Глава 1

«Староста класса, поздравляю с достижением таких превосходных результатов».

Девушка с красивой и утонченной внешностью застенчиво взглянула на главного героя банкета.

Сегодня состоялся праздничный банкет в честь Цзян Хуайшэна, прямого внука руководителя Mingyuan Group.

Поскольку Цзян Хуайшэн был единственным потомком младшего поколения семьи Цзян, его праздничный банкет был исключительно пышным: для его проведения был забронирован целый семизвездочный отель.

По данным некоторых информированных источников, этот ультра-роскошный отель, вызывающий отвращение у обычных людей, был собственностью Цзян Хуайшэна и подарком от деда на десятилетний юбилей.

Важно знать, что во всей стране всего два семизвездочных отеля, и Mingyuan Group владеет одним из них на эксклюзивной основе.

Те одноклассники, которые обычно учились с ним, уже знали, что семья старосты класса очень богата.

Цзян Хуайшэн учился в лучшей государственной школе города А, где многие ученики были выходцами из обеспеченных семей. После школы почти все пикапы у входа были роскошными автомобилями.

Однако роскошные автомобили стоимостью почти в 100 миллионов юаней, предназначенные для поездок в школу и обратно, всё ещё были редкостью. Говорили, что домработница, отвечавшая за повседневную жизнь Цзян Хуайшэна, получала годовую зарплату до миллиона.

Это была всего лишь обычная домработница. Если бы это был дворецкий высшего уровня, обслуживающий старый особняк, одна только зарплата составляла бы десятки миллионов, не говоря уже о других нематериальных преимуществах, сопутствующих этому статусу.

Красивая и утонченная девушка была членом учебного комитета класса, происходила из обеспеченной семьи с учёным прошлым, и её оценки тоже были отличными. Её приняли в престижный университет, в который учился Цзян Хуайшэн.

Однако её семейное положение было просто несопоставимо с положением семьи Цзян. Совокупная годовая зарплата её родителей была меньше, чем у домработницы Цзян Хуайшэна.

Красивый молодой человек в инвалидной коляске кивнул: «Спасибо».

Его ответ был вежливым и учтивым, он обращался с девочкой так же, как и с другими одноклассниками.

Хотя девушка всегда стремилась ко второму месту, лишь бы ее результаты были на одном уровне с его результатами.

Сам Цзян Хуайшэн был просто выдающимся человеком: знатное происхождение, приятная внешность, гениальный ученый, мягкий и вежливый человек.

Сердце юной девушки всегда полно поэзии. Её восхищение, несомненно, было чистым, но Цзян Хуайшэну было всё равно.

Слишком много людей выражали ему своё восхищение, молодые и старые, мужчины и женщины. Если бы ему пришлось отвечать каждому подробно, это было бы очень утомительно.

Цзян Хуайшэн был человеком с ограниченными возможностями и хрупким телом. Ему совершенно не хотелось играть в любовные игры с этими инфантильными сверстниками.

«Просто передай мне подарок молодого господина». Домработница Цзян Хуайшэна вовремя забрала подарок девочки и быстро разняла восторженную одноклассницу.

Подарки, которые выглядели красиво упакованными, но были очень дешёвыми и неинтересными для Цзян Хуайшэна, быстро накапливались в небольшую гору. Большинство из них передаривались слугам семьи Цзян, даже не открывая, или просто выбрасывались в мусор.

Конечно, экономка проявила осмотрительность и не позволила дарителю узнать этот жестокий факт.

Помощник, переодетый официантом, тут же откатил инвалидную коляску, чтобы увезти Цзян Хуайшэна от столика его одноклассников.

Девушка сдержанно села, глядя на худую спину, которая так и не повернулась. Она знала, что это вежливый отказ. Успех был бы для мечтательной красавицы, но результат неудачи был ожидаем.

В любом случае, она ничего не потеряла. Можно было сосредоточиться на еде, ведь, как говорят, этот стол стоил шестизначную сумму.

Пышная обстановка этого праздничного банкета произвела сильное впечатление на молодых студентов, но после сегодняшнего дня им редко выпадала такая возможность снова оказаться рядом с Цзян Хуайшэном.

Вступительный экзамен в колледж стал переломным моментом. В школьной башне из слоновой кости, казалось, всем нужно было только усердно учиться, но как только вступительный экзамен заканчивался и они вступали в тесную университетскую среду, жизнь переставала зависеть исключительно от оценок в тестовых работах.

Цзян Хуайшэн, оказавшись в центре внимания, быстро покинул центр банкета из-за физического дискомфорта.

Он был в больнице всего два дня назад и вскоре после выписки посетил заранее условленный банкет. Под маской вежливости он хорошо скрывал своё нетерпение.

Все хвалили коммуникабельность Цзян Хуайшэна. Мягкость обычных людей не называлась коммуникабельностью. Он был недосягаемым цветком на вершине. Высокомерие струилось в костях тех, кто был выше.

Позже Цзян Хуайшэн нетерпеливо спросил: «Где эта собака, Гу Тан? Куда он пошел в такой важный день?»

Он только что позвонил другому человеку, и Гу Тан не осмелился ответить.

Маленький помощник поспешно сказал: «Молодой господин Гу отправился в больницу. Он отпросился пораньше, сказав, что вернётся вечером».

Цзян Хуайшэн был бесспорным молодым господином богатой семьи. В высших кругах говорили, что Гу Тан — лакей Цзян Хуайшэна, собака, виляющая хвостом в ожидании еды.

Но маленький помощник был всего лишь обычным рабочим, и он не осмеливался называть Гу Тана так.

Более того, отчим Гу Тана, Цзян Хэ, был генеральным директором Mingyuan Group. Несмотря на то, что он был высокопоставленным работником, он также владел 1% акций и был акционером Mingyuan Group, а также был крестником, которого отец очень ценил.

В особняке также ходил слух, что Цзян Хэ может быть внебрачным сыном старика, но из-за происхождения семьи пожилой леди его признали только крестником.

Слухи не обязательно были правдой, но это также означало, что Гу Тан не был человеком их уровня, самого низшего уровня, на которого можно было бы указывать пальцем.

В конце концов, как говорится, даже удар собаки зависит от хозяина. Даже если Цзян Хуайшэн ругал Гу Тана, как собаку, он всё равно оставался собакой, которую нельзя было обижать.

Гу Тан, которого ругали, почувствовал вибрацию своего мобильного телефона, но проигнорировал ее с пустым выражением лица.

Подобные вибрации произошли 78 раз всего за два часа, но, кто бы ни звонил, Гу Тан не ответил.

Он ждал результатов, которых он ждал много лет.

Ожидая, когда врач в белом халате, с изысканными манерами и высоким статусом выйдет из кабинета, Гу Тан испытывал необычайно сильное предчувствие, что документ в руках собеседника и есть тот результат, на который он надеялся.

Врач-мужчина сунул бумагу Гу Тану, его движения были несколько робкими: «Я удалил результаты с компьютера. Как ты и обещал, удали и свои».

Гу Тан взглянул на результаты и скривил губы. Он неотступно следовал за Цзян Хуайшэном, молча, словно тень другого.

Но после разделения цвета на его теле стали очевидны. Внешность Гу Тана ничуть не уступала внешности Цзян Хуайшэна.

Если Цзян Хуайшэн создавал впечатление традиционной китайской пейзажной живописи тушью, легкой и отстраненной, потолка световых деталей, напоминающей танцующих белых журавлей, воздушной и потусторонней, штриха гения, то Гу Тан был потолком сильных деталей, картиной маслом, выполненной в изысканном мастерстве.

Неизвестно, как человек с такой внешностью обычно может обладать такой отсутствующей харизмой.

«Доктор Ли, будьте уверены, я лично сообщу молодому господину эту новость. Старый господин и госпожа ничего не знают, и ваши данные не будут раскрыты».

Телефон снова завибрировал. На этот раз Гу Тан достал телефон и ответил: «Молодой господин, я возвращаюсь в старый особняк, в двух часах езды отсюда… Сегодня я плохо себя чувствую, поэтому не пойду на праздничный банкет».

На другом конце провода резко повесили трубку. «Мягкий и вежливый» молодой хозяин никогда не скрывал своей скверной стороны, всегда такой холодный и нетерпеливый.

Гу Тан с отсутствующим выражением лица убрал телефон. После завершения вызова определитель номера показал, что Цзян Хуайшэн звонил ему 37 раз с его личного номера, ещё 30 раз – с номера матери и отчима, а оставшиеся одиннадцать – с номера домработницы и других лиц.

Машина такси остановилась перед Гу Таном: «Гость 1527, направляетесь в усадьбу Минъюань?»

Гу Тан открыл заднюю дверь, аккуратно сложил тонкий листок бумаги, положил его в пакет для документов, а затем в свой рюкзак.

Он приехал на автобусе, а обратно специально поехал на личном автомобиле, просто из опасения, что эта бумага будет скомкана, хотя он специально отсканировал и сделал электронную копию, когда уезжал.

Все были заняты только праздничным банкетом в честь Цзян Хуайшэна. Никто не вспомнил, что сегодня Гу Тану исполнилось восемнадцать лет, но сегодня он был очень счастлив, особенно счастлив, потому что получил подарок, о котором так мечтал.

Группа крови Гу Тана и пациента Цзян Хуайшэна совпала, и их типирование костного мозга прошло успешно.

Молодой мастер Цзян Хуайшэн казался идеальным, но на самом деле он был стеклянным человеком, который ходил в больницу через день. Он страдал редким заболеванием крови.

Семья Цзян вела записи на протяжении многих лет, но им так и не удалось найти подходящего донора костного мозга для Цзян Хуайшэна.

Поскольку Гу Тан был несовершеннолетним, он никогда раньше не занимался подобными подборами, а сегодня ему исполнилось восемнадцать, он стал взрослым.

Никто не обращал внимания на Гу Тана, но это не имело значения. Благодаря покойному отцу он получил лучший подарок к совершеннолетию.

Глава 2

Гу Тану потребовался почти час, чтобы вернуться в старый особняк. В это время позвонила его мать, госпожа Цзян.

Родную мать Гу Тан звали Вэнь Синьи, но эта хрупкая, словно цветок, женщина после замужества утратила свою независимость, живя, цепляясь за высокую фигуру мужа. В отличие от госпожи Вэнь, она предпочитала, чтобы её называли госпожой Цзян.

Голос в трубке был несколько искажён, но всё ещё можно было услышать мягкий акцент госпожи Цзян, свойственный диалекту У. Даже когда она злилась, она говорила тихо, очень мягко, без резкости и пронзительности: «Сяо Тан, сегодня праздничный банкет молодого господина Хуайшэна, почему ты даже не показался?»

Хотя банкет и назывался праздничным, как и банкет по случаю дня рождения Цзян Хуайшэна, одноклассники и учителя занимали лишь малую, неприметную часть. Все пришедшие и ушедшие были видными деятелями из разных кругов, включая многих городских и даже провинциальных лидеров.

Такой грандиозный банкет стал прекрасным поводом для налаживания деловых связей.

Обычным бизнесменам, ищущим возможности, приходилось платить высокую цену, чтобы получить приглашение, в то время как Гу Тан, считавшийся наполовину членом семьи Цзян, мог войти бесплатно, но он упорно упускал эту возможность.

Гу Тан спросил ее: «Вэнь Синьи, ты помнишь, какой сегодня день?»

Тот на мгновение замолчал: «Конечно, я помню, у тебя сегодня тоже день рождения. Я сама испекла тебе праздничный торт и принесла его сюда, в отель «Минъюань». Мама поздравляет тебя с днём рождения».

Она всегда была такой, не очень хорошей матерью. По крайней мере, учитывая её слабый характер, она точно не стала бы без колебаний вставать на сторону Гу Тана, как другие матери, когда возникали проблемы.

Даже если бы она стала законной госпожой Цзян, она была бы робкой, нуждалась бы в защите и не смогла бы выдержать полгода лишений, не говоря уже о том, чтобы держать зонтик для своего маленького ребенка.

«Гу Тан, мама бесполезна. Будь послушным и не создавай проблем».

«Твоему дяде Цзян Хэ приходится нелегко, и его работа очень утомительна, будь послушным…»

«Гу Тан... Мама должна заботиться о твоем младшем брате, у меня нет времени, пусть учитель ответит на звонок».

Так или иначе, с появлением новой семьи Гу Тан, ребенок от предыдущего мужа, больше не имел значения.

Госпожа Цзян, возможно, и любила отца Гу Тана, но больше всего она ценила стабильность и безопасность, которые давал мужчина. Всё неважное должно было уступить место этому чувству безопасности, включая её собственного сына, Гу Тана, которого она носила десять месяцев.

Но она не была ужасной матерью. Она твёрдо помнила о ежедневных нуждах Гу Тана и не забывала о его дне рождения, как, например, сегодня.

Гу Тан почувствовал лёгкое отвращение. До смерти отца у него была безусловная родительская любовь и счастливая семья, но теперь всё это исчезло.

Он ненавидел это, но в то же время был подобен маленькому насекомому, застрявшему в паутине, и не мог легко вырваться из этой хрупкой сети тепла, потому что, как только он пытался вырваться, он неизбежно ранил бы себя, и кровавые раны были бы безжалостно разорваны.

Гу Тан сказал: «Сегодня ещё и годовщина смерти папы. Я не отмечал свой день рождения уже десять лет, и я не люблю торты».

Биологический отец Гу Тана погиб в автокатастрофе по дороге к старому мастеру Цзяну, чтобы заказать праздничный торт. В машине в тот момент находилось несколько человек, включая родителей Цзян Хуайшэна.

Чтобы защитить безопасность родителей Цзян Хуайшэна, отец Гу Тана пожертвовал собой.

Хотя виновником аварии был пьяный водитель, Гу Тан не мог не испытывать обиды. Он потерял отца, который любил его больше всех на свете, а затем и мать, которая любила его больше всех на свете, из-за семьи Цзян.

О, его мать никогда не любила его больше всех, больше всего она любила себя, но из-за смерти его отца она рано раскрыла свое истинное лицо, и ему пришлось испытать боль в юном возрасте.

Гу Тан часто ненавидел себя: почему он всегда был таким жадным до этой маленькой ложной материнской любви, таким бесхребетным?

На другом конце провода снова повисла тишина, но госпожа Цзян всё ещё была в прекрасном расположении духа. Она умело сменила тему: «Мама знает, что наш Гу Тан — почтительный, послушный и разумный ребёнок, так где же ты сейчас?»

«Я вернулся в старый особняк».

Госпожа Цзян снова повеселела: «Это замечательно. Молодой господин Хуайшэн тоже возвращается в старый особняк. Кажется, он сегодня не в духе. Позаботься о нём как следует. Я отпраздную твой день рождения вместе с тобой сегодня вечером, без твоего дяди Цзян Хэ и твоего младшего брата».

Да, она явно умела отлично манипулировать старшим сыном от предыдущего мужа. Она также знала, что Гу Тан не очень ладил с её нынешним мужем и сыном.

Ну и что? Ей нужна была видимость, идеальная семья. Каким бы замечательным ни был её сын, он не мог заменить ей мужа, не говоря уже о том, чтобы обеспечить ей более высокие материальные условия, чем её нынешний муж.

Ее нынешний муж Цзян Хэ был генеральным директором Mingyuan Group с годовой зарплатой в несколько миллионов, красивым, способным и морально безупречным человеком.

Что касается Гу Тана, то у него был хороший отец. Старый мастер Цзян чувствовал некоторую вину перед Гу Таном из-за его биологического отца и поэтому проявил доброту к его матери и Цзян Хэ.

В остальном Гу Тан ничем особенным похвастаться не мог. Его оценки были лишь выше среднего, в отличие от Цзян Хуайшэна, который каждый год занимал первое место.

Если бы не дополнительные баллы за самостоятельное зачисление на вступительных экзаменах в колледж, Гу Тан, возможно, даже не смог бы поступить в тот же университет, что и молодой мастер Хуайшэн.

Накопленное семьей Цзян богатство Гу Тан не смог бы достичь, даже если бы усердно трудился на протяжении десяти жизней.

Вэнь Синьи не считала себя виновной. Она приняла сына в семью Цзян, позволив ему наслаждаться превосходными материальными условиями, которые были просто недоступны в их маленьком городке.

Хотя Гу Тан стал все более молчаливым и неразговорчивым и больше не улыбался так часто, как в детстве, что понимают дети?

Этот ребёнок, Гу Тан, был слишком похож на своего биологического отца, ценя отношения и преданность. Это было нехорошо.

Госпожа Цзян повесила трубку, разгладила складки на платье, вышла на своих тонких каблуках и, ловко взяв под руку своего нынешнего мужа, с улыбкой прошептала: «Сяо Тан вернулся, он позаботится о молодом господине Хуайшэне».

Все осыпали её комплиментами. На этом роскошном празднике, наполненном вином и тостами, молодая и прекрасная госпожа Цзян держалась с достоинством и элегантностью, оставив приятное впечатление у многих.

Вэнь Синьи была очень хороша в том, чтобы быть хорошей женой в глазах окружающих: нежной, красивой, образованной и вежливой. Ей нравилась такая жизнь.

Повесив трубку, Гу Тан по-прежнему сохранял мрачное выражение лица. Он снова посмотрел на отчёт, уголки его губ приподнялись. В зеркале отразилась уродливая ухмылка, словно у клоуна-убийцы из фильма.

Прождав почти час, Гу Тан дождался возвращения Цзян Хуайшэна.

Другой участник не просил никого толкать его инвалидную коляску, он сам управлял электрической инвалидной коляской и въехал в дом Гу Тана.

Молодой хозяин, казалось, был в очень плохом настроении, он безрассудно разъезжал на своей инвалидной коляске по дому, направляясь прямо к стоявшему там Гу Тану, как будто собирался сломать ему ноги инвалидной коляской.

Его недавно выписали из больницы, и он всё ещё чувствовал себя несколько слабым. Муки болезни порождали агрессию, и Цзян Хуайшэн, глядя на Гу Тана, испытывал сильное раздражение: «Этот деревенщина из маленького городка, почему у него такое сильное и совершенное тело?!»

Питаясь практически одной и той же пищей каждый день, он был ростом всего 1,79 метра, в то время как Гу Тан был ростом 1,88 метра.

Черт возьми, Гу Тан, непослушным собакам нужно ломать ноги!

Гу Тан одной рукой остановил инвалидную коляску Цзян Хуайшэна, успешно обездвижив непослушного молодого господина.

Всё верно, этот деревенщина Гу Тан тоже обладал силой быка, невероятной силой, поэтому Цзян Хуайшэн недолюбливал Гу Тана, но не мог без него обойтись. Лакей действительно был очень полезен.

«Гу Тан, как ты смеешь, отпускать меня!»

Вены на руках Цзян Хуайшэна, лежащих на инвалидной коляске, вздулись, синие и фиолетовые вены особенно отчетливо проступали на тыльной стороне его светлых ладоней, напоминая по цвету прекрасный белый нефрит и изумруд.

Гу Тан положил перед Цзян Хуайшэном листок бумаги: «Цзян Хуайшэн, сначала взгляни на это».

«Что это?» Последний небрежно взглянул на листок А4, и когда он увидел знакомые данные, его зрачки внезапно расширились.

Это было уведомление о совпадении, уведомление об успешном завершении!

Лицо Цзян Хуайшэна покраснело от волнения, он даже встал из инвалидной коляски!

Всё верно, с ногами у Цзян Хуайшэна всё было в порядке. У него было лишь редкое заболевание крови, из-за которого ему иногда приходилось ложиться в больницу. Когда болезнь обострялась, тело его ослабевало, и он сидел в инвалидной коляске, ленясь ходить самостоятельно.

«Отлично, давайте сделаем операцию сейчас, я хочу организовать операцию немедленно!»

Возбужденного Цзян Хуайшэна с силой оттащили назад за руку, а затем бросили на кровать, от которой исходил свежий запах стирального порошка.

«Ты можешь быть взволнован, но пока не стоит слишком волноваться».

Гу Тан сказал: «Я могу подписать форму добровольного донорства костного мозга, но я отказываюсь».

Цзян Хуайшэн почувствовал боль в копчике от падения. Он был хрупким, как принцесса на горошине, и спал на очень мягкой кровати, в то время как Гу Тан предпочитал спать на жёсткой кровати.

Но прежде чем он успел рассердиться из-за боли, его ошеломили слова Гу Тана, и он недоверчиво спросил: «Ты понимаешь, что говоришь?»

«Если ты не расслышал, я повторю еще раз: я сказал, что отказываюсь».

Цзян Хуайшэн гневно рассмеялся: «Гу Тан, ты знаешь, кому отказываешь?»

«Конечно, я знаю, Цзян Хуайшэн», — Гу Тан произнёс эти крайне саркастические слова спокойным тоном. «Молодой господин семьи Цзян, будущий наследник Mingyuan Group, сын начальника моего отчима, тот, кто может заставить Город А дрожать одним топотом ноги».

«Раз уж ты знаешь, то пойми, что у меня есть десять тысяч способов заставить тебя стать добровольцем».

Он чувствовал, что Гу Тан явно забегает вперёд. Старый мастер Цзян и раньше проявлял к нему некоторую заботу ради отца Гу Тана, но лишь ради репутации семьи Цзян. Когда дело касалось реальных интересов, семья Цзян не заботилась об этой мелочной приукрашивающей лилии.

Гу Тан очень спокойно посмотрел на Цзян Хуайшэна: «А что, если я умру прежде, чем выступлю добровольцем?»

Под его спокойным лицом скрывалось безумие. Гу Тан не приставил нож к своему горлу, но Цзян Хуайшэн видел: этот парень был настроен серьёзно.

Если Гу Тан осмелился упомянуть Старого Мастера Цзяна, то он действительно осмелился умереть!

Цзян Хуайшэн был напуган. Не смотрите на то, как он вёл себя, но на самом деле, измученный болезнью, он был чувствительнее всех. Он очень хотел что бы тот жил.

Цзян Хуайшэн сжимал и разжимал кулаки: «Гу Тан, ты с ума сошел?!»

Он быстро успокоился от своего возбуждения. Раз уж Гу Тан попросил о встрече наедине, он явно не хотел умирать, возможно, условия были недостаточно оговорены.

«Скажи, чего ты хочешь? Ты хочешь, чтобы твоя мать развелась с Цзян Хэ? Любые условия приемлемы», — небрежно пообещал Цзян Хуайшэн, у него хватало наглости быть таким высокомерным.

Гу Тан достал еще один бумажный договор, написанный от руки, а затем сделал с него копию и отдал ее в архив на собственном принтере.

Цзян Хуайшэн самодовольно посмотрел на него, он знал, что они смогут договориться.

Взглянув на содержание контракта, высокомерный молодой господин бросил бумагу на землю, его бледное лицо залилось краской.

«Гу Тан, что за чушь ты написал?»

Гу Тан был готов стать донором костного мозга при условии, что Цзян Хуайшэн будет его парнем на четыре года обучения в колледже и выполнит свои обязательства. Через четыре года Гу Тан собирался уехать за границу для продолжения учёбы, и Цзян Хуайшэн не мог пытаться удержать его и разрушить жизнь Гу Тана.

«Ты жаба, которая хочет есть лебединое мясо, быть твоим парнем на протяжении 4 лет. Как это возможно?!»

Гу Тан сказал: «Не парень, а партнёр по постели, тот, кто всегда на связи». Он не был заинтересован в нежных и любящих отношениях с Цзян Хуайшэном, он просто хотел контролировать его.

Это определенно не сработает в повседневной жизни, потому что будет слишком очевидно, поэтому он сделал шаг назад, это может сработать в постели.

Как и сказал Цзян Хуайшэн, у семьи Цзяна были способы заставить его добровольно подписать контракт, а у Гу Тана также были способы заставить другую сторону добровольно подписать контракт, используя эту никчемную жизнь.

Он всегда был терпим ради матери, больше десяти лет. Гу Тану пришлось однажды сойти с ума ради себя. На самом деле, он уже сошёл с ума.

Щёки Цзян Хуайшэна надулись и сдулись, словно у лягушки. Через некоторое время он выдавил из себя фразу, пытаясь убедить Гу Тана повернуть назад: «Подобные сделки незаконны!»

«Поэтому я тебе не заплачу», — сказал Гу Тан с серьезным лицом. «Бесплатно, это не будет незаконно».

Глава 3

«Я думаю, ты настоящий псих! Тебе совершенно не стыдно!»

Молодой господин Цзян был жесток, но в гневе не мог позволить себе грубых ругательств. В конце концов, он был цивилизованным человеком, никогда не посещавшим эти тёмные места с дурной репутацией, и его оскорбления были лишены изобретательности.

Подобные выговоры не оказали никакого действия на Гу Тана.

Те, кто пытался подняться к Цзян Хуайшэну, не осмеливались сплетничать о нем, но это не мешало им смотреть на Гу Тана свысока.

Все пришли сюда, чтобы лизать сапоги, так почему же Гу Тан, приехавший из маленького провинциального городка, смог сделать это успешно, а они, дети из богатых семей в больших городах, не смогли?

На самом деле, Гу Тан был красив, унаследовав от Вэнь Синьи светлую кожу, такую же светлую и чистую, как у любого жителя большого города. Его китайский тоже был на уровне, и даже после переезда в мегаполис его успеваемость не сильно упала, он оставался в пределах среднего уровня.

Просто если кто-то захочет его запугать, они всегда найдут повод, например, смерть отца Гу Тана, повторное замужество матери, которая была ему в качестве обузы, и отсутствие защиты. Дети, оставшиеся без родительской защиты, легко поддаются издевательствам.

За эти первые несколько лет Гу Тану довелось услышать в частном порядке множество гадостей. Самым распространённым оскорблением было то, что Цзян Хуайшэна называли подхалимом. Поначалу Гу Тан злился, но потом привык.

Не то чтобы он привык к ругани, мало кто осмеливался ругать его в лицо. В основном это были те, кто заходил слишком далеко в частном порядке, а если Гу Тан случайно их подслушивал, то тех, кто всё ещё упорно отказывался менять свои слова в его присутствии, он избивал, устраивая засаду.

Избивал их по одному разу за каждый раз, когда они говорили о нём плохо, сломал несколько ног и несколько раз отправил в больницу. Даже если бы эти люди не знали, кто это сделал, они бы уже не были так распущены, как раньше.

Для Гу Тана самыми жестокими словами, которые действительно задели его, были: «Твой отец умер», а затем: «Твоя мать тебя не хочет». Однако со временем воздействие последней фразы ослабло, чувства постепенно угасли, и теперь она не слишком его трогала.

Глядя на бесстрастное лицо Гу Тана, Цзян Хуайшэн автоматически замолчал. Он почувствовал, что взгляд собеседника был немного жутким.

«Ты спишь, сдавайся!»

Согласиться так легко было невозможно. Цзян Хуайшэн всегда был гордым и могущественным, стоящим на пьедестале. Как он мог терпеть, когда у его ног лежала собака, переступающая границы дозволенного? Это было просто возмутительно, переворачивало мир с ног на голову!

С холодным лицом он разорвал в клочья абсурдный контракт, предложенный Гу Таном, затем снова сел в свое электрическое инвалидное кресло и нажал кнопку, чтобы покинуть эту маленькую, ветхую и тесную собачью будку Гу Тана.

Конечно, это было преувеличением. Для удобства ухода за ним Гу Тан даже обзавёлся собственным жильём в старом особняке семьи Цзян.

В старом особняке было много слуг, но жить в главном доме могли только хозяева. Все, кроме семьи Цзян, жили за его пределами.

Там были два помещения для прислуги, два одинаковых белых здания, выглядевших весьма красиво среди зелени.

Левый предназначался для горничных, выполнявших простую уборку. Планировка каждого этажа была одинаковой, чем-то напоминала студенческое общежитие: в номере-люкс жили по три-четыре человека, у каждого была своя отдельная комната.

Правое здание снаружи выглядело так же, но внутри было другим. В нём жили люди относительно более высокого статуса: старшая горничная, дворецкий, а также некоторые гости.

Чтобы заботиться о Гу Тане, потерявшем отца, или, точнее, чтобы облегчить Гу Тану задачу быть лакеем Цзян Хуайшэна, он жил в этом небольшом белом здании справа, занимая одну большую квартиру площадью 200 квадратных метров.

Для простых людей такое расположение было роскошью, но для Цзян Хуайшэна это была маленькая, сломанная собачья будка. В конце концов, одна только гардеробная молодого господина занимала более 200 квадратных метров, и таких комнат у него было не одна.

Упомянутая им теснота также была относительной. Высота этажей небольшого здания составляла стандартные три метра, а общая высота — 12 метров.

Старый особняк имел трехэтажную планировку с мансардой, но высота зала составляла 20 метров, а каждый этаж имел высоту не менее шести метров.

Старый особняк семьи Цзян располагался на вершине холма в престижном районе города, и вся эта территория была их частной землей.

Старый особняк представлял собой современное историческое здание с 200-летней историей. Даже спустя 200 лет, а то и 2000 лет, он всё ещё стоял бы, окружённый частным садом, без риска превратиться в обветшалое и опасное здание.

Архитектурный дизайн, его историческое прошлое и внутренняя планировка не идут ни в какое сравнение с постмодернистскими зданиями, такими как небольшое здание, просто построенное из железобетона и красного кирпича.

Для Принцессы на горошине, живущей в замке, место, где жил Гу Тан, на самом деле было небольшой собачьей будкой.

Цзян Хуайшэн вошел в лифт с мрачным лицом и случайно столкнулся с экономкой, которая старательно нажимала кнопку для него: «Молодой господин Хуайшэн».

Цзян Хуайшэн, чье лицо было настолько темным, что с него капали чернила, проигнорировал его и тут же выехал на инвалидной коляске из небольшого здания.

Он подсознательно поднял взгляд и увидел Гу Тана, стоящего на балконе.

Они находились на юге, и поскольку это был прибрежный город, где иногда случались тайфуны, балконы были открыты.

На балконе четвёртого этажа не было перил, только несколько красивых вьющихся растений. В этом сезоне бугенвиллея цвела вовсю.

Среди цветущих цветов сидел высокий и стройный красивый молодой человек.

На нем была черная рубашка, как у черной бабочки, сидящей на цветах.

Выпрыгнув с балкона четвертого этажа, он если и не разбился бы насмерть, то по крайней мере стал бы инвалидом.

«Гу Тан!»

Голос Цзян Хуайшэна был полон гнева. Его обычно элегантный и приятный голос вдруг изменил тон, словно исполнитель из скрипача, способного давать концерты в концертных залах, превратился в бездарного новичка, очень резкого и пронзительного, с преувеличенной проникающей силой.

Гу Тан взглянул на него и открыл рот, чтобы что-то сказать.

Цзян Хуайшэн, научившийся читать по губам и языку жестов специально для благотворительных поездок в детские дома или школы, прочитал: «Если ты осмелишься уйти, я осмелюсь прыгнуть».

Это была не шутка, Гу Тан действительно отважился прыгнуть. На нём не было никаких страховочных устройств, прыжок вниз означал бы для него настоящую смерть.

Этот злобный парень, должно быть, хотел спрыгнуть вниз и раздавить его насмерть!

Цзян Хуайшэн и сам был достаточно безумен, но сегодня он обнаружил, что Гу Тан ещё безумнее. Этот парень обычно так искусно притворялся, что ничего не замечал. Он был буквально ослеплён гусем, на которого охотился каждый день.

Цзян Хуайшэн был хладнокровен. Даже если он видел, как кто-то спрыгивает со здания и падает прямо перед ним с грохотом, разлетаясь на куски и разбрасывая белые мозговые частицы, его сердце не дрогнуло бы, разве что с отвращением посетовал бы на то, что выбрал такое скверное место для смерти.

Но Гу Тан был другим, Гу Тан держал свою жизнь в своих руках!

Цзян Хуайшэн прожил 18 лет, и, несмотря на финансовые возможности семьи Цзян, после долгих и кропотливых поисков им так и не удалось найти никого, кто мог бы успешно с ним сравниться.

Сколько он сможет прожить, таща за собой это слабое и болезненное тело? Пять лет? Восемь лет? Десять лет? Если Гу Тан умрёт, сможет ли он дожить до появления следующего предназначенного ему человека?! Сколько восемнадцати лет может быть в жизни? Он боялся, что не сможет найти второго Гу Тана до самой смерти.

Цзян Хуайшэн стиснул зубы и подумал: «Почему мертвые люди не могут стать донорами костного мозга?»

Как говорится в пословице, босой не боится того, кто носит обувь, крутой боится безрассудного, а безрассудный боится того, кому плевать на свою жизнь.

У Цзян Хуайшэна было много вещей, ни от чего он не был готов отказаться, а Гу Тан был психопатом, склонным к суициду.

В некотором смысле, против него бесстрашный Гу Тан был непобедим.

«Ну, подожди!» — злобно пригрозил молодой господин Цзян, но его руки честно повернули направление инвалидной коляски, возвращаясь к небольшому четырехэтажному зданию.

Когда двери лифта открылись, Гу Тан, любуясь видом сверху, уже покинул балкон. Он спокойно ждал у двери номера и даже неторопливо налил молодому господину чашку чая.

Гу Тан был очень дисциплинированным и здоровым человеком, в отличие от мелких гангстеров, которые курили и выпивали втихаря. Он пил только чай, причём крепкий, самый обычный Лапсанг Сушонг, насыщенный и горький.

Цзян Хуайшэн свирепо смотрел на Гу Тана, словно на рыбу на разделочной доске, ясно понимая, что тот добровольно идет в логово тигра, но все же несколько раз невольно сопротивлялся.

«Где контракт? Предыдущий недействителен, я хочу составить новый».

Гу Тан медленно достал стопку одинаковых новых контрактов: «Я напечатал много копий, можете рвать столько, сколько захотите».

«Гу Тан, подумай хорошенько, что с тобой будет после того, как ты сдашь костный мозг? Тебе может быть хуже, чем просто умереть, потеряв всё, что у тебя есть. Материнскую любовь, которую ты так желаешь, свою жизнь, своё будущее. Если ты будешь послушным сейчас, у тебя ещё может быть хороший конец. Наша семья может отправить тебя за границу для продолжения учёбы, и я даже могу дать тебе акции Mingyuan Group. У Цзян Хэ всего 1%, я могу дать тебе 5%!»

Цзян Хуайшэн держал ручку в руке, глядя на имя Гу Тана, уже подписанное как Сторона А, и не решаясь написать свое.

Для него деньги были всего лишь цифрой. Если бы богатство можно было обменять на достоинство и жизнь, он бы, не раздумывая, заплатил эту небольшую цену.

Гу Тан посмотрел на него: «Мне всё равно. Чем жить полной мук жизнью, я предпочту быструю смерть».

Его характер был очень похож на характер отца: он любил до такой степени, что хотел жить, и ненавидел до такой степени, что хотел умереть. Возможно, для многих такой подход был глупым и ребяческим, но Гу Тан жаждал мести.

Его никогда не заботили эти роскошные материальные условия, даже если он жил один в маленьком доме площадью в дюжину квадратных метров, питаясь мякиной и глотая овощи, это не имело значения.

Но без мести он наверняка умрет подавленным и несчастным.

Помимо отчёта об обследовании, у Гу Тана имелось ещё одно заключение психологической экспертизы. У него были серьёзные проблемы с психикой, и он был очень агрессивным.

Все, кто заставил его мучиться в этом мучительном водовороте, должны быть наказаны. Такова была простая ценность обычного человека, Гу Тана.

«Псих, извращенец!»

Цзян Хуайшэн был побеждён Гу Таном. Он с силой нажал на перо, с силой выписывая свою подпись, с такой силой, что бумага прорвалась сквозь него!

Гу Тан подвинул второй экземпляр контракта вперед, счастливо улыбаясь и даже обнажив свои обычно хорошо скрытые маленькие клыки: «Цзян Хуайшэн, два экземпляра, приятное сотрудничество».

Глава 4

На этот раз Цзян Хуайшэн не стал сотрудничать, швырнув ручку в руку: «Мне не нужно хранить такие вещи».

Он посмотрел на Гу Тана, и на его лице появилось злобное выражение: «Или ты хочешь, чтобы я забрал этот контракт? А потом пусть дедушка и остальные его увидят. Ты же знаешь, если контракт заберут обратно, его могут увидеть. В таком случае это не будет считаться моей инициативой нарушить контракт, верно?»

В контракте оговаривалось, что Цзян Хуайшэн должен сотрудничать с Гу Таном и не разглашать результаты его тестов третьим лицам.

Если он не подпишет, то так тому и быть. Гу Тан не стал форсировать события. Он знал, что всё написанное там незаконно, не имеет юридической силы и было сделано исключительно из злого умысла, чтобы усложнить жизнь молодому господину.

Прожив столько лет в семье Цзян, Гу Тан не был наивным простаком. Даже если соглашение было подписано, если другая сторона отказывалась его соблюдать, эти слова оставались пустыми словами, не имевшими никакой реальной силы.

Факты доказали, что молодой господин Цзян не изменил бы свой характер даже на йоту только потому, что подписал контракт.

Гу Тан сфотографировал документ, сохранил электронную копию и загрузил её в облако. Бумажный договор был заперт в сейфе.

Празднование дня рождения требовало некоего ритуала, и именно такой ритуал ему был нужен.

Сделав все это, Гу Тан сказал: «Я думаю, сегодня очень хороший день, тебе следует остаться и выполнить свои обязательства».

Лицо Цзян Хуайшэна посинело, затем побелело, потом покраснело. Задумавшись о чём-то, он вдруг сказал: «Кто знает, не поддельный ли твой сертификат об испытаниях, не обманываешь ли ты меня им. Прежде чем выполнять условия контракта, я хочу убедиться в его подлинности».

Гу Тан сказал: «Если я солгу о таких вещах, я умру ужасной смертью. У меня не хватит смелости».

Цзян Хуайшэн насмехался над ним: «Ты даже умереть посмел, чего ты не посмеешь сделать?»

Чем больше он говорил, тем больше ему казалось, что такая вероятность высока: «Ты даже смеешь бесстыдно тосковать по мне, не исключено, что ты мог совершить такой подлый и бесстыдный поступок только для того, чтобы обмануть меня относительно моего тела».

Гу Тан не рассердился: «Я могу помочь тебе сходить в больницу на обследование, но при одном условии: ты не позволишь никому об этом узнать. Если же всё получится, я готов умереть с тобой, молодой господин».

Он скривил губы, выдав лёгкую улыбку: «Раз уж я осмеливаюсь умереть, то, конечно, осмелюсь утащить за собой кого-нибудь на дно. В любом случае, молодой господин, я драгоценен, я ничего не потеряю, ты сам это сказали».

От этой улыбки у Цзян Хуайшэна побежали мурашки по тыльной стороне ладони, он испугался Гу Тана.

Но он действительно не доверял Гу Тану: «Мы можем обратиться в частную больницу за границей для подбора донора».

Семья Цзян была большой и влиятельной, но они не могли контролировать все больницы, по крайней мере, эта отрасль еще не вышла за пределы страны.

Гу Тан не согласился, глядя на небольшой торт на столе: «Сегодня мой восемнадцатый день рождения, мой подарок ко взрослению нужно открыть сегодня».

Цзян Хуайшэн понял, что имел в виду Гу Тан. Этот бесстыдный ублюдок отнёсся к нему как к подарку на совершеннолетие, ведя себя по-настоящему вульгарно и извращённо.

«Мы можем полететь на частном самолете, до столицы страны R можно добраться всего за три часа. У меня есть деньги, и я могу ускорить получение результатов».

«Забор костного мозга занимает четыре часа, молодой мастер. Если мы будем проводить повторный анализ, это займёт больше времени, наблюдение займёт сутки, а стабилизация состояния займёт ещё больше времени».

Гу Тан сказал: «Я могу предоставить доказательства того, что я не подделывал это, включая видео, аудиозаписи, записи с камер видеонаблюдения в больнице и процесс сопоставления».

«Моё условие — сначала открыть подарок, а потом уже делать последующие сопоставления. Если не получится, можешь меня убить».

Лицо Цзян Хуайшэна покраснело от гнева: «Это несправедливо!»

Гу Тан выразил крайнее удивление, словно впервые встретил собеседника: «Мой дорогой молодой господин, вы – наследник семьи Цзян, а я – всего лишь деревенщина из маленького городка. Рассказывая о разнице в нашем положении, ты ни разу не упомянул о справедливости».

Этот мир никогда не был справедливым. Закон поддерживал не абсолютную справедливость, а порядок и стабильность.

Гу Тан сказал: «Теперь ты заболел и нуждаешься в моей помощи. Ты просишь меня о помощи, а не я умоляю тебя пожертвовать тебе костный мозг. В контракте чётко прописано, что если ты, молодой господин, не можешь сделать даже этого, то просто сделай вид, что этого никогда не было».

«Как я могу притворяться, что этого никогда не было?!»

Если бы не лучшая жизнь, как бы он смог вынести такое унижение от Гу Тана и как он мог согласиться на такие абсурдные условия?!

«Покажи мне доказательства!»

Цзян Хуайшэн просидел там больше часа, непосредственно наблюдая за программой мобильного телефона, просматривая видеозаписи и исследуя информацию врача, гарантируя подлинность сопоставлений, и он действительно поверил Гу Тану примерно на 80%.

Хоть Гу Тан и был сумасшедшим, он не был глупым и не стал бы шутить на такие темы.

Более того, на видео выражение лица Гу Тана, когда он получал сертификат, было совершенно реальным, а не притворным. Если бы у этого парня были такие актёрские способности, он бы давно стал кинозвездой.

«Тогда ты сначала пойди и собери их вместе со мной. По крайней мере, предварительные данные могут быть готовы сегодня вечером. Если данные на снимках будут согласовываться, я буду сотрудничать, и мы сможем дождаться дальнейших результатов позже».

Гу Тан согласился, и Цзян Хуайшэн немедленно воспользовался своим частным самолетом, чтобы вылететь прямо в Город Т в Стране R.

Во время трехчасового полета Гу Тан не смотрел на Цзян Хуайшэна, а подключился к своему планшету, надел наушники и начал воспроизводить ранее загруженные данные.

Цзян Хуайшэн сидел отдельно от Гу Тана, сидя на сиденье. Из любопытства он взглянул на собеседника и увидел мелькнувшее белое пятно, которое при ближайшем рассмотрении оказалось двумя мужскими мышцами.

Двое мужчин обнимались и цеплялись друг за друга, их верхние части тела были обнажены. Интимные места посередине были закрыты противоударной полосой на двери, но, судя по струям воды на полу, на них, вероятно, не было никакой одежды.

В конце концов, нормальные люди не стали бы надевать одежду, принимая душ в ванной.

«Ты извращенец, как же тебя мучает жажда?!» Цзян Хуайшэн никак не ожидал, что этот извращенец Гу Тан смотрит фильм о геях. Он чувствовал, что Гу Тан осквернил его личный самолёт!

«Я просто смотрю гей-фильм, выпущенный в стране Ти. Режиссер снял некоторые сцены довольно откровенно, просто наблюдая и учась».

В конце концов, до вступительного экзамена в колледж он всегда был хорошим учеником, погружённым в учёбу, и никогда не сталкивался с подобным. Он вдруг вспомнил, что ему нужно наверстать упущенное с домашним заданием.

В конце концов, это был его восемнадцатый день рождения, и не ради Цзян Хуайшэна, а исключительно ради собственного хорошего опыта.

Более того, он смотрел планшет, специально в наушниках, без звука, и специально выбрал угловое место. Очевидно, именно Цзян Хуайшэн проявил неуважение к его личной жизни.

Цзян Хуайшэн взглянул ещё раз и обнаружил, что интимная сцена действительно была именно этим фрагментом. Похоже, это был фильм, только чуть более откровенный. В левом верхнем углу планшета красовался небольшой красный значок, указывающий на возрастное ограничение 18+.

Молодой господин холодно фыркнул. В любом случае, он только что не напрасно его обвинял. Гу Тан изначально был геем-извращенцем, иначе зачем бы он отказался от денег, власти и будущего и стал бы домогаться его тела?

Страна, ориентированная на деньги, действительно действовала очень эффективно, быстро предоставляя необходимые изображения. Цзян Хуайшэн, ставший врачом после продолжительной болезни, также понимал свою ситуацию. Он сравнил свои данные с данными Гу Тана, убедившись в отсутствии проблем с двумя наборами данных.

Он вздохнул с облегчением. Больше всех он надеялся, что это успешное уведомление о совпадении действительно было правдой.

В конце концов, хотя просьба Гу Тана была немного извращенной, она неожиданно затронула его финансовые возможности, и он мог с этим согласиться.

В конце концов, Гу Тан не был уродом, у него была нормальная фигура, и он не состоял в отношениях, очень чистоплотный.

В сердце Цзян Хуайшэна Гу Тан изначально был другим. Он очень завидует здоровью Гу Тана, завидует его хорошей фигуре и в то же время питал тайное и сильное собственническое чувство к своему маленькому лакею.

В душе Гу Тан действительно был собакой, но он мог быть только его собакой. Поэтому в школьные годы молодой хозяин каким-то образом уничтожил все любовные письма, адресованные Гу Тану, и тем самым лишил его возможности обрести щенячью любовь.

Мысли Цзян Хуайшэна были мрачными и извращенными: почему он должен быть хилым и болезненным, неспособным жить нормальной жизнью, в то время как Гу Тан, родившийся в один день с ним, мог жениться, иметь детей и жить счастливой и полноценной жизнью?

Да, сегодня Цзян Хуайшэну исполнилось восемнадцать лет.

Они родились в разных городах, но в один и тот же год, месяц и день. Один – солнечным утром, а другой – тёмной ночью. Цзян Хуайшэн родился всего на двенадцать часов позже него.

В каком-то смысле извращенная личность Гу Тана шаг за шагом формировалась под влиянием Цзян Хуайшэна.

Он просто не ожидал, что Гу Тан так молча извратится и даже будет контролировать его новую жизнь.

Они вылетели в Страну R и вечером вернулись в Китай.

Потому что Гу Тан сказал: «Я хочу открыть свой подарок на день рождения у себя дома, а не в тебя дома».

Если бы они купили билеты на самолет на обратном пути, они бы все еще могли вернуться сегодня.

За десять с лишним лет этот небольшой городок значительно разросся. Гу Тан уже искал его раньше, и до аэропорта было всего час езды.

Цзян Хуайшэн сердито посмотрел на него: «Я не согласен, сегодня у меня тоже день рождения, я хочу пойти в старый особняк».

Поскольку Гу Тан был готов выполнить условия контракта, он не стал настаивать.

Поскольку они не могли удовлетворить обе свои просьбы одновременно, каждый из них сделал шаг назад, и ни одна из их просьб не была удовлетворена.

Окончательная церемония открытия подарка состоялась в самом роскошном отеле страны R, в президентском номере стоимостью 188 888 р. за ночь.

Глава 5

Этот президентский люкс площадью 1000 квадратных метров имел шесть ванных комнат и специальные комнаты для обслуживающего персонала.

Приехавшие с ними экономка и телохранители разместились в комнатах для обслуживающего персонала.

Увидев столь роскошное жилье, Гу Тан не выказал изумления, свойственного истинному жителю маленького городка.

Хотя он и не хотел в этом признаваться, десять лет жизни в семье Цзян оставили на нём глубокий след. Как бы он ни скучал по прекрасному городу Цзяннань, он не мог вести себя как провинциальный юноша, никогда не видевший света.

Но между Гу Таном и Цзян Хуайшэном всё же было одно различие. Цзян Хуайшэн был гороховым принцем, выросшим в теплице, объективно хрупким и изнеженным.

Корни Гу Тана были в земле. Он мог жить в этом роскошном номере, но мог спокойно спать и в ветхом доме, который не нравился Цзян Хуайшэну.

Цзян Хуайшэн, как ответственный за расходы, спал в самой большой президентской комнате. Гу Тану досталась соседняя комната жены президента. Две комнаты были соединены, что позволяло им удобно входить и выходить друг из друга.

Эти две комнаты были отделены от комнат обслуживающего персонала, конференц-залов и тому подобного, а это означало, что если они не создавали слишком много шума, экономка и другие не могли слышать, что происходит в главных спальнях.

Контракт был подписан в частном порядке, и Гу Тан и Цзян Хуайшэн намеревались сохранить свои неподобающие отношения в тайне. Как и сказал Гу Тан, они были, в лучшем случае, тайными любовниками, нет, тайными партнёрами в постели, а не любовниками, которых можно было выставить напоказ.

«Я собираюсь принять душ», — напомнил ему Гу Тан. «Уже половина одиннадцатого вечера, молодой господин, не засиживайтесь в ванне слишком долго. Надеюсь, мы успеем закончить до полуночи».

Цзян Хуайшэн пристально посмотрел на него своими красивыми глазами, его поза оставалась невероятно высокомерной: «Я лучше тебя разбираюсь в математике, тебе не нужно меня учить, что делать».

Он всегда был первым в своем классе, а Гу Тан входил только в десятку лучших. Какая квалификация нужна этому идиоту, который не так умен, чтобы указывать на него пальцем?

В ванных комнатах обеих комнат одновременно раздался журчащий звук воды. Сегодня, в рамках ритуала совершеннолетия, Гу Тан принимал душ ещё дольше обычного, очень тщательно, сверху вниз и спереди назад.

Цзян Хуайшэн обычно принимал душ ещё дольше. Молодой господин вёл очень изысканный образ жизни и тоже вынужден был принимать ванну. Иногда весь процесс занимал не меньше часа.

Экономка не пользовалась предоставленными отелем принадлежностями. Ароматерапия и эфирные масла были принесены Гу Таном. Перед сном Гу Тан должен был приготовить ванну для молодого господина по всем правилам, добавив эфирные масла и соли для ванн.

Когда экономка начала уборку, ей подсознательно захотелось посыпать дом лепестками роз, приготовленными в отеле, но сегодняшний Цзян Хуайшэн отказался.

Молодой мастер смотрел на нежные лепестки роз, покрытые росой, испытывая необъяснимое раздражение. Сегодня его будут воспринимать как подарок. Разве подобные поступки не являются лишь автоматической упаковкой себя, придающей подарку ещё большую изысканность?

Этот ублюдок Гу Тан был диким кабаном без вкуса, неспособным есть такие отборные отруби.

После ухода экономки Цзян Хуайшэн вытащил пробку из ванны, и неиспользованная горячая вода вытекла.

Он включил душ, но, когда из его головы полилась чистая вода, Цзян Хуайшэн необъяснимым образом вспомнил сцену, которую случайно видел раньше. Двое мужчин из фильма, похоже, находились в ванной. Неужели этот извращенец Гу Тан вдруг вбежал бы в ванную?

Несмотря на горячую воду, Цзян Хуайшэн невольно дрожал. Он взглянул на дверь ванной – раздвижную дверь из матового стекла с небольшой занавеской, чтобы хозяин мог отдохнуть или уединиться, – и то, и другое было обеспечено.

Цзян Хуайшэн надел тапочки и быстро задернул занавеску, но тут же обнаружил, что раздвижная дверь не заперта. В конце концов, в обычных отелях не стали бы устанавливать запирающиеся стеклянные двери в ванных комнатах.

«Отстойный отель, берёт столько денег, даже замок не поставил». Молодой хозяин презрительно посмотрел на отель, принимая душ и глядя на стеклянную дверь. Он даже не включил никакой захватывающей музыки, но атмосфера была необъяснимо напряжённой.

«Щелк».

Послышался звук поворачивающейся дверной ручки снаружи, а затем шаги в хозяйской спальне.

«Это Гу Тан!»

Цзян Хуайшэн тут же выключил воду. Он переоделся в халат, но почувствовал, что тот слишком тонок, и добавил ещё один слой, плотно завернувшись в большое банное полотенце.

Он вышел из ванной в тапочках и увидел Гу Тана, одетого в такой же халат.

Рост Гу Тана составлял целых 1,88 м. Широкий халат не мог прикрыть даже колени, открывая две секции его красивых и сильных икр.

Цзян Хуайшэн был слаб здоровьем и не мог заниматься активными видами деятельности. Он в основном играл в гольф, иногда в теннис.

Однако Гу Тан был очень хорош в беге. Он мог побеждать в чемпионатах по лёгкой атлетике на всех спортивных соревнованиях, его икроножные мышцы были хорошо развиты, а линии движения получались особенно плавными и мощными.

Каждый раз, когда он видел Гу Тана, одетого в сине-белый спортивный костюм, свободно бегающего по школьной спортивной площадке или по легкой атлетике в спортзале, Цзян Хуайшэн не мог сдержать своей темной зависти.

Особенно когда из-за болезни он мог передвигаться только в инвалидном кресле или лежать в постели, чтобы восстановить силы, видя, как свободно ходит Гу Тан, он желал отпилить эти две длинные ноги и пришить их себе.

Лицо Цзян Хуайшэна исказилось от зависти. Поскольку вокруг никого не было, он щедро излил свой яд: «Почему ты здесь так рано? Неужели тебя так мучает жажда и нетерпение?»

Гу Тан взглянул на симпатичные настенные часы в виде голубя: «Уже 23:30, я жду уже целый час».

Подразумевалось, что не он был нетерпелив, а Цзян Хуайшэн был слишком медлителен.

Хотя он подписал контракт ранее и был морально готов, когда настал этот момент, Цзян Хуайшэн не мог не нервничать: «Мне еще не сделали массаж».

В президентском люксе также предлагался ароматерапевтический массаж перед сном. При необходимости можно было заказать профессиональный массаж, очень профессиональный, который мог длиться до двух часов, а за превышение времени взималась дополнительная плата.

Однако Цзян Хуайшэн был одержим чистотой и не любил, когда кто-то прикасался к его телу. Он обратился с этой просьбой лишь для того, чтобы оттянуть время.

Гу Тан ничего не ответил, достал эфирное масло с прикроватного столика, надел перчатки и вежливо спросил Цзян Хуайшэна: «Какое эфирное масло вы хотите?»

«Кто просил тебя делать мне массаж? Мне нужен профессионал». Раньше он, возможно, был бы рад позволить Гу Тану делать такую работу, чтобы унизить его.

Но если предположить, что другая сторона действительно питает к нему такие алчные чувства, то разве подобная услуга с интимным контактом не будет означать, что другая сторона использует его в своих интересах? Гу Тан действительно выдавал желаемое за действительное.

Гу Тан удивлённо посмотрел на меня: «Ты хочешь сказать, что хочешь, чтобы массажист смотрел, как мы это делаем? У меня нет особого вуайеристского фетиша».

«У кого такой фетиш, извращенец!» Цзян Хуайшэн бросил в Гу Тана подушку. Она была набита гусиным пухом, лёгкая и пушистая, совсем не больно.

В конце концов, обслуживание номеров так и не было вызвано, поскольку было уже почти двенадцать часов, а позиция Гу Тана постепенно стала твердой.

Хотя сам дар был не слишком желанен, отказаться от обещанного было невозможно.

Внешняя упаковка подарка упала на мягкий ковер, внутренний слой упаковки также отвалился.

«Выключи свет».

Без прикрытия одежды Цзян Хуайшэн чувствовал себя очень неловко в ярком свете.

Он сохранял внешнее спокойствие, продолжая отдавать распоряжения снисходительным тоном. Гу Тан не ответил, но, поддерживая его, протянул руку и нажал на выключатель у кровати, выключив весь яркий свет в спальне.

В комнате стало совсем темно. В темноте можно было услышать дыхание и биение сердец двух человек.

Цзян Хуайшэн был крайне нервным, сердце колотилось в груди, как барабан. Он даже подозревал, что у него, возможно, не какая-то редкая болезнь крови, а скорее болезнь сердца.

Тусклый свет не позволил собеседнику разглядеть выражение его лица и потерю самообладания.

Но никто не сказал ему, что отсутствие зрения возбуждает даже больше, чем включенный свет.

Это были летние каникулы, и кондиционер в президентском номере работал на полную мощность, но тело 18-летнего старшеклассника было словно раскалённой печкой, очень горячим.

Цзян Хуайшэн крепко сжал подушку, чувствуя, как его тело постепенно становится чужим.

От боли Цзян Хуайшэн не смог удержаться и отбился руками. К сожалению, его ногти были подстрижены слишком коротко и не могли причинить никакого вреда.

В злонамеренных побуждениях он увеличил силу своих рук, но поскольку Гу Тан силой прервал произнесение заклинания, ему пришлось прекратить атаку.

Это было так ужасно, разве не говорили, что девственники не могут долго жить? Почему Гу Тан смог продержаться так долго?

«Ку-ку-ку»

Часы с голубем пробили двенадцать раз, напоминая о наступлении полуночи, но никого в президентском номере это не волновало.

Цзян Хуайшэн уже не понимал, что кричит. Его мозг был подобен ведру с пастой, которую перемешивают, и он был совершенно неспособен нормально мыслить.

Гу Тан был другим. При свете можно было разглядеть его тонкое и сдержанное выражение лица, словно у рулевого, попавшего в шторм, сексуальные вены на шее и лбу, пот, стекающий по его идеальному телу, словно мраморная скульптура.

Рулевой тяжело дышал из-за большой физической нагрузки, но взгляд его оставался спокойным и ясным, без всякого снисхождения.

Это продолжалось целых два часа. Гу Тан встал с кровати, надел тапочки, повернул дверную ручку и вышел: «Спасибо за гостеприимство, Цзян Хуайшэн, спокойной ночи и сладких снов».

Глава 6

Гу Тан встал с постели Цзян Хуайшэна и снова принял душ в своей комнате. Его не волновало благополучие другого.

В конце концов, соглашение не включало в себя обязанность заботиться о Цзян Хуайшэне, а он просто не хотел быть таким внимательным.

На этот раз он даже не стал включать горячую воду, а выбрал холодную, но даже холодная вода летом была не такой уж холодной.

Он смыл всю грязь с тела и, попутно, продезинфицировал раны на спине йодом.

Несмотря на то, что его ногти были коротко подстрижены, Цзян Хуайшэн очень сильно его поцарапал.

На прекрасной спине молодого человека в зеркале ванной все еще были видны следы кошачьих царапин и преувеличенные следы укусов.

Глядя на следы, оставленные Цзян Хуайшэном, Гу Тан был совершенно пуст. Он явно добился своего, но не чувствовал удовлетворения от мести, а скорее ощущал некоторую опустошенность.

Возможно, это и есть легендарная послеореховая ясность. Всё будет хорошо ещё несколько раз. Он наклонил голову, ожидая, пока в прозрачной воде на земле не останется ничего красного и белого, затем вытерся полотенцем и спокойно лёг спать на большую гостиничную кровать.

Возможно, из-за того, что ночь была слишком тихой, Цзян Хуайшэн, находившийся в другой комнате, слышал звуки из ванной через стену.

Он долго лежал в постели с открытыми глазами, пока другая сторона не успокоилась, а потом встал. Он принял душ после Гу Тана и включил воду на полную мощность, чтобы позлить этого извращенца!

В результате, едва встав с постели, Цзян Хуайшэн почувствовал, как его ноги ослабли, и он упал прямо на ковёр. Из него вытекло что-то странное, окрасив мягкий ковёр с длинным ворсом.

Густые, словно вороново крыло, ресницы юноши увлажнились от слёз. Как мог этот драгоценный молодой господин вынести такие невзгоды?

Что за мерзкий человек был этот Гу Тан? У него ужасная техника, и никакого послепродажного обслуживания. Отрицательный отзыв, серьёзный отрицательный отзыв!

Ему было стыдно, он был зол, страдал и негодовал, ему хотелось броситься в соседнюю комнату и дважды ударить другого человека.

Но у него не было сил, совсем не было сил бороться, и сейчас он был очень смущен и пристыжен, не желая, чтобы кто-то его видел.

Гордый молодой господин крепко прикусил губу, глаза его становились все краснее и краснее, но он упрямо сдерживал слезы, запрокинув голову и не давая им течь.

Спустя долгое время Цзян Хуайшэн медленно вошел в ванную комнату, опираясь на стену, и медленно наполнил ванну водой, чтобы вымыть свое тело.

Он обхватил голову руками, свернувшись калачиком в позе младенца в околоплодных водах матери.

Цзян Хуайшэн на мгновение зарылся головой в воду, его мягкие волосы разметались, словно чёрные водоросли. Плача в воде, он не узнает. В эту ужасную ночь он позволил себе краткий миг слабости.

Через полчаса Цзян Хуайшэн внезапно услышал шум — звук поворачивающейся дверной ручки.

Человек в ванне внезапно поднял голову, но в спешке его ноги поскользнулись, и он упал обратно в ванну: Ему было больно... Он чувствовал, что его позвоночник вот-вот сломается.

Кто входил в это время? Экономка, телохранитель? Или злонамеренный персонал отеля?

Он слышал, что за границей небезопасно, возможно, за ним следят местные злые силы.

Ночь легко могла заставить людей задуматься. За один миг в голове Цзян Хуайшэна пронеслось бесчисленное множество ужасающих образов.

Страх охватил его сердце, как будто в следующую секунду он окончательно умрет в социальном плане и его постигнет несчастье.

Как кому-то может так не везти? Цзян Хуайшэн был встревожен и зол, ему хотелось сойти с ума и крушить всё вокруг.

У него болело всё: спина ныла, внутренняя поверхность бёдер ныла, а тёплая вода лишь ненадолго успокаивала боль, но не полностью её устраняла. Если бы к нему забрался грабитель, как бы он теперь победил?!

«Цзян Хуайшэн? Ты в ванной?»

Посетитель вежливо постучал в стеклянную дверь. Голос молодого человека, поначалу чистый и приятный, теперь звучал с ноткой хрипоты.

Услышав этот голос, Цзян Хуайшэн почувствовал, как его ягодицы заболели ещё сильнее. В одно мгновение вспыхнула огромная обида, и гнев помог ему выпрямиться. Он нащупал гель для душа и с силой разбил его о тень на стеклянной двери: «Что ты опять здесь делаешь?»

Гу Тан ответил: «Я здесь, чтобы разобраться с грязными простынями и ковром».

Он только что пролежал в постели, ворочаясь с боку на бок почти час с закрытыми глазами, не в силах заснуть. Услышав шум льющейся воды в ванной, он вдруг вспомнил об очень важном деле, которое он не сделал: не убрал место происшествия.

Гу Тан не хотел беспокоиться о Цзян Хуайшэне, но в президентском номере царил полный бардак. Экономка и телохранители обслуживали семью Цзян. Если бы они нашли хоть какую-то зацепку, они бы точно не стали хранить тайну ни для Цзян Хуайшэна, ни для него.

Он не хотел, чтобы старый мастер Цзян узнал об этом, по крайней мере, не так скоро.

Тон Гу Тана звучал очень холодно из-за его чрезмерного спокойствия: «В контракте указано, что мы оба обязаны хранить тайну».

Ночь и боль способны заставить человека потерять контроль над эмоциями. Нитка разума в сознании Цзян Хуайшэна окончательно оборвалась, когда он услышал эти слова. Он был в ярости: «Контракт? К чёрту твой контракт, бешеная собака! Я заявляю, что с этого момента в одностороннем порядке разрываю его!»

Стеклянная дверь открылась снаружи. Однако агрессивный Цзян Хуайшэн подсознательно вжался в ванну. Он даже бросил туда шарик соли, и прозрачная вода мгновенно превратилась в разноцветное месиво.

Увидев, что его тело заблокировано солями для ванн, Цзян Хуайшэн почувствовал небольшое облегчение.

В ванной появился Гу Тан. Он посмотрел на Цзян Хуайшэна, съежившегося в ванне, но его взгляд не был особенно агрессивным.

«Я принесу свои простыни, чтобы поменять их, а твои отнесу в прачечную в моей комнате, чтобы постирать».

Ему просто нужно было застирать пятна, прежде чем об этом кто-нибудь узнает, и полностью уничтожить улики.

Цзян Хуайшэн закричал на него: «Я сказал, что хочу разорвать контракт, я хочу разорвать контракт, ты меня слышишь? Ты что, глухой?»

Гу Тан сказал: «Ты говоришь слишком тихо, экономка и телохранители тебя не слышат».

Цзян Хуайшэн был в ярости. Разве он не хотел говорить громко? Этот зверь, в честь дня рождения, два часа его тряс, отчего он потерял голос.

Он хрипло проревел: «Умри, умри, Гу Тан, я убью тебя!»

Гу Тан сказал: «На следующий день заголовки ведущих СМИ в стране и за рубежом сообщат, что наследник Mingyuan Group был вынужден совершить самоубийство вместе с мужчиной за границей, подозреваемым в убийстве любовником…»

Он сделал два шага вперед, встал перед ванной Цзян Хуайшэна и вежливо спросил: «Цзян Хуайшэн, ты ведь не хочешь умереть таким позорным образом?»

Цзян Хуайшэн выскочил из ванны и бросился на Гу Тана.

В этот момент он был совершенно неразумен, его разум был полностью затуманен гневом, и единственным его желанием было погибнуть вместе с Гу Таном.

Но это было бесполезно. Тело его обмякло. Даже простое бегство исчерпало последние силы, поэтому его поступок не выглядел как месть, а скорее как попытка броситься в объятия Гу Тана.

Гу Тан замер, выражение его лица исчезло, тело на мгновение напряглось. Прежде чем Цзян Хуайшэн успел упасть на кафельный пол ванной, руки подхватили его и заключили в объятия.

«Ублюдок, извращенец, отпусти меня!» Цзян Хуайшэн надавил изо всех сил, но поскольку у него действительно не было сил, создавалось впечатление, что он просто притворяется недотрогой.

«Мне жаль», — вдруг сказал Гу Тан.

Цзян Хуайшэн внезапно замер. Его красные глаза уставились на Гу Тана, словно мстительный призрак.

Гу Тан продолжил: «Мне не следовало говорить такие вещи, чтобы спровоцировать тебя, хотя это ты всегда провоцируешь меня».

Молодой господин слишком хорошо знал, как его ранить. Он наговорил слишком много гадостей в юности, но Гу Тан был слишком юн, чтобы защитить себя, и ему оставалось лишь терпеть обиды.

Но терпимость у всех была разной. Молодой господин Цзян был высокомерен и слишком самоуверен, он никогда не терпел подобных обид.

Цзян Хуайшэн не был похож на него, он не был способен выносить резкие слова. Постоянное принуждение высокомерного человека лишь обернётся против него. Судя по его реакции, молодой господин действительно был на грани срыва.

Ночь также усилила его эмоции, сделав его слишком иррациональным. Ему не следовало учиться у молодого господина Цзяна и вести себя как придурок, или, скорее, он сегодня плохо себя вёл, зашёл слишком далеко.

Он всегда хотел быть ответственным человеком, как его отец, но все равно стал таким.

Неудивительно, что сегодня он был не очень счастлив, хотя его мечта сбылась. Он чувствовал себя так, будто не смог узнать, что, повзрослев, он стал таким же, как эти презираемые придурки.

Подумав, Гу Тан поднял Цзян Хуайшэна горизонтально. Оба занимались спортом по два часа, и он приложил больше усилий, но первый был явно сильнее второго.

Его голос стал намного мягче: «Не волнуйся, я больше ничего тебе не сделаю, просто помогу тебе привести себя в порядок и наложить лекарство».

Он тщательно смыл грязь с тела Цзян Хуайшэна струёй душа и наложил на него лекарство с помощью одноразовых напальчников. Слёз и кровотечения не было, и Гу Тан счёл, что его техника была безупречной.

Цзян Хуайшэн гневно отвернулся, а затем, пока Гу Тан лечил его, укусил его за плечо. Укусил так сильно, что пошла кровь.

Мышцы Гу Тана лишь неосознанно напряглись, а правая рука продолжала уверенно и осторожно наносить лекарство. На этот раз молодой мастер, хоть и отреагировал на его движения, не стал смеяться над ним.

Ему не нужно было смотреть, чтобы понять, что рана на плече глубокая, и он вспомнил, что нужно добавить задачу в свой график: «Завтра мне нужно сделать прививку от столбняка».

«Хорошо, лекарство применено».

Гу Тан сказал: «Комнату нужно проветрить. Я отнесу тебя к себе спать. Не волнуйся, я отнесу тебя обратно до завтрашнего прихода экономки».

Цзян Хуайшэн притворился мёртвым и не произнес ни слова. Он ненавидел то, что у него действительно возникла физиологическая реакция, когда Гу Тан прикладывал к нему лекарство, и он потерял лицо.

В любом случае, это предложение не было для него плохим. Молчание означало согласие.

Когда Гу Тан опустил его на землю, Цзян Хуайшэн выдавил из себя фразу: «Я сплю на кровати, ты спишь на полу».

Он не будет спать в одной кровати с Цзян Хуайшэном, собаки должны спать на полу!

Ответ был по-прежнему исключительно мирным и послушным: «Хорошо».

Он не знал, подействовало ли лекарство успокоительно, или же это было оттого, что он был настолько измотан, что у него не осталось сил. Цзян Хуайшэн сначала думал, что будет слишком зол, чтобы спать всю ночь, но, лёжа на кровати, пропитанной ароматом Гу Тана, он действительно задремал, словно в тумане.

На следующее утро, как и ожидалось, Цзян Хуайшэн не проснулся – у хрупкого тела поднялась температура.

Глава 7

Они не спали до 2 часов ночи, но Гу Тан все равно открыл глаза в 6 часов утра следующего дня.

Это были биологические часы, которые он выработал за эти годы, и изменить их было непросто даже после вступительного экзамена в колледж.

Комната была тускло освещена. Гу Тан коснулся пальцем телефона, который показывал 6:00 утра по местному времени, но по международному времени было 7:03. Уборщицы приходили убираться в 9:00, как и экономка.

Гу Тан пролежал на полу меньше двух минут, прежде чем встать.

Он аккуратно сложил тонкое одеяло, которым пользовался прошлой ночью, и положил его прямо на диван рядом с собой. Он нарочно ступал тише, бесшумно ступая по ковру, чтобы не потревожить Цзян Хуайшэна, который всё ещё крепко спал.

Когда он вчера вошёл, Гу Тан не закрыл двери обеих комнат до конца. Он осторожно толкнул дверь и вышел.

После ночной очистки воздуха системой приточной вентиляции смешанные запахи в президентском номере полностью рассеялись. Он открыл шторы и окна, впустив естественный ветерок.

Гу Тан первым делом пошёл проверить бельё в прачечную. Сушильная машина закончила работу два часа назад.

После ночной стирки и сушки грязные простыни и пододеяльник полностью высохли, мягкая длинноволокнистая хлопковая ткань издавала аромат лавандового моющего средства и особый запах после сушки и дезинфекции.

Гу Тан встряхнул простыни, чтобы проверить. Не осталось ни следов крови или других белков. То, что они так яростно вытворяли прошлой ночью, было полностью «уничтожено».

Быстро разобравшись с простынями, пододеяльником и даже ковром в соседней комнате, Гу Тан подошел, намереваясь отнести Цзян Хуайшэна в соседнюю комнату, как и планировалось.

Из-за пристрастия одного молодого хозяина к чистоте Гу Тан специально чистил зубы, умывался и аккуратно одевал перед тем, как прийти.

«Цзян Хуайшэн?»

Гу Тан позвал собеседника, но не получил ответа. Он повысил голос на октаву, но Цзян Хуайшэн всё ещё стоял, словно мёртвый.

Задумавшись о чём-то, он включил свет в комнате и, увидев лицо последнего, увидел, что оно действительно раскраснелось. Он положил руку ему на лоб, который был очень горячим. У молодого господина был жар.

В президентском номере также была семейная аптечка. Из неё были взяты лекарства, которые Гу Тан принимал вчера. Он достал термометр, который пискнул один раз: 39,3 градуса по Цельсию – высокая температура.

Гу Тан помог подняться страдающему от лихорадки и бессознательному человеку, отнес его к инвалидному креслу и накрыл его кашемировым одеялом ручной работы.

Он пошел в соседнюю комнату, нашел чашку Цзян Хуайшэна, вылил из нее ночную воду и наполнил ее подогретой минеральной водой из снежных гор в пропорции 50/300 мл.

Термокружка нагрелась не сразу. Гу Тан нашёл в аптечке коробку с жаропонижающим и проверил на свет срок годности. Срок годности не истёк.

Он открыл коробку и тонкими пальцами поднес ко рту Цзян Хуайшэна оранжево-белую капсулу ибупрофена: «Цзян Хуайшэн, у тебя жар, прими лекарство».

Ошеломленный Цзян Хуайшэн услышал его голос, и его хаотичное сознание, казалось, вызвало что-то новое, его тело слегка задрожало.

Лицо его пылало, но кожа была очень бледной. Хрупкий молодой господин крепко зажмурил глаза, его густые ресницы дрожали. Из-за лихорадки несколько прядей волос прилипли ко лбу, и вид у него был весьма жалкий.

Испытанные прошлой ночью трудности заставили Цзян Хуайшэна подсознательно сопротивляться. Он крепко прикусил слегка бледные губы: «Хватит…»

Гу Тан нахмурился. Казалось, он бредил. Хотя вчера они занимались чем-то более интимным, они так и не поцеловались.

Он и рта Цзян Хуайшэна не использовал, так какой смысл ему сейчас закрывать?

К тому же, вчера ему это не очень-то нравилось. И он не был извращенцем. Раз у Цзян Хуайшэна жар, он не мог постоянно думать о таких вещах.

Как говорится, красота в глазах смотрящего. По мнению Гу Тана, Цзян Хуайшэну подобные вещи могут нравиться даже больше, чем ему. Только тот, чьи мысли полны грязных мыслей, может видеть всё грязным. Он даже думал об этом, бредя.

«Цзян Хуайшэн, жар сожжёт тебе мозги. Веди себя хорошо и прими жаропонижающее».

Он держал лекарство в одной руке, а чашку в другой, нежно уговаривая больного Цзян Хуайшэна так, как его дедушка и бабушка уговаривали его в его памяти: «Просто проглоти это лекарство одним глотком, оно не горькое, и ты не будешь чувствовать себя так некомфортно после его приема».

Капсулы ибупрофена почти не имели запаха. Гу Тану удалось заставить его проглотить их, запив горячей водой.

Цзян Хуайшэн был безразличен и не сопротивлялся. Прежде чем позвать врачей, Гу Тан сказал: «Ты сильно вспотел, может, мне переодеть тебя в пижаму?»

Когда он протянул руку, молодой мастер извернулся и завыл: «Я не хочу, чтобы ты их менял».

Гу Тан не настаивал: «Тогда ты сможешь переодеть их сам? Если сможешь, переодевайся сам. Скажи мне, какой ты хочешь надеть, и я принесу его тебе».

Цзян Хуайшэн невольно бросил на него сердитый взгляд. Гу Тан спокойно продолжал размышлять: «Если не получится, я либо сам их поменяю, либо заплачу незнакомому сотруднику отеля, чтобы он их поменял. В любом случае, это не я, кого разоблачают. Решать тебе, сотрудничать или нет».

Цзян Хуайшэн почувствовал необъяснимую обиду. Он чувствовал, что этот мерзавец Гу Тан издевается над ним, прекрасно понимая, что у него сейчас нет сил, тело безвольное, пальцы не могут даже подняться, и полагаться на себя лишь сильнее – значит чувствовать себя ещё более неловко.

Цзян Хуайшэн перестал сопротивляться. Он не произнес ни слова, не согласился и не сказал, что найдёт кого-то другого, то есть согласился на то, чтобы Гу Тан переоделся.

Хотя он и ненавидел свое бессилие, та малая толика рассудка, которую ему удалось вернуть, подсказывала ему, что если Гу Тан найдет на улице незнакомца, который поможет ему переодеться, это только еще больше смутит его.

Выбрав меньшее из двух зол, от него все равно не осталось ничего, чего бы Гу Тан не увидел.

Гу Тан знал, что имел в виду, говоря своими действиями, и не стал усложнять ситуацию Цзян Хуайшэну словами.

Больные всегда были особенно ранимы и к тому же злопамятны. Он не был садистом, ему нравилось издеваться над сильным и высокомерным Цзян Хуайшэном, а не над физически и морально слабым пациентом. Сейчас не было нужды его провоцировать.

Те, кто любил издеваться над слабыми, были извращенцами. Гу Тан признавал, что у него серьёзное психическое расстройство, но чувствовал, что у него есть предел. Он не стал бы издеваться над слабыми. Очевидно, что именно Цзян Хуайшэн любил издеваться над слабыми.

Поэтому он достал из чемодана комплект одежды Цзян Хуайшэна, расстегнул хлопчатобумажную рубашку и быстро помог ему переодеться.

Его движения были правильными, он даже носил перчатки, изо всех сил стараясь не соприкасаться с кожей Цзян Хуайшэна.

Однако, по мнению последнего, это означало, что Гу Тан осмелился его невзлюбить. Молодой господин едва не стиснул зубы.

Гу Тан задумчиво расстегнул две верхние пуговицы на рубашке Цзян Хуайшэна, чтобы ему было легче дышать из-за тесноты: «Ладно, вчера я был осторожен, здесь нет никаких следов».

Он действительно не хотел, чтобы об этом узнали другие. Сильнее всего он ущипнул его за грудь и талию. В конце концов, они не были в романтических отношениях, так что не было никакой нужды намеренно оставлять засосы на ключице или шее.

В конце концов, чтобы открыть подарок, не обязательно использовать рот, достаточно рук.

Затем Гу Тан приложил пакет со льдом, чтобы физически снизить температуру Цзян Хуайшэна. Его движения были плавными, а отношение – внимательным. Час спустя он снова измерил температуру. Жар немного спал и уже не казался таким серьёзным.

Он позвонил в дверь, чтобы сообщить экономке: «У молодого господина температура, 38,3 градуса по Цельсию, вызовите семейного врача и поставьте ему капельницу».

Здоровье Цзян Хуайшэна было очень плохим. Простого приема жаропонижающих было недостаточно, температура обязательно поднимется позже. Пока не стало хуже, пришлось поставить капельницу.

Персонал на частном самолёте был очень внимательным. После прибытия семейного врача Цзян Хуайшэна, они установили стойку для внутривенного вливания и поставили ему большую капельницу после кожной пробы.

Гу Тан обратился к врачу и тоже приготовил себе прививку от столбняка, но ему не нужна была капельница, а просто быстрая инъекция.

Экономка спросила: «Почему у молодого господина вчера была лихорадка?»

Врач сказал: «Вероятно, это простуда в сочетании с небольшой акклиматизацией».

Гу Тан добавил: «Возможно, вчера кондиционер работал слишком слабо».

Он вел себя очень естественно, без малейшего следа вины на лице, как совершенно невинный добрый самаритянин, а не как виновник.

Экономка сказала: «Тогда я сообщу главе семьи, и мы полетим обратно после того, как Молодой Господин отдохнет».

Ни экономка, ни врач не подумали о чём-то предосудительном. Ведь, поскольку тело Цзян Хуайшэна было слабее, чем у обычных людей, он действительно был подвержен болезням.

Особенно тяжело было ухаживать за больным Цзян Хуайшэном. В больнице также часто бросали вещи.

Эконом говорил тихо и ласково некоторое время, и, увидев особенно уродливое выражение лица своего молодого господина, испугавшись обвинений, он тут же передал всё Гу Тану: «Молодой господин Гу, я пойду и свяжусь с отелем и старым особняком. Пожалуйста, позаботьтесь о молодом господине».

Гу Тан ответил: «На самом деле, он нечасто ухаживал за больным Цзян Хуайшэном, вернее, никогда».

Не то чтобы его отчим не хотел, чтобы он заботился о молодом господине Цзяне, просто Цзян Хуайшэн категорически не позволял Гу Тану появляться перед ним, когда тот был болен.

С самого детства Цзян Хуайшэн предъявлял к себе очень высокие требования: будь то учёба или хобби, он должен был быть первоклассным во всём.

Факты доказали, что, хотя его тело не было таким хорошим, как у обычных людей, он все равно был более выдающимся, чем 99,99% людей в мире.

Однако из-за зависти к Гу Тану Цзян Хуайшэн не хотел показывать ему свою слабость и жалость. Он должен был проявить полное превосходство и доминирование перед Гу Таном.

Свою ревность к последнему он скрывал высокомерием, в конце концов, как высший бог может ревновать смертного?

Но этот абсурдный контракт уже разрушил их отношения. Гу Тан увидел его самую жалкую сторону, и Цзян Хуайшэн теперь просто сдавался.

Цзян Хуайшэн начал мучить Гу Тана, отдавая ему приказы и требуя то и сё.

Он жаловался, что вода слишком горячая, ему хотелось ледяной воды, а потом жаловался, что ледяная вода слишком холодная, и хотел убить его!

Но всё было бесполезно, его придирки были словно удары по вате. Гу Тан вёл себя как робот, который просто делал что-то, не выказывая никакого смущения и не давая никакой обратной связи.

Такое отношение ещё больше разозлило Цзян Хуайшэна. Не было никаких сомнений: Гу Тан проявил к нему холодность.

«Довольно, Гу Тан, убирайся!»

Гу Тан с готовностью подчинился, но другая сторона окликнула его: «Гу Тан, остановись!»

Цзян Хуайшэн, сидевший на кровати под капельницей, испытывал сильный стыд и гнев: «Из-за тебя я стал таким, почему ты так себя ведешь?»

Гу Тан наконец поднял на него взгляд: «Да, я чувствую себя виноватым, поэтому я сделаю все, что скажет мне Молодой Господин».

В конце концов, Цзян Хуайшэн был из тех молодых мастеров, которые любили мучить людей, и ухаживать за ним, безусловно, было бы ещё труднее, когда он болел. Он к этому привык, поэтому не стал отвечать.

Он был в хорошей физической форме и мог без проблем нести Цзян Хуайшэна на десятки этажей, но он был морально утомлен и не хотел ни с кем иметь дело.

"Иди сюда!"

Цзян Хуайшэн отдал приказ.

Гу Тан молча подошел к его кровати и услышал, как Цзян Хуайшэн спросил: «Ты вчера носил перчатки, и сегодня тоже. Я тебе не нравлюсь?»

Гу Тан удивленно поднял голову: «Нет».

Как он мог не любить молодого господина? Просто у молодого господина была страсть к чистоте, не так ли? К тому же, они были просто партнёрами, а не родственными душами, и держать дистанцию было нормально.

«Ты всё ещё говоришь, что я тебе не ненавистен, тебе даже нужна прививка от столбняка, ты считаешь меня какой-то грязной тварью?» Это Гу Тан первым предложил эту сделку, как неразумно.

Гу Тан нахмурился: «Глубокие укусы могут быть опасны для столбняка. Во рту человека полно бактерий, это объективный факт. Ты всегда получаешь отличные оценки по биологии, ты не можешь этого не знать».

Он постарался, чтобы его тон звучал мягче: «Если я умру от столбняка, сделка сорвется, а это нехорошо для вас, молодой господин».

Гу Тан даже осмелился угрожать ему подобными вещами. Цзян Хуайшэн был так зол, что из его головы чуть не валил дым, а пальцы слегка дрожали от гнева.

Гу Тан нашел его озадаченным: «Цзян Хуайшэн, не сердись, эмоции вредят твоему выздоровлению, ты все еще болен».

Он не стал подходить ближе, опасаясь, что Цзян Хуайшэн в гневе ударит его.

Цзян Хуайшэн быстро успокоился, но голос его был подобен осколкам льда: «Иди сюда».

Гу Тан вздохнул про себя и сделал два шага вперед.

«Опусти голову».

Как и ожидалось, Гу Тан всё ещё опускал голову. Покидая постель, они по-прежнему оставались молодым господином и лакеем.

Его отчим Цзян Хэ потребовал, чтобы, если Цзян Хуайшэн когда-нибудь ударит его, он подставил другую щеку.

Гу Тан не хотел этого, но пока не мог покинуть семью Цзян.

Он сжал кулаки, напрягшись всем телом, глядя на острый профиль молодого человека, на плавный, чёткий подбородок. Гнев в сердце Цзян Хуайшэна необъяснимым образом немного утих.

В любом случае, Гу Тан действительно был очень красив. Хотя его техника была ужасной, это означало, что он был неопытным, чистым.

Цзян Хуайшэн ущипнул Гу Тана за подбородок и поцеловал его в тонкие красные губы.

Видя, как зрачки собеседника внезапно расширились от удивления, а его лицо выразило изумление, он почувствовал тайную радость. Кто же велел Гу Тану так бросить на него этот полумертвый взгляд?

Молодой мастер силой разжал крепко сжатые зубы Гу Тана и обменялся с ним слюной.

Цзян Хуайшэн действительно обладал хорошими биологическими познаниями. Он знал не только, что глубокие укусы могут привести к заражению столбняком, но и то, что простуда и лихорадка могут передаваться через слюну.

Отвращение к нему, да? Отказ от использования его рта во время секса, да? Тогда он бы его поцеловал!

Глава 8

«Молодой господин?»

Оставив Цзян Хуайшэна с Гу Таном, они остались в комнате одни.

Эконом уже закончил оповещать старый особняк и перебронировать билеты. Теперь он возвращался, чтобы доложить Цзян Хуайшэну.

Он не стал торопливо врываться, а вежливо постучал в дверь три раза, как обычно.

Гу Тан словно проснулся и быстро оттолкнул Цзян Хуайшэна.

Последний сидел на кровати, опираясь на подушку для поясницы. От толчка его голова стукнулась о изголовье.

Благодаря поясничной подушке, служившей амортизатором, голова Цзян Хуайшэна не ударилась сильно, но все равно издала отчетливый звук «дон».

Он был немного ошеломлен и смотрел на Гу Тана с недоверием.

Гу Тан вытер рот. Его губы были влажными, и, даже не глядя в зеркало, он знал, что они красные.

Он повернул голову и громко спросил экономку: «Что-то не так?»

Последний приоткрыл дверь, чтобы его голос было слышно внутри, но остался стоять снаружи и ответил через дверь: «Председатель уже знает, господин Цзян и госпожа тоже знают, и они сказали, что молодому господину следует хорошо отдохнуть».

Он осторожно спросил: «Я ведь не потревожил покой молодого господина, не так ли?»

Домработница была сравнительно молода, присоединившись к семье Цзян всего два года назад. В этот момент он с опозданием понял, что не проявил должной тщательности и должен был сначала обратиться к Гу Тану.

В конце концов, у людей с лихорадкой бывают головные боли, и вполне вероятно, что он только что спал и его разбудили.

Лицо Цзян Хуайшэна потемнело, и он холодно выплюнул: «Исчезни».

«Да, извините, молодой господин Хуайшэн! Позовите меня, если что-нибудь понадобится».

Эконом вытер холодный пот со лба и поспешил обратно к звонку. Он начал отдавать распоряжения кухонному персоналу приготовить кашу по их заказу.

В этом отеле в основном предлагалась местная еда, большая часть которой была сырой и не подходила для нежного желудка молодого господина. Цзян Хуайшэну, когда он болел, приходилось есть ещё меньше.

Независимо от того, был ли у Цзян Хуайшэна аппетит или нет, его службу нужно было подготовить заранее. В конце концов, миллион лет зарплаты заработать было не так-то просто.

«Это больно?»

Гу Тан сначала запер дверь, чтобы никто не ворвался внезапно, а затем подошёл и потрогал затылок Цзян Хуайшэна. Он с облегчением вздохнул. Круглый затылок был гладким, без каких-либо странных шишек: «Никаких шишек».

Цзян Хуайшэн мрачно посмотрел на него: «Ты тоже заблудись!»

Он действительно слишком избаловал Гу Тана, до такой степени, что другая сторона испытывала его судьбу, осмеливаясь так сильно на него давить.

Гу Тан поджал губы и защищался: «Если бы экономка только что не постучала, любой вошедший увидел бы нас».

Это был просто рефлекс, который сказал Цзян Хуайшэну внезапно поцеловать его без предупреждения.

И... по непонятной причине он даже засунул туда язык... Слюна не была особо чистой вещью, и он не знал, куда делась одержимость Цзян Хуайшэна чистотой.

Основываясь на своих знаниях о Цзян Хуайшэне, Гу Тан предположил, что это могло быть связано с тем, что у того была лихорадка и он бредил, думая заразить его таким образом.

Однако Гу Тан посчитал, что по сравнению с простудой лихорадка у другого человека, скорее всего, была вызвана воспалением, невирусной и не заразной.

Это произошло не по его вине, по крайней мере, он не был первым, кто совершил ошибку. Гу Тан почувствовал себя виноватым всего пару секунд, прежде чем успешно оправдаться.

Поскольку Цзян Хуайшэн не хотел его видеть, Гу Тан был рад успокоиться: «Тогда я позову врача и телохранителей».

Цзян Хуайшэн велел и себе, и экономке убираться прочь, так что единственными, кто мог о нем позаботиться, были врач и телохранители.

«Вернись сюда!»

Из-за лихорадки голос Цзян Хуайшэна охрип. Хотя он и мог издавать звуки, это было похоже на скрежет жерновов наждачной бумагой на стройке. Он даже подозревал, что из-за этого может онеметь.

Эффект от капельницы не был быстрым, у него все еще болела голова, и он чувствовал себя ужасно, как он мог просто позволить Гу Тану уйти?

Цзян Хуайшэн сказал: «Почитай мне».

Они вчера всю ночь дурачились. Почему у него жар, голова болит, горло болит, а голос Гу Тана остаётся нормальным? Он же должен быть хриплым!

Гу Тан знал, что так будет, но всё же сделал два шага: «Подожди минутку, сначала я сделаю тебе грушевого сока».

В номере был чайник для заваривания чая, предоставленный отелем, но Гу Тан им не пользовался. Он пользовался своими личными вещами из частного самолёта.

Гу Тан нарезал свежую снежную грушу с фруктовой тарелки, добавил в кастрюлю очищенную мякоть груши, цветы розы и сушёную мандариновую цедру. Он сделал крестообразные надрезы на маленьких кумкватах и бросил туда же несколько.

Его движения были искусными, он не боялся порезать руку, даже закрыв глаза. Этот жизненный навык он развил, заботясь о себе и молодом господине с самого детства.

Несмотря на репрессивную обстановку в семье Цзян, Гу Тан никогда не относился плохо к своему телу.

На самом деле, когда он впервые приехал в семью Цзян, он, чтобы привлечь внимание своей матери, совершал некоторые глупости, например, намеренно получал плохие оценки или намеренно простужался, подставляя себя холодному ветру.

Но в первый раз он ещё мог утешиться, подумав, что мать, возможно, слишком устала. Во второй, в третий раз… он быстро понял, что уже потерял материнскую любовь, в которой так нуждался.

Госпожа Вэнь Синьи не проявляла к нему особого интереса и даже выказывала отвращение, поскольку он не был таким уж выдающимся.

Когда он заболел и нуждался в ее уходе, она проявила лишь нетерпение, и во второй раз она прямо оставила его на попечение няни, нанятой Цзян Хэ.

Вэнь Синьи всегда говорила ему с усталым лицом: «Гу Тан, ты должен быть благоразумен, мама очень устала».

«Мама беременна и не может о тебе заботиться…»

«Мама должна заботиться о твоем младшем брате…»

Она будет тщательно заботиться о его младшем брате, потому что младший брат является биологическим ребенком Цзян Хэ и наследством, оставшимся ей от бывшего мужа.

Хотя Гу Тан и не хотел в этом признаваться, он прекрасно понимал, что теперь, когда его отец умер, а его бабушка и дедушка старые и больные, никто в этом мире больше не любил его безоговорочно.

Унижение себя перед тем, кто его не любит, только вызовет раздражение и оправданное отвращение, и он не получит той заботы, защиты и любви, которых хотел.

Осознав это, Гу Тан решил быть добрее к себе. Усердно учиться, заботиться о своём теле, быть послушным и благоразумным, а также хорошо заботиться о молодом господине Цзян Хуайшэне.

Благодаря этому, по крайней мере, в материальном плане, он мог рассчитывать на достаточно благоприятное отношение и посещать лучшие школы. Образование для ребёнка было очень дорогим, по крайней мере, он, не получивший наследства и которому было всего восемь лет, не мог себе этого позволить.

Хотя школа, в которой учился Гу Тан, была государственной, плата за дополнительные занятия была непомерной. Только повзрослев, он осознал, сколько денег семья Цзян потратила на его образование – астрономическую сумму, на которую можно было бы купить жизни нескольким его отцам.

Хотя Гу Тан никогда этого не желал, он больше всего хотел, чтобы его отец был жив. Если бы отец был жив, мать не вышла бы замуж второй раз, и не было бы отчима и младшего брата.

«Пип», — горшок здоровья начал работать.

Его воспоминания вернули его из прошлого. Гу Тан придвинул стул к кровати и достал электронную книгу с чернильным экраном: «Что ты хочешь услышать?»

На самом деле, сейчас очень хорошо развиты различные приложения для прослушивания аудиокниг, с разнообразными эмоциональными мужскими и женскими голосами и даже с дубляжом.

Но Цзян Хуайшэн явно не хотел слушать аудиокнигу, он просто хотел его помучить.

«Как скажешь», — на этот раз он холодно бросил два слова, понизив голос, действительно не желая говорить больше.

«Когда мне было шесть…»

Гу Тан выбрал книгу, свою любимую сказку «Маленький принц».

Цзян Хуайшэн, услышав начало, сказал: «Прочитайте оригинальную версию».

Гу Тан перешёл на французский. Он тоже свободно говорил по-французски. Его голос не сильно изменился в подростковом возрасте, он всё ещё был таким же чистым и приятным, как ручей, текущий по заснеженной горе, чистым и прозрачным.

Французский вариант прозвучал даже мягче, чем перевод, и головная боль Цзян Хуайшэна от лихорадки немного утихла.

Капсулы ибупрофена сами по себе обладали обезболивающим эффектом, но из-за многолетней болезни и приёма слишком большого количества обезболивающих, его организм выработал устойчивость ко многим обезболивающим. Голос Гу Тана, читающего эти капсулы, действовал даже лучше обезболивающих, оказывая странное успокаивающее действие.

Когда Гу Тан дочитал до отрывка о маленьком принце и розе, Цзян Хуайшэн вдруг спросил: «А как было раньше?»

Гу Тан не понял: «Как что было?»

Цзян Хуайшэн притворился сдержанным: «Что еще это могло быть, этот поцелуй!»

К тому же, это был его первый поцелуй, он был неопытен, поэтому, естественно, ему хотелось услышать оценку другой стороны.

Выражение лица Гу Тана стало непроницаемым. Что он мог чувствовать?

Тщательно обдумав происшедшее, он почувствовал себя просто сбитым с толку, скорее шокированным, чем воодушевленным.

К счастью, во время поцелуя не было ни капли слюны, и Цзян Хуайшэн не страдал от неприятного запаха изо рта, его гигиена полости рта была на высоте. Оба почистили зубы утром, поэтому на кончике языка он ощутил лёгкий привкус мяты и лимона – очень освежающе, иначе бы он точно почувствовал лёгкое отвращение.

Нет, мягкий, с силой проникающий язык всё ещё казался немного странным. Гу Тан напрягся во время поцелуя. Он немного волновался, что случайно откусит язык молодого господина.

Но если бы он сказал это, Цзян Хуайшэн мог бы умереть от гнева. Посчитав, что болезнь молодого господина ещё больше задержит их, Гу Тан решил приукрасить свои слова и дал сдержанную оценку: «Как лимонное желе, очень мягкое».

Он тихо добавил про себя: «Но желе все равно было бы вкуснее, во рту Цзян Хуайшэна было не очень вкусно».

Как и в тот день рождения, книги и интернет предсказывали, что это будет очень весело. Сначала он думал, что это будет очень вкусный маленький тортик.

Прижимать Цзян Хуайшэна к себе и делать с ним все, что ему вздумается, и видеть, как другой человек плачет и молит о пощаде, должно было быть очень волнительно, но Гу Тан тоже не был счастлив.

Гу Тан глубоко задумался: возможно, он не любил торты. Если бы он знал это, ему не стоило бы подписывать четырёхлетний контракт.

Глава 9

«Ладно, молодой господин, вам больше не нужны капельницы. Вы поправитесь через пару дней, если немного отдохнёте».

После трех последовательных дней внутривенных капельниц, трех маленьких бутылочек противовоспалительных инъекций и трех больших бутылочек глюкозы горло Цзян Хуайшэна восстановилось, а отек в интимной зоне спал.

Гу Тан вздохнул с облегчением. Ему больше не нужно было давать Цзян Хуайшэну лекарства. Тело молодого господина было очень слабым. В течение трёх дней он старательно ставил ему капельницы, старательно читал ему и читал ему.

Конечно, Цзян Хуайшэн не заставлял его читать весь день, только когда ему ставили капельницу. Иногда, читая, он закрывал глаза и засыпал.

Спящий Цзян Хуайшэн выглядел безмятежно. Его фарфоровое кукольное лицо, когда он молчал, было похоже на настоящего ангела.

Но только Гу Тан знал, насколько отвратительной на самом деле была личность этого человека.

Когда Цзян Хуайшэн вручал ему эти любовные письма и подарки, полные восхищения, он принимал их в присутствии других, вежливо отказываясь, но затем разворачивался и выбрасывал все эти подарки в мусорное ведро.

Выполняя волонтёрскую работу в детском доме или доме престарелых, Цзян Хуайшэн лучезарно улыбался, зарабатывая себе хорошую репутацию, но когда он поворачивался, чтобы уйти, он безжалостно издевался над ними.

Конечно, это делалось за спинами людей, дети и старики этого не слышали.

Гу Тан не мог понять этого лицемерного представления, но, войдя в семью Цзян, он обнаружил, что все в этом мире такие лицемерные.

Его отец защищал его от уродливого мира взрослых, создавая для него, когда он был ребёнком, башню из слоновой кости из истины, добра и красоты.

Но потеряв отца в возрасте восьми лет, он был вынужден убедиться, что всё это было ложью. Взрослые были реалистичны и холодны, то же самое можно сказать и о тех, кто окружал семью Цзян.

Даже несмотря на то, что Гу Тан имел благоприятные материальные условия и получил такое же образование, как молодой мастер Цзян Хуайшэн, он все равно чувствовал себя чужим в этой извращенной среде.

Он считал Цзян Хуайшэна лицемерным, холодным и жестоким... Цзян Хуайшэн говорил, что он инфантильный, наивный, глупый и слабый.

Гу Тан, по сути, с этим согласился. Под безоговорочной защитой родителей он мог бы стать самым смелым человеком, но крылья, которые его оберегали, исчезли, и, хоть и против воли, ему пришлось подчиняться извращённым правилам взрослых, принятым в пирамиде.

Потому что без защиты взрослых он может стать маленьким бездомным, подбирающим мусор, или даже остаться без конечностей, сломанных плохими людьми, и стать орудием попрошайничества.

Он очень боялся стать таким же, поэтому не решился убежать.

И Цзян Хуайшэн, как его ровесник, как вершина пирамиды, процветал в такой среде, будучи неоспоримым лидером.

Он был очень лицемерен, но все считали его чистым и благородным джентльменом, высоким и могущественным богом.

Гу Тан молча посмотрел на Цзян Хуайшэна. Он добился своего, притянув к себе величественный цветок, но был не очень рад. Что могло сделать его счастливым?

Он определенно не собирался становиться таким, как его мать и отчим, это лишь заставит его еще глубже погрузиться в трясину и пропасть.

Возможно, дело было в неудачном месте? В конце концов, они жили в президентском номере, который стоил 188 888 долларов за ночь, и обстановка для их первого раза оказалась просто слишком хорошей.

Атмосфера этого роскошного отеля всегда напоминала Гу Тану великолепный старый особняк семьи Цзян. Он не мог обрести душевный покой в такой обстановке.

«Гу Тан, о чем ты опять думаешь?»

Цзян Хуайшэн заметил, что Гу Тан в последние два дня выглядел рассеянным и отвлеченным.

Он что, шутил? Это у него была температура, и он заболел. Как он себя вёл? В первый день он его довольно сильно укусил, но после этого больше не кусал.

Он ненавидел, когда Гу Тан его игнорировал. Рядом с ним он должен быть подобен подсолнуху, вращающемуся вокруг солнца, и всегда вращаться вокруг него!

«Ничего, я думаю, что мы здесь слишком долго задержались, пора возвращаться».

Гу Тан говорил по-английски и по-французски, а также неплохо владел японским языком, хотя и не так хорошо, как Цзян Хуайшэн, но обычное разговорное общение не составляло для него проблем.

Но ему все равно не нравилось жить за границей, он был привязан к прошлому.

Гу Тан сказал: «Отчет должен быть скоро опубликован, как только получим отчет, может, вернемся?»

Говоря об этом, Цзян Хуайшэн взглянул на Гу Тана: «Если сопоставление не сработает, ты покойник!»

«Хм». Гу Тан подготовился к этому ещё тогда, когда в безумии угрожал Цзян Хуайшэну. Он знал, что у молодого мастера тоже есть способности. Если бы они действительно не совпадали, Гу Тан смирился бы со своей участью.

К счастью, несколько больниц прислали отчёты о последующем наблюдении, и все результаты оказались одинаковыми: «Совпадение очень успешное, группа крови совпадает, костный мозг совпадает идеально. Если операция будет проведена, вероятность успеха достигает 95%/95%/98%».

Больницы не всегда могут гарантировать стопроцентный успех. В конце концов, это была операция, и вероятность неудачи была. Более 90% — это уже очень много.

Цзян Хуайшэн посмотрел на отчёты, но особого восторга не испытал. В конце концов, ради этого он пожертвовал своим телом и достоинством. Ради этого он претерпел унижения.

Через некоторое время он спросил Гу Тана, который молчал и был спокоен: «Можно ли сделать операцию раньше?»

Молодой мастер также неловко сказал: «Контракт может быть продлен, я его выполню».

Гу Тан мягко, но твердо отказался: «Нет».

Цзян Хуайшэн понимал его так же хорошо, как и Цзян Хуайшэна. Он откровенно сказал: «Молодой господин, я не доверяю вам».

Он столько раз видел, как Цзян Хуайшэн менял своё лицо. Если бы он сейчас согласился сотрудничать с Цзян Хуайшэном в проведении операции, он бы не представлял для него никакой ценности.

«Знаете, молодой господин, я всегда был более надёжным, чем вы. Если с вашим телом случится что-то непредвиденное, я буду сотрудничать с вами для проведения операции вовремя. В противном случае контракт будет расторгнут на четыре года».

Он знал о физическом состоянии Цзян Хуайшэна, потому что его отчим, Цзян Хэ, раскрыл ему эту информацию.

Цзян Хэ очень ценил Цзян Хуайшэна. Чтобы сделать его максимально полезным, он заставил его запомнить все увлечения Цзян Хуайшэна и то, что тот ненавидел с самого начала.

Но Гу Тан в молодости не блистал. Он не любил отчима и ненавидел семью Цзян, потому что его биологический отец пожертвовал собой, чтобы спасти родителей Цзян Хуайшэна.

Цзян Хэ, приёмный сын деда Цзян Хуайшэна, также украл его мать. Цзян Хуайшэн не был виновником, но был выгодоприобретателем, поэтому Гу Тан возненавидел его.

Даже госпожа Вэнь Синьи сказала: «Твоему отцу повезло. Столько людей хотели умереть за семью Цзян, но им не хватило состояния. Одна жизнь в обмен на целую вечность славы и богатства».

Даже его бывшая возлюбленная была такой, не говоря уже о тех, кто окружал семью Цзян. Цзян Хэ был ещё более склонен к этому, он презрительным тоном говорил, что биологический отец Гу Тана – просто ничтожество.

Однако Цзян Хэ был всего лишь приёмным сыном семьи Цзян, а не биологическим сыном с правом наследования. Сам он был сиротой, находившимся на содержании семьи Цзян.

Благодаря своей высокой трудоспособности он вошел в Mingyuan Group, завоевал доверие старика, стал генеральным директором и даже получил 1% акций.

Сам Цзян Хэ когда-то был «беспризорником», по его собственным словам, сиротой без родителей.

Это также стало источником боли Гу Тана. Образование и материальные блага, которыми он наслаждался, были обменены на жизнь его любимого отца, но он никогда этого не хотел!

В чём-то Гу Тан всё ещё упорствовал. Он совершенно не хотел быть лицемером с фальшивой маской, полным лжи и холодности. Он не хотел плыть по течению и становиться тем, кого ненавидел.

В течение десяти лет каждый раз, когда Цзян Хуайшэн отправлялся в детский дом или дом престарелых, Гу Тан следовал за ним. Он не боялся испачкаться или устать, вкладывая всю душу в то, чтобы сделать одиноких стариков и детей счастливыми.

Более того, он жертвовал все карманные деньги и вознаграждения, которые получал от госпожи Вэнь или Цзян Хэ, не оставляя себе ни цента!

Он покупал вещи для этих пожилых людей и детей: еду, одежду и канцелярские товары.

Он покупал обычные модели, которые он сам мог бы использовать раньше, в больших количествах и дёшево, стараясь, чтобы каждый ребёнок получил пользу.

Сначала он хотел пожертвовать деньги, но Цзян Хуайшэн открыл ему жестокую реальность: если он пожертвует деньги, они могут не дойти до детей, а вместо этого попадут в руки нечистых на руку взрослых.

«Этот мир такой грязный, мерзкий и лицемерный». Именно этому научил его Цзян Хуайшэн, и теперь Гу Тан использовал это против него.

«Договоры основаны на интересах. Получив желаемое, можешь отвернуться. После операции у меня не будет никаких рычагов давления, чтобы обеспечить выполнение договора. Выполнение договора полностью зависит от совести другой стороны. Я верю в свою совесть, но не верю в вашу».

Гу Тан посмотрел на Цзян Хуайшэна ясным взглядом и спокойно сказал: «Цзян Хуайшэн, ты сам это сказал, у тебя нет совести».

Десятилетний Цзян Хуайшэн однажды научил Гу Тана: «Сколько стоит совесть? Совесть бедняка ничего не стоит. У меня нет совести, но все говорят, что я добрый и хороший человек. У тебя есть совесть, и я могу превратить тебя в злодея одним предложением».

Цзян Хуайшэн, выросший на «Теории густого чёрного», «Разуме императора» и «Капитале», смотрел свысока на Гу Тана, выросшего на мультфильмах: «Только такие идиоты, как ты, верят в правду, добро и красоту. Тебе десять лет, а ты всё ещё веришь в сказки. Меньше смотри мультфильмов».

Заключая сделки с человеком без совести, нужно было сохранять рациональность и не позволять эмоциям взять верх. Он не обвинял, а просто объективно излагал факты.

Цзян Хуайшэн сжимал и разжимал пальцы. Он старался сохранить спокойное выражение лица, но слова вырывались сквозь стиснутые зубы: «Тогда не жалей!»

«Я не пожалею об этом», — Гу Тан закрыл книгу. «Не волнуйся, я пока не буду просить тебя выполнять условия контракта, но я хочу вернуться в свой родной город на летние каникулы».

«Зачем ты возвращаешься?»

Гу Тан сказал: «Я пойду подмету могилу своего отца».

Он должен был вернуться раньше, но поездка задержалась на несколько дней из-за дела Цзян Хуайшэна. Но это не имело значения, отец его простил.

Цзян Хуайшэн на мгновение замолчал: «Я попрошу экономку изменить маршрут».

Он холодно фыркнул, скрывая своё беспокойство за Гу Тана: «Не заморачивайся, я просто считаю, что контракт не очень разумен и его следует пересмотреть. Четыре года — слишком долго, лучше изменить его на фиксированное количество раз».

Глава 10

В родном городе Гу Тана, конечно же, не было роскошных отелей с вертолётными площадками на крышах для частных самолётов. Самолёт приземлился в административном центре провинции, в часе езды от города, а затем они пересели в другую машину, чтобы добраться до города.

Автомобиль всё ещё принадлежал семье Цзян и был перевезён туда заранее, до окончательного утверждения маршрута. Как только Гу Тан и Цзян Хуайшэн приземлились, водитель, который должен был их встретить, вывел роскошный автомобиль из подземного гаража.

«Здравствуйте, молодой господин Хуайшэн. Я Ван Тао, водитель, переведённый из старого особняка. Я буду возить вас, когда вы поступите в университет».

На этот раз за рулем оказался человек новый, на вид ему было около тридцати лет, с правильными чертами лица, густыми бровями и большими глазами.

Он был одет в костюм, но производил немного странное впечатление, его поведение было особенно суровым.

Представляясь, водитель даже отдал честь «щёлком», и чёрный костюм вдруг показался немного зеленоватым.

Экономка вовремя предоставила информацию: «Молодой господин, это отставной солдат, он раньше водил командиров в армии, так что он ваш водитель и наполовину телохранитель».

Семья Цзян всегда была щедра на зарплаты для столь важных должностей. Водитель мог получать сразу две зарплаты, и условия были выше рыночных. Конечно, требования к нему были выше, чем к обычным водителям.

Помимо хороших навыков вождения, им приходилось следить за своей внешностью и, самое главное, быть немногословными.

Ван Тао отдал честь, как только увидел Цзян Хуайшэна, своего нового работодателя, что, очевидно, было профессиональной привычкой, приобретенной им при общении с руководителями.

Цзян Хуайшэн вежливо кивнул: «Семья Цзян — это не армия, а всего лишь частный работодатель, не нужно отдавать честь».

Он только что сошёл с самолёта и чувствовал себя неважно. Его поведение можно было описать только как вежливое, но тон был холодным и отстранённым.

Это заставило Ван Тао почувствовать себя немного неловко. Изначально он хотел произвести хорошее впечатление на своего начальника, но, похоже, перестарался. Он не знал, удовлетворил ли Цзян Хуайшэна.

Честно говоря, он очень надеялся получить эту работу, поскольку большую часть рабочего времени он проводил в столице, что позволяло ему быть с семьей, а зарплата была особенно высокой.

Гу Тан увидел расстроенное и смущенное выражение лица Ван Тао, поприветствовал его так же, как только что водитель, и с улыбкой сказал: «Здравствуйте, дядя Ван, я Гу Тан».

Ван Тао сразу почувствовал, что атмосфера значительно разрядилась, и быстро улыбнулся: «Здравствуйте, молодой господин Гу, ваше приветствие выглядит очень стандартным!»

Гу Тан ответил: «Может быть, это потому, что мой отец тоже был солдатом. Я узнал лишь немногое, ты мне льстишь».

У него был фильтр на людей, служивших в армии, поскольку его биологический отец также был военным, но он рано женился и рано ушел из армии ради своей семьи.

Ван Тао сразу почувствовал близость к Гу Тану: «Правда? Интересно, как зовут твоего отца, может быть, я его знаю». Гу Тан выглядел примерно того же возраста, что и его ребёнок.

Цзян Хуайшэн странно посмотрел на Ван Тао: «Эта поездка — убрать могилу его отца». Этот водитель действительно знал, как задеть за живое.

Смуглое, суровое лицо Ван Тао мгновенно покраснело, и он растерялся, снова и снова извиняясь перед Гу Таном: «Я, я не знал, прости меня! Мне так жаль…»

Гу Тан покачал головой: «Всё в порядке, моего отца нет уже десять лет. И все умирают, это лишь вопрос времени».

В молодости он действительно не мог с этим смириться, но прошло десять лет, и упоминание об этом уже не приносило ему особой печали.

Цзян Хуайшэн спросил: «Мы можем идти?»

Ему не очень хотелось предаваться воспоминаниям с водителем, главное, чтобы собеседник был компетентен. Вместо шумного и болтливого водителя он предпочитал молчаливого и немногословного человека.

Ван Тао быстро открыл водительскую дверь: «Да, да».

Экономка открыла Цзян Хуайшэну дверцу машины. Когда тот сел, Гу Тан сел рядом с ним на заднее сиденье и закрыл дверь.

Это была удлинённая модель. Домработница сидела на переднем пассажирском сиденье. После посадки в машину перегородка между задним сиденьем и водительским поднималась, образуя небольшое отдельное пространство.

Цзян Хуайшэн сказал: «Ваше приветствие только что было совсем нестандартным, оно было некрасивым».

Он насмехался над Гу Таном: «Разве тебе не противно лицемерие? Теперь ты стал таким же лицемерным, как те, кого ты критикуешь».

Цзян Хуайшэн не мог понять Гу Тана, который был так любезен с водителем, с которым только что познакомился, и даже вел себя как клоун, чтобы сгладить ситуацию.

Гу Тан сказал: «Молодой господин Хуайшэн, вы по-прежнему столь же подлы, ничего не изменилось».

Если бы Цзян Хуайшэн хотел, чтобы люди чувствовали себя комфортно, он бы вёл себя мягко и тепло, не ставя водителя в неловкое положение. Сначала он указал на своё приветствие, а затем упомянул своего покойного отца. Он явно делал это намеренно.

Гу Тан спросил его: «Тебе не нравится этот водитель? Но он неплохо водит, и у него большой опыт, ему не следует много болтать».

Он всегда был так внимателен к окружающим, настолько внимателен, что замечал чужое смущение. Это был первый рабочий день водителя, и костюм, который он носил, должен был быть сшит им самим. Это был брендовый костюм, но он сидел не очень хорошо.

Было видно, что он очень ценит эту работу. Возможно, это был фильтр его профессии, но Гу Тан надеялся, что водитель сможет добиться своего.

Хотя молодой хозяин был крайне лицемерен и прекрасно умел ставить людей в неловкое положение, быть его водителем все равно было легкой и приличной работой.

Однако сочувствие не всегда было благом. Будь Гу Тан менее чувствительным, он бы, беззаботный дурак, прожил эти годы гораздо счастливее.

«Тебе так нравится этот водитель? Он напоминает тебе твоего отца?»

Цзян Хуайшэн взглянул на Гу Тана. Кому он выражал своё недовольство водителем?

Резюме водителя уже было отправлено на его аккаунт. У него была чистая репутация, прекрасная жена и сын, и благополучная семейная жизнь.

Он не боялся, что Гу Тан увидит их счастливую семью, и его хрупкое сердце разобьется на куски, тайно проливая слезы.

К сожалению, у Гу Тана не было совести, он видел только, что этот человек внимателен к другим, но не к нему, его другу детства.

Гу Тан был ошеломлён. Он не ожидал, что недовольство Цзян Хуайшэна новым водителем было вызвано именно им: «Мой отец — уникальный человек в этом мире, и он не напоминал бы мне моего отца, мой отец гораздо красивее его».

Он не был настолько чувствительным и сентиментальным, чтобы думать об отце и впадать в уныние при виде кого-то.

Глаза Гу Тана изогнулись в улыбке, освежающей, как лёгкий ветерок. Его ясные и блестящие глаза напоминали глаза прекрасного оленя в лесу: шерсть мягкая и чистая, нежная и безобидная, а ресницы длинные и густые. «Цзян Хуайшэн, спасибо».

Хотя Цзян Хуайшэн часто высказывался резко, одно было другим. Несмотря ни на что, он был благодарен другой стороне за его заботу.

Его сердце, растоптанное прекрасным оленем, молодой господин отвернулся, глядя в окно с благородным и отчужденным выражением: «Это не имеет к тебе никакого отношения, он просто выглядит глупо».

Машина быстро прибыла на кладбище, следуя указаниям навигатора. Гу Тан открыл дверь и вышел первым. Цзян Хуайшэн последовал за ним и сказал экономке, стоявшей перед ним: «Дядя Ван хорошо водит, машина очень устойчивая».

Это означало, что он его оставит. На суровом лице Ван Тао промелькнула радость, но, оглядевшись вокруг, он постарался сдержать улыбку.

Перед приездом Гу Тан купил большой букет цветов: прекрасные белые хризантемы, зеленые лизиантусы и гипсофилу.

Отложив цветы и большую корзину с фруктами, Гу Тан взглянул на воодушевлённую фотографию на надгробии. Лицо на фотографии было на шестьдесят процентов похоже на него самого, с яркой и солнечной улыбкой.

Гу Тан сказал: «Папа, мне 18 лет, я официально стал взрослым. Спасибо, что защищал меня все эти годы. В этом году я поступаю в университет, лучший университет страны. Я тебя не подвёл, я проживу достойную жизнь самостоятельно, и ты тоже должен».

Он помолчал немного, а затем добавил: «У моей мамы тоже всё хорошо, у неё счастливый брак и хорошие отношения с моим младшим братом. Если ты ещё не переродился и всё ещё ждёшь, то тебе больше не нужно ждать. Если встретишь подходящего человека, тоже можешь выйти замуж, если тебе это нравится и ты счастлив».

Гу Тан не родился геем, но понимал своё положение: в этой жизни он не сможет жениться и иметь детей. В плане продолжения рода ему было суждено разочаровать отца.

Сказав это, он присел и сжег все приготовленные им бумажные деньги, а также модный новый бумажный мобильный телефон и копию уведомления о зачислении в университет.

Цзян Хуайшэн молча стоял позади него, наблюдая. Услышав слова Гу Тана, он саркастически улыбнулся: «Этот парень почти не изменился с детства, всё такой же мягкосердечный в семейных делах, совсем не добился прогресса».

Согласно его расследованию, биологический отец Гу Тана не был мягким и добрым человеком. Он не понимал, как у таких родителей мог родиться такой невинный и чистый ребёнок, как Гу Тан. Возможно, это генетическая мутация.

О, поправка, Гу Тан больше не был невинным и чистым, он был извращенцем.

На обратном пути Цзян Хуайшэн хотел остановиться в отеле, но Гу Тан отказался, пожелав вернуться в свой старый дом в городе.

Этот трёхэтажный небольшой дом остался от отца Гу Тана. Госпожа Вэнь Синьи не собиралась бороться за эту недвижимость и напрямую оформила её на имя Гу Тана. Дом в этом городке всё равно ничего не стоил.

Дом был недавно отремонтирован пару лет назад. Гу Тан приезжал к отцу каждую зиму и лето на каникулы, поэтому дом был очень чистым и, если немного протереть пыль, в нём можно было жить.

Цзян Хуайшэну очень не нравился этот обветшалый дом. Гу Тан не понимал, о чём думал молодой господин, настаивая на том, чтобы остаться у него.

Цзян Хуайшэн приказал экономке и телохранителям остановиться в городском отеле: «Можете прийти завтра».

Цзян Хуайшэн следовал за Гу Таном, который убирался, указывая на него и комментируя: «Этот твой дом настолько разрушен, почему бы не снести его и не отстроить заново?»

«Эти стили мебели настолько устарели, что этому телевизору уже лет 20, верно? Он всё ещё чёрно-белый…»

За десять лет этот небольшой городок сильно изменился. Повсюду выстроились стильные виллы, из-за чего его дом выглядел обветшалым, ветхим и устаревшим.

Ремонт, проведенный несколько лет назад, заключался только в укреплении дома, чтобы предотвратить его обрушение, а затем просто в покраске стен.

«Это мой дом, и его не нужно менять». Гу Тан не хотел ничего менять в этом доме, он хотел, чтобы он оставался таким же, каким был более десяти лет назад, в самом прекрасном состоянии, которое он помнил.

Он не мог терпеть, как Цзян Хуайшэн смотрит свысока на его дом. Даже если слова собеседника были правдой, Гу Тан не хотел их слышать: «Можешь вернуться в отель, в нашей деревне полно насекомых и муравьёв, это место тебе не подходит».

В небольшом трёхэтажном здании было много комнат, но многие из них были завалены хламом и покрыты чехлами для пыли. Гу Тан всё ещё жил в своей детской спальне.

Были гостевые комнаты, которые можно было убрать, чтобы Цзян Хуайшэн мог там остановиться, но Цзян Хуайшэн отказался: «Я хочу остановиться в лучшей комнате».

Гу Тан не баловал его в собственном доме: «Комнату моих родителей никто не может занять, будь то гостевая комната, подсобное помещение, или ты можешь поехать в город и остановиться в гостинице, я попрошу экономку забрать тебя».

«Нет, я буду спать с тобой в одной комнате», — справедливо заметил Цзян Хуайшэн. «А что, если насекомые и муравьи будут кусать людей? Тогда тебе придётся отгонять насекомых и мышей».

Гу Тан многозначительно посмотрел на молодого господина и больше не возражал.

В доме редко кто жил, но он платил бывшему соседу за уборку раз в месяц, поэтому насекомых и мышей там было не так уж много.

Но было лето, и небольшой двор был хорошо озеленен, поэтому насекомых и муравьев действительно было больше.

Гу Тан расстелил принесённые простыни и зажёг полынь, чтобы отпугивать комаров. В его спальне всё ещё висела старомодная москитная сетка, но за столько лет белая сетка слегка пожелтела.

Старый кондиционер всё ещё исправно работал. 20-летний кондиционер охлаждал воздух очень хорошо, но потреблял много электроэнергии, а его мотор работал не очень тихо.

После тяжёлого рабочего дня Гу Тан уже устал. Умывшись и приняв душ с родниковой водой, он был готов ко сну.

Молодой хозяин в уборке не участвовал. Он попросил водителя отвезти его в отель, чтобы тот принял душ, и вернулся отдохнувшим, с силой постучав в дверь маленького дворика, а затем властно занял небольшую кровать, приготовленную Гу Таном.

Он не мог не пожаловаться: «Эта твоя кровать слишком жесткая, а одеяло недостаточно теплое».

«Тогда иди спать в отель». Он не стал умолять Цзян Хуайшэна остаться. Не говоря уже о Цзян Хуайшэне, даже если бы его собственная мать, госпожа Вэнь Синьи, сказала что-то подобное, Гу Тан бы резко ответил.

Цзян Хуайшэн снова замолчал. Было уже 22:00, свет в комнате был выключен, лишь лунный свет, проникавший сквозь плотные шторы, немного освещал полумрак комнаты.

В маленьком городке по ночам было очень тихо, и можно было слышать, как сверчки и цикады стрекочут в траве за окном.

Эта кровать была детской кроватью Гу Тана, шириной 1,5 метра и длиной 2 метра, немного тесноватой для двух высоких взрослых мужчин.

Повеяло холодом. Ледяная рука Цзян Хуайшэна легла на Гу Тана. Тело молодого человека было совершенно иным, чем его собственное, всё ещё горячим и обжигающим, словно большой обогреватель.

Молодой господин глубоко вздохнул, наслаждаясь теплом. Он перевернулся на другой бок, широко расставив длинные ноги: «Гу Тан, иди, выполни договор».

Условия контракта были гибкими. На этот раз он взял инициативу в свои руки.

Глава 11

Гу Тан на этот раз удивился инициативе Цзян Хуайшэна. Он лежал на кровати, но не проявил особого интереса: «Нет».

Кто-то так интимно обхватил его талию, накинув на него шелковый халат, но дыхание молодого человека почти не колебалось, а тон был очень спокойным: «В контракте четко прописано, что я должен быть инициатором. Я отказываюсь».

Из них двоих Цзян Хуайшэн всегда сохранял инициативу, поскольку Цзян Хуайшэн был молодым господином, а он — лакеем, которого отчим и мать заставляли, и мягко, и настойчиво, угождать первому.

Хотя Гу Тан всегда сопротивлялся в меру своих возможностей, конечный результат все равно зависел от воли Цзян Хуайшэна.

Куда бы ни шёл другой, ему приходилось идти туда же. Что бы ни хотел узнать Цзян Хуайшэн, ему приходилось учиться.

В этом контракте не было многого. В других позициях, кроме этой, под одеялом, Гу Тан ничего не мог сделать Цзян Хуайшэну, но в постели, согласно контракту, Цзян Хуайшэн должен был его слушаться.

Сегодня Гу Тан летал на самолёте, видел отца, убирался в доме, и было десять часов. В большинстве случаев это было его обычное время сна. Он не хотел засиживаться допоздна и не хотел заниматься сексом.

«Ты что, импотент?» Столкнувшись с отказом, Цзян Хуайшэн устыдился и разгневался: «Ты даже этого сделать не можешь!»

Гу Тан совсем не рассердился. В конце концов, только действительно бессильные люди могут делать поспешные выводы. Он знал, что его физиологические функции в порядке, и лениво ответил: «В ночь моего дня рождения ты не жаловался, что я слишком долго продержался? Я не принимал никаких лекарств».

Прошло всего несколько дней с его восемнадцатого дня рождения, в расцвете сил, когда его физическое состояние было на высоте.

В отличие от тщедушного и болезненного Цзян Хуайшэна, Гу Тан унаследовал от своего биологического отца крепкое здоровье, телосложение крепкое, как у теленка, а движения легкие и ловкие, как у оленя.

Цзян Хуайшэн холодно фыркнул: «Если бы ты использовал хорошую технику, я бы не стал жаловаться на то, что она длится слишком долго. Просто твоя техника ужасна».

Сказав это, он отошел от Гу Тана и холодно сказал: «Если ты не будешь сотрудничать, не рассчитывай, что я выполню условия контракта в следующий раз».

Гу Тан посмотрел на тёмный затылок молодого господина. Няня, ухаживавшая за молодым господином, должно быть, была очень внимательна: голова у него была круглая, полная и очень красивая.

Он не мог не спросить: «Нет, неужели моя техника настолько плоха? Но ведь кровотечения не было, когда я вам лекарство применял».

Цзян Хуайшэн ничего не ответил, стоя к нему спиной, словно притворяясь спящим.

Гу Тан не удержался и ткнул Цзян Хуайшэна пальцем в спину. В его возрасте у мальчишек, естественно, был дух соперничества. В таких делах никто не хотел бы, чтобы его критиковали за плохую технику.

«Цзян Хуайшэн…»

Молодой господин холодно сказал: «Я сплю».

Разве он не говорил глупости с открытыми глазами?

Гу Тан внезапно встал и включил свет в комнате.

Он мягко подтолкнул Цзян Хуайшэна: «Ты сказал, что моя техника плохая, значит, и твоя тоже. Давай разучим несколько приёмов».

У Гу Тана были только теоретические знания из текстов и никакого практического опыта, поэтому вполне естественно, что его техника была плохой.

Но было действительно стыдно иметь плохую технику и не знать, как её улучшить. Поскольку ему всё равно не спалось, он открыл ноутбук и подключился к интернету через мобильную сетевую карту.

Он попросил одного из своих друзей-хакеров прислать ему обучающие материалы. Тот прислал ему дрожащее окно и смущённый смайлик, а затем быстро отправил ему несколько гигабайт обучающих материалов.

Подождав несколько минут, он перенес половину учебных материалов, и смог воспроизвести их во время загрузки.

Гу Тан открыл сжатый файл и небрежно нажал на первое видео. Из компьютера донеслись преувеличенные стоны незнакомого мужчины. Цзян Хуайшэн, неподвижно лежавший на кровати, внезапно сел.

Он не закрывал глаза Гу Тану, а прилип к нему, словно призрак, холодно глядя на экран, а затем что-то шептал ему на ухо.

Эти учебные материалы были практически все иностранными. В первом, который открыл Гу Тан, был изображён белый парень, высокий и крупный. Ещё до начала сюжета Цзян Хуайшэн начал критиковать актёра: «Этот слишком уродлив, у него живот больше круга, он стонет, как петух, его игра слишком наиграна».

Гу Тан молча закрыл его и открыл другой под названием «Пикантный черный чувак».

«Этот слишком тёмный, он что, только что вернулся с работы шахтёром в Африке? В темноте его даже не видно, он только рот открывает».

Его на самом деле не интересовали чернокожие парни, поэтому он закрыл и эту тему.

Название третьего обучающего видеоматериала: «Office Elite».

Цзян Хуайшэн презрительно усмехнулся: «Этот старик выглядит на шестьдесят, от него веет старостью. Гу Тан, тебе нравятся эти деловые люди на банкетах?»

Лица этой элиты врезались в память Гу Тану. Большинство взрослых, которые часто общались, были толстыми и обрюзгшими, их костюмы были натянуты так, словно пуговицы вот-вот лопнут от лишней еды, обнажив белые животы.

Многие мужчины перестали заботиться о своей внешности после свадьбы, и к тридцати годам у них появились лысины и пивные животы. Даже духи не могли скрыть исходивший от них лёгкий запах сигарет и алкоголя, отвратительный и вонючий.

У молодёжи были свои стандарты красоты. Мысль об этом образе была отвратительна.

Гу Тан продолжал нажимать кнопку закрытия мышкой. Он не хотел, чтобы эти реальные изображения больше омрачали ему глаза.

К счастью, друг, предоставивший материалы, оказался очень вдумчивым и классифицировал учебные материалы, добавив в них реальные выступления и 2D-анимацию.

2D-анимация была намного более эстетичной, как с точки зрения художественного оформления, так и атмосферы.

( О тут согласна 2Д порно интереснее намного)

Первое аниме было вполне классическим, и говорили, что многие в кругу его видели.

Но Цзян Хуайшэн продолжил критиковать 2D-персонажей: «Плохие навыки рисования, анимация выглядит так, будто ее делали три дня, этот острый подбородок и лицо могут заколоть кого угодно до смерти…»

«Его личность настолько фальшивая, что трёхлетний ребёнок не плакал бы так много, как он… Это вообще человеческие мышцы? У этого парня пресс как ноги сороконожки, у меня от этого начинается трипофобия».

«Цзян Хуайшэн!» — Гу Тан не мог не рассердиться. «Никто не просил тебя смотреть!»

Цзян Хуайшэн сказал: «Раньше ты говорил, что моя техника не очень хороша, и предложил мне изучить некоторые приемы, ты пригласил меня».

«Я» относилось к одному человеку, «нас» — к нескольким. Он явно уловил оговорку Гу Тана.

Гу Тан остановил передачу учебных материалов и закрыл открытую папку, но не удержался и резко ответил молодому мастеру: «Разве ты не говорил, что моя техника ужасна? Как я могу совершенствоваться, не обучаясь?»

«Какой смысл просто говорить без практики? Практика — путь к совершенству». Лицо Цзян Хуайшэна было холодным и отчуждённым, он посмотрел на него: «Как бы хорошо ты ни изучал теорию, без практики она бесполезна».

( Да тут понятно что он кекса хочет а не теории хи-хи)

Выражение лица Гу Тана было тонким: «Ты говоришь все это так, как будто ты  репетировал».

«Разве я не просил тебя практиковаться с самого начала?» У Цзян Хуайшэна было выражение «я такой проницательный».

Гу Тан сказал: «Но в контракте указано...»

Цзян Хуайшэн сказал: «Это потому, что ты близорук, я не просил тебя пользоваться задним ходом».

Подобно благородному персидскому коту в мультфильме, он элегантно и сдержанно поднял подбородок: «Выключи свет, я тебя научу».

Свет в маленькой комнате снова выключился, остался только слабый голубой свет от экрана компьютера в режиме ожидания.

В комнате звучала тихая музыка. Хотя Цзян Хуайшэн казался очень опытным, на самом деле он был лишь теоретическим мастером.

Сначала он действительно проявил инициативу, но быстро понял, что лучше было бы не проявлять ее.

Мягкая и элегантная фортепианная музыка иногда перемежалась кокетливыми жалобами: «Гу Тан... чем ты питался в детстве? Почему ты такой большой?»

«Не двигайся… Я же сказал, не двигайся!»

Гу Тан отказался брать на себя вину: «Я вообще не двигался, ты просто слишком нервничаешь».

Атмосфера действительно была создана, но он чувствовал себя очень усталым, даже более уставшим, чем от уборки дома сегодня днём. Это была даже не тяжёлая физическая работа, а ощущение, словно закручиваешь гайки на ракете.

Цзян Хуайшэн не особо потел, но сейчас он так нервничал, что пот капал на него.

Наконец, затянув гайки, Цзян Хуайшэн заявил, что не может так продолжать: «У меня... у меня больше нет сил... Сделай это ты».

Апельсины были восхитительны, но чистить их требовало особого мастерства, особенно для человека с такими физическими ограничениями, как Цзян Хуайшэн, гиганта в мыслях и карлика в действиях. Он лишь указывал пальцем и падал через несколько шагов.

Гу Тан вздохнул. Не стоило ему так импульсивно брать курс обучения, и теперь ему оставалось только допоздна засиживаться, чтобы попрактиковаться в закручивании гаек вместе с молодым мастером.

Затягивание гаек требовало настолько тяжелого физического труда, что Гу Тан тяжело дышал и обильно потел даже в кондиционированном помещении.

Под лунным светом тени на москитной сетке иногда накладывались друг на друга. Лишь когда музыка, длившаяся целый час, стихла, в комнате стихли и редкие рыдания, и на время воцарилась тишина.

Чтобы Цзян Хуайшэн снова не заболел, Гу Тан включил водонагреватель, чтобы тот мог принять душ. Внутренний огонь в нём горел, и он не боялся холода, поэтому просто принял холодный душ с родниковой водой.

В это время он также заставил молодого господина выпить чашку имбирно-коричневого сахара: «Даже не думай спать сегодня ночью, если не допьешь».

На самом деле имбирной воды было вполне достаточно, но имбирно-коричневый сахар продавался в удобных маленьких пакетиках, его легко заваривать, и он также мог восполнять энергию.

Цзян Хуайшэн зажал нос и допил. Пить ему было неприятно, но ещё одна капельница от температуры была бы ещё более болезненной.

Так продолжалось до двенадцати часов. Перед сном Цзян Хуайшэн в гневе положил свои длинные, словно фарфор, ноги на Гу Тана.

Гу Тан привычно похлопывал его по спине, уговаривая, как ребенка: «Спи, спи».

Он устал и хотел спать и больше не беспокоился о трудном молодом хозяине, его дыхание вскоре стало ровным.

Перед сном Гу Тан смутно подумал: «Честно говоря, хотя Цзян Хуайшэн говорил резко, плачущий голос молодого господина был на самом деле приятен».

Глава 12

Раздалась тихая мелодия. Гу Тан невольно потянулся за мобильным телефоном на тумбочке и коснулся мягкой москитной сетки.

Внезапно ему в голову пришла мысль: это не дом семьи Цзян, это его старый дом, дом его детства.

Гу Тан слегка пошевелился и почувствовал, как на него надавило что-то тяжелое.

Он открыл глаза. Длинные ноги Цзян Хуайшэна всё ещё лежали на нём, а тонкое одеяло, укрывавшее его, съехало набок, едва прикрывая пупок.

Из-под шелкового халата выглядывали два бедра цвета фарфора, нежные и гладкие, на внутренней стороне бедер все еще виднелись едва заметные отпечатки пальцев.

После ночи отпечатки пальцев значительно побледнели, но различные оттенки красного выглядели еще более неоднозначными и стойкими.

Он попытался вытащить своё тело, чтобы дотянуться до мобильного телефона, лежавшего на тумбочке за москитной сеткой. Как только он пошевелился, Цзян Хуайшэн проснулся.

Молодой господин был в плохом настроении и, проснувшись, был ворчлив. Гу Тан, двигаясь, невольно шлёпнул по непокорной большой «подушке».

«Не двигайся!»

Лицо Гу Тана мгновенно потемнело: «Цзян Хуайшэн, это моя кровать. Если хочешь тишины и покоя, спи в своём четырёхзвёздочном отеле».

В своём собственном доме он не стал бы баловать молодого господина Цзян Хуайшэна. Это была его единственная территория, и он отказывался терпеть какие-либо притеснения.

Всё верно, в этом маленьком городке был всего один четырёхзвёздочный отель. Домработница и телохранители временно жили там, в полутора километрах от отеля, очень удобно на случай непредвиденных обстоятельств.

Цзян Хуайшэн проснулся, но не так быстро пришёл в себя. Сразу после пробуждения он выглядел уже не так роскошно, как обычно. Он сидел в одной шёлковой пижаме, его тонкие волосы были слегка растрепаны, а выражение лица было немного ошеломлённым.

Но он был по природе благороден, даже сидя там, скрестив ноги, он излучал элегантность, как будто эта кровать была не старой деревянной кроватью с потертой москитной сеткой, а находилась в роскошном дворце.

Хотя на нем не было никаких украшений, кроме шелкового халата, а его часы, которые стоили целую квартиру, лежали на прикроватном столике, у Гу Тана все равно была иллюзия, что он весь в драгоценностях.

В этот момент Цзян Хуайшэн напоминал кота из детских мультфильмов Гу Тана, которые произвели на него глубокое впечатление, — чистого белого персидского кота с рубиновым ожерельем и крупными драгоценными камнями на всех пальцах: элегантного, обаятельного, благородного и немного соблазнительного.

На другом конце провода трубку сбросили после долгого ожидания ответа, а затем вскоре снова позвонили.

Когда раздался второй звонок, Гу Тан наконец добрался до своего мобильного телефона. На нём было уже 9:03 утра.

Гу Тан взглянул на часы, немного удивлённый. В конце концов, в Городе R они не спали до двух часов ночи, а он всегда просыпался в шесть. Но вчера он проспал почти до девяти, лёгши в полночь.

Спать больше десяти часов после путешествия было нормально, но в отеле он чувствовал себя неуютно. Это был его бывший дом, пусть мебель и была старой, а деревянная кровать не очень удобной, но в этой маленькой и тесной комнате он мог по-настоящему расслабиться.

Гу Тан взглянул на Цзян Хуайшэна, который занимал большую часть кровати. Если бы не Цзян Хуайшэн, он мог бы лежать один и чувствовать себя ещё комфортнее.

Звонила экономка. Как только Гу Тан ответил, с другого конца провода раздался вежливый голос: «Молодой господин Гу, могу я спросить, проснулся ли молодой господин?»

Цзян Хуайшэн обычно был очень дисциплинированным: рано ложился спать и рано вставал в школьные дни, а во время каникул спал дольше. Зная, что молодой господин по утрам ворчит, мало кто осмеливался его беспокоить.

Гу Тан взглянул на сидевшего там Цзян Хуайшэна: «Он только что проснулся».

«Поняла. Могу я спросить, что молодой господин хочет сегодня на завтрак? Я немедленно прикажу кухне начать готовить. Если вам удобно, не могли бы вы открыть дверь, чтобы впустить поваров?»

Водитель и остальные проснулись очень рано и целый час ждали в машине возле двора Гу Тана, но поскольку ворота двора были заперты, они не осмелились пробраться внутрь.

Во время долгого ожидания новый водитель даже подошел к придорожному киоску и купил шесть ютяо (жареных палочек из теста), чтобы перекусить.

Лишь в девять часов, беспокоясь за Цзян Хуайшэна, экономка сама позвала Гу Тана. Она боялась, что молодой господин всё ещё спит и разгневается, если его разбудят.

Гу Тан сказал: «Это неудобно, ты можешь сделать это в отеле».

Он не хотел, чтобы посторонние нарушали порядок в этом доме. Он был немного недоволен приходом Цзян Хуайшэна, но, поскольку тот уже был здесь, он не мог открыто ссориться с Цзян Хуайшэном перед домработницей и остальными.

Хотя экономка внешне была с ним вежлива, обо всем, что произошло за последние несколько дней, она доложила семье Цзян слово в слово.

Если бы он отказал Цзян Хуайшэну, ему, возможно, даже не пришлось бы дожидаться следующего дня, прежде чем он получит шквал звонков от своей матери и отчима.

Цзян Хуайшэн в одиночку уже достаточно посягал на его личное пространство, Гу Тан определенно не собирался пускать сюда еще и экономку, и остальных.

Экономка помолчала немного, а затем спросила: «С молодым господином Хуайшэном всё в порядке? Он только что оправился от болезни, которая случилась несколько дней назад, и только что прилетел. Условия здесь тоже средние, я боюсь, что у него могут возникнуть проблемы с акклиматизацией».

«Цзян Хуайшэн».

Гу Тан позвал. Тот поднял веки и холодно посмотрел на него, его лицо напряглось.

У молодого господина Цзяна были глаза феникса, и когда он был бесстрастен, от него часто исходило холодное и жестокое выражение. В школе Цзян Хуайшэн часто носил очки в серебряной оправе без диоптрий.

Это придавало ему более утонченный, мягкий и дружелюбный вид. Без очков одноклассники, общавшиеся с Цзян Хуайшэном, замечали, что отличник смотрел на всех как на муравьев.

«Что?» — голос Цзян Хуайшэна был немного хриплым, но совершенно не похожим на надломленный, как у него, когда он болел лихорадкой. Низкий и элегантный тон делал его голос ещё более сексуальным и притягательным.

Гу Тан протянул руку и снова коснулся лба Цзян Хуайшэна. Хорошо, лоб оказался слегка прохладным.

Внимательно осмотрев прекрасное лицо молодого господина, я убедился, что цвет его лица был нормальным, дыхание ровным, а признаков лихорадки не наблюдалось. Похоже, вчерашний имбирно-коричневый чай с сахаром подействовал.

Он ответил экономке: «Голос Цзян Хуайшэна немного хриплый, заложенности носа нет, температуры нет, зрение нормальное».

«Хорошо, я позже пришлю аптечку. Пожалуйста, проверьте его ещё раз, чтобы убедиться, что у него нет субфебрильной температуры».

Экономка добавила: «А на завтрак добавьте тарелку супа из мандариновой кожуры и снежной груши».

Помимо телохранителей и экономки, на этот раз с водителем приехал и повар Цзян Хуайшэна.

Поскольку здоровье Цзян Хуайшэна было неважным, семья специально наняла для него диетолога. Диетолог определял полезные ингредиенты, а повару предстояло постараться приготовить из них вкусную и аппетитную еду.

Экономка не стала беспокоить Гу Тана и отдала распоряжение кухонному персоналу вернуться в отель и продолжить работу. Обычным людям не разрешалось заходить на кухню в таких звёздных отелях, но, если они платили достаточно денег, отель их принимал.

«Пойду помоюсь. Если хочешь в отель, поезжай сам, водитель уже ждёт снаружи. В отеле удобнее».

Цзян Хуайшэн лениво взглянул на нижнюю часть тела Гу Тана и вдруг выпалил два слова: «Зверь». Он знал, что его что-то неприятно беспокоило.

Гу Тан опустил глаза, не смутившись: «Это лишь доказывает, что я здоров, это просто нормальная физиологическая реакция. К тому же, ты уже этим пользовался».

Цзян Хуайшэн подсознательно сжал ноги вместе, отказываясь отступать: «Твоя техника по-прежнему плоха, никаких улучшений».

Гу Тан проигнорировал его. День не был похож на ночь. Ночью эмоции людей легче поддаются всплеску и легче поддаются всплеску. Теперь он успокоился и не хотел спорить с молодым господином.

Он вернулся, чтобы подмести могилу отца, и это было лишь временное пребывание. В доме ничего не было. Простыни и одеяла, на которых он спал вчера, были одноразовыми, которые он принёс с собой.

Дом круглый год пустовал, а старый холодильник был пуст. После вчерашнего запуска внутри оказалось всего несколько бутылок минеральной воды «Снежные горы».

Цзян Хуайшэн вчера вечером совсем сошел с ума, придя сюда страдать. Устав от этого, он потерял интерес и не собирался больше оставаться. Он переоделся, прикрывая пятна на теле, и вышел из комнаты.

Что касается своего дорогого шелкового халата, Цзян Хуайшэн небрежно бросил его на кровать Гу Тана.

Дорогая одежда для молодого господина Цзяна была в основном одноразовой. В нескольких больших гардеробных старого особняка крупные бренды каждый год присылали новые вещи на все четыре сезона. Многие из них даже не распаковывали перед тем, как выбросить.

Перед уходом он сказал Гу Тану: «Не забудь избавиться от моей одежды, даже не думай использовать ее для каких-то извращений».

Гу Тан невольно закатил глаза. Он убрал благоухающий шёлковый халат, решив бросить его в печь в качестве топлива во время сегодняшней готовки.

Это небольшое трехэтажное здание в их городе было построено двадцать лет назад, когда природного газа еще не было.

Два года назад, во время ремонта, Гу Тан подал заявку на прокладку газопровода. Но оригинальная плита на кухне всё ещё сохранилась. Еда, приготовленная на дровяной печи, была гораздо ароматнее, чем на газовой.

Вчера он убрался только в одной комнате, и предстояло еще уладить множество деталей.

Гу Тан не пошёл в отель, ему нужно было поесть перед работой. Он просто вышел и заказал миску рисовой лапши в ближайшем магазине. Он часто посещал этот магазин ещё в начальной школе, а его владелец работал в этом бизнесе уже больше двадцати лет.

Он унаследовал вкус отца и любил острую пищу, но город, где жил молодой господин, предпочитал лёгкие и сладкие вкусы. За столько лет Гу Тан так и не смог к ним привыкнуть.

«Босс, миску рисовой лапши с толстыми потрохами, очень толстые кишки, слегка острую, с еще супом».

Хозяйка средних лет взглянула на него и зачерпнула ему большую ложку жирных внутренностей. Она улыбнулась и спросила: «Сяо Тан, ты вернулся?»

Гу Тан ответил: «Хм, я вернулся, чтобы подмести могилу моего отца».

Знакомый вкус разбудил аппетит Гу Тана. Пока он с удовольствием ел, раздался телефонный звонок. Увидев на определителе номера госпожу Вэнь, он скрыл улыбку с лица.

Гу Тан с отсутствующим выражением лица выключил телефон. Наконец-то он нормально поел и не хотел, чтобы его беспокоили посторонние.

Глава 13

«Извините, абонент, которому вы позвонили, сейчас отключен. Попробуйте позже. Извините…»

Раздался знакомый женский голос из службы поддержки клиентов, и тонкие брови Вэнь Синьи нахмурились.

Она набрала номер второй раз, но результат тот же. На звонок никто не ответил, и на видеозвонок он тоже не ответил.

Логично, что, поскольку Гу Тан был с Цзян Хуайшэном, экономка наверняка позаботилась бы о том, чтобы у них было достаточно внешних аккумуляторов, поэтому маловероятно, что его телефон отключится из-за севшей батареи.

Она не стала звонить в третий раз, а взяла телефон и пошла в кабинет, глядя на своего нынешнего мужа Цзян Хэ: «Дорогой, я не могу дозвониться до Гу Тана, можешь позвонить ему и узнать, действительно ли его телефон выключен или он меня заблокировал?»

Цзян Хэ передал ей свой телефон, включил громкую связь, но ответ был тот же.

«Попробуйте позвонить няне Чжан?»

Если бы он заблокировал Вэнь Синьи, он мог бы заблокировать и его отчима.

«Извините, абонент, которому вы позвонили, в настоящее время отключен…»

Независимо от того, звонил ли Цзян Хэ или няня Чжан, все они указывали на то, что телефон был выключен.

Цзян Хэ забрал телефон и позвонил экономке. На этот раз звонок прошёл гладко.

«Хм… Я спрошу о ситуации Сяо Тана. Госпожа очень беспокоится за ребёнка и боится, что с ним что-то случилось… Хорошо, я понимаю».

Цзян Хэ сказал Вэнь Синьи: «Экономка сказала, что с Гу Таном всё в порядке. Он только вчера закончил подметать могилу и теперь один в доме. Все остальные с Хуайшэном в отеле. Возможно, он не в настроении и выключил телефон».

Вэнь Синьи с ноткой гнева пожаловался: «Тогда я позвоню ему завтра. Этот ребёнок, он такой взрослый и всё ещё ничего не понимает, не зная, что его семья будет о нём беспокоиться».

Казалось, она просто хотела получить ответ, а когда получила его, ее это уже не волновало.

«Мама, папа, я иду к Учителю Ли на урок».

Красивый молодой человек со светлым лицом вышел из спальни на втором этаже со скрипкой в руках и поприветствовал родителей, прежде чем выйти.

Дети из таких семей не могли просто так играть с друзьями даже во время летних каникул. Младшему брату Гу Тана, Цзян Чэну, было девять лет, он учился в четвёртом классе начальной школы. Обычно по выходным к ним домой приходили репетиторы, а во время зимних и летних каникул ему приходилось заниматься музыкой, шахматами, каллиграфией и живописью.

Упомянутый им учитель Ли был скрипачом, которого Цзян Хэ нашёл благодаря своим связям, и Вэнь Синьи приложил немало усилий, чтобы заполучить его в качестве преподавателя. Учитель такого уровня точно не пришёл бы к ним домой, поэтому Цзян Чэну пришлось идти туда самому.

Однако даже на расстоянии в два километра за ним всегда был отдельный водитель, который его забирал и высаживал.

Вэнь Синьи улыбнулась: «Давай, дорогой, слушай внимательно Учителя Ли. Мама заберёт тебя сегодня днём».

Она с восхищением смотрела вслед младшему сыну, который удалялся. Старший сын был слишком похож на этого человека, и с возрастом он становился всё более замкнутым и неловким, совсем не таким весёлым и жизнерадостным, каким был в детстве. Он был неудачником.

Её младший сын был другим. Он был сокровищем, которое она вырастила с огромным трудом, совершенным творением.

Глаза Цзян Хэ были такими же добрыми, когда он смотрел на своего младшего сына, такими же добрыми, как биологический отец Гу Тана смотрел на своего собственного ребенка.

После ухода Цзян Чэна Цзян Хэ прокомментировал решение Гу Тана отключить телефон: «Ладно, Гу Тан вырос, он вступил в бунтарскую фазу. Разговаривайте с ним по-доброму, проявляйте к нему заботу, между матерью и её родным сыном не бывает вражды за одну ночь».

Будучи отчимом, он не воспринял всерьез небольшой акт сопротивления Гу Тана.

Если говорить точнее, с того момента, как Вэнь Синьи привел Гу Тана в семью Цзян, он никогда не относился к Гу Тану как к равному.

Раньше это было связано с тем, что Гу Тан был молод, объективно молод, ему было всего восемь лет. Но теперь Гу Тану исполнилось 18, он стал совершеннолетним и полностью дееспособным, и он всё ещё не верил, что Гу Тан сможет вырваться из-под его контроля.

Дети, считающие, что у них выросли крылья, в этом возрасте могут переживать отсроченную фазу бунтарства.

Если бы Гу Тан был таким бессердечным и неблагодарным человеком, Цзян Хэ, возможно, проявил бы некоторую осторожность, но он знал, что это не так. Гу Тан с детства был мягкосердечным и слишком ценил семейные узы.

Для него существование Вэнь Синьи было подобно ниточке, удерживающей воздушного змея. Сам змей не мог освободиться от неё. Как бы высоко и далеко он ни летел, он был связан ниточками, снова и снова склоняя голову и подавляя свой гнев.

Уступать вошло у него в привычку, и это означало, что Гу Тан был полностью укротён.

К тому же, даже без Вэнь Синьи, разве не было ещё его младшего сына от Вэнь Синьи? Этот ребёнок, рождённый из чрева Вэнь Синьи, был единокровным братом Гу Тана, с которым тот был одной крови.

Люди — настолько сложные и противоречивые существа, что освободиться от уз кровного родства, связывавших их на протяжении всей жизни, было непросто. Возможно, некоторым это и удавалось, но сентиментальный Гу Тан в их число точно не входил.

Гу Тан из города Лишуй несколько раз чихнул, его глаза слегка покраснели.

Хозяин не мог не посмеяться над ним: «Ты что, настолько привык жить на улице, что теперь даже слегка острую пищу есть не можешь?»

Городок Лишуй был небольшим городком с красивыми пейзажами. Местные жители считали, что в их телах много влаги, поэтому они любили есть перец чили.

В детстве Гу Тан тоже мог есть острую пищу, но Вэнь Синьи говорил, что употребление слишком острой пищи вредно для здоровья детей, поэтому он всегда ел только слегка острую пищу.

Позже, переехав в город А, он был вынужден питаться местной соленой и сладкой пищей.

Даже если в супермаркетах и на овощных рынках города А продавался перец чили, то это был либо болгарский перец, употребляемый в пищу как овощ, либо совершенно не острый красный перец, используемый в качестве украшения.

Гу Тан вытер салфеткой остатки масла чили с уголков рта: «Нет, всё в порядке, я просто случайно съел сычуаньский перец и подавился».

Он чувствовал себя, как сычуаньская перчинка в толстом кишечнике рисовой лапши, коричневого цвета, неприметный, на вид нежный и безобидный, без какой-либо агрессии.

Но если вы случайно откусите его, то вас одолеет острая боль и острота.

«Тётя, твоя рисовая лапша всё такая же вкусная, как и прежде». Гу Тан оплатил счёт. В детстве миска рисовой лапши с толстой кишкой стоила два юаня, а обычная — всего один. Теперь же цена на рисовую лапшу с толстой кишкой выросла до двенадцати юаней.

Хотя маленький магазинчик не изменился, и человек, делающий рисовую лапшу, не изменился, что-то все равно изменилось, и изменилось очень быстро.

Изначально мирный и размеренный городок теперь стал гораздо более материалистичным. За едой окружающие его посетители говорили о домах, машинах, деньгах, а также о браке и образовании своих детей.

Лысеющие и пузатые мужчины средних лет обсуждали, какое приданое семья женщины запросила за их сыновей, как трудно им, родителям сыновей, найти жену. Говоря о школах, они в том же тоне утверждали, что у современных учителей нет никаких моральных принципов, они жаждут только денег, заставляя учеников ходить на дополнительные занятия и покупать дополнительные материалы. У врачей тоже нет медицинской этики, поход в больницу — просто денежная яма.

Однако посетители ресторанов, обсуждающие эти темы, могут оказаться теми же злобными водителями и нечестными продавцами, на которых жалуются другие, как будто все одержимы деньгами и используют все средства только ради денег.

Во время разговора кто-то даже закурил в кафе-закусочной. Там висела табличка с призывом не курить, но бумага окрасилась в жёлтые и чёрные цвета от кухонных испарений. Мужчины начали курить, и другие приняли это как должное.

Запах дыма донесся до Гу Тана, и его вдруг затошнило. Некогда восхитительная рисовая лапша с толстыми кишками, казалось, подступила к горлу, и его чуть не стошнило.

Его впечатление о городе все еще оставалось в прошлом, но если убрать фильтр детства, город уже не был таким прекрасным.

Гу Тан вернулся домой, открыл бутылку охлажденной минеральной воды из снежных гор, и только после того, как он выпил всю бутылку, дискомфорт утих.

Он посмотрел на себя в зеркало с пустым выражением лица, его лицо, казалось, было слегка искажено.

Гу Тан достал из кармана маленькую бутылочку, высыпал разноцветные конфеты Skittles, выбрал одну без этикетки и без всякого выражения ее прожевал.

Он ел не конфеты, а антидепрессанты, которые имеют менее серьезные побочные эффекты.

Однако Гу Тан ел их редко, чаще всего обычные конфеты. Эти странные конфеты имели многослойный вкус: сначала слегка горьковатый, затем кислый и, наконец, сладкий, что эффективно отвлекало его.

Он начал принимать лекарство в выпускном классе средней школы, тогда же он встретил врача, с которым общался раньше.

Он не собирался курить, потому что курение вредило его здоровью, а конфеты, которые он ел, не содержали сахара.

В основном потому, что в старшей школе давление со стороны школы и семьи было слишком сильным, и Гу Тан чувствовал себя немного неловко. Теперь самый сложный вступительный экзамен в колледж был позади, и он добился хорошего результата.

Но время от времени, будучи возбужденным, он все равно принимал одну таблетку, чтобы облегчить симптомы.

Гу Тан изначально планировал приготовить обед сам, но потом отказался. Он зашёл в ближайший большой супермаркет, купил немного закусок и обычную дистиллированную воду, затем взглянул на полки на кассе и сгреб в тележку несколько небольших коробок.

Он включил телефон только во время оплаты на кассе самообслуживания. Гу Тан проигнорировал пропущенные звонки и первым делом отправил несколько сообщений Цзян Хуайшэну.

[Подтолкнуть]

[Фото]

[Приходи после того, как закончишь есть, скажи экономке, чтобы она отнесла обед к воротам двора, я сегодня не выйду]

Цзян Хуайшэн, который пил грушевый суп, взглянул на сообщение, экран его телефона завибрировал, затем он открыл фотографию.

Это была фотография тележки для покупок и чека из супермаркета.

Презервативы * 10

Ноги молодого хозяина невольно дрогнули. Его утреннее замечание о «звере» было просто мимоходом, он совсем не хотел умирать в постели!

Глава 14

Цзян Хуайшэн медленно закончил трапезу в отеле, а затем поручил экономке приготовить целый сундук вещей.

Обычно, в соответствии с высокими требованиями Цзян Хуайшэна к условиям проживания, где бы он ни останавливался, независимо от прежних условий, все быстро превращалось в максимально комфортную для него среду.

Например, в комнате Гу Тана лампочку над головой следует заменить на художественный сенсорный светильник, а старую комично выглядящую настольную лампу следует выбросить в мусор.

По его мнению, почти все старые столы и стулья в этом доме были мусором, и всю старую мебель следовало заменить новой, обитой тканью или кожей. Потому что жёсткая деревянная мебель будет натирать ему тело.

Но Гу Тан на это категорически не согласился. Он даже не собирался впускать экономку и остальных во двор, не говоря уже о ремонте дома, застывшего во времени десять лет назад.

Цзян Хуайшэн мог лишь терпеть эту ужасную, лишенную всякой мистики обстановку. В любом случае, Гу Тан, скорее всего, пробудет в городе всего несколько дней, а не навсегда.

Разве Гу Тан не остался бы? Он уже сдал вступительные экзамены в колледж, и ему не нужно было посещать какие-то подготовительные курсы, чтобы улучшить оценки.

Хотя двое летних каникул его первого и второго года обучения в старшей школе длились два месяца, на самом деле они включали в себя дополнительные занятия до и после каникул, так что фактически на каникулы оставался всего один месяц.

Если у студента были и другие внеклассные занятия, например, летние лагеря или поездки за границу к родственникам и друзьям, то время, по-настоящему принадлежащее ему, становилось еще короче.

Каждый раз, когда Гу Тан приезжал подмести могилу отца во время летних каникул, он оставался здесь всего на 3–5 дней. Но в этот раз, с конца вступительных экзаменов в колледж в июне до начала учёбы в середине сентября, прошло почти три полных месяца.

Торжественный банкет состоялся в середине июля. Ведь уведомления о зачислении из ведущих университетов пришли очень рано. Август ещё не наступил, и до начала учёбы у них обоих оставалось целых полтора месяца.

Цзян Хуайшэн, войдя в небольшой дворик, снял солнцезащитные очки, и его слегка приподнятые глаза феникса пристально посмотрели на Гу Тана: «Только не говори мне, что ты планируешь провести здесь летние каникулы?»

Гу Тан спокойно сказал: «Нет».

Он не собирался оставаться здесь надолго, не потому, что не хотел, а потому, что пока не мог защитить этот дом.

Если бы он настаивал на том, чтобы остаться здесь, у Вэнь Синьи и Цзян Хэ было бы много способов заставить его уйти.

Хотя этот дом был его собственностью, и Вэнь Синьи и Цзян Хэ не могли заставить его продать его без его разрешения,

Гу Тан намеревался заставить его уйти, изуродовав дом, например, облив краской входную дверь и стены.

Им даже не нужно было прибегать к таким экстремальным методам, им просто нужно было полностью изменить дом или даже снести его и построить заново, заменив старый дом совершенно новым, модным небольшим зданием.

Вэнь Синьи была его биологической матерью, что было признано как юридически, так и по крови. Даже если бы он объявил в газете о своём желании разорвать отношения с биологической матерью, закон бы этого не поддержал, точнее, общественное мнение не поддержало бы.

Это означало, что Вэнь Синьи могла делать с этим домом все, что угодно, например, полностью отремонтировать его и заменить всю мебель.

Даже если бы он сообщил об этом в полицию, то получил бы лишь ответ вроде: «Решайте семейные вопросы сами» или «Твоя мать делает это ради блага семьи, ты такой неблагодарный ребенок».

Вэнь Синьи и Цзян Хэ не понесут никакого юридического или общественного наказания, только Гу Тан, который ценил старые отношения и был бесчувственным, будет отруган.

До того, как Гу Тан создал собственную семью и обзавелся собственным домом, общество, возможно, даже не считало его независимым человеком.

Эта пара прекрасно знала, как им управлять. Чтобы бороться с ними, Гу Тан потерял многое: стыд, самоуважение и многие другие свои прекрасные и сияющие стороны.

Но были вещи, от которых он пока не мог отказаться. Когда наступит этот день, он окончательно порвёт с Вэнь Синьи и Цзян Хэ.

Цзян Хуайшэн вздохнул с облегчением: «Тогда мы вернёмся на частном самолёте».

Ему не нравились все виды общественного транспорта, будь то ветхие автобусы, от которых всегда исходил странный запах, или переполненные вагоны метро в час пик.

Даже в таком мегаполисе, как Город А, где метро иногда было быстрее, он предпочитал пользоваться личным транспортом.

Однако молодому господину Цзяну редко приходилось торопиться. Будь то важные встречи или банкеты, его всегда ждали другие.

А во время учебы он жил в роскошном районе вилл, менее чем в километре от школы.

Семья Цзян инвестировала в недвижимость по всей стране. Там, где ему нужно было остановиться, но у него ещё не было собственной недвижимости, подходящий дом приобретался и регистрировался на имя Цзян Хуайшэна в течение дня, а затем быстро ремонтировался для его удобства.

Как и сейчас, Цзян Хуайшэн сказал: «На самом деле, неважно, хочешь ли ты остаться ещё на несколько дней. Я уже купил дом по соседству. Если ты всё ещё хочешь остаться здесь завтра, пойдёмте со мной в соседний дом».

По соседству стоял старый дом, с подведённым водопроводом и электричеством, но практически без крыши. Однако такой дом подходил Цзян Хуайшэну, поскольку он мог нанять достаточно людей, чтобы отремонтировать его в короткие сроки.

В конце концов, он не любил пользоваться чужими вещами. Даже если он покупал дом, который выглядел ухоженным и вызывал зависть, Цзян Хуайшэн всё равно сносил первоначальную планировку и полностью его перестраивал.

Гу Тан не согласился с предложением Цзян Хуайшэна и даже не стал внимательно слушать, что говорил другой человек.

«Кряк», — острые клыки молодого человека раздавили леденец со вкусом ананаса, немного облегчив вызванную лекарствами мигрень.

Будущие дела он решил решать позже. Во время приступов он думал только о настоящем, а не о завтрашнем дне.

Минеральная вода и еда, принесенные Цзян Хуайшэном, заполнили холодильник на кухне.

Одеяла, лоскутные одеяла и даже ковёр привезли на тележке. Новый комплект постельного белья также бросили на кровать, чтобы Гу Тан мог его застелить.

У молодого господина была нежная кожа, и он не любил спать на грубой, старомодной ткани.

Цзян Хуайшэн не заставлял Гу Тана заниматься домашним хозяйством, в конце концов, он ему не платил: «Если ты не хочешь застилать постель, можешь позвать экономку и других, чтобы они помогли».

Гу Тан, превозмогая мигрень, пошёл на компромисс, ограничившись следующими деталями: «Они могут зайти с одеждой и вещами, но больше ни с чем. Выходите, как только оставите вещи, у вас есть час».

С этими вещами было легко справиться. Позже их можно было выбросить, не оставляя следов в комнате.

Поэтому экономка и телохранители силой повесили обычную пижаму Цзян Хуайшэна и одежду, в которой он должен был переодеться, в шкаф в маленькой комнате Гу Тана. Немногочисленные сменные наряды Гу Тана были запихнуты в угол шкафа.

Постельное белье было совершенно новым, оригинальная москитная сетка была аккуратно снята и на ее место была повешена совершенно новая небесно-голубая москитная сетка.

Если бы Гу Тан не смотрел за ними, экономка, возможно, даже захотела бы поменять сетки на окнах.

«Один час истек».

Гу Тан нетерпеливо уговаривал их уйти, не желая позволять им оставаться ни минуты дольше.

В этот момент Гу Тан был похож на тибетского мастифа, свирепого зверя. Тибетские мастифы преданы своим хозяевам, но не слишком добры к окружающим. Домработница определённо не была настолько глупа, чтобы считать себя хозяином Гу Тана.

Он вежливо сказал: «Молодой господин Гу, тогда, пожалуйста, позаботьтесь о молодом господине Хуайшэне».

После того, как экономка и остальные ушли, Цзян Хуайшэн бросил очки на прикроватный столик и спросил Гу Тана о послании, которое он мне отправил ранее: «Что ты имел в виду, когда отправил мне это сообщение? Ты что, с ума сошёл? Даже самые лучшие поля не выдержат такой вспашки!»

Гу Тан, который долго сдерживался, внезапно схватил Цзян Хуайшэна за руку и, не говоря ни слова, потащил его в новую противомоскитную сетку.

Кисло-сладкий вкус ананасовых конфет с силой ворвался в рот Цзян Хуайшэна, и он даже ощутил привкус металлической крови.

На мгновение Цзян Хуайшэн даже забыл о своей боли в запястье и спросил Гу Тана: «Ты ранен?»

"Замолчи!"

Гу Тан не хотел слышать никаких звуков, кроме плача, особенно беспокойства.

Он ненавидел ложную заботу, ненавидел эти лицемерные улыбающиеся лица.

Цзян Хуайшэн мгновенно разгневался: «Гу Тан, что с тобой? Этого нет в нашем соглашении!»

Его голос снова заглушил хныканье, он мог издавать лишь отрывочные звуки, язык онемел.

Старая деревянная кровать скрипела и стонала, яростно трясясь, словно вот-вот развалится. Бледные руки беспомощно тянулись к ней, разрывая новенькую москитную сетку.

Цзян Хуайшэну наконец удалось выползти, но его тут же затащили обратно. Это было ужасно.

Цзян Хуайшэн впервые осознал, что Гу Тан в свой день рождения был действительно вежлив, хоть он и новичок с плохой техникой, но тем не менее вежлив.

Гу Тан поправился очень быстро, но слишком быстро, настолько быстро, что он всерьез заподозрил, что его оппонент и раньше притворялся.

Его икры неудержимо дрожали во время грозы, его сознание рассеивалось в проливном дожде, и он всерьез подозревал, что умрет на этой маленькой, сломанной кровати.

Глава 15

Когда чувства выходят из-под контроля, человек инстинктивно пытается ухватиться хоть за что-то, чтобы вернуть власть над собственным телом. Это было особенно верно для молодого господина Цзян Хуайшэна, который привык всегда и всё держать в своих руках.

В прошлый раз он искренне верил, что ведет игру. Пусть всё закончилось слишком быстро из-за его плохой выносливости, он всё равно чувствовал за собой преимущество, полагая, что способен противостоять Гу Тану.

Тогда, стоит им было одеться, Цзян Хуайшэн мгновенно возвращал себе былое самообладание. Казалось, за пределами постели между ними ничего не изменилось.

Но сейчас его охватил первобытный ужас. Он чувствовал: его тело больше не принадлежит ему — оно целиком и полностью во власти другого человека.

Вся его сила и выверенная тактика оказались бесполезны, а гордый, холодный интеллект превратился в беспомощную кашу.

Когда человек лишается всякого оружия, всё, на что он может положиться — это собственные конечности и зубы.

Однако годы болезней подорвали силы Цзян Хуайшэна. И хотя внешне он выглядел здоровым и был определенно сильнее большинства женщин, по сравнению с Гу Таном — одаренным от природы атлетом — его силы были ничтожны. Даже будь Хуайшэн в здравом уме и твердой памяти, Гу Тан подавил бы его без труда.

Теперь, когда конечности его не слушались, а тело не могло сопротивляться, последним оружием оставались зубы и ногти.

Поцелуи Гу Тана были яростными, вкус ананаса полностью заполнил рот. Язык Хуайшэна онемел, но он всё же не решался пустить в ход зубы: их губы сплелись слишком тесно.

Если он укусит Гу Тана, что если тот укусит в ответ? В отличие от отметин ниже шеи, следы на лице невозможно спрятать под одеждой и сделать вид, будто ничего не произошло.

В итоге его единственным оружием остались ногти, оставляющие длинные полосы на спине противника. Но причиняемая им боль была мизерной. К тому же стоило ему надавить сильнее, как Гу Тан в ответ становился лишь яростнее. Выработанный условный рефлекс заставил Хуайшэна сменить тактику: теперь он мог лишь отчаянно вцепляться в простыни и москитную сетку.

Цзян Хуайшэн впервые в жизни возненавидел свои всегда безупречно подстриженные ногти. Знай он заранее, что всё обернется так, обязательно сходил бы в салон и нарастил себе длинные стилеты.

И побольше экстравагантных, сверкающих страз! Чтобы уж точно оставить на спине этого наглеца следы поглубже.

Тело молодого человека и впрямь было великолепным, совершенным с любого ракурса. Рельефные мышцы груди и пресса были прорисованы четко, но без излишней массивности — та самая спортивная сухость, благодаря которой любая одежда сидит на мужчине как влитая.

Но за этой эстетикой скрывалась первобытная мощь. У Гу Тана была невероятно сильная поясница: он мог бы легко отжаться сотню раз, даже если бы Цзян Хуайшэн всем своим весом лежал у него на спине.

Что уж говорить о его ногах. Гу Тан был прирожденным атлетом, одинаково хорошим как в спринте, так и в беге на длинные дистанции.

Будучи на самообеспечении, Гу Тан еще в старшей школе принял участие в международном марафоне, который проходил в городе А. Заняв третье место в мужском зачете, он забрал солидный приз в двадцать тысяч долларов. К тому же он официально был спортсменом второго национального разряда.

Цзян Хуайшэн тогда следил за теми соревнованиями. Гу Тан обладал феноменальной выносливостью и шел по дистанции с пугающей легкостью. Если бы лидер гонки не был столь очевиден и не приковал к себе всё внимание прессы, Гу Тан вполне мог бы вырвать и первое место.

Именно за это Хуайшэн его и ненавидел. У него самого было всё: острый ум, статус, власть… а этот деревенщина из захолустья обладал тем единственным, о чем Цзян Хуайшэн мог только мечтать — безупречным, пышущим здоровьем телом.

Гу Тану достаточно было просто выйти на беговую дорожку, чтобы собирать награды. Его мускулатура была идеальной, а лицо и фигура не имели изъянов.

Он не походил на тех бодибилдеров с раздутыми мышцами, которые выглядят неповоротливыми и тяжелыми, словно медведи. Гу Тан был воплощением чистой, стремительной силы.

Семья Цзян всегда была в почете; здесь ценили умеренность и не одобряли ничего, что выглядело бы слишком агрессивно. У Цзян Хуайшэна был пугающе острый взгляд, поэтому ему приходилось носить очки в простой оправе, чтобы хоть немного смягчить его.

Он никогда не завидовал качкам вроде Шварценеггера — этим горам мяса, которые только и умеют, что раздувать грудные мышцы, становясь похожими на медведей. Большинство из них казались ему безмозглыми громилами, чьи черепные коробки забиты протеином вместо извилистого серого вещества.

Словом, Гу Тан обладал тем самым телом, о котором втайне грезил Цзян Хуайшэн.

И когда тот вступал с ним в столь тесный контакт, у Хуайшэна возникала безумная иллюзия: будто это чужое, пышущее здоровьем тело становится частью его собственного. Казалось, он вот-вот исцелится и сам превратится в спортивного гения!

Но иллюзия оставалась лишь иллюзией. Не он «поглощал» противника — поглощали его самого. Выносливость Гу Тана была запредельной, он казался настоящим монстром!

Цзян Хуайшэна неумолимо захлестывали яростные волны, снова и снова подбрасывая к самому пику.

Из-за редкого заболевания крови он всегда выглядел бледным и слабым, а его иммунитет был гораздо ниже нормы, но в остальном его органы были в порядке — сердце никогда его не подводило.

Однако сейчас Хуайшэн всерьез опасался, что умрет от бешеного сердцебиения. Смерть в постели… более позорного конца для него было не придумать!

Если бы это случилось, он, став призраком, восстал бы из самых глубин ада, чтобы утащить Гу Тана за собой. Он стер бы его кости в порошок и развеял бы пепел над Тихим океаном!

Новая нежно-голубая москитная сетка висела клочьями, а безупречно заправленные простыни пошли уродливыми складками и покрылись пятнами.

— Я сейчас умру… — взгляд Цзян Хуайшэна был расфокусирован, губы приоткрыты. Он едва выдавливал слова, а из уголка рта, словно у сломанной куклы, бежала тонкая ниточка слюны.

Гу Тан наконец замедлился. Он дотянулся до пачки детских салфеток на прикроватной тумбе и с пугающим хладнокровием принялся вытирать губы Цзян Хуайшэна.

Засохшая слюна неприятно пахла — даже у младенцев, питающихся лишь молоком, она не вызывала восторга, а Гу Тан всегда был к этому брезглив.

В детстве он не отличался тягой к стерильности. В конце концов, пока он рос в маленьком городке, будучи заводилой среди сверстников, для него не было проблемой изваляться в скошенной траве или даже в грязи после дождя.

Но стоило Вэнь Синьи привезти его в город А, как всё изменилось. Возможно, дело было в матери, которая вечно ругала его за неопрятность и запрещала подходить к новорожденному брату, а может, в клейме «грязного деревенщины», которое приклеилось к нему в первые дни…

Так или иначе, теперь его одержимость чистотой не уступала мании самого Цзян Хуайшэна, а порой и вовсе принимала патологический характер.

Движения Гу Тана были точными и выверенными, что лишь сильнее унижало Цзян Хуайшэна. Контраст между ними был слишком разительным. К нему вернулась способность соображать, но вместе с ней разум затопило жгучее чувство стыда.

— Ты не умрешь… — Гу Тан остановился ровно в тот момент, когда Хуайшэн окончательно потерял связь с реальностью, давая ему возможность прийти в себя. Он был пугающе спокоен, уверенно опровергая слова молодого господина.

Хоть этот «молодой господин» и был холодным, высокомерным лицемерным мерзавцем, Гу Тан не хотел, чтобы этот нежный цветок превратился в лужу грязи и бесславно угас на больничной койке.

Возможно, в те мгновения Хуайшэн и мечтал бы, чтобы его просто оставили в покое, но жажда жизни в нем была настолько велика, что он всё равно продолжал бы цепляться за каждый вздох.

Пальцы Гу Тана скользнули вниз по позвоночнику Цзян Хуайшэна. Под тонкой кожей отчетливо проступали позвонки, и от этого прикосновения по телу Хуайшэна пробежала дрожь, высекая искры в сознании.

Но внешне Цзян Хуайшэн оставался безучастным — подобная стимуляция больше не имела над ним власти.

Гу Тан склонился к самому его уху и прошептал:

— После пересадки костного мозга мои стволовые клетки будут непрерывно вырабатывать кровь в твоем теле. Моя кровь потечет по каждой твоей вене… А когда ты поправишься, ты сможешь бегать и прыгать — точно так же, как ты всегда наблюдал за мной из окна.

Многое между ними так и осталось невысказанным.

Гу Тан никогда не говорил об этом прямо, но он всё знал. Когда он только попал в дом Цзян, те, кто за спиной называл его «псом», не догадывались: парень, которому они устроили засаду, прекрасно знал о существовании камер видеонаблюдения.

Но Гу Тану не пришлось разбираться самому — с ним ничего не случилось, а его обидчики вскоре один за другим перевелись в другие школы. Порядок навел Цзян Хуайшэн.

Молодой господин был крайне ревностен в защите «своих». Пусть тогда считалось, что бить собаку — значит не уважать её хозяина, и оскорбление Гу Тана было плевком в сторону семьи Цзян, Хуайшэн поступил иначе. В отличие от тех семей, что готовы забить собственных псов ради угоды чужакам, он выбрал защиту.

Воспоминания о прошлом помогли Гу Тану успокоиться. Он больше не был тем ребенком, который нуждался в покровительстве. Он вырос.

На мгновение Гу Тан замолчал. Он склонился и прижался лицом к плоскому животу молодого господина. Его голос звучал пугающе нежно:

— Молодой господин Цзян, первую жизнь вам подарила мать. Вторую — дам я. Цзян Хуайшэн, я не позволю вам умереть. Никогда

Глава 16

— Какие красивые слова… Раз так, почему бы тебе не отправиться на операционный стол прямо сейчас?

Цзян Хуайшэн выдавил это, распластавшись на кровати, словно вяленая рыба. И, как и ожидалось, услышал в ответ холодное:

— Нет.

Контракт был заключен на четыре года. После подписания ни он, ни Цзян Хуайшэн не могли расторгнуть его просто так — за исключением критических случаев, когда состояние Хуайшэна потребовало бы немедленного вмешательства. В любой другой ситуации Гу Тан на операцию бы не согласился.

— Ты и впрямь больной! — прошипел молодой господин Цзян.

Рот всё еще саднило. Он плотно сжал губы, стараясь сохранять достоинство и не допускать больше той позорной слабости, и буквально выплевывал слова сквозь зубы.

Гу Тан ответил на редкость откровенно:

— Да. Я не только болен, я еще и принимаю лекарства.

Он добавил с напускным безразличием:

— Но если я буду глотать слишком много таблеток, это может испортить показатели моей крови. Так что я сдерживаюсь исключительно ради нашего общего блага.

Молодой господин Цзян смерил его яростным взглядом:

— Ты становишься всё лицемернее с каждым днем.

Гу Тан усмехнулся:

— Учусь у вас, молодой господин. В конце концов, я уже взрослый и не могу позволить себе оставаться тем наивным и бесчувственным ребенком, каким был когда-то.

В этом мире ничто не вечно — даже старый дом, который он так отчаянно хотел сохранить, со временем ветшал. Время неумолимо оставляло свои следы на фасаде и мебели, и Гу Тан понимал: нельзя вечно жить прошлым. Не обладай он силой останавливать мгновения, всё дорогое его сердцу давно бы кануло в небытие.

Гу Тан оделся и подхватил молодого господина, который не мог даже пошевелить пальцем, на руки, чтобы привести всё в порядок.

— Не волнуйтесь, больше я ничего вам не сделаю.

Как ни крути, оба они были лишь людьми из плоти и крови, простыми смертными. Гу Тан знал свои пределы и не собирался перегибать палку.

Когда буря эмоций утихла, к нему вернулось его привычное рациональное мышление. Он действовал методично: обмыл Цзян Хуайшэна, перенес его на чистый диван, отправил грязные простыни в стиральную машину и, наконец, сам встал под душ.

Потоки теплой воды омывали его молодое, полное сил тело. Беспокойство и азарт окончательно сменились штилем в сердце. Удовлетворив свои порывы, Гу Тан больше не претендовал на близость с Цзян Хуайшэном вне спальни.

На следующий день молодой господин проявил всё своё упрямство: он снова сел в инвалидное кресло и переехал на недавно купленную виллу по соседству.

Да, Цзян Хуайшэн вернулся в свою роскошную, изготовленную на заказ коляску. После этой встречи с Гу Таном он чувствовал себя так, словно покорил гору Тайшань на собственных двоих, а не в кабинке фуникулера.

Даже после сеанса массажа его ноги оставались совершенно бесполезными, а тело ломило так, что невозможно было пошевелиться. Усвоив этот горький урок, он пообещал себе еще долго не провоцировать монстра по имени Гу Тан.

Гу Тан задержался в городе А на неделю. Столько же времени потребовалось Цзян Хуайшэну, чтобы прийти в себя, после чего они вместе отправились в город Б на частном самолете.

В городе А тоже хватало первоклассных вузов, но два самых престижных университета страны по-прежнему располагались в столице.

Цзян Хуайшэну не нужно было учиться финансовому менеджменту — опыта и навыков у него и так хватало, ведь дед натаскивал его с малых лет. Поэтому в университете он выбрал философию, а если точнее — марксистскую.

Среди выпускников Пекинского университета было немало выдающихся личностей, получивших именно философское образование. Но Хуайшэн выбрал этот путь не ради политических амбиций, а исключительно ради связей.

Это было в духе семьи Цзян. Несмотря на предпринимательскую жилку, их предки всегда позиционировали себя как «ученые-торговцы» — уважаемые люди с безупречной репутацией. Если бы Хуайшэну действительно понадобились глубокие знания в управлении, он бы просто уехал за дипломом в магистратуру за границу.

Гу Тан тоже поступил на философский факультет, но выбрал иное направление, отличное от специализации молодого господина — психологию, которая в последнее время стала крайне популярной.

Для серьезной практики в этой области ему наверняка потребовалось бы продолжить обучение за рубежом, именно поэтому контракт с семьей Цзян был рассчитан на четыре года.

Семья Цзян могла устроить так, чтобы их поселили в одном общежитии, но привязать Гу Тана к себе на всю жизнь они были не в силах.

Подавая документы, Гу Тан рассматривал и другие востребованные специальности. Одно время он даже грезил о том, как покорит финансовый рынок и «утрет нос» своему отчиму, Цзян Хэ.

Но то был лишь минутный порыв. Гу Тан трезво оценивал свои сильные и слабые стороны.

Он не обладал выдающимся талантом к финансам. И хотя в математике он был силен, по сравнению с настоящим финансовым гением вроде Цзян Хуайшэна, Гу Тан не видел смысла лезть на рожон и выставлять себя на посмешище.

К тому же Гу Тан слишком долго находился в тени Цзян Хуайшэна. Он не желал, чтобы в будущем его карьера вновь оказалась под властью этого влияния.

Что касается его выдающихся спортивных способностей, то успешные студенты редко выбирали путь профессионального атлета. И дело было не в престиже, а в изнурительных тренировках и травмах, последствия которых могли преследовать человека всю оставшуюся жизнь.

Для Гу Тана, рано потерявшего отца, большой спорт никогда не был мечтой; он не мог позволить себе рискнуть здоровьем и оставить мать на произвол судьбы. Если бы он уехал на спортивные сборы, госпожа Вэнь Синьи получила бы законный повод уделять ему еще меньше внимания, полностью отгородившись от сына.

Так или иначе, Гу Тан и Цзян Хуайшэн прибыли в город Б заранее и поселились в традиционном доме — сыхэюане — неподалеку от Пекинского университета.

Местная архитектура разительно отличалась от строений города А. Сыхэюань, как и особняк семьи Цзян, дышал стариной, но внешне выглядел более строгим и величественным.

Весь внутренний двор занимал огромную площадь; его скорее можно было назвать частным садом. Старинные островки, павильоны и искусственные озера были бережно сохранены, однако интерьер полностью переделали под современные стандарты комфорта.

К их приезду дом уже сиял чистотой. Сюда заранее перебрались повар, диетолог, личный врач, экономка, водитель и телохранители. За садом и порядком следила целая команда профессионалов.

Смена города никак не мешала Цзян Хуайшэну оставаться изнеженным молодым господином.

Гу Тан переехал в сыхэюань без тени смущения или лишних эмоций. В конце концов, он давно привык к мысли, что семья Цзян неприлично богата.

Его родная мать, отчим и всё окружение без конца напоминали ему об этом долге. За десять лет к такому привык бы кто угодно.

Для Цзян Хуайшэна это был лишь очередной переезд из одного роскошного особняка в другой — обыденность, не заслуживающая внимания.

До начала занятий оставался еще месяц, и Гу Тан решил не терять времени, используя любую возможность, чтобы заработать.

После того случая, когда он дерзко отключил телефон, Вэнь Синьи перезвонила лишь спустя два дня.

Столкнувшись с «бунтом» старшего сына, она не стала его отчитывать. Напротив, мать заговорила с ним непривычно мягко и терпеливо, жалуясь на собственные трудности, после чего перевела на карту Гу Тана некоторую сумму.

В конце концов, отец Гу Тана был выдающимся человеком. Десять лет назад, когда цены еще не взлетели так высоко, он, будучи первоклассным управляющим в доме Цзян, зарабатывал сто тысяч юаней в год. Сегодня это было бы равносильно годовому доходу в миллион.

Он ушел из жизни, не дожив и до тридцати. В качестве компенсации семья Цзян выплатила единовременную сумму, эквивалентную его зарплате за тридцать лет — внушительные три миллиона юаней, а также предоставила квартиру в городе А.

Но в ту пору Гу Тану было всего восемь. Все деньги, выплаченные семье, оказались в распоряжении госпожи Вэнь. Ссылаясь на малый возраст сына, она забрала их «на хранение».

Долгое время Гу Тана терзали противоречивые чувства: сама мысль о том, чтобы тратить эти средства, казалась ему осквернением памяти отца, заработавшего их ценой собственной жизни.

Поэтому все карманные деньги и пособия, что выделяла ему госпожа Вэнь, он откладывал и жертвовал домам престарелых и приютам.

Гу Тан искренне верил: если он совершит как можно больше добрых дел, душа его отца сможет переродиться в благой семье и обрести счастье в новой жизни.

Однако вскоре стало ясно: одного милосердия недостаточно, чтобы вернуть то, что по праву принадлежало ему и его отцу.

Гу Тан взглянул на себя в зеркало. Ему показалось, что на его лицо наложена невидимая маска черного клоуна. Он выбрал психологию отчасти для того, чтобы исцелиться самому, а отчасти — ради тщательно спланированной мести.

Цзян Хэ мог казаться всемогущим, но даже у таких богачей есть свои уязвимые места.

Глава 17

За полмесяца до начала учебного года Гу Тан и Цзян Хуайшэн успели объездить почти все достопримечательности города Б.

В основном молодой господин развлекался и тратил деньги на покупки, в то время как Гу Тан молча следовал за ним, послушно неся пакеты и выполняя роль личного фотографа.

Изначально Гу Тан планировал потратить эти каникулы на подработку или стажировку, чтобы пополнить свои накопления.

Ведь через четыре года, когда операция по пересадке костного мозга останется позади, он уедет на учебу за границу. И в тот момент его мать вполне могла привести в исполнение свою любимую угрозу — лишить его всякой финансовой поддержки.

К тому же, просчитывая самые мрачные сценарии, Гу Тан понимал: в будущем ему могут понадобиться действительно крупные суммы.

Он не желал полагаться на кредиты или чужую помощь, чтобы пережить тяжелые времена. Даже если бы долг не требовали вернуть немедленно, Гу Тан органически не переносил мысли о том, что он может быть кому-то должен.

Еще до своего совершеннолетия он бережно сохранил все призовые деньги, выигранные в различных конкурсах и соревнованиях. На его личном счету, о котором не знал никто, скопилось уже порядка ста тысяч долларов.

В то время он уже пробовал инвестировать в финансовые инструменты, но рынок не давал никаких гарантий доходности. А для реализации планов Гу Тана требовался по-настоящему прочный финансовый фундамент.

Он не хотел полагаться исключительно на призовые с марафонов, поэтому поиск новых источников дохода стал для него приоритетом.

Подработка была отличным вариантом для студента его уровня. Благодаря блестящим результатам на вступительных экзаменах, он легко мог устроиться высокооплачиваемым репетитором.

Кроме того, в городе Б хорошо платили за услуги, связанные с музыкой. Пока молодой господин Цзян специализировался на скрипке, лишь изредка садясь за фортепиано, Гу Тан занимался клавишными всерьез — в основном для того, чтобы аккомпанировать господину.

Гу Тан был исключительно прилежным учеником; он стремился оправдать каждый юань, вложенный семьей Цзян в его обучение, и впитать все возможные знания.

По правде говоря, в областях, не связанных со спортом, Гу Тан, возможно, и не обладал тем искрометным гением, что был присущ Цзян Хуайшэну, но благодаря своему упорству он неизменно достигал уровня выше среднего, а зачастую и вовсе становился одним из лучших.

Благодаря завидной выносливости, неиссякаемой энергии и железной самодисциплине, Гу Тан учился с поразительной эффективностью. Он был тем типом людей, которых называют «всесторонне развитыми» — личностью практически без изъянов.

Какой бы предмет он ни выбирал, результат не заставлял себя ждать. В его арсенале был диплом десятого уровня по классу фортепиано, черный пояс по тхэквондо и сертификат пятого любительского дана по игре в го…

Го оставалась единственной областью, где он безнадежно уступал Цзян Хуайшэну. И дело было не только в том, что молодой господин начал передвигать камни по доске еще в три года, в то время как в семье Гу о подобных традициях и не слышали. Главная причина крылась в природном таланте Хуайшэна к интригам и многоходовым комбинациям.

С таким набором навыков Гу Тану не составило труда найти подработку. Блестящие рекомендации в сочетании с выдающейся внешностью открыли ему все двери: он легко договорился о почасовой оплате в двести юаней.

На самом деле, за уроки фортепиано человек с его дипломом мог бы просить и больше, но из-за отсутствия имени и репутации Гу Тан пока не мог рассчитывать на максимальную ставку.

Он вовсе не планировал вступать в деловые отношения с молодым господином Цзяном, но предложение того оказалось слишком заманчивым.

Услышав, что Гу Тан ищет подработку, Цзян Хуайшэн заявил прямо:

— Побудь моим сопровождающим до начала учебы. Сколько бы тебе ни предложили на стороне, я буду платить в три раза больше рыночной цены.

Гу Тан тут же провел небольшое изыскание:

— Сейчас пик туристического сезона, и частные гиды в городе Б берут от восьмисот до полутора тысяч юаней в день за стандартную восьмичасовую смену.

Самые опытные и востребованные мастера своего дела могли зарабатывать и более двух тысяч.

Цзян Хуайшэн даже бровью не повел:

— Тогда округлим до пяти тысяч в день. Садиться за руль не придется — водителем будет дядя Ван, а все расходы на питание и проживание я беру на себя.

Учитывая, что в их распоряжении был просторный и безопасный сыхэюань, останавливаться в отелях без нужды они не собирались.

Для Гу Тана это означало, что всего за два дня рядом с Хуайшэном он заработает сумму, равную месячному содержанию от госпожи Вэнь.

— А как быть с логистикой? Многие достопримечательности находятся на приличном расстоянии, — заметил Гу Тан. — Если вы не намерены спускаться в метро, мы будем проводить в пробках по четыре часа ежедневно.

Цзян Хуайшэн небрежно отмахнулся:

— В городе Б у меня не один такой дом. Я посмотрю список своей недвижимости: если рядом с нужным местом ничего не найдется, остановимся в отеле — разумеется, соответствующего мне уровня.

Гу Тан лишь сухо констатировал:

— Я еще не дал согласия, а вы уже всё решили.

Цзян Хуайшэн с вызовом переспросил:

— Разве тебе не нужны деньги? Найдешь ли ты на данном этапе кого-то, кто готов платить больше, чем я?

Возможно, столь высокие гонорары можно было выручить, ввязавшись в сомнительные авантюры, но Хуайшэн был уверен: Гу Тан не опустится до подобного.

Был еще вариант монетизировать внешность — стать интернет-знаменитостью и торговать лицом в прямых эфирах. Но и здесь Цзян Хуайшэн знал Гу Тана слишком хорошо. Несмотря на природное обаяние и умение держаться на публике, Гу Тан ненавидел быть в центре внимания. Он не желал выставлять свою жизнь напоказ, подставляя себя под огонь чужих суждений.

Путь блогера требовал отречения от самого себя: чем известнее ты становишься, тем сильнее искажается и рассматривается под лупой каждое твое слово. Даже сули это баснословные прибыли, Гу Тан никогда бы не пошел на это.

После долгих раздумий Гу Тан всё же принял предложение стать сопровождающим. Условия молодого господина были попросту слишком выгодными. В конце концов, это была его единственная поездка после окончания школы, и в ней он мог завести нужные знакомства, попутно достигая своей цели — наблюдения за обществом.

«Щелк, щелк...»

Пока Гу Тан фотографировал Цзян Хуайшэна, к нему подошел смелый турист и вежливо поинтересовался:

— Парень, у тебя отлично получается! Не мог бы ты и нас сфотографировать?

Прежде чем Гу Тан успел открыть рот, Цзян Хуайшэн отрезал первым:

— Нет. Он мой личный фотограф.

Зачем ему позволять Гу Тану тратить время на посторонних, если он уже выкупил каждую его минуту?

Гу Тан вежливо отказал незнакомцу и впредь отклонял любые просьбы о совместных снимках. Вскоре подобные ситуации и вовсе сошли на нет: экономка оперативно сменила тактику, приказав телохранителям и водителю создать «живой барьер», чтобы никто не смел приближаться к молодым господам и беспокоить их.

Гу Тан принимал оплату без малейшего смущения. Пусть у него не было официальной лицензии гида, он прекрасно ориентировался в городе и до глубокой ночи изучал маршруты — его знания были ничуть не хуже, чем у местных профессионалов. К тому же он свободно владел иностранными языками.

И хотя в восемнадцать лет у него еще не было на руках диплома переводчика, он без труда общался с иностранцами.

Кроме того, Гу Тан действительно мастерски обращался с камерой — еще в школе он взял «серебро» на национальном фотоконкурсе.

— Дай-ка взгляну, что получилось, — после очередной серии снимков Хуайшэн подошел ближе, придирчиво рассматривая свое лицо на экране камеры. Выбрав несколько удачных кадров, он добавил: — Эти распечатаешь позже. Остальное удалять не нужно, сохрани цифровые копии.

— Хорошо.

Стоит отметить, что на том самом конкурсе, где Гу Тан взял серебряную медаль, золото досталось Цзян Хуайшэну. Судьи тогда признали, что техника Гу Тана была безупречна, но его работам не хватало той ошеломляющей экспрессии, которой обладал снимок молодого господина Цзяна. Именно поэтому он остался вторым.

Впрочем, Гу Тан был уверен: золотая медаль не обошлась без финансового влияния семьи. Многие субъективные награды в искусстве присуждались не только за мастерство, но и с оглядкой на происхождение участника, симпатии жюри и простую удачу.

В тот год золото разделили двое: вторым победителем, стоявшим на одной ступени с молодым господином, стал вице-президент Национальной ассоциации фотографов.

Порой Гу Тан ненавидел эту несправедливость. Первые восемь лет его жизни были простыми и невинными — он жил в чистом детском мире. Но, оказавшись в этой материалистической среде, он слишком рано познал неприглядную изнанку взрослой жизни.

Каким бы выдающимся или трудолюбивым ты ни был, всегда найдется кто-то подлый, кто победит тебя благодаря своим связям. В этом смысле Цзян Хуайшэн был куда лучше того вице-президента — он, по крайней мере, действительно обладал талантом.

Телефон Гу Тана завибрировал. Он достал его и взглянул на экран.

— Твоя мать тебе что-нибудь передала? — раздался голос Хуайшэна.

Гу Тан покачал головой:

— Это уведомление о проверке документов. Я прошел квалификационный отбор на экзамен для гидов, он в ноябре.

Согласившись на предложение Хуайшэна и изучив рынок, Гу Тан тут же проверил сроки подачи заявок. До дедлайна оставалось всего два дня, так что он успел подать документы и получить подтверждение до начала семестра. Судя по тому, какой опыт он получил за время их поездок, сдать сам экзамен и получить сертификат не составило бы труда.

— Если в будущем вам снова понадобится сопровождающий, учтите: когда у меня будет лицензия, я подниму цену. И нам придется составить официальный договор.

Гу Тан был законопослушным гражданином и предпочитал платить налоги государству, как только позволяли условия.

Цзян Хуайшэн пробормотал сквозь зубы:

— Жадный пройдоха, а не гид.

Обычно постоянным клиентам полагались скидки, но Гу Тан, напротив, собирался содрать с него втридорога.

— Что вы сказали? — переспросил Гу Тан.

— Ничего, — отмахнулся Хуайшэн. — Я говорю: давай распечатаем снимки. Все, что мы сегодня отсняли.

Золотистый закатный свет заливал фигуру Гу Тана; сияющий ореол вокруг его плеч напоминал пару крыльев — казалось, он может взмахнуть ими в любой момент и бесследно исчезнуть.

Цзян Хуайшэн внезапно осознал: тот маленький мальчик, что когда-то тайком плакал из-за безразличия матери, действительно вырос. Теперь он изо всех сил пытался сбросить тяжкие оковы былых привязанностей.

Если бы Гу Тан сам не предложил этот абсурдный контракт, Хуайшэн наверняка прибегнул бы к куда более жестоким методам, чтобы удержать его в ловушке.

Но теперь всё изменилось. Цзян Хуайшэн решил действовать тоньше. Прямо как сейчас: он выкупал всё личное время Гу Тана по баснословной цене. И пока тот был готов продавать себя, Хуайшэн был готов покупать — пусть даже цена вырастет в десять или в сто раз.

Глава 18

15 сентября в университете «B» кипела жизнь — это был день регистрации первокурсников.

Всё студенческое местечко замерло в одной большой пробке. Улицы заполнились еще с шести утра: поток людей смешался с бесконечной вереницей машин, и у ворот университета в общей очереди застряли и старенькие авто, и дорогие седаны.

Гу Тан и Цзян Хуайшэн решили не ввязываться в эту утреннюю лихорадку. В конце концов, от дома до ворот было всего семь минут неспешной ходьбы.

Кампус университета «B» занимал огромную территорию, и обходить его пешком было сомнительным удовольствием. Гу Тан подготовился заранее: купил электросамокат и еще вчера оставил его на территории школы. Свой транспорт он отыскал всего в паре сотен метров от входа.

Едва отпраздновав восемнадцатилетие, Гу Тан не стал терять времени и за лето получил права сразу и на машину, и на мотоцикл, сдав экзамены с первой попытки. Действуя строго в рамках закона, он стремился устроить свою жизнь с максимальным комфортом. Терпеть лишние неудобства и мучить себя было совершенно не в его правилах.

По всему кампусу были разбросаны общественные велосипеды и самокаты, но разве могли они сравниться с личным транспортом? К тому же Гу Тан был патологически чистоплотен и по возможности избегал прикасаться к чужим вещам.

Цзян Хуайшэн свой самокат заводить не стал. Молодой господин капризно заявил, что такая езда выглядит нелепо и только портит его безупречный образ. Впрочем, из-за наплыва людей в дни регистрации проезд на личном автомобиле вглубь территории был закрыт, так что выбора у него не осталось.

Скутер Гу Тана был совсем иного уровня. Он получил номера сразу в день покупки и заранее зарегистрировал его в университете, превратив в идеальное средство передвижения на каждый день.

— Надень шлем, — скомандовал Гу Тан. Отыскав свой любимый скутер, он привычным движением натянул серебристо-голубой шлем. У Цзян Хуайшэна был точно такой же — они шли в комплекте по акции «второй в подарок».

Гу Тан перекинул длинную ногу через сиденье и взялся за руль. Цзян Хуайшэн устроился сзади, без лишних церемоний обняв его за талию. Пожалуй, это была единственная причина, по которой он всё еще готов был терпеть «неуклюжесть» электросамоката.

Прохожие то и дело оборачивались им вслед:

— Посмотри, какая модель и цвет! Просто потрясающе.

Гу Тан сам перекрашивал скутер. В конце концов, это был его первый серьезный транспорт в жизни, обошедшийся в приличные семь тысяч юаней. Его чувство вкуса и мастерство явно нашли отклик у публики.

В самих парнях на скутере не было ничего необычного: двое высоких, стройных юношей в шлемах. В кампусе хватало статных студентов, так что пара ребят на электросамокате — даже если один обнимал другого за талию — смотрелась вполне естественно и никого не смущала.

Благодаря безупречному топографическому чутью Гу Тана, они быстро пересекли территорию и затормозили у нужного корпуса.

— Слезай первым, — бросил он.

Цзян Хуайшэн на мгновение задержал ладонь на тонкой талии Гу Тана, словно невзначай коснувшись его, и лишь затем отстранился. Он легко спрыгнул на землю, двигаясь с присущим ему изяществом.

Все бумаги были отправлены в университет заранее. Регистрация была чистой формальностью: сверить приказ о зачислении с данными в удостоверении личности. К документам прилагались старые черно-белые снимки, сделанные еще в начале старшей школы.

Старшекурсники с философского факультета, дежурившие на приеме, лениво пролистывали личные дела, пока не наткнулись на верхнее фото.

— Ого…

Разве может снимок на документах так выглядеть? Казалось, над ним поработал профессиональный фотограф и мастер ретуши, превратив обычное фото в настоящий портрет.

— Похоже, в этом году на филфаке будет на что посмотреть! — присвистнул кто-то из парней.

В наше время, когда уровень жизни вырос, большинство детей выглядели вполне прилично — высокие, подтянутые. Стоило им немного привести себя в порядок, и в таком возрасте было трудно найти кого-то по-настоящему невзрачного. Но этот первокурсник явно был другого уровня.

Снимок в личном деле был из тех, что мгновенно набирают тысячи лайков в соцсетях.

— Да кто знает, — подал голос другой парень, чья длинная челка закрывала почти пол-лица. — Может, это фотошоп, или парень просто чертовски фотогеничен.

Парни часто стараются выглядеть харизматичными сердцеедами, но реальность обычно оказывается куда прозаичнее. В мужской компании они еще могут раздавать друг другу комплименты, но стоит появиться девушкам, как они не упускают шанса подколоть потенциального конкурента. Как правило, больше всего критики достается именно тем, кто по-настоящему хорош собой.

— Даже если фото приукрашено, он точно красавчик, — уверенно отрезала старшекурсница, отвечавшая за прием документов. — Уж поверьте моему многолетнему фанатскому опыту.

— Простите, здесь регистрируют первокурсников философского факультета?

— Да, здесь.

Голос был на редкость приятным и бархатистым. Девушка подняла глаза и замерла: перед ней стоял человек с той самой фотографии.

Как же они ошибались. Снимок не просто не преувеличивал — он не передавал и половины реальности. Настоящее лицо оказалось куда более ярким и пленительным, оно буквально ослепляло, мгновенно заставляя сердце биться чаще.

— Кхм… Привет, младший!

Следом за младшим показался еще один красавец. Очки в тонкой серебряной оправе, безупречная белая рубашка и классические брюки — он выглядел подчеркнуто утонченным и мягким. От него веяло статью истинного молодого господина в классическом шанхайском стиле.

Высокий парень, стоявший впереди, обладал какой-то дикой, первозданной красотой — словно степной волчонок, сохранивший чистоту и ясность природы, не тронутой миром. В нём не было грубости дикой лошади; если он и был волком, то необычайно красивым, «снежным» принцем своей стаи.

Они были совершенно разными, но вместе создавали идеальную, гармоничную картину. Юноши такого уровня не затерялись бы даже в шоу-бизнесе. Впрочем, нынешняя индустрия развлечений слишком переполнена заурядными «детьми капиталистов», и сравнивать с ними этих двоих было бы просто оскорбительно.

Старшекурсница, отвечавшая за прием, быстро пришла в себя:

— Пожалуйста, распишись здесь, укажи актуальный номер телефона и почту. Это нужно для рассылки учебной информации.

Гу Тан сверил данные, поправил маску и аккуратно заполнил анкету. Стол был низким, и когда он наклонился над бумагами, Цзян Хуайшэн коснулся пальцем его спины:

— Гу Тан, заполни и мою тоже.

— Вы знакомы? — с любопытством спросила девушка.

— Мы бывшие одноклассники, — коротко ответил Гу Тан. При посторонних он не хотел демонстрировать лишнюю близость с Цзян Хуайшэном.

Тот бросил на него быстрый взгляд и почему-то счел нужным добавить:

— Мы сидели за одной партой. Десять лет подряд.

С тех пор как Гу Тан вошел в семью Цзян и переехал в город А, их посадили вместе. Так они и просидели плечом к плечу до самого выпуска.

— Какое совпадение! Вы и в общежитии попали в одну комнату, — старшекурсница проверила списки. — Вот ваши ключи и студенческие билеты. Берегите их: если потеряете, придется идти на поклон в учебную часть.

Услышав про общежитие, Гу Тан даже не удивился. Никакое это не совпадение — всё было спланировано заранее.

В городе Б семья Цзян не могла распоряжаться всем на правах местных тиранов, как они привыкли в городе А. Всё-таки университет Б — престижное заведение со столетней историей и огромным влиянием. Но Гу Тан бросил взгляд на стоящее неподалеку здание лаборатории, где под солнцем ярко сияли четыре золотых иероглифа: «Корпус Минъюань».

Группа компаний «Минъюань» была названа в честь прадеда Цзян Хуайшэна. Старик Цзян слыл человеком добросердечным; особых хобби у него не было, поэтому, заработав капитал, он начал жертвовать деньги на строительство учебных корпусов по всей стране. Во многих вузах были свои «Минъюани», а в родовом поместье семьи Цзян и вовсе располагались одноименные школа, больница и детский сад.

Цзян Минъюань числился в списке самых почетных выпускников университета Б, здесь даже учредили стипендию его имени. Разумеется, правнук такого мецената мог рассчитывать на определенные привилегии.

— Большое спасибо, старшая сестра, — «молодой господин» выглядел предельно скромным и вежливым в общении с девушками из студсовета.

Но этот безупречный облик джентльмена был лишь маской. Только те, кто сталкивался с Цзян Хуайшэном лично, знали, сколько высокомерия и безразличия скрывается за его мягкой улыбкой.

Гу Тан поднялся в комнату и открыл дверь. Судя по планировке, им выделили трехместный номер, который явно подготовили к их приезду. Стены сияли свежей белизной без единого пятнышка, а на двух кроватях уже лежали матрасы, заботливо расстеленные экономкой еще вчера. На столе были разложены привычные вещи Цзян Хуайшэна, в шкафу развешена его одежда.

Гу Тану стало иронично. «Раз уж всё устроено заранее, зачем вообще было проходить регистрацию? Неужели молодому господину так приспичило поиграть в обычного студента?»

Хм? Впрочем, это были не его слова. Годы привычного молчания не позволили бы Гу Тану произнести подобное вслух.

Он поднял глаза и увидел знакомое лицо.

Третий обитатель комнаты щеголял ярко-рыжей шевелюрой и байкерским прикидом с таким количеством заклепок, что у любого перфекциониста случился бы приступ. Он стоял, скрестив руки на груди, и взирал на вошедших с нескрываемым высокомерием.

Если Цзян Хуайшэн напоминал опасную змею в благородном обличье, то этот парень был сущим тираннозавром: мускулистым, мощным и, честно говоря, простоватым. Нет, он не был глуп, просто учеба явно не входила в список его талантов.

Гу Тан на мгновение засомневался в своих выводах. Возможно, соседство с этим субъектом действительно было случайным сбоем системы распределения, а не частью плана семьи Цзян.

Методы «тираннозавра» не отличались изяществом Цзян Хуайшэна — он бил напролом. Выплеснув порцию насмешек в адрес молодого господина, он переключился на Гу Тана:

— Ого, нашему господину в школе понадобился лакей? Мы в какой эпохе живем? Что за феодализм? Разве ты не знаешь, что собакам в общежитие вход воспрещен…

Он не успел закончить фразу. Рыжеволосый резко отпрянул и яростно закричал:

— Гу Тан, ты совсем страх потерял?! Смеешь меня бить!

Гу Тан спокойно опустил кулак, который только что пронесся в миллиметре от щеки противника.

— Молодой господин Лин, вы же увернулись, верно? Я вас и не бил. Просто решил прихлопнуть комара. Осень на дворе, а они всё жужжат — назойливые твари.

Из-за семейных обстоятельств Гу Тан был связан с семьей Цзян последние десять лет. Его родной отец когда-то был там прислугой, отчим теперь занимал пост гендиректора в «Минъюань», а мать полностью зависела от его кошелька. Терпеть Цзян Хуайшэна было его обязанностью, но кто, черт возьми, такой этот Лин Фэнли, чтобы молчать в ответ на его оскорбления?

Цзян Хуайшэн невозмутимо протянул Гу Тану влажную салфетку:

— Вытри руки. Комары переносят заразу, они слишком грязные.

Глава 19

Столкнувшись с такой слаженной атакой, Лин Фэнли оставалось лишь бессильно кипеть от злости. На мгновение он порывался ударить, но тут же одернул руку.

Они больше не дети. Теперь всё иначе: подними он руку на Цзян Хуайшэна — и этот ядовитый змей приложит все усилия, чтобы упечь его за решетку.

Пока Гу Тан неспешно вытирал руки, Цзян Хуайшэн уже набирал номер деда:

— В комнате завелся какой-то клоп... не представляю, как он сюда просочился, — он сделал паузу, слушая ответ. — Да... Мм, я понял, дедушка.

Повесив трубку, он промакнул уголки глаз платком. Его светлое лицо выглядело мрачным: судя по всему, изменить ситуацию и избавиться от третьего соседа не удалось.

Вид этого недовольства несказанно обрадовал Лин Фэнли. Теперь ему было плевать, что его назвали «насекомым», и он самодовольно усмехнулся:

— Цзян, это тебе не город А. Здесь город Б, привыкай.

Семья Лин в этих краях была влиятельным кланом — «местными змеями», тогда как Цзян Хуайшэн здесь был лишь гостем. Расклад сил изменился.

Гу Тан, до этого хранивший молчание, внезапно спросил:

— У тебя же всегда были паршивые оценки. Как ты сюда попал? Тоже пожертвовал корпус?

Лин Фэнли так и подпрыгнул:

— Не смей смотреть на меня свысока! Слышал когда-нибудь о спортивных квотах? Я поступил сам, благодаря таланту. Всё честно и по правилам!

Лин Фэнли был родом из города А, но с третьего класса начальной школы и до начала средней учился в другом месте, а затем перевелся в город Б. Проходной балл в университет «B» для местных жителей был не таким уж высоким. Учитывая его спортивные достижения и другие льготы, при мало-мальски приличных оценках его зачисление выглядело абсолютно законным — комар носа не подточит.

Задав свой колючий вопрос, Гу Тан снова замолчал. Он направился к выходу: многие вещи, заказанные им онлайн, уже прибыли в пункт выдачи, и нужно было забрать их на скутере.

Как ни крути, семья Цзян оставалась семьей Цзян. Несмотря на годы совместной учебы, теперь, когда обязательное образование осталось позади, Гу Тан не собирался пользоваться тем же, чем «молодой господин». Он без колебаний принимал то, что причиталось ему по праву, но никогда не брал лишнего.

— Я с тобой, — бросил Цзян Хуайшэн.

Он явно рассчитывал на некое подобие совместной прогулки, но Гу Тан отрезал:

— Мне нужно забрать вещи. На скутере для двоих места не хватит.

Что бы делал там молодой господин? Только мешался бы под ногами.

Цзян Хуайшэн холодно фыркнул. Не будь сейчас нужды соблюдать осторожность и не привлекать лишнего внимания в первые дни учебы, он бы поехал за вещами на машине, и у Гу Тана не нашлось бы повода смотреть на него свысока.

На мгновение Цзян Хуайшэн всерьез задумался об инвалидном кресле, но, бросив взгляд на стоящую в углу электрическую модель, вовремя опомнился. Здравый смысл взял верх — он еще не настолько обезумел от желания быть поближе к Гу Тану.

Когда в комнате их осталось двое, атмосфера мгновенно изменилась. Лин Фэнли, до этого лениво подпиравший шкаф, под ядовитым взглядом Цзян Хуайшэна почувствовал себя так, словно в него впились клыки.

— Хм! — громко фыркнул он. Схватив со стола ключи от мотоцикла, Лин демонстративно помахал ими перед лицом Цзян Хуайшэна. — Сдались вы мне, возиться еще с вами.

Он поспешил следом за Гу Таном. Тот уже заводил свой скутер, когда Лин Фэнли с ревом подкатил на крутом ярко-красном байке.

— Эй, Гу Тан! Ну что ты как маленький? Серьезный же мужик, а тащишься на этом самокате.

Лин Фэнли гордо похлопал по бензобаку своего монстра:

— Настоящий мужчина должен ездить на мотоцикле! Это же страсть, любовь всей жизни... неужели не понимаешь?

Гу Тан просто проигнорировал его. У них с Лин Фэнли было общее прошлое, и этот парень всегда напоминал ему ананас — такой же колючий снаружи и неудобный в обращении.

Если Цзян Хуайшэн был лицемерным тираном, который хотя бы ради приличия носил маску, то Лин Фэнли даже не пытался ничего скрывать. Он жил напоказ, шумно и экстравагантно.

К тому же, в выражениях Лин Фэнли не стеснялся — его ругательства всегда были прямыми и грубыми. Если отношения Гу Тана с Цзян Хуайшэном были своего рода извращенной дружбой, патологической связью, то к этому человеку он испытывал лишь чистую, незамутненную неприязнь.

Лин Фэнли упрямо следовал за ним на своем байке. Неизвестно, что переклинило в его мозгу за три года разлуки, но он вдруг выпалил:

— Знаешь, еще с древних времен красный и синий считаются идеальной парой. Твой скутер серебристо-синий, а мой «Gale» — красно-черный. Отличное сочетание, не находишь?

Гу Тан припарковал электросамокат и, наконец, не выдержав, бросил:

— Мы не виделись пару лет, и я смотрю, твой талант вызывать у людей тошноту только расцвел.

Лин Фэнли обиженно надулся. Он действительно совершенно не умел нормально общаться и то и дело вел себя как последний придурок. Но в нем не было истинной злобы — он просто молол что попало, и его слова редко совпадали с тем, что он на самом деле думал.

Например, при встрече он назвал Гу Тана «собакой», хотя в глубине души пытался за него заступиться. И в это общежитие, изначально рассчитанное на двоих — Гу Тана и Цзян Хуайшэна, — он влез только потому, что, увидев знакомое имя в списках, умолял деда пристроить его к ним.

Это крыло общежития предназначалось для аспирантов и могло вместить до четырех человек. Семья Цзян заранее договорилась с университетом, заявив, что их ребенку из-за слабого здоровья нужны покой и тишина без посторонних. Лин Фэнли не считался «посторонним» — его семья была вхожа в их круг, и его дед лично связался с руководством вуза.

Встреча старых знакомых в университете должна была стать радостным событием, но Лин Фэнли, по своему обыкновению, всё испортил с порога.

— Давай помогу с посылками, — он энергично засучил рукава.

— Не нужно, — отрезал Гу Тан.

— Слушай, мы семь лет проучились в одном классе, чего ты ломаешься? — Лин Фэнли не сдавался. — Мы же оба тогда были новенькими, «перебежчиками» из других школ. Это же почти боевое братство!

Гу Тан холодно посмотрел на него:

— У нас с тобой нет никакого братства. Глядя на тебя, я вспоминаю только то, что хотел бы забыть.

Десять лет назад Гу Тан перевелся из начальной школы города Лишуй в престижную «Первую школу» города А.

В маленьком городке учились по другим программам, а английский и вовсе не преподавали до третьего класса. На своем первом экзамене после перевода Гу Тан с треском провалился, едва набрав десять баллов по английскому — это была единственная «двойка» на весь класс.

Дети порой бывают куда более жестокими и азартными в своей конкуренции, чем взрослые. Особенно в такой школе, как эта, где мерилом всего были родословная, статус родителей, внешность и успеваемость.

Если не считать красивого лица, Гу Тан был ходячим сборником «недостатков»: неполная семья, покойный отец, мать, спешно выскочившая замуж во второй раз... В глазах холеных местных подростков он был лишь обузой с нерадивыми родителями.

Несмотря на внешнюю привлекательность, стоило ему открыть рот, как сельское происхождение тут же вырывалось наружу. Гу Тан не владел местным диалектом, его мандаринский был далек от стандартов, а провинциальный акцент звучал для одноклассников смешно и нелепо. Для детей из благополучных семей он стал просто невежественным деревенщиной. Через этот фильтр предубеждений даже его красота начала казаться им сомнительной.

Будь Гу Тан отличником, на это могли бы закрыть глаза. Но его оценки были ужасны, а тот факт, что его «по блату» определили в лучший класс, лишь злил остальных — ведь он портил им общую статистику.

За спиной Гу Тана постоянно шептались:

— Что за деревенщина... Интересно, сколько его семейка отвалила денег, чтобы его сюда впихнули с такими-то баллами?

— Как у него только наглости хватает оставаться с нами? Он же тянет весь класс на дно.

— Слышали? Отец у него помер, а мать сразу нашла другого. Настоящий безродный бродяга.

— Бедный наш староста, — язвили другие. — Каково ему сидеть за одной партой с этим отребьем? Наверное, задыхается от запаха навоза.

Говорят, дети — ангелы, но на самом деле они могут быть сущими дьяволами. Их злоба куда более прямолинейна и беспощадна, чем у взрослых. Каким бы сильным ни старался казаться Гу Тан, тогда ему было всего восемь. Он только что потерял отца, лишился дома и старых друзей.

Тот год в третьем классе стал самым беспросветным в его жизни. И хотя раны со временем затянулись, оглядываясь назад, он всё еще видел на своем сердце уродливые шрамы.

Лин Фэнли был другим. Если Гу Тан пришел в первом полугодии, то Лин перевелся во втором. Он был на полтора года старше и Гу Тана, и Цзян Хуайшэна — в то время ему уже исполнилось десять.

Они оба были переводными учениками, но принимали их совершенно по-разному. У Лин Фэнли были оба родителя, а сама она (её семья) считалась почти местной.

Конечно, некоторые заносчивые одноклассники поначалу пытались её игнорировать, но Лин Фэнли, имея приличные карманные деньги и кулаки, быстро сколотила собственную банду и сама объявила бойкот остальным. В ту пору она пыталась переманить Гу Тана, главного изгоя класса, на свою сторону, но их пути разошлись, и в итоге они окончательно рассорились.

Изначально Гу Тан всем сердцем ненавидел Цзян Хуайшэна, но именно из-за выходок Лин Фэнли они стали вынужденными «друзьями».

Гу Тан никак не ожидал встретить её (его) снова, а уж тем более оказаться в одном общежитии. Предвкушение от учебы в университете было окончательно испорчено. Он молча принялся складывать посылки — коробок было много, так что придется перевозить их в два захода.

Однако стоило ему выйти из пункта выдачи, как он увидел Лин Фэнли, которая (который) буквально подпрыгивал от ярости:

— Мой байк эвакуировали! Какая сволочь это сделала?!

Представитель дисциплинарной комиссии был неумолим:

— Движение на мотоциклах по территории кампуса запрещено. Транспорт изъят. Вам также необходимо предоставить объяснительную с признанием вины.

Мотоцикл Лин Фэнли беспрепятственно проехал через ворота только благодаря статусу её (его) семьи — охрана просто закрыла на это глаза, пока не поступила жалоба. Но как только пришел официальный донос, школа не могла это игнорировать.

Тот самый «доброжелатель», сообщивший о нарушении, — Цзян Хуайшэн — стоял в коридоре соседнего административного здания. Он издалека наблюдал за этой сценой с невозмутимым видом.

Заметив, как уголки губ Гу Тана едва заметно дрогнули в улыбке, он и сам невольно улыбнулся в ответ.

Глава 20

Гу Тан в два захода перетащил все свои посылки в общежитие.

В конце концов, это был университет, и он хотел начать всё с чистого листа, оставив прошлое позади. Поэтому Гу Тан не стал брать одежду и обувь, которые носил во время прошлой учебы. Одеяла, пледы и прочие принадлежности были новыми — он купил их онлайн и заказал доставку заранее, чтобы успеть проветрить вещи, пока стояла хорошая погода. Что же касается постельного белья из Сыхэюаня, оно попросту не подходило для узких кроватей в общих комнатах.

Пока Гу Тан распаковывал вещи, Лин Фэнли всё еще вел с кем-то переговоры. Цзян Хуайшэн куда-то отлучился, так что в комнате было тихо. Лишь из коридора доносились голоса — вероятно, другие старшекурсники тоже возвращались в свои комнаты.

Гу Тан быстро заправил постель. Вскоре вернулся и Цзян Хуайшэн — он шел из учебного корпуса, неся несколько сложенных боксов с обедом.

Еду приготовили на кухне Сыхэюаня, а экономка лично привезла её к зданию общежития. Она передала заказ на первом этаже, и поскольку многие студенты часто заказывали доставку, Цзян Хуайшэн со своими контейнерами не привлекал лишнего внимания.

Вообще-то, кормили в столовой университета Б неплохо: выбор был разнообразным, а цены — доступными. Однако Цзян Хуайшэн во многих отношениях оставался крайне уязвимым и обычно не ел покупную еду.

Во время обеда Лин Фэнли так и не появился. Гу Тан между делом спросил:

— У него конфисковали мотоцикл... Вы на него в полицию заявили?

Цзян Хуайшэн слабо улыбнулся:

— А ты собираешься за него заступиться?

— Конечно, нет, — отозвался Гу Тан. — Просто хотел сказать: молодец.

Для молодого господина Цзяна было редкостью совершать поступки, которые приносили бы Гу Тану искреннее удовольствие.

Гу Тан расставил контейнеры. Обед, приготовленный экономкой, был по-королевски обильным — еды хватило бы и на троих. Она продумала всё до мелочей: в комплекте шли не только продезинфицированные палочки, ножи и вилки, но даже одноразовые скатерти и перчатки.

Судя по меню, блюда выбирались под вкус Цзян Хуайшэна: тофу «Четыре счастья», жареные креветки с имбирем и луком, кисло-сладкие ребрышки, салат в устричном соусе и наваристый суп «Янь Ду Сянь». Всего четыре основных блюда и суп, каждое — внушительной порцией. К ним прилагалось три вида гарнира: рассыпчатый рис, крошечные, размером с большой палец, булочки шэнцзянь-мантоу с начинкой из свинины и крабовой икры, а также хрустящие блинчики с зеленым луком. На десерт ждали фрукты и тирамису.

Гу Тан достал из посылки баночку острого соуса — того самого, из родных мест, который он специально заказывал почтой.

Заметив, как Гу Тан щедро поливает этим соусом мантоу, Цзян Хуайшэн нахмурился.

— Хочешь попробовать? — Гу Тан зачерпнул ложечку и выложил на пластиковую крышку.

Он никогда не жадничал и охотно делился своей едой.

Цзян Хуайшэн взял булочку, обмакнул её в соус и откусил кусочек. Его тонкие губы тут же окрасились в ярко-алый цвет, а лицо залил легкий румянец. Очевидно, домашний соус Гу Тана оказался невыносимо острым для того, кто привык к пресной пище.

Заметив это, Гу Тан потянулся закрыть крышку. Он не планировал выбрасывать остатки, даже если соуса в баночке было совсем чуть-чуть.

— Я не говорил, что не буду это есть, — Цзян Хуайшэн накрыл ладонь Гу Тана своей, не давая закрыть банку и отстраняя его руку.

Он съедал немного острого, а затем закусывал чем-то сладким или делал глоток супа, чтобы сбить пламя. Это жгучее послевкусие было едва уловимым — точь-в-точь как его нынешние отношения с Гу Таном. Острота причиняла почти болезненное, но возбуждающее чувство, от которого хотелось оттолкнуться, но в сочетании с каплей сладости это можно было терпеть.

Трапезу закончили в тишине. Гу Тан собрал мусор и вынес из комнаты опустевшие картонные коробки. В общем чате он узнал у старшекурсниц номер скупщика макулатуры и в итоге выручил за них купюру в двадцать юаней.

Сумма мизерная, но Гу Тан никогда не бросал деньги на ветер. Десять лет в семье Цзян и жизнь в роскошном городе А оставили на нем свой отпечаток, но первые восемь лет жизни стереть было невозможно. Он всё привык делать по-своему: беречь продукты и не тратить ресурсы впустую.

Гу Тан был невероятно продуктивен. То, на что у других ушел бы целый день, он закончил за три часа. Сил совсем не осталось, поэтому он сбросил обувь и забрался на свою узкую кровать, чтобы немного перевести дух.

Возможно, из-за встречи с Лин Фэнли, в этом коротком сне Гу Тан снова увидел детство — первый год после перевода в новую школу.

Хотя в классе он старался казаться сильным, после уроков силы покидали его. Со слезами на глазах он умолял мать: «Мама, я не хочу здесь учиться, я хочу домой!» Как бы крепко он ни держал в памяти наставления отца, тогда ему было всего восемь.

Во сне лицо Вэнь Синьи оставалось ледяным. Гу Тан помнил лишь её нарядное платье с цветочным принтом, безупречный макияж и ярко-красные губы, которые двигались, словно у хищного призрака из телешоу:

— Ты хоть представляешь, как трудно было попасть в эту школу? Отсюда открыта дорога в лучшие вузы. Учась здесь, ты уже одной ногой в университете Q или B. Я не позволю тебе перевестись.

Всхлипывая, маленький Гу Тан спросил о единственном человеке, по которому тосковал:

— А как же папа? Где мой папа? Я не хочу, чтобы Цзян Хэ был моим отцом, я хочу своего!

Женщина безучастно бросила:

— Твой отец мертв.

В этот миг огромная гора в его сердце рухнула, и Гу Тан зашелся в рыданиях.

Госпожа Вэнь присела перед ним, вытерла слезы платком и мягко произнесла:

— Мама знает, что ты умный мальчик. Над тобой издеваются, потому что не понимают, насколько ты одарен. Как только оценки станут лучше, они замолчат. Старайся, учись и оставайся ребенком, которым я смогу гордиться. Твой папа всегда так радовался, когда ты занимал первое место.

Гу Тан слышал, как его маленькая копия спрашивает:

— Правда? Если я буду хорошо учиться, папа будет мной гордиться?

— Конечно, — ответила женщина. — Разве мама когда-нибудь тебе врала?

Взрослый Гу Тан во сне саркастично усмехнулся: «Не слушай её, она лгунья». Позже его оценки действительно стали лучшими, но родился младший брат, и успехи Гу Тана перестали волновать Вэнь Синьи. Её интересовали совсем другие вещи — те, что были предопределены для него с самого рождения.

Именно тогда, осознав, что мать соткана из лжи, Гу Тан научился сопротивляться. Любого, кто смел оскорбить его или назвать сиротой, он бил в лицо, если тот заходил слишком далеко.

Отец когда-то говорил ему: «Не обижай других, не будь тем, кто запугивает слабых. Но и сам не бойся. Если нападают — давай отпор».

Даже если его провоцировали, даже если он просто давал сдачи, для матери это всё равно было лишними хлопотами. Постепенно он, без всяких наставлений, научился устраивать засады так, чтобы никто не мог выследить его или найти хоть какие-то улики.

Позже Гу Тан сам, без всяких подачек и связей Вэнь Синьи, поступил в лучшую старшую школу города — исключительно благодаря собственным знаниям.

В прошлом было слишком много боли, поэтому сны всегда оставались мрачными, а обрывки воспоминаний — давящими и тяжелыми.

Грудь Гу Тана тяжело вздымалась. С трудом разомкнув веки, он тут же обнаружил причину своего удушья.

Молодой господин Цзян и сам не заметил, как оказался на чужой кровати — он буквально навалился на Гу Тана сверху. Вес взрослого парня ощущался всеми «ста килограммами» — разве могло быть иначе?

Не успел Гу Тан прийти в себя и вымолвить хоть слово, как в комнату вошел третий. Замерев в дверях с потемневшим лицом, он вытаращился на них, не веря собственным глазам:

— Что это вы двое тут устроили?!

Глава 21.1

Под прицелом двух пар глаз Лин Фэнли выпалил:

— Среди бела дня вытворять такое... Вам что, совсем не стыдно?!

Он и раньше чувствовал, что между ними искрит что-то странное, но никак не ожидал, что Цзян Хуайшэн и Гу Тан зайдут так далеко прямо в общежитии. Где их чувство приличия? Где гордость? Где, в конце концов, моральные принципы?!

Гу Тан, только что вырвавшийся из кошмара, был на пределе. Его лицо потемнело, а во взгляде, брошенном на Лин Фэнли, промелькнуло нечто пугающее, едва ли не жажда убийства.

Однако Цзян Хуайшэн по-прежнему сидел у него на животе, придавливая к постели. В таком положении Гу Тан не мог подняться, какой бы силой ни обладал. Оказавшись в этой нелепой позе, он первым делом толкнул молодого господина Цзяна, давая знак освободить его. Наконец он сел, и его острый, как нож, взгляд впился в Лин Фэнли:

— Что значит «никакого стыда»? А ну, повтори.

Когда оба сели, Лин Фэнли запоздало осознал, что ошибся — оба были полностью одеты. Сегодня на Цзян Хуайшэне был свежий летний наряд: небесно-голубая рубашка без рукавов и белоснежные шорты. Шорты едва прикрывали колени, открывая вид на стройные икры и черно-белые спортивные носки.

Всему виной было одеяло: оно оказалось того же небесно-голубого оттенка, что и рубашка молодого господина. В полумраке комнаты их контуры слились, создав у вошедшего обманчивое впечатление.

Кожа Цзян Хуайшэна была фарфорово-бледной, а ноги — гладкими, без той густой растительности, что обычно встречается у парней.

Лин Фэнли понял, что совершил глупую ошибку. Увидев белизну его кожи и иллюзию «отсутствия одежды», созданную светлыми шортами, он сгоряча решил, будто Цзян Хуайшэн сидит на друге полуголым. На деле же синим оказалось одеяло Гу Тана, а белым — вовсе не бедра Хуайшэна, а его одежда.

Сам Гу Тан, взъерошенный после сна, выглядел вполне пристойно. Он был полностью одет и даже в такой ситуации умудрялся сохранять невозмутимый вид. Цзян Хуайшэн действительно сидел верхом на его талии, но его наряд был в полном порядке, и он не делал ничего предосудительного (вернее, просто не успел бы).

Осознав масштаб своего промаха, Лин Фэнли мгновенно залился краской, но продолжал упрямо защищаться:

— Я тут ни при чём! Кто просил Цзян Хуайшэна забираться на тебя? Да еще в такой позе!

При звуках голоса Лин Фэнли Цзян Хуайшэн на мгновение замер. Секундное замешательство — и он тут же взял себя в руки. Он слегка поправил одежду, сохранив на лице маску идеального спокойствия.

— Как говорится, каждый видит то, что хочет. Праведник видит добродетель, мудрец — мудрость, а распутник — лишь распутство. Похоже, это как раз наш случай...

С этими словами он невозмутимо взял подушку со стороны Гу Тана и переложил к себе, всем видом показывая, что приближался только ради неё.

Хотя в комнате жили трое, изначально она была рассчитана на четверых. Однако администрация университета решила ограничиться тремя жильцами: лишнюю кровать убрали, а на её месте установили вместительный шкаф. Из-за такой планировки кровати Цзян Хуайшэна и Гу Тана стояли почти вплотную — их разделял зазор всего в двадцать сантиметров.

Забрав подушку, Хуайшэн отстранился. Ни его жест, ни взгляд не выдавали ни капли двусмысленности:

— Должно быть, молодой господин Лин насмотрелся в городе Б на всякие «необычные сцены», раз у него сложилось такое предвзятое мнение обо всём увиденном.

Потолки в комнате были низкими — настолько, что взрослый парень не мог встать на втором ярусе кровати в полный рост. Поэтому перемещаться по ним, ползая или стоя на коленях, здесь было обычным делом.

Гу Тан спал глубоким сном, и Цзян Хуайшэн решил проявить заботу — не будить его, а взять подушку самому. С его точки зрения, поступок был вполне разумным.

Лицо Лин Фэнли полыхало под стать его рыжим волосам, и он всё равно чувствовал: здесь что-то нечисто. Проиграв спор, он в сердцах откинулся на спинку кресла, открыл ноутбук и принялся яростно печатать — механическая клавиатура отвечала ему громким раздражающим щелканьем.

Только так он мог выплеснуть досаду. Но в процессе работы Лин Фэнли вдруг осенило — он нащупал компрометирующую ниточку в поведении этих двоих.

«Обычно, даже если Гу Тан крепко спал, Цзян Хуайшэну следовало разбудить его, а не тянуться за подушкой самому. И даже если так, можно было забрать её сбоку — зачем же усаживаться на колени?! Между ними точно что-то происходит!»

Лин Фэнли развернул игровое кресло, откинулся назад и, скрестив руки, прищурился. Приняв позу великого детектива, он принялся пристально изучать лежащих на разных кроватях Гу Тана и Цзян Хуайшэна. Он пытался зацепиться хоть за какую-то мелочь, чтобы подтвердить свою догадку:

— Неужели у вас двоих и правда... сомнительные отношения?

Цзян Хуайшэн посмотрел на Лин Фэнли с нескрываемым отвращением. Его взгляд, холодный и свысока, был подобен взгляду на назойливое насекомое — шумного клопа, который никак не замолкнет.

Проведя слишком много времени наедине с Гу Таном, он на миг забыл, что они не в частной резиденции, а в общежитии, где уединение — непозволительная роскошь. И главной его ошибкой было то, что он не запер дверь.

— Лин Фэнли, — процедил Цзян Хуайшэн, — в своем самодовольстве ты выглядишь просто безобразно.

Ему претил панибратский тон Лин Фэнли. Хотя их с Гу Таном связывали тайные, особые узы, которые нельзя было выставлять на всеобщее обозрение, посторонним — и уж тем более таким, как этот юнец — не позволялось указывать на них пальцем.

Если бы не дед, который настоял на сотрудничестве с семьей Лин и потребовал, чтобы «молодое поколение ладило между собой», Цзян Хуайшэн ни за что не потерпел бы здесь присутствия Лин Фэнли.

— Да как ты!..

Внешность Лин Фэнли при всем желании нельзя было назвать уродливой. Он уже набрал воздуха, чтобы возмущенно ответить, но небрежное замечание Гу Тана окончательно выбило его из колеи.

— Вообще-то, это в порядке вещей, — вдруг обратился Гу Тан к Цзян Хуайшэну, словно что-то вспомнив. — Еще в третьем классе Лин Фэнли умудрился принять мальчика за девочку. У него всегда было плохое зрение и богатая фантазия.

Поскольку они были знакомы много лет, Гу Тан знал о Лин Фэнли предостаточно неловких историй. Например, едва переведясь в их класс, тот сразу заявил учителю: «Я всегда был старостой и здесь им буду!»

Гу Тан в то время тоже занимал этот пост, но не испытывал жажды власти. После потрясений в семье и переезда в новую среду он не стремился выдвигать свою кандидатуру. Однако спустя полгода он осознал: дети в городе А сильно отличаются от его прежних одноклассников. Несмотря на нежный возраст, их конкуренция и амбиции были запредельными.

Бессменным лидером у них всегда оставался Цзян Хуайшэн. В начальной школе он был «королем» класса, а позже, в средней и старшей, неизменно возглавлял ученический совет. Соревновательный дух у таких детей, как он, был в крови — в многодетных влиятельных семьях организаторские навыки и умение управлять прививали с пеленок.

Впрочем, иногда Цзян Хуайшэну претило возиться с «мелюзгой» — удовлетворения от этой возни было мало, а пользы и того меньше. Он шел в лидеры лишь потому, что ненавидел подчиняться кому-то другому.

Лин Фэнли же был классическим представителем «золотой молодежи». Младший ребенок в семье, он рос в атмосфере вседозволенности: родители, бабушки, дедушки и даже старший брат души в нем не чаяли. Дома он был маленьким тираном, а во дворе — предводителем местной детворы.

В школе ему всё давалось легко. Благодаря острому уму он быстро выбился в отличники, но пост старосты для него не был связан с успехами в учебе. Им двигало не желание помогать классу или учителям, а лишь твердое убеждение: староста — самый главный. И в новой школе ему во что бы то ни стало нужно было доказать свое превосходство.

Семья Лин Фэнли была баснословно богата, но и Цзян не уступали им. Более того, Цзян были местной силой, имевшей в городе огромный вес, так что учитель не мог пойти против Цзян Хуайшэна просто ради того, чтобы угодить новоприбывшему молодому господину Лину.

Классный руководитель, человек мудрый и опытный, изящно уклонился от назревающего конфликта между «местным лидером» и «приезжим гостем». Мягко улыбнувшись, он предложил компромисс:

— Видишь ли, у нас уже есть староста. Цзян Хуайшэн прекрасно справляется, и класс его поддерживает. Но твое рвение, Лин Фэнли, заслуживает похвалы. Давай назначим тебя заместителем? Будешь помогать Хуайшэну в делах.

В тот момент Лин Фэнли бросил взгляд на Цзян Хуайшэна, и на его лице вдруг расцвела странная, почти застенчивая улыбка:

— Я не возражаю, учитель.

Обычно заносчивый и властный, молодой господин Лин внезапно стал само очарование. В присутствии Цзян Хуайшэна он вел себя подчеркнуто вежливо, то и дело смущенно улыбаясь без всякой видимой причины.

Тогда Гу Тан не придал этому значения. Авторитет Цзян Хуайшэна в классе был непререкаем — порой его слушались беспрекословнее, чем учителей. В такой атмосфере было логично, что новичок выделяет лидера среди остальных.

Лишь позже Гу Тан узнал шокирующую правду: этот «подслеповатый» молодой господин принял Цзян Хуайшэна за невероятно красивую и хрупкую девочку.

Когда тайна раскрылась, Гу Тан смеялся так, что у него едва не начались колики:

— Серьезно?! У нас в классе девочки носят юбки-шорты, а мальчики — брюки. Как тебе вообще пришло в голову, что Цзян Хуайшэн — девчонка?

В детстве Цзян Хуайшэн действительно выглядел хрупким. У него не было длинных девичьих волос — он носил короткий «боб». Среди учеников начальной школы в городе А такая стрижка была популярна в богатых семьях: считалось, что она придает мальчикам вид милых и послушных детей. Конечно, мужской «боб» отличался от женского — волосы стригли короче, да и голос с манерами у Цзян Хуайшэна не имели ничего общего с девичьими.

Пытаясь сохранить лицо и не выглядеть окончательным дураком, Лин Фэнли оправдывался:

— И что с того, что стрижка короткая? Я думал, это образ такой... боевой. У нас во дворе полно девчонок, которые стригутся еще короче!

Детей во дворе и правда было много. Хватало и тех, кто носил платья с косичками, и настоящих сорванцов в юбках. Но даже эти девчонки не казались такими эфемерными, как Цзян Хуайшэн. Из-за постоянных игр на солнце их кожа грубела и темнела, в то время как Хуайшэн из-за слабого здоровья напоминал дорогую фарфоровую куклу — бледную, с неестественно длинными ресницами.

— В любом случае, я ввязался в это не поэтому! — упрямился Лин Фэнли. — Просто решил, что он слишком неженка и не потянет роль лидера класса.

Это упрямство и стало одной из причин, почему Гу Тан со временем покинул компанию Лин Фэнли. Он был молод, но далеко не глуп: следовать за «боссом», который настолько слеп к реальности, — затея бесперспективная.

К тому же, пообщавшись с Лин Фэнли поближе, Гу Тан понял: за маской «своего парня», ценящего верность и братство, скрывалось врожденное высокомерие. И оно было ничуть не лучше холодного высокомерия Цзян Хуайшэна.

Цзян Хуайшэн открывал ему глаза на истинное устройство мира, обнажая неприглядную изнанку взрослой жизни. И пусть его слова сквозили бессердечием и жестокостью, это была правда.

Что же до Лин Фэнли, тот был упрям как мул и, если не считать семейного статуса и умения махать кулаками, не обладал особыми достоинствами. Да и «блестящие» боевые навыки Лин Фэнли, как выяснилось, не были чем-то выдающимся. Гу Тану стоило лишь немного попрактиковаться, чтобы освоить ту же технику бокса и начать применять её эффективнее своего «учителя».

В то время Гу Тан всё еще зависел от родителей — естественная детская тоска по дому и потребность в тепле, которое он помнил из прошлого, делали его уязвимым. Но то, что он дорожил чувствами, не означало, что он готов принимать любого. Напротив, его требования к дружбе были крайне высоки.

Настоящие друзья у него были — просто не здесь, не в городе А и не в этом классе. С Лин Фэнли их объединяло лишь то, что оба были «новенькими» и в равной степени рисковали подвергнуться остракизму со стороны местных старожилов.

Но на самом деле они были в разных весовых категориях. Лин Фэнли, привыкший только брать, явно не вписывался в его представление о дружбе.

Услышав от Гу Тана напоминание о своем позорном прошлом, Лин Фэнли лишился дара речи. В этом и крылся главный минус друзей детства: они знали все твои неловкие истории, видели тебя в самые жалкие моменты и точно знали, по какому больному месту ударить.

В десять лет он и правда был по уши влюблен в Цзян Хуайшэна — это была его первая любовь. В былые времена люди вступали в брак уже в тринадцать-четырнадцать, так что для одаренных детей не было ничего необычного в том, чтобы впервые увлечься кем-то в десять. Конечно, те чувства были невинными и вряд ли могли считаться настоящей любовью; взрослые назвали бы это просто игрой в «дочки-матери».

Лин Фэнли из тех, кто взрослеет рано. Он был «королем» во дворе, и многим девочкам он нравился: и бойким заводилам, и хрупким «белым лотосам». Но молодому господину Лину никто не был мил до тех пор, пока он не приехал в город А. Там он встретил Цзян Хуайшэна и был мгновенно очарован выдающимся старостой своего нового класса.

Когда учитель указал на Хуайшэна, Лин Фэнли увидел симпатичную коротковолосую «девочку», которая с первого взгляда покорила его сердце. Умная, сообразительная и невероятно красивая «незнакомка» своим спокойствием напоминала ему старшего брата — того самого, что всегда излучал ауру мудрого божества!

Восьмилетний Цзян Хуайшэн совсем не походил на себя нынешнего. Его черты лица были мягче, он одевался с иголочки и вел себя безупречно, словно белоснежный ягненок. Лин Фэнли тогда весь залился краской. Играй они в «дочки-матери», он непременно выбрал бы себе роль отца, а Хуайшэну отвел бы роль матери.

Но вскоре его ждало горькое прозрение. Цзян Хуайшэн оказался не просто далеко не кроткой овечкой — он оказался мальчиком. В тот момент мир Лин Фэнли рухнул: его сердце было не просто разбито, оно было буквально «растоптано».

Его чувства были простыми и поверхностными, поэтому на смену недавней симпатии мгновенно пришли жгучий стыд и гнев.

— Гу Тан, это было десять лет назад. Зачем поминать глупости этого идиота?

Первым заговорил не Лин Фэнли, а Цзян Хуайшэн. О той странной и нелепой влюбленности знали немногие, но сам объект симпатии до сих пор испытывал из-за этой истории сильнейшее смущение.

Вообще-то, Хуайшэну льстило внимание: ему нравилось чувствовать на себе восхищенные взгляды парней и девушек. Но осознание того, что в нем видели «красивую девчонку», вызывало у него лишь одно чувство — нестерпимый стыд.

Глава 21.2

В тот же день Хуайшэн потребовал, чтобы парикмахер сделал ему максимально мужественную стрижку. С тех пор он навсегда распрощался с «бобом», отдав предпочтение классике с зачесанными назад волосами. Главная причина была проста: стричься еще короче он не желал — Цзян Хуайшэн скорее бы умер, чем добровольно облысел из-за какого-то слепого дурака.

Кстати, термин «идиот» в его лексиконе был почти ласковым и предназначался только для близких. В представлении Цзян Хуайшэна Гу Тан, совершая глупость, был «идиотом», а вот Лин Фэнли мог быть только «дураком».

Тот случай остался позорным пятном в биографии обоих. Заведи об этом речь кто-то другой, они бы сразу полезли в драку, но поскольку тему поднял Гу Тан, в комнате просто воцарилась тяжелая, липкая неловкость.

Единственным, кто в этой ситуации позволил себе усмешку, был Гу Тан:

— Да ладно вам, я просто пытаюсь разрядить обстановку. Раз уж Лин Фэнли так любит ворошить прошлое, я решил ему немного помочь.

Однако обстановка не разрядилась — напротив, воздух в комнате наэлектризовался так, будто тесное общежитие превратилось в поле боя.

В конце концов Лин Фэнли не выдержал этого давления. Он повзрослел и стал куда выдержаннее: теперь он не вспыхивал от малейшей искры, как в детстве. Чтобы не доводить ситуацию до точки невозврата, он предпочел просто уйти.

Время — лучший лекарь для светской неловкости. Пока взрослые делают вид, что ничего не произошло, и предпочитают поскорее всё забыть, любая проблема исчезает сама собой.

Так случилось и с Лин Фэнли. Когда-то его симпатия к Цзян Хуайшэну была настолько слепой, что он не замечал очевидного, но со временем чувства перегорели. В шестнадцать лет он понял, что ему нравится совсем другой человек. Осознав постыдность своего нового увлечения, он в смятении перевелся в другую школу и буквально сбежал.

Но теперь, встретившись с ними снова и кожей почувствовав тонкую химию между Хуайшэном и Гу Таном, он не удержался и по привычке полез в бутылку. Проявив сегодня изрядную долю бестактности, Лин Фэнли решил взять паузу и скрыться с глаз.

— Я ненадолго уйду, — бросил он, глядя Гу Тану прямо в глаза. — Сегодня не вернусь, так что не беспокойся.

В начале учебного года проверки в общежитиях были редкостью — многие первокурсники еще жили с родителями в отелях. Гу Тан и не думал волноваться: Лин Фэнли был здесь местным и прекрасно знал окрестности университета Б. Взрослый парень, решивший переночевать вне дома, — не повод для тревоги.

Проснувшись окончательно, Гу Тан заметил, что уже шесть вечера. На телефоне висело сообщение от экономки: «Молодой господин Гу, мы привезем ужин и кое-какие вещи, которые вы оставили. Вы вернетесь с молодым господином Хуайшэном в Сыхэюань сегодня вечером?»

«Я остаюсь в кампусе. Про него спросите сами», — отстучал он в ответ. За последние десять лет Гу Тан и Цзян Хуайшэн привыкли быть неразлучными, и прислуга по инерции считала его «тенью» молодого господина. Но теперь они выросли, и Хуайшэн больше не нуждался в круглосуточном сопровождении.

Гу Тан с беспристрастным видом помассировал переносицу.

— Мы на разных факультетах и не будем видеться каждый день, — пробормотал он себе под нос. — Нет нужды передавать через меня сообщения.

На том конце воцарилась тишина, а затем пришел лаконичный ответ: «Хорошо, молодой господин Гу, я уточню у молодого господина Хуайшэна».

Спустя полчаса телефон снова ожил — на этот раз звонила мать.

— Сяо Тан, не воображай, что если ты вырос, то тебе всё дозволено. Не думай, что у тебя выросли крылья и ты можешь делать что вздумается.

Это было сказано для протокола. Говоря прямо, мать попросту отчитывала его: «Даже не надейся, что раз ты повзрослел, то можешь вести себя безрассудно».

— Ты всё еще такой наивный, даже спустя столько лет? — вкрадчиво продолжала она. — Поддерживать добрые отношения с молодым господином Хуайшэном — это лучшее, что ты можешь сделать для своего будущего.

Очевидно, экономка доложила о его словах незамедлительно.

Гу Тан, специально вышедший на балкон, чтобы ответить на звонок, положил телефон на тумбу. Он достал изящный диктофон и нажал на кнопку — в трубку полилась заранее записанная фраза: «Да, мама, мм... ага... я понимаю». На этом этапе он не желал тратить силы даже на формальный разговор с ней.

Закончив «беседу», Гу Тан умылся и забрал сохнущую на балконе одежду.

— Это уже в третий раз, Цзян Хуайшэн, — бросил он, вернувшись в комнату. — Надеюсь, вы подберете себе более сдержанную прислугу.

Он серьезно посмотрел на молодого господина:

— Ваше положение сейчас шаткое. Цзян Хэ вовсю нацелился на состояние вашей семьи.

В свое время Гу Тан был потрясен, когда Цзян Хэ заявил ему, что он вовсе не сирота из приюта, а внебрачный сын старого главы семьи. Однако Цзян Хуайшэн быстро развеял эти иллюзии: «История о внебрачном сыне — чистый вымысел. Старик внушил ему это лишь для того, чтобы тот в лепешку расшибся, работая на клан Цзян».

В роду Цзян родители Хуайшэна были на редкость посредственными дельцами — им просто повезло родиться под нужной фамилией. Старик рано понял, что на сына полагаться нельзя, и доверил будущее империи внуку. Но поскольку Цзян Хуайшэн был слишком молод, дед решил использовать Цзян Хэ в качестве «точильного камня» для характера наследника.

У Цзян Хэ, разумеется, была своя версия событий: «Старик водит Хуайшэна за нос. Тот лишь болезненный ребенок, который, возможно, даже наследников оставить не сможет — какой в нем прок? Но ты должен втереться к нему в доверие».

Цзян Хэ заставил пасынка играть роль лакея при Хуайшэне ради одной цели — прибрать к рукам активы группы «Минюань». Он всегда завидовал своему официальному «старшему брату»: «Никчемное ничтожество, умеющее только бегать за юбками. Мне вечно приходится разгребать его дерьмо. Неужели всё дело в простом везении?»

При этом старый господин Цзян продолжал оберегать своего непутевого сына — единственного ребенка от любимой женщины.

Внешне родители Цзян Хуайшэна казались образцовой парой, вызывая искреннее восхищение в своем кругу. Они создавали впечатление любящих родителей, не пропускали ни одного семейного торжества или значимого события в жизни сына. В школьные годы на родительские собрания ходила не прислуга, а сами супруги, едва ли не соревнуясь за право присутствовать.

Но те, кто знал изнанку семьи Цзян, понимали: всё это — лишь искусная игра.

Отец Хуайшэна был неисправимым бабником, а мать, некогда очарованная его внешностью, давно в нем разочаровалась. Их союз, скрепленный равным социальным статусом, был не браком, а деловым соглашением. Будучи и сама натурой весьма увлекающейся, госпожа Цзян заключила с мужем «джентльменский договор»: каждый развлекается на стороне, но на публике они — идеальная семья. Категорически запрещалось выставлять интрижки напоказ или заводить внебрачных детей.

Она закрывала глаза на многочисленных любовниц мужа, но стояла на одном: активы семьи и группа компаний «Минюань» должны принадлежать только её сыну. Поэтому, ради «справедливости», отцу Хуайшэна сделали вазэктомию, когда мальчику исполнилось три года.

С процедурой тянули до последнего, так как Хуайшэн родился недоношенным и страдал редким заболеванием крови. Родители боялись, что он не выживет, и им может понадобиться «запасной» наследник. Позже, когда Хуайшэн окреп и превратился в удивительно одаренного ребенка, родители действительно к нему привязались.

Когда маленький Гу Тан узнал об этих хитросплетениях, он был в ужасе. Ребенку было сложно осознать подобную запутанность чувств. Поняв, что Хуайшэн вовсе не так счастлив, как казалось, Гу Тан по глупости решил разделить с ним горечь своей собственной неудачи.

Разумеется, в тот раз Цзян Хуайшэн снова его осадил.

— Убери этот самодовольный сочувствующий взгляд, — отрезал он. — Мне не нужна твоя жалость. И любовь мне тоже не нужна. То, чем владею я, ты не заработаешь и за сто жизней. А если под «любовью» ты подразумеваешь то дешевое чувство, которое дарит тебе мать…

При упоминании Вэнь Синьи Хуайшэн одарил Гу Тана ослепительной, но ядовитой улыбкой. Она, словно шипы кактуса, безжалостно пронзила хрупкое детское сердце.

Несмотря на юный возраст и желание обмануть самого себя, Гу Тан был вынужден признать: любовь его матери не была чистой. Хуайшэн был прав: ему не требовалось ничье сочувствие. Ему вообще ничего подобного было не нужно.

Да, Гу Тан рано потерял отца, вскоре лишился материнской любви, а затем и дедушки с бабушкой, но он никогда не нуждался в чужом сострадании. Возможно, сказывались наставления отца, а возможно — гены, но чувство собственного достоинства у него было непомерно высоким. Это подтверждалось тем, как быстро он наверстал упущенное и каких выдающихся результатов добился позже. Помимо таланта, в нем всегда жили редкое упрямство и настойчивость.

Но даже если Цзян Хуайшэн резал правду-матку, Гу Тан не желал этого слушать. Словно разъяренный бычок, он бросился к инвалидному креслу Хуайшэна и опрокинул его на землю вместе с седоком! Раз Хуайшэн над ним издевается, а мать не желает заступаться, он отомстит сам. И плевать, если потом его побьют — он примет это как должное.

Перед уходом Гу Тан всё же притормозил: опасаясь, что Хуайшэн уткнется лицом в ворс и задохнется, он милостиво отодвинул кресло, перевернул парня на спину и лишь после этого сердито удалился.

Он не оглядывался, но спустя секунду услышал, как Цзян Хуайшэн, оставшийся лежать на ковре, зашелся в смехе. Этот хохот был настолько безумным, напоминая смех демонов из «Путешествия на Запад», что у десятилетнего Гу Тана мурашки побежали по коже. Он припустил прочь еще быстрее.

Позже он бросил экономке, что молодой господин «случайно упал». По какой-то причине Цзян Хуайшэн не стал доносить на него и даже удалил записи с камер за тот день.

Гу Тан, в свою очередь, сохранил в тайне секрет, который ему доверил Хуайшэн, не обмолвившись ни словом ни отчиму, Цзян Хэ, ни матери. Несмотря на возраст, он был далеко не глуп и понимал: рассказать матери — всё равно что доложить отчиму. Возможно, открытое лицо Гу Тана располагало к откровениям, а его немногословность убеждала людей, что он умеет хранить тайны — со временем ему стали доверять их еще больше.

Сам же Гу Тан не хотел принимать ничью сторону. Он ненавидел всех в этом особняке: и отчима, и изменившуюся мать, и даже младшего брата Цзян Чэна. Все в этой семье были больны на голову!

Но, как гласит жестокая мудрость: «Повзрослев, ты рискуешь стать тем, кого ненавидел больше всего». И как бы Гу Тан ни старался вырасти нормальным, эта искаженная среда оставила в его душе неизгладимый след. Он тоже заболел.

— Гу Тан, почему у тебя такое мрачное лицо?

Цзян Хуайшэн продолжил:

— Я заменю экономку, но не прямо сейчас. Впрочем, если тебе не терпится и ты не в силах больше терпеть её доносы, я могу выставить её хоть сегодня.

Смена прислуги была делом одного слова, но Хуайшэн привык к расчету и всегда искал максимальную выгоду. Он хотел получить что-то взамен.

Гу Тан холодно перебил его:

— Дела семьи Цзян меня, постороннего человека, не касаются.

Цзян Хуайшэну претило это показное безразличие, и он мгновенно ощетинился:

— Что значит «постороннего»? Ты не считал себя чужаком, когда нависал надо мной в той же позе.

Он подался вперед, в его голосе зазвучал яд:

— Помнишь, что ты сказал в прошлый раз, когда едва меня не придушил? Что моя жизнь в твоих руках. Как мило. А теперь, значит, решил отдалиться?

Гу Тан молча выдержал его взгляд.

— Перестань нести бред, — бросил он. — Ты же у нас такой умный, Цзян Хуайшэн. Не говори мне, что забыл, где мы находимся. Это общежитие. У Лин Фэнли есть ключ, и он может вернуться в любую секунду.

Мотоцикл Лин Фэнли конфисковали лишь на время, обязав владельца написать покаянное письмо, так что его возвращение было лишь вопросом времени.

Гу Тан только сейчас окончательно пришел в себя после сна и осознал странность ситуации. Как мог такой проницательный и расчетливый человек, как Цзян Хуайшэн, допустить подобную оплошность?

Если бы Цзян Хуайшэн действительно что-то затеял, разве это не вскрылось бы прямо на глазах у Лин Фэнли?

Голос Гу Тана звучал подчеркнуто жестко:

— Не забывай о контракте. Там четко прописано: никто не должен об этом знать.

Под этим «никто» подразумевались все, кроме них двоих. В конце концов, разве Гу Тан так заботливо не выхаживал молодого господина во время болезни лишь потому, что боялся, как бы тот от дискомфорта окончательно не слетел с катушек? Даже если сам Хуайшэн сохранит их связь в тайне, стоит старому главе семьи Цзян что-то пронюхать — и у Гу Тана начнутся серьезные проблемы.

Цзян Хуайшэн смерил его ледяным взглядом:

— Разве ты сам раньше не искал смерти? Что, теперь внезапно захотелось жить?

— Если бы я действительно решил свести счеты с жизнью, — отозвался Гу Тан, — я бы непременно прихватил тебя с собой.

Хуайшэн усмехнулся:

— Я сделал это нарочно.

Его целью было спровоцировать Лин Фэнли и подтвердить догадку:

— Ты нравишься Лин Фэнли. Неужели сам не заметил?

Цзян Хуайшэн не выносил, когда кто-то претендовал на его собственность, особенно такой глупец. Он был уверен, что Гу Тан не настолько слеп, чтобы увлечься кем-то третьим, но рисковать не хотел. Раньше он лишь подозревал Лин Фэнли, теперь же убедился окончательно: такой тупоголовый и подслеповатый дурак не стал бы так остро реагировать, не будь он влюблен.

— Только из-за Лин Фэнли? — мрачно спросил Гу Тан. — Разве ты сам ему раньше не... «нравился»?

— Он принял меня за девчонку. Что за глупая, поверхностная симпатия? Настоящая привязанность — это когда человек тебе дорог, даже если ты знаешь, что он парень.

— Он мне не интересен, — отрезал Гу Тан. — Что на тебя сегодня нашло?

— Ничего, — бросил Хуайшэн. — Разве тебе не по душе риск? По-моему, так даже интереснее.

Лишь с появлением Лин Фэнли он осознал, как мало рычагов влияния на Гу Тана у него осталось. Деньги его не прельщают, семейные узы не держат... Неужели после пересадки костного мозга Гу Тан просто упорхнет от него, словно оперившаяся птица?

Однако ему всё еще приходилось считаться со старым господином Цзяном. У Хуайшэна было слишком мало реальной власти и богатства; сейчас он оставался лишь «молодым господином», а не патриархом, держащим всё под контролем. Он не смог избавиться даже от этого надоедливого третьего лишнего — Лин Фэнли.

Это бессилие доводило Цзян Хуайшэна до исступления, и он решился на безрассудный поступок лишь для того, чтобы выплеснуть гнев. Их отношения всегда напоминали запутанный клубок, но теперь, с появлением новой тайны, нити затянулись в тугой, неразрывный узел.

Гу Тан мазнул взглядом по безупречному лицу Цзян Хуайшэна, внезапно подошел к двери и со щелчком провернул замок.

Сердце Хуайшэна пропустило удар.

— Что ты делаешь? — вырвалось у него.

Гу Тан вытер капли воды с лица салфеткой, небрежно развернул еще одну конфету и с хрустом разгрыз её.

— Думаю, ты прав, — бросил он.

Встреча с Лин Фэнли, выходки Хуайшэна, а следом еще и звонок матери — всё это сплелось в один пылающий костер внутри него. Ярость требовала выхода. Раз уж Хуайшэну так не терпится испытать острые ощущения, Гу Тан готов идти до конца.

Страница книги Покорение Черного Лотоса в интернете

Table of Contents

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21.1

Глава 21.2

О книге