса не могли найти лучшего обманщика для него, чем Чу Цзянлай.

Даже если Чу Цзянлай солжёт сотню раз, в сто первый Чу Цюбай снова замешкается. Всё ещё отчаянно желая получить из его рук конфету, он попадётся.

В гостиной уже были приготовлены бумага, кисти и тушь.

Чу Цюбай не мог уснуть, но и из квартиры выйти не мог, поэтому он вышел из спальни, закатал рукава и начал переписывать сутры.

Говорят, если следовать «Сангхата-сутре*2», можно во сне очистить карму. Видеть кошмары значит получать воздаяние во сне, чтобы избежать его в реальной жизни. Если приснится, что тебя убили, это позволяет очистить огромные кармические долги: чем больше страданий во сне, тем больше кармы смывается.

Избавившись от всякого зла, достигаешь Сотапанны, а затем, творя подаяние, удаляешься от всех страданий. Страждущих существ привести к освобождению, устрашённых существ увести прочь от страха...

Переписывая сутры, он успокаивался.

Чу Цюбай привык переписывать их, закрыв глаза и заткнув уши. От «Сутры Сердца*3», «Сутры Универсальных Врат*4» до «Алмазной сутры*5» — всё это он переписывал бессчётно. Даже «Сутру Лотоса*6» в восемьдесят тысяч иероглифов он переписал целиком три раза. В общей сложности больше двухсот тысяч иероглифов.

Он перевернул сутру на третью страницу, и вдруг телефон на углу стола завибрировал. Чу Цюбай дописал начатую фразу, отложил кисть и взял телефон. Это оказался Цяо Илань.

Цяо Илань был деловым партнёром Чу Хуайнаня, примерно одного с ним возраста, из правильной семьи. В пекинских кругах он был известен как отпрыск третьего поколения, отказавшийся от политики ради бизнеса. Когда-то они мельком виделись на ужине. Когда Чу Цюбай был в командировке в Пекине, как раз случилось, что дальний племянник Цяо Иланя, напившись, случайно упал с террасы своего дома. Чу Цюбай спас ему жизнь.

С тех пор Цяо Илань часто присылал ему с курьером разные редкие деликатесы и продукты, которых в магазинах не найдёшь. Вещи были бесценны, но главное внимание. Однако, кроме дежурных праздничных поздравлений в WeChat, других личных отношений у них не было, и звонок в такое время, скорее всего, означал что-то срочное.

— Доктор Чу. — Цяо Илань был человеком степенным, не старым, но голос у него был ровный и низкий.

Поговаривали, что он из тех, у кого и при обвале горы Тайшань лицо не дрогнет, это человек необычайной смелости и широты души. Однако сегодня его голос почему-то дрожал.

— Это я. Что случилось?

— От Хуайнаня узнал, что ты вернулся в Цзянху. Ты сейчас в больнице?

— Я несколько дней отдыхаю. Что-то случилось? Говори прямо.

— Жовэнь напился и упал дома...

— Серьёзно? — Чу Цюбай знал этого дальнего племянника как неугомонного типа. В прошлый раз, когда он упал с высоты и едва выкарабкался из критического состояния, уже на следующий день после перевода из реанимации в обычную палату рыскал по всему миру в поисках выпивки.

— Плохо. — Дыхание Цяо Иланя было частым, казалось, он прилагал огромные усилия, чтобы взять себя в руки и спокойно выговорить слова. — Он ударился головой и вдребезги разбил аквариум, было много крови, мы сейчас в скорой... — Голос на том конце провода дрогнул, словно он проглотил самый большой осколок из разбитого аквариума, прохрипел с болью: — Врачи скорой говорят, что его зрачки начали расширяться. Доктор Чу, умоляю, спасите его.

***

Запертая всё это время дверь квартиры внезапно распахнулась.

Охранники у дверей как по команде обернулись и настороженно уставились на Чу Цюбая, который в прихожей второпях переобувался.

— Господин Чу, вы куда? — строго спросил старший.

— Мне нужно в больницу, срочный вызов.

— Но господин Чу ещё не вернулся. Может, подождёте его и поедете вместе?

— Некогда ждать! — Чу Цюбай, торопясь, даже не стал пользоваться ложкой для обуви, кое-как запихнул ноги в туфли, одновременно набирая номер дежурного нейрохирурга.

— Доктор Чжоу, у меня друг с открытой черепно-мозговой травмой, сильная кровопотеря, он уже в скорой, скоро будет, подойдите в приёмный покой.

Обувшись, он стремительно направился к выходу, но восемь рук преградили ему путь перед лифтом.

— Господин Чу, лучше подождите, пока господин Чу вернётся...

— Некогда ждать! Да будь это хоть сам Чу Цзянлай, хоть Небесный император! Все в сторону! Мне нужно ехать в экстренное отделение! Экстренное, понимаешь?!

Охрана стеной заслонила дверь. Старший, на которого накричали, не понимал, что такое экстренное отделение. Он знал только одно: Чу Цзянлай приказал, что без его согласия Чу Цюбай не должен делать ни шагу.

Он знал: Чу Цюбай врач, спасать жизни его долг. Но чужая жизнь ничто перед его золотой чашей риса*7.

— Простите, господин Чу, пожалуйста, не ставьте нас в трудное положение.

Чу Цюбай совершенно не хотел ставить их в трудное положение. Он просто хотел размозжить голову тому щенку, который отдал приказ его задержать!

Сжимая телефон так, что тот жалобно скрипел:

— Я сам позвоню этому паршивцу!

Сноски:

*1 — «Я люблю тебя. Всегда любил. И буду любить всегда».

*2. Сангхата-сутра — буддийский текст, переписывание и чтение которого, согласно традиции, помогает очистить карму, в том числе через сновидения.

*3. Сутра Сердца — краткий, но ключевой текст буддизма Махаяны, раскрывающий учение о пустоте.

*4. Сутра Универсальных Врат — двадцать пятая глава «Сутры Лотоса», посвящённая бодхисаттве Гуаньинь (Авалокитешваре), воплощающей сострадание.

*5. Алмазная сутра — один из важнейших текстов буддизма Махаяны, объясняющий природу реальности и путь к просветлению.

*6. Сутра Лотоса — одна из фундаментальных сутр буддизма Махаяны, почитаемая во многих школах Восточной Азии.

*7. Золотая чаша риса — китайская идиома, означающая стабильный и надёжный источник дохода.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 50

Телефонный звонок и сигнал тревоги с мониторинга зазвенели одновременно, но Чу Цзянлай долго не поднимал трубку.

Ему было не до того.

Металлическая пуля, выпущенная из пистолета «Сердюкова» с глушителем, насквозь пробила пуленепробиваемое стекло коммерческого автомобиля и глубоко вонзилась в кожаное сиденье позади него.

Помощник Линь Шаохуа на пассажирском сиденье не успел увернуться, пуля пробила плечо, и кровь медленно проступила сквозь светлый костюм.

Водитель, прошедший спецподготовку, с землистым лицом и нахмуренными бровями давил на газ, петляя по узким улочкам Цзянху.

Такой русский пистолет в стране был редкостью: среди пистолетов он обладал самой большой дальностью и мощностью, имел двойной спуск и цельнометаллическую конструкцию. Из-за узора на затворе его прозвали «пятнистой гадюкой». Пистолет отличался отличной пробивной способностью. Пуля легко прошивала лёгкие бронежилеты, двери, автомобильные панели и поражала цель.

Но в стране оружие было запрещено.

А сумасшедший пёс, который выбрал бы хорошо охраняемый Цзянху, чтобы выпустить три пули в машину Чу Цзянлая, — такого, кроме Куинна, во всём мире не нашлось бы.

Когда они выходили из больницы, за ними следовал небольшой грузовичок, упорно висевший на хвосте.

Едва машина Чу Цзянлая въехала в относительно безлюдный переулок, грузовик, исчезнувший на несколько десятков секунд, внезапно вынырнул навстречу, двигаясь по встречной полосе. Водитель испуганно рванул, поспешно дал задний ход. Сопровождающие машины охраны тоже начали отступать.

Как раз в тот момент, когда задняя часть машины Чу Цзянлая только-только вывернула из переулка, из кабины грузовика напротив внезапно высунулся чёрный зев дула. Палец на спусковом крючке несколько раз дёрнулся, посылая пули в их сторону.

Никто не знал, когда прилетит следующая пуля. Однако по сравнению с суровой реальностью, с которой предстояло столкнуться прямо сейчас, непрерывно звенящий сигнал тревоги на телефоне, подключённом к домашнему мониторингу, терзал Чу Цзянлая ещё сильнее.

Рискуя попасть под шальную пулю, он достал телефон и взглянул на экран. Дверь дома была уже открыта. Чу Цюбай, будто белены объевшись, в спешке пытался выйти наружу. Охранники не пускали его, и он решился на прорыв силой.

Он действительно умел выбирать момент. Специально подгадал к этому критическому времени, чтобы лично ударить Чу Цзянлая в самое сердце.

Охранники даже не ожидали, что этот внешне мягкий, элегантный и утончённый господин Чу внезапно пойдёт в атаку.

Чу Цюбай мрачно сделал два звонка, но Чу Цзянлай не ответил ни на один. Он исчерпал все уговоры и, увидев, что охранники перед ним всё равно не собираются уступать, без промедления нанёс удар кулаком прямо в лицо.

В неотложке каждая секунда на счету, и даже сам Ямараджа*1 должен посторониться.

Перед ними стоял самый дорогой*2 для Чу Цзянлая человек, один из крупнейших акционеров корпорации «Чушэн». Никто не осмеливался действовать всерьёз. Но его удары были холодными и острыми, как лезвие, и даже один против четырёх он какое-то время не уступал.

Охранники, опасаясь навредить ему, вскоре начали отступать. Чу Цюбай уловил момент, ловко проскользнул между ними, толкнул дверь на лестницу запасного выхода и помчался вниз, словно ветер.

Чёрт возьми, на этот раз Цяо Илань задолжал ему две жизни. Чу Цюбай подумал: в следующий раз в Пекине он будет ходить как король. Иначе это будет несправедливо по отношению к той бессмысленной драке, которую он сегодня устроил.

В спешке поймав такси до здания неотложки, он увидел, что Чжоу Гэньхай из нейрохирургии уже вошёл в операционную. Цяо Илань стоял снаружи, утратив всю свою легендарную невозмутимость. Он выглядел полностью потерянным, лишённым всякого самообладания.

Чу Цюбай не стал тратить время на утешения, переоделся в хирургический костюм и, пнув дверь, ворвался внутрь.

Чжан Жовэнь в машине несколько раз бессознательно срыгнул, и чтобы он не задохнулся, врачи скорой уже открыли дыхательные пути. Чжоу Гэньхай и Чу Цюбай были старыми напарниками; он стоял в маске, с нахмуренными бровями, с напряжённым, сосредоточенным лицом.

— У пациента сильная кровопотеря и отёк мозга, уже перелили кровь, ввели адреналин, применили маннитол. Но не факт, что удастся спасти — будь готов к худшему.

Чу Цюбай решительно надевал перчатки. На его лице читалась наглая уверенность в том, что он непременно вырвет пациента из рук Ямараджи:

— Если не спасём, то тот снаружи, наверное, заставит меня заплатить жизнью. Благодарность за спасение жизни или непримиримая вражда. Доктор Чжоу, выбирайте, что вам по душе.

На операционном столе Чжан Жовэнь лежал с серым, мертвенно-бледным лицом, с закрытыми глазами. В полном беспамятстве он, сам того не ведая, послужил «папой» для своего обожаемого Цяо Иланя. В том смысле, что заставил его поволноваться за родного человека.

Чу Цюбай вышел из операционной ещё до семи часов. Он не был специалистом в нейрохирургии, но сделал всё, что мог.

Цяо Илань стоял у двери, как статуя, на его красивом лице читались тревога и растерянность от слишком долгого ожидания.

— Как он?

Чу Цюбай снял маску:

— Должен выжить.

Цяо Илань даже не успел облегчённо вздохнуть, как услышал продолжение:

— Но мозг не обязательно полностью восстановится.

Чу Цюбай слегка нахмурился, и между его бровями проступила усталость от полного истощения:

— Ранение слишком тяжёлое, уже хорошо, если удастся сохранить жизнь. Прогноз на выздоровление не самый лучший, будь готов.

Цяо Илань на мгновение оцепенел, а затем пробормотал:

— Его мозг... — слова застряли в горле, он помолчал, успокаиваясь, и продолжил: — Его мозг и раньше был не ахти, полный идиот. Даже если превратится в маленького дурачка, большой разницы не будет.

Голос становился всё тише, и в конце он медленно выдохнул:

— Главное, чтобы он остался жив.

Видя, что родственник настроен так оптимистично, Чу Цюбай не стал ничего добавлять. Он подумал было: раз уж взялся помогать, то доведёт дело до конца. Соберёт экспертов по нейрохирургии для консилиума, составит для Чжан Жовэня план послеоперационного восстановления. Но не успел даже открыть рот, как увидел того щенка, который в критический момент не отвечал на звонки. Он появился из-за угла коридора неотложки, излучая убийственную ярость.

С учётом происхождения и связей Цяо Иланя, если он действительно захочет, предостаточно известных нейрохирургов из страны и из-за рубежа, которые выстроятся в очередь, чтобы дать советы. Чу Цюбай тут был явно лишним.

На этот раз он позвонил Чу Цюбаю с просьбой о спасении, вероятно, потому что высоко ценил его или считал, что Чу Цюбай приносит удачу, поскольку уже однажды спас Чжан Жовэню жизнь.

Но Чу Цюбай нисколько не считал себя удачливым. В его судьбе была какая-то порча — он наткнулся на такую звезду бедствий, которая умеет вытягивать лицо длиннее, чем масляная палочка*3. Да, удача его явно не жаловала.

Эта звезда бедствий подошла к нему вплотную, с холодным лицом, будто собралась прямо у дверей операционной совершить великое злодеяние.

Цяо Илань всем сердцем был прикован к лампочке над операционной, сигнализирующей о продолжающейся операции, и не заметил, как Чу Цзянлай крепко схватил Чу Цюбая за руку.

Чу Цюбай болезненно прошипел. Хотя у дверей операционной не было толпы, это всё же было общественное место с постоянным потоком людей. Он толкнул руку Чу Цзянлая, похожую на клещи:

— Полегче, вернёмся домой и поговорим.

Цяо Илань повернулся, увидел Чу Цзянлая и на мгновение оторопел:

— Лиам?

Лиам было английским именем Чу Цзянлая. Они с Цяо Иланем познакомились на каком-то форуме в новом городе, посвящённом виртуальным финансовым активам. Позже даже недолго работали вместе, прилагая совместные усилия для продвижения законодательства по защите легальности виртуальных активов.

Ситуация была особенной, так что они не стали обмениваться любезностями, а просто поздоровались.

Рука Чу Цзянлая, сжимающая руку Чу Цюбая, так и не разжалась. Чу Цюбай морщился от боли, холодно глядя, как тот с вежливой улыбкой прощается с Цяо Иланем, и подумал про себя, что это настоящий двуликий тип — снаружи тёплый, внутри чёрный.

Уходя, Чу Цюбай ещё раз по-доброму утешил Цяо Иланя несколькими словами, и ладонь, державшая его руку, сжалась ещё крепче, волоча его весь путь до парковки.

— Ты что, взбесился? Отпусти руку! — Когда вокруг не осталось никого, накопившийся гнев Чу Цюбая, который он так долго сдерживал, наконец вырвался наружу: — Чу Цзянлай, у тебя с головой всё в порядке? Ты вообще в адеквате?

Чу Цзянлай не произнёс ни слова, холодно открыл дверь и толкнул его в машину.

— Что ты делаешь! — Чу Цюбай так и хотел расковырять его собачью голову и посмотреть, не набита ли она внутри кашей. Он яростно метнул взгляд на его лицо, но когда увидел пятна крови на воротнике рубашки напротив, резко замер. Пальцы невольно потянулись к ним: — Что это? Кровь?

Чу Цзянлай наконец открыл рот:

— Кровь.

Чу Цюбай действовал самовольно, и Чу Цзянлай, опасаясь, что Куинн нападёт на брата, в спешке не успел сменить машину.

Из полуоткрытой двери машины хлынул густой запах.

Чу Цюбай увидел на пассажирском сиденье лужу ещё не высохшей ярко-красной крови и прикинул, что потеря у пострадавшего была огромной. Судя по всему, если не остановить кровотечение вовремя, человек мог уже умереть.

Лицо Чу Цюбая мгновенно побледнело. Он оцепенел на миг, а затем, с дрожащими губами, внезапно спросил:

— Чу Цзянлай, кого ты убил?

Чу Цзянлай сейчас действительно хотел кого-то убить. Но только не Чу Цюбая. Он заломил мужчине руки за спину, заталкивая в машину.

Чу Цюбай был в таком шоке, что в голове царил полный беспорядок. То представлялись холодные наручники, то Чу Цзянлай в оранжевом жилете на скамье подсудимых. А в конце — комната свиданий с металлическими решётками. Чу Цзянлай сидит по ту сторону стекла, а он по эту. Им нужно держать трубки телефонов, чтобы услышать друг друга сквозь звуконепроницаемое стекло...

Моральные принципы у Чу Цюбая, по правде говоря, хромали: в самый панический момент он даже подумал, как укрыть этого щенка, устроившего кровавую резню, чтобы помочь ему поскорее сбежать.

Он презирал себя, и его руки дрожали, как при малярии или в поздней стадии паркинсона.

Водитель молча вёл машину.

Чу Цзянлай увидел, что у брата трясутся руки, и потянулся, чтобы накрыть их своей ладонью, но когда пальцы коснулись тыльной стороны ладони, Чу Цюбай отдёрнул руки, как от удара током:

— Давай сдадимся властям, Чу Цзянлай!

Чу Цзянлай не исправился даже перед лицом надвигающейся беды, понятия не имея, что такое «повернуть назад», и посмотрел на него как на умственно отсталого, а затем внезапно улыбнулся:

— Не сдамся.

Чу Цюбай, задыхаясь от духоты, сидел на заднем сиденье как на иголках. Он с трудом перевел дух и спросил водителя:

— Почему на пассажирском сиденье столько крови? Чья она?

Водитель, бледный как полотно, уставился вперёд и ответил:

— Это кровь ассистента Линя.

— Как это случилось?

Водитель хотел было ответить, но, встретив в зеркале заднего вида железно-синее лицо работодателя, мгновенно замолчал и больше не проронил ни слова.

Чу Цюбай видел: под тяжёлым взглядом Чу Цзянлая водитель сжал губы. Он не стал расспрашивать дальше, но лицо его стало ещё мрачнее.

Подумать только! Он здесь, на этой стороне, отчаянно борется не на жизнь, а на смерть. Годами соревнуется в скорости с самим богом смерти, вырывая людей из рук Ямараджи. И только что с огромным трудом спас чью-то жизнь — а это, между прочим, всё равно что семиэтажную пагоду добродетели построить.

И как теперь выяснилось, этот щенок заранее поджидал его внизу у священной пагоды. Вооружённый петардами. С бешеной яростью подрывал фундамент буддийской башни, расшатывая стены самого Будды.

Это было поистине великим грехом.

Когда они вернулись домой, у двери по-прежнему стояли те четверо охранников. Лица у всех были опухшими, будто их отхлестали по щекам десятки раз.

Чу Цюбай сам не наносил таких тяжёлых ударов. Он даже не успел поинтересоваться, кто именно их так избил. Щенок тут же схватил его за талию, втолкнул внутрь дома и с грохотом захлопнул дверь.

***

Снимая верхнюю одежду, Чу Цюбай заметил: не только воротник, а весь низ рубашки Чу Цзянлая был в тёмных, засохших пятнах крови. Даже он, привыкший к операционному столу, почувствовал головокружение и тошноту от такого количества крови.

Он подумал, что это кровь самого Чу Цзянлая, и, осознав это, уже не мог сдержаться. Бросился к нему, задрал рубашку и, бледный как смерть, начал осматривать.

На плоском белоснежном животе чётко проступали шесть красивых кубиков пресса. Кожа была гладкой, без единой царапины, и только в углублениях на талии виднелось несколько мелких следов от ногтей. Чу Цюбай сгоряча оставил их несколько ночей назад.

Его бледное лицо немного расслабилось, но тут же стало ещё хуже.

Это не кровь Чу Цзянлая. Тогда чья же?

Может, водитель солгал? Действительно ли это кровь Линь Шаохуа? Или, быть может, это кровь Вэнь Инь?

Чу Цюбай думал об этом всё больше, и чем больше думал, тем сильнее злился. Он ненавидел себя за то, что не сумел как следует воспитать этого щенка, позволив ему стать таким жестоким, способным на всё. Даже убить человека.

Если он действительно убил человека, то Чу Цзянлай должен пойти и сдаться властям.

Чистосердечное признание смягчает наказание.

Он найдёт ему самого лучшего адвоката, чтобы добиться минимального приговора. Лишь бы не смертная казнь, даже с отсрочкой. Лишь бы Чу Цзянлай смог там перевоспитаться. Десять лет, двадцать… Чу Цюбай готов ждать его сколько угодно.

Когда дело касалось Чу Цзянлая, интеллект Чу Цюбая неизменно давал сбой. Дрожащими руками он достал телефон и, в полном изнеможении, набрал номер полиции. Но телефон не успел даже соединиться, Чу Цзянлай резко выбил аппарат у него из рук.

Гневное лицо Чу Цзянлая надвинулось на брата, и кипя от ярости, спросило:

— Я забираю тебя домой, а ты вызываешь полицию, чтобы меня арестовали?

Лицо Чу Цюбая помрачнело, но глаза блестели. В них была решимость, не терпящая возражений.

— Чу Цзянлай, иди и сдайся сам, в худшем случае отсидишь двадцать лет в тюрьме.

Щенок напротив, что случалось с ним крайне редко, поперхнулся словами. Его красивое лицо побагровело от злости. Лишь спустя долгое время он выдохнул, всё ещё дымясь от ярости:

— Ты хочешь отправить меня в тюрьму? А потом что? Без меня ты собираешься хранить вдовство при живом муже?

Он в гневе рассмеялся:

— Отправь меня за решётку, и сможешь спокойно флиртовать с тем директором Дэном и с этим по фамилии Цяо. Развлекаться в своё удовольствие, да?

Сноски:

*1. Ямараджа (Янь-ван) — в буддийской и даосской мифологии владыка ада, верховный судья мертвых.

*2. Выражение в оригинальном тексте дословно «сердце и печень». В китайском языке означает любимого, самого дорогого человека.

*3. Масляная палочка — традиционный китайский завтрак, длинный жареный хлебец. Выражение означает «сделать очень кислое, вытянутое лицо».

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 51

— Ты убил человека. Думаешь, если убил, то можно гулять на свободе и не сидеть в тюрьме?

— Что, на этот раз не станешь меня покрывать? — Чу Цзянлай грубо расстегнул пуговицы, рванул окровавленный воротник, и на его губах застыла жестокая усмешка: — Или ты наткнулся сегодня на любовничка получше и подумал, раз мы всё равно не родные по крови, почему бы не попробовать с ним?

Куинн осмелился устроить покушение прямо на улице, и его безумная смелость, ярость бешеного пса, оказалась за гранью того, что Чу Цзянлай мог себе представить.

Безрассудный поступок Чу Цюбая вызвал у него такую тревогу, что сердце парализовало, а нахлынувший ужас разорвал разум в клочья, оставив лишь багровое лицо и безудержную злобу:

— Ради него ты не пожалел сил, избил моих охранников, чтобы вырваться из этого дома, ради него ты всеми способами стремился поскорее добраться до больницы, чтобы предстать перед ним в образе живого бодхисаттвы? Его вкус так хорош, да? И ты очень хочешь его попробовать?

В голове Чу Цюбая зазвенело, он хотел броситься вперёд и забить до смерти этого щенка, из пасти которого не вылетало ни одного приличного слова, но ноги его будто приросли к полу. Такие тяжёлые, что он был не в силах сделать ни шага.

Раскалённая кровь кипела в голубых венах, и Чу Цюбай услышал собственный холодный смех и сказал:

— Да, я попробовал, и он лучше тебя. Что с того? Ты не согласен?

Выражение лица Чу Цзянлая на мгновение застыло, а затем остатки разума были поглощены яростным пламенем гнева. В белках его глаз проступили тонкие красные сосуды, и он схватил Чу Цюбая за воротник и потащил его внутрь.

Чу Цюбай целый день почти ничего не ел, только что выдержал неравную драку, а потом простоял почти четыре часа в операционной. Ноги его подкашивались, и он позволил дотащить себя до кабинета, где увидел, как Чу Цзянлай, с пылающими от ярости глазами, опрокинул ту рамку с фотографией и ловко ввёл пароль на экране с чернильными разводами.

1205. Пароль верный.

Дверь в комнату для просмотра открылась бесшумно, словно призрак. Чу Цюбай почувствовал, что проваливается в ад Авичи. Он вцепился в дверной косяк, колени дрожали, но Чу Цзянлай ловко повалил его, и Чу Цюбай, забыв о достоинстве, в ужасе пополз наружу, дрожа и крича во весь голос:

— Я не хочу!

— Не хочешь? — Чу Цзянлай безжалостно прижал коленом поясницу, сверху вниз глядел на него ледяным, грубым взглядом, словно изучая предмет для развлечения или дешёвую дыру, и холодно произнёс: — Не хочешь, а придётся!

Чу Цзянлай схватил его за лодыжку, втащил в комнату для просмотра и бросил на мягкую кушетку. Лишившись опоры, Чу Цюбай беспомощно утонул в подушках. Тень над ним неумолимо надвигалась, и от ужаса он отчаянно забился.

— Чу Цзянлай! Разве мы не можем поговорить по-человечески?

— Поговорить? Конечно, можем, брат Цюбай, почему бы нам не поговорить телами.

— Отпусти! Подонок! Ты ещё помнишь, что я твой брат?

— Я помню, конечно, но... — Зловещий голос, словно скребущий по костям стальной нож, прозвучал у самого уха: — А когда ты, плача, признавался мне в любви и умолял спасти тебя, помнил ли ты, что я твой младший брат?

Чу Цюбай в отчаянии пытался высвободить запястья, но безуспешно. Чу Цзянлай грубо запечатал его губы поцелуем.

В яростном переплетении губ и зубов он подумал, что рано или поздно они оба попадут в ад.

Чу Цзянлай наклонился, целуя его дрожащую спину, как судья, читающий смертный приговор, и нежно прошептал:

— На самом деле, у нас нет кровного родства, и если ты хочешь, чтобы я любил тебя, умоляешь спасти тебя, желаешь быть со мной — это не невозможно.

В этой комнате, где были заперты все позорные и злые воспоминания, Чу Цюбай, разрываемый ужасом и болью, снова осознал: человек, которого он так нежно любил, за которого цеплялся как за спасительную соломинку, был тем самым, кто создал для него этот ад и правил в нём как король.

Экран тускло засветился, и отчаянные крики о помощи непрерывно вонзались в уши.

— Чу Цзянлай, спаси меня...

Чу Цюбай хотел зажать уши, но не мог. Его руки были крепко связаны тем, кого он считал своим спасителем.

Чу Цзянлай выдержал от него несколько ударов: скула, челюсть и надбровная дуга болели так, что вот-вот расколются, и он с трудом смог его усмирить.

Он одной рукой схватил пульт и прибавил звук, дрожащий голос Чу Цюбая через динамики заполнил всю комнату.

— Чу Цзянлай, Чу Цзянлай, спаси меня, забери меня домой.

Ошибочные мольбы о помощи, ошибочная любовь, абсурдное и искажённое чувство спасения.

Позор, как чернила, делал всё мутным, всё нечистым.

На лбу Чу Цюбая от отчаянной борьбы вздулись и запульсировали вены. Он был ещё жив, но лучше бы умер.

Он жалел… жалел, что не умер тогда, в тот год. И теперь искренне молил время повернуться вспять, чтобы сохранить своё драгоценное достоинство и достойно умереть там, под презрительным смехом неизвестного преступника.

Теперь он наконец понял: все мольбы и надежды были лишь шуткой.

Тот, кого он так хотел увидеть перед смертью… Лучше бы они никогда не встречались.

Чу Цюбай чувствовал боль, такую сильную, что хотелось сбежать от реальности.

Он хотел закрыть глаза, но человек сзади и изображение на экране действовали синхронно: Чу Цзянлай прижал его шею, сжал челюсть, заставляя смотреть на экран, на страшную правду, на самого себя в кадре, с глазами, полными слёз.

— Чу Цзянлай, я никогда тебя не прощу, ммм...

Поцелуй Чу Цзянлая нёс тепло, его губы и язык, словно лезвия, врывались внутрь, срывая маску спокойствия. В холодном смехе ритм поцелуя только учащался. Он коснулся губами его виска и невнятно, но безжалостно произнёс:

— Не простишь меня, и что с того? Ты всё равно не можешь не любить меня, правда, брат Цюбай?

— Ты скотина!

Чу Цзянлай не разозлился, а, напротив, рассмеялся:

— Угу, я скотина, а ты признавался в любви скотине, целовался со скотиной. Это очень почётно?

Чем сильнее привязанность, тем легче проступают уродливые стороны.

Разрушенное самоуважение словно рухнувшие медные стены и железные барьеры.

Это и было убийством: поцелуи, точно ножи, врезались в плоть у самой груди.

Душа, как воздушный шарик, проколотый иглой, стремительно сдулась, обмякла, обескровилась, обезжизнила. Её будто убивали тупым ножом: самую тонкую, самую чувствительную частицу сердца, прижатую к рёбрам, по кусочку, слой за слоем, вместе с плотью рассекали.

Грудь Чу Цюбая разрывалась от острой боли, и сквозь пелену слёз, в лихорадке поцелуев, он видел совершенно чужого, неузнаваемого Чу Цзянлая.

— Ты болен, тебе нужно к врачу.

— Мм... Это не поможет.

— Чу Цзянлай... Ты же душевный калека. Ты без... мм... эмоций. Умственно отсталый.

Они страстно целовались, но голос Чу Цзянлая оставался совершенно ровным.

Чу Цзянлай отпустил его, отодвинулся, большим пальцем погладил прокушенный уголок его рта и, будто это было само собой разумеющимся, рассмеялся:

— Верно, я душевный калека. Так что стань моим протезом, Чу Цюбай.

Он лгал, не моргнув глазом, и «убивал» без единой капли крови.

— Тебе следует... обратиться к врачу.

— Я уже обратился. — Его обжигающий взгляд скользил по Чу Цюбаю, как голодный волк озирает свою территорию.

— Ты не нормальный... Тебе нужно в психушку.

Чу Цюбай трясся от ярости, будто в лихорадке. Перед глазами плыли тёмные пятна, а Чу Цзянлай нежно целовал его, но это было иной формой пытки.

Он не считал слова Чу Цюбая оскорблением; напротив, прекрасно знал, что сам действительно ненормальный.

Согласно словарю, нормальность это соответствие общим нормам, законам или привычкам.

Он был высокофункциональным социопатом. Диагноз ему поставили в больнице, когда ему было восемнадцать.

Сейчас он ощущал триумф. Территория отвоёвана, подавленное настроение рассеялось. В отличном расположении духа он лизнул влажную мочку его уха, спокойно улыбнулся и хрипло сказал:

— К врачам обращаться бесполезно.

Нежность и жестокость, оказывается, не были противоположностями: его поцелуи, лёгкие, как перья, падали на затылок Чу Цюбая, а голос звучал мелодично, будто Бог пел о спасении:

— Ты действуешь лучше любого лекарства, брат Цюбай.

Когда-то они сидели в кабинете, разделённые лишь дверью, и вместе читали.

Чу Цюбай держал в руках «Шесть лекций об одиночестве», а Чу Цзянлай положил голову ему на колени, уставившись на сто двадцать четвёртую страницу «Революции блокчейна».

Чу Цюбай дочитал до середины, тихо вздохнул и мягко повторил:

— Насилие трудно распознать, его формы маскируются под другие эмоции.

Чу Цзянлай, услышав это, пошевелился у него на коленях, устраиваясь поудобнее, и заметил:

— Но насилие часто кратчайший путь к общению.

Чу Цюбай нахмурился и легко постучал его по голове раскрытой книгой:

— Не ожидал, что ты, маленькая тыковка, ещё и поклонник варварского насилия?

— Я просто поклонник эффективного общения. — Чу Цзянлай ухмыльнулся, приподнялся, выхватил книгу и, демонстрируя свой тезис на деле, заявил: — Я давно уже не хочу читать. Наконец-то есть время! Давай займёмся тем, что обрадует нас обоих!

Любовь и насилие… Казалось бы, две крайности, но они всегда появлялись вместе.

Перед тем как потерять сознание, Чу Цюбай, которого бессчетное количество раз переворачивали, меняя позы, вдруг ощутил странное спокойствие.

Он снова разбился вдребезги. Теперь даже самый искусный мастер не смог бы его склеить.

В забытьи он вспомнил лампу в спальне, что называлась «Скрытые трещины».

Чу Цзянлай давно дал ему ответ. Разгадка была в лампе, подаренной в тот самый год. Глубокие, болезненные трещины, которые с трудом склеили и зашили.

Художник разбил стекло и, пока оно раскалывалось, придал ему форму, какую хотел, позволяя лепить и мять его.

Лампа подумала, что обрела любовь и новую жизнь, и, полная света, зажглась, бесстыдно демонстрируя всем свои красивые трещины. Хвастаясь, что кто-то любит её, готов склеить, сопровождать в исцелении, быть рядом в боли.

Но глупое стекло не осознало, что тот, кто разбил его, и тот, кто склеил, один и тот же человек.

Любовь была фальшивой, а отвращение и игра настоящими. Вся нежность лишь для того, чтобы мучить ещё жесточе.

Неудивительно, что некоторые так и живут в обмане всю жизнь, добровольно попадаясь на удочку.

Горе было скрытым, но боль густой и осязаемой.

Прозрение оказалось жесточайшим наказанием.

Чу Цюбай приоткрыл глаза. Взгляд скользнул мимо качающегося над ним жемчужно-белого плеча и равнодушно упёрся в тёмный потолок.

Он вдруг перестал чувствовать боль. Перестал бояться.

В этой комнате, где проецировали уродство, всё стало неважным. На снежно-белом экране, в углах, куда не попадал свет, царила серо-чёрная тьма, словно фон смерти, подчёркивающий в центре яркий, но хрупкий, почти неживой блеск.

Душа содрогнулась и рухнула в тяжёлую тьму.

***

Медленно открыв глаза, он увидел, что за окном всё ещё было темно.

Чу Цзянлай, видимо, забыл выключить свет: в углу комнаты тускло горела напольная лампа.

Чу Цюбай поднял ноющую руку и толкнул тело рядом:

— Чу Цзянлай.

— Мм? — Тело рядом пошевелилось, издав удовлетворённый звук, и сонно, но довольно спросило: — Что случилось?

— Я отдам тебе Цяньфан.

Сбоку наступила тишина. Затем тело повернулось к нему, и красивые брови по-детски нахмурились:

— Это ещё что значит?

— Я отдам тебе Цяньфан, а ты отпусти Вэнь Инь.

— Я не хочу Цяньфан.

— Тогда чего ты хочешь? — Глаза Чу Цюбая потемнели то ли от слёз, то ли от пустоты, но Чу Цзянлай всё же увидел в них своё расплывчатое отражение.

Чу Цюбай хрипло, бормоча, проговорил:

— Тогда я отдам тебе ещё и акции Чушэн. Отпусти Вэнь Инь. И меня отпусти.

Чушэн была самой ценной компанией в империи Чу Чжэньтяня.

Но Чу Цзянлай остался равнодушен:

— Не хочу.

— Тогда чего ты хочешь? — Чу Цюбай говорил серьёзно, отчаянно пытаясь договориться.

Тепло и влажность Чу Цзянлая ещё жили в его теле, но он уже спешил отгородиться, провести черту. Нахмуренный, с тем наивным замешательством на раскрасневшемся лице, которое Чу Цзянлай обожал, он произнёс:

— Или у тебя есть что-то ещё, что ты хочешь унаследовать от отца... — Он запнулся, поняв неуместность. — Что-то от семьи Чу? Я отдам тебе всё.

Глядя на его странно красное лицо, Чу Цзянлай потянулся потрогать лоб и нахмурился ещё сильнее:

— Почему ты такой горячий?

— Чу Цзянлай. — Тот не обратил внимания, продолжая упрямо спрашивать: — Чего ты хочешь? В конце концов.

Чу Цзянлай наклонился, нежно поцеловал уголок его разбитого, опухшего рта и безжалостно сказал:

— Единственное, что я хочу унаследовать от семьи Чу, — это ты.

Чу Цюбай, видимо, горел в лихорадке. Он растерянно замер, издал тихое «о», снова лёг и стал необычно послушным:

— Но я не имущество. Не вещь. Меня нельзя унаследовать.

Чу Цзянлай только что выплеснул на него всю злость, требовал его, заставлял смотреть самое ненавистное. Теперь гнев утих, и в сердце закралась тревога: Чу Цюбай устроит разбор, а он не знал, как его успокоить, как всё уладить.

Увидев, что тот вроде не сердится, Чу Цзянлай выдохнул. С надеждой он подумал: может, Чу Цюбай понимает, это он сам довёл его до бешенства, и потому решил не спорить, закрыть глаза.

Увидев, как тот свернулся в одеяле будто булочка с начинкой, Чу Цзянлай умилился, приподнялся на локте и, усмехаясь, поддразнил:

— Ты не имущество и не вещь. А кто? Кто ты такой, Чу Цюбай?

Он протянул руку, откинул одеяло. Чу Цюбай поднял на него покрасневшее лицо и, глупо глядя, тихо ответил:

— Я твой старший брат.

— Правда? — Сердце Чу Цзянлая, казалось, набили мягкой ватой. — Тогда то, что надо: мне как раз не хватает старшего брата, чтобы сделать его своей женой.

Чу Цюбай слабо усмехнулся над его глупостью:

— Как это возможно.

— Почему нет?

— Я же старший брат. — повторил он тихо.

Сонливость Чу Цзянлая как рукой сняло от того, что можно спокойно говорить с Чу Цюбаем.

Он приподнялся, улыбаясь, и начал вещать:

Старший брат и младший брат — разве это не естественно, не небесами предопределено? Вспомни Фу Си и Нюйву. Тоже брат и сестра, а стали мужем и женой.

Он умел говорить. Легко превращал грех в драгоценность, в сокровище, сияющее ярче всего на свете.

Их общие преступления казались теперь такими прекрасными: любовь миновала неловкие касания и сомнения. Стала родством, крепче крови. Кровными узами плоти и духа.

Но Чу Цюбай, даже в лихорадке, не так легко поддавался. Он лежал на спине, улыбнулся, засосы на шее, оставленные Чу Цзянлаем, мерцали в тусклом свете, то появляясь, то исчезая, и сказал:

— Но я не хочу.

У Чу Цзянлая сердце ухнуло вниз, лицо помрачнело:

— Не хочешь чего?

Чу Цюбай не ответил. Не посмотрел на него. Взгляд упёрся в пустоту. Он смотрел на что-то определённое и неизбежное.

Лицо было таким пустым, что Чу Цзянлай почувствовал беспричинную панику. Он старался говорить спокойно:

— Тогда чего ты хочешь?

Чу Цюбай подумал и спокойно сказал:

— Я хочу умереть.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 52

К смерти Чу Цзянлай всегда относился спокойно.

Все люди смертны.

Он искренне надеялся, что все до единого умрут раньше него. Все, кроме Чу Цюбая. Чу Цюбаю лучше всего умереть вместе с ним. В виде исключения Чу Цзянлай разрешит ему умереть на секунду раньше или позже. Но при одном условии: перед смертью он должен лежать рядом.

Чу Цзянлай крепко сожмёт его руку и унесёт с собой его тело, и душу.

Чу Цюбай спасает умирающих, лечит раненых, наверное, попадёт прямо на небеса. А Чу Цзянлаю, скорее всего, светит болтаться где-то в средних слоях ада.

Но хватку он не ослабит ни за что. Заставит Чу Цюбая потянуть его за собой наверх, к свету, или сам утащит его вниз, в преисподнюю.

Впрочем, если Чу Цюбай согласится составить ему компанию, то это место перестанет быть адом. Если захочет посмотреть, как его заставляют взбираться на гору из ножей или бросают в кипящее масло, даже самые жуткие муки превратятся в забаву.

Чу Цюбай боится боли, не вынесет таких страданий, нечего ему там делать. Но если стражи ада будут настаивать, Чу Цзянлай и перед самим владыкой ада выйдет вперёд и встанет на его защиту:

— Брат Цюбай ни при чём. Он просто пришёл проведать меня, чтобы я в сердцах не перевернул ваш котёл.

Чу Цюбай не должен умирать. Ему даже думать об этом не положено. Потому что Чу Цзянлай ещё не насытился жизнью, а значит, Чу Цюбай обязан тратить своё время вместе с ним в этом посредственном мире.

***

Жаропонижающее по одной таблетке за раз. Не больше четырёх в сутки.

Только после шестой таблетки температура у Чу Цюбая наконец пошла на спад.

Тем временем Цяо Илань прислал сообщение в WeChat: операция Чжан Жовэня прошла относительно успешно. Как только раны немного заживут, он увезёт его в более подходящее для реабилитации место, чтобы тот полностью восстановился.

Движимый ревностью, Чу Цзянлай разузнал кое-что. Оказалось, Чу Цюбай по просьбе Цяо Иланя провёл тому самому Чжан Жовэню уже две операции.

Ещё он выяснил, что на этот раз неудачник с трепанацией черепа пострадал, похоже, не случайно. Перед происшествием он изрядно выпил, а полиция нашла у него дома предсмертную записку.

В их кругах многие знали: Чжан Жовэнь приставал с ухаживаниями к Цяо Иланю, вкладывал в него все силы и средства десять лет и, несмотря на неоднократные отказы, сдаваться не собирался.

Недавно Цяо Илань обручился с младшей дочерью семейства Шао. Судя по содержанию записки, полиция предположила, что он мог покончить с собой из-за неразделённой любви.

Но Цяо Илань категорически отвергал такую возможность и настаивал, что это был всего лишь несчастный случай.

Чу Цзянлай презрительно фыркнул, слушая эти приукрашивания.

А к Чжан Жовэню он испытывал тысячу презрений.

Несчастная любовь? Тоже мне причина подохнуть.

Этот, что ли, с головой не дружит? Не получается? Иди грабь, кради, что угодно делай, только не это. Живым быть куда лучше, чем мёртвым.

Мёртвые никогда не сравнятся с живыми. Только живой может целовать и обнимать. Умрёшь, и самая сильная любовь превратится в прах, не останется ни губ для поцелуя, ни рук, чтобы обнять.

***

Температура у Чу Цюбая была очень высокой. В какой-то момент дошла почти до сорока.

После того странного ночного разговора он так и не заснул. Потом его насильно, прижав к кровати, напоили водой и дали лекарство, и лишь под утро он провалился в тяжёлое забытье.

Чу Цзянлай отнёс его в спальню на руках, сел на край кровати и какое-то время смотрел на его лицо. Позвонил Цинь Сяо. Экран телефона беззвучно вспыхнул и погас. Чу Цзянлай сбросил вызов несколько раз, посидел ещё немного, и только потом вышел из комнаты и перезвонил.

На том конце провода Цинь Сяо говорил непривычно серьёзно: спросил, как дела, посоветовал в ближайшее время поменьше показываться на людях.

— Полиция уже подключилась. Жозефина тоже взяла людей и пошла по следу. Если он осмелился действовать здесь, на нашей территории, то должен быть готов, что назад дороги нет.

Обычно шутливый и беспечный, в серьёзные моменты он становился жёстким, и в его тоне звучала беспощадность: кто встанет на пути, того смету, будь то хоть сам Будда.

Чу Цзянлай кратко обсудил с ним ситуацию и велел не поднимать лишнего шума, поймать и передать полиции.

Цинь Сяо, выслушав, снова вернулся к своему насмешливому тону:

— Понял, самосудом заниматься не буду. Поймаю, свяжу и подброшу к порогу участка.

Ещё подколол:

— Чу Цзянлай, твой брат тебя отлично воспитал. Он просто ходячий эталон морали. Если в этом году тебя не включат в десятку выдающихся деятелей «за мир в Цзянху», я даже смотреть не буду.

Чу Цзянлай принял все «похвалы» Цинь Сяо без тени смущения, положил трубку и вернулся в комнату.

***

Приняв лекарство, Чу Цюбай всё равно спал беспокойно. Глазные яблоки непрестанно двигались под тонкими веками, будто ему снилось что-то неприятное.

И сон действительно был кошмарным, полным абсурда: казалось, его преследует стая диких зверей. В конце концов, его настиг величественный лев, одним ударом лапы разорвал ногу и, пока он искалеченный, окровавленный ещё дышал, тот заставил смотреть, как пожирает его же собственную плоть.

Съев его целиком, лев, весь в крови, встряхнул гривой и неторопливо удалился.

Душа Чу Цюбая вырвалась из скелета, облепленного жалкими клочьями плоти.

Его пустой остов, разорванный на части, беспорядочно валялся на земле. Торчали рёбра и ключицы, внутренности были выедены, под ними белели кости, а вокруг растекалась тёмно-красная лужа крови, гораздо больше той, что он видел в тот день на пассажирском сиденье рядом с Чу Цзянлаем.

Чу Цюбай, паря в воздухе, спустился в преисподнюю.

Неизвестно почему, но Чу Цзянлай оказался там раньше него.

В дворце владыки ада Чу Цзянлай стоял у подножия трона, а мелкие бесы перешёптывались, мол, из-за тяжких грехов он умер в расцвете лет.

Чу Цюбай, услышав это, почувствовал глубокое смятение. Он больше десяти лет переписывал сутры, всю жизнь стоял у операционного стола, спас столько жизней, все свои заслуги передал Чу Цзянлаю… и как же вышло, что тот всё равно умер молодым?

Сколько же грехов накопил этот человек?

Чу Цзянлай оставался таким же упрямым, стоял перед троном и отказывался преклонить колени. Судья сурово перечислял его преступления, а Чу Цюбай вынужден был стоять в стороне, беспомощно наблюдая.

Грехов было так много, что не хватило бы и всех бамбуковых дощечек в мире. Чу Цюбай, слушая, невольно разозлился: как можно было столько натворить?

Но когда в конце владыка приговорил Чу Цзянлая к восемнадцатому уровню ада, Чу Цюбай, переоценив свои силы, не выдержал. Он бросился вперёд, встал перед ним и закричал, что это несправедливо.

Владыка сказал:

— Чу Цюбай, твоих заслуг слишком мало. Даже если сам погибнешь страшной смертью, будешь обезглавлен, и всё равно это не искупит его вины. Этот ад для него неизбежен.

Тогда Чу Цюбай тут же ответил:

— В таком случае я спущусь вместо него.

***

Линь Шаохуа из-за ранения попал в больницу, и на время его больничного обязанности исполнял ассистент Сяо Чэн.

Хотя Сяо Чэн был молод, он оказался не по годам толковым и надёжным. Его послужной список был безупречен: после окончания престижного университета Лиги Плюща он сразу пришёл в Bion, где Линь Шаохуа лично продвигал его по службе. Он сопровождал Чу Цзянлая в деловых поездках более чем в десять стран.

Сяо Чэн несколько раз близко контактировал с Чу Цзянлаем. Но вот войти в личное пространство высшего начальника, для него это было впервые. Секретариат поручил ему как можно скорее доставить боссу две упаковки жаропонижающего, специально уточнив, что нужен не ибупрофен.

У Чу Цюбая был слабый желудок, ибупрофен слишком сильно раздражал слизистую. Чу Цзянлай боялся, что он не выдержит.

***

Из-за лихорадки Чу Цюбай провалялся в забытьи целый день. Едва он открыл глаза, как Чу Цзянлай, ждавший у постели, тут же принялся уговаривать его подписать соглашение о разводе.

На этот раз даже сам Чу Цзянлай почувствовал себя настоящим зверем.

Чу Цюбай сгорал от жара и не мог соображать. Его глаза безучастно смотрели в пространство, лицо и губы были неестественно алыми, как спелое яблоко, манящее сорвать и проглотить. Если бы не знать, что у него там после прошлого раза всё болит, Чу Цзянлай с удовольствием сорвал бы с него халат, который тот только что накинул.

Но брат был болен. Рука не поднималась причинять ему боль снова.

Чу Цзянлай решил действовать угрозами и соблазнами. Он нарочно принёс к постели Чу Цюбая ту самую рубашку, запачканную кровью Линь Шаохуа.

Чу Цюбай только что очнулся от кошмара и, увидев, что Чу Цзянлай невредим и не спустился в ад, в смятении почувствовал странную радость.

— Проснулся? — спросил Чу Цзянлай. — Тогда давай поговорим.

Чу Цюбай чувствовал ломоту во всём теле, полежал немного и понял, что просто лежать не может. Закутавшись в халат, он перевернулся на живот под одеялом и посмотрел на брата. Голос был хриплым, с кашлем:

— О чём?

Его взгляд упал на рубашку с кровавыми пятнами в руках Чу Цзянлая, и кашель усилился.

Вчерашние события одно за другим всплывали в памяти.

Реальность и сон смешались, словно яйца, взбитые венчиком, в какую-то причудливую кашу.

Чу Цзянлай протянул ему стопку бумаг и коротко сказал:

— Подпиши.

Пальцы Чу Цюбая, взявшие ручку, были обжигающе горячими. Они коснулись тыльной стороны ладони Чу Цзянлая, и тот нахмурился, в душе ругая секретариат и ассистентов: сплошные бездари, прошёл уже час, а жаропонижающее всё не несут.

Но слова он не прекращал, добавив угрозы в голос:

— Подпишешь и с Вэнь Инь всё будет в порядке. Не волнуйся, это не её кровь, она пока жива. Но если не подпишешь...

Не дожидаясь, пока он договорит, Чу Цюбай уже вернул ему подписанные документы.

Он даже не взглянул на условия, просто поставил подпись, будто и вправду боялся, что Чу Цзянлай в гневе добавит к его совести ещё несколько смертей.

Чу Цзянлай удовлетворённо проверил подпись, убрал соглашение, улыбнулся. Выражение его лица и тон стали мягче:

— Был бы ты таким послушным раньше, откуда бы столько проблем взялось?

Он добился своего и был несказанно рад.

Перед братом, сгоравшим в лихорадке и ослабевшим от болезни, все заранее подготовленные угрозы умерли в зародыше. Его сердце, твёрдое как лёд, растаяло в весеннюю воду, притворяться жестоким ни капли не получалось.

Он был одержимым безумцем. Хотя уже видел их свидетельство о разводе, ему было жизненно необходимо, чтобы Чу Цюбай подписал соглашение прямо при нём. Только так, казалось ему, эта абсурдная брачная связь могла быть по-настоящему разорвана.

***

Танчэн Биньцзян — жилой комплекс с самой строгой охраной не только в Цзянху, но пожалуй, и во всей стране. Лифт поднимается только по отпечатку ладони, и без разрешения владельца даже домработница не войдёт.

Из-за слишком жёстких процедур проверки в комплексе курьеры постоянно жаловались: они часто опаздывали с доставкой.

Ассистент Сяо Чэн сегодня тоже испытал на себе прорыв сквозь все эти барьеры. Там, кажется, только обыск с пристрастием не проводили.

Из-за пробок и проверки личности у него ушло целых полтора часа, чтобы добраться до этажа начальника.

В холле перед лифтом стояли четверо телохранителей, которых Сяо Чэн знал, поэтому ему повезло избежать обыска и допроса. С трепетом в сердце он ждал, когда Чу Цзянлай откроет дверь.

В душе он тревожился: вдруг самый требовательный к эффективности начальник, открыв дверь, первым делом скажет, чтобы он, потративший столько времени впустую, немедленно собирал вещи и убирался.

Ассистент Сяо Чэн не видел высшее руководство месяца три-четыре. В последний раз это было в Нью-Йорке, когда Чу Цзянлай выкроил время и пришёл на утреннее совещание.

Темой был отчёт статистической группы по годовым данным Bion. На встрече Чу Цзянлай всё время сидел с каменным лицом, уткнувшись в телефон, пальцы быстро стучали по клавишам, казалось, он совсем не слушает. Руководитель группы, видя, что босс отвлёкся, не знал, продолжать ли, но раз никто не останавливал, он не осмеливался прерваться и докладывал дальше, дрожа от страха.

Цинь Сяо лежал на столе справа от Чу Цзянлая, зевая без остановки и выглядя таким вялым, будто не спал восемь жизней подряд. Его ассистентка Селина была наготове: стуча по клавишам ноутбука, вместе с секретариатом фиксировала ключевые моменты.

А главный ассистент Чу Цзянлая, Линь Шаохуа, в это время стоял в коридоре снаружи и говорил по телефону.

Проходя мимо, Сяо Чэн случайно услышал пару фраз. Кажется, тот торопил кого-то поскорее вернуться в Цзянху.

Поскольку Линь Шаохуа отсутствовал, Сяо Чэн вместе с секретариатом Чу Цзянлая взял на себя обязанности по фиксации.

На середине отчёта Чу Цзянлай, быстро набиравший текст на телефоне, внезапно прервал докладчика. Поднял голову и бесстрастно спросил:

— В третьем квартале на обслуживание оборудования потратили четыре миллиарда долларов?

Руководитель отчёта, молодой белый парень с каштановыми кудрями, в те дни ссорился с девушкой и работал спустя рукава. Когда Чу Цзянлай спросил, у него сразу выступил пот на лбу. Он в панике стал листать отчёт назад.

Цинь Сяо, всё так же лёжа на столе, будто в полусне, лениво произнёс:

— Я уже смотрел. Это чуть больше сорок одного миллиона. Ты лишний ноль добавил.

Ассистент Сяо Чэн надолго запомнил этот эпизод. Тогда он подумал, что Чу Цзянлай невероятно крут: занимаясь несколькими делами сразу, он ещё и из кучи цифр в отчёте умудрился выловить ошибку.

Сяо Чэн, Линь Шаохуа и другие коллеги весь год летали по миру вслед за Чу Цзянлаем. Эта работа многому его научила. К начальнику, который был почти его ровесником, он всегда питал невыразимое уважение.

А сегодня, увидев лицо Чу Цзянлая, Сяо Чэн остолбенел, челюсть чуть не отвисла от удивления.

Чу Цзянлай открыл дверь, и из-за дорогой, богато украшенной резной деревянной створки показалось прекрасное лицо.

Единственным недостатком на скулах и подбородке виднелись явные синяки, а если приглядеться, то и над изящной бровью, кажется, была ссадина. Видимо кто-то его жестоко избил.

Начальник, самый молодой супербогач в мире, был избит до такого состояния, но настроение у него, похоже, было отличным.

Он был очень недоволен эффективностью работы Сяо Чэна, но лишь небрежно сказал:

— Что так долго? — и захлопнул дверь, скрывшись в квартире.

Ассистент Сяо Чэн, уже приготовившийся к увольнению, облегчённо вздохнул. Спускаясь в лифте, он размышлял о ранах на лице Чу Цзянлая и, в суеверном порыве, мысленно пробормотал молитву о благословении бодхисаттвы.

***

Тот самый живой бодхисаттва, благословивший Сяо Чэна, горел в сильной лихорадке. Всё тело пылало жаром, даже из-под одеяла шёл пар. После подписания он, обессилев, снова уснул.

Синяки на лице Чу Цзянлая и его внезапно прояснившееся настроение, всё это было даровано ему тем самым человеком.

В полубреду он ощутил на лбу прохладу, будто живительный ливень, тушащий пожар. Чу Цюбай издал стон, и тут же его рот был зажат. Сухие губы внезапно увлажнились: таблетка, смешанная с тонкой струйкой воды, раздвинула зубы, скользнула по кончику языка и проникла внутрь.

— Проглоти.

Голос собеседника звучал расплывчато, но нежно, и Чу Цюбай инстинктивно подчинился.

Тот сразу же рассмеялся и похвалил:

— Какой послушный.

После принятия лекарства жар всё ещё не спадал. В темноте Чу Цюбай, смутно прикрыв глаза, ощущал, будто раскалённая железная плита прижигает ему веки. Он чувствовал, как сердце в груди бешено колотится. Бум-бум-бум, бум-бум-бум — казалось, в груди поселился призрак, любящий стучать в двери посреди ночи. Этот учащённый ритм вызывал онемение во всём теле, панику в душе, но в голове был полный беспорядок.

Он лежал с закрытыми глазами, руки и ноги обессилели, и не зная, сколько времени прошло, постепенно снова погрузился в сон.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 53

В полузабытьи Чу Цюбай смутно ощущал, как его хрупкие бледно-зеленые вены зажаты в чужой ладони. Каждое биение сердца отдавалось трепетом пленника перед этой властью. Прохладные пальцы медленно и тщательно гладили его мягкими подушечками, снова и снова напоминая: он — вещь в этой руке.

В смятении он провалился в сон.

Ему приснилось, что Чу Цзянлай вот-вот женится. Чу Цюбай отчаянно хотел поговорить с ним, но в любой ситуации Чу Цзянлай уклонялся, избегал встречи.

Чу Цюбаю пришлось искать его по всему свету. Он готов был мокнуть под дождем, лишь бы перехватить и допытывался, почему тот вдруг женится, и униженно, заискивающе просил: если уж жениться, то нельзя ли вернуть ту самую драгоценность, что он когда-то ему подарил?

Чу Цзянлай оставался прекрасен и представителен, а Чу Цюбай, наконец настигший его, выглядел как промокшая до нитки птица. Рядом с элегантно одетой спутницей он казался жалким и растрёпанным.

Они были на премьере фильма. Сеанс уже кончился, на чёрном экране медленно всплыло название: «Ненависть — это пепел любви».

На глазах у всего зала, промокший Чу Цюбай, потерял последний стыд и изо всех сил вцепился в руку Чу Цзянлая, которую тот пытался выдернуть, и потребовал:

— Верни. Пожалуйста, верни мне это!

Чу Цзянлай с отвращением уклонился, но запястье всё же было схвачено. Ему пришлось разжать плотно сжатый кулак, явив пустую ладонь, и холодно сказать:

— Ничего нет. Нечего возвращать.

Чу Цюбай смотрел на его пустую ладонь и чувствовал, как проваливается в ледяную бездну. Дождевые капли стекали с волос в глаза, голос, лишённый всякого достоинства, дрожал от рыданий. Он повторил, почти умоляя:

— Верни мне это.

Чу Цзянлай презрительно взглянул на него:

— Ты сам мне это дал. Значит, оно моё.

— Глупое сердце. Мне оно совсем не нравилось. Немного поиграл и наскучило. Давно выбросил. Что возвращать-то?

Чу Цюбай постоял перед ним, долго колеблясь, и наконец, потеряв последний стыд, спросил:

— А... а твоя любовь?

В книгах пишут: если повезёт, настойчивое, искреннее сердце всегда обменяешь на яркую, драгоценную любовь.

Но Чу Цюбаю явно не выпала такая удача.

Его спутница мягко поторопила:

— Цзянлай, ну хватит! Пойдём.

Рука сжалась ещё крепче, пальцы Чу Цюбая судорожно впились в ткань дорогого пиджака, но Чу Цзянлай холодно отшвырнул её.

— У меня нет для тебя лишней любви. Остался только пепел.

Он разжал ладонь, и в ней действительно лежало покрытое пеплом кольцо.

Чу Цюбай, конечно, знал, что в этой жизни им никогда не пожениться. Но он не раз представлял, что, может быть, в будущем они купят пару колец.

Если партнёр Чу Цзянлай, то брак не важен. Клятвы, если они идут от сердца, не нуждаются в печати закона.

Закон это лишь оковы для остывших слов, защита от предательства.

Кольцо в ладони Чу Цзянлая было удивительно похоже на то, что Чу Цюбай представлял себе как символ любви и клятвы: простая платиновая полоска, а внутри гравировка с их инициалами. Но, надев его, можно было получить лишь глубочайшую ненависть Чу Цзянлая.

Он проделал долгий путь, чтобы присутствовать на собственной казни.

Ненависть лучше ножа. Идеальное оружие, чтобы пронзить сердце насквозь.

Чу Цюбай колебался: он не хотел ненависти. Но чувствовал, что лучше ненависть, чем пустота. Последний клочок самоуважения не позволял протянуть руку. Он всегда предпочитал отсутствие, а не подделку. Как он мог потянуться за ненавистью, которая совсем не соответствует требованиям, лишь бы заполнить пустоту?

Чу Цзянлай, заметив его колебания, тут же счёл это раздражающим, убрал руку и спрятал кольцо.

— Не хочешь, и не надо.

Дождь снаружи лил слишком сильно. Наверное, в голове у Чу Цюбая скопилось много воды. Он ухватился за него, как за спасительную соломинку, и взмолился:

— Я хочу. Дай мне его.

Он пылал от стыда за своё беспринципное, голодное отчаяние, на лице отражалась крайняя боль и унижение.

Чу Цзянлай презрительно усмехнулся:

— Но у меня нет времени, чтобы дать.

— Я могу подождать!

Чу Цюбай договорился с ним встретиться тридцать первого ноября, чтобы забрать свой пепел и свою ненависть.

Но в последнюю минуту тридцатого ноября, сидя перед календарём, он увидел, как ноябрь сменился декабрем. И только тогда понял: в ноябре нет тридцать первого числа.

Он не получит даже ненависти.

Ни клятв, ни любви, ни пепла.

Ничего.

***

В темноте Чу Цюбай резко открыл глаза. Как во время сердечного приступа, он вцепился в грудь, ловя воздух открытым ртом. Лишь спустя долгое время постепенно пришёл в себя.

Сердце бешено колотилось, голова кружилась так, что даже красно-чёрная тьма ночи плыла перед глазами. Его тошнило. Обессиленно закрыв глаза, он снова провалился в пугающий сон.

На этот раз сон был ещё страннее. Ему приснилось, что восьмидесятилетний Чу Цзянлай вдруг написал ему письмо. Сообщил, что наконец решил, готов развестись со своей половиной, и просил Чу Цюбая прийти к трём часам дня к входу в бюро гражданских дел.

Восемьдесят пять лет Чу Цюбай прожил один. Они давно прервали всякую связь, но он всегда с тихим удовлетворением слышал от общих знакомых, что Чу Цзянлай живёт хорошо, семья у него счастливая, внуки радуют.

Письмо пришло зимой. Снег за окном был необычайно сильным, всё вокруг утопало в серебристо-белом убранстве. Дороги и деревья были покрыты снегом, белая пелена простиралась до самого горизонта.

Чу Цюбай перечитал письмо и подпись несколько раз, но в итоге не ответил. Тихо выругал его:

— Дурак старый, мозги набекрень. В восемьдесят лет, как в восемнадцать, только о глупостях думает, только баловаться умеет.

Хотя он так ругался, но всё равно взял трость, без колебаний открыл дверь и вышел, шагая то глубоко, то мелко по сугробам.

На дороге не было ни души. Чу Цюбай шёл долго, наконец добрался до входа в бюро. Но сотрудник сказал ему, что сегодня из-за сильного снегопада учреждение не работает, приём не ведётся.

Чу Цюбай настаивал на том, чтобы ждать у входа. Чу Цзянлай назначил на  три часа, а уже было половина третьего.

Он ждал с полудня до сумерек, до полной темноты, когда закрылись все магазины. Замёрзший до костей, он вдруг понял: Чу Цзянлай назначил на три часа, но не указал дату.

Глядя на ночное небо без единой звезды, Чу Цюбай чувствовал необычайное спокойствие.

Он ждал всю жизнь, ему не трудно было подождать ещё немного.

Добрый сотрудник уговаривал его:

— Возвращайтесь. На улице холодно, уже поздно, кто теперь придёт? Идите домой. Тот, кого вы ждёте, не придёт.

Но Чу Цюбай не мог вернуться. Путь сюда был слишком долгим. Он потратил на него все силы и мужество своей жизни. Повернуть назад он уже не мог.

Его любовь была как корабль, внезапно перевернувшийся в безымянных водах. Вся команда погибла, не осталось ни души. И потому никто не знал, какими яростными были стойкость и отвага в той буре.

У него тоже хватило отваги пойти наперекор всем этическим оковам. И упрямой глупости: ошибаться сознательно, упорно, до конца.

В метели Чу Цюбай вспомнил, как лет в двадцать с небольшим Чу Цзянлай совершил нечто странное.

Он использовал безопасность его номинальной жены и ребёнка в её чреве как угрозу, чтобы принудить Чу Цюбая признать, что он любит только его одного.

Чу Цюбай ни разу не соглашался сказать это вслух. Но в глубине души всегда думал: на самом деле тому вовсе не нужно было так поступать.

Чу Цзянлаю не требовалось ничего подобного. Он и так всегда получал то, что хотел. Некоторые вопросы сами находят ответ в молчании. Мягкость, инициатива, безоговорочная снисходительность и терпение — всё это и было его ответом.

Раньше Чу Цюбай, даже испытывая сильную боль, всегда оставался на месте и ждал. А если и уходил зализывать раны, то лишь туда, где было совсем недалеко от Чу Цзянлая, — это было единственное, на что его хватало.

Никому не нужно было угрожать или соблазнять. В сердце Чу Цюбая глубоко зарыт ответ, который, как бы он ни мучился, ни колебался, ни хотел его исправить, всегда оставался неизменным, неподвластным никаким переменам.

Ещё в подростковом возрасте, когда он впервые открыл дверь перед босоногим Чу Цзянлаем, Чу Цюбай, никогда не пускавший никого в своё личное пространство, уже знал: он совершает ошибку. Ошибку, в которой нет места раскаянию, которую не избежать. Ошибку, пропитанную ощущением неотвратимой судьбы.

В полном одиночестве Чу Цюбай спокойно просидел у входа в бюро гражданских дел целые сутки.

Когда небо снова начало сереть на рассвете, к нему подошёл какой-то добрый человек, протянул стакан овсяного молока и с жалостью сказал:

— Выпей это.

— Выпьешь, и тебе больше не придётся ждать. Не придётся надеяться. Не придётся страдать.

Чу Цюбай тут же ответил:

— Я не страдаю.

Тот человек посмотрел на него с необыкновенной мягкостью, будто сошедшая на землю Артемида, богиня охоты, щедро дарующая надежду и возрождение.

Перед лицом божества Чу Цюбай не захотел лгать. Он поднял голову, взглянул на небо, подумал, что возможно, действительно не дождётся, и спокойно спросил:

— А что это?

— Дитя, это овсяное молоко с примесью мышьяка.

Чу Цюбай облегчённо вздохнул. Ах, так это всего лишь мышьяк.

Ему как раз хотелось есть.

Обычный человек не станет глотать мышьяк от голода. Но Чу Цюбай мог, потому что уже давно не хотел жить.

Он устал от страданий. Устал ждать. Устал ревновать. Устал каждый раз, сталкиваясь с внутренним порывом, отчаянно сжимать пружину любви внутри себя, не позволяя себе обнять.

Сдерживать боль и сжимать эту пружину было невыносимо тяжело. А ждать без надежды? Так лучше уж умереть поскорее.

Смерть. Самое простое решение. Оно обходит все извилистые тропы, коротко и ясно. Раз все пути ведут к одному концу, зачем тогда упрямо цепляться за жизнь, зачем терпеть эти ненужные муки?

Он взял стакан и под безмолвное благословение незнакомца осушил его залпом.

Время в метели повернулось вспять. Чу Цюбай взмыл вверх, как одинокий лист, подхваченный вихрем времени, и перенёсся в другой слой сна.

При тусклом свете кто-то сидел у постели, полностью одетый, с маской на лице. В его руке жужжала тату-машинка.

Двадцатичетырехлетний Чу Цюбай стоял на коленях на кушетке. От боли его прошибало потом. Огромная, яркая, демонически-варварская красно-коричневая роза расползалась от поясницы вниз, излучая невыразимую тоску, упрямство и роскошь.

Слишком долго сохраняя одну позу, он ослаб, колени задрожали, его качнуло, и тут же чья-то рука прижала его к кровати за шею как пса, схваченного за ошейник, вынужденного подчиниться.

Сзади раздался низкий смех, а затем оценка:

— Чу Цюбай, ты и впрямь ни на что не годен.

Голос был знакомым. Это был Чу Цзянлай.

В ту секунду, когда он его услышал, глаза Чу Цюбая, полные слёз от переносимой боли, расширились.

Вдруг ему показалось, что жить дальше не нужно, потому что Чу Цзянлай был прямо за спиной. Больше не надо никого искать, никого видеть в последний раз.

Можно было умереть.

Не желая больше терпеть, когда с ним обращаются как с куском мяса, Чу Цюбай перевернулся, выхватил вибрирующую иглу тату-машинки и невесть откуда взявшееся лезвие, и яростно полоснул себе по запястью.

Но ожидаемого фонтана крови не последовало. Это было страшнее смерти. Лезвие между пальцами вдруг превратилось в мягкий комок ваты, а затем просто растворилось в воздухе.

Чу Цзянлай снял маску, обнажив полное насмешливого веселья лицо.

— Брат Цюбай, — саркастически протянул он, — весело резать вены? Хочешь умереть, да? Ну так умри. Умри у меня на кровати. Для тебя умереть у моей подушки высшая честь.

На запястье Чу Цюбая, точно лианы, выросли цепи, намертво сковавшие его, чтобы не мог ни убежать, ни спрятаться.

Легкомысленная улыбка Чу Цзянлая была ярче мака и ядовитее мышьяка.

А та демоническая роза на его теле была отражением его собственной души. В его кажущемся спокойным сердце таилась роза, ещё более яркая и ядовитая, чем мак.

Чу Цюбай, обожавший её красоту и потакавший её злобе, добровольно позволял ей разъедать себя до костей.

Спасение или забвение неважно. Лишь бы кто-то даровал ему быструю смерть.

Он просто ещё жив. Но разве это жизнь? В чём его вина? Почему небо приговорило его к высшей мере: любимый брат прижимает его лицом в подушку, и он трясётся так, что кости вот-вот разлетятся.

Чу Цзянлай смотрел на него сверху, с презрением и ненавистью в глазах.

В бесконечной тряске Чу Цюбай отчаянно вырвался из оков, протянул руку, схватил с края кровати новую, остро заточенную иглу и изо всех сил вонзил её кончик в запястье, пытаясь разорвать вену целиком, а лучше — отрезать всю кисть.

Но почему-то не появилось ни капли крови. Кожа была тонкой, сине-лиловые вены на запястье проступали ясно. Чу Цюбай старательно резал иглой долгое время, но не мог ни разрезать, ни проткнуть.

Презрительный смешок раздался снова. Чу Цзянлай, скрестив руки на груди, невозмутимо наблюдал за ним. Смотрел это представление. Ждал, когда тот сам себя уничтожит.

Этот жгучий, полный любопытства и насмешки взгляд заставил Чу Цюбая, державшего иглу, неудержимо дрожать. Он боялся, что его спросят: «Почему не смог?»

Достойный главный хирург «первый нож» в своём деле. Как мог не перерезать простую вену на запястье?

Если он и вправду хотел умереть, почему не сделал это решительно, одним взмахом по сонной артерии? Вместо этого он ковыряется в венах запястья, притворяется, ломает комедию, и в итоге ни капли крови.

Наверное, он вовсе не хочет умирать.

Он цеплялся за жизнь, и это лучшее тому доказательство.

Держа иглу, как он ни пытался себя изувечить, не мог выдавить ни капли. Не сумев умереть сразу, Чу Цюбай был разъеден чувством вины и лихорадочной спешкой. Его сердце треснуло, как сухое дерево, снизу доверху, с треском разрываясь на части. Всё рушилось.

Чу Цзянлай наконец потерял терпение от ожидания. Он встал, скрестил руки на груди, наклонился и со злобной усмешкой сказал:

— Разве не хочешь умереть? Ну так давай же. Поскорее. Покажи мне, как ты умираешь.

***

Удушающий сон на этом прервался. Чу Цюбай резко сел в постели.

Спавший рядом Чу Цзянлай тоже вздрогнул и проснулся. Он коснулся его спины, пропитанной потом и обжигающе горячей, и тут же включил свет. Его взгляд был полон тревоги.

Тёплый оранжевый свет смягчил черты лица Чу Цзянлая. Он нахмурился, полусонно спросил:

— Что случилось?

Чу Цюбай не знал, как оправдаться. Он не мог объяснить, почему только что не смог перерезать себе вены. Поэтому он просто оцепенел и лишь спустя долгое время произнёс:

— Прости, Чу Цзянлай. Я не умер.

Глубокий сон тут же испарился.

Глядя на бледное лицо Чу Цюбая, который извинялся за то, что всё ещё жив, Чу Цзянлай почувствовал, будто его поразила молния. В груди возникли невиданная ранее пустота и горечь.

Виноватое выражение Чу Цюбая заставило его вспотеть от беспокойства. Ладони стали холодными и липкими. От пяток до макушки всё онемело.

Сердцебиение подскочило с обычных семидесяти пяти до ста пятидесяти ударов в минуту.

Чу Цзянлай не мог поверить, что одной фразой Чу Цюбай заставил его сердце сжаться так, будто его настиг сердечный приступ.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 54

Кошмары — дело обычное. Сам Чу Цзянлай навидался их вдоволь.

Ему часто снилось, как Шэнь Маньвэнь режет ему руку ножом, не даёт есть и пить, хлещет по ногам ротанговой указкой. Но для Чу Цзянлая всё это было будничной реальностью.

Он уже и не помнил, с какого момента кошмары прекратились.

Лишь смутно припоминал, что, кажется, всё изменилось в одну дождливую ночь.

Чу Цзянлай отчётливо помнил ту ночь. Он проснулся от жуткого сна, заметил свет под дверью комнаты Чу Цюбая, подошёл и робко пробуя почву, позвал:

— Брат Цюбай…

Чу Цзянлай рано начитался психологических книжек и знал, что человеческий мозг мастерски приписывает другим собственные черты.

А этот брат, которого он считал подарком судьбы, пирогом, свалившимся с неба, как раз обладал той самой способностью к глубокому сочувствию.

По наблюдениям Чу Цзянлая, Чу Цюбай лучше всего умел дополнять недоговорённые истории в сторону мягкости и понимания.

Он знал, что сейчас выглядит испуганным и жалким: стоит у двери с подушкой в руках и робко заглядывает внутрь.

Как бездомный щенок.

Чу Цюбай был из тех, кого можно взять только мягкостью, и больше всего поддавался именно на эту уловку с беззащитностью.

Больше, кроме первого обращения, Чу Цзянлай не сказал ни слова.

Чу Цюбай и впрямь попался. Подошёл, распахнул дверь, приоткрытую на щель, нахмурился и спросил:

— Что случилось?

А видя, что тот молчит, переспросил:

— Гром напугал? Кошмар приснился?

Чу Цзянлаю как раз не хватало истории для маленького бедняжки, и раз Чу Цюбай сам её подсказал, он поспешно кивнул и тихо произнёс:

— М-м… Мне страшно. Брат Цюбай, очень страшно.

Он боялся, что брат Цюбай не клюнет. Боялся, что тот не впустит.

— Не бойся, — успокоил его Чу Цюбай, и по его обычно холодному лицу скользнула едва уловимая нежность. — Заходи. Я посплю с тобой. В другой раз не ходи босиком, холодно ведь.

Чу Цзянлай повидал много людей. Большинство говорило красивее, чем пели птицы, а дела творили ещё подлее, чем задумывали.

А Чу Цюбай не был похож ни на кого из них.

Его внешняя холодность и неприступность бросались в глаза, а мягкость всегда оставалась спрятанной, ненавязчивой.

Нежность Чу Цюбая было трудно уловить, но Чу Цзянлай, казалось, родился с талантом хватать её на лету. Он давно раскусил: братец Цюбай холоден снаружи, но горяч внутри. У него умная голова, способная щёлкать сложные задачи, но самого его было очень легко обмануть.

Он — словно орех с твёрдой скорлупой, внутри которого — свежая, сладкая сердцевина. И если суметь её расколоть, можно наслаждаться ею в одиночку.

За обедом Чу Цзянлаю неожиданно позвонили.

Его адвокат-консультант обсуждал дело о хулиганстве, насилии и попытке шантажа со стороны Чжан Шуогана. Семья обвиняемого надеялась через адвоката выйти на потерпевшего, вымолить прощение и добиться смягчения приговора.

— Ты что, вчера на работу устроился?

— Господин Чу, дело в том, что жена подозреваемого беременна. Она каждый день приходит в офис, сейчас даже стоит на коленях у двери… Из гуманных соображений…

— Хватит нести ерунду. Я не намерен тратить на это время, я плачу тебе не за то, чтобы ты просил за другую сторону, — холодно прервал его Чу Цзянлай. — Не делай глупостей. По гражданскому иску я требую компенсацию за лечение, моральный вред и упущенный заработок. Всё в разумных пределах, но ни копейки меньше.

Говоря это, он краем глаза заметил, что Чу Цюбай, сидевший напротив, замер с ложкой в руке, уставившись в пустоту, неизвестно о чём думая.

Брови Чу Цзянлая чуть дрогнули.

— Что-то ещё?

С той стороны посыпались извинения, но это не смягчило его и без того испорченное настроение.

Чу Цзянлай положил трубку. Раздражение на лице поутихло, и он постарался смягчить голос:

— Почему не ешь? Не нравится?

И видя, что тот молчит, добавил:

— Ты ещё не совсем здоров, поэтому я велел приготовить что-нибудь полегче.

Чу Цюбай отложил ложку, посмотрел на него прямо и вдруг сказал:

— Я могу написать письмо о примирении.

Он оставался таким же мягкосердечным, как в детстве.

Чу Цзянлай усмехнулся и терпеливо, но твёрдо возразил:

— Думаю, не стоит.

— Почему?

— Когда хороший человек делает плохое, его наказывает совесть. А когда плохой человек делает плохое, его должен наказать ты. Потому что совести у него нет.

— Откуда ты знаешь?

Чу Цзянлай спокойно ответил:

— Потому что я и сам плохой человек.

Чу Цюбай опустил голову и замолчал.

С противоположной стороны в его тарелку положили кусок тушёного до мягкости свиного рёбрышка.

— Я просто хочу тебя защитить. Ты слишком добрый.

Из-за температуры Чу Цюбай в последние дни много спал днём, так что сны накатывали один за другим.

По вечерам же заснуть не получалось. Обычно в такое время он принимал таблетки. Но Чу Цзянлай не отпускал его, так что в последнее время лекарства были недоступны.

Это были препараты для стабилизации эмоций и от бессонницы. Эффект конечно так себе. При регулярном приёме улучшений не чувствовалось, но стоило прекратить, сразу становилось ясно, как они работали.

Чу Цюбай боялся бессонницы. Часто лежал в постели, притворяясь спящим, и постепенно впадал в полубред. Ему казалось, что он живой пациент, заживо погребённый в гробу.

Он боялся бессонницы, но и засыпать страшился. Бесконечные кошмары заставляли его радоваться короткому сну: чем короче сон, тем короче кошмар.

В первые месяцы, когда кошмары были особенно часты, психотерапевт советовал ему найти себе занятие.

Долгое сидение дома явно не шло на пользу его психике.

Чу Цюбай отчаянно хотел вернуться к работе, но Чу Цзянлай настаивал: здоровье слабое, нужно отдыхать дома.

— Не оставляй меня, — говорил он каждый раз. — Сейчас я чувствую только страх. Постоянный страх: стоит мне моргнуть, и ты снова бросишь меня, снова исчезнешь.

— Я недавно на улице встретил бешеную собаку. Ты даже не представляешь, как я волновался в тот день, когда ты ушёл.

— Братец Цюбай, ты меня чуть не до смерти напугал.

Чу Цюбай оставался безучастным, наблюдая за этой эмоциональной игрой, вспоминая ту окровавленную рубашку, вспоминая его грабительское, не терпящее возражений похищение.

— Злодеи живут тысячу лет. Не волнуйся, тебя так просто не убьёшь.

Чу Цзянлай, казалось, рассмеялся от этих слов. Он оскалился, прищурился, и в голосе его зазвучало сладкое искушение:

— Верно, я злодей. Братец Цюбай, если ты проживёшь до восьмидесяти, нам осталось всего-то пятьдесят лет. Пятьдесят лет пролетят быстро. Так что послушно оставайся рядом со мной. Не дай мне пойти и навредить другим, ладно?

Чу Цюбай мысленно поправил его: не до восьмидесяти, а до восьмидесяти пяти.

Он знал, что спокойно доживёт до восьмидесяти пяти, а потом умрёт в одну очень холодную, очень безнадёжную зиму.

***

В ту ночь Чу Цюбаю приснился относительно тёплый сон.

Благодаря ему он заново пережил чувства, охватившие его сразу после того, как он понял, что его похитили.

Чу Цюбай осознал, что его похитили, и первой мыслью было: Хорошо, что Чу Цзянлая со мной нет. Слава богу.

В первое время после возвращения домой Чу Цзянлай стал ещё более прилипчивым.

Чу Цюбай пребывал в апатии, не хотел говорить, а тот торчал в его комнате целыми днями, не выходя из поля зрения.

Его присутствие было слишком ощутимым. Чу Цюбай сидел в задумчивости, и взгляд невольно прилипал к нему.

Чу Цзянлай не был тихим. Скорее, немного шумным. В те моменты, когда Чу Цюбай жаждал только тишины, тот постоянно приставал с разговорами, болтал без умолку.

Сразу после возвращения Чу Цюбай не мог сосредоточиться, всё время терял нить разговора. И только Чу Цзянлай был прямолинеен и прост, как детская книжка с картинками: больше образов, чем слов. Тёплый, исцеляющий, прекрасный, как сказка.

Он был его единственной путеводной звездой в этом новом, сбивающем с толку мире.

Его яркость и жизнерадостность часто заставляли Чу Цюбая стыдиться собственной никчёмности.

Чу Цзянлай очень любил устраивать внезапные «атаки», делать сюрпризы. Он был хорош, а Чу Цюбай слишком плох: всегда всё портил, сопротивлялся, кричал.

Но Чу Цзянлай был удивительно терпелив и нежен, никогда на него не злился. Даже если его резко отталкивали, он снова прилипал, прижимаясь тёплой грудью к его напряжённой, дрожащей спине.

И тихо говорил:

— Братец Цюбай, не бойся. Это я.

Его широта и зрелость часто утешали разбитого Чу Цюбая.

Неизвестно, с какого момента всё изменилось. Тот, кто был когда-то тощим ростком, маленькой тыковкой, не способной постоять за себя в школе без брата, вырос в настоящего взрослого.

Сначала, в двенадцать лет, Чу Цюбай просто узнал, что у него появился младший брат.

Поначалу это была просто новинка: в доме внезапно появился кто-то близкий по возрасту, красивое, но робкое существо. Потом новинка стала привязанностью. А в итоге превратилась в нестерпимую, неразрешимую страсть.

Время летело незаметно. Многое изменилось. И лишь одно оставалось неизменным: Чу Цюбай по-прежнему любил Чу Цзянлая, и с каждым днём всё сильнее.

Он вспомнил строчку из своего дневника:

Каждый день я люблю тебя больше, чем вчера.

В двадцать один год Чу Цюбай, написав это, в порыве вдохновения на обороте листа нарисовал девяносто девять маленьких тыковок.

Долгих-долгих маленьких тыковок.

Даже если им никогда не увидеть света, он всё равно будет любить его вечно.

В этом мире, полном тепла и уюта, Чу Цзянлай всегда был к нему бесконечно добр.

Их отношения развивались гладко, и в год, когда Чу Цюбаю исполнилось тридцать три, двадцативосьмилетний Чу Цзянлай сделал ему предложение прямо в кабинете.

Он встал на одно колено, держа в руках чёрную бархатную коробочку, с напряжённым и искренним лицом.

— Брат Цюбай, — сказал он. — Обещай, что останешься со мной навсегда.

Чу Цюбай был потрясён. Он улыбнулся и потянулся, чтобы помочь ему встать, краем глаза заметив на полке над шкафом не их совместную фотографию, а лишь кубок, тот самый трофей, который Чу Цюбай выиграл в семнадцать лет на конных соревнованиях.

Чтобы посмотреть на его выступление, Чу Цзянлай тогда отказался от участия в своих соревнованиях, из-за чего старшеклассник из его школы затаил обиду и порвал ему тетрадь с домашним заданием.

Сон был невероятно реальным, с мельчайшими деталями. Чу Цюбай даже различал каждую короткую и мягкую ворсинку на подушечке бархатной коробочки.

Кольцо показалось знакомым. Чу Цюбай чувствовал, что где-то его уже видел. Он взял его и внимательно рассмотрел. То самое «кольцо ненависти», которое в недавнем кошмаре Чу Цзянлай отказался ему отдать.

Всё ещё стоявший на колене Чу Цзянлай осторожно наблюдал за его лицом.

— Ты… не рад?

— Нет, — сказал Чу Цюбай. — Просто… мне приснился очень странный сон.

— Сон?

— М-м. Мне приснилось, что ты женишься на ком-то другом. Я просил вернуть мне то, что подарил. Ты отказался. А потом хотел обменять на кольцо… И то кольцо выглядело точно так же.

— А? — Чу Цзянлай изобразил удивление. — Тот я был таким жадным!

Чу Цюбай улыбнулся:

— Да. В том сне ты в итоге даже кольцо не отдал. И впрямь жадный.

— Тогда не люби того! — Чу Цзянлай по-детски подмигнул ему, капризно обнял и сказал: — Лучше люби меня! Я такой послушный.

Чу Цюбай погладил его по пушистой макушке. Сердце наполнилось теплом и нежностью.

— Да. Ты очень послушный.

Чу Цзянлай всё ещё стоял на одном колене. Чу Цюбай боялся, что у того заболят ноги, и со смехом сказал:

— Хватит уже кланяться, как на Новый год. У меня нет денег на красный конверт.

Чу Цзянлай рассмеялся вместе с ним и попытался встать, но вдруг лицо его изменилось.

— Что случилось?

У Чу Цюбая ёкнуло внутри, возникло дурное предчувствие.

Но Чу Цзянлай лишь беспомощно покачал головой:

— Нога затекла. Слишком долго стоял.

Чу Цюбай облегчённо выдохнул, протянул руки, чтобы помочь ему, и со смехом сказал:

— Я же говорил, не нужно…

Слова застряли в горле на полуслове.

Он увидел, как две его руки, которыми он поддерживал Чу Цзянлая, вдруг отделились от тела.

Оторванные руки — хрупкие, со складками — напоминали разорванное вяленое мясо или лист бумаги, исчерченный бесчисленными сгибами. В позе, близкой к объятию и помощи, они легко отделились и повисли в воздухе.

Бледные пальцы всё ещё крепко держали руку Чу Цзянлая, но быстро побелели ещё сильнее, через несколько секунд одеревенели, покрылись тёмными пятнами, обозначая гниение и смерть.

Чу Цюбай, потерявший обе руки, в ужасе и оцепенении замер на месте.

А потом снова, весь в холодном поту, насквозь мокрый, он проснулся. Проснулся от одного из редких приятных снов.

Хороший был сон, — спокойно подумал он, лёжа с открытыми глазами в темноте.

На самом деле он давно смутно догадывался, что это всего лишь сон.

В кошмарах Чу Цюбай никогда не мог отличить сон от яви. Но когда дело доходило до хороших снов, он понимал это сразу и безошибочно.

Потому что удача у Чу Цюбая и впрямь была скверной: всё хорошее оказывалось ложным, а всё плохое — подлинным.

В том сне, только что приснившемся, таком хорошем, Чу Цзянлай был по-настоящему послушным и любил Чу Цюбая всем сердцем.

Но в реальности он лишь на поверхности казался искренним и пылким, в душе же оставаясь замкнутым и холодным, никогда ни перед кем не раскрывался. Он и вправду никого по-настоящему не любил. Лишь разбрасывал крохи скудного тепла, чтобы получить взамен тепло в десятки раз больше. Это была самая настоящая рыбалка.

А Чу Цюбай был той самой рыбой, что в слепом безумии, всеми правдами и неправдами, добровольно шла на крючок.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 55

Чу Цюбай ничего не ел уже два дня, лишь изредка делал глоток воды или бульона.

Чу Цзянлай принёс ему рисовую кашу, томившуюся на слабом огне четыре часа, и с мягкой улыбкой, принялся уговаривать:

— Температура только что спала, организму тяжело. Но даже если совсем не хочется, нужно хоть немного поесть.

Чу Цюбай смотрел на него в недоумении, молча пытаясь сообразить сон это или явь.

Ярко светило солнце. На Чу Цзянлае была пижама, которую они вместе купили в торговом центре, а на поясе болталась вязаная заколка в виде тыковки. Та самая, что когда-то купил Чу Цюбай.

Эта заколка оставила в его памяти яркий след. Год назад, на Рождество, он купил её у уличной торговки за тридцать юаней.

В тот день Чу Цзянлай заехал за ним в больницу пораньше. Они вместе поужинали и вышли из ресторана плечом к плечу. Из-за праздников на улице было полно народу, машину пришлось оставить далеко. Они вышли слишком рано и стояли у входа, дожидаясь, когда парковщик её подгонит.

Пока ждали, мимо прошла пожилая женщина с корзинкой в руках. В корзинке лежали вязаные заколки, разноцветные, грубоватой ручной работы.

Увидев их дорогую одежду, бабушка замедлила шаг, раздумывая, стоит ли обращаться.

В тот вечер вокруг было много молодых пар. За долгие годы скитаний по большому городу она научилась разбираться в людях и хорошо знала, как найти покупателя. Она бродила делая вид что просто гуляет, но с чёткой целью: всегда задерживаясь у входа в дорогие рестораны, подходя к молодым людям в роскошных нарядах.

Сегодня она принесла целую охапку рождественских заколок специально для продажи влюблённым парочкам.

Молодые люди, желая блеснуть щедростью и добротой перед спутницами, часто не торговались и даже сдачу не брали.

Бабушка внимательно разглядела двух юношей перед собой.

Они стояли бок о бок, очень близко. Оба видные, с прекрасными манерами, одеты с иголочки. Идеальные клиенты.

Единственный минус: парой они не были.

Поэтому она колебалась.

Как раз в тот момент, когда она ломала голову, стоит ли заговаривать, тот из двоих, что выглядел холоднее, сам обратился к ней:

— Бабушка, на улице мороз, почему вы ещё не дома?

— Да вот, продам и домой, — отозвалась та.

Холодный, но красивый молодой человек слегка улыбнулся ей и мягко спросил:

— Это всё вы сами сделали?

— Сама, — кивнула бабушка. — Годы уже не те, тяжёлую работу не потянуть. А рукоделие дело лёгкое, мне по силам.

— Очень аккуратно получилось, — сказал он, шагнул ближе, заглянул в корзинку и искренне поинтересовался: — А сколько стоит?

Бабушка сразу же протянула корзинку:

— Тридцать юаней штука. Чистая ручная работа, выбирайте любую.

Красивый юноша, казалось, не слишком разбирался в подобных вещах, но возможно, просто не хотел, чтобы она держала корзину. Он все же протянул руку, длинными пальцами перебирая вязаные безделушки, и тихо сказал:

— У меня есть сестрёнка, ей такие очень нравятся.

Бабушка тут же подхватила:

— Раз нравятся, берите несколько, я недорого возьму. — И добавила: — Такие же в подземном переходе торгового центра напротив по шестьдесят за штуку продают.

— А это точно твоя работа? — вдруг вмешался второй молодой человек, до сих пор хранивший молчание. Он был выше, очень бледный, с ещё более утонченными и красивыми чертами лица, но в голосе его слышалась язвительная нотка. Он спросил без обиняков: — Если сама делала, откуда тогда точно такие же?

Сказав это, он понимающе усмехнулся и безжалостно разоблачил её:

— Наверняка оптом закупаешь где-то.

— Цзянлай, — укоризненно позвал его тот, что выбирал заколки.

— Да брось, все они так обманывают. Зачем тебе это? Брат Цюбай, откуда у тебя сестрёнка, которая любит заколки? Я что-то не слышал!

Значит, это не влюблённые, а братья.

Бабушка, повидавшая на своём веку всякое, умела читать людей. Она была уверена, что молодой Цюбай, желавший купить её заколки, человек редкой доброты. Целый день торгуя в этом районе, она видела множество юношей, жаждавших покрасоваться.

Они щедро доставали деньги, но за их показной мягкостью всегда скрывалась едва уловимая надменность, а в глазах таилось скрытое превосходство. Будто, купив у старушки несколько безделушек, они тут же становились образцом благородства.

Но этот юноша был другим. Он притворялся братом, который хочет купить подарок сестрёнке, пытаясь встать на уровень обычного покупателя, а не снисходительного благодетеля.

Глаза у бабушки были зоркие, и в торговле она собаку съела. Она знала, кто мягок сердцем, а кто из братьев принимает решения на самом деле. Поэтому она больше не стала разговаривать с тем красивым, но язвительным малым, а вместо этого посмотрела на Цюбая мутными старческими глазами и сказала:

— Молодой человек, если не нравится, не берите. Ручная работа всегда немного грубовата. Молодёжи теперь такое не по вкусу. Эх, старая стала, не угнаться за временем, не знаю, что теперь людям нравится.

В итоге Чу Цюбай купил у неё все заколки.

Чу Цзянлай был в полном шоке и ворчал себе под нос:

— Да они же ни капли не похожи на то, что могла связать эта старушка! Сплошной опт! А она говорит: ручная работа! И так убедительно врёт!!

— Всего-то копейки отдал, — Чу Цюбай отыскал в куче заколку с оленем, а потом с удивлением обнаружил маленькую тыковку.

— Маленькая тыковка! — рассмеялся он и прицепил эту тыковку вместе с оленем на чёлку Чу Цзянлаю: — Тебе очень идет!

Чу Цзянлай вёл машину и нарочно спросил:

— Разве не для сестрёнки это было?

Чу Цюбай сделал вид, что не понял, и переспросил:

— А когда ты успел в сестрёнки записаться? — И, лукаво приблизившись, со смехом добавил: — Хотя сестрёнкой тоже неплохо. Маленькая тыковка, ты такая красавица, наверняка за тобой мальчишки хвостом бегают.

В ту ночь Чу Цзянлай на деле доказал Чу Цюбаю, что он никакая не сестрёнка, за которой бегают мальчишки, а брат, который любит своего старшего брата и отличается недюжинными способностями.

Остальные заколки давно затерялись, уцелела только эта вязаная тыковка.

Чу Цюбай положил её в гардеробную, а человек, отвечавший за порядок, убрал её вместе с дорогими часами и запонками Чу Цзянлая.

Неизвестно почему, но сейчас эта безделушка внезапно оказалась на его поясе.

Чу Цюбай посмотрел на заколку, затем на нежное лицо Чу Цзянлая и невольно тихонько вздохнул. Бессмысленно всё это. Похоже, это всё ещё сон.

Глядя на его растерянное, но посветлевшее лицо, Чу Цзянлай, державший миску с кашей, внезапно подумал, что нацепить эту дурацкую заколку было гениальной идеей.

Чу Цюбай давно не звал его «маленькой тыковкой». Сегодня утром Чу Цзянлай случайно наткнулся на неё в гардеробной и, движимый внезапным порывом, прицепил к своему поясу.

С тех пор как он заметил заколку, Чу Цюбай, казалось, немного расслабился.

Он больше не отказывался от еды, взял миску и начал неторопливо есть маленькими ложками.

— Брат Цюбай.

— Что?

— Почему ты вдруг стал таким послушным?

Уже уверившись, что это сон, Чу Цюбай поднял голову и улыбнулся тому, кто сидел напротив. Нежному, но призрачному Чу Цзянлаю, жившему лишь в его воображении:

— А когда я был непослушным? Это ведь ты непослушный, верно, Чу Цзянлай?

— Не зови меня так, по имени-фамилии, — тот возмущённо надулся, и его красивое лицо вытянулось. — Ты же в последнее время совсем перестал звать меня «маленькой тыковкой».

Раз уж это сон, Чу Цюбай позволил себе отложить ложку, подпереть подбородок и с преувеличенным отвращением оглядеть его с ног до головы:

— Ты вырос, да и характер испортился. Уже не та послушная маленькая тыковка, что была раньше.

Чу Цзянлай думал, что никогда больше не увидит на лице брата Цюбая такого расслабленного, живого выражения. Сердце его сжалось, и не успев подумать, он уже встал, подошёл, обнял его, смиренно прикоснулся губами к виску и прошептал:

— Брат Цюбай, я буду послушным. Буду слушаться только тебя. Давай больше не будем ссориться, хорошо?

Чу Цюбай не оттолкнул его, не застыл, не окаменел, а спокойно и естественно позволил себя обнять.

— Мы и не ссоримся.

В его светлых снах они никогда не ссорились.

Чу Цзянлай был нежным и покладистым, будто душа волчонка, вскормленного сырым мясом и кровью, вселилась в оленёнка, что питается одной лишь травой.

— У меня много недостатков, но ты, пожалуйста, не сердись на меня.

В светлых снах Чу Цзянлай был безупречен. Единственный его недостаток заключался в том, что сны эти были слишком коротки и всегда приходилось просыпаться.

— Брат Цюбай, в последние дни я очень переживал. Боялся, что перегнул палку, по-настоящему разозлил тебя, и ты разлюбишь меня.

В светлых снах Чу Цзянлай всегда был таким нежным, внимательным, становясь осторожным и робким из-за малейшей своей оплошности.

Это был хороший сон.

Чу Цюбай великодушно протянул руку, нежно погладил его по затылку и утешительно произнёс:

— Не разлюблю. Я не сержусь. — Затем он поднял голову и с почти религиозной серьезностью тихо дал торжественное обещание: — Чу Цзянлай, я буду любить тебя всегда.

***

В одиннадцать часов двадцать минут вечера в спальне был включен тёплый пол на максимум и гудел кондиционер.

Сон Чу Цюбая в эту ночь был особенно долгим и подробным.

Чу Цзянлай, лежавший сверху, обнимал его и нежно потирался щекой о щёку, с выражением полного удовлетворения на лице. Точь-в-точь кот, пресытившийся лаской.

Он, смеясь, потребовал:

— Брат Цюбай, скажи, что любишь меня. Скажи, что тоже хочешь меня.

Чу Цюбай в смятении открыл глаза и с трудом разомкнул губы:

— Я люблю тебя.

Чу Цзянлай обнял его крепче, сияя от радости:

— А вторую часть? Ты её проглотил? А?

Он был слишком хорош, соответствовал всем идеальным представлениям Чу Цюбая.

Чу Цюбай отчаянно хотел исполнить любое желание этого человека, но даже во сне ему было невыносимо стыдно произносить такие слова.

— Что? Не можешь сказать? Брат Цюбай, почему у тебя лицо такое красное? Стыдно? — Чу Цзянлай смотрел на него сверху вниз с полушутливым, полунасмешливым выражением и продолжал: — Но хотеть, это же естественно! Даже младенцы хотят молочка! — А затем с фальшивым укором добавил: — Брат Цюбай, ты наверняка о чём-то непотребном подумал! Какой же ты развратник! — С этими словами он наклонился, делая вид, что хочет поцеловать его в губы.

Чу Цюбай в замешательстве смотрел на него.

Тот поцелуй всё не приходил, словно клинок, замерший над шеей.

Он подождал ещё немного и, не выдержав, сам потянулся навстречу и поцеловал его.

В светлом сне Чу Цзянлай тихо рассмеялся, подшучивая над тем, как тот сам подставляет шею под удар.

Чу Цюбай обвил руками его шею, прижался вплотную, и его алый язык настойчиво просился внутрь, мягко, но требовательно вымаливая настоящий поцелуй.

Тяжёлая, невыносимая любовь была подобна очищению, но ещё больше жертвоприношению. Он резал собственную плоть, пускал кровь. Как ягнёнок, добровольно восходящий на алтарь просветления.

А может, и не просветления. Просто на смерть.

В глазах Чу Цзянлая вспыхнул огонь, от которого у Чу Цюбая онемели пальцы, всё тело обмякло, лишилось сил. Он разжал руки и безвольно опустился на постель.

— Почему остановился?

Чу Цюбай, совершенно обессиленный, лишь беспомощно смотрел на его хитрую улыбку.

Чу Цзянлай наклонился вперед, кончиком языка скользнул по его слегка дрожащим губам, будто пробуя на вкус, и невинно улыбнулся ему:

— Сладко.

Сказав это, он снова поцеловал его влажные виски у самых бровей.

Капельки пота были хрупкими. Он легко раздавил их одну за другой, они прилипли к его губам влажными пятнышками. Ярко-красные губы заблестели, будто испачканные свежей кровью, будто только что раздавили чьё-то живое сердце.

Даже зная, что это сон, понимая, что всё это ложь, Чу Цюбай не мог удержаться от падения в эту бездну. В глубине души он надеялся, что этот сон продлится подольше. Ещё чуть-чуть.

Во сне он мог целовать без стыда, обнимать, не оглядываясь.

Он жаждал протянуть руки и обнять Чу Цзянлая, жаждал его горячего тела и этой призрачной нежности.

Если бы можно было, Чу Цюбай хотел бы навеки остаться в нежном взгляде Чу Цзянлая.

Или просто умереть в нём.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 56

Чу Цюбай как раз переписывал сутры.

Неведомо почему, кисть в его руке, казалось, была с изъяном, едва успевали чернила лечь на бумагу, как уже готовые строки начинали исчезать.

Чу Цюбай всё больше раздражался. Ведь он взялся за переписку, чтобы обрести душевный покой, умиротворить сердце. Но скорость его письма никак не поспевала за скоростью исчезновения текста: чернила часто ещё не успевали просохнуть, а целая строка уже стиралась без следа.

Нахмурившись, он отложил кисть. В уме была сумятица.

В пустоте вдруг раздался смех, и протяжный, зловещий голос произнёс:

— Чу Цюбай, ты поклоняешься не Будде, а своим желаниям. А все твои желания во мне. Так что не к Будде взывай, а ко мне.

— Кто здесь?

Ответ был очевиден.

Голос этот был ему слишком знаком.

В тёмные ночи он бесчисленное множество раз нашёптывал ему на ухо, тихо посмеиваясь.

Разоблачённый, Чу Цюбай запаниковал, огляделся, но вокруг ни души.

Статуя свободной Гуаньинь, вырезанная из старого индийского сандала, по-прежнему стояла на месте, полная божественного спокойствия, милосердная и умиротворённая, будто наблюдающая со стороны.

Небеса помогают тем, кто помогает себе сам. А Чу Цюбай, добровольно скатившийся в бездну, был обречён. Даже если бы явился сам великий золотой бессмертный, он не смог бы обратить это вспять.

— Брат Цюбай, проснись.

Сон Чу Цюбая прервал настойчивый зов.

Он открыл глаза:

— Что случилось?

— Ты слишком долго спал и не просыпался, я начал волноваться.

Чу Цзянлай сидел у его постели, и тревога на его лице была совершенно искренней.

Чу Цюбай смотрел на него и снова не мог понять где сейчас сон, а где явь.

— Брат Цюбай, с тобой всё в порядке? — спросил Чу Цзянлай, одновременно протягивая руку, чтобы потрогать его лоб. — Кажется, температуры уже нет. Ты голоден?

Чу Цюбай не был голоден. Но он не осмеливался сказать об этом. Независимо от того, сон это или нет, он помнил слова Чу Цзянлая: Если ты не будешь есть, то и Вэнь Инь не получит ни глотка воды.

Подумав, он осторожно ответил:

— Не очень.

В тот день у Чу Цзянлая были дела, и он ушёл на целый день.

Чу Цюбай сидел на диване и смотрел фильм, который для него выбрал Чу Цзянлай. Фильм назывался «Падение». Он смотрел очень внимательно. В истории две девушки отправились в рискованное путешествие: взобраться на заброшенный маяк, который вот-вот должны были снести.

По пути одна из них сорвалась и погибла. Выжившая не могла с этим смириться, упорно считая, что подруга жива, и продолжала пребывать в мире самообмана, в иллюзиях и полных успокоения галлюцинациях.

Она отчаянно боролась за выживание, пока не поняла: нужно, чтобы подруга сняла обувь и отдала ей, чтобы завернуть в неё телефон и бросить вниз с башни, пытаясь поймать сигнал и позвать на помощь.

Она сказала:

— Сними обувь и дай мне.

Подруга ответила:

— Нет, не могу. Ты же знаешь, она внизу.

Она:

— Нет, она на твоей ноге.

Подруга с беспомощным видом:

— Да, но... я тоже внизу.

Девушка в ужасе посмотрела вниз и действительно увидела у подножия башни изуродованное тело подруги, а вокруг несколько стервятников, пожирающих её плоть.

Чу Цюбай спокойно досмотрел до конца и вполне понимал чувства той девушки, которая, получив страшный удар, уже не могла отличить реальность от сна.

Впрочем, если бы это случилось с ним, он, наверное, разобрался бы без труда.

Хорошее — сон. Плохое — реальность.

И Чу Цюбай считал, что сейчас он находится в реальности.

Потому что ситуация была очень плохой.

Он обнаружил, что его тело стало непослушным, а многие внутренние органы начали гнить по неизвестной причине.

Сначала проблемы начались с желудка.

Желудок Чу Цюбая гнил, потому что не мог переваривать пищу.

Но ему приходилось делать вид, будто он ничего не замечает, ведь если он не будет есть, то и Вэнь Инь останется без еды.

К счастью, желудок гнил медленно, и после того, как он привык, боль стала не такой сильной.

Хорошая новость была в том, что бессонница, мучившая Чу Цюбая много лет, наконец отступила.

Сон его стал особенно долгим. Вот только снов было многовато, и каждый из них был нестерпимо реальным.

Но ухудшение наступало быстро, и вскоре Чу Цюбай начал путать сон с явью.

Целыми днями он пребывал как в тумане, и между ним и миром словно легла полупрозрачная желеобразная преграда.

Чу Цюбай постепенно утратил чувство владения своим телом, контроль над ним. Душа будто отделилась от оболочки, а мысли больше не обитали внутри, превратив его в холодного стороннего наблюдателя.

Из-за гниения часто возникали острые боли, которые невозможно было объяснить с точки зрения современной медицины.

Чу Цюбай был неизлечимо болен, но, к несчастью, его состояние не подпадало под показания к операции.

Поцелуи, которые Чу Цзянлай милостиво дарил ему, стали обезболивающим в его паллиативном лечении. Они притупляли боль, но, увы, были дорогим удовольствием, действовали недолго и вызывали привыкание, а мучения ломки делали и без того короткую жизнь ещё короче.

Чу Цюбай был уже близок к смерти, и ему стало лень дальше бороться и метаться.

Он не хотел до самого конца обманывать себя.

Его внутренности — пять плотных и шесть полых органов — всё из-за этой внутренней борьбы омертвели и сгнили, и при малейшем движении гнилостный сок сочился из застывших глаз. Те поцелуи на ключицах, которые то и дело появлялись и не желали сходить, превратились в трупные пятна.

Чу Цюбай жадно вглядывался в тёплый свет, рассыпанный в осколках разбитого стекла, пытаясь разглядеть в острых обломках звёзды; и раны, и кровь были неизбежны. Но ради того, чтобы перед смертью ещё раз вблизи увидеть яркий блеск в глазах Чу Цзянлая, он был готов гнить.

Сон и реальность начали накладываться друг на друга.

Чу Цюбаю снилось, как его держит в плену Чу Цзянлай.

Чу Цзянлай не выпускал его на улицу, говорил, что он плохо себя чувствует, и требовал, чтобы тот каждый день послушно сидел дома и смотрел фильмы.

Чу Цзянлай был прав. Тело его действительно было в плохом состоянии, но пока ещё не полностью сгнило, и следовало, пока способность двигаться сохраняется, как можно больше дышать свежим воздухом и наслаждаться ярким солнечным светом.

Кошмары были по-настоящему мучительными, но Чу Цюбай быстро научился находить в них своё удовольствие.

Он позволял себе полностью в них погрузиться.

Комната, с её четырьмя углами, напоминала гроб, будто откроешь дверь, и на тебя обрушится жёлтая земля. Но каждый день он спокойно открывал дверь, выходил наружу и жил как труп.

Во сне Чу Цюбай снова и снова, не сдаваясь, спрашивал Чу Цзянлая, любил ли он его когда-нибудь.

И каждый раз Чу Цзянлай не отвечал. Ему было лень отвечать.

Конечно, после всего случившегося не могло быть и речи о любви, только ненависть.

Этот мир был полон отрицаний, направленных против Чу Цюбая.

Отрицание счастья, отрицание красоты, отрицание нежности, отрицание надежды... Со временем и мозг начал отрицать существование Чу Цюбая, отрицать, что он ещё жив.

После кратких просветлений снова накатывали бесконечные кошмары.

На этот раз Чу Цюбаю снилось, как он тонет в грязи, но никто этого не замечает.

Тело погружалось понемногу: сначала ноги, грязь покрыла лодыжки, затем икры, потом талию...

На берегу Чу Цзянлай стоял спиной к нему.

Но он не мог позвать на помощь.

Он был не в силах позвать, даже стыдился открыть рот, потому что не хотел, чтобы тот заметил, в какой грязной трясине он оказался.

К тому же Чу Цзянлай всегда в моменты наибольшего отчаяния и надлома Чу Цюбая издавал игривый, интимный смешок.

Казалось, он черпал удовольствие в его мучениях, наслаждался его страданиями.

Его бьющееся сердце тоже было зажато в той красивой руке, разминаемое в тёплой ладони. Пальцы слегка сжимались, и пульсирующий орган захватывался в ключевых точках, извергая густую алую кровь.

Бесконечные, бессюжетные сны всегда заканчивались одинаково: молчанием Чу Цюбая, его смертью или обрывом.

Позже Чу Цюбай сделал великое открытие.

Он обнаружил, что может использовать боль, чтобы отличить реальность от сна.

Боль заставляла его чувствовать себя живым. Он нарочно резал яблоко и ранил руку, пробовал порезать себя лезвием. И в отличие от сна, кожа на запястье легко расходилась, а в неглубоком порезе тут же собирались мелкие капли крови. Чу Цюбай бесстрастно смывал их под струёй воды.

В ту ночь губы Чу Цзянлая были как лепестки, самые мягкие на свете. Намного мягче, чем его сердце.

Губы скользнули по его уху, как мимолётный нежный поцелуй.

Чу Цюбай не уклонялся. Он считал, что в этом нет необходимости. Нельзя быть шлюхой и при этом ставить себе памятник целомудрия. С Чу Цзянлаем они уже делали вещи куда более интимные, так зачем отказываться от поцелуя?

Никто не устанавливал, что поцелуй — привилегия влюблённых. Сейчас ему крайне нужны были эти поцелуи вместо седативных средств, чтобы не умереть от острой боли из-за гниения внутренностей.

Чу Цзянлай снова наклонился, чтобы поглотить его губы.

Чу Цюбай закрыл глаза и обвил руками его шею.

Он послушно открыл рот и спокойно подумал: поцелуи, это необходимость.

Если потребуется, он в любой момент может поцеловать и собаку.

Чу Цюбая яростно затыкали ртом, слюна медленно стекала из уголков губ, но он слегка отвлёкся, подумав, что на самом деле это не так уж и сложно. В жизни нет ничего, что не решит одна смерть. А если не решит — можно умереть снова.

***

Ещё позже Чу Цюбай полностью потерял способность отличать сон от реальности, и ясность, обретаемая через боль, постепенно утратила силу. Чу Цзянлай был везде, его бдительный надзор не позволял свободно действовать. Даже если удавалось найти момент и тайком порезать кожу, выпустить немного крови, боль едва ощущалась.

Человеческий дух — вещь странная: невидимая глазу, но с разрушительной силой, последствия которой очевидны.

Во время обеда Чу Цюбай случайно разбил бокал для шампанского. Осколки рассыпались по полу как хрустальные слёзы, и прежде, чем Чу Цзянлай успел вмешаться, он уже глупо наклонился, чтобы собрать их руками.

Он вообще не умел заниматься домашними делами.

Прозрачные осколки мгновенно окрасились в алый цвет крови, становясь шокирующе яркими.

Чу Цзянлай с мрачным лицом пошёл за аптечкой, а когда вернулся, Чу Цюбай всё ещё разбирал эту кучу осколков.

Он смотрел на мелкие порезы на кончиках пальцев, но будто не замечал их, поднял голову и с огромным беспокойством сказал Чу Цзянлаю:

— Плохо дело. Мои пальцы только что коснулись шампанского. Они растворятся.

Чу Цзянлай, дрожа руками, тщательно очистил ему раны от мелких остатков стекла и, с искажённым от ярости лицом, приказал ассистенту как можно скорее найти надёжного психиатра.

В первые дни после того, как они достигли соглашения «больше не ссориться», Чу Цзянлай чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Отношение Чу Цюбая становилось всё мягче, он полностью перестал сопротивляться близости, а иногда даже сам подходил и просил поцелуй.

Всё, казалось, вернулось в то время, когда они были ближе всего друг к другу.

Но очень скоро Чу Цзянлай почувствовал, что что-то не так.

Чу Цюбай проявлял необычайное спокойствие и покорность, однако при этом часто произносил какие-то совершенно бессвязные вещи.

— Моя левая рука растворилась в ванной, а правая нога лежит на диване в гостиной.

Он отказывался мыться. Утверждал, что это ускорит его гниение, и после того, как его заставляли принять ванну, он серьёзно обсуждал с Чу Цзянлаем, что часть тканей его тела, возможно, уже растворилась в воде и унеслась в канализацию.

— Это может вызвать засор, — сказал он. — Впрочем, ты просто позови кого-нибудь прочистить, и всё будет в порядке.

Потеря частей тела заставляла Чу Цюбая чувствовать себя несчастным. Хотя он и не ощущал боли, но становился уже неполным.

Чу Цюбай был послушным, но странным. И Чу Цзянлай, хотя и не хотел признавать, вынужден был прямо взглянуть в лицо проблеме: состояние его не улучшалось, напротив, день ото дня только ухудшалось.

Подходящего психиатра найти было непросто, а Чу Цюбай отказывался разговаривать с незнакомцами.

В своих снах он умирал тысячи раз, но каждый следующий вечер снова воскресал.

Наконец однажды Чу Цюбай по-настоящему осознал, что он уже полностью мёртв.

В одну из ночей, после того как они глубоко соединились телами, он, ещё не отдышавшись, покорно прильнул к груди Чу Цзянлая и вдруг робко высказал просьбу:

— Маленькая тыковка, когда будешь хоронить меня, не мог бы ты избежать кремации, я боюсь ожогов. Лучше уж погребение, чтобы обрести покой в земле.

Подумав, он вздохнул:

— Впрочем, погребение, кажется, грозит нарушением закона. Ладно, тогда лучше сожги меня.

Чу Цзянлай мгновенно оцепенел. Застыл в изумлении, шокированно глядя на него с выражением ужаса на лице.

Чу Цюбай долго ждал ответа, но так и не услышал его, поднял голову и предложил обсудить:

— Ты сам меня сожжёшь, хорошо?

Чу Цзянлай мёртвой хваткой сжал кулаки, его губы дрожали, когда он прижался поцелуем к мягким волосам на макушке:

— Не говори глупостей.

Голос его был очень нежным. Но Чу Цюбай, услышав это, почувствовал в сердце глубокую грусть: он недавно умер, но Чу Цзянлай отказывался его хоронить.

***

Примечание автора:

Симптомы брата — это типичный синдром Котара*1. Когда болеет тело, все обращают на это внимание, но недуги души часто остаются в тени, хотя порой они мучают человека гораздо сильнее. Всем важно помнить о психическом здоровье. И конечно, мира и здоровья вам.

***

Сноски:

*1. Синдром Котара (синдром «живого трупа») — редкое психическое расстройство, при котором человек убежден, что он мёртв, у него нет внутренних органов или его тело разлагается. Впервые описан французским неврологом Жюлем Котаром в 1880 году. Встречается при тяжелой депрессии, шизофрении и некоторых органических поражениях мозга.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 57

Единственный психиатр, прошедший отбор, носил фамилию Цзун. Молодой человек элегантной внешности, выглядевший на несколько лет старше Чу Цюбая.

Чу Цзянлай придирчиво его разглядывал.

Доктор Цзун был безупречен. Его резюме говорило само за себя: известный в Цзянху специалист по депрессиям, в свободное время занимался просветительской работой среди подростков по вопросам психического здоровья. Он внёс весомый вклад в снижение уровня самоубийств среди школьников.

Сейчас Чу Цзянлай был раздражителен, чувствителен и подозрителен. Как волк, охраняющий добычу, он зорко оценивал каждого, кто приближался к Чу Цюбаю.

Молодой врач перед ним был уже четырнадцатым специалистом, которого Чу Цзянлай интервьюировал лично.

Выражение лица у доктора было доброжелательным, манера мягкой. И, кроме легкого замешательства на пороге, он не стал озираться по сторонам и совершать прочие глупости, способные вызвать раздражение у Чу Цзянлая, несмотря на то что оказался в легендарном Первом особняке Цзянху.

Казалось, он вполне подходил.

Справившись с первым удивлением, доктор Цзун быстро вошёл в профессиональную роль, наклонился и протянул визитку.

Чу Цзянлай бросил на неё взгляд:

Цзун Мин. Директор Центра психического здоровья Цзянху. Врач-исследователь.

Через посредников доктор Цзун уже имел общее представление о состоянии Чу Цюбая. Чу Цзянлай осторожно задал ему множество вопросов и в итоге согласился позволить ему увидеть пациента, но с условием присутствовать на сеансе.

Доктор Цзун отнёсся к этому без энтузиазма:

— Это нарушит конфиденциальность пациента.

Богатый молодой клиент сохранял спокойное выражение лица, но взгляд его был холоден, а слова и вовсе абсурдны:

— Здесь ему конфиденциальность не нужна.

В этом доме каждый уголок был нашпигован камерами. Мигающие огоньки походили на глаза чудовища, пристально следящего за каждым движением обитателей.

Неужели кто-то действительно способен опутать свой дом сотнями камер?

Из профессиональной чуткости доктор Цзун даже заподозрил, что истинный пациент, это сам Чу Цзянлай, заплативший в десять раз больше за визит на дом.

Консультация оказалась сложнее ожидаемого.

Чу Цюбай сам был врачом. Он не считал себя больным, упрямо настаивая, что просто видит сон. Все люди видят сны, разве сон — это болезнь? В крайнем случае — бессонница. А с бессонницей Чу Цюбай имел богатый опыт борьбы.

— Просто выпишите мне «Правозапиклон» или транквилизаторы, и всё.

Чу Цзянлай сидел рядом. Голос его звучал тихо, будто он боялся кого-то разбудить:

— Лекарства — это лишь часть лечения. Общение с врачом не менее важно.

Цзун Мин оставался в тени, наблюдая, как наниматель преображается в другого человека, униженно уговаривая:

— Брат Цюбай, давай немного посотрудничаем, хорошо? Это просто разговор по душам.

Но Чу Цюбай не хотел разговаривать.

Доктор Цзун дружелюбно улыбнулся, встал и снял белый халат, показав обычную одежду. Продолжая мысль Чу Цзянлая, он сказал:

— Да, господин Чу. Мы можем просто поболтать, как друзья. Непринужденно.

Цзун Мин, опытный психиатр, знал: с психическими заболеваниями всё иначе. Пациентов, отказывающихся признавать свою болезнь, немало.

— Это всего лишь сон. Рассказывать тут нечего, — тихо ответил Чу Цюбай.

— Тогда расскажи хотя бы, о чём он?..

Просьба звучала бесцеремонно. Чу Цюбай нахмурился, и на холодном лице его явственно проступило отторжение. Кто захочет делиться с незнакомцем абсурдными, развратными, аморальными сновидениями? Неужели они и вправду думают, что он сошёл с ума?

Цзун Мин не отступил перед его молчанием. С виноватым видом он сказал:

— Прости, я был слишком прямолинеен. Тогда давай поговорим о твоих ощущениях во сне, хорошо? Без деталей. Достаточно просто прилагательных: радостный, страшный, беспомощный, что угодно.

Чу Цюбай не ответил. На его худом, красивом лице лежала отстранённость, не допускающая фамильярности. Он напоминал гордую молчаливую статую: безупречные черты, выверенные до холодности линии, полные скрытой напряженности.

Цзун Мин молча наблюдал за пациентом. Тот был прекрасен, но упрям, обладал особой, непроницаемой сдержанностью высшего света, когда слова лишние.

Молчание затягивалось. Чу Цюбай так и не произнёс ни слова.

Пока Чу Цзянлай не сказал:

— Брат Цюбай, кажется, ты никогда не рассказывал мне о своих снах.

Только тогда упрямое молчание дрогнуло. Он нахмурился и спросил:

— Ты очень хочешь узнать?

— Да. Очень. Я хочу знать о тебе всё.

— Правда? — Чу Цюбай едва заметно улыбнулся. Его крайняя замкнутость наконец дала трещину, казалось, застарелая, гноящаяся рана прорвалась, изливая воспалённую кровь, и он тихо произнёс: — Сны бывают разные.

Цзун Мин взглядом подбодрил Чу Цзянлая продолжать.

Но Чу Цзянлай не смотрел на него. Он мягко накрыл ладонью руку старшего брата, присел перед ним, глядя снизу вверх, и сказал:

— Можешь выбрать один и рассказать?

Чу Цюбай снова помолчал, закрыл глаза, собрался с силами и выдохнул:

— В основном два типа. Те, что мне нравятся, и те, что нет.

Чу Цзянлай:

— Можешь сначала рассказать о тех, что нравятся?

— Могу, — сказал Чу Цюбай. — Мне нравятся спокойные, тёплые сны. Как сейчас.

Чу Цзянлай горько усмехнулся, произнёс «а…», и на лице его появилось выражение, которого Цзун Мин никак не ожидал увидеть: тонкие губы плотно сжаты, скула чуть подрагивает, будто он с невероятным усилием сдерживает боль.

Спустя долгое время он выдавил:

— Правда? И что же это за сон сейчас? Что тебе снится?

Чу Цюбай опустил взгляд, подумал и ответил:

— Мне снится, что мы любим друг друга.

Это был редкий прекрасный сон. Хотя в нём и появлялся странный незнакомец, но солнце сияло так ярко, его ясный свет делал бледное, красивое лицо Чу Цзянлая таким реальным.

Чаще же его сны были выдержаны в давящих, мрачных тонах, сине-чёрный фон, серый, удушливый туман.

— Для меня большая честь появиться в твоём сне, — заметил Цзун Мин.

Чу Цюбай приподнял веки и холодно взглянул на него.

Обычно люди во сне не знают, что они спят. Этот незваный гость оказался смышлёным.

Уловив его взгляд, Цзун Мин тут же тепло улыбнулся и продолжил:

— В первый же визит мне посчастливилось попасть в твой прекрасный сон, но мне всё же любопытно, а как выглядят твои кошмары? Может, в следующий раз у меня будет шанс заглянуть туда вместе с тобой.

Чу Цюбай помолчал, а затем неожиданно произнёс:

— Ты не захочешь смотреть.

— Кошмары — это цвета глубокой ночи.

Так он называл ту мерзкую, тошнотворную грязь, о которой не упоминалось даже в прекрасных снах, которую лучше стереть из памяти навсегда, которую не хочется вспоминать никогда.

Прекрасные сны всегда были одинаковы, как под копирку. А вот кошмары поражали разнообразием и изобретательностью. Порой они даже маскировались под прекрасные сны, обманывая Чу Цюбая, заставляя расслабиться и утратить бдительность, а потом, когда он полностью погружался в них, беззащитный, они наносили самый сокрушительный удар.

Однако теперь Чу Цюбай уже не так сильно страшился этих снов. Смерть принесла его сердцу странное умиротворение, хотя страдания нисколько не уменьшились, лишь нарастая.

О смерти у Чу Цюбая накопилось множество размышлений. Раньше он ошибочно полагал, что после смерти человек, в зависимости от своих заслуг, отправляется либо в рай, либо в ад. Теперь же он осознал иную истину: душа после смерти никуда не уходит. Она не возносится и не низвергается, а просто погружается в сон.

***

— Депрессия на фоне тяжёлого нервного истощения.

После часа беседы доктор Цзун пришёл к предварительному заключению:

— Его состояние оставляет желать лучшего. Кроме того, что он не отличает реальность от сна, есть ли другие симптомы?

— Он часто чувствует, будто его органы тают или гниют изнутри, — Чу Цзянлай устало подпёр лоб рукой. Лицо его оставалось холодным, когда он добавил: — Иногда он считает себя уже мёртвым и обсуждает со мной детали своих похорон.

Выражение лица Цзун Мина становилось всё серьезнее. Как раз в это время он писал докторскую, посвящённую редким психическим расстройствам, и среди них был синдром Котара. Его симптомы удивительно совпадали с тем, что происходило с Чу Цюбаем.

— Господин Чу, не переживал ли он серьёзную психическую травму?

Вопрос пришёлся Чу Цзянлаю не по душе. Брови его сошлись, но он ответил:

— Да. Автокатастрофа, потеря зрения, похищение. Впрочем, всё это было давно.

Танчэн Биньцзян был известен в Цзянху как самый престижный жилой комплекс, обитель богатых и влиятельных. Но услышав о таких испытаниях, никто не смог бы отрицать, насколько несчастна была судьба Чу Цюбая. Цзун Мин не был исключением.

Он вздохнул:

— Что ж. Для начала я выпишу ему антидепрессанты, они же помогут нормализовать сон...

Чу Цзянлай перебил:

— Ему действительно нужно принимать лекарства?

Слишком долго Чу Цюбай зависел от снотворного, и Чу Цзянлай крайне негативно относился к идее увеличивать дозу.

Хотя они и были братьями, Цзун Мин замечал, что Чу Цзянлай и Чу Цюбай полные противоположности. Даже в болезни Чу Цюбай сохранял какую-то тёплую, «нефритовую» утончённость. Чу Цзянлай же лишь притворялся перед ним кротким и безобидным, но стоило отвернуться, и проявлялась его истинная острая, беспощадная суть.

Он был деспотичным тираном, опутавшим дом камерами, с ненасытной жаждой контроля. Можно было сказать, он относился к старшему брату как к личной собственности.

Но в то же время он опускался на колени, приседая перед Чу Цюбаем в позе подчинения, нежно уговаривал его заговорить, ласково называя его: брат Цюбай... А Чу Цюбай говорил: мы любим друг друга.

Вспоминая о тех, кто в его практике страдал от неразделённой любви, Цзун Мин невольно проникся к Чу Цюбаю странной симпатией, будто они были родственными душами по несчастью.

В мире всегда существуют самые разные люди, ведущие самые разные жизни. Цзун Мин был всего лишь врачом, получающим плату за консультации. У него не было ни возможности, ни желания играть роль спасителя мира.

Но, учитывая зыбкое, на грани срыва состояние Чу Цюбая, он, несмотря на давление, настоял на медикаментозном лечении, а также рекомендовал провести пациенту тщательное обследование мозга, чтобы исключить органические изменения.

Прощаясь, Цзун Мин поблагодарил Чу Цзянлая за щедрый гонорар, значительно превышавший обычные расценки, и тщательно подбирая слова, сказал:

— Уход за больным — дело нелёгкое. Господин Чу, вы выглядите крайне утомлённым. Если потребуется, я могу провести для вас отдельную консультацию. Без оплаты.

— Не стоит, — сухо ответил Чу Цзянлай. — У меня есть личный психотерапевт.

— Что касается дела господина Чу Цюбая... прошу приложить все усилия.

Отвергнутый, Цзун Мин лишь вежливо кивнул и пообещал:

— Благодарю за доверие. Я приложу все силы.

Результаты МРТ пришли очень быстро. Мозг Чу Цюбая оказался в полном порядке, без малейших отклонений.

Однако Чу Цзянлай всё равно не мог успокоиться.

Лекарства, прописанные Цзун Мином, действительно помогали Чу Цюбаю спать чуть больше, но он по-прежнему почти ничего не ел, казалось, напрочь разучился чувствовать голод.

С каждой новой консультацией Цзун Мин узнавал всё больше симптомов и деталей. После нескольких консилиумов с коллегами они пришли к выводу, что Чу Цюбай страдает именно синдромом Котара.

Это редкое психическое расстройство, часто сопутствующее тяжёлой депрессии. Неизлечимым его не считали: обычно, как только депрессия отступала, исчезал и синдром.

Однако прогресс в состоянии Чу Цюбая оставлял желать лучшего. После нескольких сеансов Цзун Мин вынужден был снова, максимально тактично, предложить, чтобы Чу Цзянлай на время консультаций не присутствовал.

— Присутствие третьего лица может помешать пациенту быть откровенным.

Чу Цзянлай, разумеется, не считал себя «третьим лицом».

Глядя на помрачневшего мужчину, Цзун Мин мягко, но настойчиво убеждал:

— Ваше чрезмерное участие может негативно сказаться на лечении.

Давая этот совет, он и не надеялся, что властный и упрямый человек тут же согласится. Но на следующей консультации Чу Цюбай действительно был один.

— У него дела, — пояснил Чу Цюбай, заметив его удивлённый взгляд.

— Правда? Господин Чу, наверное, очень занятой, — Цзун Мин отложил блокнот, принимая вид обычного собеседника. — Такой молодой, а уже столь успешный. Дел, наверное, невпроворот.

— Да.

Сегодня Чу Цюбай, казалось, осознавал, что это не сон. Он был не в халате, а в простой домашней футболке. Стоял у огромного панорамного окна с видом, от которого захватывало дух.

Ясная погода стояла за окнами, небо безупречно-голубое. Консультация была назначена на два часа дня. Солнце светило как раз вовремя, его золотистые лучи пробивались сквозь идеально прозрачное стекло и падали на Чу Цюбая, заставляя этого от природы холодного человека буквально светиться изнутри. Лицо привлекательное, осанка прямая. Даже просто стоя, он выглядел как кадр из рекламы «успешного успеха», которую так обожает элита.

— У тебя с ним очень хорошие отношения, верно? — не удержался Цзун Мин.

— Что? — Чу Цюбай обернулся. В руке у него было овсяное молоко, которое Чу Цзянлай лично приготовил перед уходом.

Доктор Цзун, как старый приятель, с доброжелательной улыбкой продолжил:

— Он такой занятой, но на предыдущих консультациях присутствовал от начала до конца. Значит, очень заботится о твоём здоровье.

Чу Цюбай, похоже, не хотел развивать тему. Тихо пробормотал «да» в ответ, подошёл, поставил стакан на стол и небрежно уселся на диван напротив.

Цзун Мин наблюдал за ним. Чу Цюбай был на самом деле очень высок, с широкими плечами и узкой талией. Даже в самой простой домашней одежде идеальные, манекенные пропорции тела было не скрыть. Руки он сложил на коленях, близко к корпусу, без особого напряжения, так что мышцы предплечий лишь угадывались под тканью. Но по их чётким линиям было ясно, это отнюдь не хрупкий «книжный червь». Длинные ноги были согнуты, спина не касалась спинки дивана.

Этот привлекательный мужчина сидел на удобном, мягком диване с настороженной прямотой. Это была поза обороны и недоверия.

В такой ситуации наладить гладкий разговор было бы непросто.

Цзун Мин незаметно откинулся в кресле, приняв позу слушателя, и расслабленно спросил:

— Есть что-то, о чём хотел бы сегодня поговорить?

Чу Цюбай поднял опущенные глаза. Взгляд его был равнодушным, прямым и острым, скорее пустым, чем просто спокойным.

Этого доктора Цзуна он видел всего раз, но тот уже дважды являлся ему во сне. Человек без злых намерений, но доставляющий хлопоты. Во сне он всегда помогал Чу Цзянлаю выпытывать у Чу Цюбая личные тайны, заставляя того чувствовать неловкость и растерянность.

Встретившись с ним наедине в реальности, Чу Цюбай испытывал смешанные чувства.

При жизни он не любил и не умел общаться с людьми. Теперь же, после смерти, ему было ещё труднее привыкнуть к тому, чтобы препарировать свою душу перед специалистом.

Но перед уходом Чу Цзянлай наказал ему:

— Скоро придёт Цзун Мин. Посотрудничай с ним. Будь послушным.

Чу Цюбай не хотел сотрудничать, но вынужден был быть «послушным».

Чу Цзянлай, вероятно, уже понял, что брат не желает, чтобы на его совести была ещё одна человеческая жизнь. Поэтому то и дело угрожал безопасностью Вэнь Инь, заставляя даже это уже безжизненное тело подчиняться и становиться послушным.

— Как спал вчера? — видя его молчание, доктор Цзун спросил первым. — Снилось что-нибудь?

Вчера, к удивлению, Чу Цюбай не видел снов. Но противостояние с чрезмерно прилипчивым Чу Цзянлаем отняло у него невероятные силы. Их ночные «телесные разговоры» повторялись слишком часто и требовали колоссальной отдачи.

Чу Цюбай считал, что являет собой медицинское чудо. Его внутренности — пять плотных и шесть полых органов — уже полностью истлели. Но он всё ещё мог двигаться, сохраняя при этом один нежный, податливый проход, который ненасытный Чу Цзянлай использовал по своему усмотрению.

Но всё это отнюдь не было тем, чем можно делиться с посторонними. Поэтому он уклончиво ответил: «Нормально» и «Нет».

Казалось, доктор Цзун не был удовлетворен разговором, который мог закончиться на этих двух словах. Он снова открыл рот, задав вопрос, который удивил Чу Цюбая.

— Какими были твои отношения с бывшей женой?

На самом деле, во время предыдущей консультации Цзун Мин уже задавал похожий вопрос. Но Чу Цзянлай тут же помрачнел и резко оборвал его:

— Не задавайте таких глупых вопросов. Мой брат только что развёлся.

Однако Цзун Мин помнил, во время первой консультации Чу Цюбай описывал свой тогдашний сон. Содержание его было: мы любим друг друга. Прекрасный сон.

Прекрасные сны — это то, чего подсознательно жаждет душа. Чу Цюбай редко говорил о деталях сновидений, но слова «любим друг друга» подразумевали интимную связь. Цзун Мин не хотел упускать эту возможность для прорыва, всегда стремясь вернуться к этой теме.

Он знал, что у Чу Цюбая был крайне короткий брак, и совсем недавно он развёлся с женой по взаимному согласию. По времени это почти совпадало с началом его болезни.

Цзун Мин сделал вывод: Чу Цюбай, должно быть, очень любил свою бывшую жену.

Но сейчас, услышав о «бывшей», Чу Цюбай остался совершенно бесстрастным. Он лишь сказал:

— Мы расстались мирно.

Цзун Мин усомнился: не является ли это бесстрастие проявлением глубоко скрытой боли? Подумав, он спросил:

— А кто был инициатором расставания? — Опасаясь, что вопрос заденет Чу Цюбая, он тут же добавил: — Конечно, если не хочешь, можешь не отвечать.

Чу Цюбай не возражал.

Он вспомнил, как Чу Цзянлай наказывал обязательно допить овсяное молоко до его возвращения. Поэтому, помедлив, протянул руку, взял стакан, в котором ещё сохранялось тепло, ложкой размешал размякшие хлопья и сказал:

— Это был я.

— Могу спросить о причине?

— У нас изначально не было чувств. — Зачерпнув ложку овсянки, он, словно выполняя задание, прожевал и проглотил. — Развод пошёл на пользу нам обоим.

Какой ужас! Если все органы пищеварения сгнили, то куда же денется съеденная пища? Неужели она просто просочится вниз, в прогнившую пустоту?

Чу Цюбай слегка забеспокоился. А вдруг сегодня вечером, когда Чу Цзянлай снова будет им пользоваться, его пальцы нащупают внутри липкую, размякшую кашицу из овсяного молока?

Цзун Мин смотрел, как он с трудом глотает еду, точно яд, и размышлял над его словами.

Если с бывшей женой не было чувств, то с кем же тогда в своём сне Чу Цюбай «любил друг друга»? Цзун Мин размышлял об этом, одновременно наблюдая за медленными, мучительными движениями Чу Цюбая во время еды.

Хотя это было просто овсяное молоко, приготовленное из свежих, отборных ингредиентов и вполне съедобное. Однако выражение лица Чу Цюбая было искажено таким страданием, будто он глотает не пищу, а битое стекло. Его кадык с трудом двигался вверх-вниз, и это зрелище заставило даже видавшего виды Цзун Мина почувствовать, как по коже пробегают мурашки.

Он уже хотел отвести взгляд от этой напряжённой шеи, как вдруг заметил на её боковой поверхности, совсем рядом с воротником футболки, яркий, свежий синяк. Что это? Глаза Цзун Мина слегка расширились: засос?

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 58

Как знал Цзун Мин, Чу Цюбай уже долгое время не выходил из дома. На теле такого мужчины, только что пережившего развод и поселившегося у брата, попросту неоткуда было взяться этим свежим, соблазнительным следам.

Глядя на лицо Чу Цюбая, который изо всех сил пытался проглотить еду, в голове Цзун Мина медленно всплыла одна нелепая мысль.

Квартира была поистине шикарной, с круглосуточным дворецким, готовым исполнить любой каприз. Стены гостиной и коридоров украшали бесценные полотна, которые обычно можно увидеть лишь на аукционах высшего уровня. Из любого окна открывался захватывающий вид на самую дорогую панораму Цзянху. Всё это полностью соответствовало представлениям о жизни настоящих богачей. Одно из лучших жилищ в мире, которое большинству людей не купить и за всю жизнь.

Но в этом роскошном месте у входа стояли четыре здоровенных телохранителя, а потолок был весь усеян камерами наблюдения.

Это место вовсе не было домом. Это была клетка, специально отлитая из золота, чтобы содержать драгоценную канарейку и инкрустированная нефритом, агатом, черепаховым панцирем и прочими драгоценностями.

Будучи знаменитым на весь Китай богатым кланом, семья Чу, несмотря на все усилия жить скромно, всё равно часто попадала в газеты с новостями о личной жизни её членов. Журналисты, стремясь утолить всеобщее любопытство к миру элиты, писали в смелом, откровенном стиле. Даже самое обыденное событие после их обработки мгновенно превращалось в яркую сенсацию.

Цзун Мин всегда с особым вниманием следил за новостями о семье Чу. Разумеется, он знал о тайном соперничестве двух братьев за наследство. Но он даже представить не мог, что Чу Цзянлай зайдёт так далеко, до чего-то поистине ужасающего.

Если дело обстояло именно так, как он думал, то не было ничего удивительного в том, что такой человек, как Чу Цюбай — состоятельный и успешный молодой господин из богатой семьи, — проиграв борьбу за наследство и став жертвой надругательства со стороны приёмного брата, сошёл с ума.

— Господин Чу… — Цзун Мин, всё ещё колеблясь, медленно поднялся.

Чу Цюбай, сидевший напротив, прекратил есть и поднял на него взгляд.

Теперь они были ближе. С этого ракурса Цзун Мин мог разглядеть на шее Чу Цюбая, прямо за ухом, ещё больше этих двусмысленных следов.

Он стиснул зубы, наклонился вперёд, приблизив лицо, и губы его замерли в сантиметре от уха Чу Цюбая. Затем он прошептал:

— Вам нужна помощь? Позвонить в полицию?

***

— Что он тебе сказал?

— Технику пустого стула.

— Какая техника требует подходить так близко?

— Он подозревает у меня расстройство, связанное с физическим контактом. Хотел проверить мою реакцию на внезапное приближение.

— Это вообще не его дело проверять! — Чу Цзянлай с холодным лицом сидел на кровати, обнажённый по пояс. На белой коже его спины проступали свежие красные царапины.

Чу Цюбай посмотрел на его спину и вдруг усмехнулся:

— Тогда кто же будет проверять? Ты?

На его губах ещё блестели следы поцелуев, только что заживший уголок рта снова был разорван. Он полулежал, опираясь на подушку у изголовья, повернув лицо в сторону, с той самой бледной улыбкой, которую Чу Цзянлай меньше всего хотел разрушить.

— А почему бы и нет? — Чу Цзянлай наклонился ближе, коснувшись губами его уха. — Я проверяю очень тщательно.

Голос его был низким, хриплым, как электрический разряд. Крошечные токи пробежали по всему телу Чу Цюбая, заставив онеметь даже кончики пальцев.

Техника пустого стула — один из самых распространённых методов гештальт-терапии. В психологии эту технику подразделяют на три формы. Та, о которой рассказывал Цзун Мин, относилась к исповедально-катарсической.

Психотерапевт ставит перед пациентом пустой стул, предлагая представить на нём конкретного человека. Пациент может высказать всё, что не успел или не посмел сказать, тем самым выпуская наружу внутренние проекции и подавленные чувства.

Цзун Мин и сам часто использовал эту технику, воображая беседы с ушедшими близкими. Обращаясь к пустому месту, он изливал тоску, вину и гнев.

В ту ночь Чу Цюбай увидел во сне, как он сам сидит на стуле, а напротив, на диване, расположился Чу Цзянлай с абсолютно бесстрастным лицом.

Он на миг растерялся, но вскоре успокоился.

В этом не было ничего странного. Пустой стул как раз и должен занимать тот, кто уже умер.

В отличие от техники, описанной Цзун Мином, на этот раз на «пустом стуле» оказался он сам, Чу Цюбай, умерший с незакрытыми глазами, бродивший по миру как неприкаянная душа, отказывающийся уйти. Он умолял Будду позволить ему вернуться в тело, чтобы увидеть Чу Цзянлая в последний раз.

Милосердный Будда, тронутый его заслугами и пожалев такую глубокую одержимость, что низвела его до одинокого призрака, в конце концов разрешил ему вернуться.

Но поскольку миры живых и мёртвых разделены, а пути людей и духов различны, ему было позволено сказать Чу Цзянлаю только одну фразу.

Чу Цзянлай сидел недалеко, с крайне раздражённым видом, и спросил:

— Что ты ещё хочешь сказать? Говори быстрее, у меня дела.

Чу Цюбай смотрел на его молодое, красивое лицо. На нём не было ни боли, ни раскаяния из-за его смерти. Это вызвало в Чу Цюбае одновременно радость и лёгкую горечь, которая казалась ничтожной на фоне переполнявшего его счастья.

Без него Чу Цзянлай жил прекрасно. Он отомстил и стал самым счастливым человеком на свете.

Видя его молчание, Чу Цзянлай становился всё раздражённее. Вынужденное пребывание в одном пространстве с Чу Цюбаем вызывало в нём досаду. Он то и дело поглядывал на часы.

И вправду, кто захочет находиться рядом с неприкаянным призраком?

Даже сам Чу Цюбай чувствовал, что приносит несчастье. Он готов был помочь Чу Цзянлаю: сжечь угли, заставить его сто раз перешагнуть через огненный таз, лишь бы очистить пространство вокруг.

— Что ты в конце концов хочешь? — Чу Цзянлай раздражённо встал. — Если не скажешь сейчас, я уйду.

Чу Цюбай поднял голову. Взгляд его был полон нежной привязанности, но в душе царили тревога и осторожность.

У него была возможность сказать лишь одну фразу. Но в голове крутился миллион слов.

Перед Чу Цзянлаем Чу Цюбай всегда становился жадным. Хотел всего и сразу, не мог выбрать, и в итоге оставался ни с чем.

Прошло ещё мгновение. Выражение лица Чу Цзянлая из раздражённого превратилось в жестокое. Он окинул взглядом Чу Цюбая сверху вниз, с холодным презрением, и саркастически усмехнулся:

— Неужели даже сейчас ты всё ещё надеешься вымолить у меня прощение?

Чу Цюбай посмотрел на него, отчаянно желая объясниться, но не смея растратить единственную фразу попусту. Он молча слушал, как тот продолжает:

— Чу Чжэньтянь убил моего отца! Из-за него я с детства не мог быть рядом с матерью! Я терпел тебя столько лет и наконец дождался, когда вы все умерли! Как я могу простить? Скажу тебе правду: все эти годы при одном виде тебя меня тошнило! Того, что семья Чу сделала со мной, я никогда не забуду! Убирайся! От одного твоего вида меня мутит!

Чу Цюбай именно потому, что не мог забыть и отпустить, вечно мучился. Даже став призраком, не обрёл свободы.

Он не хотел, чтобы Чу Цзянлай страдал. Ведь он был тем, кто больше всех на свете желал ему счастья.

В эти дни Чу Цюбай уже не смел мечтать о его любви. Но и не мог допустить, чтобы ненависть продолжала жить в его сердце.

Глядя на Чу Цзянлая, смотревшего на него как на грязь и отбросы, в его груди, где уже не билось сердце, снова вспыхнула боль.

Не ожидал он, что их последняя встреча всё равно закончится ненавистью.

Чу Цюбай беспомощно, горько улыбнулся. Но, к счастью, всё уже подошло к концу.

Он осторожно использовал эту драгоценную возможность, дарованную Буддой, тщательно подбирая слова, открыл рот и произнёс последние слова в своей жизни.

Голос был тихим, лёгким, как снежинка, касающаяся уха:

— Да, семья Чу действительно поступила с тобой несправедливо. Но я уже расплатился за отца. Я отдал тебе всё своё счастье, любовь, надежды и желания. Если этого мало... я отдаю и жизнь. Чу Цзянлай, пусть всё, что было раньше, на этом закончится. Сведём счёты. Забудем всё.

— Забыть?

Прекрасное лицо в его поле зрения внезапно исказилось. Чу Цзянлай в ярости закричал на него:

— Думаешь, на этом всё? Ты так легко умер и хочешь, чтобы мы списали всё одним махом? Не выйдет, Чу Цюбай! Я тебе скажу прямо: то, что ты мне должен, не отдашь и за эту жизнь! В следующей придётся вкалывать как вол, быть моей лошадью, чтобы отработать всё! Увидимся в следующей жизни!

Следующая жизнь? Разве этой было мало?

Чу Цюбай в удивлении уставился на разъярённое лицо перед собой. Мысль о том, что в следующей жизни ему снова придётся столкнуться с этим высасывающим мозг из костей сукиным сыном, заставила его решительно отказаться от самой идеи перерождения.

Быть человеком так тяжело. Любовь и ненависть приносят столько боли. Лучше уж стать упрямым камнем, каплей в реке Забвения, горстью пыли на дороге в Подземный мир… Или даже облаком, плывущим по небу.

Что угодно сойдёт, любая форма, лишь бы не встречаться снова с Чу Цзянлаем.

Не слышать больше этих ядовитых слов. Не видеть это искажённое ненавистью лицо.

Пусть не будет никакой следующей жизни.

Не надо.

***

Чу Цзянлай крайне редко принимал гостей у себя дома, но в этот день в их жилище явился неожиданный посетитель.

Близился конец года. Начиная с конца ноября, в расписании Чу Цзянлая скопилось множество коммерческих мероприятий и банкетов. Чтобы проводить как можно больше времени рядом с Чу Цюбаем, он отказался от большинства, оставив лишь самые необходимые.

Когда гостья появилась, Чу Цзянлая как раз не было дома.

Чу Цюбай пошёл открыть дверь и с удивлением увидел Хань Жуйцинь.

С их последней встречи прошло немало дней. Хань Жуйцинь заметно похудела, а её холодное выражение лица ни на йоту не смягчилось при виде него.

— Мама? — Чу Цюбай прошлой ночью спал очень плохо. Его не отпускала тревога, что левая нога, которую Чу Цзянлай так грубо прижимал к стене в ванной, оторвалась.

Узнав о его опасениях, Чу Цзянлай тут же опустился на одно колено, начал массировать корень бедра влажными, горячими ладонями и успокаивать:

— Не бойся. Я уже всё починил. В следующий раз буду осторожнее, не сломаю тебя.

Чу Цюбай подозревал, что тот лжёт. Но при ближайшем рассмотрении левая нога действительно была на месте, целая и невредимая.

— Самочувствие получше? Почему цвет лица такой плохой?

Телохранители у дверей не посмели остановить императрицу дома Чу и сами уступили ей дорогу.

Хань Жуйцинь вошла, казалось, никого не замечая, нахмурилась, обернулась и сказала:

— Цзянлай тоже хорош, зачем столько людей поставил торчать у дверей?

Чу Цюбай инстинктивно встал на его защиту:

— Он недавно, кажется, кого-то обидел.

— О. — Хань Жуйцинь прошла в гостиную, села на диван, грациозно поставила сумочку на журнальный столик и только тогда неторопливо произнесла: — Кстати, Вэнь Инь вернулась.

— Вер-вернулась?

— Угу. — Хань Жуйцинь продолжила: — Сама вернулась. Семья Вэнь отвела её в полицейский участок…

То сердце, которое уже наполовину сгнило, но всё ещё цеплялось за жалкие остатки жизни, внезапно забилось в бешеном ритме.

— Поймали похитителей?

— Нет. — Хань Жуйцинь нахмурила брови. — Человек вернулся. Без ранений и прочих потерь. Наверное, пойдут закрывать дело.

— С ней всё в порядке?

— Вполне. Немного напугана, но ничего серьёзного. — Увидев, что он всё ещё стоит, Хань Жуйцинь нахмурилась ещё сильнее, подняла голову, окинула его взглядом с ног до головы и спросила: — Что с тобой? Ты же отдыхал дома несколько дней, почему выглядишь ещё более измождённым?

— О… посмотрел пару фильмов ужасов, не выспался.

— Не смотри постоянно такую ерунду.

В комнате была приятная температура. Толстое пальто на Хань Жуйцинь стало слишком жарким, и она сняла его, повесив на подлокотник дивана.

Казалось, у неё было что-то важное на уме, и она собиралась задержаться надолго. Поэтому она велела Чу Цюбаю сходить на кухню и налить ей чашку чая.

— Цюбай. — Чашка с чаем стояла на столе, но Хань Жуйцинь даже не прикоснулась к ней. Вместо этого она с меланхоличным выражением позвала Чу Цюбая по имени.

— Что случилось? — Чу Цюбай принёс тарелку с фруктами. Это было задание, которое Чу Цзянлай дал ему перед уходом, сказав: «Не съешь всё, сегодня ночью не уснёшь».

— Хочешь фруктов? — Чу Цюбай надеялся, что Хань Жуйцинь поможет ему разделить эту ношу, поэтому принялся уговаривать: — Чу Цзянлай нарезал. Говорит, очень сладкие.

На тарелке лежали нарезанные кусочки дыни, клубника, манго, а рядом — несколько очищенных австралийских личи. Хань Жуйцинь наколола одно личи на вилку и, жуя, произнесла:

— Он ещё и фрукты режет?

Хань Жуйцинь всю жизнь была супругой богатого человека и фруктовый нож держала в руках считанные разы.

— Угу.

— Тогда он довольно умелый. — Она выплюнула косточку личи в блюдце, поправила волосы и, возвращаясь к главному, серьёзно сказала: — Цюбай, мама пришла сегодня, чтобы попросить тебя как можно скорее развестись с Вэнь Инь.

— Развестись? — Чу Цюбай был удивлён. — Почему?

— Ребёнок в её животе… — Хань Жуйцинь сильно нахмурила брови, будто у неё рыбная кость застряла в горле. — Ай, я же давно предупреждала тебя. Её живот выглядит подозрительно, совсем не похож на такой срок.

— Разве не говорили, что это двойня?

— Ничего подобного. — Хань Жуйцинь строго сдвинула брови. — Не защищай её больше. Я уже всё проверила. Ребёнок в её животе вовсе не твой.

— Как ты проверила?

— Тебе не нужно знать. — Хань Жуйцинь уклонилась от прямого ответа, но с искренней заботой продолжила: — Цюбай, послушай маму. От такой женщины нужно избавиться как можно скорее! Она думает, семья Чу это проходной двор? Осмелилась прийти в наш дом с большим животом, нося в себе чужого ребёнка! Если бы твой отец был жив, семье Вэнь в Цзянху больше никогда не жилось бы спокойно!

— Я, думая о твоей репутации и не желая раздувать скандал, не рассказала Цзянлаю. А то с его характером и методами… больницам семьи Вэнь тоже не видать покоя! Цзянлай всегда тебя защищает. Если узнает, что ребёнок Вэнь Инь не твой, наверное, лопнет от злости!

Нет, не лопнет.

Если узнает, что ребёнок в животе Вэнь Инь не от него и что их брак всего лишь спектакль, этот щенок точно будет на седьмом небе от счастья.

Он не лопнет от злости. Он лопнет от радости.

К тому же…

Чу Цюбай поднял глаза и посмотрел на камеру наблюдения, которая висела прямо напротив дивана.

Он, возможно, уже знает.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 59

— Дело о разводе я уже обсудила за тебя с семьёй Вэнь.

— ...

— Вэнь Инь уже согласилась. Согласилась быстрее всех, наверное, её всё ещё тянет к отцу того ублюдка, ниточки не порваны!

— А её родители?

— Им ещё повезло, что дело не вышло на публику! Дочь такое устроила, семейную честь опозорила! С какой стати им отказываться?

— Ты... спросила меня?

Хань Жуйцинь опешила, и на её лице появилось ледяное презрение:

— Неужели ты не хочешь разводиться? Всё ещё хочешь жить с ней?

— Хочу я или нет, это моя семейная жизнь. Какое у тебя право решать за меня о разводе?

Разве мёртвые не превыше всего? Почему даже родная мать ни капли его не уважает?

— И для кого я всё это делаю, по-твоему?

— Для твоей жажды контроля и ради престижа семьи Чу.

Чу Цюбай никогда ещё не чувствовал себя таким трезвым. Видя, что Хань Жуйцинь молчит, он спросил снова:

— Как именно ты узнала, что ребёнок Вэнь Инь не мой?

Лицо Хань Жуйцинь то бледнело, то краснело. Прошло немало времени, прежде чем она с искажённым выражением выдавила:

— Тебе не стоит беспокоиться о том, как я...

— Это ты её похитила, да? — холодно прервал её Чу Цюбай. — Ты давно подозревала насчёт ребёнка, поэтому увезла её, чтобы проверить догадки. Не так ли?

В конце концов, пешеходная улица на Цзяннин тоже принадлежала семье Чу. И хотя Хань Жуйцинь не вмешивалась в дела основной компании, стереть несколько записей с камер для неё не составляло труда.

Чу Цюбай не был слеп к методам, которые обычно применяла его мать. Пока был жив Чу Чжэньтянь, она годами держала нескольких частных детективов, почти ежедневно отправляя людей на охоту за изменами. Она отчаянно собирала всевозможные доказательства, ожидая дня, когда этот брак рухнет, чтобы первым делом предъявить суду как можно больше улик против Чу Чжэньтяня и получить преимущество при разделе имущества.

— Чу Цюбай, если когда-нибудь увидишь на улице, как твой отец путается с другой женщиной, ни в коем случае не разоблачай его на месте! Сначала сфотографируй, сохрани доказательства! Понял?

В юности Чу Цюбай часто слышал от матери такие наставления.

Перед лицом изменяющего мужа она оставалась холодно-расчетливой, будто была не женой, а деловым партнёром, который только и ждёт, когда контрагент ошибётся, чтобы извлечь из этого максимум выгоды, ставя прибыль выше морали.

Эта семья, возможно, никогда и не была нормальной.

Эгоистичный и распутный отец. Мать, пренебрегавшая семьёй ради светских развлечений по всему миру. Брат, любивший своего младшего брата. И младший брат, ненавидевший каждого в этом доме...

Ха. Какая замечательная жизнь.

Кому надо, пусть забирает её!

— Ты совершаешь преступление. Если хотела что-то узнать, разве нельзя было сделать это открыто? Почему вы все прибегаете к этим подлым, тёмным методам, чтобы добиться своего?

— Чу Цюбай! Ты что, собираешься ради этой женщины поставить справедливость выше родной крови? — Увидев, что родной сын не ценит её усилий, а холодно обвиняет и насмехается, лицо Хань Жуйцинь стало ещё мрачнее. — Полиция преступника не нашла, так ты сам решил его выдать, да?

Её разгневанное лицо вдруг напомнило Чу Цюбаю фразу, которую он когда-то написал в рецензии на книгу по праву: «В каждом человеке живёт преступник. В тёмных уголках души таится вся гниль этого мира».

В этот момент их сердца были полны этой гнили.

Чу Цзянлай действительно не похищал Вэнь Инь. Он не лгал.

Но потом этот злобный щенок обнаружил, что безопасность Вэнь Инь — это пульт управления Чу Цюбаем. Как цепь, сковывающая собаку. Как уздечка, что правит лошадью. Как кнут, погоняющий мула крутить жернова...

Он манипулировал им, как скотом, ложью затягивая петлю на шее Чу Цюбая, заставляя опуститься на колени, открыть рот, лизать, заглатывать.

А ведь всё это было лишним.

Чу Цзянлаю не нужно было упоминать Вэнь Инь. Никого не нужно было упоминать. Достаточно было просто поманить пальцем, и Чу Цюбай, погружённый в любовное безумие, не в силах себя контролировать, бросился бы к нему.

Перед ним любовь Чу Цюбая была такой же дешёвой, как его тело.

При жизни любил его как дурак, всю жизнь. А теперь, после смерти, всё равно стал добровольным камнем у него под ногами, инструментом для утех.

Это тело уже сломано.

Много лет назад оно покрылось пылью и давно должно было истлеть.

Это Чу Цзянлай позволил ему увидеть прекрасный сон об исцелении.

Теперь сон кончился. Все клятвы извратились ненавистью.

Но Чу Цюбай всё равно любит его.

Любит его сияние при свете дня. Любит его двусмысленность ночью.

Он любит то, что любит он. Страдает от того, от чего страдает он. Думает о том, о чём думает он. Прощает его недостатки так же, как восхищается достоинствами.

Чу Цзянлаю не нужно быть идеальным. Он может быть лжецом, сумасшедшим, параноиком.

Чу Цюбай не против полюбить Сатану, позволив ему лгать Иисусу.

Он просто не может врать ему самому.

***

Приукрашенное спокойствие страшнее открытого зла.

Чу Цюбай думал, что подобные изъяны возможны только у таких, как Чу Цзянлай, с его расстройством личности и эмоциональной ущербностью. Но отношение Хань Жуйцинь, которая и не думала считать себя виноватой, внезапно заставило его осознать: быть может, между сумасшедшим и нормальным человеком — всего один шаг.

В этой комнате бесчисленные камеры. Чу Цюбай не хотел продолжать с матерью разговор о деталях похищения. Как бы этот коварный щенок, хитрый до мозга костей, не ухватился за новую зацепку и не устроил ему такой ад, что и после смерти не будет покоя.

Чу Цюбай уже подписывал этот договор о разводе во второй раз. За короткое время он разводился дважды. Абсурд, да и только. Так что был бы не против и третьего.

— Мама всё это делает для твоего же блага, Цюбай! Будь послушным, разведись с ней!

Почему все хотят, чтобы он был «послушным»? При жизни растерял достоинство, так неужели и труп не заслуживает уважения?

— А после развода что? Снова ходить на свидания, искать следующую?

Чёрт, неужели его ждёт ещё и загробный брак!

Хань Жуйцинь стиснула зубы, казалось, делая огромную уступку:

— Если согласишься на развод, мама больше никогда не будет тебя принуждать, не станет лезть в твою жизнь! Делай что хочешь! Цзянлай тебя слушается, компанией прекрасно управляет. Хочешь быть врачом? Будь врачом.

Делай что хочешь?

А если он захочет добровольно деградировать и остаться игрушкой Чу Цзянлая?

Говорит так красиво, будто уважает его волю. Но разве не просто пытается обманом заставить подчиниться?

Чу Цюбай молча слушал, как она рисует заманчивые перспективы, и вдруг произнёс:

— Сначала съешь всё это.

Фраза, совершенно выбивающаяся из предыдущего разговора, заставила Хань Жуйцинь замереть в шоке. Она не верила своим ушам.

— Что ты сказал?

Чу Цюбай подвинул к ней тарелку с фруктами и с бесстрастным лицом произнёс:

— Если съешь все эти фрукты, я немедленно разведусь с Вэнь Инь.

Он тоже не лишён умения вести переговоры.

Даже если все козыри давно потеряны, но пока собеседник думает, что в кармане ещё что-то есть, пустые обещания можно обменять на реальные удобства.

Эти фрукты, возможно, и были сладкими. Но Чу Цюбай больше не хотел пробовать сладости от Чу Цзянлая. Сахар провоцирует выброс дофамина, сделает его ещё более безвольным, как собаку Павлова, что при виде Чу Цзянлая начинает источать жадную слюну.

Жаждать того, что тебе не принадлежит, это прямой путь в ад.

— Ты серьёзно? — Хань Жуйцинь выглядела совершенно сбитой с толку. Она широко раскрыла глаза, уставилась на него, с полным недоверием переспросила: — Я съем эти фрукты, и ты разведёшься? — По её выражению казалось, что она в ужасе и всерьёз подозревает, будто Чу Цюбай и вправду сошёл с ума.

— Угу.

Приближалось время полдника, съесть тарелку фруктов не составляло труда. Хань Жуйцинь, всё ещё полная сомнений, доела нарезку и, получив от Чу Цюбая неоднократные заверения «разведусь как можно скорее», ушла, переполненная подозрениями.

Как только она вышла за дверь, вернулся Чу Цзянлай.

Он казался встревоженным, будто бежал бегом, даже немного запыхался.

— Что-то срочное? Почему так запыхался?

Чу Цзянлай, всё ещё тяжело дыша, внимательно осмотрел лицо Чу Цюбая. Убедившись, что ничего тревожного нет, он выдохнул с облегчением и сказал:

— Ты ещё не принял обеденные таблетки.

— Если только для того, чтобы напомнить о таблетках, не стоило бежать обратно, ты мог бы просто позвонить.

— Но я хочу сам видеть, как ты их примешь.

Смотри-ка! Этот злобный щенок при жизни не давал покоя, а теперь и мёртвому трупу велит глотать таблетки, разве это вяжется с логикой?

Таблетки легли на ладонь. Чу Цзянлай поднёс их к губам Чу Цюбая:

— Брат Цюбай, открой рот.

Знаю, знаю. Вот уже открываю.

Чу Цюбай высунул кончик языка, наклонился, слизнул таблетки с ладони, взял стакан с водой и проглотил.

— Принял. Теперь можешь идти.

— Брат Цюбай...

— Что ещё?

— Полиция только что связалась со мной. Сказали, заедут к нам.

Полиция?! Чёрт! Наконец-то этот отъявленный негодяй привлёк к себе внимание правоохранителей?

Что делать? Наконец-то его арестуют? Посадят?

Тогда я наконец смогу упокоиться с миром!

Чу Цюбай с трудом сдержал внутренний ликующий восторг и спросил, стараясь казаться спокойным:

— Правда? Зачем полиция приедет?

— Брат Цюбай... — Чу Цзянлай вдруг стал выглядеть простодушно-растерянным. Стоял на месте, как деревянный идол, и уставился на него.

— Что опять?

Как раздражает! Зачем он постоянно окликает! Неужели без «Брат Цюбай» и слова вымолвить не может, этот глупый щенок?

Чу Цзянлай ни с того ни с сего приблизился. Его губы коснулись лба Чу Цюбая нежно, почти воздушно.

— Я просто как свидетель помогу в расследовании. Не плачь...

Так испугался, а ещё говорил, что сам сдастся полиции?

Как в мире может быть такой идиот?

Поистине, одно зло усмиряет другое. Наверняка Небеса, видя, что Чу Цзянлай ничего не боится и способен натворить бед, специально послали Чу Цюбая, чтобы его обуздать?

***

Через пятнадцать минут двое полицейских в форме нажали на дверной звонок.

Чу Цзянлай провёл их через гостиную. Чу Цюбай, кутаясь в халат, сидел на диване, опустив глаза и безучастно глядя в одну точку, будто в своих мыслях.

Как жертва, которую держат под домашним арестом, он плотно сжал губы и не стал первым раскрывать рта, чтобы «сдать» преступника, что весьма удовлетворило Чу Цзянлая. Но он больше не хотел, чтобы Чу Цюбай продолжал считать его убийцей. Такая ложь для устрашения, чтобы заставить подчиниться, была глупым ходом: наносит врагу восемьсот, а себе тысячу.

Этот брат, которого коллеги за глаза называют живым бодхисаттвой, твёрд на словах, но мягок сердцем. Жить изо дня в день под одной крышей с «убийцей», спать в одной постели... Наверняка ему не по себе.

Хотя он явно не сопротивлялся и молча позволял «убийце» каждую ночь «прижимать» его, всегда, когда Чу Цзянлай закрывал глаза, притворяясь спящим, тот смотрел на него с тревогой.

А чрезмерная тревога не способствует выздоровлению.

Поэтому Чу Цзянлай специально пригласил полицию в дом и усадил их на диван напротив Чу Цюбая.

Увидев, что ресницы Чу Цюбая дрогнули, он явно заметил двух необычных посетителей, Чу Цзянлай только тогда неспешно заговорил:

— Мой брат плохо себя чувствует, ему нельзя оставаться одному. Спасибо, что специально приехали.

Пришедшие полицейские были оба молодыми, мужчина и девушка. Мужчину звали Цзян Чжи, девушку — Пань Сяочжу. Оба недавно переведены в уголовный розыск, новички, полные энтузиазма.

— Не за что. Мы пришли в основном, чтобы узнать, не замечали ли вы чего-то необычного до и после инцидента. А также, не нажили ли вы недавно врагов?

Чу Цзянлай ответил на всё по порядку, проявляя гостеприимство и спокойствие. Но его взгляд то и дело скользил к Чу Цюбаю. Он подробно, без пропусков, пересказал, как на него напали с оружием на улице, подумал и добавил:

— Пострадал мой ассистент, Линь Шаохуа. Он потерял много крови. Брат увидел все эти следы крови на пассажирском сиденье и сильно испугался. До сих пор проходит психологическую терапию.

— О-о. — Мужчина-полицейский кивнул, показывая понимание. — Есть у вас на примете подозреваемые?

Чу Цзянлай сказал:

— Есть.

Он заметил, что Чу Цюбай, хоть и не поднимал головы, всё время слушал. И когда услышал о том, как его чуть не застрелили на улице, длинные пальцы брата дрогнули, а потом мёртвой хваткой вцепились в пояс халата.

Он всё-таки так сильно о нём беспокоится.

Напряжённое поведение Чу Цюбая вызвало в Чу Цзянлае радость, но в то же время он не мог не волноваться: как бы тот слишком сильно не дёрнул и случайно не развязал пояс, обнажив перед посторонними те густые синяки на груди и у корней бёдер.

Чу Цзянлай любил оставлять на нём следы, которые нельзя показывать при свете дня.

Он обожал использовать эти отметины страсти, то исчезающие, то появляющиеся вновь, чтобы напоминать Чу Цюбаю: он не мёртв, не умрёт, живёт прекрасно.

Чу Цюбай проживёт ещё долго, рядом с Чу Цзянлаем, принимая его поцелуи, любовь и желания, предназначенные только для него одного.

— Кто, по-вашему, мог иметь мотив так поступить?

Незаметно отведя взгляд от Чу Цюбая, Чу Цзянлай улыбнулся молодому полицейскому и сказал:

— Я законопослушный бизнесмен. Из-за того, что настаивал на легальном ведении дел, в Нью-Йорке обидел одного наркоторговца.

— Что? — Молодые полицейские напряглись. — Наркоторговца?

— Угу. Упрямый мексиканец. Пытался заставить меня отмывать для него деньги, а когда я отказал, пришёл в ярость. — Чу Цзянлай вёл себя расслабленно, будто угроза смерти и едва не случившееся убийство на улице касались не его. — Впрочем, он теперь уже мёртв.

— Мёртв?

Чу Цзянлай повернул голову и взглянул на женщину-детектива, издавшую этот возглас удивления.

Пань Сяочжу только недавно перевели в уголовный розыск, она ещё зелёная. Услышав о чьей-то смерти, она сильно удивилась, но когда на неё уставились красивые глаза заинтересованной стороны, не могла не покраснеть. Кашлянула и спросила:

— Как он умер?

— Кто знает. — Чу Цзянлай отвёл взгляд, снова посмотрел на брата, который всё ещё сидел с опущенной головой, и только потом продолжил: — Говорят, недавно во время сделки с наркотиками его на месте застрелили полицейские по борьбе с наркотиками из США и Мексики. О, кстати... я подозреваю, что главный зачинщик того нападения Куинн, сын того мексиканца. Он унаследовал от отца семейное грязное ремесло и тоже беглый преступник, разыскиваемый ФБР по всему миру...

Услышав это, Чу Цюбай поднял голову и взглянул на Чу Цзянлая, и тут же был пойман.

Увидев, как Чу Цзянлай улыбается ему, он снова опустил взгляд.

Чу Цзянлай убрал улыбку с лица и произнёс:

— Впрочем, Куинн при въезде наверняка использовал фальшивое имя.

Тот полицейский по имени Цзян Чжи, услышав это, поправил очки и спросил:

— Есть ли ещё какие-то дополнительные зацепки?

Чу Цзянлай покачал головой и с сожалением ответил:

— Нет. Я могу рассказать немного. Когда мой ассистент поправится, он отправит вам все материалы, которые собрала американская полиция. Пожалуйста, проведите расследование как можно скорее.

Заметив, что женщина-полицейский покраснела и уставилась на Чу Цюбая, Чу Цзянлай слегка нахмурился, встал, подошёл к брату и положил руки ему на плечи. Скривив губы в фальшивой улыбке, он процедил:

— Офицер Пань.

— А?

— Спасибо вам и вашим коллегам за то, что берёте на себя эту заботу. Пожалуйста, как можно скорее арестуйте преступника. Сейчас мы с Братом Цюбаем даже не осмеливаемся выходить из дома. Как жители Цзянху, мы не чувствуем себя в безопасности.

***

Чу Цюбай действительно не чувствовал себя в безопасности. Но не из-за Куинна.

До визита полиции он даже не слышал этого имени.

Чу Цзянлая действительно пытались застрелить на улице в Цзянху? Линь Шаохуа потерял столько крови потому, что его ранил бандит из пистолета?

Как это могло случиться? Всё, что рассказал Чу Цзянлай, это правда?

Если правда, то почему он с самого начала не объяснил? Почему не сказал сразу, позволив ему чувствовать себя полным идиотом, который каждую минуту беспокоится, что этого ранившего кого-то бешеного пса заберут отловщики?

Чу Цюбай холодно уставился на спину Чу Цзянлая, провожающего полицейских.

Впрочем, если бы его действительно забрали, было бы только лучше! Такого бешеного пса нужно отловить и повесить! Лучше всего содрать шкуру и сварить в горячем горшке!

Только тогда мир сможет стать чистым и Чу Цюбай наконец обретёт покой.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 60

— Ты меня обманул?

Великое примирение, на которое рассчитывал Чу Цзянлай, так и не состоялось.

Как только за полицейскими закрылась дверь, лицо Чу Цюбая стало ещё мрачнее, чем прежде.

— Брат Цюбай, дай объяснить… — Чу Цзянлай приблизился с самым невинным видом, его голос звучал искренне-раскаянно: — Я знаю, что виноват. Только не злись сначала, ай…

Он едва успел подойти к дивану, как Чу Цюбай внезапно вцепился ему в воротник.

Его всегда мягкий и утончённый брат с неожиданной силой выкрутил ему руки за спину. Чу Цзянлай не успел опомниться, как его схватили за волосы и с силой вдавили лицом в диван.

В поле зрения мелькнули две прямые длинные ноги. Из-за резкого движения они совсем выскользнули из-под халата. Полуголый Чу Цюбай оседлал его сверху: одна нога упёрлась в пол перед диваном, другая, согнутая в колене, врезалась в поясницу, а руки мёртвой хваткой держали его запястья. Голос холодно прозвучал:

— Зачем ты солгал такой бессмысленной ложью?

Чу Цзянлая на мгновение шокировала эта обнажённая нога, свисавшая сбоку, и он потерял дар речи.

Что за сверхбонус? Такой «допрос» — просто рай для преступника!

Знай он заранее, что брат Цюбай взгромоздится на него для выяснения отношений, полицию он бы вызвал ещё вчера!

— Я не обманывал, — искренне надеясь, что у него не пойдёт носом кровь и не рухнет образ красавца в глазах любимого брата, Чу Цзянлай произнёс крайне обиженным тоном: — Это ты всё напутал. Я же давно говорил, что ничего не делал, а ты верить не хотел.

Пусть его конечности скручены, клыки прижаты, и он вынужден лежать ничком, этот щенок всё равно помнил, что хозяина нужно ублажать при любом удобном случае, и, понизив голос, пробормотал:

— Брат Цюбай… какой ты ловкий… И ноги какие длинные…

Впрочем, если ты продолжишь так сжимать мои запястья и тереться своей задницей о мою поясницу, то я не ручаюсь, что сегодня ты слезешь с этого дивана невредимым.

Чёрт, красивые ноги!

Так и хочется, чтобы они обессиленно повисли у него на руках…

— Брат Цюбай…

— Без лишних слов!

Руки, сжимавшие его, на мгновение стали лишь туже. Лицо, уткнутое в диван, расплылось в возбуждённой улыбке, но голос прозвучал ещё обиженнее:

— Это ты меня оклеветал, я же жертва, разве нет…

— А бомба?

Человек должен иметь совесть. Хотя бы для того, чтобы находить величественные оправдания своему бесстыдству. У Чу Цзянлая, судя по всему, этого качества не было.

Услышав про «шутку» с неопровержимыми уликами, он не почувствовал ни капли вины или смущения. Его вывернутые назад плечи дрогнули, и в диван вырвался низкий сдавленный смех:

— Ладно, ладно, с бомбой, это я. Но эта женщина сама прилипла к тебе, мешала мне! Я всего лишь её попугал, но не убил. Так в чём проблема?

Непонимание того, в чём именно заключается проблема, и было его главной проблемой.

Лекарство, которое прописал Цзун Мин, на сей раз оказалось неплохим. Довольно эффективным. Действие наступило внезапно, и Чу Цюбая потянуло в сон. Ему стало лень тратить на это силы. Он разжал руки и под удивлённым взглядом Чу Цзянлая с холодным лицом удалился в спальню, на этот раз не забыв запереть дверь.

Спустя сорок пять минут Чу Цюбай вышел из комнаты полностью одетым и причёсанным.

Чу Цзянлай всё ещё сидел на диване, на коленях у него лежал ноутбук, будто бы тот работал.

Увидев брата в полном облачении, он тут же отложил компьютер, встал, слегка нахмурился и спросил:

— Ты уходишь? — И небрежно добавил: — Куда? Я могу подвезти.

Чу Цюбай проигнорировал его, крепко сжимая в руке телефон, и направился прямиком к выходу.

Чу Цзянлай кинулся следом и схватил его за руку. Его голос был взволнованным:

— Брат Цюбай.

— Я не он. — Чу Цюбай стряхнул его руку, взгляд был холодным и пустым. — Ты прекрасно знаешь, что я тебе не брат.

Под этим взглядом Чу Цзянлая будто пронзила острая боль в груди.

— Почему нет? — вырвалось у него.

Чу Цюбай усмехнулся:

— Кто ложится в постель со своим родным братом?

— Я, — не только не смутившись, а даже с оттенком гордости ответил Чу Цзянлай, вцепившись в его руку мёртвой хваткой. — Куда ты собрался? На улице опасно. Скажи куда, я пойду с тобой.

— Тот мексиканец хочет убить тебя, а не меня. Почему мне нельзя выйти? — Чу Цюбай резко дёрнул руку. — А если ты пойдёшь со мной, я не стану вторым Линь Шаохуа?

Как он мог стать вторым Линь Шаохуа?

Линь Шаохуа сейчас лежит в больнице, но если бы на его месте был Чу Цюбай, Чу Цзянлай защитил бы его ценой собственной жизни.

— Не говори так о себе, — проговорил он, следуя древней мудрости избегать дурных предзнаменований. Нельзя произносить такие слова, иначе они могут сбыться.

Чу Цзянлай упрямо протянул руку и снова ухватил его, жалобно преграждая путь.

— Брат Цюбай, не уходи.

— Отпусти.

— Не отпущу. — Чу Цзянлай уставился на его лицо, и в красивых глазах мелькнула тень жестокости, совершенно не сочетавшаяся с этим жалобным выражением. — Брат Цюбай, не затевай сцен. Сейчас тебе нельзя действовать в одиночку…

— Почему нельзя?

— На улице опасно.

— А с тобой безопасно? — На лице Чу Цюбая вновь появилась та ледяная усмешка, которая так легко ранила Чу Цзянлая. — Чу Цзянлай, если с тобой так безопасно, почему меня тогда похитили? Почему раздели догола и прижали к кровати, как собаку? — Он усмехнулся, сердце будто онемело, и с холодной решимостью вырвал руку из цепкой хватки. — Давай не будем обманывать себя. Чу Цзянлай, ты куда опаснее всех тех, кто снаружи. Я лучше умру там, чем продолжу это, мм…

Его губы были грубо зажаты. Все эти жестокие слова, готовые вырваться наружу, были загнаны обратно.

Не говори больше.

Прошу.

Сердце Чу Цзянлая болезненно сжалось, будто его исполосовали лезвием, оставив мелкие, но мучительные порезы.

Он потерял голову и поцеловал эти губы перед собой, отчаянно пытаясь заткнуть поток холодных обвинений.

Шлёп!

Прекрасное лицо с силой отвернулось от мощной пощёчины.

Этот жестокий удар стал словно последним подарком, который Чу Цюбай оставил ему.

— Отвали!

Одно слово, полное яростного гнева, ставило точку в их отношениях.

Какие бы ошибки он ни совершал, ему достаточно было принести неискренние извинения, изобразить раскаяние, и он получал прощение. Эта мечта теперь резко и окончательно оборвалась.

Чу Цзянлай повернул лицо, медленно приложил ладонь к распухшей от удара щеке и широко раскрытыми глазами уставился на холодное лицо Чу Цюбая.

В ушах стоял звон.

Он уходит. Сейчас его уже не удержать.

Думай! Быстрее думай! Придумай что-нибудь! Заставь его остаться! Удержи!

Он снова схватил его за руку. Чу Цюбай обернулся и уставился на ошеломлённого Чу Цзянлая налитыми кровью глазами.

Он страстно желал хлопнуть дверью и уйти, но, встретившись с этим потерянным, тоскливым взглядом, вдруг почувствовал, что не может сдвинуться с места.

В этой комнате оставалось что-то самое важное для него, неотъемлемая часть самого Чу Цюбая. Он должен был оставить это здесь и уйти, притворяясь беззаботным, но без этой части Чу Цюбай становился мёртвым телом, пусть и целым.

Ничего страшного. Всего лишь труп. Какая разница, целый он или нет. Чу Цюбай, не будь суеверным.

Он с усилием оторвал ногу от пола, вырвал руку и шаг за шагом направился к выходу, без сожаления оставляя позади остолбеневшего Чу Цзянлая, позволяя ему удерживать своё увядающее, разбитое сердце.

Всего лишь сердце. Потерял и ладно.

Что в этом такого.

В конце концов, это всего пара кусков плоти и крови, грош цена им.

Вытянутая рука Чу Цзянлая снова схватила пустоту. Сердце содрогнулось. Незнакомый страх пробежал электрическим разрядом по позвоночнику, оставив на коже мурашки и покалывание.

Разум умер. Все освоенные ранее приёмы ведения переговоров вмиг обратились в пепел и развеялись вместе с угасающей рациональностью.

Брат Цюбай, не уходи. Останься. Останься со мной. Прошу…

Чу Цзянлай кричал в душе.

Но он никогда не говорил того, что было у него на душе.

Даже когда его секли, резали по плоти, запирали под лестницей, заставляя терпеть голод и страх, он ни разу не обнажил подлинных чувств.

Он привык говорить не то, что думает. Привык притворяться, что больно, когда не больно. Что страшно, когда не страшно. Что всё в порядке, когда умираешь от голода. Что можешь терпеть холод.

Чу Цзянлай мастерски плёл интриги, лгал без зазрения совести, ради цели говорил что угодно, извинялся на пустом месте.

Он умел всё, кроме любви.

Этот мир шумный, грязный, полный всяческой тьмы и тысяч видов скверны.

Он никого не любил. Даже себя.

Странное чувство нахлынуло в грудь, сгустилось в огромный влажный ком, застрявший в горле. От него перехватывало дыхание, пропадали слова, и лишь с огромным усилием он смог выдавить хриплым, уродливым голосом:

— Брат Цюбай… если полиция узнает, что Вэнь Инь похитила мать… как думаешь, что они сделают?

Шаги Чу Цюбая замерли. Он резко обернулся. Взгляд был мрачным, полным ненависти.

— Что ты хочешь сказать?

Он остановился!

Из-за этих слов Чу Цзянлая Чу Цюбай наконец перестал убегать. Добровольно повернулся. Вернулся к нему. Вернулся туда, где Чу Цзянлай мог дотянуться рукой и коснуться его лица.

Всего в шаге от него.

Чу Цзянлай поднял руку и подушечкой пальца провёл по его щеке:

— Малыш, не смотри на меня так. Вэнь Инь действительно была не у меня, и я никого не убивал. Но тебе всё равно надо быть послушным… если не хочешь, чтобы мать села в тюрьму…

На мгновение Чу Цюбай почувствовал, как сознание поплыло. Голова отяжелела, ноги ослабели.

Те лекарства, что прописал Цзун Мин, наверняка имели сильные побочные эффекты. Они заставляли его спать, успокаивали, обезболивали, но также вызывали дрожь в руках, сердцебиение, головную боль, тошноту. Заставляли его смотреть на лицо Чу Цзянлая и чувствовать, как всё тело трясёт, голова кружится, а в горле подкатывает ком.

Тяжёлое дыхание. Колеблющийся потолок. Пустая голова. Влажные глаза…

Все ощущения смешались, сплелись в боль любви и ненависти, в зуд желания, слились с хаотичным сердцебиением, превратившись в дневной кошмар Чу Цюбая.

— Брат Цюбай, скажи мне, что любишь меня. Что не уйдёшь. Что будешь со мной вечно, всегда вместе.

— …

— Мать всю жизнь была богатой госпожой. Наверное, даже лапшу быстрого приготовления не умеет заваривать. Говорят, в тюрьме на исправительных работах заставляют шить на машинке. Иглы у машинок такие острые… если нечаянно уколется, сколько крови прольётся? Брат Цюбай, ты же не хочешь, чтобы с ней такое случилось?

— Чу Цзянлай! Ммм…

— Угу, я здесь. — Он снова поцеловал его губы, на красивых устах мелькнула жестокая усмешка. — Говори. Зови меня по имени. Скажи, что любишь меня, что не бросишь.

— Чу Цзянлай… — Чу Цюбай, словно тонущий, вцепился ему в руку и хрипло позвал.

Этот голос будто материализовался, превратился в острые когти, которые пронзили грудь и впились в его сердце.

Сердце Чу Цзянлая, казалось, сжали в тисках. Взгляд прилип к отчаянному, покрытому лихорадочным румянцем лицу Чу Цюбая.

Чу Цюбай нахмурил брови, его взгляд проходил сквозь него и упирался в пустоту. Плотно сжатые губы механически открывались и закрывались, но пустые глаза внезапно плотно сомкнулись.

Его накрыла приливная волна боли. Глаза превратились в два переполненных пруда, которые больше не могли удерживать воду, и потому он уклончиво закрыл их:

— Я… люблю тебя. Я никогда тебя не оставлю.

— В моём сердце Чу Цзянлай важнее Вэнь Инь, важнее Хань Жуйцинь, важнее всех людей в мире вместе взятых! Брат Цюбай, будь послушным, скажи, скажи мне…

— В моём сердце… Чу Цзянлай важнее Вэнь Инь… важнее Хань Жуйцинь… мм… важнее всех людей в мире вместе взятых!

— В этой жизни Чу Цюбай любит только одного Чу Цзянлая.

— В этой жизни… Чу Цюбай… любит только Чу Цзянлая… одного.

Любить так, что это выходит за рамки норм и традиций. Ненавидеть так, что кровь смешивается с плотью в сплошную рану.

От этой болезни давно есть верное лекарство, но он сам отказывается лечиться, упорно затягивая её в тайную, хроническую хворь, о которой трудно сказать вслух.

Чу Цзянлай лицемерен, хитёр, жесток в методах, мастерски обманывает…

Но, моя маленькая тыковка, хотя ты и натворил столько ошибок, брат никогда не оставит тебя. Никогда не откажется от тебя. Всегда будет любить. Только тебя. Будет верен тебе. Вечно будет твоим покорным слугой, который подчиняется лишь тебе одному. Вечно будет рядом.

Я готов стать камнем у подножия твоего трона, деревом для твоего скипетра.

Стать твоим протезом, твоим преданным последователем. Стать скелетом, что несёт твою радость, добровольно скитается по миру, отказываясь уйти, не желая остыть.

Маленькая тыковка, я давно уже не могу уйти.

Разлучить нас может только смерть.

Чу Цюбай, опустошённый любовью до последней капли, с нетерпением ждал чтобы справедливая смерть поскорее снизошла на него.

Эта вечная, тихая, жестокая и одновременно милосердная смерть, что символизирует освобождение, была в шаге от него.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 61

— Способность бурно реагировать на внешние раздражители, это верный признак того, что пациент идёт на поправку, — осторожно заметил Цзун Мин, глядя на мрачное лицо работодателя.

— Но раньше он никогда… — начал было красивый, богатый молодой человек за письменным столом, но тут же замолчал, нахмурился и закончил уже ровным, бесстрастным тоном: — Он никогда на меня руку не поднимал.

На бледном лице Чу Цзянлая виднелись ужасные синяки. Самый заметный — иссиня-багровый, почти чёрный — расплылся на скуле. На обнажённой правой руке с засучённым рукавом отчётливо виднелся глубокий след от укуса.

Взгляд Цзун Мина скользнул по этим отметинам, но в душе не шевельнулось ни капли жалости. Вспомнив о десятикратном гонораре, он смягчил голос:

— Господин Чу, простите за прямоту, но когда я только начал с вами работать, на вашем лице уже были следы.

Доктор выглядел слегка неуверенно, будто хотел добавить: Для вас, кажется, это уже привычное дело.

— Я говорю о времени до того случая, — холодно отрезал Чу Цзянлай. — Мы вместе почти двадцать лет. И все эти годы он пальцем меня не трогал. Все эти… удары пришлись на последние дни. Доктор Цзун, вы уверены, что он действительно выздоравливает? А не является ли это побочным эффектом ваших препаратов?

В душе Цзун Мин кричал: Я выписывал седативные! После них только спать хочется, какие уж там пощёчины! Спросил бы лучше себя, что ты такого натворил, что даже человек под транквилизаторами готов избить тебя и надавать пощёчин! Иди домой и подумай о своём поведении, подонок, бесчувственный ублюдок, осмелившийся лапать старшего брата!

Но вслух он, сохраняя профессиональную улыбку, глубоко вздохнул и, слегка дрожа губами, произнёс:

— Господин Чу, мои препараты абсолютно безопасны и прошли многолетние клинические испытания. Состояние вашего брата определённо улучшается.

В последние дни Цзун Мин приходил ежедневно. Из-за сильных побочных эффектов препарат Чу Цюбаю сменили, и на новом лекарстве ему стало заметно лучше. Бессонница отступила, он перестал путать реальность со снами, а во время сеансов стал разговорчивее, порой даже обсуждал с Цзун Мином свои терапевтические методы.

Чем больше доктор общался с пациентом, тем сильнее убеждался: Чу Цюбай — человек глубоко эрудированный, внешне холодный, но в душе мягкий. За свою практику Цзун Мин повидал множество людей с психическими расстройствами, но редко встречал таких, как Чу Цюбай. Тех, кто направляет всю агрессию внутрь себя, при этом неизменно сохраняя перед посторонними элементарное достоинство.

Должно быть, он очень гордый, — подумал Цзун Мин. — Не хочет показывать свои раны чужим, поэтому всегда остаётся холоден и спокоен. Такие люди раскрываются, становятся собой только перед теми, кого безгранично любят… или так же безгранично ненавидят.

Исходя из этого, доктор пришёл к выводу, что Чу Цюбай, скорее всего, ненавидит Чу Цзянлая.

Поделом ему.

За всё время визитов Цзун Мин лишь однажды увидел, как Чу Цюбай обнажил острые грани своего характера. Это случилось в тот день, когда доктор спросил, не нужно ли помочь пациенту обратиться в полицию.

Чу Цюбай ледяным взглядом посмотрел на него, достал из кармана телефон, помахал им и, как гепард, чью территорию нарушили, произнёс, сверкнув глазами:

— Доктор Цзун, если потребуется, я сам это сделаю.

И добавил, предупреждая:

— Вам же лучше просто заниматься своим делом. Не лезьте в лишнее.

В тот вечер Цзун Мин долго ворочался без сна и в итоге пришел к выводу, что Чу Цюбай не позволил ему звонить в полицию, скорее всего, из гордости. В конце концов, братская связь, перешедшая в запретное русло, и семейные разборки, не то, чем принято делиться с посторонними.

Дверь квартиры медленно отворилась, и Цзун Мин вышел в коридор. Глава охраны, высокий, широкоплечий мужчина, улыбнулся ему:

— Доктор Цзун, вы так рано сегодня?

— Да, — ответил тот с доброй, располагающей улыбкой. — Сегодня всё прошло довольно гладко.

— И хорошо, — сказал, подходя, второй телохранитель азиатской внешности, держа в руке кофе. Он улыбнулся и продолжил на чистом китайском: — Рано закончили — рано домой, к ужину. Ах да, доктор, спасибо за кофе! Вы каждый раз нас угощаете, неловко как-то. Как-нибудь выберемся, мы, ребята, вас угостим.

—Не стоит благодарности, — отозвался Цзун Мин.

Двое других телохранителей-иностранцев тоже улыбнулись ему и подняли свои стаканы, благодаря за постоянные угощения. Доктор кивнул, перекинулся ещё парой слов, дождался лифта и уехал.

Кто-то сказал, что человек — это канат, натянутый между сверхчеловеком и зверем: мы не можем полностью избавиться от звериных слабостей, но всё равно тянемся к возвышенному. Однако Цзун Мин думал иначе: человеку, пожалуй, стоит поучиться у зверей. Быть верным своим желаниям, смело их осуществлять и свести моральные терзания к минимуму, чтобы горькая реальность не предавала так часто.

Причина, по которой Чу Цзянлай получил по лицу, была на самом деле очень проста.

Несколько дней Чу Цюбай вёл себя спокойно, но вдруг начал запирать дверь в спальню на ночь.

Чу Цзянлай не хотел, чтобы даже совместный сон держался на угрозах, однако не мог оставить тяжелобольного брата одного, тем более что у него «случайно» имелся мастер-ключ ко всем замкам в доме.

В тот вечер, с трудом блокируя жёсткие удары Чу Цюбая и тяжело дыша, Чу Цзянлай впервые пожалел, что несколько лет назад заставлял брата посещать столько уроков боевых искусств. Он и представить не мог, что все эти навыки однажды будут применены против него самого.

***

Состояние Линь Шаохуа значительно улучшилось; после перевода в обычную палату он начал активно работать онлайн.

Коллеги, включая ассистента Сяо Чэна, только и делали, что стонали: этот трудоголик даже в больнице не даёт никому вздохнуть, участвуя во всех видеоконференциях!

В тот день Линь Шаохуа, как обычно, подключился к системе и присоединился к внутреннему совещанию. Масштаб встречи был небольшим, чуть больше сорока человек, в основном руководство.

Камера Цинь Сяо была включена заранее; он в наушниках лениво развалился перед компьютером, посасывая радужный леденец на палочке. Ведущий почти всех участников заглушил, но не осмелился отключить микрофоны двух главных акционеров, поэтому микрофон Цинь Сяо оставался включённым.

За три минуты до начала с его стороны внезапно раздался яростный мужской крик. Даже ведущий, сохранявший профессиональную улыбку, вздрогнул.

— Ты, по фамилии Цинь! Бесстыжий ублюдок! Ты меня... мм...

Цинь Сяо молниеносно протянул руку за пределы кадра, видимо, зажав кому-то рот; на его утонченном, женственном лице появилась улыбка, и он, глядя в камеру, сказал:

— Извините, у меня дома утка перевернулась. Новенькая уточка немного недовольна, потревожила всех.

С этими словами экран погас, микрофон отключился.

Линь Шаохуа, опытный ассистент, давно привык к эксцентричности Цинь Сяо. Он полулёжа подрегулировал экран для удобного просмотра и стал ждать начала.

Но этот день, похоже, был обречён на неприятности: до самого конца встречи камера его прямого начальника Чу Цзянлая оставалась тёмной, и запланированное итоговое слово так и не прозвучало.

Линь Шаохуа сделал заметки по встрече и отправил Чу Цзянлаю сообщение с выражением заботы, но ответа не дождался. Ни сразу, ни к вечеру. Он слегка забеспокоился: Чу Цзянлай, в отличие от Цинь Сяо, был строгим к себе руководителем и никогда не пропускал обещанных совещаний.

Отсутствие Чу Цзянлая на собрании было неожиданностью. В тот день он подключился к конференции за несколько минут до начала, выключил видео и микрофон и ждал. Но вскоре позвонила Хань Жуйцинь. Он подумал и всё же ответил спокойным голосом:

— Мама, что-то случилось?

— Цзянлай, твой дядя по матери погиб в аварии, — в голосе Хань Жуйцинь слышались слёзы. — Тело сейчас в больнице, где работает Цюбай.

Чу Цзянлай нахмурился, встал и направился к выходу, по пути спрашивая:

— Брат Цюбай уже знает?

— Я только что ему написала.

В этот момент дверь спальни распахнулась. Чу Цюбай, на ходу натягивая куртку, вышел и налетел прямо на Чу Цзянлая, который собирался зайти к нему.

— Чу Цзянлай, отвези меня в больницу!

На том конце Хань Жуйцинь рыдала в полный голос. Чу Цзянлай отключил звонок, схватил Чу Цюбая за руку:

— Подожди.

— Я никуда больше не поеду! Только в больницу, и сразу назад! — Чу Цюбай говорил взволнованно, стараясь убедить. — С дядей беда! Мама сейчас одна в больнице, мне нужно туда. Поедем вместе. Кроме больницы я никуда не пойду!

Он клялся и божился, готов был поклясться чем угодно, но Чу Цзянлай всё равно не отпускал его руку. Взгляд его опустился ниже, на босые лодыжки:

— А где твои носки?

***

Даже после того, как ему помогли надеть носки и сесть в машину, Чу Цюбай всё ещё испытывал ощущение нереальности происходящего.

Погода в тот день была отвратительной: небо затянуло плотными тучами, а по прогнозу в Цзянху зафиксировали самый высокий уровень загрязнения воздуха за год.

Небо будто покрылось слоем свинцовой краски. Несколько тяжёлых туч висели на горизонте.

По дороге Хань Жуйцинь позвонила ещё раз, плача спрашивала, где они.

Дядя Чу Цюбая по матери, Хань Юэ, был на пятнадцать лет старше сестры. Он считался знаменитым архитектором в Цзянху, специализировался на реставрации зданий: многие исторические охраняемые постройки Цзянху прошли через его руки, восстановленные или отреставрированные, а старые особняки, над которыми он работал, стоили целые состояния. В архитектурных кругах Цзянху его имя было известно всем.

Несколько лет назад Хань Юэ перенёс тяжёлую болезнь. После выздоровления он с женой и детьми поселился в Германии и редко возвращался на родину. На этот раз он приехал для участия в двадцать четвертом глобальном саммите дизайнеров в Цзянху.

Его наставник Ян Чжи был прямым потомком Ян Тина, одного из четырёх великих архитекторов новейшей истории Китая. Хань Юэ, как последний ученик мастера, получил от него огромную поддержку. Даже живя за границей, учитель и ученик поддерживали связь. Недавно Ян Чжи оставил ему сообщение с приглашением на саммит, но вскоре после этого внезапно скончался от острого заболевания.

Хань Юэ воспринял это приглашение как завещание учителя, отнёсся к нему с величайшей серьёзностью и, преодолев огромные расстояния, вернулся на родную землю. Однако он не ожидал, что по пути из аэропорта на место проведения саммита попадёт в серьёзную аварию и погибнет.

Когда Чу Цюбай получил сообщение от матери, он ещё цеплялся за надежду: ведь он сам теперь одна из главных опор в медицинских кругах Цзянху ,как минимум, должен попытаться спасти дядю изо всех сил.

Но судьба не дала ему даже этого шанса.

Смерть Хань Юэ не оставляла сомнений: его голову раздавил грузовик, выехавший на встречную полосу. То, что осталось от черепа, почти отделилось от шеи.

В больнице Хань Жуйцинь рыдала, обессилев и рухнув на пол. Чу Цюбай, увидев это, почувствовал острую боль в сердце, протянул руку, чтобы помочь ей встать, но она, плача, оттолкнула его:

— Чу Цюбай! Какой из тебя врач! В итоге даже собственного дядю спасти не смог!

Хотя Хань Юэ и приходился ему родным дядей, Чу Цюбай виделся с ним лишь изредка на семейных собраниях большого клана. За все эти годы встреч было по пальцам пересчитать. Особой близости между ними не было. Но вид матери, рыдающей в таком отчаянии, заставил и его побледнеть. Он понимал, что она в горе выплёскивает гнев и не винит его по-настоящему, поэтому промолчал, не стал огрызаться и просто стоял в сторонке, намереваясь подождать, пока она выплачется, и тогда помочь встать.

Но хотя сам он не собирался упрекать, всегда находились те, кто вмешивался за него.

— Мама, брат Цюбай — врач, а не гадалка, — довольно грубо поднял Хань Жуйцинь на ноги Чу Цзянлай. — Мёртвых не воскресишь, прими случившееся. Если владыка ада забирает человека в третью стражу, кто удержит до пятой*1? Брат Цюбай не мог такого предвидеть; голову оторвало, как он должен был спасать? Новую вырастить и приставить? Плачь, если хочешь, но свой гнев на брата не выплёскивай.

Хань Жуйцинь, с глазами, полными слёз, смотрела на Чу Цзянлая в полном изумлении, дрожа всем телом от гнева:

— Ты! Ты!

— А что я такого сказал? Где я ошибся?

Этот щенок, конечно, не способен на эмпатию и не понимает, насколько невыносима боль от потери самого близкого человека, — мелькнуло у Чу Цюбая.

Видя, что Хань Жуйцинь задыхается от горя и ярости, будто вот-вот потеряет сознание, он поспешно потянул Чу Цзянлая за руку, заставляя замолчать:

— Чу Цзянлай, если не умеешь говорить по-человечески, то лучше молчи. Я знаю, что ты не немой.

Если позволить ему продолжать в том же духе, не только дядю не вернуть, но придётся ещё и мать хоронить. Из-за этого щенка она сердце надорвёт.

Сноски:

*1. 阎王要人三更死，谁能留他到五更. Китайская поговорка о неизбежности судьбы. В древности ночь делили на пять страж, промежутков примерно по два часа. Третья стража длится с 23:00 до 01:00, пятая с 03:00 до 05:00. «Если владыка ада забирает человека в третью стражу, кто удержит до пятой?» Смысл: если суждено умереть, никто не спасёт.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 62

Похороны Хань Юэ назначили на семнадцатое декабря, субботу.

Чу Цзянлай заметил, что на церемонии Чу Цюбай, стоявший рядом, постоянно витал в мыслях: казалось, его взгляд был прикован к гробу в центре зала, а на лице возникло выражение такой устремленности, что Чу Цзянлаю стало страшно.

В тот день Чу Цзянлай вёл себя необычайно кротко и бережно. Утром перед выходом, как обычно, поймал ноги Чу Цюбая, чтобы надеть носки и ботинки. Закончив, поднялся и уже хотел поцеловать его, но вдруг замер и, как истинный джентльмен, тихо спросил разрешения:

— Брат Цюбай, можно тебя поцеловать?

Чу Цюбай долго всматривался в его лицо, подозревая подмену. Перед ним стоял вылитый Чу Цзянлай, однако в глазах у того горела такая искренняя, тёплая нежность, почти как у той маленькой тыковки, что всё ещё жила в сердце Чу Цюбая. Он помедлил и наконец ответил:

— Можно.

Гроб для Хань Юэ заказали в срочном порядке, из чёрного хрусталя. Из-за ужасных повреждений прозрачную крышку заменили на полностью тёмно-серую.

Вдова и сын прилетели из-за океана и теперь стояли совсем близко к телу. На их лицах читались неподдельная скорбь и усталость.

Прощание с открытым гробом отменили, заменив его тремя поклонами перед портретом. Хань Юэ был человеком известным, весть о его смерти мгновенно разлетелась по крупным СМИ, и желающих проститься оказалось немало. Однако из уважения к усопшему и его семье церемонию провели в узком кругу, только для родственников и близких. Через неделю должна была состояться открытая панихида.

Как ближайший племянник по крови, Чу Цюбай стоял в первом ряду. Чу Цзянлай, примазавшийся к процессии, встал по правую руку от него и то и дело оборачивался, внимательно глядя на брата.

Этот «подменыш» вёл себя странно: он не просто отнёсся к участию в похоронах без должной серьёзности, а вместо того чтобы разделить скорбь родных, он не сводил с Чу Цюбая встревоженного взгляда человека, который хочет что-то сказать, но не решается.

Сам Чу Цюбай тем временем мысленно планировал собственные похороны. Он не хотел пышности и шума. Смерть — это благо, и не стоит созывать толпу друзей и родственников, чтобы все вместе громко рыдали. Однако он очень надеялся, что Чу Цзянлай, ради старого знакомства и тех лет, когда он бесплатно позволял ему спать с собой, из чувства долга согласится быть одним из тех, кто понесёт его гроб.

Чу Цюбай хотел, чтобы крышка его гроба была прозрачной. Тогда он смог бы наблюдать за всей церемонией. А Чу Цзянлай стоял бы по правую руку от гроба, на том самом месте, где сейчас стоит вдова Хань Юэ.

Это место для самого любимого человека.

Чу Цюбай самовольно решил оставить это место для Чу Цзянлая, хотя ещё не знал, согласится ли тот занять его.

Ведь Чу Цзянлай — человек без чувств и без понятия о долге. А вдруг он откажется? Чу Цюбай не мог придумать, каким ещё доводом его убедить.

Чу Цзянлай крепко держал Чу Цюбая за самое уязвимое место: мог управлять его волей, похищать его чувства, монополизировать всю его любовь. И даже ненависть. А у Чу Цюбая ничего подобного не было: он никогда не мог нащупать слабое место Чу Цзянлая, потому что слабых мест у того просто не существовало.

Слишком пристальный взгляд мешал сосредоточиться, и Чу Цюбай вынужден был прервать планирование собственных похорон. Когда ведущий церемонии начал рассказывать о жизни Хань Юэ, Чу Цюбай наконец не выдержал и тихо спросил:

— Что ты на меня всё смотришь?

— Брат Цюбай… — Чу Цзянлай мягко взглянул на него; в красивых глазах сквозила тревога. — Ты ведь не оставишь меня, правда?

Чу Цюбай ответил взглядом. Ему очень хотелось спросить, согласится ли тот быть у его гроба, но на чужих похоронах такие вопросы казались неуместными. Он промолчал и лишь тихо произнёс:

— Угу.

Церемония завершилась в четыре часа дня.

Вечером у Чу Цзянлая был неизбежный банкет в соседнем городе, но сначала он вместе с водителем отвёз Чу Цюбая домой. Чу Цюбай не любил, когда в доме толпится прислуга, поэтому у них никогда не оставались ночевать домработницы. Чу Цзянлай распорядился, чтобы няня ровно в шесть вечера прислала повара готовить ужин и лично проследила, чтобы Чу Цюбай всё съел, прежде чем уйти.

Старая няня служила семье Чу тридцать лет, вырастила обоих мальчиков и была почти что второй матерью. Услышав, как Чу Цзянлай лично, до мелочей, даёт указания насчёт еды для брата Цюбая, она не удержалась и засмеялась в трубку:

— В последнее время многие судачат, будто вы с братом Цюбаем из-за денег поссорились. А я-то вижу: всё это пустые сплетни от тех, кто ничего не понимает! Наши молодые господа никогда деньгами не дорожили! К тому же, маленький господин, ты с детства больше всех любил брата Цюбая. Ради его счастья готов был отказаться от всего на свете, верно?

Слова няни были несколько фамильярны, но Чу Цзянлай искренне улыбнулся:

— Вы совершенно правы.

Он довёл Чу Цюбая до самой двери. Перед уходом остановился на пороге в нерешительности. Ему очень хотелось попросить прощальный поцелуй.

С того раза, когда он самовольно впился в губы Чу Цюбая, довёл брата до слёз и получил взбучку, Чу Цзянлай несколько дней не позволял себе ничего подобного. Он прочитал несколько книг о близких отношениях и вынес из них немало теоретических знаний: любовь должна строиться на равенстве и уважении.

Чу Цзянлай смутно чувствовал, что Чу Цюбай будто забрал назад ту обильную, казавшуюся бесконечной любовь, которой раньше одаривал его. Это вызывало в нём сильное беспокойство. Никогда ещё он так остро не хотел освоить какое-то умение: мечтал за одну ночь стать экспертом в любви. Ему не терпелось, чтобы Чу Цюбай скорее выздоровел и снова стал тем братом, который улыбался ему, тыкал пальцем в лоб и ласково звал «маленькая тыковка».

Прочитав множество философских книг о любви, Чу Цзянлай вывел для себя главную истину: «Любовь должна быть честной и открытой, полной искренней отдачи, далёкой от обмана, контроля и лишения». И тут же с тревогой осознал, что за эти годы он прошёлся по всем минным полям любви. Он смутно почувствовал, что действительно ошибся, и начал бояться: вдруг Чу Цюбай никогда его больше не простит.

Он стоял в дверях, глядя на Чу Цюбая, но всё не решался заговорить. Ему очень-очень хотелось поцелуя, хотя бы для того, чтобы убедиться, что брат всё ещё любит его.

Но Чу Цюбай в прихожей выглядел совершенно спокойным. Совсем не похожим на терзаемого сомнениями Чу Цзянлая, который впадал в панику от любого холодного взгляда и чувствовал горькую досаду и полное бессилие перед запертой на ночь дверью.

— Брат Цюбай…

— Что?

— Ты можешь меня поцеловать?

Выражение лица Чу Цюбая стало подозрительным:

— Что ты сказал?

Сердце Чу Цзянлая болезненно сжалось, но внешне он остался невозмутим и даже улыбнулся:

— Я уезжаю по работе… Я был таким послушным. Разве не положен прощальный поцелуй?

Этот «подменыш» действительно вёл себя послушно, но был слишком прилипчив, вечно требовал поцелуев. Чу Цюбай слегка нахмурился, хотел отказать, но решил, что отказ будет слишком хлопотным. Поэтому он наклонился, коснулся губами его губ и сказал:

— Будь осторожен в дороге… и возвращайся пораньше.

Всю дорогу до Сичэна Чу Цзянлай купался в счастье оттого, что брат Цюбай попросил его вернуться пораньше. С последнего раза, когда тот говорил ему «возвращайся пораньше», прошло ровно полгода.

Он всё еще любит меня, — с облегчением думал Чу Цзянлай.

От Цзянху до Сичэна два часа езды. Чу Цзянлай выехал в половине пятого, банкет начинался в половине восьмого, и времени было с запасом. Но в тот день ответственный от организаторов, стоявший у входа и приветствовавший важных гостей, прождал до восьми и так и не увидел даже тени Чу Цзянлая.

В пять часов двадцать одну минуту вечера в доме внезапно взвыла сигнализация. Система была настроена на режим оповещения о пустом доме и срабатывала, только когда внутри никого не оставалось.

Сердце Чу Цзянлая болезненно сжалось. Он схватил телефон, хмуро открыл приложение с камерами.

Кабинет, спальня, гостиная, зал…

Он быстро пробежался по всем местам, где мог находиться Чу Цюбай, но нигде его не было. Это не ложная тревога: в доме действительно никого.

Чу Цюбай снова ушёл без предупреждения!

Ярость мгновенно захлестнула его. Чу Цзянлай стиснул зубы и тут же позвонил главе охраны. Гудки шли до автоматического сброса, никто не ответил. Он мрачно перезвонил. Снова тишина.

Гнев постепенно угас, уступая место другому чувству, опустошающему страху, сковавшему сердце.

Он набрал секретариат и группу ассистентов, велел немедленно отправить людей домой да проверить, что происходит.

Закончив, он снова открыл приложение и принялся внимательно просматривать записи за последний час со всех камер в доме, выискивая хоть малейший намёк на то, куда мог деться Чу Цюбай. Сердце билось тяжело и медленно, пока в одной из записей не появился Цзун Мин. Тогда оно внезапно рванулось, заколотилось о рёбра, словно готовое вот-вот выскочить изо рта.

Этот знаменитый в Цзянху доктор Цзун Мин не должен был появляться в его доме в такое время.

Точнее, Цзун Мин прибыл в район Танчэн Бинцзян в два сорок дня. Другой его пациент, давно страдавший бессонницей, жил в том же комплексе. Сеанс был назначен на три часа.

В четыре тринадцать Цзун Мин закончил консультацию и вышел из квартиры предыдущего пациента. Проходя мимо здания, где жил Чу Цзянлай, он в нерешительности остановился.

В этот день была годовщина смерти его сестры.

Родители Цзун Мина умерли рано. С тех пор они с сестрой Цзун Юэ всегда жили только вдвоём, опираясь друг на друга. Родители оставили брату и сестре солидное наследство, позволявшее им вести обеспеченную жизнь и никогда не заботиться о тратах на еду и одежду. Цзун Мин и сестра счастливо прожили вместе много лет. Это крошечное счастье оборвалось ровно десять лет назад, в этот самый день.

Десять лет назад, примерно в то же время, Цзун Мин сидел на уроке физики, рассеянно думая, куда после занятий повести Цзун Юэ ужинать, как вдруг его вызвали к классному руководителю. Тот с сожалением и сочувствием сказал:

— Твоя сестра прыгнула с крыши. Скорая только что увезла её в больницу. Не продолжай уроки, поезжай туда скорее.

Цзун Юэ только перевелась в новую школу. В предыдущей её травили и высмеивали за то, что она открыто призналась в чувствах к красивому и успешному мальчику. Не спросив согласия самой Цзун Юэ, брат, желая её защитить, самостоятельно перевёл её в среднюю школу при своём институте.

Но не прошло и недели, как случилось непоправимое.

Цзун Юэ спрыгнула с седьмого этажа, головой вниз. Череп разлетелся вдребезги; сердце и дыхание остановились мгновенно.

Реанимация была лишь формальностью.

Цзун Юэ оставила длинное предсмертное письмо. В нём она объясняла свою противоречивую, ошибочную, необратимую любовь к тому мальчику. В конце письма она написала:

Чу Цзянлай сказал, что я — таракан, и он прав. Я действительно как таракан, а он — самый лучший кусок сыра в витрине магазина: выглядит аппетитно, свежо, сияет соблазнительным блеском, но до него никому не добраться. Он холоден, жесток, лишён всякого сочувствия. Но что делать…

Даже зная всё это, я не могу остановиться, всё равно так сильно его люблю. Даже если он тысячу раз скажет «не приближайся», я всё равно, как мотылек на огонь, брошусь к нему не раздумывая.

Он как чёрная дыра, поглотившая всю мою любовь и страсть, превратившая меня в уродливого призрака, полного обиды и злобы. Я ненавижу себя за то, что до сих пор не могу перестать о нём думать, перестать хотеть быть ближе.

Он такой загадочный, как древнейшая тайна Бермудского треугольника. Жаль, я не смогла её разгадать, навсегда осталась без ответа. Чу Цзянлай меня совсем не любит, он даже имени моего не помнит. Сколько ни просила взглянуть на меня хоть раз, он оставался равнодушен. Из-за него одноклассники меня отвергли, высмеивали. Боль, как корнями, вросла в сердце, опутала тело, не давала дышать, не давала шагу ступить. Брат, прости, у меня не хватило смелости жить дальше, выпрашивая любовь. Поэтому я всё закончила.

Получив прах сестры, Цзун Мин решил хотя бы взглянуть на этого мальчика по имени Чу Цзянлай, каков он из себя.

Он увидел его на школьном стадионе. Тот действительно был выдающимся: красивый, холодный. Даже просто стоя в толпе, выделялся, как журавль среди кур, сиял.

Но он безжалостно растоптал нежную девичью любовь и косвенно отнял молодую жизнь, полную возможностей.

Цзун Мин провёл в их школе два дня. Однажды столкнулся с ним вблизи и, с трудом сдерживая боль, спросил:

— Товарищ, здравствуй. Хотел узнать, ты знаешь Цзун Юэ? В каком она классе?

Чу Цзянлай равнодушно посмотрел на него, сунув левую руку в карман, и холодно ответил: «Не знаю» и «Не загораживай дорогу».

Сестра была права: он смотрел на людей точно как на тараканов.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 63

Цзун Мин знал: как и все последние десять лет, ему следовало бы пораньше уйти с работы, вернуться домой, приготовить ужин, поставить фотографию Цзун Юэ на пустое место справа и поужинать с ней. Потом помыть посуду, а она пусть ещё немного посидит за столом.

Но сегодня, взглянув на зажжённые окна тридцать третьего этажа здания D, Цзун Мин решил, сегодня он домой не пойдёт.

Когда дверь пожарного выхода распахнулась, телохранители настороженно обернулись. Увидев Цзун Мина, выражение настороженности на их лицах немного спало.

— Доктор Цзун? Почему сегодня вы поднялись по лестнице?

— После сытного чаепития подумал, что надо калории сжечь, — Цзун Мин одарил всех своей располагающей улыбкой и протянул кофе. — Новый сезонный вкус, лимитированная серия. Кое-кто долго стоял в очереди. Попробуйте.

Телохранители поблагодарили. Цзун Мин ответил: — Не за что, — и нажал кнопку звонка.

Дверь открыл Чу Цюбай.

Цзун Мин сразу понял, Чу Цзянлая дома нет.

Он и рассчитывал на это.

По сравнению с тем хитрым бешеным псом Чу Цюбая обмануть куда проще.

— Господин Чу, — улыбнулся Цзун Мин. — Мне позвонил босс Чу, попросил срочно заехать. Слышал, ты сегодня был на похоронах Хань Юэ… Как твоё состояние?

Чу Цюбай опешил, не зная, как ответить на этот почти непрофессиональный вопрос. Сказать «хорошо»? «Плохо»? Оба варианта звучали нелепо. Разве может быть хорошо после похорон родственника?

Заметив его замешательство, Цзун Мин не стал настаивать, лишь улыбнулся:

— Можно войти?

Чу Цюбай посторонился:

— Прошу.

Он только что принял лекарство и собирался прилечь перед ужином, но визит Цзун Мина спутал планы.

Впрочем, не беда.

Спать всё равно не хотелось, а поговорить было о чём.

— Доктор Цзун.

— Да?

Сегодняшний Цзун Мин казался другим, каким-то растерянным. Чу Цюбай заметил, что у того нет привычного блокнота.

— А записывать сегодня не будете? — спросил он из любопытства.

— Нет, — улыбка Цзун Мина вышла натянутой. — Сегодня не нужно.

Чу Цюбай не стал копать и перешёл к своему.

— У меня сегодня было… странное ощущение.

— Странное?

Чу Цюбай помедлил, подбирая слова.

— Мне кажется, сегодняшний Чу Цзянлай ненастоящий.

Цзун Мин смотрел на него с необычайной сосредоточенностью.

— Почему ты так решил?

— Не знаю, — Чу Цюбай слегка нахмурился. — Наверное, потому что он был слишком хороший.

Цзун Мин снова улыбнулся:

— Хороший?

— М-м, — подтвердил Чу Цюбай и, почувствовав лёгкий укол от этой несогласной улыбки, добавил: — Иногда он, конечно, бывает не очень… но в основном хороший.

— Правда?

— Правда, — видя, что Цзун Мин, кажется, не верит, Чу Цюбай принялся серьёзно объяснять: — Если не считать моментов, когда он творит зло, в остальном он довольно послушный.

Особенно сегодня. Сегодняшний Чу Цзянлай был удивительно послушным, даже перед поцелуем спросил разрешения. Если бы он всегда был таким… Хотя нет. Если бы он всегда был таким, Чу Цюбаю, пожалуй, стало бы жаль умирать.

Лекарство делало своё дело, внимание расплывалось. Чу Цюбай ушёл в себя и, очнувшись, обнаружил, что Цзун Мин уже встал и стоит непривычно близко.

— Доктор Цзун? — Он удивлённо поднял голову, брови чуть нахмурились.

Цзун Мин так и не снял толстое пальто. Руки его были в карманах, и по напряжённым мышцам предплечья было видно, он что-то сжимает в кулаке.

Чу Цюбай мгновенно насторожился, плавно поднялся с кресла.

— Почему вы встали? Вам нужно в уборную?

Цзун Мин неловко и извиняюще улыбнулся.

— Да, прости. Видимо, холодный кофе после обеда дал о себе знать. Надеюсь, ты не против.

— Дела не терпят, я понимаю, — Чу Цюбай махнул рукой в сторону коридора. — Вторая дверь направо.

— Спасибо.

Цзун Мин вежливо кивнул и заспешил к уборной.

Чу Цюбай чуть расслабился, но тревога не ушла. Он достал телефон и заколебался: звонить Чу Цзянлаю? Сегодняшний, этот «ненастоящий», был невероятно послушным, даже поцелуй испрашивал. Как же он мог впустить в дом постороннего, не предупредив?

Палец уже потянулся к кнопке быстрого набора.

И когда он собрался нажать, из прихожей донёсся глухой удар, будто тяжёлое тело рухнуло на пол.

Он удивлённо сделал шаг вперёд, как вдруг почувствовал за спиной движение воздуха.

Чу Цюбай инстинктивно рванулся в сторону. Холодный кончик шприца скользнул по затылку. Рука, наносившая удар, в последний момент изменила траекторию и с силой полоснула вниз. Чу Цюбай взметнул руку, блокируя удар, острая игла лишь царапнула плечо. Игла была тонкой, но грубое движение Цзун Мина, вдавившего поршень до упора, заставило Чу Цюбая поморщиться от боли.

Психиатр, превратившийся в нападающего, потянулся, пытаясь схватить его за запястье, но в состоянии полной концентрации Чу Цюбай был куда быстрее. Он легко уклонился от хватки, правой рукой скользнул по руке Цзун Мина вверх к плечу, нащупал пальцами суставную ямку и, резко вывернув руку назад, с силой рванул. Раздалось громкое «кра-а-ак!». Плечо Цзун Мина с лёгкостью вышло из сустава.

Левой рукой и ногой в одной связке Чу Цюбай провёл чёткий бросок через плечо, пригвоздив Цзун Мина к полу. Лицо мужчины исказилось от боли. Он бился в конвульсиях, не в силах сдержать стон.

Телефон Чу Цюбая от резкого движения отлетел в сторону. Экран треснул паутинкой, но подсветка ещё горела, похоже, он не выключился.

Чу Цюбай не знал, что ему вкололи, но мир перед глазами начал двоиться и плыть.

Тело наливалось свинцовой тяжестью, ноги, ватные и непослушные, уже не держали. Сделав несколько шатких шагов, он рухнул на пол.

Дышал он тяжело, прерывисто. Вытянул руку, отчаянно пытаясь дотянуться до телефона с разбитым экраном.

Чёрный корпус в его расплывчатом зрении множился на шесть-семь копий. К счастью, рука была длинной, онемевшие пальцы нащупали холодный пластик, и к ним вернулось немного чувствительности.

Пальцы дрожали. Несколько раз он промахивался мимо кнопки.

Зелёная иконка вызова была так близко, прямо под подушечкой пальца, но попасть не получалось. Не раздумывая, он прикусил язык до крови. Острая боль и металлический привкус ненадолго прочистили сознание. Согнутый указательный палец, дрожа как лист на ветру, медленно опустился и наконец-то попал по кнопке вызова.

Экран засветился интерфейсом вызова. Сердце, ушедшее на дно, чуть всплыло. А зрение затуманилось ещё сильнее.

Он смотрел расфокусированным взглядом на яркий прямоугольник. Время растянулось до немыслимых пределов; он ждал в тревоге целую вечность. Но на деле прошло меньше секунды. Вызов даже не успел соединиться, не прозвучало ни гудка.

Сердце стучало невероятно медленно, будто кто-то выставил скорость 0.1х. Все чувства, кроме зрения, обострились до предела: каждый звук стал отчётливым и тягучим, а картинка перед глазами тускнела, расплываясь в молочной мути.

Чу Цюбай почувствовал, как сзади кто-то тянется через него, перегибается, нажимает кнопку отбоя и выдёргивает телефон из его ослабевших пальцев.

Осколки стекла впились в ладонь и тут же кровь хлынула из пореза. Но этой боли уже не хватало, чтобы вернуть его.

Короткие гудки обрывающегося вызова на мгновение всколыхнули угасающий разум.

Только на мгновение.

Поле зрения сжималось, как диафрагма объектива, всё меньше и меньше… Тьма хлынула со всех сторон, жадно поглощая последние островки света. Чу Цюбай медленно закрыл глаза и провалился в бездну.

***

— Разворачивайся.

В шестидесяти километрах от банкетного зала Чу Цзянлай внезапно отдал приказ. Лицо его было темнее грозовой тучи, такого выражения водитель ещё не видел. Тот не посмел переспросить, молниеносно съехал на ближайшем съезде, лихо развернулся и рванул обратно в Цзянху.

Чу Цзянлай в тревожном напряжении склонился над телефоном, досматривая записи. Когда дошёл до момента, где Цзун Мин неожиданно встаёт, его телефон зазвонил.

Он выругался и ответил.

На том конце старая няня кричала в панике, голос срывался на рыдания:

— Молодой господин! Старшего молодого господина нет! Четверо телохранителей у двери, все спят, не разбудить! Что случилось? Может, полицию вызвать?

В висках Чу Цзянлая застучало. Он запрокинул голову, с нечеловеческим усилием сдерживая убийственную ярость. Кадык на тонкой шее судорожно дрогнул.

Если Чу Цзянлай острый меч для убийств, то Чу Цюбай единственные в мире ножны, способные этот клинок удержать, усмирить его кровожадность. А теперь кто-то посмел похитить эти ножны, лишив его последнего тормоза.

В голове проносились картины, одна страшнее другой.

Чу Цзянлай не боялся крови и почти не знал страха. Но сцены, обыденные для криминальных хроник, стоило только представить с участием Чу Цюбая, и они становились невыносимыми, леденящими душу.

Куинн был радикалом. Ходили слухи, что пленных у него не бывает, он не имеет обыкновения уводить людей живыми, предпочитая казнить на месте.

В этот момент Чу Цзянлай отчаянно надеялся, что слухи правдивы. Что у Цзун Мина были иные мотивы. То, что телохранителей усыпили, а не убили, служило слабой надеждой. Этот безумный доктор, возможно, и не собирался лишать его жизни.

Среди всех этих хаотичных, бесполезных фантазий Чу Цзянлай впервые вкусил вкус крайнего ужаса.

В тишине телефон снова завибрировал.

Он взглянул на экран:

Если не хочешь, чтобы он умер, не вызывай полицию. Я скажу, что делать. Цзун Мин.

Няня на том конце рыдала всё громче, причитала:

— Молодой господин, давай вызовем полицию!

Чу Цзянлай стиснул зубы. Будто волк, в горло которого вцепился кролик, он хрипло выдавил:

— Пока не надо.

Он из последних сил цеплялся за рассудок, пытаясь мыслить трезво. Иначе он бы сорвался, вырвал руль, вдавил педаль в пол и разнёс вдребезги все машины, что осмелились стоять на его пути.

На телефон Цзун Мина он набрал семьсот тридцать девять раз. До самого возвращения домой абонент был недоступен.

Из секретариата и отдела ассистентов прислали по два человека. Они успели в район Танчэн Бинцзян раньше Чу Цзянлая: сразу вызвали «скорую», и всех четверых телохранителей у входа вовремя унесли на носилках. К счастью, это спасло их от рук разъяренного Чу Цзянлая.

На полу в гостиной лежал телефон с разбитым экраном. Трещины расходились паутиной от центра, тонкие, как ядовитые щупальца, покрывая всю поверхность.

Эта зловещая паутина трещин заставила сердце Чу Цзянлая сжаться.

Он поднял телефон и увидел на нём кровь.

Горло, сдавленное яростью, словно кто-то стиснул, Чу Цзянлай не мог вдохнуть.

Никто из присутствующих не смел вымолвить слово. Выражение босса было слишком страшным.

Он походил на монарха, владеющего бескрайними землями, который в завоевательном походе внезапно потерял свою любимую. Одинокий, объятый немой яростью, он молча стоял перед своим троном.

Любой, кто осмелился сейчас произнести хоть слово, поплатился бы жизнью.

Его разум был мёртв. Остались лишь первобытные инстинкты жестокости, что текли по венам, обжигали глаза докрасна, разжигали садизм.

И пока Чу Цюбай не вернётся, драгоценный рассудок Чу Цзянлая уже никогда не воскреснет.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 64

Веки отяжелели, а мир вокруг вращался. Дыхание звучало хрипло и протяжно, будто стальной нож скрёб по барабанным перепонкам.

Чу Цюбай резко открыл глаза. Сначала всё почернело, затем в зрачки проник свет, пронзая глазное дно и раздражая хрупкие сверхчувствительные нервы. Всё вокруг ослепляло белизной, он зажмурился от этого сияния, дал себе несколько мгновений привыкнуть и только потом разомкнул веки, увидев, что находится в огромном пустом складе.

Конструкция, собранная из листового железа, напоминала гигантский временный контейнер: серый бетонный пол, потолок из минеральной ваты. Всё одного цвета, небо и земля сливались. В помещении не было ни одного окна. Потолочные светодиодные панели давно не ремонтировали, в центральной лампе зияла огромная дыра, как разинутая пасть. Внутри освещали только две стоящие неподалеку ослепительно-белые аварийные лампы.

Чу Цюбай сидел на полу, прислонившись к стене. Руки за спиной были стянуты серебристыми наручниками, а на бёдрах по железному кольцу. От колец тянулись длинные цепи, другим концом прикреплённые к оголённой трубе из нержавейки. Труба вертикально уходила в пол, соединяя землю и подпирая серо-чёрное небо склада.

В голову словно впрыснули горячий клейстер; виски стянуло, и жгучая боль растекалась ото лба к макушке, не давая думать.

Чу Цюбай смотрел вокруг ничего не видящим взглядом, а кипящий мозг с трудом соображал: кажется, это заброшенный склад.

Пространство было почти пустым, обзор широким. Неподалеку валялось несколько старых деревянных поддонов, обычных логистических, сколоченных из грубых реек, а вокруг в беспорядке лежал мусор и полипропиленовые мешки.

Зрение все ещё плыло, голова отяжелела. Прокушенный язык едва заметно немел, во рту стоял сладковатый привкус крови. Он попытался пошевелить ногами: длина цепей, похоже, была рассчитана с ювелирной точностью. Он мог вытянуть ноги, но встать не получалось. Цепь натягивалась до предела, кольца с другой стороны намертво зафиксировались на трубе, и от резких рывков они скрежетали по металлу, издавая зубодробительный визг.

Чёрт, неужели опять? Это же, блять, не напиток какой-то! У похищений тоже акция: «купи один — второй в подарок»?

***

1:24. Ночь.

В кабинете Чу Цзянлая стояло шесть-семь человек: представитель управляющей компании, директор секретариата, заместитель начальника службы помощников, глава охраны… У каждого на лбу выступил холодный пот.

— Молодой господин, — старая няня принесла чашку бодрящего чжэншань сяочжуна*1 и осторожно поставила на край стола. Она только что плакала, глаза были красными.

Чу Цзянлай будто не заметил её. Его зловещий взгляд впился в экран компьютера, где он снова и снова перематывал момент, когда Цзун Мин уводил Чу Цюбая. Красные прожилки на белках его глаз, белых до синевы, налились так, словно вот-вот брызнут кровью.

— Молодой господин, уже поздно, тебе нужно отдохнуть, — голос няни снова задрожал. — Ты уже столько раз пересмотрел…

Чу Цзянлай не слышал. Он неотрывно смотрел на экран.

Когда Чу Цюбай падал, его колени ударились о край дивана; тело накренилось, и он тяжело рухнул на пол.

Как же это должно было быть больно.

Сердце Чу Цзянлая словно остановилось; в груди всё сжалось, а ненависть жгла изнутри, готовая вырваться наружу вместе с кровью. Он стиснул зубы, глядя, как на экране Чу Цюбай вытягивает руку к телефону, из последних сил набирает его номер.

Но экран загорелся лишь на секунду, и тут же погас. Звонок прервался. Чу Цюбай пытался набрать снова, но сил не осталось; пальцы едва заметно дрогнули. Он беспомощно лежал на полу, ладонь слабо сжата, и смотрел широко раскрытыми глазами, как Цзун Мин вынимает телефон из его руки.

Цзун Мин встал прямо под камерой, повернулся лицом к объективу. Левой рукой он с силой вправил вывихнутое Чу Цюбаем правое плечо. Боль исказила его черты судорогой, но он, обращаясь к камере, сквозь спазмы мышц выдавил жуткую улыбку и беззвучно, одними губами, произнёс: «Твоя вещь теперь у меня».

Чу Цюбай был выше, но Цзун Мин обладал недюжинной силой. Он обхватил его тонкую талию и, как мешок, взвалил на плечо. В последнем кадре бессильно свисающая рука Чу Цюбая качалась в воздухе над чужим плечом, беспомощно, будто прося у Чу Цзянлая помощи… или прощаясь.

Чу Цзянлай смотрел, как тонкие струйки крови медленно сочатся из порезанной ладони Чу Цюбая. Тёмно-алые капли падали с кончиков пальцев, одна за другой, на пол.

Каждая капля вбивала в его сердце длинный гвоздь. В ушах стоял гул, сердце готово было разорваться.

***

4:44. Утро

Чу Цзянлай, не сомкнувший глаз за ночь, получил сообщение: Хочешь его увидеть, приезжай сюда. Один. Если вызовешь полицию, жди труп.

К сообщению был прикреплён адрес: глухое место в пригороде Цзянху, среди полей.

Зимой в Цзянху светает поздно.

В пятом часу небо ещё тёмное, бескрайняя пустота черна, как глухая ночь.

Золотисто-коричневый внедорожник нёсся по тёмным просёлочным дорогам пригорода без фонарей. Дорога представляла собой старый бетон, ещё не заасфальтированный. Колёса на скорости подпрыгивали на неровностях, машину трясло немилосердно, что даже самый стойкий пассажир не выдержал бы и пяти минут, и его бы вырвало.

Но Чу Цзянлай за рулём ничего не замечал, пальцы вцепились в вибрирующий руль, педаль газа вдавлена до упора.

Навигация показывала, до цели пять минут. Но он не мог ждать ни секунды; сердце горело нетерпением, как на раскалённых углях.

Цзун Мин нарочно не давал ему покоя.

После того сообщения он прислал ещё два фото. Первым было письмо. Чу Цзянлай пробежал глазами и понял: это, похоже, чья-то предсмертная записка. Он без выражения перешёл к следующему.

На втором фото Чу Цюбай съёжился в углу ветхого склада, без сознания, с закрытыми глазами. Ослепительно-яркий, режущий свет бил прямо в лицо, выхватывая смертельную бледность.

Нога ещё сильнее вдавила педаль газа.

***

В отличие от большинства психиатров, пришедших в профессию с полпути, Цзун Мин под влиянием самоубийства сестры надеялся предотвратить подобные трагедии, поэтому он выбрал психиатрию ещё на бакалавриате.

Он, как и его сестра, изначально обладал чувствительной натурой и развитой эмпатией. За эти годы, изучив горы профессиональной литературы и проведя сотни сеансов, Цзун Мин пришёл к выводу: Чу Цзянлай с высокой долей вероятности страдает антисоциальным расстройством личности — социопатией.

Антисоциальное расстройство делится в основном на два типа: психопатия и социопатия. В отличие от психопатов, у которых с рождения происходят органические изменения в мозге, социопатия — состояние приобретённое, в большинстве случаев вызванное средой и воспитанием.

Психопаты от природы лишены эмоций: в их внутреннем словаре нет места стыду, страху, вине, неловкости, грусти и уж тем более любви или доверия. Психопат — это ходячий мертвец без чувств, обречённый с рождения на неспособность к эмоциональной связи.

Но социопаты иные. Они обычно прекрасно осознают свои действия, понимают свою непохожесть и мастерски маскируются, поэтому внешне кажутся нормальными, и даже лучше обычных людей умеют контролировать эмоции, чтобы достигать своих целей.

Они тоже страдают эмоциональным дефицитом, но без физиологических патологий. Их мозг здоров, с нормально функционирующими зонами эмоционального отклика. По сравнению с психопатами, у которых это физический дефект, социопаты скорее духовные инвалиды.

Как социопат, Чу Цзянлай за всю жизнь, возможно, мог бы полюбить кого-то. И все его чувства сосредоточились бы исключительно вокруг этого человека.

Когда Цзун Мин впервые увидел этого щедрого работодателя, предложившего десятикратную оплату, его сердце едва не остановилось. Он сразу узнал в молодом человеке, открывшем дверь, косвенного убийцу своей сестры.

Слова ранят, как ножи, а холодное равнодушие — тоже форма насилия.

По сравнению с теми школьными хулиганами, что травили и изолировали Цзун Юэ, Чу Цзянлай совершил нечто куда более страшное. Своим равнодушным взглядом и отстранённостью он убил Цзун Юэ, отняв у неё всю надежду и жизнь, которая могла бы быть яркой.

Цзун Мин ненавидел его до глубины души. Он ждал того дня, когда сможет заставить Чу Цзянлая тоже испытать боль потери самого родного и любимого человека. Как психиатр, Цзун Мин лучше всех знал: душевные муки куда жёстче физических. Он хотел, чтобы Чу Цзянлай страдал так же, как он, а лучше ещё сильнее!

Но надежда казалась призрачной, эмоции Чу Цзянлая были столь скудны, что вероятность встретить объект любви равнялась поиску иголки в стоге сена.

Цзун Мин уже почти смирился.

Во время сеансов он неоднократно подумывал об уходе, но жалел Чу Цюбая, того, кого удерживал в плену родной брат. Из сострадания Цзун Мин раз за разом оставался, пока в тот день Чу Цюбай не отверг его помощь, отказавшись вызвать полицию. Сначала Цзун Мин решил, что это гордость, но продолжая общение, понял: дело, возможно, в другом.

Искусный охотник часто притворяется добычей.

Рыбак кричит: «Кто хочет — тот клюнет», щедро разбрасывает приманку и, довольный собой, стоит на берегу, мня себя хозяином пруда, но на деле рыба сама приковала его к этому берегу, и он всего лишь добыча.

Охота всегда взаимна.

Осознав, что погоня за Чу Цюбаем может оказаться единственной в жизни охотой Чу Цзянлая, Цзун Мин, ослеплённый ненавистью, заколебался. Это был его единственный шанс.

***

Стоял лютый холод. На складе не было отопления, и Чу Цюбай инстинктивно свернулся калачиком. На нём не было куртки, лишь тонкая рубашка, которой вполне хватало в доме, где всегда поддерживали двадцать пять градусов.

Но здесь температура падала ниже десяти. Он мёрз до костей, дрожал всем телом и, не брезгуя грязью, подтянул колени, прижимаясь спиной к стене. В стыке железных листов торчала длинная тонкая проволока, готовая впиться. Она больно царапала спину Чу Цюбая, и он невольно потянулся, чтобы отогнуть её.

Чу Цюбай не носил часов и не знал, сколько времени прошло. Сознание то мутилось, то прояснялось. Колени ныли. Он подозревал, что голени остались дома, оторванными при падении.

Вернувшись, нужно будет попросить Чу Цзянлая приставить их обратно.

От этой мысли в душе внезапно вспыхнула тоска.

Неизвестно, увидятся ли ещё. Так внезапно расстаться навсегда… в этом нет ничего плохого, просто слишком поспешно и с привкусом неудовлетворенности.

В юности он думал, что расставания и встречи всегда торжественны и значимы. Позже понял, даже самые тяжёлые прощания часто бывают легкомысленными. В этой жизни большинство людей не успевают сказать: «Прощай».

Хорошо хоть, что не отказал Чу Цзянлаю в прощальном поцелуе. Чу Цюбай с облегчением подумал: он и правда был очень счастлив, по крайней мере, успел по-настоящему попрощаться.

Ш-ш-хр!

Роллетные ворота у входа с грохотом поднялись. Звук складывающегося железа заставил стены содрогнуться, и с них посыпалась пыль.

Чу Цюбай поднял голову, глядя в проём.

Тёмный силуэт вырисовался на фоне света, он невольно отшатнулся назад, и цепи с шорохом потащились по полу. Случайно взглянув вниз, он увидел свои лодыжки и убедился: ноги целы, прочно соединены с коленями, ничего не оторвано.

Ну что ж, отлично. Значит, он сможет этими ногами проломить башку этому мудаку.

— Проснулся? — Цзун Мин присел на корточки. Лицо его было пустым, лишённым выражения.

— Ты меня разбудил, — ответил Чу Цюбай. — Почему нет кровати? Пол слишком жёсткий.

Цзун Мин опешил от такой быстрой адаптации и бесстрастно заметил:

— Ты удивительно легко ко всему приспосабливаешься.

— Хочу воды, — Чу Цюбай облизнул пересохшие губы.

— Ты думаешь, что приехал на курорт?

— Я ведь и не сам сюда напросился, — сказал он так, будто действительно отдыхал. Тон его был даже более расслабленным, чем на сеансах. Прислонившись к стене, он запрокинул голову и спросил: — Доктор Цзун, ты ведь не нуждаешься в деньгах? Специально пригласил меня в гости, так чего ты хочешь?

Этот разговор показался ему знакомым.

Чу Цюбай почувствовал дискомфорт, нахмурился и подумал: если этот мудак сейчас кинется целовать меня, я просто сверну ему шею.

К счастью, Цзун Мин не питал к нему романтических чувств. Он лишь пристально смотрел, и на лице снова появилась та добрая, лишённая агрессии улыбка.

— Можно не улыбаться? — сказал Чу Цюбай. — Смотрю, и раздражаюсь.

Цзун Мин снова удивился.

Разве обычные люди так дерзко ведут себя с похитителем?

Новичок в похищениях столкнулся с «ветераном» среди жертв, и почувствовал себя в тупике.

Помолчав, он наконец произнёс:

— Господин Чу, я хочу рассказать тебе одну историю.

Сноски:

*1. Чжэншань сяочжун (正山小种) — знаменитый китайский красный чай из провинции Фуцзянь. Считается «родоначальником» всех красных чаев. Обладает характерным копчёным ароматом, так как листья сушат над дымом сосновых дров. Ещё известен как Лапсанг Сушонг.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 65

История оказалась недолгой, а главная героиня была знакома и Чу Цюбаю.

Та самая красивая девушка по фамилии Цзун, что однажды приходила в их дом, ярко запечатлелась в его памяти.

— Она была очень красивой и умела одеваться, — честно признал Чу Цюбай.

Цзун Мин опешил.

— Ты её знал?

— Угу, видел один раз, — ответил Чу Цюбай. — В саду у нас дома. Запомнилась именно красотой.

— У вас дома?

— Да. Она училась с Цзянлаем. В тот день искала его.

Цзун Мин вообще не знал об этом визите.

— Зачем она его искала?

Чу Цюбай вспомнил, как Чу Цзянлай тогда жестоко отказал девушке, и соединил это воспоминание с только что услышанной историей. В той истории девушка погибла, а он помнил, что кто-то говорил ему: Цзун Юэ вскоре после перевода умерла, кажется, прыгнула.

— Видимо, чтобы признаться в любви, — сказал Чу Цюбай, откидываясь назад. Его взгляд, устремлённый на Цзун Мина, похолодел. — Доктор Цзун, ты ведь не собираешься сказать, что хочешь отомстить за ту девушку? Похитил меня как приманку, чтобы заманить Чу Цзянлая?

Цзун Мин ответил:

— Око за око — обычное дело в этом мире.

Чу Цюбай усмехнулся. На его бледном лице появилось презрение, будто он смотрел на законченного идиота.

— Не глупи. Чу Цзянлай не придёт. Ты и правда трус.

Мстить — где здесь трусость? Настоящий трус сделает вид, что ничего не было, и с радостью унесёт домой десятикратные гонорары.

— Я трус?

— Конечно, ты, — Чу Цюбай приподнял бровь. — Трусы всегда выбирают слабую мишень.

Сказав это, он, кажется, слегка помрачнел и спросил:

— И каким глазом ты это увидел*1, что со мной легче справиться, чем с этим щенком?

Оба глаза подсказали: Чу Цзянлай — безумец, а ты и нормальнее его, и обмануть проще.

Чу Цюбай холодно смотрел на это полное смешанных чувств лицо Цзун Мина, вздохнул и произнёс:

— Похоже, оба глаза всё увидели.

Чёрт возьми, он что, мысли читает? Кто здесь психиатр, в конце концов?

Лицо Цзун Мина то бледнело, то краснело, и он потерял дар речи.

Чу Цюбай продолжил:

— И ты ещё отрицаешь, что трус? Ты решил, что со мной проще, вот и затащил сюда. Но, — его выражение стало почти жалостливым, — доктор Цзун, боюсь, ты будешь разочарован. Чу Цзянлай не придёт. Ты поставил не на ту лошадь.

Голос его стал тише, а выражение лица ледяным.

— И только трус, не осмеливаясь смотреть в глаза сильному врагу, втягивает в дело невинных. К тому же твоя сестра покончила с собой…

Всегда сдержанный Цзун Мин внезапно перебил:

— Если бы не он, Юэюэ не умерла бы!

В этот миг вся его доброта и благодушие исчезли без следа. На лице проступила боль и ярость, искажённые до неузнаваемости.

— Если бы не Чу Цзянлай, доведший её до этого, она бы не прыгнула! Чу Цзянлай — бесчувственный психопат! Убийца!

— В этом мире каждый день кто-то кончает с собой, — спокойно произнёс Чу Цюбай. — Неужели всегда виновато чужое воздействие?

Лицо его оставалось бесстрастным.

— Доктор Цзун, отношение Чу Цзянлая действительно нельзя назвать дружелюбным, но отказ сам по себе не преступление. Перед человеком, который ему не нравится, у него и выбора другого нет. Твоя сестра сама выбрала смерть: это она прыгнула, а не Чу Цзянлай её толкнул. Он не убийца. Он никого не убивал.

— Чу Цюбай! Какой острый язычок! Почему на сеансах ты не был таким красноречивым? — Ярость Цзун Мина была видна невооружённым глазом. Лицо его покраснело. — По-твоему, в смерти моей сестры Чу Цзянлай совсем не виноват?

— Виноват, — Чу Цюбай посмотрел на него спокойно. — Но его вина куда меньше, чем твоя, как старшего брата.

— Ты!

— Разве я не прав? Ты сам сказал, что Цзун Юэ открыто призналась Чу Цзянлаю в чувствах, после чего долгое время страдала от травли в школе, а потом ты принудительно перевёл её в другую школу. А она всё равно покончила с собой, потому что не получила от него ни уважения, ни любви.

Взгляд Чу Цюбая скользнул по нему сверху вниз, словно оценивая полного идиота. В глазах мелькнуло презрение.

— Недаром я назвал тебя трусом. Десять лет назад ты молча перевёл сестру в другую школу, это классическая тактика слабаков: «не могу победить — убегу». Доктор Цзун, в прошлый раз ты рассказывал мне о своей высокой чувствительности, мол, мгновенно улавливаешь малейшие изменения в эмоциях окружающих. Если бы ты был ответственным старшим братом, разве не заметил бы, что сестра каждый день возвращается из школы несчастной? Лёд в три чи не за один день намёрз, и травля в школе тоже не возникла внезапно. Если бы ты проявил твёрдость, пошёл в школу, разобрался и помог Цзун Юэ выбраться из изоляции, разве она бы умерла?

Цзун Мин онемел, от злости лицо его побагровело.

Чу Цюбай не обратил на это внимания и продолжил наступление:

— Теперь Цзун Юэ мертва. Ты не хочешь винить себя, не хочешь признать свою ответственность, поэтому перекладываешь вину на других. А тех, кто действительно травил её, ты нашёл?

Видя молчание Цзун Мина, Чу Цюбай усмехнулся.

— Ах, нет.

Бледные губы, освещённые лампой, изогнулись в насмешливую дугу.

— Ты даже не знаешь, кто именно травил Цзун Юэ, но годами вынашиваешь план мести Чу Цзянлаю? Цзун Мин, ты в порядке? Нельзя же стричь одну овцу до бесконечности! Да, характер у этого щенка холодноват, есть изрядная доля извращённости, но по отношению к Цзун Юэ он проявил лишь равнодушие.

Только овцы ходят стадом, звери всегда одиноки. Этот щенок всегда был одиночкой и сам когда-то страдал от травли.

— Он ни разу не подстрекал других травить Цзун Юэ! Не участвовал в насилии, не желал её смерти…

Голос Чу Цюбая внезапно стал жёстким.

— С какой стати ты вешаешь на него эту смерть? Не драматизируй. Что, не вышло породниться с Чу Цзянлаем через сестру, и теперь мстишь? Цзун Мин, какой ты хороший брат.

Цзун Мин дрожал от ярости. За эти годы он не раз осознавал свою вину, но когда Чу Цюбай прямо, в лицо, вскрыл эту рану, гнев и ненависть пересилили стыд. Глаза его налились кровью. Он уставился на Чу Цюбая и внезапно оскалился в улыбке:

— Да, я нехороший брат Цюбай. А ты, Чу Цюбай, хороший брат, да?

Цзун Мин был профессиональным психиатром, а Чу Цюбай — его пациентом с тяжёлой депрессией и синдромом Котара. Но этот пациент всего несколькими фразами довёл его до белого каления.

Не в силах справиться с собственной слабостью, в приступе ярости он перенаправил внутреннюю агрессию наружу, пытаясь профессиональными приёмами раскрошить и без того хрупкую психику собеседника. В безумии он расхохотался:

— Чу Цюбай, ты хороший брат, поэтому из кожи вон лезешь, выгораживая этого бесчувственного подонка-брата; хороший брат, поэтому добровольно раздвигаешь перед ним ноги, снисходя до того, чтобы спать со своим младшим братом?

Лицо его исказилось от ярости, улыбка стала звериной.

— Ха-ха-ха! Чу Цюбай, ты лучший в мире брат! Дешевле тебя во всём мире не сыщешь! Тебе ли меня учить как быть братом? Быть братом и быть игрушкой разные вещи. Сначала на себя посмотри! Не учи других дурному!

Цзун Мин, тяжело дыша, ревел как гром. Он чувствовал, что сам сходит с ума, балансируя на грани. Но ожидаемого краха психики Чу Цюбая не произошло. Этот бледный, красивый мужчина всё так же спокойно сидел в углу, слегка запрокинув голову и глядел на него холодными глазами, без малейшей ряби на дне.

Цзун Мин под этим взглядом почувствовал тревогу и внезапно вспомнил диагноз, который когда-то поставил Чу Цюбаю.

Этот человек невероятно горд, всегда спокоен, всегда холоден, всегда отстранён. Он открывает душу лишь тем, кто ему дорог. Перед посторонними Чу Цюбай словно плотно закрытая раковина: сколько ни атакуй, не пробьёшь. Слова-ножи не способны пробить его твёрдую броню. Ему всё равно, значит, он неуязвим.

— Всё сказал? — спросил он.

— Цзун Мин, твоя оценка довольно полная. Но с кем я сплю, тебя не касается!

— Ты что, так отчаянно хотел стать зятем Чу Цзянлая, что спятил? Тебе какое дело, сплю я с ним или нет? Твоя сестра любила без взаимности, она даже не была его девушкой. А если бы и была, тебе-то что за дело? Ты слишком много на себя берёшь.

— Цзун Мин, вам с Чу Цзянлаем обоим стоит провериться у врача. По степени извращённости вы с ним на равных. Обоим нужно серьёзно лечиться.

Чу Цюбай произнёс это с абсолютным спокойствием, слегка нахмурился и добавил:

— Советую всё-таки отпустить меня. Если разобраться, смерть твоей сестры не имеет ко мне ни малейшего отношения. Похищать меня действительно неуместно. На худой конец, если ты твёрдо решил, что Чу Цзянлай — убийца твоей сестры, иди к нему. Я здесь не помогу…

В его спокойных глазах мелькнула тень: тяжёлые, мрачные эмоции, как подводное течение, закружились в глубине двумя тёмными водоворотами.

— Он не придёт.

Цзун Мин неотрывно смотрел на него. Этот человек лишь внешне казался утончённым и мягким, в душе же таилась неописуемая жестокость и острота: слова прямые, но разящие. Перед бандитом, угрожающим его жизни, он вёл себя вызывающе дерзко. Но стоило упомянуть Чу Цзянлая, как он внезапно начинал принижать себя. Однако вывод Цзун Мина был диаметрально противоположным.

Чу Цзянлай обязательно придёт. Потому что Чу Цюбай — единственная добыча, которую он долгими усилиями приручил. Приручение означает и защиту. Только хозяин может безнаказанно терзать, пускать кровь и пожирать плоть. Другим лучше и не пытаться. Этот бешеный пёс обязательно придёт, отберёт любимую добычу и перегрызёт горло браконьеру.

Чу Цзянлай обязательно придёт.

Потому что одинокий король никогда не бросит свою единственную королеву.

Сноски:

*1. Буквальный перевод китайского выражения «哪只眼看出来». Так в оригинале Чу Цюбай возмущается неверным, с его точки зрения, выводом Цзун Мина. Далее эта метафора обыгрывается в тексте.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 66

После ста двадцати семи настойчивых попыток упрямая стальная проволока наконец сдалась. Чу Цюбай, не переставая ехидничать в адрес Цзун Мина, прижал ладонь к штанине, из пореза всё ещё сочилась кровь. Подождав, пока она немного подсохнет, он одним резким движением окончательно переломил проволоку, крепко зажав обломок в кулаке.

Но наручники поддавались куда хуже.

Чу Цюбай проходил лишь базовый курс взлома замков, в то время как Чу Цзянлай и Чу Хуайнань посещали занятия по вскрытию в рамках курса антипохищений с таким рвением, что вызывали зависть у большинства родственников по фамилии Чу.

Чу Цюбай, часто прогуливавший эти уроки, был раздосадован их прилежностью и лично окрестил их ласковым прозвищем — слесари семьи Чу.

Если бы он знал, что навыки пригодятся ему самому, он бы в свое время вложился в учёбу по полной.

Цзун Мин, видимо, затёк от долгого сидения и внезапно поднялся. Чу Цюбай чуть глубже спрятал руки за спиной, но не остановился. Проволока осторожно изгибалась, нащупывая механизм в замке.

Когда Цзун Мин протянул руку, явно намереваясь схватить его за воротник, Чу Цюбай заговорил:

— На самом деле…

Он лихорадочно подбирал тему и спокойно произнёс:

— Чу Цзянлай в прошлом тоже подвергался травле.

Рука Цзун Мина замерла на полпути.

— Он?

Как же! Твоей сестре можно было страдать, а моему брату — нет?

Извращенец! Подонок!

Недаром некоторые считают, что среди врачей много психопатов, именно из-за таких параноиков, как ты, и портится репутация*1.

Чу Цюбай посмотрел на этого параноика с абсолютно спокойным лицом:

— Да. Но в отличие от тебя, я, старший брат Цюбай, не позволил ему сбежать. И слегка наказал самого обидчика.

Бегство — позорно и бесполезно. С агрессорами следует сперва действовать по-хорошему, но если уговоры и призывы к совести не помогают, то остаётся лишь зуб за зуб.

В четырнадцать лет, чтобы отомстить за только что перепрыгнувшего классы Чу Цзянлая, Чу Цюбай открыто, в переполненном коридоре на перемене, разобрался с учеником младших классов.

Он ненавидел насилие и запугивание, но это не значило, что не умел его применять.

В тот день после уроков Чу Цюбай, только что наказавший малолетнего хулигана, ущипнул щёчку Чу Цзянлая и, глядя в его ошарашенные глаза, наставительно сказал:

— Ты мой младший брат. Уже само по себе то, что ты не трогаешь других, — милость с твоей стороны. Но позволять другим трогать тебя нельзя ни в коем случае! В школе, если кто-то обзовёт, бей. Если полезет драться, отвечай так, чтобы отбить охоту навсегда. Э-э… но насмерть не забивай, ладно. А если встретишь того, кого не одолеть, сразу звони мне, понял?

Та маленькая тыковка была тогда такой послушной. Мальчишка смотрел на него огромными чёрными глазами, а потом внезапно улыбнулся, так мило и сладко, и сказал:

— Спасибо, брат Цюбай.

Ах, почему такой милый ребёнок вырос извращенцем?

Неужели и тыковки мутируют?

— Хватит меня поучать, — лицо Цзун Мина стало ещё мрачнее.

Он стоял, подсвеченный сзади, будто светящийся скат-дьявол, и выглядел от этого ещё страшнее.

— Думаю, Чу Цзянлай уже почти здесь. Один, и без полиции.

Чу Цюбай доброжелательно напомнил:

— Бредовые идеи — тоже болезнь.

— Во сколько он появится? — Цзун Мин взглянул на часы. — Сейчас пять двенадцать. Давай поспорим на то, придёт ли он до рассвета.

Чу Цюбай ответил:

— Он не придёт, он только и ждёт, чтобы я…

Сдох.

Его слова заглушил рёв двигателя.

Цзун Мин улыбнулся:

— Ты проиграл.

Родители Цзун Мина при жизни занимались логистикой. Этот склад был их первым, в глухом месте, с узкой грунтовой дорогой. Потом бизнес пошёл в гору, и склад забросили. Прошло больше десяти лет.

Теперь вокруг заброшенные деревни. В такой час мог появиться только тот, кто получил точные координаты — Чу Цзянлай.

Цзун Мин взял реванш. Раздражение с его лица испарилось, и он надменно ответил шокированному Чу Цюбаю:

— Я же говорил, он обязательно придёт.

Рёв двигателя внезапно стих, машина заглохла.

Почти одновременно в кармане пальто Цзун Мина зазвонил телефон.

Весёлая мелодия разнеслась по пустому, тёмному складу, жутко и неуместно, как саундтрек к ночным играм куклы-убийцы.

Чу Цзянлай по звонку нашёл главный вход.

Роллетные ворота были закрыты. Лишь тонкая полоска света пробивалась снизу. Чу Цзянлай опустил голову, быстро отправил ассистенту сообщение, отступил на пару шагов, размахнулся и с силой ударил ногой. Ветхие железные ворота мгновенно вмялись. Он повторил удар несколько раз. Наконец дверь, осыпаясь пылью и ржавчиной, с грохотом рухнула.

Чу Цюбай в шоке смотрел на высокую фигуру в проёме.

В голове у него было пусто.

Чу Цзянлай?

Как он здесь оказался? Зачем пришёл?

Ещё секунду назад Чу Цюбай считал себя человеком, знающим Чу Цзянлая лучше всех на свете.

Он знал: внешне тот кажется добрым и безобидным, но внутри холоден, эгоистичен, ради цели не выбирает средств, без выгоды даже не шевельнётся, никогда не делает ничего бесполезного.

Он не понимал, почему Чу Цзянлай один, без оружия, стоит у входа этого полуразрушенного склада.

Такое бывает только во сне.

Глаза Чу Цюбая внезапно защипало.

Этот маленький идиот… даже если не вызвал полицию, мог бы хоть что-нибудь с собой взять! Пришёл с голыми руками… настоящий самонадеянный псих.

— Доброе утро, бесчувственный извращённый убийца.

— Взаимно. — Чу Цзянлай шагнул вперёд, держа правую руку в кармане пальто. Он выглядел расслабленным, будто прогуливался по парку, и не выказывал ни малейшего напряжения, хотя вокруг место похищения.

Против света Чу Цюбай не видел его лица, но по голосу чувствовал, Чу Цзянлай едва сдерживает ярость. Подходя ближе, он холодно произнёс:

— Доктор Цзун, я плачу вам за лечение моего брата, а не за то, чтобы вы создавали мне проблемы.

Цзун Мин усмехнулся:

— Деньги извращенца совесть не позволит взять.

Ну всё, оба извращенцы, один другого стоит, нечего друг над другом смеяться.

Чу Цзянлай быстро приближался. Яркий свет освещал его красивое, утончённое лицо, подчёркивая резкие черты.

Теперь Чу Цюбай наконец разглядел его выражение.

Чу Цюбай нахмурился и ускорил движения рук.

Нужно торопиться. Если не открыть этот проклятый замок скорее, взбешённый щенок чего доброго совершит убийство.

Чу Цзянлай улыбнулся уголками губ, но в этой улыбке сквозила тяжёлая, убийственная аура.

Цзун Мин невольно отступил под этим натиском.

— Стой на месте! — холодно приказал он.

Но Чу Цзянлай не остановился, а сделал ещё шаг. Он был значительно выше. Вблизи давление его присутствия заставляло противника паниковать.

— Я сказал — не двигайся! — Цзун Мин внезапно заорал. Неизвестно откуда он выхватил нож и с силой приставил холодное лезвие к горлу Чу Цюбая.

Тонкая кожа мгновенно разошлась, кровь струйкой потекла по клинку. Чу Цюбай втянул воздух сквозь зубы и замер.

Нога Чу Цзянлая так и не коснулась пола. Взгляд его дрогнул, брови сошлись к переносице.

— Ты мне угрожаешь?

Цзун Мин дышал часто и тяжело. Нож был крепко прижат к горлу Чу Цюбая, но рука дрожала, и лезвие врезалось всё глубже. Чу Цюбай, невольно пострадавший, нахмурился, а Цзун Мин тем временем в истерике заорал:

— Отойди назад!

— Отойти? — Чу Цзянлай презрительно усмехнулся. — Мне?

Он стоял на месте, не шелохнувшись. Голос его был ледяным и равнодушным:

— По какому праву ты думаешь, что можешь мной командовать? Только из-за ножа у его горла? Цзун Мин, прежде чем брать заложника, не мешало бы хоть немного разузнать, кому угрожаешь.

Он слегка приподнял острый подбородок, в глазах мелькнула насмешка:

— Угрожать мне? Им?

Чу Цюбай снова замер, так и не открыв замок.

Ну надо же! Что он только что говорил? Этот идиот не поверил! Теперь-то убедился? Опозорился по полной!

Как Чу Цзянлай мог… стоп, а почему он тогда стоит на месте? Зачем вообще пришёл один? Зачем, чёрт возьми?!

Лезвие впилось в плечо, обжигая болью. На лбу Чу Цюбая выступил пот. Ладонь, сжимавшая проволоку, стала скользкой от пота и крови.

— Не блефуй зря! — Цзун Мин тяжело дышал, будто разъярённый бык, глаза налились кровью, он оскалился. — Как ни притворяйся равнодушным, ты всё равно пришёл. Я велел не двигаться, посмеешь шагнуть? Только попробуй, и я перережу ему горло.

— Чу Цзянлай, ты боишься, боишься до смерти, правда?

Чу Цзянлай молчал, линия челюсти напряглась до остроты клинка. Глаза, отражавшие холодный свет, были как два ледяных родника. Он неотрывно смотрел на нож, на кровь, стекающую по шее Чу Цюбая, будто прикованный заклятием, не в силах пошевелиться.

— Притворяйся дальше! — Цзун Мин сверлил его взглядом, глаза готовы были лопнуть. — Продолжай притворяться! К чему это равнодушие? К чему отрицание? Как ни маскируйся, ты его любишь! Боишься за него!

Из любви рождается страх. Слишком сильная привязанность порождает боязнь.

— Хватит притворяться безразличным! Чу Цзянлай, ты извращенец, спящий со своим братом! — заорал он, и кончик ножа вонзился в кожу Чу Цюбая, разрезав плоть почти до вены.

Спокойствие Чу Цзянлая тут же испарилось, на лице проступила звериная ярость:

— Не трогай его!

Цзун Мин с удовлетворением смотрел на него, довольный, что одной угрозой сорвал маску хладнокровия. Он вынул наручники, швырнул их на пол и, задрав подбородок, отдал приказ:

— Надень их.

Серебристые наручники скользнули к ногам Чу Цзянлая, подняв облачко пыли.

— Надень!

Чу Цзянлай неотрывно смотрел на кровь на шее Чу Цюбая, присел, униженно поднял наручники с пола и, стиснув зубы, защёлкнул их на себе.

— Вот так-то лучше, мой послушный пёс, — Цзун Мин, с покрасневшими глазами, разразился хохотом. — Чу Цзянлай, моя сестра тогда не имела выбора, но я добрее тебя! Поэтому даю тебе выбор! Если бы сестра дожила до восьмидесяти, ты задолжал бы ей шестьдесят пять лет. По удару ножом за каждый год! Очень выгодно, правда?

С этими словами он внезапно размахнулся и с силой вонзил нож в плечо Чу Цюбая.

Сверкающее лезвие с чавканьем вошло в плоть. Проволока, вставленная в замочную скважину, выскользнула. Острая боль заставила Чу Цюбая вскрикнуть.

Чёрт возьми, этот парень точно спятил?

Нож застрял в плечевой впадине. Цзун Мин, улыбаясь, с силой выдернул его. Алая кровь хлынула из раны, мгновенно пропитав тонкую рубашку.

— Брат Цюбай!

Чу Цзянлай был человеком, не знающим страха, как бог войны Ахилл, презирающий все ужасы мира.

В греческом мифе мать Ахилла окунула новорождённого сына в воды Стикса, чтобы сделать его неуязвимым. Ахилл стал непобедимым в бою и прославился как герой Троянской войны.

Но в Троянской войне бог Аполлон открыл его секрет, и Ахилл всё же погиб. Удар в пяту оказался смертельным.

Мать держала его за пяту, окуная в реку. Пята не коснулась воды и осталась вечной уязвимостью.

А Чу Цюбай был той пятой Чу Цзянлая.

Словно семь цуней змеи*2, словно хрупкий хвостик капли Руперта*3.

Чу Цзянлай редко испытывал страх, но нож Цзун Мина, направленный на Чу Цюбая, вызвал в нём настоящий ужас.

— Один удар… — Цзун Мин растянул последнее слово, шипя и усмехаясь. — Смотри! Я покажу пример! Теперь ты должен мне шестьдесят четыре! Чу Цзянлай, решай быстрее. Пусть он отрабатывает за тебя или ты получишь два за его один!

Он неотрывно смотрел в лицо Чу Цзянлая. Искажённая улыбка делала его неузнаваемым.

— Выражение лица у тебя отменное! Десять лет! Я ждал этого момента десять лет! Чу Цзянлай! Благодари за мою милость! Я даю тебе выбор! Выбирай скорее!

Чу Цзянлай не хотел выбирать, он хотел лишь задушить его.

Открутить голову, изрубить тело в фарш и закопать в саду старого дома. Удобрить цветы для брата.

Ярость захлестнула его. Кулаки сжались до хруста, коренные зубы заскрипели. Он мог одним ударом убить этого безумца, но сейчас Чу Цзянлай был точно птица, пригвождённая к терновнику. Чёрные, как воронье крыло, ресницы дрожали, тело застыло в неподвижности.

Он жаждал убийства, но не смел пошевелиться.

Окровавленный кончик ножа снова прижался к горлу Чу Цюбая.

По длинной, хрупкой шее стекала ужасающая кровь. От боли кадык судорожно двигался под тонкой кожей.

От потери крови лицо Чу Цюбая побледнело ещё сильнее, брови его были крепко сдвинуты, но взгляд, обращённый к Чу Цзянлаю, оставался спокойным. Он хрипло сказал:

— Идиот! Не видишь, что он спятил? Зачем ты пришёл? Уходи скорее! Мм…

— Заткнись! Не болтай лишнего! — уши Чу Цюбая загудели от рёва безумца рядом. Кончик ножа снова вонзился в плоть, в то же место.

— Ааа…

— Шестьдесят три… — Цзун Мин возбуждённо считал. — Чу Цзянлай, можешь уходить! Можешь уйти прямо сейчас, но тогда твой долг выплатит он.

— Цзун Мин! Если у тебя со мной проблемы, то и разбирайся со мной! Отпусти его!

Кровь лилась без остановки из раны на плече Чу Цюбая, как из сломанного крана.

Это красивое, бледное лицо, терпящее боль. Оно причиняло Чу Цзянлаю невиданную муку, острую, будто из позвоночника высасывали костный мозг.

Потеря крови Чу Цюбаем наделила того способностью причинять Чу Цзянлаю боль. Сжатое сердце рвалось в клочья. Позвоночник, где должен быть костный мозг, казался пустым.

— Не трогай его! — сказал он. — Сто двадцать шесть ударов, да? Я приму их! Двести, тысяча, да сколько угодно! Отпусти его! Он ни в чём не виноват!

Ни в чём не виноват?

Нет, не так.

Чу Цзянлай — безумец, извращенец. А Чу Цюбай, который так любит его, тоже безумец, последователь, готовый резать свою плоть в жертву. Возможно, он даже жаждет, чтобы Чу Цзянлай стал ещё безумнее.

Они соучастники, сообщники, вместе тонут в этом гнилом мире.

Чу Цюбай вовсе не невинен.

Они оба в долгу перед ним, за жизнь его сестры.

Сноски:

*1. В оригинале Чу Цюбай использует два ярких китайских выражения.

Первая «老鼠屎» (букв. «мышиный помёт») часть поговорки «一颗老鼠屎坏了一锅粥»: «одна мышиная какашка портит весь котёл каши». Вторая «白衣天使» (букв. «ангелы в белых халатах») поэтическое название медицинских работников, укоренившееся в китайской культуре.

*2. В китайской культуре «семь цуней змеи» образное выражение, означающее самое уязвимое место.

*3. Капля Руперта (слеза Руперта, батавская слеза) — стеклянный предмет. Головка выдерживает сильные удары, но при малейшем повреждении хвостика мгновенно рассыпается. Символ скрытой уязвимости при внешней прочности.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 67

Кровь хлестала из плеча, тёплая и липкая, стекала по руке в ладонь, сильно мешая работе. К счастью, два удара, нанесённых сверху вниз, не задели ни нервов, ни крупных сосудов. Представляя себе поверхность разрезанных мышц, Чу Цюбай хладнокровно прикидывал объём кровопотери: если этот маньяк по фамилии Цзун снова не взбесится, времени на взлом этих чёртовых наручников хватит.

Пальцы дрожали от боли и слабости, но он с усилием вставил обломок проволоки в замочную скважину. Проволока с трудом поворачивалась, и после долгих попыток загнутый конец наконец зацепился за крошечный механизм.

В душе Чу Цюбая вспыхнула радость. Но она была мимолётной. Цзун Мин с ножом в руке поднялся, будто обезумевший от крови демон, и бросился на Чу Цзянлая.

— Ай… не ходи туда!

Не ходи на смерть!

Чу Цюбай хотел остановить его, но было поздно. Цзун Мин, сжимая нож в левой руке, рванул вперёд, а правой нанёс удар кулаком в лицо Чу Цзянлаю.

Тот отступил, легко уклонившись. Ярость на его прекрасном лице разгоралась. Раньше он сдерживался из-за заложника, но теперь всё иначе.

Он вложил в удар всю силу, но тот пришёлся в пустоту. Запястье Цзун Мина пронзила острая боль, будто его зажали в тисках, готовых раздробить кости. Но, присмотревшись, он увидел, что это была белая, тонкая рука Чу Цзянлая с выступающими костяшками.

Даже будучи в наручниках, он ловко увернулся и вцепился в руку с ножом с такой силой, будто хотел вдавить пальцы в его кости.

Цзун Мин заорал от боли, но инстинктивный крик быстро оборвался. Он замер на полсекунды, а затем разразился ещё более громким, почти предсмертным воплем. Чу Цзянлай поднял ногу и изо всех сил наступил ему в подколенный сгиб. От давления голень вывернулась назад, образуя немыслимый, ужасающий угол.

У Цзун Мина от боли вздулись вены, рука с ножом беспомощно задёргалась в воздухе. Перед абсолютным превосходством в силе, даже в наручниках, Чу Цзянлай был для него как дерево для подёнки.

Чу Цюбай беспомощно вздохнул и хрипло произнёс:

— Я же говорил не ходи.

Но руки его не останавливались. Проволока, зацепившая механизм, поворачивалась под разными углами. Успех был близок.

Чу Цзянлай с безжалостностью сломал Цзун Мину голень, а затем лодыжку. Лишившийся ноги Цзун Мин инстинктивно попытался левой рукой оторвать его пальцы, но те даже не шелохнулись.

Сила этого красивого мужчины была нечеловеческой. Цзун Мин, напрягаясь изо всех сил, смог лишь оставить на его руке несколько кровавых царапин.

Чу Цзянлай цокнул языком, будто удивившись, почему таракану удалось прокусить кожу слона. Брови его слегка приподнялись, и он безжалостно раздавил ему лодыжку.

Цзун Мин завопил. Боль от переломанной ноги не позволяла стоять, и он, корчась, оседал, но Чу Цзянлай схватил его за шиворот и рывком поднял.

Чу Цюбай был занят замком и не мог вмешиваться в эту «безобидную» месть.

Этот идиот дважды вонзил в него нож! Сломать ему ноги и отправить в ортопедию было ещё милостью!

Но Чу Цзянлай, похоже, не собирался останавливаться на достигнутом. Он внезапно разжал руку, позволив Цзун Мину упасть, как куску гнилого мяса. Наручники на запястьях натянулись с громким звуком, и в то же мгновение он протянул руки и обвил цепью его шею.

Вопль оборвался. Вены на лбу вздулись, глаза мгновенно налились кровью от удушья, лопнувшие капилляры расползлись по белкам паутиной. Лицо посинело, рот широко раскрылся, но вдохнуть он не мог.

Чу Цзянлай собирался его задушить. Это уже не самооборона!

Чу Цюбай лихорадочно крутил проволоку. Ему было страшнее, чем когда его самого пырнули.

— Чу Цзянлай! Поколоти, попинай и хватит! Не убивай!

Чу Цзянлай обезумел в ту секунду, когда лезвие вошло в плечо Чу Цюбая.

Он ничего не слышал. Губы сжались, лицо окаменело. Он только сосредоточенно тянул цепь назад, спокойно и методично доводя казнь до конца.

Он хотел уничтожить этого отброса, посмевшего ткнуть ножом в его сердце.

Цзун Мин повис, и только носки касались пола. Ноги рефлекторно дрыгались, будто рыба на берегу. Из горла рвались хрипы, глаза закатились, как у свежего зомби из фильма ужасов, что вот-вот обратится.

Щёлк.

Замок щёлкнул почти беззвучно. Чу Цюбай лихорадочно содрал наручники и, не успев размять затёкшую руку, рванул вперёд, пытаясь встать.

— Чу Цзянлай! Отпусти! Немедленно!

Бёдра обожгло болью. Он в гневе забыл про кольца на ногах. От резкого рывка оба врезались в плоть. Чу Цюбай замер, стиснув зубы, но в исступлении дёрнул цепь.

Несущая труба позади него загудела и задрожала. Весь склад заходил ходуном, с потолка посыпалась пыль.

— Чу Цзянлай! Не убивай! Твою мать, это статья! В тюрьму захотел?!

— Маленькая тыковка! Маленькая тыковка! Отпусти!

Давно не слышанное прозвище заставило Чу Цзянлая остановиться. Ярость на лице постепенно угасла под отчаянным криком. Он ослабил хватку, отпустил и повернулся, глядя в полное тревоги лицо Чу Цюбая.

Увидев, что разум вернулся, Чу Цюбай, осипший, скомандовал отойти подальше. Он боялся, как бы тот не передумал.

— Ты, чёрт возьми, не стой и не убивай! Быстро иди сюда, помоги открыть это!

От чрезмерного усилия из раны хлынула свежая кровь. Чу Цюбай, скрежеща зубами, прошипел:

— Чёрт! Как больно!

— Брат Цюбай, не торопись, я…

Чу Цюбай посмотрел на него. Выражение сдерживаемой боли на его лице вдруг застыло, глаза широко распахнулись.

— Нет!..

Позади Чу Цзянлая Цзун Мин, только что избежавший смерти, ещё не полностью потерял способность двигаться. Он хрипел, опираясь на единственную уцелевшую ногу. Увидев, что Чу Цзянлай повернулся спиной, он с налитыми кровью глазами яростно рубанул ножом.

Чу Цзянлай не успел увернуться. Клинок со свистом разрезал воздух, кончик вонзился в шею, оставив глубокий разрез на белой коже.

— Нет!.. Цзянлай! Чу Цзянлай!

Под отчаянный, надрывный рёв Чу Цюбая кровь хлынула из тела Чу Цзянлая, окрашивая ослепительный свет в кроваво-розовый. Внезапный фонтан алой крови создал в сером воздухе склада яркое, трагическое облако.

***

Наши молодые господа никогда не дорожили деньгами. К тому же, молодой господин, ты с детства больше всех любил старшего брата, ради его счастья готов был отказаться от всего, верно?

Да, верно.

Ради Чу Цюбая Чу Цзянлай готов был отказаться от всего.

Легенда гласит: когда бог создавал людей, для удобства управления он дал каждому слабое место. Захватив уязвимость, можно подчинить тело, управлять волей.

У каждого есть ахиллесова пята, и у Чу Цзянлая тоже. Сначала он думал, что у него её нет, пока в семь лет, переплыв океан, не обрёл свою драгоценную уязвимость.

Она была вне его тела, но связана с сердцем. Он стал единственным человеком в мире, способным одним выражением лица влиять на ритм его сердца и дыхания.

Чу Цзянлай любил то, что любил Чу Цюбай.

Ненавидел то, что ненавидел Чу Цюбай.

Думал о том, о чём думал Чу Цюбай.

Когда Чу Цюбай был счастлив, сердце Чу Цзянлая билось чаще. Когда грустил, дыхание замирало. А когда страдал и плакал, Чу Цзянлай от паралича сердца чувствовал беспричинную ярость.

Чу Цюбай будто управлял током: своими слезами он посылал не смертельные, но выжигающие душу мелкие разряды, которые растекались вдоль позвоночника по всему телу.

***

Несущая труба от сильного удара наконец согнулась и переломилась. Половина потолка обрушилась с грохотом.

Но Чу Цюбай не слышал ничего. Он бросился на Цзун Мина, прижал его руку с ножом, а кулаки градом посыпались на это прежде благодушное лицо. Несколько ударов, и нос, и глазница хрустнули.

Перед разъярённым Чу Цюбаем Цзун Мин был беспомощен. Вскоре он обмяк и потерял сознание, как кусок мертвечины.

Чу Цзянлай крепко зажимал рану, но разрез был глубоким, задета артерия. Кровь под давлением била, мгновенно пропитав одежду.

В теле человека около пяти литров крови. Потеря более двух литров приводит к шоку и смерти.

Чу Цюбай, бледный как смерть, сорвал с себя рубашку и дрожащими руками разорвал её на лоскуты. Условия были примитивными, и даже будучи знаменитым хирургом, он мог лишь оказать базовую помощь.

Кровотечение было слишком сильным. Чу Цзянлай быстро почувствовал холод. Он прислонился к полусидящему Чу Цюбаю, голову положил ему на колени, глядя вверх, как кровь стекает с его плеча. В тумане он вспомнил ту клятву, на которую не ответил.

— …Если ты солжёшь, потеряешь самого дорогого человека; он мучительно умрёт на твоих глазах, и ничего нельзя будет исправить.

Почти… это начало сбываться.

К счастью, Чу Цзянлай тогда не ответил на ту клятву, и теперь умирал он сам.

Он не верил ни в Будду, ни в Дао, он просто влюбился в бодхисаттву.

Возмездие должно было прийти. Кто заставлял его притворяться благочестивым поклонником, когда на самом деле он лишь хотел поцеловать бодхисаттву.

Чу Цзянлай от рождения был скуден на эмоции. Даже к родителям он не испытывал привязанности.

Месть за отца, как у Лю Бэя восстановление династии Хань*1 — всего лишь предлог.

Но глядя на брата, истекающего кровью, он внезапно ясно осознал истинную причину, по которой так любил мучить и ранить Чу Цюбая: боль вызывает куда более сильные эмоции, чем радость.

Чу Цзянлай когда-то был одержим видом залитого слезами лица Чу Цюбая. Только его боль позволяла ему чувствовать эмпатию, вызывала в груди странное, трепетное, живое ощущение.

Теперь Чу Цзянлай всё понял.

Это небывалое, яркое чувство называлось… разбитым сердцем.

Он давно знал, без Чу Цюбая его жизнь будет неполной. Чу Цзянлай холоден и лишён эмпатии, его скорее можно назвать отрезанным от мира. А Чу Цюбай единственная в этом мире антенна, ловящая его сигналы.

Он его якорь, связывающий все радости и печали.

Он не мог его потерять.

Не мог.

Без якоря огромный корабль налетит на айсберг, и случится непоправимая трагедия.

Он не мог.

Шок от перерезанного горла и холод от потери крови не сравнятся с ужасом при виде кровоточащей раны Чу Цюбая и его слёз. Такого леденящего душу страдания Чу Цзянлай никогда не знал.

Этот брат действительно был бодхисаттвой, пришедшим спасти его. Он открыл для него врата любви и страсти, и приоткрыл окно, через которое можно было заглянуть в человеческие чувства.

— Брат Цюбай, прости…

Голос его был хриплым, дыхание слабым, почти неслышным.

— …Все эти годы я причинял тебе боль, обманывал… Я знаю… я ненормальный, не умею любить, не могу дать тебе столько любви, сколько дают другие…

— …Но всё, что у меня было, я отдал тебе. Прости, брат Цюбай…

Рука Чу Цюбая, прижимавшая рану, оставалась неподвижной, но плечи его сотрясала судорожная дрожь. Крупные слёзы катились из покрасневших глаз.

Раньше ему так нравилось видеть слёзы Чу Цюбая, но в последнее время, неизвестно почему, каждый раз, когда брат плакал, Чу Цзянлай чувствовал удушающую боль.

— Брат Цюбай… не плачь, — он запаниковал, неловко потянулся испачканной кровью рукой, пытаясь вытереть слёзы, но их становилось только больше.

Кислая, непривычная, неуклюжая боль заполнила пустую грудь Чу Цзянлая. Бурлящие эмоции не находили выхода и материализовались, выливаясь из глаз, стекая по щекам.

Впервые Чу Цзянлай плакал от настоящей боли.

— Ты идиот, — сказал Чу Цюбай.

Голос его звучал призрачно и отдалённо, словно через тысячи невидимых гор, едва достигая слуха Чу Цзянлая.

Брат… Я когда-то скитался, как призрак, а ты — моё сердце, забытое в мире живых.

Сноски:

*1. Лю Бэй — легендарный полководец эпохи Троецарствия, который всю жизнь провозглашал своей целью «восстановление династии Хань», но историки и литература часто трактуют это как красивый предлог для захвата власти.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 68

Все эти дни Чу Цюбай не мог отличить реальность от сна и всё ещё чувствовал себя мёртвым. Тело его стремительно увядало и разлагалось.

Но кровь Чу Цзянлая вернула его из ада в мир живых.

Пальцы не растворились от прикосновения к крови, а раны на бёдрах и плече по сравнению с острой болью в груди казались ничтожными.

Он был ему нужен, а значит, он ещё не мог умереть.

Даже если это всего лишь сон, Чу Цюбай всё равно спасал бы его изо всех сил.

Сумбур голосов, торопливые шаги, воющие сирены полицейских машин и карет скорой помощи сплелись в торопливый, шумный гул, но полный надежды, будто священная музыка спасения.

Ассистент Сяо Чэн с семью-восемью полицейскими ворвался на склад и вместе отправил Чу Цзянлая и Чу Цюбая в скорую, которая уже давно ждала их в двух километрах.

Чу Цзянлай вызвал полицию сразу после сообщения Цзун Мина.

Опытный заместитель начальника уголовного розыска Цзянху Чэнь Цун лично руководил операцией, но, как родственник заложника, Чу Цзянлай настоял, чтобы машины полиции и скорой ждали в двух километрах от цели.

Вызов полиции уже был риском, и два километра стали его пределом.

Нож перерезал яремную вену. Хотя Чу Цюбай сразу наложил повязку, условия были примитивными. В скорой он повторил процедуру, но для переливания требовалась совместимость, а крови не было.

Когда они прибыли в больницу, кровопотеря Чу Цзянлая достигла смертельного объёма.

Ситуация была критической, и операцию начали прямо в приёмном отделении. Анестезиолог на месте провёл интубацию, медсёстры примчались с хирургическими наборами. Заведующий отделением сосудистой хирургии Лан Юнь и специалист по хирургии щитовидной железы и шеи Сунь Лян приступили к операции на обычной больничной каталке.

Первоочередной задачей было найти проксимальный конец разорванной вены и наложить зажим, чтобы остановить кровотечение.

Чу Цюбай, весь в крови, выскочил из машины скорой и прямо у входа в приёмный покой натянул хирургический халат. Вся рука онемела от ишемии, и он не мог её поднять. Самый молодой заведующий хирургией превратился в израненного героя, которому негде применить свою доблесть, но он всё равно остался на поле боя*1: стоял у операционного стола, охраняя свой любимый меч, неотрывно глядя на две руки, напряжённо работающие в операционном поле.

Главный хирург Лан Юнь учился с Чу Цюбаем в одном вузе, был старше и в своё время тоже считался звездой.

Чу Цюбай доверял его мастерству.

Но когда речь шла о Чу Цзянлае, никто не казался достаточно надёжным.

— Трахея в порядке. Похоже, повреждена наружная яремная вена, но не исключено кровотечение и из внутренней, — сказал Чу Цюбай.

Тяжёлое повреждение внутренней ярёмной вены требует перевязки обоих концов.

После наложения зажимов кровотечение уменьшилось.

Лан Юнь продолжил выделять повреждённую наружную яремную вену: пережал, отпустил, но кровь всё ещё шла.

Чу Цюбай:

— Проверьте внутреннюю яремную!

Лан Юнь с суровым лицом осмотрел рану и обнаружил небольшой разрыв на внутренней яремной вене. Благодаря своевременности вмешательства загрязнение было минимальным, но требовалось ушить стенку вены. На внутренней яремной вене обнаружился ещё один разрыв меньше сантиметра. Наложили зажим для ушка предсердия, отпустили, и в операционном поле наконец не осталось источников кровотечения.

Все выдохнули с облегчением.

Операция прошла гладко, но сердце Чу Цюбая всё ещё колотилось. Чу Цзянлай потерял почти два литра крови. Гемоглобин едва достиг семнадцати граммов на литр, далеко от нормы взрослого мужчины в 120–160.

Он боялся: выдержит ли тот, очнётся ли.

После операции лицо Лан Юня немного расслабилось. Он повернулся к Чу Цюбаю:

— Младший брат, ты...

Взгляд его упал на лицо Чу Цюбая, слова оборвались. Лан Юнь посуровел и встревоженно спросил:

— Кто пустил его в операционную? У него самого раны есть? Его осмотрели?

Лицо Чу Цюбая было пепельно-серым, губы бескровными. Плечо хирургического халата пропиталось кровью. Он едва стоял, на лице не осталось ни признака жизни, но, прекрасно понимая, как надо себя вести, он вежливо ответил Лан Юню:

— Старший брат, когда он будет вне опасности, я угощу тебя ужином.

Лан Юнь от злости разразился бранью и лишь благодаря недюжинной силе воли не грохнулся в обморок прямо на месте. Он велел коллегам из приёмного покоя немедленно увести этого человека, чтобы те занимались своим делом: оперировали и переливали кровь. А то, чего доброго, из-за его вспыльчивости этот не щадящий себя младший брат ещё вызовет у него разрыв артерии, и тогда всем придётся спасать его прямо здесь.

***

31 декабря, последний день года.

Чу Цзянлая наконец перевели из отделения реанимации и интенсивной терапии в обычную палату сосудистого отделения. За это время он приходил в сознание лишь раз. Реакция была заторможенной, период бодрствования оказался коротким, но сознание оставалось ясным. Первым делом, едва открыв глаза, он принялся искать брата.

— Я здесь. — Тёплая ладонь легла ему на руку. Рукав, как и у него, был в сине-белую полоску больничной пижамы. Бледные пальцы осторожно коснулись его щеки. — Не бойся, я рядом.

Чу Цзянлай не мог повернуть голову и лежал неподвижно, не видя говорившего, но в тот же миг почувствовал невероятное облегчение, закрыл глаза и снова провалился в сон.

***

8 января в Цзянху выпал сильный снег.

В тот день на один этаж отделения общей хирургии пришли двое посетителей.

Цинь Сяо и Чу Жун пришли вместе по снегу.

Первый зашёл в 1101-ю палату, вторая — в 1102-ю.

Чу Цзянлай всё ещё не мог нормально поворачивать голову. На нём был тяжёлый, неуклюжий шейный воротник-фиксатор. Он выглядел непривычно беспомощным.

Цинь Сяо некоторое время над ним подшучивал, а потом вдруг объявил:

— Куинн «накрылся».

— Как?

— Говорят, обидел доверенное лицо одного из главарей ветви картеля Синалоа.

Синалоа — знаменитый картель, самая мощная наркоструктура в современной Мексике, которую возглавляет Гусман.

Цинь Сяо прислонился к изголовью кровати Чу Цзянлая, опершись руками о поручни, и лениво продолжил:

— Я немного разузнал, обиженного зовут Цзи Синь, он парень жёсткий. Куинн наверняка мучительно умрёт. Эх, враг мёртв, а убил его не я. Как обидно! Скукота!

— Убивать противозаконно, — бесстрастно заметил Чу Цзянлай.

— Тоже верно. Ой, прости-прости, как я мог при тебе, таком пай-мальчике, говорить о чём-то столь жестоком и кровавом? — Цинь Сяо ухмыльнулся. — Слышал, твой брат ради того, чтобы присутствовать на твоей операции, наотрез отказался сначала обработать свои раны. Стоял над душой до последнего, пока врачи из приёмного не утащили его силой. Сам чуть не отдал концы! Как трогательно...

— От кого слышал?

Цинь Сяо подбородком указал на дверь и улыбнулся:

— От той красотки на посту медсестёр!

— Жеребец, — констатировал Чу Цзянлай.

— Враньё! — Цинь Сяо подпрыгнул. — У меня давно есть хозяин! В последнее время я храню верность, как монах! Блюду целомудрие! Не смей меня порочить! А то эта моя уточка услышит да опять закатит скандал!

— Уточка? — Чу Цзянлай прищурился. — Новая?

— Та же самая! Та, с которой я несколько лет назад случайно переспал в Цзянху. Увы, тогда я ошибся, он не был уткой по вызову. Теперь понятно, почему проснувшись, я его не нашёл. Когда сунул деньги, так он мне их в лицо швырнул.

Цинь Сяо растёкся в нежности. Подперев подбородок рукой с часами Patek Philippe за миллион с лишним, он улыбнулся особенно приторно:

— Хорошая новость! На этот раз он сам меня купил!

— Маленькая уточка меня обожает! Платит по двадцать тысяч в месяц! Не позволяет мне флиртовать на стороне. Учитывая, как я занят на работе, он даже заботливо сказал, что можно к нему не приходить, причём добавил: даже если мы никогда больше не увидимся, ничего страшного.

— О, купил себе душевный покой*2. Выгодно.

— Какой душевной покой! У нас с ним истинная любовь, случайно встретившаяся в этом мире! Вам, поедающим траву у собственного дома и практикующим костоправство, такого не понять!

***

По сравнению с колкими перепалками в 1101-й, в 1102-й стояла атмосфера полного уюта и безмятежности.

Правая рука и левое плечо Чу Цюбая пострадали, но к счастью, нервы не задеты. Если всё заживёт хорошо, рука будет работать как прежде.

У его кровати Чу Жун и молодая девушка оживлённо болтали.

— Сестра Чу Жун, на следующей неделе в галерее «Восточная галерея» на третьем этаже будет выставка, ты пойдёшь?

— Та, что в сотрудничестве с Уффици? На открытии я уже была! Прекрасная выставка, одна из трёх лучших в Цзянху за прошлый год!

— Вау! Как я жду! — Лан Юй, говоря это, протянула Чу Цюбаю очищенный мандарин и улыбнулась: — Брат Цюбай, очень сладкий.

Чу Цюбай взял его здоровой рукой и вежливо поблагодарил.

Чу Жун наклонилась ближе и с улыбкой спросила:

— Сяо Юй, вы с Цюбаем давно знакомы?

— Угу, — Лан Юй кивнула. — Много лет. Когда я только поступила в университет, часто бегала за своим братом и братом Цюбаем.

— Вот как? — Улыбка Чу Жун мгновенно засияла ярче. — Цюбай, почему я никогда не слышала о такой красивой младшей сестрёнке, которая везде за тобой ходила?

Чу Цюбай держал мандарин, не съедая. Он поднял голову, спокойно взглянул на неё, лицо его оставалось бесстрастным.

— Н-не везде, — Лан Юй покраснела. — Просто иногда ужинали вместе, ходили на встречи выпускников.

— Сяо Юй, ты не знаешь... — Чу Жун загадочно улыбнулась и подмигнула ей. — Цюбай редко ходит на ужины и почти ни с кем не общается. А с тобой он и поесть выходил, и на встречи ходил. Это значит...

— Чу Жун, мандарин будешь? — Чу Цюбай протянул ей фрукт. — Очень сладкий.

— Ты не ел, так откуда знаешь, что сладкий?

— Лан Юй сказала очень сладкий.

Чу Жун, разозлившись на этого безнадёжного прямолинейного мужлана, взяла мандарин, сердито посмотрела на него, отломила дольку, сунула в рот и снова повернулась к Лан Юй с улыбкой:

— Сяо Юй, а на какие встречи выпускников вы с Цюбаем ходили? Я раньше бывала на кемпингах, в походах, играла в пейнтбол, всё довольно скучно.

— У нас примерно так же, — ответила Лан Юй. — Но брат Цюбай ходил редко. Больше всего запомнилось, как мы вместе ездили в ботанический сад.

— Центральный ботанический сад Цзянху? Там богатейшая коллекция растений, цветы потрясающие!

— Да, — Лан Юй улыбнулась. — Мы были волонтёрами, пересаживали рассаду, учились основам ландшафтного дизайна, обрезали деревья.

— Ха-ха, куда интереснее пейнтбола.

— Я тоже так думаю! Хотя парни, наверное, больше любят пейнтбол.

***

Чу Жун и Лан Юй болтали с огромным удовольствием. Чу Цюбай сидел рядом, вставить слово не мог, да и ни хотел. Он читал книгу Рассела «Завоевание счастья», но из вежливости держал книгу раскрытой на коленях, не переворачивая страниц.

Девушки ещё немного поболтали. Телефон Лан Юй внезапно завибрировал, пришло сообщение от Лан Юня.

— Ах, чуть не забыла! — На лице девушки ещё сияла радость от приятной беседы. Она с сожалением произнесла: — Простите, я обещала брату пообедать вместе, мне пора.

— Ничего-ничего! — Чу Жун тут же встала проводить её. — Заходи почаще к Цюбаю, он целыми днями лежит, скучает. Ему не хватает собеседников.

Щёки Лан Юй снова зарделись. Она застенчиво улыбнулась Чу Цюбаю:

— Хорошо, если брат Цюбай не будет считать меня навязчивой.

Чу Цюбай с недоумением посмотрел на неё, полностью игнорируя многозначительные взгляды Чу Жун.

Та мысленно постучала по этой неотёсанной деревянной голове и с улыбкой добавила за него:

— Как он может! Цюбай совсем не считает тебя навязчивой. Правда ведь, Цюбай?

Чу Цюбай подумал и ответил:

— Угу.

Лан Юй просто немного болтлива, до навязчивости не доходит.

— Я же говорила, — Чу Жун мгновенно просияла. — Идём, провожу тебя.

Щёки Лан Юй, кажется, покраснели ещё сильнее. Стоя у кровати, она тихо попрощалась:

— До завтра.

Чу Цюбай уже вернулся к книге. Услышав это, ему пришлось снова поднять голову:

— До завтра.

***

Чу Жун проводила Лан Юй до лифта и тут же вернулась.

Чу Цюбай как раз дошёл до сто двадцать третьей страницы, десятой главы — «Возможно ли ещё счастье?». Синдром Котара у него ещё не излечен, он всё ещё принимает лекарства. Под действием препаратов концентрация сильно ухудшилась, способность сосредотачиваться стала очень низкой.

Ему приходилось напрягаться, чтобы вникнуть в эти описательные строки, а потом ещё и переварить прочитанное. Чтение стало тяжёлым трудом. Да и его то и дело прерывали.

Чу Жун вернулась к его кровати и принялась расспрашивать:

— Та красивая девушка такая милая. Как вы с ней познакомились?

Чу Цюбай как раз читал строку: «До сих пор мы говорили о людях несчастных, теперь задача наша приятнее. Поговорим о людях счастливых».

Чу Жун заявила:

— Сяо Юй явно в тебя влюблена!

Только что собранная концентрация мгновенно рассеялась. Чу Цюбай нахмурился, отрываясь от книги:

— Не говори глупостей, это сестра Лан Юня.

— Какие глупости? Любой увидит это! — Чу Жун возмутилась. — Ну и что, что сестра Лан Юня? Вы с ним и друзья, и соученики. Женишься на его сестре, и родственная связь будет!

Чу Цюбай беспомощно вздохнул:

— Я уже был женат.

— Но вы же развелись? — Выражение Чу Жун внезапно смягчилось, стало сочувственным, и голос её потеплел. — Цюбай, я понимаю, история с Вэнь Инь сильно тебя ранила, но нельзя же из-за этого навсегда разувериться в любви!

Он действительно больше не решался верить в любовь, но это не имело никакого отношения к Вэнь Инь.

Видя его молчание, Чу Жун слегка погрустнела:

— На самом деле в мире много хороших девушек. Нельзя же, встретив одну плохую...

— Вэнь Инь не плохая, — сказал Чу Цюбай.

— Ай, даже сейчас ты её защищаешь. Цюбай, ты слишком добрый. — Глядя на его бледное от кровопотери лицо, Чу Жун почувствовала жалость и снова вздохнула: — И мама тоже. Такая беда случилась, а она в Швейцарии на лыжах катается! Даже не заглянула проведать.

— Она же не врач. — Чу Жун была слишком шумной. Чу Цюбай не мог сосредоточиться и просто закрыл книгу. — Пришла бы, и всё равно ничем не помогла.

— Но хотя бы позаботилась о тебе!

— Она из тех, кому уже спасибо, что не требует заботы. Ты же знаешь, приди мама проведать больного, ещё чего доброго командовала бы мне почистить для неё яблочко.

Чу Жун не удержалась и прыснула:

— Тоже верно.

Они ещё немного поговорили о пустяках. Заметив, что Чу Цюбай выглядит уставшим, она наконец поднялась:

— Пойду проведаю Цзянлая.

***

Когда Чу Жун вошла в 1101-ю, Цинь Сяо уже ушёл.

Врач на обходе осматривал рану Чу Цзянлая. Он потерял слишком много крови. В первые дни все держались в напряжении, боясь, что он не оправится, и никогда не очнётся.

Но жизнь поистине удивительна. Благодаря общим усилиям всего медицинского персонала состояние Чу Цзянлая улучшалось день ото дня. Хотя нормальная еда ему пока была запрещена, он уже мог без посторонней помощи вставать с кровати и ходить по палате.

Но Чу Жун и Чу Цзянлай никогда особо не ладили, разговаривать им было почти не о чём. Единственная общая тема, это Чу Цюбай в соседней палате.

— Маленькая тыковка, твой брат Цюбай, похоже, влюбился! — Чу Жун с сияющим лицом принесла ему сенсационную новость.

Чу Цзянлай: — ...

Она явно не подозревала, что её «радостная» новость для него как гром среди ясного неба.

Сноски:

*1. 毫无用武之地 (háo wú yòng wǔ zhī dì) — китайская идиома (чэнъюй), которая дословно переводится как «совершенно нет места, где применить военное искусство». Образно означает ситуацию, когда талантливый человек (особенно воин, специалист высокого класса) оказывается не у дел и не может применить свои навыки.

*2. Дословно: «купил шесть корней чистоты» (六根清净). «Шесть корней» в буддизме это шесть органов чувств (глаза, уши, нос, язык, тело, ум), через которые человек привязывается к миру. «Чистота корней» означает освобождение от желаний и страстей.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 69

— Объект его интереса — сестра Лан Юня, младше его, очень красивая, — Чу Жун улыбалась до ушей, будто уже стояла на их свадьбе. — Цюбай такой замечательный, многим нравится! За ним очередь до самого Нью-Йорка выстроится, если он захочет! Вэнь Инь его не ценила, столько боли ему причинила! А теперь, когда у Цюбая так быстро появилась новая любовь, она точно будет локти кусать!

Чу Жун торжествовала, будто отомстила за великую обиду, рот у неё растянулся чуть ли не до ушей. Ей уже было приятно от одной мысли, как Вэнь Инь будет корчиться от раскаяния.

— Что в нашем Цюбае плохого? Родословная есть? Есть! Внешность есть? Есть! Характер прекрасный, карьера в гору! Чем он плох? Чем не пара такой, как она? А она посмела его так обмануть, втереться в доверие, разбить сердце, растоптать его мужское достоинство! Будь я на его месте, никогда не простила бы такую эгоистичную, лживую мразь!

Закончив гневную тираду, она повернулась к Чу Цзянлаю в ожидании поддержки, но увидев его лицо, удивлённо воскликнула:

— Эй, маленькая тыковка, что с тобой? Лекарство не то принял? Почему вид такой страшный?

Всегда дерзкий Чу Цзянлай был ошеломлён её словами. Лицо его побелело, словно от удара молнии. Он выдавил:

— Я… хочу сменить палату.

— А?

Чу Цзянлай пострадал только шеей, но, похоже, и рассудок повредил. Он вдруг ни с того ни с сего затеял смену палаты, обосновав это тем, что состояние улучшилось и занимать целую палату одному расточительно. После глубоких размышлений он, скрепя сердце, решил перебраться в соседнюю, 1102-ю, чтобы потеснить Чу Цюбая.

— Мне достаточно маленькой кроватки рядом с братом Цюбаем, — заявил он с полной уверенностью. — Никаких хлопот. Врач на обходе осмотрит сразу двоих, ведь какая эффективность! К тому же, если двое в одной палате, это экономия. А сэкономленные деньги можно пожертвовать Красному Кресту. Я в этот раз чудом выжил и хочу накопить добрых дел.

— Тьфу! — Чу Жун сплюнула. — Чу Цзянлай, ты уверен, что хочешь спать на этой детской кроватке?

— Какая детская? Это специально заказанная маленькая кровать, ради экономии и благотворительности!

— С твоими копейками и благотворительность? С твоим-то состоянием язык повернулся такое говорить?

Чу Цзянлай презрительно покосился на неё.

— Не пренебрегай малым добром. А ещё хвастаешься своим фондом искусств. Ты вообще понимаешь, что такое благотворительность?

С этими словами он осторожно повернулся, ища поддержки у Чу Цюбая.

— Брат Цюбай, как тебе моё предложение?

Чу Цюбай только что принял лекарство, и его клонило в сон. В голове всё плыло. Он хотел только одного: просто спать.

— Брат Цюбай… — Чу Цзянлай внезапно приблизился, и его низкий, приглушённый голос заставил половину тела Чу Цюбая онеметь. Ласковый, капризный тон окончательно лишил Цюбая способности думать.

— Я поставлю маленькую кроватку совсем рядом с тобой, можно ведь? Ну пожалуйста?

— Молчишь, значит, согласен?

Чу Цюбай хотел велеть ему замолчать, но лекарство действовало слишком сильно. В итоге он так и не открыл глаз и не произнёс ни слова.

С молчаливого согласия пациента из 1102-й переезд из 1101-й назначили на следующий день после обеда.

На следующее утро, около десяти, Чу Жун на высоченных каблуках радостно подлетела к двери 1101-й, но внезапно услышала, как девушка тихо признаётся Чу Цюбаю в любви. Шаги её остановились.

— Брат Цюбай, я всегда тебя очень любила. Если ты считаешь, что я тоже ничего, можешь дать мне шанс?

Голос принадлежал Лан Юй.

Улыбка на лице Чу Жун стала ещё шире. Со скоростью молнии она уже мысленно выбрала марку конфет для свадьбы.

Но Чу Цюбай, застигнутый врасплох признанием, опешил. На лице его не было и тени радости. Замешкавшись на мгновение, он произнёс:

— Прости.

Сердце Чу Жун похолодело. Она хотела ворваться и помочь, но передумала, неудобно ведь, и пришлось стоять на месте, продолжая подслушивать.

Получив прямой отказ, Лан Юй остолбенела и лишь спустя долгое время, давясь слезами, произнесла:

— Я так и знала.

Чу Жун обожала сплетни, поэтому не могла упустить возможность. Затаив дыхание, она спряталась за стеной.

Лан Юй продолжила:

— Брат Цюбай, я полюбила тебя с первого взгляда, но долго не решалась сказать. Когда ты женился, я не пришла на свадьбу, потому что мне было слишком больно. Потом услышала о разводе и обрадовалась, казалось, у меня появился новый шанс. Вчера всю ночь не спала, долго колебалась и всё-таки решилась попробовать. Жизнь коротка, всего тридцать тысяч дней. Прожить эту жизнь стоит, хотя бы раз осмелившись и рискнув.

Она опустила голову, и слёзы одна за другой тяжело падали вниз.

— Жаль, удача мне не улыбнулась…

Чу Цюбай протянул ей несколько салфеток и с сожалением сказал:

— Не говори так. Мне очень жаль. Надеюсь, я тебя не обидел.

Услышав эти слова, Лан Юй зарыдала ещё сильнее. Она не протянула руку за салфетками, лишь закрыла лицо ладонями и, всхлипывая, продолжила:

— Ты помнишь? Много лет назад мы втроём ездили в ботанический сад. Я тогда спросила: в саду столько цветов, какой тебе нравится больше всего? Ты ответил: все нравятся… А на самом деле ни один.

Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони и подняла заплаканное лицо.

— Брат Цюбай, спасибо, что сказал прямо. Я сдаюсь. Ты всегда такой мягкий. Прямо отказываешь, но говоришь, что не хочешь меня ранить. Но ты мягок со всеми, а это значит, что тебе всё равно.

— Иногда я даже думаю, кроме своих пациентов, есть ли кто-то, о ком ты по-настоящему заботишься, кого искренне любишь. Ты вообще понимаешь, что такое любовь? Способен ли любить?

В палате повисла тишина. Тема была слишком острой.

Чу Жун, подслушивавшая у двери, прижалась к стене, затаив дыхание.

Прошло немало времени, прежде чем Чу Цюбай ответил:

— Способен.

Чу Жун навострила уши.

— Лан Юй, прости. У меня уже есть человек, которого я люблю.

Лан Юй стояла в оцепенении, прежде чем спросить:

— Вы вместе?

— Нет. Мы расстались.

— Почему?

Это длинная история.

Чу Цюбай был бледен, но спокоен. Он помолчал очень долго и только потом произнёс:

— Между нами слишком много всего. К тому же… тот, кого я люблю, меня не любит.

С того места, где стояла Чу Жун, лица Чу Цюбая видно не было, только рука с иглой капельницы и участок руки, выглядывавший из больничной пижамы.

Она слушала, как Чу Цюбай продолжил:

— Но даже если этот человек меня не любит, он навсегда останется главным в моей жизни. Лан Юй, я не могу тебя обманывать. Пока я не разберусь в своих чувствах к нему, я не смогу принять кого-то другого. Ты замечательная девушка, и мне очень жаль.

Сердце Чу Жун сжалось в комок, в голове всё смешалось.

Чу Цюбай говорил очень спокойно, но чувства его были искренни и глубоки, словно магма, погребённая под толщей льда. Раскалённая, обжигающая, она спокойно извергалась, обжигая любящую его Лан Юй и всегда так переживавшую за него Чу Жун.

Чу Жун не ожидала, что Чу Цюбай способен на такую сильную любовь! Он так сильно любит Вэнь Инь!

В палате послышались торопливые шаги. Лан Юй, кажется, выбежала рыдая.

Чу Жун не успела ничего сообразить, как поспешно отступила назад и внезапно налетела на твёрдую грудь. Сердце её подпрыгнуло: поймали с поличным! Она подняла голову. Чу Цзянлай с воротником-фиксатором стоял в дверях, как страж, и лицо его было мрачнее тучи.

Шаги Лан Юй приближались. Боясь, что подслушивание раскроется, Чу Жун в панике толкнула его наружу и только в коридоре спросила:

— Ты сейчас наполовину инвалид, не сидишь спокойно в своей палате, а сюда притащился зачем?

— Хотел посмотреть палату, куда переезжаю после обеда, чтобы привыкнуть заранее. А ты что здесь делаешь? — Чу Цзянлай с воротником на шее смотрел сверху вниз ещё надменнее обычного. Красивое лицо его было ледяным. — Ты же вчера была? Почему сегодня опять? И ещё под дверью подслушивала.

— Вонючая тыковка, ты сам подслушивал!

— Я открыто. Не подслушивал. — Он нахмурился. Взгляд его скользнул к девушке с покрасневшими глазами, выбегающей из 1102-й.

Чу Жун ясно увидела в этом холодном взгляде оценку и презрение.

Имя: Лан Юй. Пол женский. Внешность выше среднего. Фигура выше среднего. Характер средний. Интеллект средний. Эмоциональный интеллект низкий. Степень раздражения зашкаливает. Общая оценка: заурядная внешность, совершенно обычная. Хуже меня.

***

Маленькую кровать Чу Цзянлая поставили справа от Чу Цюбая, у окна.

Из-за ограниченного пространства она была меньше обычной.

Чу Цзянлай сидел на ней с громоздким воротником и выглядел крайне неуклюже, но ему было всё равно. Едва устроившись, он тут же принялся жаловаться:

— Брат Цюбай, больше не пускай сюда Чу Жун. Она только что подслушивала твой разговор с этой дурой!

Обвинённая Чу Жун вскочила со стула:

— Какая дура! Это подруга Цюбая! Её брат спас твою собачью жизнь! Не можешь сказать ничего хорошего! Чу Цзянлай! Ты сам подслушивал разговор Цюбая, и ещё меня обвиняешь! К сестре спасителя жизни относишься с пренебрежением, грубишь! Характер отвратительный! Поведение возмутительное! Неужели не стыдно?

Ему не было стыдно.

Чу Цюбай наконец отложил книгу, поднял голову и посмотрел на двоих, которые с момента входа не переставали спорить. Он подумал, что Чу Цзянлай высокофункциональный социопат, у которого просто нет эмоции стыда.

По сравнению со спором, Чу Жун куда больше волновало то, что Чу Цюбай упомянул этого слепого ублюдка, который его не любит.

Она в ярости уставилась на Чу Цзянлая, потом, с видом полного негодования, взяла руку Чу Цюбая и осторожно спросила:

— Цюбай, ты всё ещё очень её любишь, да?

В палате стало тихо.

Чу Цюбай невольно взглянул на Чу Цзянлая, но тот тоже смотрел на него. Глаза яркие, выражение сосредоточенное и серьёзное.

Он тут же, будто от удара током, отвёл взгляд, уставившись в книгу на строку «Он обнаружил, что обрёл спокойствие и умиротворение — лучшее средство против тревог», — и ровным голосом подтвердил:

— Да.

Чу Жун взорвалась от ярости. Ей хотелось как следует встряхнуть этого безнадёжного упрямца, но он только что перенёс тяжёлое ранение, и бить нельзя. Она стиснула зубы и прошипела:

— Она сотворила такое, а ты всё ещё к ней привязан, не можешь забыть?! Чу Цюбай, где твоё самоуважение?! Ты…

— Чу Жун! — внезапно перебил её Чу Цзянлай. Лицо его было как у людоеда. — Не умеешь говорить — вон отсюда, не ори здесь!

— Ты-то что понимаешь! — Чу Жун покраснела от злости. — Любовь строится на равенстве и честности. Нарушишь эти два принципа, и сколько ни цепляйся, нужно отпустить! Говорят: до Жёлтой реки не сдашься, до южной стены не повернёшь*1! Он уже и до реки дошёл, и в стену врезался! Как же не сдаётся? Чу Цзянлай, ты хочешь, чтобы он насмерть разбился о стену?

— Я…

— Даже в мечтах должен быть предел! Поддерживать любовь самообманом это слишком жалко!

Проклятье! Почему эта женщина не уходит!

Чу Цзянлай в тревоге смотрел на лицо Чу Цюбая, но тот низко опустил голову, взгляд прикован к этой дурацкой книге в оранжевой обложке, и выражения не разглядеть.

Чёрт возьми, зачем этому Расселу столько писать! Лучше бы вышел во двор погреться на солнышке да съел пару бананов!

Чу Жун всё ещё пылала праведным гневом, уговаривая:

— Цюбай, отпусти. Без неё у тебя есть мы! Такая, как Вэнь Инь, — отброс; разошлись и ладно! Следующая будет лучше! Скажи, какие тебе девушки нравятся, я познакомлю!

— Чу Жун, брат Цюбай очень устал… — Чу Цзянлай поднялся, схватил её за руку и грубо потащил к выходу. — Можешь валить.

Чу Жун не успела договорить, как её выволокли за дверь. В ярости она толкнула его:

— Отпусти!

— Ш-ш-ш… — Холодное лицо внезапно исказилось от боли. Из-под плотно прижатого воротника потекла кровь, капля за каплей на пижаму, расплываясь ослепительно-алым пятном в ложбинке у плеча.

Чу Жун в панике воскликнула:

— Маленькая тыковка!

Чу Цзянлай вёл себя слишком нагло и агрессивно, легко было забыть, что он тяжелораненый, лишь недавно переведённый из реанимации в обычную палату, который едва разминулся со смертью.

Сноски:

*1. Китайская поговорка «不到黄河心不死，不撞南墙不回头» (букв. «пока не увидит Хуанхэ — не успокоится, пока не врежется в южную стену — не повернёт назад»). Означает крайнее упрямство, желание идти до конца, даже если это приведёт к краху.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 70

Рана разошлась несильно, и после экстренной обработки Чу Цзянлай снова лёг в постель. Лечащий врач строго-настрого запретил ему вставать:

— Следующие пару дней старайтесь соблюдать постельный режим!

Чу Цюбай спустился с соседней кровати, извинился и заверил, что будет присматривать за братом, чтобы тот больше не доставлял хлопот.

— Никаких хлопот! Никаких! — поспешно ответил врач.

Молодой лечащий врач когда-то проходил ординатуру у Чу Цюбая и всегда помнил, каким доступным и терпеливым наставником тот был. Услышав извинения, он мгновенно смягчился.

— Учитель Чу, я обработал рану очень тщательно, не волнуйтесь, — сказал он. — Ай, зачем же вы встали? Ложитесь скорее отдыхать. Мы все ждём не дождёмся, когда снова будем ассистировать вам на операциях!

Чёрт! Ещё один двуличный урод, который охмуряет брата Цюбая! Ну разговаривай себе, но чего лыбишься так, что аж зубы гнилые видно?! И руку ещё собрался пожать?! Да чтоб ты сдох!

— Доктор, если всё в порядке, идите, — властно произнёс Чу Цзянлай. Неподвижно лежа, он напоминал императора, вещающего: «Если есть доклад, то говорите, нет, то можете удалиться».

— Доктор, вам заняться нечем? Больница платит вам зарплату не для того, чтобы вы тут языком чесали. Идите в другие палаты. Вдруг у какого-нибудь бедолаги тоже швы разошлись?

— Чу Цзянлай! — нахмурился Чу Цюбай.

Щенок мгновенно замолчал, изобразил, как застёгивает рот на молнию, и жалобно поджал губы.

Чу Цюбай повернулся к коллеге:

— У младшего брата не всё в порядке с головой, не обижайтесь. Идите по своим делам.

— Э-э, да, ничего. Тогда, учитель Чу, я пойду.

Не успели они насладиться тишиной и парой минут покоя, как «братец не всё в порядке с головой» столкнулся с тем, кто раздражал его ещё сильнее.

Дверь осторожно приоткрылась, и внутрь просунулась голова, которой давно уже пора было свалиться с плеч.

— Цюбай, я пришла тебя навестить! — украдкой произнесла Вэнь Инь.

Какого хрена ты припёрлась? Вот сдохнешь, тогда и зови на похороны, поняла?

Чу Цзянлай лежал неподвижно и мог лишь смотреть, как Чу Цюбай впускает её и усаживает у кровати. Сам он тоже хотел сидеть у кровати брата, взять его за руку, поцеловать в губы, прижаться к нему, а потом...

Представляя всё, что ему так хотелось сделать, но на что пока не было сил, Чу Цзянлай от злости чуть глаза на небо не выкатил.

— Цюбай.

Ну говори, но чего так приторно-то?

— Я чуть с ума не сошла, когда узнала, что ты в больнице.

Чёрт, с чего это тебе париться из-за его попадания в больницу? Ты же просто бывшая жена. Бывшая! Понимаешь, ex-wife? Между вами ничего нет! Да если ты сдохнешь, он и то больше двух тысяч юаней на похороны не даст! И то жирно будет! И так добрая душа! Спасибо скажи, что брат Цюбай такой добрый!

— На этот раз я пришла не одна, — сказала Вэнь Инь.

Твою мать! Одной было мало, ещё одну притащила? Больная, что ли?

— Но я боялась, что ты будешь против, поэтому оставила его ждать в коридоре.

Чу Цюбай с удивлением посмотрел на неё.

— Это Гу Минлян, — неловко улыбнулась она. — Мои родители уже махнули на всё рукой и приняли его. Вчера мы вместе ужинали. Когда ты выпишешься, давай назначим день, сходим в ЗАГС и нотариальную контору, заверим свидетельство о разводе.

Их развод прошёл слишком скромно, и Гу Минлян, которого Вэнь Инь так долго водила за нос, чувствовал себя неуверенно.

Она незаметно взглянула на Чу Цзянлая, помедлила и наконец добавила:

— Гу Минлян сделал мне предложение. Мы планируем свадьбу на середину следующего года... Цюбай, спасибо тебе.

— За что спасибо? За то, что был подставным мужем, или за то, что позволил тебе изменять в браке? — жёстко бросил Чу Цзянлай. — Хватит притворяться. Если понимаешь по-хорошему, вали отсюда, я...

Он заговорил слишком резко, и рана снова дала о себе знать. Боль прервала его речь.

Чу Цюбай поспешно повернулся к нему, увидел, что кровотечения нет, и лицо его похолодело.

— Я разговариваю с другом, — сказал он. — Можешь помолчать и не высказывать своё «высокое» мнение?

Чу Цзянлай мгновенно сник. Но тут же подумал о том, что брат назвал Вэнь Инь всего лишь «другом», и дух его воспрял.

А, так она всего лишь друг.

Если это какая-то особо платоническая дружба, то изредка можно и потерпеть.

Увидев, что тот угомонился, Чу Цюбай повернулся обратно и заметил, что Вэнь Инь смотрит на него с огромной благодарностью. Он неловко отвёл взгляд:

— Не нужно меня благодарить, это я должен сказать тебе спасибо. Вы с Гу Минляном действительно подходите друг другу. Он хороший человек и очень старательный. Как выпишусь, заранее договоримся о времени. Желаю вам счастья.

Ха-ха, брат Цюбай пожелал этой женщине счастья с другим мужиком? Похоже, и правда просто платоническая дружба! Значит, свадьба тогда была просто чтобы меня позлить!

Чу Цзянлай слушал и радовался всё сильнее. Чем больше думал, тем довольнее становился. Даже отношение к Вэнь Инь смягчилось, и когда она уходила, он с большим чувством приличия сказал:

— Счастливого пути, не провожаю. До встречи в ЗАГСе!

Днём раньше Чу Цзянлай услышал от навестившего его Цинь Сяо новое словечко — «гэке»*1.

Когда все посторонние наконец убрались, он, лёжа неподвижно, прислушивался к шелесту страниц и внезапно спросил:

— Брат Цюбай, знаешь, что такое гэке?

На соседней кровати самый молодой главный хирург Цзянху задумчиво склонил голову:

— Можешь спросить конкретнее?

В профессиональных вопросах Чу Цюбай был уверен в себе.

— Кроме Чжоу Чжипина из ортопедии, в этой больнице вряд ли кто-то разбирается в гэке лучше меня.

У Чу Цзянлая, разумеется, было своё, особенное понимание этого термина. Для него «гэке» значило одно: переломать ноги всем, кто считает, что они с братом Цюбаем не пара. Сначала он хотел просто бросить их на дороге, но, зная, что Чу Цюбай пожалеет их, Чу Цзянлай, скрепя сердце, возвращался и отвозил их в больницу, как раз в ортопедию.

Цзун Мин снова пытался ранить Чу Цзянлая, и, защищая его, Чу Цюбай тяжело поранил правую руку. Нож наискось пересёк всю ладонь, доходя до самого центра.

Чу Цзянлай лежал неподвижно и не видел лица Чу Цюбая, лишь краем глаза замечал краешек его рукава и маленький кусочек бинта на правой руке.

Вспомнив, как в тот день из Чу Цюбая хлестала кровь, он почувствовал жжение в глазах.

Чу Цзянлай закрыл глаза и спросил:

— Брат Цюбай, ты ведь очень сильно меня любишь?

Чу Цюбай не ответил.

В палате повисла тишина, в которой, казалось, замерло даже дыхание.

Чу Цзянлай представил лицо Чу Цюбая, представил, как на нём застыло то сдержанно-отстранённое выражение, которое тот так старательно прятал, и грудь его внезапно наполнилась такой нежностью, что голос сам собой стал мягким:

— Ты так любишь лечить людей, спасать жизни, а ради меня голыми руками схватился за клинок... Брат Цюбай, врачи руками зарабатывают. Если с правой что-то случится, чем ты будешь оперировать?

Из-за него чтение продвигалось мучительно медленно. Чу Цюбай за весь день осилил всего одну строчку и тихо вздохнул:

— Оружие не разбирает, кто перед ним. У тебя характер скверный, во всём теле только лицо на что-то годится, можно сказать, ты тоже лицом зарабатываешь. Кроме лица, у тебя нет других достоинств. Если нож порежет его, то останешься ни с чем, как дальше жить будешь?

Этот щенок знает только, как он старается быть хорошим врачом, но не понимает зачем: лечить мир, спасать людей, лишь чтобы накопить для него добрые дела. По сравнению с ним, одна рука, что она значит?

— Брат Цюбай.

— Мм?

Он стал гораздо разговорчивее. Чу Цюбай уставал отвечать, но всякий раз невольно замирал и слушал, затаив дыхание.

— Ты сегодня сказал Лан Юй, что у тебя есть человек, которого ты любишь... Этот человек — я?

Молчание было безбрежным.

Чу Цзянлай улыбнулся, то ли радостно, то ли нет.

— Ты сказал, что тот, кого ты любишь, тебя не любит, — едва слышно вздохнул он. — Любит. Как можно не любить? Брат Цюбай, я люблю тебя, обожаю тебя, я...

— Не говори, — Чу Цюбай внезапно закрыл глаза, словно не в силах вынести, и зажал уши ладонями, отказываясь продолжать разговор. — Чу Цзянлай, хватит. Не говори больше.

— Нет, я должен это сказать. — Чу Цзянлай с усилием приподнялся, превозмогая боль. Он хотел говорить чётко, смотреть брату в глаза и выложить всё до конца.

Правая рука Чу Цюбая была туго забинтована, и Чу Цзянлай боялся к ней притронуться. Он лишь осторожно взял его левую ладонь и отвёл пальцы, те самые, что зажимали побелевшее ухо.

— В тот день, в машине, когда я понял, что тебя нет дома, я решил, что ты ушёл навсегда, и меня охватила такая ярость, что я чуть не сошёл с ума... Я только и думал о том, как тебя найти и вернуть домой. Но потом увидел, что приходил Цзун Мин, и злость мгновенно ушла. Когда я увидел, что он вошёл в комнату, меня пронзил такой страх... — Чу Цзянлай усмехнулся с горечью. — С тех пор, как себя помню, я никогда так не боялся. Боялся, что он сорвётся, что причинит тебе вред, что я сделаю неверный шаг и спровоцирую его... Боялся, что ты никогда не вернёшься...

— Брат Цюбай, я знаю, что совершил много ошибок, причинил тебе боль. Но прошу тебя, поверь мне ещё раз, дай мне ещё один шанс! Я понял свою вину, я правда очень тебя люблю, я не могу тебя потерять.

— Чу Цзянлай, ты, возможно, не понимаешь, что такое любовь, — брови Чу Цюбая сошлись, губы побелели, но даже сейчас в них оставалась та мягкая, трогательная нежность.

Если бы девятнадцатилетний Чу Цзянлай действительно всмотрелся в него, он заметил бы, какие у него мягкие, беззащитные губы, и тогда он никогда не решился бы на такую жестокость.

Но выбора у него не было. Им обоим не вернуться в прошлое.

Чу Цзянлаю уже давно за двадцать, поздно что-то менять. Поэтому он мог лишь молча слушать, как Чу Цюбай с выражением боли и противоречий говорит ему:

— Похищение, заточение, унижение... Никто не поступает так с любимым человеком. Ты меня не любишь, просто желаешь, желаешь моё тело. — Чу Цюбай замолчал, ему было трудно продолжать, но всё же он решил договорить до конца.

Он всегда сочетал в себе хрупкость и стойкость. Его внутренняя сила была так велика, что Чу Цзянлай и подумать не мог, что его можно сломать.

— Это то же самое, что желать предмет, вещь. Желать книгу, футбольный мяч, велосипед. Ты просто любишь обладать, но это не любовь.

Книгу, футбольный мяч, велосипед?

Он посмел сравнить себя с велосипедом?

Но зачем Чу Цзянлаю любить какой-то велосипед?! Нет, он вообще не любит читать, не играет в футбол и больше всего ненавидит велосипеды, которые носятся по дорогам, нарушая все правила!

Но перед закрытыми глазами Чу Цюбая, перед его дрожащими ресницами и покрасневшим носом Чу Цзянлай не смог вымолвить ни одного жёсткого слова, долго находился в ступоре и наконец глупо выдавил:

— Брат Цюбай, я не люблю велосипеды.

— Я не говорил, что ты любишь велосипеды, — Чу Цюбай открыл глаза, и они были влажными. — Это просто сравнение.

— Но как ты можешь сравнивать себя с этими вещами! — Чу Цзянлай крепко сжал его здоровую левую руку, умоляюще глядя на него. — Брат Цюбай, поверь мне, я люблю тебя. Все эти глупости я творил, потому что отчаянно хотел, чтобы и ты меня полюбил. Я глупый, ничего не понимаю. Но я понимаю, что такое любовь и что такое желание. Это ты меня научил, это ты заставил меня понять!

Он с силой прижал левую ладонь Чу Цюбая к своей груди, и в глазах его стояла та серьёзность, которой Чу Цюбай не понимал.

— Я люблю тебя, обожаю тебя. Только тебя. Кроме тебя, в этой жизни нет никого, кто причинял бы мне такую боль....

Сердце под ладонью билось ровно, размеренно. Ладонь, прижатая к груди, словно сжимала целое сердце.

— Брат Цюбай, я когда-то, как безумец, мечтал силой забрать себе всю твою любовь, все твои чувства. Даже ненависть. Но ты тоже завладел мной. Ты правишь мной, властвуешь надо мной, властвуешь над всей моей любовью и всем моим страхом.

— Брат Цюбай, ты в этой жизни, наверное, ещё сможешь полюбить многих, у тебя есть выбор. А у меня нет, у меня только ты... В этой жизни многие ко мне плохо относились, но мне было всё равно. Я не знал ни грусти, ни боли. А ты был так добр ко мне, и только ты можешь сделать мне больно.

Глаза Чу Цзянлая сияли ярко, ослепительно.

Возможно, в глазах Чу Цюбая он всегда сиял. Вечно покрытый слоем золотой пыли, как золотая статуя Будды, нет. Возможно, даже ярче. Он был точно звезда, ослепительная, манящая, заставляющая тянуться к ней, желая сорвать и тайком спрятать под одеяло.

На этой земле многие существа обладают фототаксисом, тягой к свету. А Чу Цюбай был весьма банален. Он тоже жадно хотел монополизировать этот свет.

Глаза — самый обманчивый орган. Всё, что мы видим, это мир, который глаза передают в мозг, где он перерабатывается и становится вымыслом. Глаза с самого начала нас обманывают.

Звёзды, которые видит Чу Цюбай, не сегодняшние звёзды. Их свет родился миллиарды лет назад. Как ни сияй, он не принадлежит сегодняшнему Чу Цюбаю.

А любовь Чу Цзянлая будто банка сардин с истёкшим сроком годности: никто не знает, сколько ещё осталось. Всё приходится угадывать.

Но Чу Цюбай слишком устал, устал гадать.

Чу Цзянлай человек скверный, эгоистичный, жестокий, безжалостный. Ради своих желаний он готов на всё, и совершил множество ошибок. Но и Чу Цюбай не идеален. Упрямый, трусливый, нерешительный. Он упустил столько возможностей просто поговорить по-человечески, спокойно всё объяснить.

По сути, они одного поля ягоды. Оба упрямые безумцы, позволившие любви и ненависти разрастись без контроля, превратив скрытую боль в неизлечимую болезнь.

Чу Цзянлай оказался живучим. Он потерял столько крови, но всё же благополучно пришёл в себя.

Чу Цюбай искренне благодарил бодхисатв, обещая спасти ещё больше людей, накопить ещё больше заслуг, и просил даровать им сто лет без забот и тревог, мирно прожить эту жизнь.

Но побочные эффекты лекарств от депрессии были сильны. Теперь у Чу Цюбая даже руки дрожали, когда он переворачивал страницы. Держать скальпель он уже не мог.

Любить или ненавидеть, срывать звёзды или луну...

Чу Цюбай ничего не хотел. Не хотел думать, хотел лишь поскорее выздороветь.

— Брат Цюбай, продолжай любить меня, хорошо? Я буду стараться. Стану лучше, более достойным твоей любви.

Глупенький, любовь не заслуживают стараниями.

Любовь никогда не спрашивает «стоит ли», только «посмеешь ли».

Сноски:

*1. Согласно распространённой легенде в китайском интернете, термин «гэке» (骨科, ортопедия) возник из истории на форуме, где парень спросил, что делать, если он влюблён в сестру (или переспал с ней). В ответ ему пошутили: «Твой отец сломает тебе ногу, и тебе придётся идти в ортопедию».

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 71

В день выписки Чу Цзянлая Чу Цюбай пришёл встречать его лично. Чу Цзянлай был тяжело ранен и выписался на полмесяца позже Чу Цюбая. День выдался холодным, падал лёгкий снег, но Чу Цзянлай не чувствовал холода, потому что брат стоял рядом.

За эти дни случилось и хорошее, и плохое. Хорошее заключалось в том, что Чу Цюбай больше не отталкивал Чу Цзянлая, не избегал его прикосновений. Они даже накануне выписки, днём, в палате обменялись коротким поцелуем.

А плохое случилось вскоре после этого.

Этот поцелуй застал Чу Жун, пришедшую навестить Чу Цюбая, прямо в дверях, и она окаменела на пороге.

С раскрытым ртом, накрашенным помадой цвета переспелого помидора, она была похожа на идиотку с вывихнутой челюстью, у которой изо рта течёт кровь.

Вскоре Чу Жун принялась устраивать свидания вслепую для Чу Цюбая.

В день выписки, едва он вернулся в дом, Чу Цзянлай увидел её. Она сидела на их диване и, подняв телефон, показывала что-то Чу Цюбаю.

— Нынешние парни такие красивые! Цюбай, с твоей внешностью хоть парня, хоть девушку, кого угодно найдёшь. Зачем тебе виснуть на этом кривом дереве по имени Чу Цзянлай? Выпни его, и дело с концом, а я тебе…

Чу Цзянлай вышел из прихожей и холодно спросил:

— Выпнуть меня? И что дальше? Что ты предлагаешь?

Чу Жун забыла, что он сегодня выписывается, и, пойманная с поличным, застыла на месте.

Чу Цзянлай посмотрел на неё с презрением.

И эта ещё занимается инвестициями в искусство! С губами, накрашенными кирпично-красным, она выглядела ещё более… идиоткой!

***

В тот канун Нового года день рождения Чу Цюбая отпраздновали с большой помпой, обстановка была на редкость оживлённая. В старом особняке собралась целая толпа родных и друзей, чтобы поздравить его с днём рождения и с тем, что они с Чу Цзянлаем, пережив великую беду, теперь обретут счастье.

В тот день Чу Цюбай, как именинник, оказался в центре внимания. Его душевное состояние заметно улучшилось. Лекарства он не отменял, но по крайней мере больше не путал реальность со снами. Иногда тело по-прежнему слушалось плохо, однако он уже не боялся, что рука или нога в любой момент отвалятся.

Из-за лекарств Чу Цюбай не пил.

Но родные и друзья подходили с тостами с таким жаром, что Чу Цзянлай вызвался пить за него и к концу вечера, выпив изрядно, опьянел до беспамятства. Передвигаться мог только с поддержкой.

В ту ночь они остались ночевать в старом особняке.

Хозяйка дома Хань Жуйцинь с друзьями уехала встречать Новый год в Лондон, так что дома никого не было.

Чу Цзянлай не позволял никому к себе прикасаться, и Чу Цюбаю пришлось одному, с трудом, тащить тяжёлого щенка на второй этаж, в спальню. Он снял с него куртку и ботинки и уложил в кровать.

Щенок промычал «м-м?» и очнулся. Ресницы его дрогнули, точно вороново перо, на лице появилось растерянное выражение, и это мгновенно пронзило сердце Чу Цюбая.

Чу Цзянлай был сильно пьян, но не унимался. Он с трудом сел:

— Я ещё могу пить, не приставайте к моему старшему брату! — и вдруг, резко переменившись в лице, Буэээ! — его вырвало прямо в постель.

Чу Цюбай не нашёлся, что ответить.

Тащить его обратно в лифт и спускать в гостевую комнату на первом этаже — снова огромная морока, а если так тянуть, скоро и рассвет.

Чу Цюбай, не имея иного выхода, принялся уговаривать щенка идти самому.

— В кровати грязно, спать нельзя. Спустишься на первый этаж, в гостевую, ладно?

— Нет, я не хочу в гостевую.

— А где ты хочешь спать? На полу?

— Я хочу спать с тобой, — Чу Цзянлай выглядел совершенно невинно, его прекрасные глаза расфокусированно смотрели в пустоту. — Нельзя?

— Нельзя.

— Почему?

Чу Цюбай ущипнул его за щёку:

— Потому что ты непослушный. Ты мне больше не нужен.

Чу Цзянлай разочарованно закрыл лицо руками:

— Не… хочешь меня?

Чу Цюбай кивнул:

— Ага. Не хочу.

Щенок опустил голову и на мгновение задумался, а потом вдруг бросился на Чу Цюбая и повалил на пол.

Мужчина испугался и инстинктивно закрыл глаза. Но ожидаемой боли не последовало. Чу Цзянлай выставил руки и подхватил его спину и голову, так что он мягко приземлился.

— Тяжёлый, — Чу Цюбай толкнул его. — Вставай.

Чу Цзянлай мигом перевернулся и сел:

— Я сделал тебе больно?

Его щенячьи глаза в сочетании с пьяной дымкой были просто убийственны.

Чу Цюбай на мгновение опешил:

— Нет.

Чу Цзянлай сразу выдохнул с облегчением, но всё ещё осторожничал, не решаясь приблизиться. Как послушный огромный пёс, который без команды хозяина будет вечно сидеть и ждать.

Он привалился к краю кровати, сгорбился и опустил голову, свернувшись калачиком, точно мокрица, и тихо спросил:

— Правда не хочешь? Нельзя ещё подумать?

Чу Цюбаю потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить: он переспрашивает о тех словах, что Чу Цюбай бросил мимоходом.

Ведь это он сам сказал «нет», но, глядя на осторожное лицо Чу Цзянлая, Чу Цюбай вдруг почувствовал странную, нелогичную жалость.

— Я давно понял, что ты любишь меня уже не так, как прежде. Потому что я натворил слишком много непростительного. Но я уже исправляюсь. Ты разве не видишь?

Он был так высок, а лицо его столь прекрасно, что казался отстраненным.

Но щенок с влажными глазами… такой милый.

Всхлипывая, он жалобно заскулил:

— Я знаю, всё, что я с тобой делал, это извращение. Но это потому, что я слишком сильно тебя любил и хотел, чтобы и ты меня полюбил. В четырнадцать лет я уже знал, что люблю тебя. Но тогда я изо всех сил старался вести себя нормально, а ты всё равно меня не любил. Не разрешал заходить в твою комнату, не разрешал больше ложиться в твою постель.

— И я подумал, если однажды ты получишь тяжёлую рану, я буду рядом, буду с тобой, пока не поправишься. Весь мир не поймёт, почему тебе больно, а я один буду знать… Тогда ты начнёшь от меня зависеть, полюбишь меня, не сможешь без меня жить. Я глупый.Делал тебе больно, чтобы исцелить тебя.

— Прости меня. Но я правда тебя люблю.

— Чу Цюбай, я люблю тебя.

Неожиданные объятия были настолько крепкими, что Чу Цюбай едва мог дышать. Горячее дыхание и влажные слёзы у самой его шеи заставили душу содрогнуться.

— Чу Цюбай, я люблю тебя.

Плачущее признание оставалось без ответа, и он повторял снова и снова:

— Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя…

Чу Цюбай задыхался от крепких объятий, густой запах алкоголя окутал его, и ему самому начало казаться, что он пьян. В голове было пусто, и он инстинктивно попытался оттолкнуть обнимавшую его руку:

— Прекрати… — но слова оборвались, и он растерянно встретился взглядом с покрасневшими глазами Чу Цзянлая.

— Ты же говорил, что я душевный инвалид? Душевная инвалидность тоже болезнь. Раз ты так любишь лечить людей, пусть я стану твоим пациентом. Брат Цюбай, если ты больше не можешь меня любить, просто лечи меня.

Нет, это было не признание, а… мольба.

Сердце переполнила какая-то безымянная, щемящая печаль. Чу Цюбай ошеломлённо смотрел на него, в его глаза, на его слёзы, приоткрыв рот, и не мог вымолвить ни слова.

Глаза щенка наконец наполнились слезами. Они закапали, и он с мукой всхлипнул:

— Брат Цюбай, ты никогда меня не простишь, да? Никогда больше не полюбишь? Твёрдо решил, что я тебе не нужен? Даже если я извинюсь, скажу, что больше так не буду, ты всё равно не оставишь меня рядом?

Чу Цюбай, конечно, знал поговорку, что у каждой семьи есть свои трудности, но он никак не мог понять, почему его собственная оказалась настолько тяжёлой.

Он молчал. Пьяный Чу Цзянлай ещё немного поплакал, уткнувшись в колени, и вдруг заснул.

Лунный свет делал его прекрасный, печальный профиль ещё более глубоким.

Он по-прежнему сиял, как звезда, полный света.

Глаза его были мягко прикрыты, дыхание тяжёлое и долгое, от него пахло вином. Его лицо оставалось таким красивым, что Чу Цюбай и сейчас не мог не залюбоваться.

Такая поразительная красота в паре с таким же поразительно скверным характером… Небеса и впрямь справедливы.

Чу Цюбай согнул палец и постучал щенка по голове. Тот не проснулся. Мужчина вздохнул, наклонился и легко поцеловал его в щеку.

— Нет.

***

С щенками, которые любят кусаться, нужно поступать так: они должны получить незабываемый урок, чтобы запомнили и больше не смели.

Урока было ещё недостаточно.

Потому что в любви Чу Цюбай и вправду глуп. Даже если все уловки и хитрости другого можно было проследить и разгадать, его собственное стремление, подобное полёту мотылька на огонь, не поддавалось защите. Словно ему было всё равно на всё, лишь бы только продолжать любить, даже если это грозило гибелью.

А Чу Цзянлай всегда умный, привыкший добиваться цели любыми средствами. Стоило ему заметить, что Чу Цюбай поддаётся на ласку, а не на силу, как он сразу же, не стесняясь, начинал умолять, приставать, прикидываться несчастным. Твёрдость Чу Цюбая была лишь показной. Даже зная, что это, скорее всего, притворная жалость, он всё равно не мог не смягчиться.

Время шло быстро. Зима скоро кончилась, весна пролетала. Не успели оглянуться, как уже приближался май.

Хранящий верность Цинь Сяо преследовал ту уточку без особого успеха. Редкое железное дерево зацвело, но даже за деньги любовь не купишь. Чу Цзянлай считал это нелепым, но сочувствовать ему пока не научился.

Характер Чэнь Хэ оставался прежним. При малейшем несогласии он тут же заносил Чэнь Жуйчжи в чёрный список. Чэнь Жуйчжи надарил кучу всего, но по-прежнему сидел в этом списке, как в тюрьме, и, не имея выхода, вернулся из Франции на родину, подкараулив его прямо на кровати в комнате отдыха столичного офиса.

А тот Чжан Жовэнь, говорят, всё не приходил в себя. Впервые открыл глаза, когда наступило лето. Цяо Илань превосходно ухаживал за ним, он постепенно восстановил двигательные функции и речь, но память осталась ущербной. Он всех узнавал, кроме него одного.

Собственная любовь Чу Цзянлая складывалась крайне трудно, но видя, что у всех остальных тоже всё идет кувырком и каждый сам не свой, он успокоился.

Цзун Мин за похищение, умышленное причинение тяжкого вреда здоровью и покушение на убийство по совокупности статей был приговорен к пожизненному заключению. В тюрьме ему провели психиатрическую экспертизу и обнаружили тяжёлое параноидное расстройство личности. Такие люди постоянно находятся в состоянии настороженности и напряжения, часто не могут правильно оценить причинно-следственные связи, неверно интерпретируют последовательность событий, постоянно ищут подтверждения своим подозрениям и питают иллюзорную враждебность к окружающим…

Нож Цзун Мина оставил на ладони Чу Цюбая вертикальный шрам, который пересёк всю линию жизни, но как ни странно, сделал линию любви необыкновенно длинной.

Вернувшись домой, Чу Цзянлай разобрал комнату с домашним кинотеатром, объединил её с кабинетом и на освободившемся пространстве поставил ещё один письменный стол. Чтобы в будущем, когда Чу Цюбай захочет вернуться домой, он мог работать там, где Чу Цзянлай сможет его видеть.

С тех пор как Чу Цюбай вернулся в Танчэн Бинцзян, он больше ни разу не ночевал на тридцать третьем этаже. Но и там повсюду оставались следы его жизни.

Чу Цзянлай, как белка, запасающая орехи, упорно таскал вещи Чу Цюбая с тридцать второго этажа на тридцать третий: старую кружку, чашку с отбитым краем, даже его старую пижаму и пустые флаконы из-под всего подряд.

Однажды Чу Цюбай случайно обнаружил в ванной Чу Цзянлая полбутылки своего использованного геля для душа и долго не мог прийти в себя от шока. Схватив улику, он отправился в кабинет к Чу Цзянлаю и обозвал его щенком, который собирает объедки.

Чу Цзянлай в этот момент проводил видеоконференцию, и за ним наблюдали больше сотни коллег.

Но он не рассердился, наоборот, радостно рассмеялся и с довольным видом подтвердил:

— Ага, я твой щенок, поэтому и собираю только твои объедки.

По ту сторону экрана сотня с лишним человек переглянулась.

Цинь Сяо хлопнул по столу и разразился хохотом:

— Чу Цзянлай, когда это ты стал щенком? Что-то я не знал? Кастрировали уже?

Следующие десять минут докладчик от потрясения заикался. Читал по бумажке, но всё равно запинался и делал кучу глупых ошибок.

Вопреки обыкновению, Чу Цзянлай поправлял его с необычайной мягкостью, и голос его звучал доброжелательно, даже ободряюще:

— Не волнуйся, говори спокойно.

Докладчик, испуганный до ужаса этой странной добротой и снисходительностью начальника, резво вскочил и со всей дури ударился головой о лампу. Схватившись за лоб, он долго не мог выпрямиться.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Глава 72

Год пролетел быстро. На вторую весну, в начале нового года, едва отработав две недели после праздников, Чу Цюбай получил приказ о командировке в поддержку Нинчжоу на юго-западе, на шесть месяцев.

Как член первой в этом году группы медицинской помощи из Цзянху, он был одновременно экспертом-директором и руководителем команды.

Чу Цюбай раньше никогда не думал об административной работе. Проходя стажировку в собственной компании, его всегда окружали мозговой центр и советники. Впервые отправляясь на передовую в одиночку и погружаясь в базовый уровень, нельзя сказать, что это было легко.

В Нинчжоу круглый год весна, пейзажи восхитительны, но условия жизни куда хуже, чем в Цзянху.

В команде было больше десятка молодых девушек. Они направлялись в уезд Чжаоян, подведомственный Нинчжоу, один из десяти самых бедных уездов страны.

В Чжаояне не было скоростной трассы, только уездная дорога. Чу Цюбай впервые в жизни ехал на старом автобусе, без кондиционера, с окнами, которые раздвигались вручную. Такие автобусы в Цзянху исчезли десятки лет назад.

Девушек на уездной дороге изрядно укачало. Некоторые даже несколько раз проблевались. Молодые парни тоже страдали, но при директоре не смели жаловаться.

Чу Цюбай сидел на последнем ряду, уступив места впереди коллегам. В кашемировом свитере ручной работы он прислонился к окну. На лице не дрогнул ни один мускул, он совершенно спокойно смотрел на серые, пыльные улицы за окном. Там то и дело мелькали машины, какие показывают в фильмах про девяностые, и прохожие в тяжёлых, старомодных ватниках.

В отличие от молодых врачей, жалующихся на трудности, Чу Цюбай не находил здесь ничего плохого: воздух свежий, солнце яркое, небо бездонно-чистое, и от этого на душе легко и приятно.

Но располагался Нинчжоу высоко. По прибытии в уездный город у одного молодого врача-гастроэнтеролога началась тяжёлая горная болезнь, голова раскалывалась.

Чу Цюбай достал из рюкзака кислородный баллончик и протянул ему, а остальным раздал несколько флаконов с родиолой розовой.

Его рюкзак был как необходимая аптечка для высокогорного путешествия, доверху набитая разными лекарствами.

Чу Цзянлай начал собирать ему вещи за две недели до отъезда. Ворчал и ругался без остановки. Когда наконец уложил рюкзак и чемодан на шестьдесят сантиметров, огромный пёс ростом за метр восемьдесят уселся на чемодан, поднял морду и с тоской, не желая расставаться, посмотрел на него:

— Я тоже хочу в Нинчжоу.

Чу Цюбай вытащил из рюкзака зеркальный фотоаппарат, который тот туда засунул, и подбодрил его:

— Тогда поезжай.

— Правда? — Чу Цзянлай встал.

Чу Цюбай, воспользовавшись моментом, перехватил чемодан и кивнул:

— Конечно. Нинчжоу же не на замке. Хочешь, поезжай.

— Я хочу поехать с тобой, — Чу Цзянлай положил подбородок ему на плечо.

Дома было жарко от тёплого пола. На Чу Цюбае была лишь футболка с коротким рукавом. Сквозь тонкую ткань Чу Цзянлай даже нащупал шрам в ложбинке его плеча. Он осторожно потёрся подбородком и заискивающе проговорил:

— Полгода без тебя… Я умру.

— Я очень расстроюсь, — ответил Чу Цюбай.

— Правда?

— Угу. Кто обрадуется, если умрёт его младший брат?

В медицинскую команду поддержки не брали членов семьи.

Чу Цзянлай, конечно же, остался в Цзянху. Провожая в аэропорту, он стоял у контроля безопасности и не уходил. Взгляд его был как у брошенного хозяином щенка.

Чу Цюбай ожесточил сердце, не взглянул на него, развернулся и решительно ушёл.

***

В последнее время их отношения были крайне странными. Они часто обнимались, иногда целовались, но так ни разу и не дошли до постели.

Чу Цюбай больше не хотел продолжать эту неопределенность, но ещё не решил, куда же им в конце концов двигаться. Поэтому после возвращения на работу он сам вызвался в командировку, записавшись в первую группу поддержки. Он хотел уехать один и развеяться.

Чу Цзянлай был очень занят. Но времени дома проводил даже больше, чем Чу Цюбай. Его присутствие стало не таким навязчивым, но он будто всегда оказывался там, куда Чу Цюбай поворачивал голову.

Чу Цюбай, возвращаясь после ночной смены домой, часто встречал его у лифта в холле.

Один ехал на тридцать второй этаж, другой на тридцать третий. В холле и в лифте они почти не разговаривали. Если бы консьерж внизу не знал, что оба носят фамилию Чу и раньше жили в одной квартире, то, судя по их поведению, эти два жильца были вежливы друг с другом, как двое не очень знакомых соседей.

Выходные Чу Цюбая были нечастыми, но каждый раз, когда у него выдавался денёк, у Чу Цзянлая как раз оказывалось свободное время. Ради этих редких окон он часто вылетал рано утром и возвращался рейсом глубокой ночью.

Чу Цюбай не знал, чем именно тот занят, но смутно чувствовал, что он уже достиг огромного успеха. Куда большего, чем в лучшие времена Чу Чжэньтяня.

У Чу Цзянлая действительно хватало капитала, чтобы даже не задумываясь отказаться от акций, которые Чу Цюбай пытался ему передать. А тот, кто когда-то отчаянно хотел всё это ему подарить, теперь, пожалуй, слишком много о себе возомнил.

А когда они были вместе, им не всегда удавалось мирно разговаривать.

Чу Цзянлай постепенно достиг совершенства в молчании. Каждый раз, когда Чу Цюбай заводил речь о границах или необходимости прояснить отношения, он просто замолкал.

Тот Новый год они провели не слишком радостно.

Чу Цзянлай заранее узнал от директора Инь Жунвэя о планах Чу Цюбая в начале года ехать на юго-запад.

В канун Нового года они сильно поссорились, хотя, если честно, ссорой это назвать было трудно.

Кричал и бушевал только Чу Цзянлай, а Чу Цюбай вот так молча слушал его ярость, не проронив ни слова.

А под конец Чу Цзянлай в отчаянии спросил:

— Ты совсем меня больше не любишь?

Тот лишь переспросил:

— А ты как думаешь?

Чу Цзянлай мгновенно сник, будто мокрая петарда. Внутри полно пороха, а зажечься никак не мог. Он подвинул торт к Чу Цюбаю и хрипло сказал:

— Загадай желание.

Торт был простым, но очень изысканным. В самом центре стояла свеча с цифрой тридцать. Пламя свечи было очень тёплым, почти иллюзорным. В тёмном оконном стекле отражался яркий свет комнаты и чёткая линия подбородка Чу Цюбая.

В этом уютном свете свечи тридцатилетний Чу Цюбай спокойно загадал свое желание на день рождения: я надеюсь, моя маленькая тыковка продолжит так меня любить, не бросив на полпути.

Жизнь коротка. Потерпи немного, и она быстро пролетит.

Тогда Чу Цюбаю не нужно будет страшиться потери, не нужно будет чувствовать себя несчастным из-за вечных сомнений и переживаний.

Чу Жун часто говорила, что Чу Цзянлай в жизни Чу Цюбая занимает слишком большое место. Она всегда с болью в сердце уговаривала его любить себя побольше, а его поменьше.

— Ты же знаешь, я всегда больше любила тебя. Поэтому хочу, чтобы ты любил себя сильнее, а его слабее. Цюбай, ты сможешь, правда ведь?

Чу Цюбай не хотел её обманывать. Подумав, он честно ответил:

— Не смогу.

Он, конечно же, понимал, что место Чу Цзянлая в его жизни настолько велико, что затмевает всё остальное. Настолько важно, что порой даже самого Чу Цюбая это пугало.

По сравнению с такой весомостью слова о любви и симпатии Чу Цзянлая казались слишком эфемерными, а самые серьёзные обещания ненадежными.

Чу Цюбай сам не из тех, кто разбрасывается клятвами.

Он никогда не скажет:

— Чу Цзянлай, в этой жизни я буду любить только тебя одного, до смерти не разлюблю.

Он никогда этого не говорил.

Он просто делал.

А Чу Цзянлай был мастером несоответствия слов и дел. Когда-то он был искусным лжецом.

Чувств у него мало. Правил он не признает. Морали в нём нет никакой. Но ради Чу Цюбая он меняется.

А если кто-то всю жизнь притворяется нормальным человеком, то нормальный ли он человек?

Чу Цюбай надеялся: если однажды Чу Цзянлай действительно разлюбит его, то хотя бы из уважения к тому, как легко его раньше было обманывать, по-доброму доведёт ложь до конца. Пусть продолжит играть роль до самого дня, когда Чу Цюбай покинет этот мир.

Если он согласится на это, Чу Цюбай даже в обмане останется благодарен.

***

Чу Цюбай был крайне непритязателен в материальных желаниях. Два-три месяца в Чжаояне прошли для него очень приятно.

Он открыл приём в центральной больнице уезда Чжаоян. Ежедневно осматривал больше двухсот пациентов, был занят до изнеможения и порой даже забывал поесть.

Большинство пациентов приходили по рекомендации, искренне ища врачебной помощи и лекарств.

Был лишь один, кто появлялся каждую неделю, но каждый раз сидел всего несколько минут, никаких лекарств не выписывал и уходил, даже карточку пациента не заводил.

В то утро, ещё не было и девяти, но он уже стоял первым у двери кабинета, а за ним выстроилась очередь пациентов, искренне ищущих помощи.

Он слишком выделялся. И ростом, и лицом, и одеждой. Совершенно не вписывался в серый, пыльный уездный городок, был не просто журавлём в куриной стае, а точно золотой феникс, залетевший в горную глушь.

Чу Цюбай с холодным лицом толкнул дверь кабинета. Утром он торопился, одевался в спешке, и воротник рубашки слегка перекосился.

Пациент, будто старый знакомый, уселся и протянул руку. Поправил ему воротник, а потом согнутыми пальцами очень нежно провёл по щеке доктора.

— Какая у тебя всё-таки болезнь? — Чу Цюбай перехватил его руку и холодно спросил.

— Тоска по доктору Чу. Такая болезнь, что без встречи можно умереть, — бесстыдно заявил Чу Цзянлай. — Я же говорил: полгода без тебя, и я умру. Но ты не берёшь трубку, не отвечаешь на сообщения. Приходил к тебе в общежитие, но ты отказался встретиться. Вот и пришлось записаться на приём. А то буду по ночам одиноко страдать и в тоске зачахну.

Чу Цюбай перестал с ним общаться в этом месяце.

В начале месяца внезапно пришла молодая беременная женщина. Едва войдя в дверь, она спросила, разрешит ли Чу Цюбай ей рожать ребенка.

Чу Цюбай поднял голову от карты предыдущего пациента и напомнил ей:

— Это не гинекология.

Девушка была одета по моде, явно не местная. Услышав его слова, она усмехнулась и снова спросила:

— Ну так, доктор Чу, мне рожать его или нет?

Чу Цюбай ответил ей:

— Этот вопрос вы должны обсудить с вашей семьей. Как врач я могу лишь посоветовать вам тщательно всё обдумать, серьёзно отнестись к каждой жизни. Не подведите ребенка и не подведите себя. К тому же, если в следующий раз не готовы стать матерью, нужно заранее предохраняться, а не делать потом аборт.

Та девушка, казалось, была не в себе. Она будто не слышала его слов и всё равно упрямо допытывалась:

— Так мне рожать или нет?

Чу Цюбай, не находя выхода, положил ручку и позвонил, чтобы вызвали охрану. А потом спросил у неё:

— Простите, а какое это вообще имеет ко мне отношение?

Девушка погладила живот и улыбнулась так, что мурашки по спине побежали:

— Имеет, и ещё какое. Ребёнок от Чу Цзянлая. Он велел спросить у вас, разрешите ли вы мне родить.

А сейчас Чу Цзянлай, сидящий за столом в кабинете, кипел от раздражения:

— Сколько раз повторять? С этой чокнутой бабой у меня нет никаких связей! Её подослала Шэнь Маньвэнь. У неё крыша поехала! Она из-за того, что я не дал ей долю в Цяньфане, всё время ищет, как бы мне напакостить, специально такими вещами меня достаёт…

— А почему она не достаёт кого-то другого?

— Она и тебя достала, разве нет?

— Я не чувствую, что меня достали. Я лишь хочу тебя поздравить.

Чу Цзянлай мгновенно вскочил, перегнулся через стол и вцепился в его руку:

— Поздравить с чем? Брат Цюбай, не надо так! Я правда ни в чём не виноват.

Мужчина долго смотрел на него, открыл ящик стола, достал оттуда пачку фотографий и швырнул перед ним. На снимках Чу Цзянлай сидел очень близко с той девушкой и о чём-то оживлённо беседовал.

Чу Цюбай стройными пальцами два раза легко постучал по деревянной столешнице, покрытой стеклом, и сказал:

— Объясни.

Это лёгкое слово стало для Чу Цзянлая спасением, как великая амнистия. Он поспешно ухватился за этот редчайший шанс и прояснил:

— Это Синтия! Одна из подружек Цинь Сяо в Нью-Йорке. Я тогда, чтобы отвлечь мексиканцев, ходил на свидания со многими людьми. Она была одной из них! А та с животом её сестра-близнец. С детства с головой не всё в порядке, а недавно от кого-то забеременела! Шэнь Маньвэнь тоже чокнутая! Наняла её, чтобы поссорить нас! Ей просто не хочется, чтобы у меня всё было хорошо! Я давно говорил, пришить бы её. Но ты не позволил…

Чу Цюбай бесстрастно выслушал, убрал фотографии обратно в ящик и запер.

Чу Цзянлай тут же бросился к нему, вцепился в руку:

— Брат Цюбай, зачем ты их хранишь? Выброси! Клянусь! Больше никогда не буду ужинать один на один ни с одной женщиной!

Чу Цюбай внезапно улыбнулся ему.

Эта улыбка заставила Чу Цзянлая, давно не пробовавшего даже мясного бульона*1, мгновенно почувствовать сухость и жар во рту.

— А с мужчинами? — с полуулыбкой спросил Чу Цюбай. — С мужчинами можно, да?

— Конечно, нельзя! — Чу Цзянлай на одном примере понял всё. — Ни с женщинами, ни с мужчинами! Кроме тебя, ни с кем! Даже если с Цинь Сяо куда-то пойду, сначала напишу тебе заявление не меньше шестисот слов! Сочинение на заданную тему, жанр не ограничен…

Он бесстыдно обнял доктора Чу:

— На этом свете только ты можешь родить мне ребёнка.

Чу Цюбай сохранил бесстрастное лицо, но щёки его мгновенно залились краской.

Не обращая внимания на его сопротивление, Чу Цзянлай крепко обнял его и, как бандит, начал целовать его лицо и шею:

— Хочу, чтобы ты родил мне ребенка, но жалко тебя мучить. Поэтому давно инвестировал в проект по созданию искусственной матки. В лаборатории технология уже в основном готова, но стоимость высокая, в массы внедрить пока не могут, но для того, чтобы заменить тебя в рождении ребёнка, этого более чем достаточно. Доктор Чу, не желаешь присоединиться? Могу поделить с тобой право опеки пополам.

Следующий пациент, похоже, столкнулся с очень сложной болезнью.

Дверь кабинета всё время оставалась закрытой. Лишь через пятнадцать минут этот красивый молодой человек вышел из кабинета доктора Чу. На лице его сияла улыбка спасшегося.

Чу Цзянлай небывалым образом получил карту пациента, и даже личные данные в ней заполнил сам доктор Чу.

Центральная больница уезда Чжаоян

Имя: Чу Цзянлай

Пол: мужской

Возраст: двадцать шесть лет

Семейное положение: не женат (исправлено Чу Цзянлаем на женат)

Аллергия на лекарства: пенициллин

Домашний адрес: Цзянху, район Цзяндун, Садовый квартал Шицзялу, дом 28, корпус D, тридцать третий этаж

Телефон: 188******88

Запись в амбулаторной карте

Жалобы: тоска, душевная инвалидность, без встреч с ним умрёт. Сердцебиение, стеснение в груди, слёзы.

Время начала заболевания: девятнадцать лет назад.

Назначение: я понял.

Когда карточку передали ему, Чу Цюбай был в маске. Выражения лица не видно, но взгляд его был очень холодным и жёстким. Предупреждающе глядя на него, он сказал:

— Больше не приходи. У меня много пациентов, не трать моё время попусту.

Чу Цзянлай послушно кивнул, договорился с ним встретиться после работы и, бережно прижимая карточку, ушёл.

***

В половине седьмого вечера Чу Цюбай наконец принял последнего пациента и спустился с третьего этажа отделения общей хирургии. Едва вышел из приёмного покоя, увидел Чу Цзянлая, прислонившегося к стене и ждущего его.

Он редко смотрел на него с такого расстояния и под таким углом.

Неизвестно с какого времени, но теперь они всегда могли быть очень близко.

Теперь, с расстояния в десяток метров, Чу Цюбай видел, как Чу Цзянлай стоит, прислонившись к стене. Одна нога согнута, ступня от нечего делать упирается сзади в стену, облицованную мелкой коричневой плиткой.

Уже совсем стемнело. У входа в приёмный покой тускло горели фонари.

Чу Цзянлай опустил голову, при свете фонаря в тысячу первый раз разглядывал свою карту пациента. Правая рука его по-прежнему лежала небрежно в кармане, но губы его изогнулись. На лице была та ослепительная улыбка, от которой невозможно отвести взгляд.

Чу Цюбай долго смотрел на него, прежде чем медленно подошёл и, не меняясь в лице, спросил:

— Давно ждёшь?

Чу Цзянлай повернул к нему лицо и с улыбкой ответил:

— Не очень долго. Всего один день.

Чего-чего? Чу Цюбай очень хотел вскрыть ему череп и посмотреть, как там внутри устроено.

Он тихо вздохнул:

— Пошли.

Чу Цзянлай улыбнулся, взял его за руку:

— Я нашёл здесь неподалеку одно очень неплохое место для еды.

В уездном городке Чжаоян всего два мало-мальски приличных места, где можно поесть: одно, это Чжаоянлоу недалеко от больницы, второе — единственный в уезде KFC. Ресторан, который Чу Цзянлай, привыкший к блюдам с кухни банкетных поваров, счёл «очень неплохим», такого, наверное, не нашлось бы не то что в Чжаояне, во всём Нинчжоу.

Чу Цзянлай взял его за руку и, будто нашкодивший мальчишка, то и дело покачивал их соединённые ладони. Они уже давно познали друг друга, но сейчас были как подростки, только начинающие свой первый робкий роман. Ту наивную и чистую влюблённость, когда для счастья довольно простого прикосновения или мимолётного взгляда.

Они дошли до узкого, очень тёмного переулка. Чу Цзянлай внезапно остановился, повернул лицо и спросил Чу Цюбая:

— Брат Цюбай, ты ведь всё ещё меня любишь? Мы встречаемся?

Чу Цюбай поднял голову и встретился с ним взглядом. Тусклый фонарь окутывал Чу Цзянлая мягким светящимся ореолом. Лицо его было серьёзным, а глаза тёплыми, почти влажными. Такими, каким бывает сам Чжаоян после дождя. Чёрные, блестящие, пленительные.

Чу Цюбай посмотрел на него, потом на тёмный переулок за его спиной и, поддавшись внезапному порыву, кивнул:

— Да.

Да, он должен был это признать. Потому что, если не сказать правду, не дать Чу Цзянлаю удовлетворительного ответа, этот свирепый пёс мог затащить его в тот переулок и по-быстрому натворить каких-нибудь бед.

В последнее время Чу Цзянлай, похоже, стал легко довольствоваться малым. Влажные глаза его дрогнули, как от взмаха рыбьего хвоста, мягко, тепло, трепетно. Это заставило и сердце Чу Цюбая затрепетать.

Прошлое осталось в прошлом. Все страшные сны были лишь бурей и ливнем, а Чу Цзянлай стал для него тёплым светом и лёгким ветерком. Он добрый и послушный, но полный ярости, внешне невинный, но жестокий в душе, лживый и безжалостный... Он воплощение противоречий и самоограничения, шедевр притягательного и опасного, созданный будто специально под Чу Цюбая. Такой, от которого невозможно отказаться.

***

В книгах пишут, что любимый человек — это роскошь.

Но Чу Цзянлай с этим не согласен. Чу Цюбай не роскошь, а необходимость. Он важен, как вода, солнечный свет, воздух, как вопрос жизни и смерти. Без него длинная, длинная жизнь будто бескрайняя дикая пустыня. Из-за него эмоции обрели подъёмы и спады. Мир стал ярким и живым. Любовь и ненависть обрели источник и место возвращения.

Он стал единственным чистым светом в тёмном звёздном небе Чу Цзянлая. Тот положительный герой, что появляется лишь в самых лучших, самых больших и прекрасных снах.

Нежный, спокойный, сильный и одновременно хрупкий.

Он сделал Чу Цзянлая счастливым. Перед тобой мне не нужно притворяться, мне не нужно быть невинным. Ты знаешь все мои тёмные стороны, но всё равно любишь меня, как прежде.

Они шли рука об руку через тёмный узкий переулок, вышли на широкую, ровную дорогу. Тёплый жёлтый свет уличных фонарей мягко освещал каждый лист на деревьях, каждую пылинку и каждый порыв ветра.

Чу Цзянлай привёл Чу Цюбая к маленькой пирожковой. Хозяевами была пожилая пара. Их пирожки с цветами славились на всю округу.

— Вот это и есть… то самое «очень неплохое» место?

— Да.

Чу Цзянлай кивком указал на название. Чу Цюбай поднял голову и увидел на самом обычном красном рекламном листе, прикреплённом над дверью, жёлтые иероглифы жирным шрифтом: «Пирожковая Жимань Цюбай с цветочной начинкой».

Чу Цзянлай улыбнулся:

— Здесь есть твоё имя, поэтому место хорошее.

Чу Цюбай посмотрел на него и молчал.

Чу Цзянлай снова спросил:

— Брат Цюбай, ты меня простил?

Голос его был очень тихим, будто они вместе видели очень, очень хороший сон и он боялся, что громкий звук разбудит их.

Чу Цюбай всё не отвечал, и улыбка на лице Чу Цзянлая начала потихоньку сползать, но он всё равно изо всех сил старался улыбаться, упорно демонстрируя свою безобидность, доброту и покорность.

Чу Цюбай продолжал молчать.

Чу Цзянлай явно почувствовал разочарование, но не стал настаивать, притворился, что ничего не случилось, повернулся и очень вежливо спросил у хозяев цену, заказав одну коробку с начинкой из роз и одну коробку ассорти.

Он взял самый свежий, только что из печи пирожок с начинкой из роз и поднёс прямо ко рту Чу Цюбая, улыбаясь:

— Попробуй.

На лице его не осталось ни следа разочарования или страха, лишь угодливая, самая тёплая, самая лишённая острых углов улыбка, какую только мог полюбить Чу Цюбай.

— Чу Цзянлай, — внезапно окликнул его Чу Цюбай, голос был чуть хриплым, а тон ещё более влажным, чем его глаза. Он отодвинул пирожок, который тот поднёс, и опустил голову, не глядя ему в глаза.

— Что случилось?

Чу Цюбай снова хотел вздохнуть, помолчал немного и сказал:

— В дальнейшем, если не хочется улыбаться, можешь не улыбаться. Передо мной будь самим собой...

Он не хотел говорить слишком прямо, чтобы Чу Цзянлай не вцепился в него ещё сильнее, поэтому оставил слова туманными:

— Будь самим собой и, возможно, я всё равно буду тебя любить.

Но Чу Цюбай всё ещё не понимал.

Чу Цзянлай не хотел «возможно».

Но даже этого хватило, чтобы он радостно улыбнулся, наклонился и очень нежно поцеловал Чу Цюбая в лоб.

Пусть Чу Цюбай никогда не поймет, насколько глубока любовь Чу Цзянлая к нему.

Если поймёт, испугается.

Бурлящая, неукротимая любовь бьётся, путается, полностью лишённая разума.

Эмоционально иссохший Чу Цзянлай не мог принять для Чу Цюбая никакого ответа, кроме «получить».

Он признавал: его любовь очень тяжела, настоящее бремя. Она глубокая, безудержная, беззаконная. Из-за принятия Чу Цюбаем она светлая, из-за его отказа мрачная. Её так много, что даже сам Чу Цзянлай порой считает это невероятным.

Он не выносил даже миллионной доли неопределенности.

Чу Цзянлай жаждал от Чу Цюбая определённости, уверенности, неизбежности. Ему нужна была от Чу Цюбая такая же, как у Чу Цзянлая к Чу Цюбаю, единственная, полная, необходимая любовь.

Придя в этот дом, кроме глупого плана мести Шэнь Маньвэнь, Чу Цзянлай никогда не думал, что сможет что-то получить.

У него не было понятия о счастье, и никаких иллюзий на этот счет.

Он был уверен, что в этой жизни от других людей счастья не получить.

А теперь, глядя на холодное, сдержанное, не выдающее эмоций лицо Чу Цюбая, Чу Цзянлай понял, что счастье, которое можно получить от другого человека, существует.

Этот мир шумный, грязный, полный тьмы и нечистот всех оттенков. В нём есть лишь одно хорошее: здесь Чу Цюбай любит его.

Чу Цюбай всегда был уверен, что Чу Цзянлай пришёл мстить.

И только сам Чу Цзянлай знал: с самого начала, всем своим существом, он пришёл лишь за одним — искать пару.

Конец

Сноски:

*1. «Мясной бульон» здесь метафора плотских удовольствий и страсти. Так обыгрывается «голод» героя, как телесный, так и эмоциональный.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Страница книги Неизлечимая Болезнь в интернете

Table of Contents

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

О книге