Наверное, мне уже пора уйти.

Огни императорского банкета, устроенного в честь победы в Кифренской войне, сияли так ярко, что резали глаза. Было совершенно невыносимо стоять вот так, вжавшись в стену, так и не дождавшись ни единого приглашения на танец.

Харриет огляделась, ища возможность незаметно ускользнуть.

Ее дядя, виконт Листеруэлл, находился неподалеку. Впрочем, он был слишком занят, знакомя своего сына Астона с нужными людьми и стараясь произвести на них впечатление, чтобы обращать на племянницу хоть какое-то внимание. Да он бы и в любом другом случае не стал о ней беспокоиться.

Где же тетя и Белла?

Тети нигде не было видно. Скорее всего, она уединилась с другими дамами в одной из комнат, скинула туфли и самозабвенно болтала.

Харриет напоследок скользнула взглядом по стайкам молодежи — Белла должна быть где-то там.

Как и ожидалось, кузина вместе с подругами оказалась в самом центре плотного кольца кавалеров.

А чего еще ожидать от Золотой Розы Дженоа.

Харриет слегка поджала губы, сдерживая готовую сорваться усмешку. Догадываются ли эти джентльмены, какой секрет таит роза, вооруженная ангельски светлой улыбкой?

Так или иначе, убедившись, что дядиной семье не до нее, Харриет тихонько направилась к выходу.

Но в этот момент зал внезапно погрузился в кромешную тьму.

— Ах! Что такое?

— Свет погас?

Послышались растерянные голоса — гости в замешательстве озирались по сторонам. Хотя они, наверное, испугались не так сильно, как Харриет, которую темнота застигла во время попытки к бегству.

Тут же раздался зычный голос императорского церемониймейстера:

— Сохраняйте спокойствие! Сейчас зажгут запасные огни!

Слуги, словно только этого и ждали, быстро затеплили масляные лампы. Догадливый дирижер взмахнул палочкой, и оркестр заиграл нежную, похожую на серенаду мелодию; под звуки скрипки мягкий свет ламп наполнил зал особым, романтичным очарованием.

Успокоившись, гости наконец-то поняли смысл внезапной темноты.

— А! Кажется, это та самая забава с брошами!

— Я слышал, сейчас на банкетах модно ненадолго гасить свет, но не думал, что такое устроят и в императорском дворце.

— Война закончилась, так что, наверное, это намек поскорее искать себе пару. Хо-хо-хо.

Тайком приколоть брошь к подолу платья избранницы — такой способ признания в любви с недавних пор вошел в моду. Женщина бережно хранила украшение, в предвкушении гадая, кто же ее тайный поклонник. Несколько дней спустя к ней подходил мужчина со словами: «Я пришел забрать то, что оставил», — и приносил ей либо радость, либо разочарование. Жизнь — штука непростая, поэтому разочарований обычно бывало больше.

— Еще одно развлечение — угадывать, на чьем платье окажется больше всего брошей.

— Разве леди по имени Белла не займет первое место?

Харриет, изо всех сил стараясь удержаться на ногах в толпе неосторожно снующих туда-сюда мужчин, усмехнулась, услышав краем уха имя кузины.

Наверняка увешается брошами, будет изображать смущение и заодно позлит остальных леди. Мужчинам тоже придется несладко: Белла мило улыбалась всем, кто к ней подходил, но жестко проводила черту, стоило кому-то начать ухаживать за ней в открытую.

Окажись я на ее месте, хоть слезу бы проронила от благодарности.

Харриет горько причмокнула губами.

Подари ей кто-нибудь брошь — она бы вышла за него замуж не раздумывая, лишь бы у жениха не было совсем уж вопиющих недостатков. Да и стоит ли придираться к мелким изъянам, если это положит конец ее жизни нахлебницы в дядином доме?

Однако ее платью было суждено остаться без брошей.

— Ой! Кто здесь?

— Ах!

То тут, то там раздавались полные смущения и кокетства вскрики. Харриет, тихо вздохнув из-за забавы, не имеющей к ней ни малейшего отношения, ждала, когда поскорее включат свет.

В этой суматошной атмосфере прошло минут пять. Люстры в зале несколько раз мигнули и снова залили все ярким светом.

Оркестр умело вернулся к мелодии, звучавшей до темноты, а гости принялись увлеченно рассматривать подолы платьев, проверяя результаты тайных признаний.

Харриет, едва заметно улыбнувшись, снова собралась сделать шаг к выходу. Если бы только Белла внезапно не окликнула ее со спины.

— Ой, Харриет! Что это?

Кузина, до отключения света находившаяся довольно далеко, теперь стояла в пяти-шести шагах и указывала на ее платье.

Когда она успела сюда подойти?

Харриет, не в силах скрыть растерянность, опустила взгляд туда, куда указывала Белла. На подоле простенького платья, сшитого специально для сегодняшнего банкета, висела элегантная и на вид безумно дорогая рубиновая брошь.

— Ч-что это?

Белла подошла к замеревшей с округлившимися глазами Харриет.

— Похоже, кто-то хочет признаться тебе в любви! Судя по такому ярко-красному рубину, это кто-то очень страстный!

— А? Н-не может быть...

— Никого не подозреваешь?

— Нет! Совершенно. Наверное, просто обознались. Было ведь довольно темно.

— Да брось, быть такого не может! Наша Харриет просто скромничает.

Белла звонко рассмеялась, словно услышав забавную шутку, и похлопала Харриет по плечу. Привлеченные этим смехом, к ним тут же стянулись ее подруги и поклонники. Разумеется, взгляды, которые они бросали на Харриет, были не особо доброжелательными.

— Интересно. Кто бы это мог быть? Мужчина, решивший признаться в любви леди Харриет Листеруэлл.

— Ну, вкусы бывают разные.

— Разве это вопрос вкуса? Это вопрос репутации.

В каждом слове, брошенном словно в шутку, сквозила колкость, которую было трудно игнорировать.

Но Харриет, как обычно, не оставалось ничего другого, кроме как притвориться, что она не заметила издевки. Вступи она в перепалку — никто бы не встал на ее сторону.

Вместо этого она отцепила от подола брошь с ярко-красным рубином и внимательно ее осмотрела.

Один только крупный камень стоил бы целого состояния, но искусная работа мастера, создавшего платиновую оправу, и качество усыпавших её бриллиантов тоже были совершенно исключительными.

Дизайн казался слегка старомодным. Скорее всего, владелец — мужчина в годах.

Ну разумеется. Нормальный молодой человек ни за что не осмелился бы сделать ей предложение. Наверняка брачный возраст этого джентльмена давно прошел, а за плечами, возможно, уже есть один брак. Возможно, у него есть дети, он инвалид или уродлив.

Зато, кажется, у него много денег.

Сама по себе брошь должна стоить немало, так что если человек прикрепил ее к чьей-то юбке и не боится потерять, значит, он богат.

Этого достаточно.

Харриет решила: если владелец броши действительно не обознался, она охотно примет его предложение. Она ничуть не расстроится, даже если к ней подойдет мужчина лет пятидесяти. Для Харриет даже пошлая сделка, где мужское богатство покупает женскую молодость, казалась непозволительной роскошью.

— И правда, красивая брошь. Кто же владелец? Я видела сегодня нескольких мужчин с рубиновыми украшениями...

Ласковый щебет Беллы вывел Харриет из задумчивости. Подруги и поклонники кузины тоже столпились рядом, роясь в памяти, кто же сегодня был с рубиновой брошью.

Харриет совершенно не хотелось, чтобы Белла догадалась о ее отчаянных мечтах о замужестве.

— Нет, должно быть, и правда перепутали. В любом случае, нужно ее приберечь и вернуть. Кажется, это очень дорогая вещь.

— Хм, тогда, на всякий случай, почему бы тебе не приколоть ее на грудь? Если действительно обознались, владелец должен как-то заметить свою ошибку.

— А?

Белла была права, но на душе все равно было неспокойно. Если это действительно произошло по недоразумению, как же неловко будет и владельцу броши, и Харриет, которая выставила ее напоказ.

Пока Харриет колебалась, Каролин, близкая подруга Беллы, язвительно заметила:

— Харриет хочет тайком оставить брошь себе, а мы тут, наверное, бестактно лезем со своими советами.

— Н-нет, вовсе нет.

В конце концов Харриет решила приколоть брошь на грудь, как и советовала Белла. Возможный позор теперь не имел особого значения. В любом случае, ее репутация уже не могла стать хуже.

— Так ведь любой ее узнает?

— Конечно. Но я верю, что за этим последует романтическое признание. Ведь наша Харриет такая добрая и милая!

Белла крепко обняла Харриет.

Любой со стороны принял бы их за двух нежно любящих друг друга кузин-ровесниц. Харриет натянула кислую улыбку и слегка сжала руки Беллы. На самом деле, не будь на них устремлены чужие взгляды, ей бы хотелось грубо сбросить эти руки.

— Белла, это ты слишком добрая. И твои родители тоже.

— Верно. Будь я на ее месте...

— Эй, вы что несете? В каком свете предстанет Белла, если мы будем так говорить?

Белла, обращаясь к подругам, в которых не было ни капли сочувствия к Харриет, лучезарно улыбнулась и скромно произнесла:

— Да что вы. Это вы меня слишком переоцениваете.

Какая трогательная дружба.

Харриет крепко сжала зубы. Эта привычная ситуация была до тошноты омерзительной и в то же время нелепой.

Пусть это будет хоть старик на смертном одре, мне плевать. Я с радостью пойду за любого, кто вырвет меня из лап этого дьявола, так что, пожалуйста, сделайте мне предложение.

Харриет молилась от всего сердца.

Молитва была отчаянной, хотя на самом деле она не питала особых иллюзий. С двенадцати лет бог ни разу не ответил на ее мольбы.

Поэтому, когда к ней подошел мужчина, с которым у нее не было и не могло быть абсолютно никаких точек соприкосновения, она так растерялась, что потеряла дар речи.

Иного и быть не могло.

— Леди Харриет Листеруэлл?

— Да? Да! Я-я... Харриет Листеруэлл...

Мужчина спросил ее имя с непонятной улыбкой на губах.

— Я бы хотел получить обратно свою вещь.

Он заявил о своих правах, указав на брошь длинным, крепким пальцем.

О боже!

Это был Седрик Кайлас — герцог, герой войны и главный виновник сегодняшнего торжества.

Почему этот человек подошел ко мне?..

От внезапно вспыхнувшего предвкушения лицо Харриет залилось краской. Однако Седрик лишь пристально смотрел на нее и молчал. Харриет вдруг осознала, что его глаза остаются абсолютно холодными.

Что-то не так?

Она нутром чуяла, что дело принимает скверный оборот. Но где и что пошло не так, было неясно. Вернее сказать, нестыковок было так много, что она вообще перестала что-либо понимать.

Совершенно очевидно, что Седрик не прикреплял ей брошь. Перед тем, как погас свет, он разговаривал с императрицей, да и сейчас подошел с ее стороны, разве нет?

К тому же этому человеку сейчас явно не до любовных интрижек. Таково было положение Седрика Кайласа.

Причина, по которой он стал герцогом всего в двадцать пять лет, заключалась в том, что его отец, Роуэн Кайлас, погиб в Кифренской войне, и сыну пришлось рано унаследовать титул. Как надежный союзник императорского дома, он был обязан поддерживать герцогство в том же состоянии, что и при предшественниках, а его будущая жена должна была пройти строжайший отбор по множеству критериев.

Тогда кто прицепил брошь? И откуда она вообще взялась? Чья-то злая шутка?

Губы Харриет пересохли от инстинктивного чувства опасности. Нельзя было просто стоять и смотреть на Седрика. Нужно было как-то улаживать ситуацию.

— Я, э-это, верну вам.

Сначала она попыталась снять брошь. Но из-за сильного волнения пальцы, пытавшиеся расстегнуть замок, то и дело соскальзывали.

— Что такое? Не похоже, что это подарок Его Светлости герцога?

— Еще бы! С какой стати герцогу дарить брошь такой девчонке?

— Неужели украла? И еще специально носит?

— Кто знает, что у нее в голове? В любом случае, Харриет Листеруэлл снова отличилась.

Злые шепотки донеслись и до ушей Харриет. Спина мгновенно покрылась липким потом.

Да почему же она не отцепляется!

Брошь герцога Кайласа. Она даже представить себе не могла ничего подобного. Так почему же из-за вещи, о которой она даже не просила, на нее должны падать такие дикие подозрения?

Ей хотелось просто сорвать ее и выбросить. Должно быть, эти эмоции явно отразились на ее лице.

— Секунду. Вы так испортите вещь. Я помогу.

Брошь была приколота к груди, и по правилам приличия это должно было вызвать неловкость, но Седрик подошел к Харриет вплотную, всем своим видом показывая, что его цель — исключительно само украшение. Зато Харриет от напряжения не могла даже вздохнуть.

К счастью или нет, он расстегнул замок с пугающей легкостью. Настолько быстро, что недавняя возня Харриет могла показаться намеренной.

— Б-благодарю.

Она и сама не поняла, за что извиняется. В ответ не раздалось ни звука. Тишина стала настолько давящей, что Харриет не выдержала, подняла голову и нервно сглотнула.

Лицо Седрика оказалось прямо перед ней. Красно-карие, похожие на рубины глаза были прекрасны, но осознание того, что в них плещутся презрение и гнев, пугало. Разглядывать его красивую внешность не было ни малейшего желания.

— С кем мне следует обсудить этот инцидент, леди Харриет?

— Ч-что вы имеете в виду, я не совсем...

— Почему памятная вещь моего покойного отца выставлена напоказ на груди совершенно незнакомой мне леди, и как вы намерены отвечать за подобное оскорбление?

С каждым словом, слетавшим с губ Седрика, температура вокруг словно падала на градус.

— Смысл, заложенный в этой броши, слишком тяжел, чтобы принять это как глупую шалость неразумной девицы.

Забыв о приличиях, Харриет стояла с приоткрытым ртом. Мужчина определенно говорил на имперском языке, но она совершенно не могла осмыслить его слова.

— Герцог! Произошло какое-то н-недоразумение...

— И почему все виновные так любят слово «недоразумение»? Думаете, скажете так — и я закрою на это глаза?

На его губах заиграла безупречно гладкая, холодная усмешка, от которой по рукам Харриет побежали мурашки.

— Нет, нет! Вы действительно всё не так поняли! Когда включился свет, она просто висела у меня на платье!

Харриет изо всех сил пыталась оправдаться, но лицо Седрика не изменилось ни на йоту. Зато вокруг зашушукались:

— Сама, наверное, и прицепила.

— Как бы ей ни хотелось привлечь к себе внимание, но посягнуть на брошь герцога Кайласа!..

— Ну, чего еще от нее ждать.

Щелканье языком, презрительные взгляды, сдвинутые брови. С такой реакцией она сталкивалась уже сотни раз, но именно сегодня почему-то стало невыносимо тяжело дышать.

— Нет! Я же говорю, нет!

Когда Харриет, озираясь по сторонам, сорвалась на крик, к ней запыхавшись подбежал дядя, виконт Джон Листеруэлл.

— Ваша Светлость герцог!

— А, как раз подошел ответственный.

Харриет с отчаянием посмотрела на дядю.

Помогите! Спасите! Я правда ничего не знаю!

Однако слова, сорвавшиеся с губ Джона, прозвучали совсем не так, как она ожидала.

— Прошу прощения! Это моя вина, что не уследил за племянницей.

— Похоже на то.

Голос Седрика оставался донельзя спокойным, но каждый присутствующий в зале кожей чувствовал его ярость.

И если подумать — разве это не естественно? Банкет по случаю победы в войне, на которой он потерял отца, с самого начала вряд ли приносил ему радость, а тут он еще и лишился памятной вещи. Одно это уже было хуже некуда. Но вдобавок ко всему известная на весь светский круг возмутительница спокойствия, Харриет Листеруэлл, выставила его брошь напоказ — да еще и так, словно герцог испытывал к ней какие-то чувства.

Обливаясь холодным потом, Джон беспрестанно кланялся, а невесть откуда взявшаяся Белла с испуганным видом бросилась умолять о снисхождении.

— Герцог. Не могли бы вы сжалиться над Харриет? Наверное, она случайно нашла эту брошь и просто хотела привлечь к себе немного внимания, вот и прицепила. Ей ведь никогда не дарили ничего подобного...

От ее слов с лица Харриет сошла вся краска.

— Белла! Ты же сама видела! Я сказала, что человек, который прицепил это, должно быть, ошибся!..

Харриет отчаянно пыталась оправдаться. Она свято верила, что не только Белла, но и ее подруги стояли рядом, а значит, подтвердят ее невиновность. Но Джон грубо оборвал ее попытку:

— Замолчи, Харриет! Перед кем ты повышаешь голос?!

Дядя отчитал ее с перекошенным от гнева лицом. По правде говоря, у него были все основания злиться. Сегодняшний банкет был фактически сценой для дебюта его сына Астона в светском обществе. Навлечь на себя гнев главного героя вечера на таком важном мероприятии — конечно, Джон был в бешенстве от подобной суматохи.

Харриет попыталась еще раз объяснить свое несправедливое положение, но слезы хлынули быстрее слов, а губы предательски задрожали. Она знала, как жалко и неуместно плакать на публике, но не могла сдержаться.

— Это правда не так! Ч-чтобы я... — она всхлипнула. — Неужели я бы у-украла вещь герцога!

Ее дрожащий, полный слез голос звучал жалко, но никто не проявил к Харриет и капли сочувствия.

— Оправдывает свое прозвище «Скандалистка».

— С ее-то невзрачной внешностью так и вешается на каждого встречного.

— Тц-тц. Жалко только виконта Листеруэлла. Приютил племянницу в память о брате, а в ответ — такой позор.

Хотя банкетный зал был битком набит людьми, Харриет казалось, что она тонет в вязком, ужасающем одиночестве. На ее стороне не было никого. Никто не слушал ни единого ее слова.

Она давно привыкла к тому, что любые попытки оправдаться делали ее лишь еще большим посмешищем. Но сегодня — возможно, из-за того, что это происходило на императорском приеме, — чувство отчаяния ощущалось как никогда глубоким.

Сделать из человека дурака — как же это, оказывается, просто. От невыносимой горечи с ее губ сорвался пустой смешок.

Однако Седрику она хотела сказать все четко. Харриет знала, что он не поверит, но просто промямлить что-то невнятное и уйти она не могла.

Проглотив слезы, Харриет повернулась к Седрику и отчетливо произнесла:

— Я не крала вашу брошь, герцог. И никогда не желала ее.

Харриет думала, что он даже не посмотрит в ее сторону, но, к ее удивлению, Седрик повернул голову, и на мгновение их взгляды встретились.

Чтобы не уступить этому пронзительному взору, Харриет сжала губы и вздернула подбородок. На самом деле это длилось всего пару секунд, но ей это время показалось вечностью.

В тот самый миг, когда ей почудилось, что его взгляд немного смягчился, Джон с трагическим видом произнес:

— Я хочу принести самые искренние извинения. Я отправлю племянницу в монастырь, чтобы она могла раскаяться, и выплачу любую компенсацию за моральный ущерб, какую вы пожелаете.

Глаза Харриет расширились.

— Д-дядя! Какой монастырь?

Но никто не обратил внимания на ее растерянность.

Седрик посмотрел сверху вниз на кланяющегося Джона и коротко цокнул языком.

— Довольно. Выслушав вас, я склонен верить, что здесь действительно не было умысла оскорбить меня или моего покойного отца...

Его взгляд снова на мгновение скользнул по Харриет.

— И, возможно, я отреагировал слишком остро.

Плечи Джона слегка опустились от облегчения.

Седрик отвернулся, всем своим видом показывая, что Харриет и семья виконта Листеруэлла его больше не интересуют.

— Я лишь надеюсь, что мы больше не столкнемся при подобных обстоятельствах.

— Разумеется. Благодарю вас за великодушие.

Джон снова низко поклонился, а Седрик, даже не взглянув на него толком, вернулся на то место, где стоял изначально.

Как только зрелище закончилось, собравшаяся толпа рассеялась, и банкет продолжился, словно ничего и не произошло.

Но для Харриет кошмар еще не закончился.

— Харриет! Возвращайся домой. И чтобы ни слова никому не говорила, кто бы что ни спрашивал!

— Дядя, но я!..

— Ты хочешь прямо здесь выяснять отношения? Как еще ты собираешься меня опозорить!

Харриет вжала голову в плечи от гневного крика Джона: человека, в чьих руках находилась ее судьба.

Ее опекун, единственная опора, самый близкий родственник. Злить его еще больше было бы крайне неразумно.

— Я пойду первой…

Харриет, опустив голову, медленно отступила.

Свою изначальную цель — пораньше уйти с банкета — она выполнила, но вовсе не таким образом, как ей того хотелось.

Весенний ветерок, напоенный ароматом цветов, коснулся ее шеи, но Харриет ничего не почувствовала.

* * *

— Отправишься в монастырь Святой Клариссы на один год.

— Что?

Харриет в неверии округлила глаза.

— Я говорю это ради твоего же блага. За год все забудут об этом инциденте.

— Д-дядя!

— Тебе ведь нужно выходить замуж, Харриет. В нынешней ситуации ты не то что предложений о браке — даже приглашений на приемы не дождешься!

Решение вычеркнуть целый год из чьей-то жизни Джон принимал так, будто в этом не было ничего особенного.

Харриет покачала головой:

— Дядя. Я же вам всё объяснила. Я не крала брошь герцога Кайласа. И не находила ее. Она просто оказалась приколотой к моему платью, а я прикрепила ее на грудь только потому, что Белла так посоветовала. Этому есть множество свидетелей!

Когда она подробно рассказала ему о том, что произошло на банкете, Джон кивал и молча слушал, поэтому ей казалось, что недоразумение разрешилось.

Так почему же решение об отправке в монастырь осталось неизменным? Да еще и на целый год!

В надежде переубедить Джона, Харриет попыталась снова воззвать к его разуму.

Но Джон лишь прищелкнул языком и хлопнул ладонью по столу.

— Правда не имеет никакого значения! Если мы сейчас разозлим герцогскую семью, нам конец. И почему это должна была быть вещь именно прежнего герцога!..

— Я же говорю, я этого не делала!

— Ох, Харриет.

Голос Джона внезапно стал мягче.

Харриет знала, что следует за таким тоном. Ничего хорошего от этого ждать не приходилось.

— Сможешь ли ты сейчас пойти в резиденцию герцога и умилостивить его? Сможешь ли остаться в столице и заставить замолчать все дурные слухи о себе?

— Это...

— Один год — это еще малая цена. Если ты исчезнешь с глаз долой, люди перестанут интересоваться твоими делами, а когда слухи утихнут, могут появиться и предложения о браке. Это вполне возможно.

Вкрадчивый голос, звучащий как утешение, тяжелым грузом лег на плечи Харриет. Казалось, если она откажется, когда дядя так ласково ее уговаривает, то все сочтут ее очень неблагодарной.

— Поэтому, Харриет, послушай дядю. Я знаю о твоей несправедливой ситуации, и отчасти в этом есть и наша вина, поэтому, когда ты будешь выходить замуж, я обеспечу тебе щедрое приданое. И не только приданое. Я закажу тебе платье у самого известного дизайнера и подготовлю достойные свадебные подарки.

— Вы серьезно?..

— Конечно! Неужели ты думаешь, что я забуду о том, что ты сделала для Беллы?

Джон добродушно рассмеялся. Куда только делся человек, который свирепо бил по столу?

Харриет поникла и кивнула.

Все равно я не могу отказаться от того, что решил дядя... Если мне удалось выторговать обещание щедрого приданого и подарков, значит, я неплохо поборолась.

Ее крепко сжатые ладони вспотели, но Харриет изо всех сил старалась себя успокоить.

— Я поняла…

— Вот и славно, разумное решение. Из монастыря скоро пришлют весточку, так что пока никуда не выходи и собирай вещи. Говорят, там носят монашеское одеяние, так что тебе не понадобится много нарядов или драгоценностей.

Харриет не стала спорить с этим бесцеремонным приказом. Не было смысла добавлять еще одно разочарование к уже наступившему отчаянию.

* * *

— Что сказала Харриет?

— А что она может сделать? Ей придется послушно выполнить мои слова.

Джон ответил Белле, накалывая вилкой толстый кусок мяса. Однако перед тем как отправить его в рот, он не забыл бросить на дочь строгий взгляд.

— Но в этот раз ты перегнула палку, Белла. Искры едва не перекинулись и на нас.

— Откуда мне было знать, что это памятная вещь прежнего герцога? Но ведь в итоге мы высылаем Харриет, так что цель достигнута, не так ли?

— Отец, так даже лучше. Из-за того, что это была за вещь, все сочтут отправку Харриет в монастырь вполне справедливым наказанием.

Поскольку даже Астон встал на сторону Беллы, Джон перестал ее винить. В конце концов, этот план они придумали вместе.

— Папа! Возьмите Харриет и на следующий банкет тоже.

— Ее? Зачем?

— Вы же хотели от нее избавиться.

— Да! Но зачем брать ее на банкет? К тому же этот прием очень важен.

— У меня есть план. Вам может быть немного стыдно, папа, но в итоге все станут вам сочувствовать, так что придется немного потерпеть, хорошо?

Хотя Джон и души не чаял в дочери, слова «может быть немного стыдно» сначала заставили его засомневаться. Однако план использовать моду на «броши с признанием», чтобы найти повод отправить Харриет в монастырь, показался ему весьма неплохим.

Все равно пришло время потихоньку от нее избавляться.

Белле уже исполнился двадцать один год. Опираясь на свою красоту и образ невинной и доброй девушки, она укрепляла свою репутацию и популярность, и с недавних пор ей начали поступать весьма привлекательные предложения о браке.

Конечно, Джона этот уровень не устраивал, но это означало, что настало время всерьез заняться подготовкой к свадьбе.

И именно поэтому Харриет, которая всегда служила для Беллы «громоотводом», должна была исчезнуть из столицы.

— Лучше бы она тогда была на той лодке вместе с ними, — со вздохом пробормотал Джон.

Харриет была единственным ребенком его покойного брата и невестки, погибших в результате несчастного случая во время водной прогулки. Хоть он с ее малых лет и играл роль любящего дяди, на самом деле он никогда не питал к ней теплых чувств.

Если бы брат с невесткой не относились к ним так хорошо при жизни, и если бы отказ приютить осиротевшую племянницу не грозил общественным осуждением, он бы давно сдал Харриет в приют.

— Истинно так. Тогда бы у нас не было этой головной боли.

В ответ на слова Беллы ее мать Мириам, сидевшая рядом, усмехнулась:

— Но благодаря ей ты не раз выходила сухой из воды в неловких ситуациях. Пожалей ее.

— Мама, вы серьезно?

— Я говорю о том, что теперь тебе нужно быть осторожнее. Пора всерьез искать партию!

— Не волнуйтесь. Из-за этого случая я познакомилась с герцогом Кайласом. Кто знает? Может, я стану герцогиней.

В словах Беллы не было ни капли раскаяния, но чета Листеруэллов смотрела на дочь с обожанием. Белла была их драгоценным ребенком, который должен был подарить им еще один шанс подняться по социальной лестнице.

— Конечно! Нет никого прекраснее нашей Беллы!

— Верно. Наверняка герцог Кайлас тоже ею очарован. О! Нам нужно узнать, на каких приемах будет присутствовать герцог Кайлас. И Белла обязательно должна там быть.

Супруги расплылись в улыбках, представляя будущее, в котором Белла становится возлюбленной Седрика. «Семья жены герцога» — какая сладкая фантазия!

— И все же, как тебе удалось заполучить эту брошь? Так и не расскажешь?

Астон сгорал от любопытства, глядя на сестру.

Услышав его вопрос, виконт и виконтесса Листеруэлл посмотрели на Беллу с точно таким же выражением на лицах.

Когда они услышали план: «Я прикреплю к платью Харриет брошь мужчины, на которого она даже взглянуть не смеет», они решили, что Белла сама со всем справится, и не стали вдаваться в подробности. Но если этим мужчиной оказался герцог Кайлас, дело принимало иной оборот.

— Действительно. Мне тоже очень интересно, Белла.

— Пфф! — Белла рассмеялась, словно вспомнила что-то забавное. — На самом деле, изначально я собиралась использовать брошь старшего сына графа Чеслоу. Специально для этого лорд Ламберт ее украл.

Даже если бы это был уровень семьи графа Чеслоу, Харриет все равно бы подверглась осуждению. Тем более что владелец той броши, Джеймс Чеслоу, был давним женихом Дафны Лорел, еще одной известной красавицы светского общества.

— Но мне выпала куда большая удача! Я подошла поближе, чтобы просто попасться на глаза герцогу Кайласу.

Белла крутилась неподалеку от Седрика, затерявшись в толпе тех, кто хотел хотя бы раз пожать руку главному герою банкета.

Могли бы и догадаться освободить дорогу, почему они все загораживают?

В тот момент, когда она мысленно негодовала, сверля взглядом затылки старых аристократов, совершенно не собиравшихся уступать ей место, кто-то из знакомых Седрика окликнул его сзади.

Он обернулся в толпе, и именно тогда Белла заметила, как что-то блестящее упало с его груди.

Сам Седрик, отвернувшись, и люди, стоявшие перед ним, пытаясь рассмотреть, кто именно его позвал, судя по всему, не заметили упавшей на пол вещи.

— Поднять ее так, чтобы никто не увидел, было немного сложно, но я притворилась, что у меня болят ноги от туфель, и незаметно ее подобрала.

— Ого, в этом вся Белла Листеруэлл.

— Не дерзи старшей сестре, Астон, — Белла сморщила нос, делая брату выговор, но совершенно не выглядела обиженной.

— А когда в зале погас свет, я быстро подошла к Харриет, приколола брошь, а потом ждала неподалеку, притворяясь, что ничего не знаю.

— И это ты подошла к герцогу Кайласу и рассказала ему?

— А кто еще мог это сделать? Только я знала, что его брошь находится у Харриет.

Однако при воспоминании об этом моменте лицо Беллы слегка напряглось.

— Я слышала, что вы потеряли брошь. Простите, но могу ли я узнать, как она выглядит?

Когда Белла подошла к Седрику, он, глядя на ее цветущий вид, к которому любой мужчина проникся бы симпатией, даже не улыбнулся.

Но, видимо, он очень спешил найти брошь, поэтому спокойно описал ее.

— Это брошь с рубином изумрудной огранки в пятьдесят карат. Вокруг рубина россыпь бриллиантов.

Конечно, она это прекрасно знала. Дизайн был далек от ее вкусов, но сам камень был настолько великолепен, что у нее замирало сердце.

Белла с растерянным и неуверенным видом произнесла:

— Знаете... Моя кузина недавно хвасталась брошью, которую получила, и мне кажется, она была похожа на ту, что вы описали. Конечно, это может быть и не ваша брошь, но...

— И почему же вы подозреваете свою кузину?

— Ах, это... не то чтобы я ее подозреваю...

Когда Белла замялась, делая вид, что ей трудно ответить, стоявшая рядом Кэролайн любезно всё объяснила за нее.

Что Харриет известна в обществе как создательница скандалов, которая вечно преследует мужчин, симпатизирующих Белле, шлет им любовные письма и докучает своим вниманием.

И что вряд ли найдется хоть один мужчина, который захочет признаться такой Харриет в любви, а если и найдется, то точно не станет вот так открыто выставлять свою брошь напоказ.

— И всё, что было потом, вы уже знаете.

Когда Белла услышала, что брошь была памятной вещью покойного герцога, павшего в бою, у нее потемнело в глазах от страха, но, как она и предполагала, Седрик не стал раздувать скандал.

— Если мы скажем, что отправили Харриет в монастырь, герцогу Кайласу это тоже должно понравиться. Ведь он сказал, что всё в порядке, а мы сами проявили инициативу и наказали виновную.

— Если бы это было так, о большем не приходилось бы и мечтать.

— Даже если и нет, мы ничего не теряем. Мы ведь никак не связаны с семьей герцога. К тому же теперь у нас появился предлог заговорить с ним.

Белла самоуверенно улыбнулась.

Избавиться от Харриет уже было успехом, а создать повод для знакомства с Седриком делало этот план абсолютно беспроигрышным.

Но тут Астон вставил свое слово:

— Сестра сестрой, но захочет ли семья герцога породниться с нами? Матушка, отец, не стоит возлагать слишком больших надежд.

Но Белла думала иначе.

— А почему бы и нет? Покойный герцог Кайлас тоже был вторым сыном виконта. Он приглянулся принцессе и стал герцогом, так что мое положение даже лучше.

— Это верно. В любом случае, решения о браке принимает мать герцога, а леди Кайлас — особа романтичная.

Мириам, встав на сторону дочери, преисполнилась надежд.

Для этой дружной семьи ни обстоятельства герцогского дома Кайлас, потерявшего главу, ни судьба Харриет, несправедливо изгнанной в монастырь, не имели никакого значения.

* * *

— Седрик! Или теперь мне следует называть тебя Его светлостью герцогом?

— Внутри, конечно, придется, но сейчас достаточно и просто «Седрик», дядя.

Седрик встретил своего дядю, виконта Бенедикта Кингсли, прибывшего в герцогскую резиденцию, с подобающей вежливостью.

Сегодня был день званого ужина для родственников и вассалов. За исключением тех, кто не смог присутствовать, собрались все, и последним прибыл виконт Кингсли.

Когда Седрик вошел с ним в банкетный зал, все присутствующие поднялись со своих мест. Этот жест предназначался Седрику, но поскольку вошедший вместе с ним Бенедикт кивнул в ответ, всё выглядело так, словно дань уважения была оказана ему.

Бенедикт не мог не заметить, как изменилась атмосфера. Напротив, он именно этого и добивался — чтобы все обратили на него внимание.

— Благодарю за помощь в последнее время. Смерть Роуэна Кайласа нам на руку, но тот факт, что Седрик выжил, не дает мне покоя.

— Он всего лишь юнец, не знающий жизни. Чего вы боитесь?

— Пожалуй. Но если он узнает о наших связях, думаете, он оставит виконта в покое?

Маркиз Паскаль, хоть и извлек немалую выгоду из информации, предоставленной Бенедиктом, скрыто презирал его. Он смотрел на него как на труса, который боится собственного племянника.

Это задевало гордость Бенедикта.

Если я возьму Седрика под свой контроль, и маркиз Паскаль, и граф Хейворд будут пресмыкаться передо мной.

А для этого нужно было сначала расположить к себе Седрика.

Он похлопал по плечу племянника, провожавшего его к месту, словно ободряя.

— Наверное, сходишь с ума от того, что столько важных дел навалилось разом?

Затем он с обеспокоенным видом внимательно осмотрел лицо Седрика.

— Кажется, ты немного похудел за это время. Ты нормально питаешься?

Его рука всё еще лежала на спине племянника.

— Разумеется.

— Хорошо, хорошо! Управлять герцогством со слабым здоровьем — дело нелегкое. Я понимаю твою скорбь по отцу, но именно в такие времена нужно быть особенно собранным.

— Вы совершенно правы.

Слово «слабый» абсолютно не подходило Седрику Кайласу, прославленному герою войны, но он покорно соглашался с дядей.

Удовлетворенный этим, Бенедикт снова похлопал племянника по плечу и кивнул.

— Если возникнут трудности, обращайся ко мне в любое время. Мы с Роуэном похожи как две капли воды, так что отныне можешь считать меня своим отцом.

— Ха-ха, думаю, для этого нужно выслушать мнение моей тетушки и моей матери.

Когда Седрик рассмеялся, остальные присутствующие в зале тоже тихонько засмеялись.

Близнецы Бенедикт и Роуэн действительно родились с совершенно одинаковыми лицами, но сейчас, когда им было уже за пятьдесят, любой мог отличить их друг от друга — настолько разными были их внешность и манеры.

Бенедикт, которому повезло родиться на пять минут раньше и стать виконтом Кингсли, обычно носил на лице улыбку, был красноречив и легок на подъем. Грубо говоря, он выглядел как делец, или, мягче выражаясь, как бизнесмен.

Покойный Роуэн был неразговорчивым, упрямым, честным и преданным человеком, а также рыцарем с крепким телосложением. Он редко улыбался, а из-за своей задумчивости говорил так мало, что окружающим порой было тяжело находиться рядом.

Так что, как бы сильно они ни были похожи, никто не смог бы воспринимать Бенедикта как Роуэна.

— Мы немного задержались. Раз уж все в сборе, давайте приступим к ужину.

Усадив Бенедикта, Седрик непринужденно занял место во главе стола и кивнул дворецкому.

По этому знаку ожидавшие слуги начали подавать на длинный стол аппетитные блюда, и атмосфера на ужине стала более оживленной.

Дождавшись, пока всем наполнят бокалы вином, Седрик заговорил:

— Еще раз благодарю всех, кто присутствовал на похоронах моего отца и поддержал нас. Несмотря на неожиданную смену главы, семья Кайлас надеется и впредь поддерживать с вами прочные связи. Если, конечно, не случится ничего непредвиденного.

Присутствующие тихонько посмеялись над этим лукавым условием. Однако при упоминании отца улыбка быстро сошла с губ Седрика.

— Мой отец был вдумчивым, преданным и невероятно скрупулезным человеком. Говорят, что в людских делах не бывает идеала, но я считаю, что он подошел к нему вплотную. И по сравнению с ним я — всего лишь юнец, которому еще предстоит многому научиться.

Он искренне уважал и любил своего отца — честного рыцаря, верного главу семьи и человека, который готов был отдать всё ради своего сына.

Но мир устроен иначе, и были те, кто, пользуясь молчаливостью и сдержанностью Роуэна, тайно пренебрегал им и обманывал.

Темные, как красное вино, глаза Седрика обвели сидящих за столом.

Ядовитые сорняки, которые предстояло вырвать с корнем, росли повсюду, но спешка могла лишь всё испортить. Врагов нужно усыпить ложным чувством безопасности до тех пор, пока коса смерти не пронзит их шеи.

— Поэтому я надеюсь на ваши наставления и буду преодолевать трудности, учась у вас. И если я порой буду казаться немного глупым, прошу, не судите меня слишком строго.

По залу вновь прокатился легкий смех.

Пока этого было достаточно. Юнец, потерявший отца на поле боя, чудом спасшийся благодаря его жертве и получивший незаслуженный титул героя войны — именно таким его должны были видеть.

Лучше пусть пока никто не знает, что прячет за спиной этот юнец.

Усмехнувшись, Седрик высоко поднял бокал:

— Предлагаю тост. За наш вечный союз.

— За союз!

Вассалы в один голос подхватили тост и осушили бокалы с ароматным вином.

Если бы они знали, что этот напиток заменяет чьи-то кровь и слезы, вряд ли они пили бы его с такой радостью.

* * *

Из сада доносилось щебетание птиц, приветствующих утро. Бутоны только-только распускали лепестки, а не успевшая сбросить росу трава искрилась в лучах солнца.

Харриет окинула взглядом сад поместья Листеруэлл. Каждое место, хранившее воспоминания, то и дело притягивало ее взор.

Я вернусь сюда через год, так почему же кажется, что я уезжаю навсегда?

На душе было пусто, и ноги отказывались идти. Видимо, заметив ее нерешительность, Джон прикрикнул:

— Нечего тянуть. Если хочешь успеть пообедать, выезжать нужно сейчас. Тери! Ты еще не готов?

Опасаясь, что Харриет в последний момент заупрямится и откажется ехать, он торопил ее с отъездом.

— Вот разрешение на поступление в монастырь Святой Клариссы. Сохрани его. Повар, кажется, собрал тебе завтрак. Не вздумай останавливаться где попало и светить лицом, перекуси прямо в карете.

— Да...

— И не обижайся на мои слова. Я же всё говорю ради твоего блага. Взрослой девушке, путешествующей в одиночестве, не стоит привлекать к себе лишнее внимание, люди могут пойти на дурные сплетни.

— Да...

Решив, что этого достаточно, Джон больше не пытался утешать выгнанную племянницу. По его приказу кучер забрал вещи Харриет и погрузил в карету.

Сумка, которую Харриет выбрала под бдительным оком Джона, оказалась меньше, чем обычный багаж для двухнедельной поездки, хотя она собрала вещи на целый год.

И это при том, что она выбрала самую большую сумку из тех, что ей позволили взять.

Именно поэтому из одежды там была лишь пара повседневных платьев, наряд для выхода и пижама. Услышав, что зимы в монастыре суровые, она добавила побольше теплого белья.

На всякий случай я взяла все свои украшения... Не зря ли?

Их была всего горстка, но осознание того, что у нее есть хоть что-то ценное, приносило внутреннее успокоение.

Однако стоило ей положить в сумку рамку с семейной фотографией, доставшиеся от матери четки и две пары обуви для монастыря, как место закончилось, и ей пришлось обойтись без косметики и книг.

Пока она с тревогой смотрела на свою сумку, Джон снова поторопил ее:

— Не копайся, отправляйся живо!

— Да. Тогда... увидимся через год.

Харриет тяжелым шагом поднялась в карету. Она так и не заметила, что Джон не ответил на ее прощальные слова.

* * *

— Настоятельница. Леди Харриет Листеруэлл, о которой мы недавно получили прошение, прибудет сегодня утром.

Выслушав доклад Агнес, Катрин тяжело вздохнула и положила очки на стол.

Ее сухие руки были испещрены морщинами, но пальцы, перебиравшие четки, оставались твердыми.

— Кажется, было сказано, что она пробудет у нас год?

— Да. Для леди, прибывающей ради «раскаяния», это довольно долгий срок.

Агнес на мгновение замялась, а затем добавила:

— Не знаю, уместно ли говорить «благодаря этому», но пожертвование на ее содержание в течение года поступило весьма щедрое.

От этих слов морщины на лбу Катрин пролегли еще глубже.

— Если бы монастырь не испытывал таких финансовых трудностей, я бы отказала в этом нежеланном визите.

— Н-но я считаю, что то, что наш монастырь стал известен как место, где знатные леди искупают свои грехи — это тоже воля божья. Ведь благодаря этому мы можем помогать бедным и давать приют брошенным дочерям.

Молодая и глубоко верующая Агнес изо всех сил старалась видеть ситуацию в позитивном свете.

Монастырь Святой Клариссы, в котором жили исключительно монахини и послушницы, находился относительно недалеко от столицы Дженоа.

Именно поэтому он был идеальным местом для провинившихся аристократок, желающих ненадолго спрятаться под предлогом раскаяния.

— Если бы Святой Престол вошел в наше положение, нам бы не пришлось выслушивать унизительные насмешки о том, что мы стали «местом ссылки».

Катрин коротко цокнула языком и поднялась с места.

Каждый раз, когда им приходилось играть роль прачечной для репутации скандальных леди из высшего света, она не могла не винить в этом Святой Престол.

Почему мужские монастыри получали щедрое финансирование, а бюджет женских урезали вдвое под предлогом «в этом году собрано мало пожертвований» или «у вас ведь есть подсобное хозяйство»?

Много ли заработаешь, продавая какое-то мыло...

Это было просто смешно.

Каждому монастырю поручали какую-нибудь побочную деятельность для покрытия части расходов. Но если мужские монастыри в основном занимались переписыванием священных текстов или созданием икон, то женским доставалась работа, не имеющая ничего общего с верой.

Монастырю Святой Клариссы принадлежала ферма, засаженная оливковыми деревьями и всевозможными травами, и монахини изготавливали на продажу товары из собранного урожая.

Откуда у монахинь, трудящихся весь день напролет, возьмется время на чтение молитв и силы на изучение богословия? И после этого они еще смеют попрекать нас тем, что мы уступаем мужским монастырям?

Каждый раз, когда она думала об этом, в ней закипал гнев.

Но стоило высказать недовольство, как в ответ сыпались упреки, ставящие под сомнение ее веру:

У Святого Престола и других монастырей тоже свои трудности, так почему именно монастырь Святой Клариссы постоянно требует к себе особого отношения? Вы хоть раз пробовали искренне молиться Явару, прося его указать вам путь?

Попав в такую немилость, монастырь Святой Клариссы получал особенно скудное финансирование даже по меркам женских обителей.

Это было прямое давление с намеком «не справляетесь — закрывайтесь», но Катрин не могла бросить девочек и монахинь, которые верили только ей.

В такой ситуации было очень сложно отказываться от пожертвований, поступающих за то, чтобы они на пару дней приютили очередную «проблемную» девицу.

— И что же натворила леди Харриет Листеруэлл? — полуобреченно спросила она.

Агнес с растерянным видом ответила:

— Говорят, она известная создательница скандалов в светских кругах Дженоа.

— Значит, очередная леди, замешанная в любовных интригах.

— И, судя по всему, она притворялась своей кузиной, чтобы соблазнять мужчин. А кузина эта — первая красавица высшего света.

— Ха...

Катрин, пораженная такой нелепостью, издала сухой смешок.

Но ссылка на целый год из-за подобного проступка казалась перебором. Даже леди, которую бросил жених после того, как поймал на измене с его же друзьями, пробыла у них всего три или четыре месяца.

— Должно быть, это еще не всё.

— Да, был еще один решающий инцидент. На недавнем банкете в честь победы эта леди украла брошь герцога Кайласа и выставила ее напоказ, будто это был подарок. Этим она навлекла на себя гнев герцога.

Глаза Катрин расширились.

Семья Кайлас — благородный род, чьи заслуги в победе в Кифренской войне заслуживали глубочайшего уважения.

Когда все остальные медлили, не видя для себя выгоды, семья Кайлас добровольно повела войска в бой, движимая исключительно преданностью империи.

Если бы не они, неизвестно, как далеко вглубь империи проникла бы Кифренская война. Ущерб, который понесло герцогство ради этой победы, тоже был колоссальным. Монастырь Святой Клариссы, отправлявший на фронт сестер милосердия, знал об этом как никто другой.

— Боже мой!.. Какое бесстыдство!

— Семья виконта Листеруэлла тоже просила нас быть с ней строгими и наставить леди Харриет на путь истинный, чтобы она могла раскаяться.

Агнес вспомнила письмо, которое сильно отличалось от обычных просьб о приеме других леди.

— Думаю, нам нужно быть готовыми ко всему. Такая своенравная леди вряд ли будет спокойно сносить жизнь в нашем монастыре.

Выдавать себя за другого человека, украсть брошь герцога на банкете в честь его же победы… Собственная семья практически махнула на нее рукой, беспрецедентно долгий срок ссылки...

Одних этих зацепок было достаточно, чтобы живо представить себе грядущие дни борьбы, и Катрин с Агнес одновременно зажмурились.

— Раньше мы делали поблажки леди, гостившим в монастыре, но с леди Харриет нам придется быть твердыми.

— Учитывая, что она пробудет у нас долго, может, заставим ее жить по тем же правилам, что и монахинь?

— Так будет лучше. Тем более, семья Листеруэлл сама об этом просила.

— А что, если она начнет возмущаться, что к ней относятся не так, как к остальным знатным леди?

Катрин слегка нахмурилась:

— Если начнет возмущаться, скажите ей, пусть жалуется семье, которая ее сюда сослала. И добавьте, что если она не будет подчиняться правилам монастыря, мы лишим ее еды.

— П-правда? А если она долго проголодает и упадет в обморок...

— Ха... Будем решать проблемы по мере их поступления.

Как ни крути, впереди их ждали трудные дни.

* * *

Со стуком карета окончательно остановилась.

— Леди, мы приехали!

Харриет глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Трястись в карете было мучительно, но впереди ее явно ждали еще более тяжелые дни.

Никогда не думала, что буду жить в монастыре.

Страх перед неизвестностью, казалось, сдавливал горло. Но и медлить было нельзя.

Словно стряхивая с себя остатки сожалений, Харриет одернула подол помятого платья, взяла сумку и вышла из кареты.

— Ох, я бы мог спустить вашу сумку!..

— Не нужно. Она не настолько тяжелая, чтобы просить о помощи, да и дальше мне всё равно придется идти одной.

— И всё же...

— Правда, всё в порядке. Я пойду, а вы возвращайтесь. Если хотите успеть пообедать где-нибудь поблизости, вам стоит поторопиться.

Она-то хотя бы перекусила хлебом в карете, а вот кучер, который правил лошадьми без завтрака, наверняка был голоден.

Харриет попрощалась с кучером, который до последнего пытался проявить любезность, и повернулась к монастырю.

Здание монастыря отличалось высокими стенами, редкими окнами и остроконечной крышей. Серое каменное строение местами поросло чем-то похожим на черный мох, что придавало ему еще более ветхий вид.

О том, что это монастырь, говорила лишь каменная табличка над входом:

Монастырь Святой Клариссы, 128-й храм Эллоуна.

Я думала, раз монастырь известный, то он будет большим и красивым...

От вида здания, по сравнению с которым даже императорская тюрьма казалась предпочтительнее, у нее перехватило дыхание. К тому же оно было окружено оливковыми рощами и скалистыми горами, так что пейзаж тоже не поражал воображение. Харриет снова тяжело вздохнула и постучала в дверь дверным молотком.

Вскоре маленькое окошко в двери распахнулось, и кто-то изнутри, глядя на Харриет, спросил:

— Вы леди из семьи Листеруэлл?

— Да. Я Харриет Листеруэлл.

— Мы вас ждали. Проходите.

Дверь открылась, и перед ней предстал коридор, темный даже посреди бела дня. Но пугала не только темнота: послушница, открывшая дверь, несмотря на юное лицо, выглядела как-то колюче, что лишь усилило тревогу Харриет.

Но выбора у нее не было.

Харриет последовала за послушницей, украдкой осматривая безликие коридоры монастыря.

Казалось бы, человеку, пришедшему сюда впервые, стоит хоть что-то объяснить, но послушница не проронила ни слова.

Наконец, дойдя до одной из дверей, она резко обернулась и предупредила Харриет:

— Сейчас вы встретитесь с настоятельницей. Держитесь прямо и следите за своими словами и действиями. Ни в коем случае не повышайте голос и не смотрите дерзко.

— Хорошо…

Послушнице, видимо, не понравилось, что Харриет ответила с заминкой, она слегка нахмурилась, а затем постучала в дверь кабинета. В этот момент выражение ее лица стало на удивление кротким, совсем не таким, как когда она смотрела на Харриет.

— Настоятельница. Я привела леди Харриет Листеруэлл.

— Войдите.

Дверь открылась.

В комнате за столом сидела пожилая монахиня и читала какие-то бумаги, а рядом стояла молодая монахиня.

У молодой было относительно приветливое лицо, но та, что сидела за столом — очевидно, настоятельница, — с ее темными волосами, в очках в серебряной оправе, сухощавая и с прямой осанкой, выглядела весьма суровой.

— Рада знакомству. Меня зовут Харриет Листеруэлл. Я буду находиться на вашем попечении в течение года.

— Должно быть, путь сюда был утомительным. Я Катрин Эмилоса, настоятельница монастыря Святой Клариссы. А это сестра Агнес Валери, заместитель настоятельницы.

Харриет неловко улыбнулась в знак приветствия. Но атмосфера от этого не стала светлее.

Катрин сразу перешла к рассказу о жизни в монастыре.

— Жизнь здесь не будет такой же сытой и комфортной, как в столице. Вы приехали сюда, чтобы раскаяться, так что, полагаю, вы были к этому готовы.

Харриет сглотнула пересохшим горлом.

Она по-разному представляла себе, что ее ждет в монастыре, но сейчас, казалось, сбывались самые худшие опасения.

Катрин, не обращая внимания на явную тревогу Харриет, продолжила:

— Послушницы здесь питаются скромно, круглый год носят только монашеские одеяния и сами изготавливают необходимые вещи из даров, выращенных на нашей оливковой ферме и полях с травами. И вы должны будете вести точно такой же образ жизни, как и наши послушницы.

— Ах...

— Я понимаю, что для благородной леди физический труд непривычен, но через него вы сможете раскаяться в своей прошлой жизни, полной роскоши и удовольствий.

Харриет никогда не знала ни роскоши, ни удовольствий, но ей оставалось лишь кивнуть в знак согласия.

— Подробности вам объяснит Эмма, которая вас сюда привела. Эмма. Позаботься о ней.

— Да, настоятельница.

Эмма покорно склонила голову, а затем снова бросила на Харриет острый взгляд.

— Я провожу вас в вашу комнату.

— Да. Тогда...

Когда Харриет попрощалась и собралась уходить, Катрин добавила последнее наставление:

— Ах, и с завтрашнего дня мы будем называть вас «сестра». Надеюсь, вы будете вести себя так, словно действительно стали послушницей, и проведете это время в раскаянии перед богом.

От постоянно повторяющегося слова «раскаяние» к горлу подступила обида. Ведь Харриет не была той, кто должен был совершать это действие.

Почему ко мне относятся как к преступнице? Я не сделала ничего плохого, почему я!..

Она крепко сжала дрожащие губы, но не смогла сдержать навернувшихся слез.

Харриет поспешно вытерла скатившуюся по щеке слезу тыльной стороной ладони и опустила голову.

— Я всё… поняла.

Больше она ничего не могла сказать. Если бы она открыла рот, слезы хлынули бы с новой силой, а разрыдаться прямо здесь означало бы лишь усугубить свое и без того плохое положение.

Как и ожидалось, Эмма нарочито громко вздохнула:

— Идите за мной.

Харриет отвернулась, даже не встретившись взглядом с Катрин или Агнес, и последовала за Эммой.

Она была уверена, что во взглядах, устремленных ей в спину, нет ни капли сочувствия. Как и всегда.

«Ой! Она плачет! Думает, ее кто-то пожалеет».

«Даже Белла, которая попала в беду из-за нее, держится так стойко, а этой хоть бы хны».

Казалось, голоса, осуждавшие ее, до сих пор живо звучат в ушах.

Однако уныние сменилось растерянностью, как только они подошли к комнате, которую ей выделили.

Разве человек может жить в такой крошечной каморке?

Кровать, на которой мог поместиться только один человек, небольшой комод, видимо, заменявший шкаф, такой же крошечный столик и простой деревянный стул — вот и всё, что было в этой тесной комнатке. Даже ковра не было, — только голый каменный пол. И это место отныне было комнатой Харриет.

Пока она с приоткрытым ртом осматривала помещение, Эмма сухим голосом произнесла:

— Чуть позже я принесу вам монашеское одеяние и еду. Но начиная с ужина, вы должны спускаться в трапезную в установленное время. Часы приема пищи: семь утра, полдень и шесть вечера. В три часа дня подают легкий полдник.

Эти слова привели Харриет в чувство. Еда — это важно.

— А где находится трапезная?

— Выйдете из комнаты, пойдете направо до конца, там слева будет лестница. Спуститесь по ней и поверните налево. Завтра я объясню вам ваши обязанности. Прошу закончить разбор вещей до конца сегодняшнего дня.

Харриет кивнула. Несмотря на тревогу, у нее было много вопросов, но она боялась, что, если спросит еще о чем-то, нарвется на беспричинное презрение.

Эмма, не добавив больше ни слова, тут же ушла.

Привет! Больше глав ищи в моем приложении t.me/tenebrisverbot или на Бусти: boosty.to/novelslab

Харриет некоторое время стояла в оцепенении, а когда руки уже онемели от тяжести сумки, медленно опустилась на кровать.

Состоявшая лишь из деревянных досок, на которые было брошено толстое одеяло, она не имела ничего общего с мягкостью.

Вся мебель в комнате была грубой и старой, а единственное окно было настолько маленьким, да еще и со ставнями, что казалось, солнечный свет сюда почти не проникает.

— Один год... здесь...

Один год, 365 дней, 8760 часов.

— Ха!..

Осознание этих цифр внезапно вернуло ее к реальности, вызвав нервный смешок, перешедший в слезы.

Поскольку Эмма могла вернуться в любой момент, Харриет достала из-за пазухи платок и поспешно вытерла глаза. Но стоило платку закрыть лицо, как на нее, словно только этого и дожидаясь, нахлынули одиночество и отчаяние.

— Мама... Папа...

Перед глазами всплыли до боли знакомые лица. Лица тех, о ком она старалась не думать, чтобы не тосковать еще сильнее.

Она безумно скучала по родителям, которые так нелепо покинули этот мир, оставив ее одну, когда ей было всего двенадцать.

— Хнык, мама, что мне делать? Мне так страшно. Папа, забери меня к себе, пожалуйста!

Скорбь, которую она долго сдерживала, прорвала плотину в ее душе.

С тех пор как умерли родители, жизнь Харриет шла наперекосяк независимо от ее воли. Она взывала к справедливости, но ответом ей было лишь эхо.

— Мама-а... Хнык, хнык...

Она рыдала, рухнув на кровать, когда кто-то постучал в дверь.

Харриет затаила дыхание, стараясь не издавать ни звука.

— Я оставлю одежду и еду здесь.

Это была Эмма.

Раздался звук, с которым что-то поставили на пол, и шаги Эммы затихли вдали.

Харриет еще долго зажимала рот платком, затем медленно встала и открыла дверь.

На деревянном подносе, стоявшем на полу, были тарелка жидкого супа с овощами, кусок ржаного хлеба, маринованные оливки, блюдечко с медом и стакан воды. Рядом лежало аккуратно сложенное темно-коричневое монашеское одеяние.

Харриет внесла поднос в комнату и села за маленький столик. За окном, в отличие от ее настроения, сияло ясное небо.

Слезами горю не поможешь, так почему же они продолжают течь?

В такие моменты мир казался ей холодным и враждебным.

Хотелось сбежать, но она боялась самой выбрать смерть; хотелось жить лучше, но она не знала, как это сделать.

Что бы ни делала, люди истолковывали это превратно, и никто не желал слушать ее объяснений.

Аппетита нет, но поесть нужно. Если я всё оставлю, снова скажут, что я привередничаю...

Не желая давать повода для новых обвинений, Харриет вяло отломила кусок ржаного хлеба. В отличие от белого, к которому она привыкла, он разломился на две части без всякой упругости.

Наверное, сухой.

Обычно такой хлеб имел кисловатый привкус. Чтобы обмануть рецепторы сладостью, она щедро намазала хлеб медом.

Поем побыстрее и уберу.

Харриет отправила кусок в рот исключительно для того, чтобы набить желудок, и начала механически жевать. Сладкий аромат меда быстро исчез, но кислого или странного привкуса она не почувствовала. Напротив...

А он лучше, чем я думала?

Хрустящая корочка хлеба была солоноватой и совершенно не отдавала гарью, а грубоватый на вид мякиш с каждым жевком раскрывал свой мягкий, ореховый вкус. Хлеб был суховат, но вприкуску с супом — в самый раз.

Суп тоже на удивление вкусный. Из чего он?

Покопавшись в нем ложкой, она обнаружила капусту, пару видов фасоли, помидоры, лук, морковь и что-то похожее на тыкву.

Мяса не было совсем, но этот суп пришелся ей по вкусу куда больше, чем тяжелые рагу, которые подавали в особняке.

Чередуя хлеб с супом, Харриет наколола на вилку маринованную оливку и отправила ее в рот.

— Мм!

Возможно, дело было в свежих ингредиентах, но оливка оказалась кисло-соленой, с ярко выраженным вкусом самих плодов.

Настолько вкусной, что у нее вырвался восхищенный вздох.

Снова откусив хлеба с медом, она поразилась идеальному сочетанию соленого и сладкого.

— Вау, как вкусно!

Харриет сама не заметила, как увлеклась едой.

Живя в доме Листеруэллов, она еще никогда не ела с таким аппетитом.

Вытерев дно тарелки из-под супа последним кусочком хлеба, Харриет посмотрела на слишком чистый поднос и немного смутилась. А потом ей стало смешно, и она тихонько рассмеялась.

Девушка, которая еще минуту назад обливалась слезами, так увлеклась едой, потому что она оказалась вкусной...

От этого смеха ей стало легче. Казалось, в мрачном будущем, которое она себе рисовала, забрезжил слабый луч надежды.

Разве только что одно из ее худших ожиданий не обернулось приятным сюрпризом?

Значит, и остальное может оказаться быть не таким страшным, как она думала.

Нужно смотреть на вещи позитивно. По крайней мере, пока я здесь, я не буду игрушкой Беллы.

Ей вдруг вспомнилось, как она клялась самой себе, что готова выйти замуж даже за старика, лишь бы вырваться из дома дяди.

Если подумать, нынешняя ситуация могла быть не такой уж плохой.

Если я просто не буду пересекаться с Беллой, моя жизнь станет немного лучше. В течение года мое имя не будет фигурировать ни в каких скандалах, так что, возможно, как и сказал дядя, мне поступит хорошее предложение о браке.

Она по-прежнему не представляла, в чем именно будет заключаться ее «труд», и это вызывало тревогу, но вряд ли благородную леди заставят выполнять непосильную работу.

К тому же здешние обитатели не имеют отношения к высшему свету, так что, если я буду усердно трудиться и вести себя тихо, может, они будут добры ко мне?

От этих мыслей чувство безысходности постепенно отступало, и жизнь здесь уже не казалась такой уж невыносимой.

Да, нужно держаться!

Харриет глубоко вздохнула, встала и открыла сумку. Нужно было поскорее разобрать вещи и начать изучать устройство монастыря.

* * *

С наступлением июня солнечные лучи начали припекать всё сильнее. Хотя для людей, которые могли беззаботно болтать, попивая прохладные напитки в тени, это не имело особого значения.

— Кстати! Вы слышали? — К Седрику, наблюдавшему за игрой в поло [1] из-под навеса, обратился кто-то сидевший рядом.

[1] командный вид спорта с мячом, в который участники играют верхом на лошадях.

Седрик не испытывал к нему особого интереса, но рефлекторно приподнял брови, изобразив на лице любопытство.

Одного этого оказалось достаточно, чтобы собеседник воодушевился и затараторил.

— Для герцога это наверняка приятная новость... Ну, та самая девушка, которая проявила неуважение к герцогу на победном банкете. Говорят, ее сослали в монастырь. Знаете монастырь Святой Клариссы?

При этих словах губы Седрика слегка напряглись.

Однако окружающие совершенно не заметили перемены в Седрике и принялись увлеченно болтать.

— Видимо, на этот раз виконт Листеруэлл настроен решительно.

— Да уж, эта племянница доставила виконту немало головной боли.

— Верно. Как бишь ее звали? Белла?

— Белла — дочь виконта Листеруэлла, а племянницу зовут Харриет. Обе известны, но в несколько разных сферах. Ха-ха!

— Белла Листеруэлл пользуется огромной популярностью среди молодых мужчин. Наверняка и замуж удачно выйдет.

Как только речь зашла о женщинах, под тихим до этого навесом стало шумно. Особенно когда темой разговора становилась Белла Листеруэлл, прозванная «Золотой розой Дженоа», в глазах мужчин вспыхивало оживление.

— Ведь эта девушка и впрямь красавица. Что ни говори, а эти соблазнительные губы!..

— Разве только губы соблазнительные? Грудь и бедра просто сводят с ума. А талия вот такусенькая.

— У нее такая чувственная внешность, а характер, на удивление, чистый и добрый. В отличие от уродливой кузины, которая помешана на мужчинах, она в таких делах совершенно ничего не смыслит.

— Говорят же, красивые женщины обычно добрые, а дурнушки — злые. Точно! Тэз, уж тебе-то это должно быть хорошо известно. Ты ведь натерпелся от Харриет Листеруэлл.

Мужчина, к которому обратились, был Тэзом Роаком — красавцем с черными волосами и пленительными голубыми глазами, известным в светском обществе повесой.

Он пожал плечами с несколько озадаченным выражением лица.

— Это не та история, о которой мне хотелось бы долго рассказывать.

Тогда все дружно расхохотались и похлопали по плечу.

— Еще бы, ведь сам Тэз Роак не смог их различить и дал себя одурачить!

— Как бы темно ни было, неужели Харриет Листеруэлл показалась Беллой Листеруэлл?

— Да разве было время вглядываться в лицо? Наверняка был занят другим.

— А-ха-ха-ха!

Тэз лишь горько усмехнулся и ничего не добавил, но и после этого мужчины продолжали самовольно оценивать Беллу и Харриет, распуская языки.

Однако Седрик по-прежнему молча потирал уголки губ. На первый взгляд казалось, что настроение испортилось.

Один из догадливых мужчин поспешно понизил голос и осторожно извинился.

— Прошу прощения, что заставил вспомнить о том случае. Должно быть, вам всё ещё неприятно...

— Нет, что вы. Просто... Я ведь ясно сказал, что всё в порядке, и теперь думаю, зачем было непременно отсылать её аж в монастырь.

Тогда заговоривший поспешил ответить.

— Случай в тот день просто переполнил чашу терпения виконта Листеруэлла, а на самом деле у леди Харриет и до этого было полно проблем. Отправить в монастырь на целый год — это совсем не чрезмерное наказание.

При слове «год» между бровей Седрика на мгновение дрогнула морщинка.

— Благородной леди будет нелегко продержаться в монастыре так долго. Разве что леди отличается глубокой верой?

— Да бросьте! Это значит, что иначе эта женщина просто не возьмется за ум.

Все присутствующие согласились со словами мужчины, цокая языками и сыпля насмешками. Однако Седрик, бывший жертвой инцидента, не разделял этого.

— Похоже, из-за моей острой реакции ей пришлось несладко.

— Какая еще острая реакция! Напротив, вы, герцог, проявили величайшее великодушие. Будь я на вашем месте, забыл бы о долге джентльмена и влепил бы этой девице пощечину.

— Конечно! Легкомысленная женщина, которая только и бегает за мужчинами, да как она посмела!..

Один из мужчин поднял руку, делая вид, будто собирается кого-то ударить, и все громко расхохотались.

Но Седрику совершенно не нравилось ни то, как кого-то смешивают с грязью, ни то, как бессовестно бросаются словами об избиении женщины, ни то, что всё это превращают в шутку.

Больше всего раздражало то, что отправной точкой всей этой ситуации был он сам.

Терпеть не могу ввязываться в пошлые слухи.

И тут внезапно перед глазами возникло лицо Харриет, которое видел в последний раз.

— Я не крала вашу брошь, герцог. И никогда не желала ее.

Женщина, которая, будучи окруженной осуждающими людьми, до конца настаивала на невиновности.

Женщина, которая вела себя скрытно надменно, заявляя, что никогда не желала подобной безделицы.

А внешность была не так уж дурна, пожалуй.

Белла была броской, ослепительной красавицей, но и у кузины Харриет были четкие черты лица без каких-либо изъянов, так что уродливой её назвать было никак нельзя.

Просто одежда и прическа совершенно не подходили, а на лице и в области груди виднелась крупная и мелкая сыпь, похожая на прыщи.

На самом деле тогда не понравилась не Харриет, а окружающая атмосфера.

Трусливые люди, которые смешивали с грязью совсем еще юную девушку и при этом лебезили, были донельзя омерзительны. Настолько, что забылось чувство оскорбления, испытанное в тот момент, когда брошь была замечена на груди Харриет.

Я ведь сделал вид, что ничего не было, так зачем же ее сослали в монастырь? Неужели виконт Листеруэлл решил заработать на этом деле очки сочувствия?

От мысли, что даже совершенно незнакомый человек пытается использовать его, внутри всё сжалось, поэтому Седрик схватил стоявший рядом бокал и осушил залпом. Благодаря освежающей газации игристого вина настроение немного улучшилось.

— Похоже, перерыв закончился. Выходят игроки.

Как только он перевел тему на возобновившийся матч по поло, всё более похотливый разговор мужчин прекратился. Вместо этого они принялись с пеной у рта горячо обсуждать, сколько поставили на эту игру и какая команда победит.

Для Седрика это было столь же отвратительно, но он остался доволен тем фактом, что сплетни с упоминанием его имени прекратились.

— На какую команду вы поставили, герцог?

В ответ на вопрос соседа он гладко улыбнулся, указав на команду в зеленых жилетах. На самом деле выбор был сделан только что, но это не имело особого значения.

* * *

— Всего один человек исчез, а в доме стало так уютно. Ах, как же хорошо, — пробормотала Белла, наслаждаясь легким ветерком раннего лета. Тогда Мириам, вышивавшая рядом, отложила пяльцы и приняла строгий вид.

— Белла. Как я уже говорила в прошлый раз, отныне ты должна быть по-настоящему осторожна в поступках. Харриет больше нет.

— Но мама! Я родилась с таким красивым лицом, просто обидно жить, зная лишь одного мужа. Да и от этих мужчин удалось получить немало...

Была причина, по которой чета виконта Листеруэлла закрывала глаза на то, как Белла развлекалась, соблазняя мужчин. Дело в том, что Белла не просто искала веселья, а постоянно вытягивала из этих мужчин то одно, то другое.

Начиная с мелочей вроде личных подарков, и заканчивая крупными вещами, такими как информация о бизнесе, связанном с семьей.

— Знаю. Благодаря этому и бесталанный отец смог неплохо заработать. Но теперь нужно готовиться к кое-чему более важному.

— Вы о браке?

Белла усмехнулась, словно это был пустяк, и Мириам продолжила нотации.

— Белла. Что, как я говорила, самое важное для мужчины?

— Происхождение и богатство.

— А какую невестку хотят видеть в знатной и богатой семье?

— Красивую, добрую и невинную девушку.

— Верно, ты всё прекрасно понимаешь.

Разумеется. Разве не поэтому до сих пор тщательно создавался образ «красивой, доброй и невинной Беллы Листеруэлл»?

Но истинное лицо Беллы было совсем иным.

Белле, получавшей комплименты от окружающих, в особенности от мужчин, доставляло огромное удовольствие играть теми, кто был по уши в неё влюблен.

С самого детства она наслаждалась тем, что помыкала мальчишками-ровесниками как слугами и стравливала между собой, так что, едва достигнув восемнадцати лет, притворяться скромной леди у нее никак не выходило.

— Сейчас ты — невеста, к которой свахи светского общества проявляют наибольший интерес. Что будет, если поползут слухи о твоем легкомыслии?

— Но ведь репутация у меня безупречная. Иначе разве поступило бы предложение о браке от семьи виконта Левина?

Семья виконта Левина, приславшая предложение в прошлый раз, славилась как значительным богатством, так и глубокой религиозностью. Старший сын этого семейства без памяти влюбился в Беллу не только из-за внешности, но и благодаря ангельским речам и манерам, делавшим ее похожей на святую.

— Неужели ты удовлетворишься всего лишь семьей виконта Левина? Нужна семья как минимум графского уровня, разве нет?

— Разумеется!

— Графская семья будет проверять потенциальную невестку куда более тщательно. Из-за малейшей оплошности помолвка может сорваться.

— Но до сих пор же никто ничего не заподозрил. Значит, всё в порядке, верно?

Мириам тяжело вздохнула.

— Это было, пока Харриет была здесь!

При этих словах Белла прыснула от смеха.

— Ах, играть с ней было так весело. То, что она исчезла — это, конечно, хорошо, но немного жаль, что больше не увижу, как Харриет топает ногами от несправедливости.

Создательница скандалов в светском обществе, Харриет Листеруэлл.

Однако все эти скандалы на самом деле принадлежали Белле. Их просто сваливали на Харриет, выставляя её виноватой.

Из-за этого о Харриет, ни разу в жизни не державшей мужчину за руку, пошли слухи как об уже совершенно испорченной девице.

При обсуждении брака подобные вопросы обязательно всплывают, так что даже если выйдет из монастыря, нормальной свадьбы ей не видать.

Один уголок губ Беллы криво пополз вверх.

Уж как там Мириам это истолковала, но она нарочито строгим голосом окликнула:

— Белла.

— Поняла, мама.

Как раз в этот момент в комнату вошел Астон. В руках был букет, вероятно, собранный садовником.

Он поцеловал Мириам в щеку и протянул цветы.

— Это еще зачем, Астон?

— Разве для того, чтобы подарить цветы матери, нужна причина?

— О боже! До чего же милый сын.

Мириам с умилением вдохнула аромат цветов, но стоявшая рядом Белла усмехнулась и язвительно бросила:

— Наверняка карманные деньги закончились.

Видимо, слова оказались недалеки от истины, потому что лицо Астона мгновенно покраснело.

— Ч-что за чушь! Не пытайся вбить клин между мной и матерью. Кстати, о чем вы тут разговаривали?

Астону, который поспешно сменил тему, Мириам без всяких подозрений вкратце пересказала содержание их беседы.

Тогда Астон с ухмылкой спросил:

— Но почему ты так ненавидишь Харриет, сестра? Я согласен, что порой она раздражает, но ты, похоже, хочешь окончательно её уничтожить.

Попал ли Астон в самую точку? Улыбка Беллы стала чуть прохладнее.

— Раз уж у тебя нет причины дарить цветы матери, то и у меня нет причины ненавидеть Харриет.

— Что? Не понимаю, о чем ты.

— Не утруждай себя попытками понять. Она просто мне не нравится. В прямом смысле, «просто так».

Белла снова звонко рассмеялась.

Не было никакой нужды показывать матери и младшему брату мрачную сторону.

Бам-бам.

Звон колокола на шпиле разбудил погруженный во тьму монастырь.

Рассвет уже занимался, но в этот час было так темно, что без лампы трудно было отличить переднюю часть одежды от задней, и Харриет сонно поднялась с постели.

— Ух, как всё затекло.

Когда она потянулась, суставы, придавленные к жесткой кровати, издали хруст.

Хотелось поспать еще немного, но было ясно, что если она будет мешкать, то останется без завтрака и навлечет на себя лишь косые взгляды.

Харриет наскоро умылась водой, набранной еще с вечера, и снова протерла лицо лосьоном, полученным в монастыре.

Ах, какой приятный аромат.

Она глубоко вдохнула, похлопывая кончиками пальцев по лицу. Аромат лаванды от лосьона всегда приносил чувство умиротворения.

На травяной ферме при монастыре, помимо этого лосьона, делали также попурри [1], лекарства и масла.

[1] смесь сухих лепестков и трав, используемая для ароматизации помещений.

Сначала она думала, что качество будет намного хуже того, чем она пользовалась раньше, но, на удивление, средства отлично подошли коже, так что Харриет, отбросив стыд, выпросила еще масла и попурри.

Тем, кто живет в монастыре, это дают бесплатно, просто невероятная удача!

Даже закралась мысль, что по возвращении она может начать скучать по монастырской жизни именно из-за этих вещей.

Надев поверх шемиза [2] монашеское одеяние, она в меру туго затянула пояс на талии и, снова расчесав волосы, собрала в один хвост.

[2] женская нательная рубашка.

Так удобно, что не нужно заботиться о нарядах и сборах. Наверное, по возвращении первое время не смогу привыкнуть.

С того момента, как она встала с постели, и до завершения сборов в столовую прошло всего пять минут.

Конечно, другие благородные леди, пребывающие в монастыре, вели себя иначе. Они не носили монашеских одеяний и каждое утро наносили хотя бы легкий макияж.

Да и комнаты, в которых они жили, были куда просторнее и лучше комнаты Харриет, а некоторые даже привезли с собой служанок.

Поначалу закрадывалась мысль, не предвзято ли это, но пожив здесь, Харриет поняла, что так даже удобнее, и потому просто держала рот на замке.

Да и останусь я тут подольше их.

Другие леди возвращались домой самое меньшее через полмесяца, максимум — через три-четыре. И если с ними здесь обращались как с гостьями, то к Харриет, которой предстояло пробыть целый год, относились наполовину как к монахине.

Спасибо и на том, что не относятся как к настоящей монахине. И свободного времени побольше, чем у других.

Прополоскав тряпку в воде после умывания и протерев немногочисленную мебель и подоконник, Харриет убрала таз с тряпкой и направилась в столовую.

Коротко помолившись перед святым образом, висящим над дверью, она вошла в столовую, и монахини, стоявшие в очереди перед окном раздачи, поздоровались, кивнув головами.

Сегодняшний завтрак состоял из ржаного хлеба, сыра, оливок, стакана молока и половинки яблока.

Сначала казалось, что для приема пищи в такую рань, когда еще даже не взошло солнце, порция слишком велика, но теперь Харриет съедала всё, не оставив ни единого кусочка оливки.

Если плотно не поесть, то было бы трудно нормально завершить утренние дела.

Сразу после еды нужно было идти на работу. Местом, куда распределили Харриет, оказалась мыловаренная мастерская.

— Сестра Харриет! Вам нет нужды приходить так рано.

Сестра София, ответственная за производство мыла, замахала руками, но всё же радостно встретила Харриет.

Женщина чуть за сорок имела приятную внешность и была очень мягким и приветливым человеком. Настолько, что благодаря ей тревога и страх перед монастырем значительно улеглись.

— Мне всё равно особо нечем заняться. Что мне сегодня делать? — спросила Харриет, помогая Софии доставать рабочие инструменты.

— Хм... Как насчет того, чтобы с сегодняшнего дня попробовать лично поучаствовать в изготовлении мыла?

— Да? Правда?

Харриет, которой до сих пор доверяли лишь мелкие поручения, почувствовала легкое волнение: кажется, ее наконец-то признали полноправной работницей мыловаренной мастерской.

София же, напротив, выглядела обеспокоенной и виновато произнесла:

— По правде говоря, для леди из благородной семьи это довольно тяжелый труд. Если вдруг почувствуете, что не справляетесь, сразу скажите мне.

— Я приложу все усилия! — с готовностью отозвалась Харриет.

Услышав столь горячий ответ, София удивленно на нее взглянула.

— Сестра, вы...

— Что? Я что-то сделала не так?

— Ах, нет, просто... Вы немного не такая, как я себе представляла.

Харриет замерла.

Интересно, что подумала София, когда ей представили «леди, которая устроила скандал в светском обществе и была сослана в монастырь на целый год»? Наверняка ожидала увидеть высокомерную и своенравную особу.

И всё же, в отличие от наставниц других мастерских, открыто выражавших недовольство, София сама вызвалась взять Харриет к себе.

— В нашей мастерской труд всё-таки самый легкий. Я постараюсь давать вам посильные задания, чтобы вы не слишком уставали, так что и вы, сестра, пожалуйста, постарайтесь.

При их первой встрече София произнесла эти слова таким тоном, словно пыталась ее утешить.

Изменилось ли ее мнение теперь?

Харриет подавила волнение и лишь слегка улыбнулась.

Процесс мыловарения был и трудным, и небезопасным, но для Харриет, впервые столкнувшейся с подобным ремеслом, он казался невероятно увлекательным.

Вскоре одна из опытных монахинь, по просьбе Софии, со строгим видом объяснила ей суть работы на сегодня.

— В этом котле мы будем кипятить оливковое масло, воду, соду и другие добавки. Варево нужно постоянно помешивать. Одно неверное движение — и можно получить сильный ожог, так что будьте предельно внимательны.

— Варить мыло из масла... сколько на это ни смотрю, не перестаю удивляться.

— Если очистить качественное оливковое масло от примесей и дать ему затвердеть, на свет рождается ни с чем не сравнимое сокровище.

С этими словами монахиня взяла в руки кусок мыла молочно-белого цвета. Точно такое же выдали Харриет по прибытии, и она им с удовольствием пользовалась.

— Кстати, оно и впрямь оказалось очень хорошим, — заметила девушка.

Лицо монахини мгновенно просияло.

— Сестра, вы понимаете ценность этого мыла!

На радостях она даже схватила Харриет за руки, а затем вдруг зашептала, понизив голос:

— Я предлагала наше мыло и другим «гостьям», но они совсем не обрадовались.

— Правда? Оно им не подошло?

— Если бы они его хотя бы попробовали, мне было бы не так обидно! Но они заявили, что пользуются куда более дорогими сортами и в такой дешевке не нуждаются.

Оставалось лишь посочувствовать этим леди.

Сама Харриет, долгое время страдавшая от крапивницы и непонятных высыпаний, заметила поразительный эффект уже после первого применения.

— Уверяю вас, оно лучше любого мыла, которым я когда-либо пользовалась. Мягкое, отлично очищает, и даже после умывания кожа совершенно не стянута.

— Ведь правда?

— А главное, оно помогло мне от высыпаний.

Сколько же насмешек ей пришлось вытерпеть из-за покрытого воспалениями лица!

Но с тех пор, как Харриет приехала в монастырь и стала пользоваться этим невзрачным белым мылом в паре с освежающим травяным лосьоном, состояние ее кожи стремительно улучшалось.

Покраснения постепенно сходили на нет, а цвет лица выровнялся и посвежел.

— Ха-ха-ха! Сестра, ваша любовь к нашему мылу придает мне сил! С таким-то настроем мы и сегодня сварим отличную партию!

— Обязательно! Я буду очень стараться.

Харриет радостно улыбнулась и засучила рукава.

Мысль о том, что в монастыре появился еще один благосклонно настроенный к ней человек, окрыляла. Казалось, с такой поддержкой любая работа будет по плечу.

Однако вечером, вернувшись в свою комнату, Харриет без сил рухнула на кровать.

— Ох... Умираю...

В мастерской она до последнего делала вид, что всё в порядке, но стоять весь день на ногах, непрерывно помешивая густое варево в котле, оказалось каторжным трудом.

Ныло всё: от плеч, рук и запястий до поясницы и икр — не осталось ни одной мышцы, которая бы не болела.

— И сколько же дней мне предстоит этим заниматься?..

От одной этой мысли темнело в глазах.

Неудивительно, что мыло, ради которого приходилось так вкалывать, получалось столь качественным.

«Это традиционный метод, ему уже больше двухсот лет. Говорят, в наши дни на фабриках добавляют всякую химию и штампуют мыло в два счета, но я верю, что наш способ лучше».

София и остальные монахини, хоть и заходились порой кашлем от едкого дыма над котлами, искренне гордились плодами своих трудов.

В нынешние времена, когда мир меняется с головокружительной скоростью, над их подходом могли бы и посмеяться, назвав его безнадежно устаревшим.

Но ведь Харриет испытала этот поразительный эффект на себе.

Узнай об этом мыле столичные дамы в Дженоа, оно бы мгновенно стало хитом.

Впрочем, подумав об этом, Харриет тут же покачала головой.

Вряд ли аристократам придется по вкусу мыло без яркого цвета, изысканного аромата и громкого имени.

В последнее время у знати были в ходу торговые марки, которые неизменно рекламировались как «роскошь для высшего общества».

Так что едва ли нашелся бы хоть один аристократ, готовый раскошелиться на кусок мыла из бедного монастыря, известного в столице лишь как место для ссылки провинившихся дам.

К тому же дешевизна этого мыла лишь отпугнула бы покупателей, вызвав пренебрежение.

Прискорбно, но тут ничего не попишешь.

Для Харриет, однако, куда важнее было другое: жизнь в монастыре оказалась вовсе не такой ужасной, как она себе представляла.

Пожалуй, здесь было даже спокойнее и приятнее, чем дома. Да, кровать жестковата, но кормят вполне сносно... Стоп. А ведь если так подумать, с самого приезда у нее ни разу не болел живот!

От этой внезапной догадки глаза Харриет округлились.

В доме дяди она практически жила на желудочных каплях. Расстройства сменялись запорами, а вздутие или тяжелая изжога стали настолько привычными, что воспринимались как норма.

Но здесь, в монастыре, если не считать пары первых дней адаптации, желудок не доставил ей ни малейшего дискомфорта.

Но почему? Неужели это место и впрямь наполнено благодатью Явара?

Хоть она и не верила в божественные чудеса, эта мысль напрашивалась сама собой.

Однако, хорошенько всё обдумав, Харриет поняла: здешнее питание в корне отличалось от столичного.

Дома она ела от силы два раза в день, перекусывая чем попало, а когда Белла в очередной раз доводила ее до нервного срыва, и вовсе кусок в горло не лез.

Зато потом, в попытке утешить себя, она наедалась до отвала.

Кажется, я налегала в основном на жирное и сладкое.

То, что она не растолстела при таком рационе, было исключительно «заслугой» постоянного несварения, следовавшего за каждой трапезой.

Даже когда Харриет хотелось просто перекусить чем-то легким, тетя неизменно твердила: «Питаться нужно сытно!» — и заставляла есть тяжелые мясные блюда.

Поначалу Харриет принимала это за искреннюю заботу, но со временем начала в этом сомневаться.

Однажды, после ужина с жареной свининой, Харриет стало ужасно плохо: ее долго рвало, и она переполошила весь дом. Но даже после того случая жирная свинина частенько появлялась на ее столе.

Тетя наверняка даже не вспомнила, что я тогда отравилась именно этим мясом.

И подобных мучительных инцидентов с едой было предостаточно.

Как-то раз от определенного сорта чая у нее обострилась крапивница, но стоило ей заикнуться о том, что это странно, как ее тут же отчитали за капризы. Любую еду, даже самую неприятную, приходилось проглатывать через силу.

Будет ли сильным преувеличением сказать, что лицо Беллы, наблюдавшей за ее мучениями, выглядело в такие моменты подозрительно довольным?

А ведь однажды, поужинав крабами, она чуть не задохнулась.

Как же это было жутко, когда губы и горло внезапно отекли!

Но когда Харриет предположила, что причина удушья кроется в еде, дядя оскорбился так, словно ее слова были личным оскорблением.

— Из-за еды? Мы все ели одно и то же, а плохо стало только тебе! Вечно ты выдумываешь невесть что.

После этого заикаться о подобных вещах она больше не смела.

С тех пор каждый раз, когда во время трапезы ей казалось, что горло начинает отекать, она поспешно откладывала вилку, убегала в уборную и вызывала у себя рвоту.

Но в монастыре ничего подобного не случалось.

Ржаной хлеб, свежие овощи, мед, молоко, сыр, немного вина и фруктов, изредка — ломтик ветчины...

Мясо здесь почти не подавали, кормили строго по расписанию, а после еды всех ждал тяжелый физический труд.

Отдельного времени для чаепитий не выделялось, а о сладких десертах не приходилось даже мечтать.

Но поскольку здесь она чувствовала себя совершенно здоровой, то по роскошным застольям в особняке дяди нисколько не скучала.

Оказывается, мне просто нужно было питаться гораздо скромнее и двигаться куда больше, чем я привыкла.

Харриет коротко усмехнулась этому внезапному открытию.

* * *

Тем временем столичное светское общество, с головой окунувшееся в летний сезон, было поглощено бесконечными приемами и вечеринками, где рекой лились прохладительные напитки и подавались огуречные сэндвичи.

Расписания аристократов были забиты до отказа на весь июль и август, и тем, кто спохватился слишком поздно, приходилось пускать в ход все свои связи, чтобы раздобыть заветные приглашения.

В разгар этой суеты Джон, сжимая что-то в руках, ворвался в дом и громко закричал:

— Белла! Белла, ты где?!

— Папа, вы меня напугали. Что стряслось? — Белла с раздражением перегнулась через перила второго этажа.

Однако Джон, вместо того чтобы всё объяснить, выпалил с покрасневшим от возбуждения лицом:

— Белла! У тебя есть планы на следующую среду?

— Да. Мы с подругами собирались покататься на лодках в парке Толлес...

— Отменяй.

— Что?

Услышав этот безапелляционный приказ, Белла уже открыла рот, чтобы возмутиться, но Джон с победным видом помахал зажатым в руке конвертом:

— Я раздобыл приглашение на прием к виконту Кингсли! И знаешь, кто там будет?

— Судя по тому, как вы взбудоражены из-за какого-то виконта... Неужели будет сам герцог Кайлас?

— Ах, какая же у меня умная дочь!

Джон в мгновение ока взлетел по лестнице и крепко сгреб Беллу в охапку.

— Осторожнее, папа! Вы мне прическу испортите!

— Ох, прости-прости. Я просто так обрадовался, что не сдержался.

Белла самодовольно усмехнулась и выхватила конверт у него из рук.

На карточке с изящным тиснением значилась просьба почтить своим присутствием прием в особняке Кингсли в грядущую среду.

— И как же вам удалось его достать?

— На днях я поплакался графу Аренсу. Посетовал, что после того инцидента на победном банкете мне было так стыдно, что я старался не высовываться, и теперь меня совсем перестали звать в приличные дома.

— Граф Аренс... Это тот размазня-старикашка?

— Именно! И вот сегодня он вдруг вручает мне это приглашение! Сказал, что в такую жару ему лень куда-то тащиться, так что могу сходить вместо него.

Джон мысленно похвалил себя: его долгие старания умасливать нужных людей наконец-то принесли плоды.

Пробежав глазами текст, Белла с довольной улыбкой вернула карточку в конверт.

— Времени в обрез, так что шить новое платье не станем, но вам придется купить мне гарнитур из серег и ожерелья.

— Э-э? У тебя ведь и так полно дорогих украшений.

— Мне же нужно брать герцога Кайласа штурмом! Он наверняка снова наденет ту рубиновую брошь, так что и мне нужны соответствующие камни. А в моей коллекции есть только гарнитур с мелкой россыпью.

Надевать дешевые безделушки Белла бы ни за что не стала, а качественный гарнитур с крупными рубинами обошелся бы минимум в двадцать тысяч дирхамов.

Джон покачал головой, пытаясь воззвать к ее благоразумию.

— Белла, девочка моя, ты и без этого затмишь там всех.

— Папа. Привлечь внимание — это лишь встать на стартовую линию. Вы должны смотреть в перспективу.

Как и следовало ожидать, его слова не возымели никакого эффекта.

Пока Джон отводил взгляд, лихорадочно соображая, как бы выкрутиться из положения, Белла потянула его за рукав:

— На приеме я сама к нему подойду и еще раз извинюсь за тот инцидент. И если в этот момент на мне будут рубины, между нами возникнет незримая связь. Точка соприкосновения.

— Хм...

— В будущем, стоит ему увидеть рубины, он волей-неволей вспомнит обо мне. Симпатия в человеческих сердцах зарождается именно благодаря таким вот мелочам.

Белла пленяла мужчин далеко не только своей красотой.

Она с самого детства интуитивно чувствовала, как именно они влюбляются.

— Мужчины падки на визуальные стимулы. Чтобы они поверили в «судьбу», грандиозные поводы не нужны. Прекрасная женщина, с которой он однажды столкнулся из-за броши, оставшейся в память об отце, сама носит алые рубины... Разве этого недостаточно, чтобы потерять голову?

Доводы звучали на удивление убедительно, и Джон, поразмыслив, медленно кивнул.

— К тому же, нам ведь не пришлось выплачивать герцогу огромную компенсацию, и всё это исключительно благодаря мне. Так что уж такую мелочь вы можете для меня сделать.

— Разве это благодаря тебе?

— Боже, ну разумеется! Он закрыл глаза на этот инцидент только потому, что я так умоляла о прощении. Или вы всерьез думаете, что он проявил милосердие, проникнувшись симпатией к вам или к Харриет?

При этих словах Джон усмехнулся. Белла — истинно его дочь. Надо же, как выкрутилась!

И ведь она была права. Если бы Седрик не купился на ее смазливое личико, у него не нашлось бы ни единой причины спускать им это дело с рук.

Глаза Джона забегали: в голове он уже лихорадочно щелкал костяшками воображаемых счетов.

А что, если Белла и впрямь станет фавориткой герцога Кайласа?!

Тогда разве какие-то двадцать тысяч дирхамов — это проблема? Уж его девочка непременно вытянет из герцога информацию, которая с лихвой окупит все вложения!

— Ладно, уговорила! Времени мало, так что прямо сегодня бери мать и отправляйтесь по ювелирным лавкам!

— Спасибо, папочка!

В итоге Белла заполучила роскошный гарнитур из рубиновых серег и ожерелья стоимостью в двадцать пять тысяч дирхамов, на который давно положила глаз.

Астон, конечно, дулся и возмущался, почему ему не увеличивают карманные расходы, но даже он не мог отрицать очевидного: эти драгоценности невероятно шли его сестре.

* * *

Вечера в начале лета, с их долгими закатами и легким освежающим ветерком, всегда были пронизаны романтикой.

Дамы могли позволить себе более открытые платья, а джентльменам прощалась пара расстегнутых пуговиц под предлогом легкого опьянения от жары. Именно поэтому летние приемы любили куда больше зимних.

Добавьте к этому изысканные угощения, превосходные напитки и появление редкого, долгожданного гостя — и событие станет главной темой для сплетен на долгие дни вперед.

Прямо как сегодняшний прием.

Бенедикт Кингсли довольно усмехнулся, оглядывая с высоты балкона переполненный зал.

— Когда прибудет Седрик? — бросил его сын Альберт, незаметно подойдя сзади.

— С минуты на минуту. Главный герой всегда появляется с опозданием.

— Это наш прием. С какой стати этот мальчишка вдруг стал главным героем?

— Альберт, — Бенедикт тяжело опустил руку на плечо сына. — Пока не достигнешь своей цели, нужно уметь и голову склонить, и подождать. Если нам удастся перехватить хотя бы часть коммерческих прав, которые этот сопляк держит в своих руках, стоит ли переживать из-за того, что мы оказываем ему почести? Лесть ничего не стоит.

— Просто зло берет! — раздраженно цокнул языком Альберт. — Привык, что с ним носятся как с писаной торбой, только потому, что он унаследовал герцогский титул!

Седрик был на целых два года младше, но уже носил титул герцога и славился как герой войны. Альберту же еще долго предстояло довольствоваться скромным статусом «наследника виконта».

В такие моменты Альберт то и дело задавался вопросом: а что, если бы дядя так и остался всего лишь вторым сыном виконта? Тогда Седрику пришлось бы пресмыкаться перед ними и заискивающе заглядывать им в глаза.

— Вы с дядей похожи как две капли воды, но один удачно пристроился к принцессе и стал герцогом, а другой...

— Альберт!

Заметив, как потемнело лицо отца, юноша поспешно захлопнул рот.

Успех брата-близнеца, которого выбрала сама принцесса, был для Бенедикта самой больной мозолью.

Этот чертов званый обед...

При одном лишь воспоминании о нем Бенедикт едва сдерживал яростный скрежет зубов.

«Званый обед», устраиваемый императрицей раз в квартал, был невероятно тоскливым мероприятием: гостям приходилось часами поддакивать болтливым матронам. Сводив туда мать пару раз и смертельно устав от скуки, Бенедикт с видом великого одолжения спихнул эту обязанность на своего брата, Роуэна.

Но именно на том приеме, куда Роуэн впервые пришел с матерью, появилась юная принцесса Джеремия. Она вышла поприветствовать дам накануне своего дебюта в высшем обществе.

Если бы туда пошел я, то именно я стал бы мужем принцессы!

Джеремия влюбилась в Роуэна с первого взгляда. Она открыто заявила о своих чувствах, и семья виконта Кингсли неожиданно для всех породнилась с императорским домом.

Разумеется, муж всеобщей любимицы Джеремии не мог оставаться простым «вторым сыном виконта», поэтому предыдущий император даровал Роуэну герцогский титул.

И пусть фактической главой дома была сама принцесса, положение обязывало: вскоре Роуэн стал полностью соответствовать своему высокому статусу.

— Этот герцогский титул — просто красивая пустышка, — процедил Бенедикт. — Посуди сам: он так и не смог отказать императору, отправился на передовую и вернулся оттуда в гробу.

Бенедикт изо всех сил старался сделать вид, что его это не задевает.

Но он ничего не мог поделать со жгучей завистью и жаждой прибрать к рукам коммерческие монополии герцогской семьи.

— Главное — это практическая выгода. Седрик — всего лишь двадцатипятилетний юнец. Если мы сумеем втереться к нему в доверие, то сможем дергать за ниточки от имени Кайласов.

— Для юнца он слишком уж скользкий тип, не находите?

— Он лишь делает вид. Вернуться с войны и тут же взвалить на себя управление герцогством — это тяжелое бремя. Он не может не чувствовать давления, и мы должны бить именно в это слабое место.

В этот момент у входа возникло оживление: прибыл Седрик Кайлас.

Бенедикт, который еще минуту назад скрежетал зубами от злости, мгновенно расплылся в широкой, радушной улыбке и поспешил вниз по лестнице.

— Седрик, мальчик мой! Наконец-то ты здесь!

— Дядя.

Седрик коротко и сдержанно кивнул.

Про себя Бенедикт отметил, что племянник держится слишком высокомерно, но не признать очевидного не мог: парень действительно приковывал к себе взгляды.

Императорская кровь дает о себе знать, не иначе.

Ослепительно светлые волосы, унаследованные от матери, и пронзительные красновато-карие глаза наделяли его магнетической привлекательностью.

Впрочем, дело было не только во внешности. Седрик обладал совершенно уникальной аурой.

Так было с самого детства.

Он умел подчинять себе атмосферу в зале, не произнося ни слова. Умел демонстрировать гнев, не стирая улыбки с лица, и никого не подпускал к себе близко.

И парадоксальным образом именно это заставляло всех вокруг мечтать хотя бы о паре слов с ним.

Окажись он на любом другом приеме, всё равно стал бы центром внимания.

Те, к кому Седрик проявлял благосклонность, немедленно возвышались в глазах общества. А теперь, когда он стал герцогом, любой признанный им деловой партнер мгновенно приобретет огромный вес.

Именно на это и делал ставку Бенедикт.

Я не пресмыкаюсь. Я просто использую этого мальчишку в своих целях.

В руках Кайласов было сосредоточено множество исключительных торговых прав. Стоит получить к ним доступ — и статус семьи Кингсли взлетит до небес, оставив позади осиротевшее герцогство.

По-родственному положив руку Седрику на спину, Бенедикт начал водить его по залу, знакомя с нужными людьми.

Сегодня виконт намеренно оделся в стиле покойного брата, из-за чего издали могло показаться, будто сам Роуэн чудесным образом воскрес.

— Ваша Светлость, стоя рядом с виконтом Кингсли, вы смотритесь невероятно гармонично. Но это и неудивительно, ведь ваш покойный батюшка и виконт были близнецами! Ха-ха!

— Истинно так! Безвременная кончина вашего отца — невосполнимая утрата, но уверен, общество виконта Кингсли служит вам великим утешением, Ваша Светлость.

Приятели Бенедикта, словно по заранее заученному сценарию, наперебой твердили о его сходстве с Роуэном.

Седрик в ответ лишь вежливо, но холодно улыбался.

Выждав ровно столько, сколько требовали правила приличия, он непринужденно сменил тему:

— Прошу прощения, что прерываю, дядя, но я весь день провел за бумагами и с самого обеда во рту маковой росинки не было.

Бенедикт, таскавший племянника по залу, не предложив даже бокала лимонада, слегка стушевался.

— Ох, Великий Явар! Где мои манеры! Я был так рад тебя видеть, что совершенно забыл...

— Принимать гостей — всегда хлопотно, я всё понимаю. Не обращайте на меня внимания, продолжайте беседу. А я пойду смочу горло.

Изящно откланявшись, Седрик широким шагом направился к столу с напитками.

Привет!

Здесь новые главы выходят раз в две недели, а в приложении и на Бусти — раньше и чаще:

t.me/tenebrisverbot

https://boosty.to/novelslab/posts/bea71444-2c46-4f0f-9460-0b033407b3fc

Пока он доставал из ведерка со льдом бутылку шампанского и наполнял бокал, никто не смел к нему приблизиться.

По этикету, чтобы заговорить с аристократом более высокого класса, требовалось либо официальное представление, либо очень веская причина. Исключения случались, но, учитывая репутацию Седрика Кайласа, гости предпочитали держаться на почтительном расстоянии, лишь робко надеясь привлечь его внимание.

Седрик прекрасно это понимал и спокойно пил ледяное шампанское, ни на кого не обращая внимания.

А дядя явно не поскупился.

Шампанское, предложенное гостям в свободном доступе, было превосходным.

Он бросил мимолетный взгляд на этикетку: «Руссо Блэр» пятьдесят третьего года. Выбор не дилетанта. К тому же, после долгой жажды вкус казался еще более изысканным.

В тот момент, когда первый глоток немного снял накопившуюся за день усталость, Седрик почувствовал, что кто-то подошел к нему сзади. Ему даже стало любопытно, что за смельчак решился нарушить невидимую границу, но оборачиваться он не стал.

— Прошу прощения.

Это оказалась молодая леди, которая, поравнявшись с ним, невозмутимо потянулась за бокалом. Густые светлые волосы уложены в высокую прическу, платье из модной нынче полосатой ткани. На первый взгляд — ничего примечательного.

Однако чутье подсказывало Седрику, что не всё так просто. И интуиция его не подвела:

— Ох, боже мой! Так это вы, Ваша Светлость герцог Кайлас!

Ее лицо выражало такое искреннее и невинное удивление, словно она и впрямь узнала его только что — в это было легко поверить.

Седрик безучастно кивнул, принимая приветствие, но не проронил ни слова.

Девушка, изобразив легкую нерешительность, продолжила:

— Я... совсем не ожидала встретить вас здесь. Но всегда говорила себе: если мне еще раз выпадет честь вас увидеть, я непременно должна принести свои извинения.

Седрик наконец-то посмотрел на нее.

Еще раз? Разве мы знакомы?

На миг в ее глазах мелькнула растерянность, но она тут же взяла себя в руки и смущенно улыбнулась. По крайней мере, она очень старалась выглядеть смущенной.

— Ох, простите мою бестактность, я должна была сперва представиться. Меня зовут Белла Листеруэлл. В мае прошлого года на победном банкете... когда моя кузина без спроса надела вашу брошь... мы с вами мельком виделись.

— А-а. Семья виконта Листеруэлла.

Забытый инцидент вновь вытащили на свет божий. Неужели это событие стоит того, чтобы вспоминать о нем при каждом удобном случае? Для Седрика эта тема была неприятной — глупый скандал, который в обществе обсуждали с большим жаром, чем смерть его отца.

— Кажется, еще тогда я ясно дал понять...

— Разумеется! Вы проявили невероятное великодушие, Ваша Светлость, — поспешно перебила она. — Мой отец безмерно вам благодарен. Мою кузину, виновницу того недоразумения, в знак искупления уже отправили в монастырь.

Седрик опустил взгляд на свой бокал.

Заметив его молчание, Белла с печальным видом поникла головой. Впрочем, не настолько низко, чтобы ее прелестное личико скрылось из виду.

И, разумеется, она не забыла изящно свести плечи, чтобы привлечь внимание к ложбинке на груди и сверкающему рубиновому ожерелью.

— Наша семья даже в страшном сне не могла представить, что произойдет нечто подобное. Но мы не ищем оправданий и в полной мере осознаем свою ответственность. Я искренне прошу у вас прощения.

Она нервно стиснула свои хрупкие белые ручки. Ухоженные ногти и гладкая кожа без единой мозоли ясно говорили о том, что в своей жизни эта девушка не поднимала ничего тяжелее фарфоровой чашки.

Седрик со стуком поставил бокал на стол и хладнокровно закончил фразу, которую она так бесцеремонно прервала:

— Я еще тогда ясно сказал, что надеюсь впредь не пересекаться с вами по подобным поводам.

Услышав этот ледяной тон, Белла вскинула голову.

Ей не показалось: Седрик был ею откровенно раздражен.

— Я... я полагала, вы имели в виду, что не желаете вспоминать о неприятном...

— Что именно является неприятным, решаю я. И наш текущий разговор попадает как раз в эту категорию.

Седрик без тени сожаления отвернулся от опешившей девушки и бросил напоследок:

— А я-то всё гадал, ради чего виконт Листеруэлл так поспешно упек свою племянницу в монастырь.

С этими словами он развернулся и ушел.

Белла отчетливо уловила издевку в его голосе.

Он что, только что высмеял меня?

Ей отчаянно хотелось верить, что она ошиблась, что он имел в виду нечто другое. Но как бы она ни анализировала его слова, вывод напрашивался один, и он был унизителен.

Седрик прекрасно понимал истинные мотивы семьи Листеруэлл, выставлявшей ссылку Харриет как благородный жест. А попытка Беллы завести разговор была лишь дешевым спектаклем, который он прочитал с первой секунды.

Более того, ее красота и новые рубины не произвели на него ровным счетом никакого впечатления. Для него вся семья виконта была не более чем пустым местом.

Кулаки Беллы незаметно сжались и мелко задрожали. Впервые в жизни ее так открыто презирали.

Насколько еще красивее я должна стать? Насколько влиятельнее?

Она проделала огромный путь: от безродной девчонки из побочной ветви до законной дочери виконта, признанной красавицы и одной из самых завидных невест столицы. И всё же сейчас ей казалось, что она ни на шаг не ушла от того времени, когда была лишь жалкой «кузиной Харриет».

Белла, иди сюда! Я познакомлю тебя со своими друзьями!

Перед мысленным взором внезапно возник образ маленькой Харриет, радостно машущей ей рукой в залитом солнцем саду. Тот самый миг, когда Белла впервые осознала, что хочет отнять у этой девчонки всё.

Глубоко запрятанный комплекс неполноценности вновь поднял голову, вцепившись в горло удушливой хваткой. Белла так глубоко погрузилась в свои темные мысли, что даже не заметила, как к столу подошел другой мужчина.

— Леди, с вами всё в порядке?

Мягкий голос заставил ее вздрогнуть.

Повернув голову, Белла увидела знакомого джентльмена, который смотрел на нее с явным беспокойством.

Джеймс Чеслоу?

Старший сын графа Чеслоу и жених Дафны Лорел. Тот самый человек, чья брошь едва не оказалась приколотой к юбке Харриет.

Белла мгновенно расслабила сжатые кулаки и придала лицу подобающее выражение.

— Ах, простите. У меня на мгновение потемнело в глазах...

— О боже! Позвольте предложить вам руку? — Он отставил свой бокал и галантно подставил ей локоть.

Раньше Белла не обращала на него особого внимания, но сейчас, присмотревшись, отметила, что он весьма статен, хорош собой и, в отличие от некоторых, умеет обращаться с дамами. К тому же, семья графа Чеслоу обладала огромным влиянием.

Везет же этой Дафне. Отличная родословная, куча денег, смазливое личико. Да еще и жених такой идеальный. Как же бесит.

Но тут ее осенило. Та самая мысль, что пришла к ней много лет назад и навсегда изменила ее судьбу.

А ведь можно просто отнять.

Вся жизнь Беллы состояла из жестокой борьбы и интриг. Если она чего-то хотела, то просто забирала это, не гнушаясь никакими методами.

Кайласы — это вершина, до которой ей пока не дотянуться. Но вот стать графиней Чеслоу... Это вполне по силам.

Да и кто знает — если Джеймс Чеслоу потеряет от нее голову, возможно, тогда и сам Седрик Кайлас взглянет на нее иначе?

Приняв решение, Белла взмахнула ресницами и слабо, благодарно улыбнулась:

— Ох, разве я могу обременять вас...

— Ну что вы, какие счеты. Оставить даму, которой нездоровится, — преступление для джентльмена.

Сделав вид, что сдается, Белла робко оперлась на предплечье Джеймса.

— В таком случае я с благодарностью приму вашу помощь. Ах да, меня зовут Белла Листеруэлл.

— Разве в столице найдется хоть один мужчина, не знающий вашего имени? Я Джеймс Чеслоу.

— Я видела вас на приемах издалека, но лично мы не были представлены. Еще раз благодарю за вашу доброту... Ох, как кружится голова...

Белла картинно покачнулась, и Джеймс поспешно придержал ее за плечи.

— Леди Белла, может, стоит послать за лекарем?!

— Н-нет, прошу вас. Не нужно поднимать шум. Вы не могли бы просто проводить меня до гостевой комнаты?

— Разумеется.

Как истинный джентльмен, он бережно поддержал девушку и повел ее в сторону комнат отдыха.

Он и представить себе не мог, что за этими дверями его привычная жизнь перевернется с ног на голову.

Принято считать, что жизнь в монастыре течет мирно и однообразно. В каком-то смысле это так, а в каком-то — нет. Ведь там, где живут люди, абсолютного покоя не бывает.

Катрин созвала сестер, чтобы хоть как-то разобраться в собственных путаных мыслях.

— Я собрала вас сегодня, чтобы обсудить сестру Харриет, — произнесла Катрин, обводя взглядом присутствующих. Впрочем, тех, кто имел к девушке хоть какое-то отношение, оказалось немного: заместительница настоятельницы Аньес, приставленная к Харриет сестра Эмма и София с мыловарни. — Что вы о ней думаете?

Спустя три месяца с тех пор, как монастырь принял эту «главную головную боль светского общества», им пришлось признать: Харриет совершенно не оправдывала их ожиданий.

Харриет Листеруэлл, прозванная ходячим скандалом и позором собственной семьи, оказалась куда тише, кротче и трудолюбивее прочих гостивших здесь благородных леди. Настолько, что оставалось лишь гадать, за что такого человека сослали в монастырь.

— Честно говоря, настоятельница, я начинаю сомневаться в правдивости этих слухов, — заступилась за нее София, проводившая с Харриет больше всего времени. — Девушка, якобы помешанная на мужчинах, за три месяца ни разу о них даже не обмолвилась.

— Но ведь в нашем монастыре из мужчин разве что старик-конюх, — возразила Аньес. — Может, у нее просто не было повода завести такой разговор?

— Она ни разу не пожаловалась на их отсутствие, — продолжила защищать ее София. — Не выведывала чужих секретов и вообще не проявляла к этому никакого интереса.

— Сперва я тоже смотрела на нее с осуждением, но, кажется, сердце у нее куда более ранимое, чем мы думали.

— С чего ты взяла, Эмма?

Сестра Эмма, провожавшая Харриет в келью в день приезда, заговорила тише. Она вспомнила тот вечер, когда так и не решилась открыть дверь:

— Когда я принесла ей еду и одежду, то услышала, как она плачет. В этом плаче не было ни злости, ни обиды на несправедливость, только глубокая тоска. И... — Эмма сделала паузу. — Она сквозь слезы повторяла: «Папа, забери меня к себе...».

Все знали, что Харриет потеряла обоих родителей и росла в доме дяди. Просьба «забрать ее» могла означать лишь одно: она искала смерти.

— Как она посмела? — возмутилась Аньес. — В святом месте, где мы ищем Божьей воли, произносить слова, отвергающие дарованную Им жизнь!

— Но я понимаю, каково ей, настоятельница. — Эмма стояла на своем, хоть и опустила взгляд, не смея посмотреть Катрин в глаза.

Она, как и Харриет, рано осиротела и провела детство, скитаясь по родственникам. Эмма слишком хорошо знала, каково это — жить из милости, ловить каждый чужой взгляд и пытаться сохранить достоинство среди тех, кто смотрит на тебя свысока только потому, что за тебя некому заступиться.

— Когда осознаешь, что на всем свете нет никого, кто бы тебя любил... невольно думаешь, что и жить незачем. И вряд ли для аристократки это ощущается иначе.

— Ей следовало бы вспомнить о сиротах, чья участь куда страшнее, и понять, что она еще легко отделалась.

— Это так, но... — Эмма замялась, и тут в разговор вмешалась Аньес:

— Мало кто способен ценить то, что имеет, глядя на тех, кому хуже. Человеку свойственно сравнивать себя с теми, кто живет лучше.

— К тому же сестре Харриет всего двадцать один год, настоятельница. У нее просто не было возможности познать Бога, — добавила София.

Видя такое единодушие, Катрин заметно смягчилась. Строгие морщинки в уголках ее глаз разгладились.

— Ох... Раз уж вы все так считаете, значит, и мои наблюдения были верны.

На самом деле Катрин не испытывала к Харриет неприязни. Опасаясь, что скандальная леди начнет доставлять неприятности и здесь, настоятельница намеренно обходилась с ней сурово, заставляя выполнять работу наравне с простыми послушницами. Но Харриет принимала всё безропотно и трудилась на совесть.

«Я-то думала, она возмутится, что черную работу поручают ей одной», — вспоминала Катрин. Когда протестов не последовало, настоятельница впервые задумалась, что слухи о Харриет могли быть преувеличены.

В письме виконта Листеруэлла значилось: «Поскольку она рано лишилась родителей, мы жалели ее и ни в чем не отказывали, оттого девочка выросла своевольной и легкомысленной». Будь это правдой, Харриет не смотрела бы так спокойно, когда ей назначили работу в качестве наказания.

Да и вообще, странности начались с того самого дня, когда девушка впервые предстала перед ней и Аньес. Попав в монастырь, любая леди могла бы расплакаться от страха или возмущения. Но Харриет так поспешно утирала слезы, так боялась поднять взгляд... Благородные девицы так себя не ведут. Словно забитый ребенок, которого наказывали за каждую пролитую слезинку.

Катрин тяжело вздохнула. В последнее время мысли о Харриет неизменно вызывали у нее этот тягостный вздох.

— Изначально я назначила ей работу, чтобы она раскаялась и исправилась. Но, наблюдая за ней все эти месяцы, я не вижу причин относиться к ней иначе, чем к остальным благородным гостьям.

— Полностью согласна, — кивнула Аньес.

— Да она ведет себя куда достойнее многих!

Получив поддержку сестер, Катрин со спокойной душой велела позвать девушку.

Харриет, как раз собиравшаяся после завтрака на мыловарню, с недоумением опустилась на стул перед Катрин и Аньес.

— Сестра Харриет. Благодарю вас за добросовестный труд на мыловарне. Должно быть, это было нелегко.

— Не за что, настоятельница.

В ее скромности не чувствовалось того затаенного высокомерия, что так часто сквозило в манерах других аристократок. Но не было в ней и подобострастия.

Видя ее такой, Катрин всякий раз сомневалась в своей правоте. И всё же, убеждая себя не верить возможному лицемерию, она намеренно держалась с ней еще суровее. Но теперь, убедившись, что и остальные видят в Харриет порядочного человека, Катрин с горечью осознала, как сильно ранила девушку своей холодностью. От этой мысли защемило сердце.

Осудила человека, даже не узнав его… Плохая же из меня настоятельница. Раскаиваясь в своих предубеждениях, Катрин решила исправить ошибку.

— Мы посовещались и решили, что вы уже достаточно доказали свое смирение. С сегодняшнего дня вам больше не нужно помогать на мыловарне.

— Как? Меня переводят в другую мастерскую?

— Нет. Я имею в виду, что вам вообще больше не нужно работать.

Во взгляде Харриет мелькнула растерянность.

— Но… что же мне тогда делать?

— Можете распоряжаться своим временем свободно, как и остальные гостьи.

Для Харриет эта новость прозвучала отнюдь не радостно. Ей предстояло провести в монастыре еще девять месяцев, а единственным доступным развлечением здесь были книги. Но ведь читать можно и после работы! Если весь ее распорядок сведется к трехразовому питанию и чтению, время потянется мучительно долго.

— Настоятельница! — поспешно воскликнула она. — Если я не мешаю, позвольте мне и дальше помогать сестре Софии. Я согласна на любую, даже самую мелкую работу!

— Что? — Теперь настала очередь Катрин и Аньес удивляться. — Вы хотите сказать, что добровольно желаете остаться на мыловарне?

— Не обязательно там. Пасека, конечно, немного пугает, но я могла бы работать в травяной мастерской! Или на оливковой ферме!..

Настоятельнице и ее заместительнице потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное. Аристократка умоляет оставить ее на черной работе? С чего бы вдруг? Уж не издевается ли она?

— Вы обижены на нас за то, что по прибытии мы заставили вас трудиться? — осторожно уточнила Катрин.

— Что вы, нет! Кажется, вы меня не так поняли... Я правда хочу работать, настоятельница.

Судя по ее робкому взгляду, говорила она совершенно искренне. Справившись с растерянностью, Катрин серьезно спросила:

— Могу я узнать почему?

— Ну... — Харриет смущенно потерла мочку уха. — Во-первых, мне нравится создавать что-то своими руками. А во-вторых... всю жизнь я лишь проедала состояние дяди, и только здесь впервые почувствовала, что делаю нечто по-настоящему полезное.

Лицо Катрин дрогнуло. Харриет, решив, что ее слова прозвучали слишком легкомысленно для святой обители, поспешно добавила:

— К тому же монастырские товары и вправду творят чудеса! Я лет семь или восемь мучилась от высыпаний и крапивницы, а за три месяца умывания вашим мылом и цветочной водой почти всё прошло.

Она и вправду регулярно пользовалась местными травяными мазями и маслами. Крапивница, о которой домашний врач Листеруэллов твердил: «С этой напастью вам придется жить до конца дней», сошла даже быстрее, чем прыщи. Сейчас, глядя на чистое лицо Харриет, никто бы и не подумал, что когда-то оно было покрыто красными пятнами и шелушениями.

За одно это Харриет чувствовала себя в неоплатном долгу перед монастырем.

— Признаться, поначалу мне казалось это ужасно несправедливым. Я плакала от безысходности, не представляя, как выживу здесь. Но теперь я думаю: не сам ли Явар привел меня сюда, чтобы даровать исцеление?

Взгляд Катрин стал непривычно глубоким. Было совершенно ясно, что Харриет не пытается ей льстить. Ее сияющие глаза светились искренностью.

С тех самых пор, как их обитель превратилась в место ссылки для провинившихся аристократок, Катрин впервые почувствовала удовлетворение от своей работы. И одновременно — глубокое сочувствие к этой девушке.

Впервые почувствовала, что делает нечто полезное…

Она ведь так и сказала — что была лишь обузой, проедающей дядюшкино состояние. Разве могла леди, которая столь низко себя ценит, оказаться в центре столь громких любовных скандалов? Разве пустая и своевольная кокетка стала бы так принижать собственные достоинства?

Желая развеять сомнения, которые мучили ее последние пару месяцев, Катрин заговорила:

— Сестра Харриет. Возможно, мой вопрос покажется вам бестактным, но я должна его задать. Помните, что в объятиях Явара вы уже обрели прощение, поэтому отбросьте страх и стыд. Ответьте мне честно.

— Да... — Плечи Харриет напряженно застыли. Катрин подметила и эту инстинктивную скованность.

— До меня доходили слухи, что вы оказались замешаны в ряде скандалов. Я хочу знать: почему? Что толкнуло вас на такое поведение?

На лице Харриет отразилась растерянность. А затем между ними словно выросла глухая, непреодолимая стена. Стена, воздвигнутая из горького опыта: всё равно не поверят, всё равно не поймут.

Харриет глубоко вздохнула и тихо спросила:

— Вы правда хотите это знать?

— Да. Потому что искренне хочу вас понять.

— Тогда у меня одно условие. Если вы мне не поверите, я не стану обижаться — мне никто не верит. Но прошу, выслушайте меня до конца, не перебивая.

— Обещаю.

Ободренная искренностью настоятельницы, Харриет начала свой рассказ. Рассказ, от одних воспоминаний о котором у нее всё переворачивалось внутри.

— Моя история неразрывно связана с моей кузиной Беллой. В светском обществе она слывет первой красавицей, мужчины вились вокруг нее с самого детства... Мы с ней совершенно разные.

Катрин тут же вспомнила утренние слова Аньес: якобы Харриет соблазняла кавалеров, прикрываясь именем кузины.

— Белла и вправду удивительно хороша собой, но она далеко не тот ангел, каким ее принято считать. И я говорю это не из зависти. Я говорю это как жертва.

Когда-то Харриет гордилась их родством. Когда кузина с ангельским личиком брала ее под руку и ласково заглядывала в глаза, Харриет казалось, что Белла — ее милая младшая сестренка, хоть они и были ровесницами. Ради нее она была готова выполнить любую, даже самую вздорную просьбу. И почему она так таяла от гордости всякий раз, когда им говорили: «Вы такие дружные сестры»?..

Но когда родители Харриет погибли в результате несчастного случая, а ее дядя Джон унаследовал титул виконта Листеруэлла, всё изменилось.

— Белле нравились мужчины. Вернее, ей льстило их внимание и обожание. Это можно понять, и меня бы это совершенно не касалось.

Но как только Белле исполнилось восемнадцать, дядя Джон озаботился ее репутацией. Видимо, рассчитывал выгодно выдать дочь замуж за отпрыска из влиятельной семьи.

— Однажды дядя позвал меня в кабинет. Сказал, что некий джентльмен распускает слухи, будто он любовник Беллы. Мол, кузина оказалась в крайне щекотливом положении, и попросил меня немного помочь.

Этого человека звали Джулиан Пейс. Он и сейчас считался одним из самых завидных красавцев столицы. Они с Беллой довольно долго переписывались, и Харриет сама носила им письма.

— Белле льстили его ухаживания, и она пару раз ответила на его послания. А он вдруг возомнил себя ее официальным женихом.

— И чем же я могу помочь? — спросила тогда Харриет.

— Скажи, что эти ответы писала ты. Что ты давно влюблена в Пейса, и когда Белле пришло письмо, ты из зависти перехватила его и ответила от ее имени.

— Что?!

Для отговорки, придуманной наспех, план звучал слишком уж продуманно. Разумеется, она наотрез отказалась. Харриет едва знала этого мужчину, он никогда ей не нравился, и брать на себя столь постыдный проступок она не собиралась.

— И тогда дядя сказал: «Неужто ты так отплатишь нам за то, что мы тебя приютили и вырастили? Как же мне горько это слышать».

В тот миг Харриет отчетливо поняла: ее судьба всецело в руках дяди.

— Он мой законный опекун, от него зависит мое будущее замужество. Приданое, с которым я войду в дом мужа, — всё это опирается исключительно на его милость.

Харриет вскинула на Катрин полный отчаяния взгляд.

— И как я могла противиться его воле?

Лицо Катрин помрачнело, а Аньес в потрясении прижала ладонь ко рту.

Но история на этом не заканчивалась.

— Тяжело было только в первый раз. Дальше они действовали куда смелее. Белла начала сваливать на меня даже последствия своих тайных свиданий.

Главной бедой стали балы-маскарады. Под покровом ночи, пряча лица за масками, аристократы предавались весьма сомнительным забавам. Для Беллы лучшей игровой площадки было не найти.

— Отправляясь на маскарад, Белла выбирала закрытые платья и надевала маску, скрывающую пол-лица. А уединяясь с очередным поклонником в саду, неизменно куталась в глухую накидку.

Кавалеры, вскружившие ей голову в темноте, жаждали продолжить знакомство и при свете дня. Но Белла, искавшая лишь мимолетных развлечений и свежих сплетен, наотрез отказывала им во встречах. И тогда Харриет вновь становилась для нее удобным щитом.

— Это всё проделки моей племянницы, — извиняющимся тоном говорил дядя Джон кавалеру, явившемуся прямо к ним в особняк. — Белла в тот день занемогла и даже с постели не вставала. Видимо, Харриет тайком взяла ее приглашение.

Обманутые ухажеры приходили в ярость. Но, не желая позориться признанием, что их обвела вокруг пальца какая-то Харриет, они предпочитали помалкивать. Поэтому находились всё новые и новые жертвы этой уловки.

— Вот так за последние три года я и превратилась в главную скандалистку светского общества.

— Почему же вы никому ничего не объяснили?

— Пыталась, конечно. Но дядя пригрозил вышвырнуть меня на улицу, если я начну «распускать грязные слухи».

Харриет горько усмехнулась. Она умоляла кузину прекратить этот фарс. Но Белла лишь отмахивалась от нее, как от назойливой мухи.

— Откуда мне было знать, что он припрется прямо к нам домой? — смеялась она. — Я добыла для отца полезные сведения, так что свою часть сделки выполнила.

А разгребать последствия предстояло Харриет. Когда же она попробовала возмутиться, дядя жестко остановил ее:

— Если не это, то что еще ты можешь сделать для нашей семьи? Ты должна отрабатывать свой хлеб!

Сначала это называли «помощью сестре», а потом превратили в жестокую повинность. И лишь этот последний скандал так и остался для нее загадкой.

— Я ума не приложу, как брошь герцога Кайласа оказалась приколотой к моей юбке на победном банкете. Чья это была злая шутка...

Харриет тяжело вздохнула и замолчала. Заметив, как затянулась пауза, она смущенно рассмеялась, пытаясь скрыть неловкость.

— Звучит как жалкая выдумка, верно?

Катрин и Аньес переглянулись со сложными чувствами. Говорят, чтобы докопаться до истины, нужно выслушать обе стороны, но как же разительно отличались их версии! И всё же рассказ Харриет звучал куда логичнее.

Если бы девушка годами порочила честь семьи, прикрываясь чужим именем, виконт Листеруэлл ни за что не терпел бы это целых три года. Допустим, они и впрямь баловали сироту из жалости. Но разве в таком случае львиная доля вины за ее воспитание не лежит на самом опекуне? А когда разразился скандал, который они не смогли замять, они просто сослали Харриет в монастырь, открестившись от нее как от прокаженной.

Не переставая хмуриться, Катрин спросила:

— Если всё это правда, мне становится еще тревожнее. Даже если вы вернетесь домой в следующем году, где гарантия, что этот кошмар не начнется заново?

Харриет закусила губу и почти прошептала:

— Остается лишь надеяться, что Белла поскорее выйдет замуж. Когда мы перестанем жить под одной крышей, она не сможет прикрываться мной.

А до тех пор — молиться, чтобы она вела себя благоразумно.

Харриет вновь накрыло горьким чувством собственного бессилия. Мелькнула страшная мысль: ей просто некуда возвращаться. Но пока дядя остается ее опекуном, она словно собака на коротком поводке — ей никогда не вырваться из дома Листеруэллов.

От этой мысли в груди болезненно защемило.

* * *

Двадцатиоднолетняя Дафна Лорел была девушкой хрупкой и непорочной красоты, с ослепительными серебряными волосами и глубокими фиалковыми глазами.

Горячо любимая дочь графа Лорела, владевшего богатейшими хрустальными рудниками, она была обручена со старшим сыном графа Чеслоу. В свете Дафну с детства признавали красавицей, однако из-за ранней помолвки и природной скромности она, в отличие от Беллы, не собирала вокруг себя толпы вздыхателей. Да это было ей и не нужно: Дафна была вполне счастлива со своим женихом, Джеймсом.

Однако в последнее время этот нежный и преданный молодой человек вел себя как-то странно.

«Уважаемая Дафна!

Боюсь, что и в эти выходные нам вряд ли удастся увидеться. Приятели так настойчиво звали меня с собой, что я согласился поохотиться с ними в лесу Хербос.

Обещаю подстрелить красивую лису для твоего зимнего шарфа.

С пожеланиями здоровья, Джеймс».

Письмо, доставленное посыльным, в очередной раз принесло лишь разочарование. Они не виделись уже почти месяц...

Такого долгого расставания между ними еще не случалось. Раньше, даже с головой уйдя в учебу или отбывая обязательную для всех аристократов военную повинность, Джеймс всё равно ухитрялся выкроить время, чтобы навестить Дафну.

К тому же в письме крылась еще одна странность.

«Уважаемая Дафна... С пожеланиями здоровья, Джеймс».

Приветствие и прощание разительно отличались от тех, что он писал прежде. Раньше письмо непременно начиналось с «Любимой Дафны», к которой он то и дело щедро приплетал слащавые эпитеты вроде «та, о ком я грежу наяву», «моя богиня» или «владычица моей души». То же касалось и подписи: он обожал смущать ее приписками в духе «твой навеки покорный раб», «сгорающий от тоски» или «самый счастливый человек на свете».

А теперь — сухие «уважаемая» и «с пожеланиями здоровья»? Разве не так обращаются в письмах к деловым знакомым?

«Нет. Мы уже не дети, возможно, он просто решил, что пора вести себя сдержаннее», — мысленно оправдывала его Дафна. Его постоянную занятость тоже можно было понять: будущему главе рода необходимо налаживать связи в свете.

Но как бы она ни пыталась себя успокоить, воспоминания об их последней встрече бередили душу тревожным предчувствием. В тот день он казался донельзя рассеянным, словно его мысли витали где-то далеко.

— Хочу сама собирать букеты из садовых цветов, — говорила она тогда. — Думаю посадить гортензии или пионы там, где мы убрали часть роз. Как считаешь, что лучше?

— Не знаю. Наверное, и то и другое будет смотреться неплохо.

— Ах, да! Свадьбу ведь лучше всего сыграть в храме Эльбинас?

— Угу. Наверное...

Он кивал, не отрывая взгляда от нетронутого бокала, и отвечал совершенно невпопад.

«Может, у него что-то случилось?» — переживала Дафна. Джеймс всегда так гордился статусом ее жениха, и если теперь он даже не смотрел на сидящую напротив невесту, значит, его наверняка терзали какие-то серьезные проблемы.

Новость, вонзившаяся ей в спину подобно кинжалу, обрушилась на нее несколько дней спустя.

— Проходи, Мелоди! Что стряслось? Ты так неожиданно попросила о встрече, я даже испугалась, — Дафна поспешила навстречу подруге.

Мелоди Луче прислала ей короткую записку: «Нам нужно увидеться. Срочно». На лице гостьи не было и тени обычной улыбки.

— Дафна. Нам нужно поговорить наедине. Это очень важно.

— Х-хорошо. Я отпущу горничных.

Выслав служанок за дверь, Дафна протянула чашку чая побледневшей подруге:

— Выпей, Мелоди. И отдышись.

Но вместо того, чтобы взять чашку, Мелоди вцепилась в руки Дафны. В ее глазах плескалась откровенная тревога.

— То, что я сейчас расскажу... Это не сплетни и не ошибка. Ты мне веришь?

— Конечно верю. Но что случилось? Ты меня пугаешь...

— Дафна. В прошлые выходные мы с семьей ездили на пикник в лес Хербос.

— Знаю. Ты же говорила, что хотите успеть насладиться осенью, пока не ударили холода, — Дафна часто-часто закивала. С широко распахнутыми глазами она казалась до боли наивной, совершенно не подозревая, о чем та хочет поведать.

Мелоди судорожно вздохнула:

— Там... я видела лорда Чеслоу.

— Ах! Так ты встретила Джеймса? Он как раз писал, что едет туда на охоту с друзьями. Но разве вы не боялись устраивать пикник так близко к охотничьим угодьям? Это же опасно!

Мелоди отчаянно замотала головой:

— Да какая там охота! Кто же охотится, милуясь с девицей?!

— Что?..

— Джеймс был там с Беллой Листеруэлл! И вели они себя отнюдь не как простые знакомые.

Дафна поперхнулась и ошеломленно уставилась на подругу.

— Кроме прислуживающих им лакеев, там никого не было, — продолжила Мелоди. — Нас они не заметили, но и не сказать, чтобы сильно прятались от чужих глаз.

— Этого... этого просто не может быть...

— Пока по свету не поползли грязные слухи, немедленно вызови Джеймса и поставь ему жесткий ультиматум. Если нужно — привлеки отца!

Тревога Мелоди была вполне обоснованной.

Помолвка Дафны и Джеймса состоялась пять лет назад. Обе семьи принадлежали к высшей знати, и весь свет благословил этот союз, считая их идеальной парой. Свадьбу откладывали из-за юного возраста невесты и учебы жениха, но в следующем году они наконец-то собирались пойти к алтарю. Об этом знал каждый.

И вдруг — пикник с другой женщиной?

Нет, это немыслимо. Только не Джеймс. За эти пять лет он ни разу не взглянул ни на одну женщину, кроме Дафны. Всегда был неизменно ласков, обходителен и без малейших колебаний строил их совместное будущее.

— Я... доверяю Джеймсу, — прошептала Дафна, цепляясь за осколки привычной реальности. — Скорее всего, это какое-то нелепое недоразумение.

Видя такую слепую наивность, Мелоди с жалостью вздохнула.

— Я бы и сама рада так думать. Но...

Она нервно закусила губу. Мелоди не хотела вдаваться в болезненные подробности, но если промолчать сейчас, Дафну просто выставят на посмешище.

Зажмурившись, словно перед прыжком в воду, Мелоди выпалила:

— Они целовались, Дафна. И я не представляю, какое тут может быть «недоразумение».

Дафне почудился явственный треск — это раскалывался по швам ее спокойный, безмятежный мир.

* * *

Белла с самодовольной улыбкой покрутила на пальце бриллиантовое кольцо. Камень в пять карат огранки «принцесса» слепил глаза, словно пророча ей ослепительное будущее.

— Ах, какая прелесть.

Это кольцо стоимостью в тридцать тысяч дирхамов Джеймс преподнес ей в качестве сюрприза — как знак своей любви. И щедро пообещал, что на помолвку подарит украшение еще роскошнее.

Отчего чужое всегда кажется слаще того, что досталось без труда?

Как ни крути, заманить Джеймса в пустую комнату на приеме у виконта Кингсли было воистину гениальным решением. Легкий флирт, случайные прикосновения, а напоследок — один обжигающе-горячий поцелуй... После того вечера Джеймс влюбился в нее по уши, как мальчишка.

Гнев Дафны или месть всего рода Лорелов Беллу ничуть не пугали. Не умеешь удержать мужчину — сама дура.

По словам самого Джеймса, Дафна была хороша собой, но до зевоты скучна. Все их свидания сводились к чаепитиям, пресным беседам да чинным прогулкам по саду. Она строила из себя такую целомудренную недотрогу, что даже ради того, чтобы просто взять ее за руку, приходилось долго выжидать подходящий момент.

Белла насмешливо цокнула языком:

— Глупая ты, Дафна. Раз так, надо было скорее тащить его под венец и сажать на короткий поводок. Помолвка — это тебе не кандалы.

Если уж законный брак не в силах обуздать мужскую ветреность, то что говорить о статусе жениха! Впрочем, Белла прекрасно понимала: слепая страсть недолговечна. Удержать мужчину на одной лишь похоти не выйдет. Поэтому она твердо вознамерилась обручиться с ним как можно скорее.

Расторгнуть помолвку с Дафной ему ничего не стоит. Но вот бросить меня — ту, ради которой он пошел на такой скандал, — будет уже не так-то просто.

Хотя она в любом случае не оставит ему и мысли о побеге.

Оставалось лишь одно крошечное препятствие.

В этот момент щелкнул дверной замок, и в комнату вошел Джон.

— Отец! Вы уже закончили с делами?

— Я заставил тебя ждать? Прости. Этот старый хрыч всё молол какую-то чушь, — ответил виконт, только что вернувшийся со встречи с графом Аренсом.

То, что Джон лебезил перед графом и покорно выслушивал его болтовню, позволяло ему выторговывать выгодные условия в совместном бизнесе, однако старик Аренс с его вечными повторами начинал его откровенно раздражать. Тем слаще была для него весть о том, что его ненаглядная дочь окрутила наследника графа Чеслоу!

Умница Белла. Жаль, конечно, что с герцогом Кайласом дело не выгорело, но на это я особо и не рассчитывал.

Джон с самого начала мечтал выдать дочь за отпрыска влиятельного графского рода. На Чеслоу он даже не заглядывался, зная об их связях с семьей Лорел, но его прелестная дочь умела творить невозможное.

— Итак, почему ты так срочно просила меня о встрече, Белла? — спросил Джон.

— Подумала, что нам пора бы начать потихоньку готовиться к помолвке.

— К помолвке? А Джеймс точно настроен решительно?

— Он обещал расторгнуть помолвку с Лорелами до конца года.

Лицо Джона так и просияло. Породнившись с родом Чеслоу, они сорвут невероятный куш.

Однако Белла быстро остудила возбужденный пыл отца:

— Но прежде нам тоже нужно кое с чем разобраться.

— Вот как? И с чем же?

— Сплетничают его дружки. Говорят, боятся, как бы эта скандальная девица из нашего рода не вздумала вешаться и на них тоже.

Впервые за долгое время вспомнив о Харриет, Джон недовольно нахмурился:

— Ах, да. Она.

С глаз долой — из сердца вон: он уже успел забыть о существовании племянницы, но Белла была права. Пришло время оборвать эту бесполезную связь.

— Передай им, пусть не волнуются. Я сам со всем разберусь.

Белла сладко улыбнулась, прищурив глаза.

Наконец-то настал час столкнуть Харриет в самую настоящую пропасть.

* * *

Как только наступил декабрь, резко похолодало.

Спасаясь от ледяного ветра, Харриет вбежала на мыловарню, тяжело переводя дух. София, как раз разводившая огонь под котлом, окинула ее взглядом с ног до головы.

— Обещали, что эта зима будет суровой. У вас нет с собой ни теплого шарфа, ни муфты?

— Собираясь сюда, я не успела о таком подумать.

— Но в таком виде вы здесь не перезимуете. Почему бы вам не написать родным? Пусть пришлют теплые вещи.

— Пожалуй, так и придется сделать. Слишком уж холодно.

Харриет с дрожью протянула озябшие руки к огню. Монастырь строго экономил дрова, поэтому дежурство в мастерской, где топилась печь, считалось большой удачей.

«Говорят, моя келья еще считается теплой. Каково же тогда остальным?» — подумала она, поежившись и тихо застонав от пробирающего до костей холода.

Ей ужасно не хотелось ни о чем просить дядю, но иначе она рисковала замерзнуть насмерть задолго до весны. Нужно было попросить теплые носки и чулки. Правда, писать письмо исключительно ради того, чтобы выпросить вещи, было неловко. Нужен был благовидный предлог.

И словно в ответ на ее мысли, именно в этот день Харриет доставили письмо с гербом Листеруэллов. Впервые за долгое время она испытала к дяде искреннюю благодарность.

Наверное, решил узнать, как у меня дела в преддверии конца года. Как удачно. Заодно напишу, что мне нужно.

С легким сердцем Харриет вскрыла конверт. Она мысленно подготовилась к дежурным нотациям о хорошем поведении, решив просто не обращать на них внимания. Но содержание письма оказалось совершенно невообразимым.

«Послушай, Харриет.

Возможно, это прозвучит неожиданно, но я пишу, чтобы сообщить тебе, пока не стало слишком поздно: я слагаю с себя полномочия твоего опекуна.

Изначально я планировал заботиться о тебе лишь до твоего совершеннолетия, но в силу разных обстоятельств это решение постоянно откладывалось. В новом году тебе исполнится двадцать два, и я считаю, что ты уже вполне способна позаботиться о себе сама.

Я заметил, что перед отъездом ты опустошила свою шкатулку с драгоценностями. Вырученных за них средств тебе должно с лихвой хватить на то, чтобы начать самостоятельную жизнь...»

Харриет не верила собственным глазам.

— Что? Слагает полномочия?..

Сколько бы раз она ни перечитывала строки, смысл не менялся: дядя отказывался от опеки. И при этом не давал ей ни гроша на обустройство!

— Ха!..

В голове помутилось. Этого не может быть. Какая-то ошибка. Разве он не обещал, что в обмен на ее покорную ссылку в монастырь щедро обеспечит ее приданым?

Но к письму прилагалась официальная бумага. Заверенный документ подтверждал, что Джон Листеруэлл уже расторг опекунство.

Харриет вскочила и принялась мерить шагами крошечную келью.

— Немыслимо. Как он мог так поступить?

Когда первый шок, похожий на сильный удар по затылку, отступил, его место занял липкий страх.

Что же делать... Чего он вообще от меня добивается?

Дрожащими руками Харриет выдвинула ящик комода и достала спрятанный в самом дальнем углу бархатный мешочек. Там лежали украшения, которые она забрала перед отъездом. Тогда ей казалось, что она совершает глупость, но что бы она делала сейчас, не окажись у нее этих крох?

От мысли о том, как дядя рылся в ее личных вещах, проверяя шкатулку, внутренности скрутило от омерзения. Неужели, если бы она их не забрала, он выслал бы ей хоть какие-то деньги?

Сколько я смогу за них выручить?

Золотое ожерелье, браслет и серьги тускло блеснули на ладони. В них были вкрапления бриллиантов и изумрудов, но камни были мелкими, а их качество оставляло желать лучшего. Много за такое не дадут.

Харриет без сил опустилась на кровать, до побеления костяшек сжимая золото — свою единственную соломинку. Долгое время она сидела неподвижно, глядя в пустоту.

Как ни крути, выхода не было. Допустим, ей повезет, и она продаст их по хорошей цене. Но даже тогда выручка вряд ли превысит десять тысяч дирхамов.

И что потом?

Ей некуда было пойти. Кроме семьи дяди, у нее не осталось родственников, не было и друзей, готовых приютить ее хотя бы на время. Джон прекрасно это знал.

— Он просто бросил меня умирать!

Поскольку в свете за ней прочно закрепилась репутация скандалистки, никто не станет осуждать Джона за отказ от такой обузы.

Неужели он всё просчитал с самого начала, когда заставлял меня прикрывать выходки Беллы?

Ее жестоко, беспощадно использовали. Задыхаясь от чувства вопиющей несправедливости, Харриет швырнула золото на кровать и выбежала из кельи.

* * *

Она устремилась прямиком в часовню. Зимние дни были короткими, поэтому внутри уже горели свечи, но молящихся не было — в этот час все отдыхали по своим комнатам.

Тяжело, прерывисто дыша, Харриет медленно побрела по проходу к алтарю.

— Что... что я сделала не так?

Шаг. Еще шаг.

— Зачем вы забрали моих родителей? Чтобы теперь обречь меня на такое отчаяние?

Она остановилась перед статуей Явара. Божество взирало на нее с безмятежной, милосердной улыбкой, и от этой улыбки ей захотелось кричать.

— Это слишком жестоко! Если самоубийство — грех, вы должны были оставить мне хотя бы крошечную причину жить! Что мне делать? Прекратите улыбаться, скажите хоть что-нибудь!

Слова обиды, копившиеся годами, прорвались наружу. Харриет рухнула на каменный пол и разрыдалась в голос. Ей хотелось проклинать дядю, но формально он не был обязан растить племянницу как родную дочь. Как он сам выразился, ей следовало сказать спасибо и за то, что он дотянул ее до совершеннолетия.

Значит, ее главная ошибка заключалась в слепом доверии? Но что она могла сделать? Какой властью обладала? Поэтому винить оставалось только небеса.

Она рыдала навзрыд, не в силах совладать с эмоциями, когда позади раздался строгий голос:

— Что вы себе позволяете! Как вы смеете устраивать истерику в священной часовне!

В любое другое время Харриет немедленно вскочила бы, почтительно склонив голову перед Катрин. Но сейчас вид настоятельницы лишь спровоцировал новую волну горя.

— Настоятельница! Настоятельница-а-а!

— Сестра Харриет?

Катрин, услышав плач еще в коридоре, предполагала нечто из ряда вон выходящее, но, узнав Харриет, нахмурилась еще сильнее.

— Для начала успокойтесь. Слезами делу не поможешь.

— Что мне делать... Что мне теперь делать...

— Вставайте. Застудитесь на голом камне.

Катрин с трудом подняла бьющуюся в истерике девушку и усадила на скамью. Она села рядом и принялась молча гладить ее по спине, дожидаясь, пока та придет в себя. Даже перестав плакать, Харриет еще долго судорожно всхлипывала, глядя перед собой мертвым взглядом.

Катрин взяла ее за руки.

— А теперь рассказывайте.

Настоятельница полагала, что самое страшное, что могло грозить Харриет, — это продление ссылки еще на год. Но услышанное лишило ее дара речи.

— Как? Расторг опеку? Но это значит...

— Это значит, что когда в июне закончится мой срок, мне некуда будет пойти. Ни родных, ни друзей. У меня даже нет денег.

— Вот так просто бросил, не оставив ни рекомендательных писем, ни средств к существованию?

Впрочем, будь Джон Листеруэлл порядочным человеком, он бы не стал избавляться от племянницы подобным образом. Катрин прекрасно поняла его расчет.

Он хотел, чтобы Харриет приняла постриг. Девушке, которой некуда идти, останется лишь искать приюта в стенах монастыря, а обитель не сможет выставить сироту на улицу.

— Вот же мерзавец.

Ругательство сорвалось с губ настоятельницы само собой. Из глаз Харриет снова покатились слезы.

— Моя жизнь кончена. Мне остается только умереть.

— Что вы такое говорите? Умереть?

— Простите, но я не хочу становиться монахиней. Моя вера не настолько крепка. Уж лучше... я продам золото, оплачу собственные похороны и покончу с собой.

— Харриет Листеруэлл! Придите в себя!

Голос Катрин лязгнул металлом. Гнев настоятельницы был таким обжигающим, что слезы Харриет высохли в один миг.

— Вы что, безвольная кукла, которая не может ступить и шагу без своего дяди? Как вы смеете так легкомысленно швыряться своей жизнью, перекладывая ответственность на чужие плечи!

— Но... что я могу?

— Всё, что угодно! Для начала подумайте, какой именно жизни вы для себя хотите. Ведь то будущее, которое вы слепо доверили дяде, тоже было лишь смутной фантазией.

Харриет не нашла что ответить. Выйти замуж за «подходящего человека» и жить «спокойно» — вот и всё, о чем она мечтала. Каждое слово в этой картине было размытым и неясным.

Катрин крепко сжала ее плечи.

— Представьте себе свое будущее в мельчайших деталях. А затем вспомните все свои связи, все навыки, какими бы незначительными они ни казались. Если есть хоть один шанс из тысячи — вы обязаны за него ухватиться.

— Надо мной будут смеяться. Назовут жалкой.

— Разве человек, готовый к смерти, может бояться таких пустяков? — Прямой, жесткий взгляд Катрин пригвоздил Харриет к месту. — Вы должны сами прокладывать себе путь. А удача подтянется следом.

В ту ночь Харриет не сомкнула глаз. Мысли роились в голове непрерывным потоком.

Первое, что она осознала: всё это время она избегала серьезных размышлений о будущем, наивно полагая, что всё как-нибудь образуется само собой.

«Подумайте, какой именно жизни вы для себя хотите».

Слова настоятельницы хлестали как кнут. Впервые Харриет попыталась заглянуть внутрь себя и понять свои истинные желания, очищенные от шелухи чужих ожиданий.

Раньше она хотела замуж, но никогда не мечтала о семье или детях. На самом деле она просто хотела вырваться из дома Листеруэллов и обрести свободу. Хотя побег через брак вряд ли подарил бы ей эту свободу.

Что мне нужно, чтобы стать по-настоящему независимой?

Ответ лежал на поверхности. В этот век, когда дымят фабрики и строятся железные дороги, деньги значат больше, чем честь, и способны подчинить себе любую власть.

Но как заработать девушке без гроша в кармане? Искать работу на улице — значит стать легкой добычей; аристократическое воспитание выдавало ее с головой, и в трущобах ее просто продали бы подороже. Значит, нужно искать способ заработать в высшем свете, чьи правила игры она хотя бы понимала.

Мне нужен новый спонсор или опекун.

Но с двенадцати лет она не общалась ни с кем из родственников. Кому нужна скандально известная девица, которая вдруг объявляется из ниоткуда и просит о помощи? К тому же у нее не было никаких выдающихся талантов.

Она тяжело вздохнула. Эти бесплодные размышления тянулись несколько дней. Монахини, прослышав о ее беде, приходили с утешениями и уговаривали остаться в обители. На мгновение Харриет даже показалось, что спокойная жизнь среди этих добрых женщин — не самый худший исход.

Но визит одного человека в корне изменил всё.

— Как, вы говорите, его имя?

— Барон Альфонсо Виллей. У нас не самый известный род, поэтому вы вряд ли о нас слышали, — произнес пожилой джентльмен.

Ему было около семидесяти. Проделать четырехчасовой путь в трясущемся экипаже в таком возрасте можно было лишь ради крайне важного дела.

— Прошу прощения, барон, но я совершенно не помню нашей встречи. Вы, случайно, не знакомый моих дедушки и бабушки?

— Нет... Я приехал по делу, касающемуся ваших родителей, леди.

Глаза Харриет округлились. Уже очень давно никто не заговаривал с ней о родителях.

— Что за дело?

Альфонсо Виллей долго колебался, но затем заговорил с таким видом, словно принял тяжелое решение.

— До меня дошли слухи, что виконт Листеруэлл лишил вас опеки.

— Ах... об этом уже болтают в свете?

— Да, это весьма горячая тема.

Харриет могла бы поставить свое последнее золото на то, что дядя сам распустил эти слухи. Но прежде чем она успела спросить, какое отношение это имеет к ее семье, барон мрачно произнес:

— Узнав, что виконт бросил вас в монастыре, я понял: мои давние подозрения были верны.

— О чем вы?

— Девять лет назад я тоже брал лодку в парке Альбрехт.

При этих словах Харриет замерла.

Девять лет назад ее родители, Артур и Лилиан Листеруэлл, утонули во время лодочной прогулки по озеру Тасия. Маленькая Харриет тогда предпочла остаться на берегу с другими детьми, что спасло ей жизнь.

— В тот день чета Листеруэлл попала в беду на самой середине озера, — с горечью продолжил Альфонсо. — Там глубоко и опасно, отдыхающие обычно туда не заплывают.

Даже вспоминать об этом было больно. Примерно через час после того, как родители отплыли от берега, ее дядя Джон примчался на лодочную станцию с истошными криками:

— На помощь! Мой брат в воде! Он тонет!

Харриет тогда наивно полагала, что взрослых быстро вытащат и всё обойдется. Но спасатели выловили лишь мамину туфельку и папину шляпу.

— Когда мы подоспели, лодка с вашими родителями уже полностью ушли под воду, — тихо сказал барон.

Тела нашли лишь неделю спустя. Джону тогда посоветовали не показывать ребенку обезображенных водой родителей, поэтому Харриет не видела их вплоть до самых похорон.

— К чему вы всё это рассказываете? — с трудом выдавила Харриет, пытаясь унять дрожь.

— В тот момент мы с женой находились неподалеку от них. Точнее, у самой границы, где начинается глубина. Но... — барон сделал паузу. — Был кое-кто, кто находился к ним гораздо ближе. Джон Листеруэлл со своей супругой. И когда лодка ваших родителей начала тонуть, он направил свое судно в противоположную сторону.

— Что? В противоположную?..

— Он греб к берегу. Прочь от тонущих.

— Этого не может быть!..

Дядя клялся, что в тот момент отдыхал на берегу и бросился на помощь, лишь когда издалека увидел, что лодка брата перевернулась.

Альфонсо тяжело вздохнул:

— Я греб изо всех сил, но не успел. Мне было уже за шестьдесят, сил не хватило. Клянусь, я сделал всё что мог. Наверное, сейчас это звучит как жалкое оправдание.

— Н-нет. — Харриет сейчас меньше всего волновали действия барона. — Вы хотите сказать, что мой дядя намеренно оставил их умирать?

— Простите за прямоту, но всё выглядело именно так.

Альфонсо закрыл глаза, вспоминая полные отчаяния крики Артура Листеруэлла.

«Джон! Лодка дала течь! Помоги!»

«Джон! Не уплывай! Спаси хотя бы Лилиан!»

Эти крики отчетливо слышал Альфонсо, хотя находился куда дальше. Но Джон, не оборачиваясь, яростно налег на весла. Его жена Мириам сидела к тонущим спиной, словно они заранее обо всем условились. Они не заметили, что за ними наблюдают.

— Почему вы молчали тогда? Почему заговорили только сейчас? — в голосе Харриет зазвучало обвинение.

Старик стер испарину со лба.

— Я сомневался. Думал, возможно, я чего-то не понял или недоглядел. К тому же Джон выглядел таким убитым горем...

Харриет понимала его. Дядя тогда рыдал так безутешно, что казался более раздавленным, чем она сама.

— Я решил, что мне почудилось, и предпочел забыть об этом. А когда узнал, что он взял вас на воспитание, окончательно убедил себя, что ошибся. Но новости о лишении опеки расставили всё по местам. Поймите, леди, я не утверждаю, что ваш дядя сам проделал дыру в той лодке. Но я уверен: в тот момент, когда его брат оказался на краю гибели, он принял осознанное решение завладеть титулом. И то, что он вышвырнул вас в монастырь, — финальный аккорд этого плана.

Закон позволял женщинам наследовать титул, но только при наличии завещания. Завещания не было. В последнее время суды всё чаще обязывали опекунов выплачивать незамужним дочерям долю наследства в виде приданого. Но если Харриет станет монахиней, она юридически разорвет все связи с семьей и лишится права на любые претензии.

— Отвернуться от тонущего брата, а потом лишить его дочь будущего... Какое бесстыдство, — пробормотал барон.

С точки зрения Джона, это был гениальный ход. Он не мог упустить шанс, который сам плыл к нему в руки.

Только теперь фрагменты головоломки сложились в ясную картину.

Почему мне никогда не казалось странным, что они заплыли так далеко?

Родители часто катались на лодках, но всегда избегали опасных мест. А если рядом был Джон... Что, если он сам заманил их туда? И его ложь о том, что он был на берегу, лишь подтверждала его вину.

Верить в это было страшно, но совпадений было слишком много. Впрочем, даже если это не было хладнокровным убийством, факт оставался фактом: он оставил их умирать.

Ярость, жаркая, как адское пламя, затопила ее грудь. Но вместе с ней пришло и странное облегчение от того, что она наконец-то узнала правду. Останься она в неведении, возможно, однажды она бы простила дядю, утешая себя мыслью о сытом детстве.

— Благодарю вас, — Харриет низко поклонилась барону. — Вы могли бы промолчать и дальше, но всё же приехали...

Альфонсо достал плотный белый конверт и протянул его девушке.

— Здесь немного, но я надеюсь, эти деньги помогут вам встать на ноги.

— Ч-что вы, барон! Я не могу это принять!

— Одной из причин моего долгого молчания был банальный страх за себя и свою семью. Из-за моей трусости вы оказались в таком положении. Возьмите. Считайте это извинением за мою слабость.

Глядя на старика, кланяющегося ей в знак извинения, Харриет не выдержала и расплакалась. От благодарности, от горечи... и от обжигающего гнева.

Тот, кто действительно должен молить меня о прощении, сейчас наслаждается жизнью!

Страх перед неизвестностью исчез без следа. Жалость к себе стала непозволительной роскошью. Ее целью было больше не просто выживание. Она обязана была жить ради мести.

Если тебя травят без причины — дай им эту причину.

Скандалистка? Что ж, раз вы сами меня так прозвали, я оправдаю это имя. Харриет поклялась, что станет самым страшным скандалом в жизни дяди и Беллы.

* * *

Осознание того, что деревья сбросили листву, пришло внезапно — зима уже стояла на пороге.

Холодный запах зимнего ветра порой пробуждал воспоминания о прошлом. И чаще всего — горькие.

Вертя в пальцах брошь, которую отец вложил ему в ладонь перед уходом на свою последнюю битву, Седрик вспоминал их разговор в тот день.

— Почему вы вдруг отдаете ее мне?

Рубин изумрудной огранки весом в пятьдесят карат, вышедший из-под резца искусного мастера, в обрамлении ослепительно сияющих бриллиантов. Учитывая обычно сдержанный вкус отца, дизайн броши казался вызывающе роскошным.

— На всякий случай.

— На какой еще случай?

— Береги ее. Смотри не потеряй.

Седрику это совершенно не нравилось. Вручение столь ценной вещи перед отправкой на фронт походило на прощальный подарок. Поэтому он попытался обратить всё в шутку:

— Разумеется. Если нацепить такую сверкающую штуку, станешь отличной мишенью для врага. Как вы вообще приобрели подобную вещь?

— Это подарок твоей матери.

Седрик видел эту брошь с самого детства, но о ее происхождении слышал впервые. Его родители всегда были холодны друг с другом, и он даже представить не мог, что они обменивались подобными подарками.

Заметив его удивление, отец произнес:

— Седрик. Не держи на мать сильного зла.

— Зла? С чего бы мне...

— Это я перед ней виноват. Получив в жены столь замечательную женщину, я не смог дать ей ничего из того, чего она желала.

От этих слов у Седрика всё перевернулось внутри.

— И поэтому вы закрываете глаза на ее любовников? Вы ведь не можете об этом не знать.

Отец тогда лишь слабо улыбнулся.

— Какая разница, если это заставляет ее улыбаться? Для меня это ничего не меняет.

Что он тогда ответил? Ах, да.

— Если таков брак, то я никогда не женюсь.

Тогда отец вдруг несвойственно ему расхохотался:

— Ты и впрямь похож на свою мать. Ха-ха-ха!

И почему он выглядел таким радостным? Почему Седрик не запечатлел это смеющееся лицо в памяти получше? Знай он, что видит отца в последний раз, он бы попросил его улыбаться еще и еще. Попросил бы обнять его хотя бы раз.

Седрик крепко сжал брошь и закрыл глаза.

Для окружающих герцог всегда оставался суровым и непреклонным, но наедине с сыном он часто вел долгие беседы и порой позволял себе легкую улыбку.

Могли бы хоть изредка показывать свои чувства и при других. Дать понять, что вы насквозь видите замыслы этих интриганов.

Возможно, веди он себя иначе, остался бы жив до сих пор. В глазах общества отец, вероятно, выглядел человеком, который не посмел отказать императору в безрассудной просьбе и покорно отправился на смерть.

Причина была ясна: единственным, кто получал выгоду от этой войны, было вражеское королевство Фирма. Для Империи же этот конфликт сулил одни убытки — что в случае поражения, что в случае победы. Поэтому, несмотря на вторжение на их территории, никто из аристократов не рвался в бой. Наоборот, все пытались под шумок переложить бремя ответственности на императорскую семью.

И тогда вперед вышел Роуэн.

«Я поведу армию. Если главнокомандующим стану я, зять Вашего Величества, это будет означать, что императорская семья взяла на себя основной удар. Так вам будет проще надавить на остальную знать».

План Роуэна сработал: император заставил аристократов наладить бесперебойное снабжение, и благодаря этому им удалось отбить Кифрен — приграничную территорию, захваченную Фирмой.

Если бы Роуэн не погиб в бою, победа была бы абсолютной. Но он отдал свою жизнь, пытаясь сдержать армию Фирмы, готовившую внезапную атаку на войска под командованием Седрика.

После этого молодому герцогу не составило труда окончательно сломить дух понесшей тяжелые потери вражеской армии и принудить Фирму к капитуляции.

— Войну выиграли вы, отец, а героем провозгласили меня. Вы вечно остаетесь в проигрыше.

Грани броши, зажатой в твердых пальцах Седрика, отбрасывали на его лицо холодные блики зимнего солнца.

— А может, и ваша смерть была ловушкой, расставленной для того, чтобы вывести этих предателей на чистую воду?

Видимо, решив, что Седрика, не достигшего и тридцати лет, можно не брать в расчет, при первых же вестях о смерти Роуэна враги стали быстро проявлять себя.

С внешними всё было ясно. Ими оказались те самые аристократы, которые с того самого дня, как обычный второй сын виконта внезапно получил герцогский титул, завидовали его удаче и боялись потерять собственное влияние.

Но теперь он обнаружил нечто новое — внутренних врагов.

Люди, наслаждавшиеся богатством и властью под прикрытием фамилии Кайлас, посмели приложить руку к убийству его отца? Такого Седрик простить не мог. Шаг за шагом он хладнокровно готовил их падение.

* * *

Он вновь окинул холодным взглядом разложенные на столе донесения, когда в дверь постучали.

— Войдите.

В кабинет уверенно шагнул Эдгар Доусон — его друг, недавно вернувшийся после двухлетней учебы за границей.

Седрик опустил брошь в карман, поднялся навстречу и крепко пожал ему руку.

— Давно не виделись, Эд.

— Спасибо за теплый прием, Седди.

— Предпочел бы, чтобы ты меня так не называл.

— Тогда прикажете величать вас «Ваша Светлость герцог»?

— Прекрати.

Эдгар с усмешкой опустился в кресло. Седрик велел дежурившей за дверью горничной подать чай, сел напротив друга и закинул ногу на ногу.

— И каково это — вернуться на родину после столь долгого отсутствия?

— Каково? Разумеется, дома лучше. И хотя люди здесь ведут себя ровно так же, как и раньше, я всё равно был рад их видеть.

— Видимо, ты уже успел много где побывать.

— Отец не отпускал меня ни на шаг. Твердил, что я обязан показаться в свете. Ты не представляешь, сколько приемов мне пришлось посетить! — Эдгар передернул плечами, словно от холода, но озорная улыбка так и не сошла с его губ.

Хотя Эдгар и ворчал на излишнюю назойливость графа, Седрик, прекрасно знавший, насколько сильна привязанность в семье Доусонов, не стал ему сочувствовать.

— Ну так что, успел уловить какие-нибудь интересные слухи?

— Хм... Разве что о том, что виконт Листеруэлл лишил опеки свою племянницу.

При этих словах Седрик замер.

— Ты знаком с семьей Листеруэлл?

— Не столько с самой семьей, сколько с Беллой и Харриет Листеруэлл. Обе леди весьма знамениты в свете.

Седрик не испытывал интереса ни к одной, ни к другой, однако новость о том, что Харриет лишилась опекуна, привлекла его внимание.

— Что значит «лишил опеки»? У нее появился другой опекун?

— Вовсе нет. Говорят, виконт просто расторг опекунство, пока она отбывает наказание в монастыре.

— И что же теперь с ней будет?

— Ну, судя по всему, ей придется стать монахиней. Я слышал, пока меня не было, она успела натворить дел? — Эдгар взял чашку чая, только что принесенную горничной. Он уже собирался сделать глоток, но вдруг посмотрел на Седрика с лукавым блеском в глазах. — Кстати, ты так и не договорил. Говорят, героем последнего скандала, который устроила эта леди, был ты сам!

— Разве это можно назвать скандалом?

— А как же! Леди открыто навязывалась джентльмену и публично опозорилась.

Он сделал глоток, ожидая от Седрика объяснений. И хотя Эдгар мог казаться легкомысленным повесой, он всё же был наследником графского титула, а потому пил чай совершенно бесшумно, сохраняя безупречные манеры.

— На самом деле ничего особенного не случилось. Я потерял брошь, а эта леди, видимо, ее нашла. Она утверждала, что носила ее, не зная, кому она принадлежит... В тот вечер я был на взводе из-за мыслей об отце, потому и поднял шум.

— Это несколько расходится с тем, что слышал я.

— Как бы там ни было, мне совершенно не хочется это вспоминать.

Эдгар Доусон, прекрасно умеющий чувствовать границы дозволенного, немедленно сменил тему. В конце концов, ни одна сплетня не стоила того, чтобы портить отношения с другом.

— Ну да ладно. Слушай, мне придется пожить у тебя какое-то время.

— С чего бы вдруг?

Эдгар смущенно потер затылок:

— Отец начал что-то подозревать. Как думаешь, почему он таскает меня по приемам с самого моего приезда, не давая ни дня передышки?

При слове «подозревать» легкая полуулыбка мгновенно исчезла с лица Седрика. Истинная роль Эдгара, руководившего одним из ключевых звеньев его тайной информационной сети «Облако», была строжайшим секретом даже для семьи графа Доусона.

— В чем именно он мог заподозрить тебя?

— Ума не приложу, с чего вдруг, но он запросил отчет о моей успеваемости из университета. И обнаружил, что посещаемость его дорогого сына, якобы отбывшего за границу из жгучей страсти к кандийской литературе, балансировала на грани отчисления.

Седрик устало потер лоб.

— Тебе следовало нанять кого-то, кто ходил бы на лекции вместо тебя.

— Кто же знал, что отец копнет так глубоко?

— И как ты выкрутился?

— А какое оправдание может придумать юноша с тонкой литературной душой? — Эдгар театрально раскинул руки и с гордостью провозгласил: — Любовь! Исключительно она!

— Безумец...

— А разве можно быть агентом тайной сети Седрика Кайласа и не быть хоть немного безумцем? Хм... А всё-таки звучит захватывающе: «Тайный агент»!

— Умоляю, замолчи...

Седрик почувствовал, как от острой неловкости за друга у него по спине пробежал холодок.

Его друг Эдгар, несмотря на образ беззаботного повесы, обладал блестящим умом и был непревзойденным мастером импровизации. Именно поэтому они решили, что отправить его в королевство Кандия для сбора информации под благовидным предлогом «учебы» будет безопаснее всего. Знай они заранее, что граф Доусон станет с таким пристрастием проверять академические успехи сына, придумали бы другую легенду.

Седрик почувствовал, как у него начинает ныть висок, в то время как Эдгар сидел с абсолютно безмятежным лицом.

— В общем, отец устроил мне грандиозный разнос и выставил за дверь. Так что пусти меня пожить к себе. Ты же не бросишь на произвол судьбы верного агента, пострадавшего из-за работы?

В его словах была доля правды, к тому же жить под одной крышей было куда удобнее для обработки собранных данных, так что причин для отказа у Седрика не нашлось.

— Свободных комнат предостаточно, выбирай любую.

— А быть доверенным лицом герцога Кайласа не так уж плохо! Даже покои выделяют по первому требованию. Ха-ха!

На этом болтовня с Эдгаром закончилась.

Какое-то время они оба в тишине пили чай. Но в эти минуты молчания мысли Седрика занимала вовсе не ссора Эдгара с отцом, а история Харриет. Леди, которую бросили в монастыре, лишив опеки.

Неужели я совершил ошибку?

В тот вечер он был взвинчен из-за потери отцовской памятной вещи и слишком легко поверил чужим словам о том, что Харриет якобы надела его брошь ради хвастовства. Заметив ее неподдельное возмущение и обиду, он еще тогда допустил мысль о своей неправоте. Он просто отступил, решив замять инцидент.

Но теперь выходило, что из-за того скандала жизнь девушки оказалась полностью разрушена...

Седрик редко сожалел о принятых решениях, но сейчас не мог не признать, что действовал слишком опрометчиво.

Проглотив печенье, Эдгар прервал его размышления:

— Кстати, куда ты планируешь отправиться на Неделю Святых в этом году?

Немного помедлив, Седрик ответил:

— Думаю посетить монастырь Святой Клариссы. Во время кампании в Кифрене они присылали к нам сестер милосердия, а я так и не успел отблагодарить их должным образом.

У него была и еще одна причина для визита, но вдаваться в подробности он не стал.

Последнюю неделю года традиционно называли Неделей Святых. Праздники святого Антония, святого Валентина и святого Миенде следовали один за другим. В эту пору аристократы обычно посещали храмы, прихожанами которых они являлись, или монастыри, с которыми поддерживали связи, чтобы совершить пожертвования.

Внимание светского общества было приковано к тому, какую обитель первой посетит после победы Седрик, провозглашенный героем войны. Однако он сохранил свой маршрут в тайне и направился в монастырь Святой Клариссы.

Монастырь, получивший известие в последний момент, был вынужден встречать высокого гостя без должных приготовлений.

— Добро пожаловать, Ваша Светлость. Я настоятельница монастыря, Катрин Эмильоса.

— Рад знакомству. Я Седрик Кайлас. Извините, что уведомил вас так поздно. Я опасался стать для обители обузой и надеюсь, что мой визит не покажется бестактным.

— Я была немного удивлена, но прекрасно поняла ваши намерения.

Манеры Седрика вызвали у Катрин странное чувство. Он держался безупречно вежливо, без тени высокомерия, но и без малейшей попытки выслужиться. И всё же между ними ощущалась стена — прозрачная, но абсолютно непреодолимая.

Так вот что значит истинная разница в положении.

Она не испытывала подобного трепета даже на аудиенции у Папы, поэтому не знала, как относиться к Седрику. Ясно было одно: он вел себя почтительнее любого другого благотворителя, с которым ей доводилось встречаться.

Седрик внимательно слушал Катрин во время осмотра зданий и время от времени задавал серьезные вопросы, проявляя искренний интерес к устройству обители. Несмотря на холодную погоду, он пожелал осмотреть ферму и хозяйственные постройки на улице.

— Оливковая ферма при монастыре — это довольно необычно.

— Для женских обителей это частая практика. Доход от переработки и продажи урожая составляет значительную часть наших средств на содержание.

— Только в женских монастырях?

— В большинстве из них, — с едва заметной горечью ответила Катрин.

Но Седрик не стал углубляться в эту тему и перевел взгляд. Вдалеке виднелись несколько ветхих деревянных построек.

— А что делают там?

— Ах, это мастерские. Вон там выжимают оливковое масло, а там варят мыло. В соседнем здании сушат травы...

Катрин продолжала объяснять, но взгляд Седрика был прикован к мыловарне. Точнее, к женщине, стоявшей за открытым для проветривания окном.

Это она. Должно быть, та самая женщина.

Узнать ее не составило труда — красные пятна сошли с лица, но общие черты остались прежними. Однако ее вид превзошел все ожидания герцога. Поношенные, многократно заштопанные нарукавники; то, как она потирала поясницу свободной рукой, пока другой мешала варево в тяжелом котле...

Между бровями Седрика залегла легкая складка.

Обязанности аристократов обычно сводились к работе с документами, управлению и инвестициям, но никак не к физическому труду. Даже оказавшись в тюрьме, они редко подвергались каторжным работам. Харриет же заставляли заниматься тем, что обычно поручали простолюдинам. Пусть это и считалось частью духовного искупления, не слишком ли это сурово?

Я полагал, она проводит здесь дни за чтением и вышивкой. Неужели с ней стали обращаться как с простолюдинкой сразу же, как только виконт Листеруэлл лишил ее опеки?

Бросив на женщину последний взгляд, Седрик вновь непринужденно заговорил с Катрин и двинулся дальше.

* * *

Вернувшись в небольшую монастырскую гостиную, он без лишних предисловий передал пожертвование.

— Пожалуйста, используйте это на благие дела.

В шкатулке, которую он протянул, лежали пачки банкнот по сто дирхамов. На первый взгляд там было не менее ста тысяч. Заметив, как округлились глаза Катрин, Седрик произнес тоном, словно речь шла о сущих пустяках:

— Из-за мелкого номинала пачка кажется объемной, но на деле сумма невелика. Я счел, что мелкими купюрами вам будет удобнее распоряжаться.

Для него эта сумма могла казаться незначительной, но для монастыря Святой Клариссы, не имевшего большого влияния в религиозных кругах, даже редкие пожертвования в десять тысяч дирхамов считались пределом.

— Это станет огромным подспорьем для нашей обители. Благодарю вас, Ваша Светлость.

— Не стоит благодарности. Во время кампании в Кифрене вы прислали нам обученных сестер милосердия, так что это я в неоплатном долгу. Этих денег недостаточно, чтобы выразить мою признательность, но более крупный единовременный взнос мог бы привлечь ненужное внимание.

Катрин удивило, что он помнит такую малость. Тогда на фронт отправились всего пятеро служителей, умевших обращаться с лечебными травами.

— Я искренне признательна, что вы не забыли о нашей скромной обители. И за то, что выкроили время в своем плотном расписании.

Настало время прощаться, но Седрик, напротив, оперся локтями о колени и подался вперед.

— Могу ли я просить об одной встрече?

— О встрече? Кого бы вы хотели видеть?

— Харриет Листеруэлл. Леди, которая прибыла сюда около полугода назад.

Катрин, лишь сейчас вспомнившая о скандале, связавшем имена Харриет и Седрика, растерянно замялась. Но отказать благотворителю, только что пожертвовавшему огромную сумму и воспринимавшему согласие как должное, было невозможно.

— Прошу, подождите немного.

Катрин поспешно разыскала Харриет и всё ей объяснила.

— Сестра, если вы не желаете его видеть, вы не обязаны. Я найду благовидный предлог для отказа.

Но Харриет не видела причин прятаться. Разве она не сказала тогда всё предельно ясно? Она ни в чем не виновата. Поверил он ей или нет — его дело, но чужие подозрения не делают ее преступницей.

— Всё в порядке. Вероятно, он желает лично убедиться, достаточно ли усердно я раскаиваюсь.

Отряхнув испачканные рукава и пригладив волосы, Харриет последовала за настоятельницей в гостиную.

Мужчина повернул голову. Его лицо, ничуть не изменившееся за эти полгода, было невозможно забыть.

— Давно не виделись, Ваша Светлость.

— Верно. Как вы поживаете?

— Благодарю, хорошо.

Она не стала вдаваться в подробности — в этом не было нужды. Харриет подошла и опустилась в кресло напротив. Она слегка улыбнулась уходящей Катрин, давая понять, что справится сама. Но улыбаться Седрику — человеку, который стал едва ли не главной причиной ее ссылки, — она не собиралась. Впрочем, его это мало заботило.

— Вы искали со мной встречи, — первой нарушила молчание Харриет.

Седрик внимательно оглядел ее наряд, в котором теперь не осталось ничего от аристократической леди, и заговорил лишь тогда, когда терпение Харриет было готово истощиться.

— До меня дошли... новости.

— Какие именно? — осведомилась она, прекрасно зная ответ.

Седрик, видимо, тоже счел пояснения излишними и перешел сразу к делу.

— Хоть в моих действиях и не было преднамеренного злого умысла, я чувствую долю ответственности за то, в каком положении вы оказались. Поэтому, если вы, леди, решите посвятить себя служению церкви, я готов оплатить ваше обучение в теологической семинарии и взять на себя расходы на проживание.

— Что?

— Если же вы предпочтете жизнь в миру, я выделю вам аналогичную сумму на обустройство.

Харриет, ошеломленная столь неожиданным предложением, молча уставилась на собеседника. Не похоже, чтобы он насмехался, но поверить в услышанное было трудно.

— Вы говорите серьезно?

— Разве такими вещами шутят?

— Случается.

Мой дядя, к примеру.

Подавив готовые сорваться с языка слова, Харриет заметила легкое недоумение на лице Седрика. Впрочем, к нему быстро вернулось самообладание.

— Я абсолютно серьезен. Но у меня есть условие.

Так я и думала. Впрочем, названное им требование вряд ли заслуживало такого названия.

— Вы не должны упоминать мое имя. В том числе и в связи с инцидентом в день нашей последней встречи.

— Ах, вот оно что. — Харриет сухо кивнула и усмехнулась. — Вы боялись, что я стану распускать слухи о том, как сильно обижена на Вашу Светлость?

Нахмуренные брови и прищуренный взгляд сидящего перед ней мужчины больше не внушали ей трепета. Учитывая ее планы по возвращению в столицу, стоило бы проявить осторожность. Но после того, как она узнала страшную правду о гибели родителей, Харриет больше ничего не страшило.

— Я весьма признательна за предложение, но вынуждена отказаться. А! И не беспокойтесь о своей репутации. Я не пророню о вас ни слова.

— Вас оскорбило мое условие?..

— Оно не из приятных. Но причина отказа не только в этом.

Улыбка исчезла с лица девушки.

— Я не стану монахиней. Ради кого? Я вернусь и непременно...

Она крепко сжала кулаки. Однако бросаться громкими словами о мести она не стала. Мужчине, сидевшему напротив, нельзя было доверять.

Пока она, стиснув зубы, пыталась обуздать гнев, Седрик произнес:

— Даже если вы вернетесь в общество, вам понадобятся средства на первое время.

— С теми деньгами, что у меня есть, я как-нибудь справлюсь.

— Леди, — он тяжело вздохнул. — Гордость в вашем положении — не самый разумный выбор.

В глазах Харриет вспыхнул ледяной огонь.

— До сих пор я жила, забыв о гордости. И вот к чему это привело. Отныне я намерена беречь ее. Вас это забавляет?

Седрик с непроницаемым лицом долго смотрел на Харриет. Она не отводила взгляд, отвечая ему с не меньшей твердостью. В конце концов Седрик первым опустил глаза.

— У меня не было намерений задевать вашу гордость. Раз вы настаиваете, ничего не поделаешь.

Он поднялся с кресла, всем своим видом показывая, что его дела в монастыре Святой Клариссы завершены.

После ухода Седрика Харриет вернулась в келью и с головой укрылась одеялом. Не для того, чтобы дать волю слезам, а просто от пробирающего до костей холода.

Кто-то из послушниц отдал ей старые нарукавники, так что руки теперь мерзли меньше, но теплых вещей всё равно катастрофически не хватало.

«Привез бы лучше шарф или перчатки, я бы с радостью взяла», — проворчала она, кутаясь плотнее.

Хоть перед герцогом она и держалась дерзко, ситуация складывалась скверная. Раз уж человек, который откровенно ее презирал, явился с предложением милостыни — что это значило?

Значит, слух о том, что с Харриет Листеруэлл покончено, уже облетел весь свет.

Она решила немедленно написать «тому самому человеку» с просьбой об опекунстве.

Я видела ее в детстве... Вспомнит ли она меня?

«Тем самым человеком», которого Харриет выбрала после нескольких дней мучительных раздумий, была графиня Триша Феллон — железная леди, единолично управлявшая графством Феллон, и по совместительству ее двоюродная бабушка.

У них с мужем не было детей — то ли из-за его слабого здоровья, то ли из-за плохой наследственности рода Феллон, в котором наследники вообще рождались редко. Супруг графини скончался около десяти лет назад. В прежние времена титул тотчас перешел бы к ближайшему родственнику по мужской линии, но в последние годы всё чаще встречались случаи, когда после смерти графа бразды правления брала в свои руки вдова. Жена могла править на правах главы рода до тех пор, пока не будет официально утвержден наследник. Именно так и произошло с Тришей.

То, что у графини не было другой родни, кроме нее самой, означало, что Харриет нужно убедить лишь одного человека.

Разве это не проще, чем уговаривать целое семейство?

Но была одна проблема. Графиня славилась своим эксцентричным и тяжелым нравом.

Поговаривали, что после смерти мужа ее характер стал еще более жестким и высокомерным. Если ей что-то не нравилось, она могла без зазрения совести выставить гостя, проделавшего долгий путь, прямо с порога. Она не стеснялась капризничать и не лезла за словом в карман, когда хотела приструнить собеседника.

Она может бросить письмо в камин, едва увидев мое имя.

И всё же Харриет решила обратиться к ней первой — из-за одного короткого, но яркого воспоминания из далекого прошлого.

— Здравствуйте! Я Харриет Листеруэлл. Рада с вами познакомиться, бабушка.

— Боже правый, Артур, вот негодник! И ты до сих пор прятал от меня такую прелесть? Судя по тому, как блестят ее глазки, девочка не по годам умна.

При той, первой и единственной, встрече Триша приняла ее куда теплее, чем можно было ожидать от ее репутации. На самом деле это было почти всё, что Харриет о ней помнила, но ей ничего не оставалось, кроме как цепляться за эту тонкую соломинку.

Накинув одеяло на плечи, Харриет перебралась за стол. Почтовая бумага и перо были приготовлены еще вчера. Она торопливо растерла озябшие ладони, чтобы хоть немного согреть их, и взялась за перо. Сложнее всего было решиться; сами слова ложились на бумагу легко.

«Дорогая... двоюродная бабушка... Триша...»

Харриет старалась выводить буквы как можно красивее. Нельзя было давать повода для придирок даже в таких мелочах. Учитывая, что графине было далеко за шестьдесят, она начала с почтительных пожеланий здоровья и добавила небольшое воспоминание о той давней встрече.

Однако, решив, что слишком долгое и елейное вступление сделает ее похожей на мошенницу, она перешла прямо к делу.

«...Поскольку слухи обо мне сейчас будоражат светское общество Дженоа, вы, будучи женщиной мудрой и проницательной, вероятно, уже догадались о причине моего письма.

Скажу прямо. Двоюродная бабушка, не согласитесь ли вы стать моим опекуном? Срока в два года будет вполне достаточно...»

Она также заверила графиню, что ни в коем случае не доставит ей хлопот. Всё, что требовалось от Триши, — это предоставить крышу над головой, еду и официальный статус для возвращения в свет. Никаких активных действий или участия в жизни племянницы не предполагалось.

Конечно, даже такая просьба могла показаться верхом наглости.

Если внучатая племянница, чья репутация пробила самое дно из-за бесконечных скандалов, вдруг присылает подобное письмо — любой придет в замешательство. Или, возможно, испытает жалость. В любом случае, ответ не заставит себя ждать.

Если двоюродная бабушка откажет, следующими на очереди будут дядюшка Джереми и дядюшка Дэниел. Если откажут и они, напишу родне со стороны матери.

Вероятность того, что дяди откажут из страха перед Джоном, была крайне высока, а родственники по материнской линии могли откреститься от нее из-за слишком дальнего родства. Харриет прекрасно это понимала, но у нее не было иного выхода, кроме как стучаться во все двери.

Остается лишь надеяться, что хоть кто-нибудь, скрепя сердце, протянет мне руку помощи.

Мысли о родственниках, чьи лица она едва помнила, вновь обострили чувство полной безысходности. На мгновение мелькнула шальная мысль: может, стоило засунуть гордость подальше и принять предложение Седрика?

Но Харриет тут же замотала головой.

Если я возьму его деньги, то больше никогда не смогу смотреть ему в глаза.

Отныне она не собиралась подобострастно гнуть спину ни перед кем. Воспоминания о том, к чему привело ее безропотное подчинение дяде в обмен на призрачное приданое, служили отличной прививкой от подобных сделок.

Всё как-нибудь образуется. Если все ответят отказом... тогда я сама поеду к ним и буду умолять.

С твердой решимостью, если потребуется, неделями ночевать у чужого порога, Харриет сложила письмо и запечатала конверт. Как раз завтра в монастырь должен был прибыть почтовый экипаж.

* * *

Суетливая, праздничная атмосфера Недели Святых плавно перетекла в неделю предновогодних хлопот.

В эти дни люди навещали родных и устраивали небольшие приемы для друзей. Для почтовой службы наступала самая горячая пора из-за лавины поздравительных открыток и писем.

Андре, дворецкий графов Феллон, распаковывал толстую пачку корреспонденции, только что доставленную почтальоном. Он ловко сортировал письма: одни откладывал для хозяйки, с другими планировал разобраться сам.

— Как много писем. Неужели мадам читает их все? — поинтересовалась горничная, убиравшаяся неподалеку.

— Потому я их и сортирую, что она физически не сможет прочесть всё, — отозвался дворецкий.

В обычные дни Андре относил графине всю корреспонденцию, но в период новогодних праздников писем было слишком много. Поэтому послания от знакомых адресатов он передавал Трише не глядя, а вот письма от незнакомцев сперва просматривал сам, чтобы не отвлекать хозяйку по пустякам.

Рука опытного дворецкого, привычно тасовавшего конверты, замерла над одним из них. На нем даже не было сургучной печати с гербом аристократического дома.

Харриет Листеруэлл?

Можно ли было назвать это имя незнакомым?

Хотя письмо от этой леди пришло впервые, Андре, чьей обязанностью было собирать для хозяйки все значимые светские сплетни, прекрасно знал это имя. К тому же Листеруэллы — это род, из которого происходила сама Триша.

Стоит ли просто передать его, или лучше сперва проверить самому?

Задумчиво похлопывая конвертом по ладони, Андре поколебался, но всё же опустил его на серебряный поднос. Среди роскошных новогодних открыток от давних знакомых графини этот потрепанный конверт из дешевой бумаги смотрелся чужеродно.

— Мадам. Ваша сегодняшняя почта.

Триша, сидевшая на диване у камина за чтением газеты, бросила взгляд на серебряный поднос и коротко кивнула:

— Оставь на столике. Прочту позже.

У пожилой женщины с высокой прической из тронутых сединой каштановых волос были резко очерченные, изломанные брови, придававшие ее лицу довольно суровое выражение. Однако в ярко-синих глазах светился острый, живой ум.

Триша уже собиралась вернуться к передовице, но почувствовала нерешительность своего преданного дворецкого и снова подняла взгляд.

Андре, перехватив ее немой вопрос, почтительно поклонился:

— В основном здесь новогодние поздравления от ваших друзей, мадам. Но есть и одно весьма неожиданное послание. Я собирался сперва просмотреть его сам, но рассудил, что там могут быть сведения, не предназначенные для моих глаз, и потому принес его вам нераспечатанным.

Услышав это, Триша вопросительно изогнула бровь и протянула руку. Андре поспешно взял конверт от Харриет и подал его графине. Увидев имя отправителя, Триша тоже слегка нахмурилась.

— С чего бы ей вдруг... А, впрочем, догадываюсь.

Она решительно вскрыла конверт. Тонкая бумага была дешевой, но почерк — ровным и изящным.

«Дорогая двоюродная бабушка Триша.

Прежде всего, молюсь о том, чтобы в новом году вам неизменно сопутствовала удача. Как ваше здоровье?

Боюсь, мое внезапное письмо может вас удивить.

Я Харриет Листеруэлл, дочь Артура Листеруэлла. Помните ли вы, как тринадцать лет назад я приезжала с родителями на вашу виллу в Уэлхаве, и мы с вами познакомились?»

Уголок губ Триши пополз вверх.

— Разумеется, помню. Ты ведь не давала нам шанса забыть о тебе, дорогая внучатая племянница.

Слухи о скандалистке из рода Листеруэллов доносились отовсюду. Поскольку после гибели Артура связи с их семьей практически прервались, графиня не высказывала своего мнения вслух, но про себя считала, что винить в поведении девицы следует Джона, который не справился с обязанностями опекуна.

В любом случае, дойдя до этого места, цель письма стала ей примерно ясна. И, как она и ожидала, суть не заставила себя ждать.

— Просит стать ее опекуном...

— Что? Опекуном? — изумленно переспросил стоявший рядом Андре. Похоже, он тоже догадывался о содержании письма.

Триша сухо усмехнулась.

— А дочь Артура, оказывается, на удивление дерзкая.

— Разве о ней не ходили слухи, что она не «на удивление», а просто в высшей степени дерзкая?

— Как знать. Я принадлежу к числу тех, кто считает подобные слухи сильно преувеличенными.

Она прекрасно знала, как быстро в свете раздуваются до немыслимых масштабов любые сплетни о любовных похождениях и страстных романах. Харриет, должно быть, стала идеальной мишенью для подобных пересудов. А Джон Листеруэлл, будучи ее законным опекуном, палец о палец не ударил, чтобы защитить репутацию племянницы.

Если есть ребенок, жаждущий любви и совершающий ошибки, и взрослый, который не смог этого ребенка ни направить, ни защитить — кого следует винить?

И вот этот ребенок, чью репутацию стараниями взрослого похоронили под обломками сплетен, сейчас явно что-то замышлял.

Письмо, в котором столь наглая просьба излагалась без малейшей тени подобострастия, разожгло любопытство графини.

— Как интересно.

Глаза Триши, дочитавшей послание до конца, лукаво сощурились. Похоже, в ее размеренной и скучной жизни наконец-то намечалось нечто занимательное.

* * *

Расторжение помолвки Дафны Лорел стало первой громкой новостью, взбудоражившей светское общество в новом году. И неудивительно, ведь речь шла о Дафне Лорел — одной из самых завидных невест и признанных красавиц столицы.

— Разве они не были обручены целую вечность?

— Кажется, лет пять. Я слышала, они собирались пожениться уже в этом году. И как же так вышло, ц-ц-ц...

— А из-за чего всё сорвалось? Они ведь казались идеальной парой — и по статусу, и по состоянию.

— И не говорите.

Слухи росли как снежный ком, питаясь догадками и праздным любопытством. И никого из сплетников не волновало, каково сейчас приходится той, чья жизнь оказалась разрушена.

— Хнык... Хнык...

— Дафна, милая, ты же так в обморок упадешь. Тебе нужно хоть немного поесть, — графиня Лорел в очередной раз пыталась утешить дочь, заходившуюся в рыданиях. Но Дафна лишь отчаянно мотала головой, заливаясь слезами.

Драгоценная дочь, которую они так бережно растили, которую с самого детства мечтали заполучить в невестки лучшие семьи, внезапно, без всякого объяснения причин, лишилась жениха. Могли ли родители оставаться спокойными?

Граф Лорел, меривший шагами комнату, то и дело бросал на дочь полные боли взгляды, пока наконец не взорвался от гнева:

— Чертов мерзавец! Расторгнуть помолвку прямо накануне свадьбы — и что теперь прикажете делать нашей Дафне?!

От разрыва помолвки всегда больше страдала невеста. Прошлое, в котором она долгие годы «принадлежала другому», ложилось на ее репутацию несмываемым пятном. Как правило, после такого девушке приходилось довольствоваться куда менее выгодной партией.

— Моя жизнь кончена, — всхлипывала Дафна. — Я больше никогда не смогу выйти из дома. Как я покажусь в свете, если все будут на меня пялиться и шептаться за спиной?

Она уже несколько дней отказывалась от еды. От мучительных сожалений она была готова сойти с ума.

Когда я впервые почувствовала неладное, нужно было сразу поговорить с ним. Нет, нужно было ехать к Джеймсу на следующий же день после того разговора с Мелоди...

Возможно, именно ее трусость, ее страх взглянуть правде в глаза и привели к этой катастрофе. Дафна раз за разом проклинала себя за нерешительность.

Но разве можно винить ее за то, что она не могла поверить в предательство столь нежного и преданного жениха? Она до последнего надеялась, что всё это — нелепое недоразумение. Когда он попросил немного подождать, она покорно ждала. Ждала, что он придет с объяснениями и скажет: «Прости, что заставил тебя волноваться понапрасну».

А вместо этого получила сухую официальную бумагу: «Уведомление о расторжении помолвки».

Как он мог так поступить? Ведь это касается не только нас двоих, но и чести наших семей...

Из-за этого скандала отношения между Лорелами и Чеслоу, которые до этого были надежными партнерами в масштабном проекте по строительству железной дороги, оказались разорваны в клочья.

Граф Чеслоу, отец Джеймса, выглядел виноватым, но так и не смог (или не захотел) переубедить сына. А граф Лорел рвал и метал, открыто обвиняя бывших компаньонов в вероломстве.

Дафне было до смерти стыдно перед отцом, который из-за нее стал посмешищем.

Прошу, вернись, Джеймс. Если ты просто извинишься и скажешь, что это была минутная слабость, я всё забуду, я приму тебя обратно...

Дафна и сегодня отправила Джеймсу письмо, залитое слезами. Пятое по счету. Ни на одно из них ответа не последовало, но она отчаянно цеплялась за надежду, что он сейчас терзается сомнениями.

Однако через несколько дней произошло событие, растоптавшее даже эту крошечную надежду.

— Боже правый! Вы только посмотрите! Разве это не лорд Чеслоу и леди Листеруэлл?

— О боже! И правда они! Неужели это Белла Листеруэлл увела жениха у Дафны Лорел?

— Я слышала слухи об их романе, но не могла поверить. Выходит, это правда!

На грандиозный новогодний прием, устроенный в особняке графов Чеслоу, Джеймс явился под руку с Беллой.

Большинство гостей недоумевало. Да, Белла была хороша собой, но ведь и Дафна считалась писаной красавицей! А если сравнивать положение их семей, то виконты Листеруэлл не шли ни в какое сравнение с графами Лорелами.

Однако не заметить, что Джеймс смотрит на новую пассию влюбленными глазами, было невозможно.

— Видимо, граф Чеслоу сдался под напором сына. Что ж, редкий родитель способен долго противиться воле единственного наследника.

— Это же Белла Листеруэлл. Ради такой, пожалуй, можно и разорвать старую помолвку. Спорим, половина мужчин в зале сейчас смотрит на Джеймса с завистью?

— И всё же появляться под руку с леди Листеруэлл сразу после такого скандала — моветон. В какое положение они ставят леди Лорел?

Были те, кто понимал Джеймса, но многие откровенно сочувствовали Дафне. При этом поведение Беллы вызывало всеобщее удивление. Как бы пылко ни ухаживал за ней Джеймс, сам факт того, что она так легко и публично приняла чужого жениха, совершенно не вязался с ее ангельским образом.

Пф, идиотки.

Белла одарила лучезарной улыбкой подруг Дафны, которые сверлили ее ненавидящими взглядами. От этой улыбки их лица перекосило еще сильнее, что доставило Белле несказанное удовольствие.

— От Дафны пришло еще одно письмо, — пожаловался ей Джеймс накануне с выражением глубочайшего отвращения на лице. — Никогда бы не подумал, что она окажется такой навязчивой.

В письме Дафна умоляла его вернуться, обещая всё простить, если он просто извинится перед ее отцом.

«Те, кто с рождения купался в роскоши и ни в чем не знал отказа, никогда не могут смириться с потерей, —усмехнулась про себя Белла». — «Что ж, если она хочет унижаться и дальше — мне это только на руку».

Внезапно ей вспомнилась Харриет.

Когда после гибели Артура Листеруэлла титул виконта перешел к отцу Беллы, Харриет тоже не сразу осознала свое новое положение. Она продолжала вести себя как полноправная хозяйка: пыталась занимать почетные места за столом и лезть в дела семьи. Сначала это раздражало, и Белла не упускала случая язвительно подавить кузину. Но со временем, видя, как в глазах Харриет поселяется глухое отчаяние, Белла стала испытывать странное удовлетворение.

Какое же наслаждение она испытала в тот день, когда специально пригласила на чаепитие своих подруг, позвала Харриет и представила ее как бедную родственницу! Белле было до колик смешно наблюдать, как меняется лицо кузины, осознавшей, что она лишилась всего.

Дафну скоро ждет то же самое.

Учитывая влияние графа Лорела, как только скандал утихнет, Дафну, вероятно, поспешат выдать замуж. Но было очевидно, что партия окажется куда хуже, чем Джеймс Чеслоу.

«ЮИ тогда, встретив меня в обществе в статусе леди Чеслоу, она будет кусать локти от зависти.

— Пф-ф! — Белла не выдержала и тихо рассмеялась.

Джеймс тут же склонился к ней:

— Что тебя так рассмешило, любовь моя?

— Просто... мне так приятно, что теперь все знают: я — твоя избранница.

— Это я должен благодарить судьбу, — пылко отозвался Джеймс. — Я сорвал самую прекрасную розу Дженоа. Разумеется, я счастлив куда больше.

Они обменялись нежными шепотками и легким поцелуем. Зная, что за ними во все глаза наблюдают подруги Дафны, даже этот невинный поцелуй выглядел невероятно вызывающе.

Тем временем нечто невообразимое происходило и в стенах монастыря Святой Клариссы.

Двоюродная бабушка Триша прислала ответ с личным курьером.

— Вы говорите, графиня прислала вас лично?

— Именно так. Но для начала прочтите письмо.

Женщина лет тридцати, доставившая послание, выглядела куда более строгой и холодной, чем Триша в детских воспоминаниях Харриет. Судя по тому, что гостья даже не соизволила улыбнуться при приветствии, она питала к девушке чувства, близкие к откровенной неприязни.

С замирающим сердцем Харриет развернула письмо.

«Послушай, Харриет.

Действительно, прошло много времени. Опущу долгие приветствия.

Я и помыслить не могла, что в первом же письме от тебя будет содержаться просьба об опекунстве.

И хотя я сочла эту выходку весьма дерзкой, мысль о том, что ты, дочь Артура, окажешься на улице и опустишься до уровня простолюдинки, для меня невыносима. Поэтому я, чьи обстоятельства позволяют это сделать, временно возьму на себя роль твоего опекуна».

Харриет едва не вскрикнула от радости. Хоть она и надеялась на этот исход больше всего, она никак не ожидала, что графиня согласится так быстро.

Однако двоюродная бабушка, как и гласила молва, была не из тех, кто раздает милости просто так.

«Разумеется, у меня есть условие. Поскольку ты вернешься в светское общество под моим покровительством, я не потерплю поведения, способного бросить тень на мое имя.

Судя по всему, Джон совершенно не занимался твоим воспитанием. Поэтому за оставшееся время ты обязана в совершенстве овладеть всеми необходимыми знаниями под руководством учителя, которого я тебе прислала».

«Вместе» с «учителем»?

Харриет вскинула голову и посмотрела на женщину, сидевшую напротив. Лишь теперь та соизволила представиться.

— Мое имя Роксана Вальбанус. Я буду обучать вас, мисс Харриет, в течение следующих пяти месяцев.

Было бы грубостью сказать, что она выглядела более каноничной монахиней, чем сами обитательницы обители? Ее педантичный, ледяной взгляд голубых глаз, мертвенно-бледная кожа, каштановые волосы, зачесанные так гладко, что не выбивалось ни волоска, и сухопарая фигура — всё это делало ее поразительно похожей на послушницу, проведшую в монастыре долгие годы.

— Простите... Вы, случайно, не знаете содержания письма? Кажется, вам, наставница, тоже придется поселиться в монастыре...

— Я уже получила на это разрешение от настоятельницы Катрин. Не знаю, показалось ли мне, но настоятельница была весьма рада тому, что вы займетесь своим образованием, мисс Харриет.

На самом деле Триша собиралась убедить Катрин, приложив к документу об опеке официальное прошение. Но Катрин, искренне обрадовавшись тому, что Харриет обрела могущественного покровителя, сама охотно приняла Роксану в качестве почетной гостьи.

— Видимо, она переживала, что мне придется покинуть монастырь с пустыми руками и пустой головой, — слабо улыбнулась Харриет. — Прошу, позаботьтесь обо мне.

— Скажу сразу: вам лучше подготовиться морально. Возможно, вы сочтете меня излишне суровой, но у нас нет времени на поблажки.

Как Харриет и ожидала, Роксана не испытывала к ней ни малейшей симпатии. Но презрение и холодность со стороны незнакомцев давно стали для девушки привычным делом. За прошедшие месяцы она научилась не принимать это близко к сердцу. В конце концов, это была отличная тренировка перед возвращением в высший свет, где ее ждали люди, настроенные куда более враждебно.

— Раз вы беретесь обучать столь нерадивую ученицу, у меня и в мыслях нет жаловаться на строгость. Я буду стараться изо всех сил.

Как и следовало ожидать от человека, присланного лично графиней Тришей, мадам Сана (так она просила себя называть) оказалась превосходным педагогом. Она в совершенстве разбиралась не только в светском и дворцовом этикете, но и в политике, социологии и основах экономики.

Что касалось базовых манер, Харриет около трех лет занималась с домашними учителями еще при жизни родителей, а живя у дяди, многому научилась, просто наблюдая за Беллой и гостями. Так что эти уроки не казались ей непосильными.

Но впереди была еще уйма материала, и Харриет взялась за учебу с неистовым рвением. Она освободилась от работы на мыловарне, урезала время сна до минимума и целыми днями просиживала над книгами, изучая не только правила хорошего тона, но и устройство высшего общества, а также последние политические тенденции.

Роксана раз в две недели ездила в столицу, и было ясно: каждый раз она отчитывалась графине об успехах подопечной. Харриет не могла позволить дать себе ни малейшей слабины.

Это мой единственный шанс, и я не имею права его упустить!

Ее решимость лишь крепла после каждого ответного письма от Триши, которые привозила Сана.

«Сана — наставница строгая, но, судя по ее отчетам, ты неплохо справляешься. Однако не вздумай расслабляться. Сейчас мы закладываем лишь фундамент. Твое обучение под руководством Саны продолжится и после твоего возвращения в Дженоа».

После нескольких таких посланий Харриет начала понимать специфическую манеру графини делать комплименты. Триша чаще указывала на промахи, чем хвалила за успехи, но делала это не для того, чтобы унизить, а для того, чтобы заставить Харриет стать лучше.

Харриет поняла это по одной простой причине: графиня никогда не ругала ее за то, что ей что-то не давалось. Она требовала усердия, а не мгновенного идеального результата.

Для человека, вкладывающего в чужого ребенка свои деньги и время, такое терпение было редкостью. Поэтому Харриет прониклась к графине Трише Феллон глубоким доверием и искренней благодарностью.

С другой стороны, даже спустя пять месяцев ежедневных занятий Харриет так и не удалось растопить лед в отношениях с Саной. Наставница по-прежнему подозревала — нет, была почти уверена! — что Харриет из тех, кто «в любой момент может вонзить графине нож в спину».

Ничего не поделаешь. Было бы глупо надеяться, что все вокруг вдруг проникнутся ко мне сочувствием.

Конечно, это немного ранило, но изменить мнение наставницы Харриет не могла. Ей оставалось лишь стиснуть зубы и доказывать всё делом, изо всех сил стараясь превзойти ожидания на уроках.

* * *

Время пролетело быстро. Казалось, совсем недавно люди обменивались новогодними поздравлениями, а уже сошел лед, отцвели весенние сады и на пороге стояло лето.

Первого июня — в день, который когда-то казался бесконечно далеким, — Харриет собирала вещи, завершая свою жизнь в стенах обители.

«Если выбросить старые зимние сапоги, сумка может и застегнуться», — подумала она, с силой утрамбовывая пожитки. Несмотря на то что обувь пришлось оставить, сумка всё равно была набита до отказа из-за теплых вещей, появившихся у нее прошлой зимой.

В начале января в монастырь пришла анонимная посылка: шарф, перчатки, нарукавники и шерстяные носки, подошедшие Харриет идеально. Хотя отправитель не указал своего имени, она сразу догадалась, чьих это рук дело.

Этот человек и вправду чувствовал вину передо мной. Хотя он вовсе не похож на того, кто станет заниматься подобными заботами.

Единственным в столице, кто знал, что она зимует без единого шарфа, был Седрик Кайлас. Харриет было неловко вспоминать свои ворчливые мысли о том, что он мог бы привезти ей теплые вещи. Благодаря этому подарку она перенесла холода в относительном тепле.

Когда-нибудь мне нужно будет отблагодарить его.

То, что посылка была прислана тайно, означало, что герцог не ждет признательности, поэтому писать ответное письмо она не стала. Однако этот долг лег ей на сердце. Возможно, для него это был лишь мимолетный жест, но для Харриет борьба с морозами была вопросом выживания.

— Готово!

Замок на сумке защелкнулся с трудом. Харриет выпрямилась и медленно окинула взглядом келью, ставшую ей домом целый год. Жесткая кровать, к которой, казалось, невозможно привыкнуть, со временем стала уютной, а к колченогому столику и стулу она даже привязалась.

А ведь в первый день я гадала, как здесь вообще можно существовать...

В итоге она прожила этот год вполне достойно. И теперь грядущие перемены пугали ее куда меньше. Она обрела стойкость, научилась терпеть холод и отчаяние, освоила ремесло и, что важнее всего, нашла в себе силы видеть красоту в простых и скромных вещах. К тому же в ее сумке лежало официальное «Уведомление о назначении опекуна», подтверждающее покровительство графини Феллон. Чего ей теперь бояться?

В дверь негромко постучали.

— Сестра, вы готовы?

— А, Эмма!

Харриет тепло встретила вошедшую. Эмма, казавшаяся в первый день столь суровой, теперь вызывала лишь нежные чувства. Из-за схожего сиротского прошлого Харриет привязалась к ней сильнее, чем к остальным. Послушница пыталась держаться стойко, но по ее покрасневшим глазам было ясно, что она уже успела поплакать.

— Экипаж прибудет с минуты на минуту. Вам нужно в последний раз попрощаться с настоятельницей.

— Да, идем.

Когда Харриет дружески похлопала Эмму по плечу, та отвернулась, украдкой вытирая слезы. Год — срок небольшой, но для них он значил очень много.

— Береги себя, Эмма. Я тоже буду стараться и обязательно помогу тебе осуществить твою мечту.

— Обо мне не беспокойтесь, — всхлипнула та. — Главное — вы...

О положении Харриет знали все в обители. И хотя считалось, что беспокоиться о судьбе аристократов — дело пустое, даже простые монахи жалели ее и гадали, что ждет девушку за стенами монастыря. Но в самой Харриет вместо страха теперь кипели решимость и азарт.

— Я не шучу. Я добьюсь своего, и тогда вы с настоятельницей Катрин обязательно мне поможете. Я говорю это сейчас, чтобы ты не вздумала опускать руки.

Эмма кивнула, шмыгнув носом:

— Чтобы мне не было перед вами стыдно, сестра, я тоже буду трудиться не покладая рук.

Харриет улыбнулась и крепко сжала ручку сумки. Пришло время вернуться в мир, который когда-то от нее отвернулся.

Привет!

Здесь новые главы выходят раз в две недели, а в приложении и на Бусти — раньше и чаще:

t.me/tenebrisverbot

https://boosty.to/novelslab/posts/193b2016-af33-493f-af51-4f9a351d0279

Наемный экипаж был дешевым и ветхим — он ни в какое сравнение не шел с роскошной каретой Листеруэллов, доставившей ее сюда год назад. Но Харриет даже эта тряска казалась предвестником новой жизни.

— Хотела бы я дать тебе больше, — произнесла Катрин на прощание, вручая ей маленькую фигурку божества и монастырские изделия. — Но пока прими это.

В мешочке лежали мыло, цветочная вода, травяные масла и мази — вещи, которыми Харриет привыкла пользоваться ежедневно. Вдыхая знакомый аромат трав, она слабо улыбнулась.

То, что я оказалась именно в монастыре Святой Клариссы, несомненно, было волей Явара.

Бог, на которого она когда-то злилась, теперь вызывал у нее лишь благодарность. Здесь ее жизнь изменилась бесповоротно: и отношение к миру, и здоровье, и — что самое невероятное — власть дяди над ней. Событие, которое когда-то казалось крахом, теперь воспринималось как величайшее благословение.

Двоюродная бабушка Триша — женщина строгая, но она куда лучше моего дяди.

Харриет поняла это без лишних слов. Пусть тон писем графини был холодным, на протяжении пяти месяцев она помогала племяннице обрести независимость. Через Роксану она присылала свежие газеты из Дженоа и выделила деньги на обратную дорогу. Теперь, учитывая и подарок барона Виллея, Харриет могла какое-то время не беспокоиться о продаже своих украшений.

Явар хранит меня. Нужно собрать волю в кулак.

Она возносила благодарности Богу, хотя и не знала, одобрят ли небеса ее дальнейшие шаги. Ярость при воспоминании о рассказе барона до сих пор душила ее. Она жаждала мести. Но как?

У нее не было прямых улик против дяди, как не было и прав на титул. Любая попытка открыто обвинить его или напасть привела бы лишь к ее собственной гибели. А сплетни о Белле свет воспринял бы как жалкую клевету изгнанницы.

Единственный путь — стать успешной вопреки всему.

Ей нужно было вернуться в светское общество не как «жалкой племяннице виконта», а как «леди Харриет Листеруэлл», обрести положение, заработать состояние и стать полностью независимой. И, конечно, смыть с себя позор за грехи Беллы.

Она не знала, как далеко пойдет в своей поддержке графиня Феллон. Просить о большем, чем опека, было бы наглостью, тем более что Триша принадлежала к побочной ветви императорского дома и обладала в Дженоа авторитетом. Харриет до сих пор не понимала, почему железная леди ответила на ее письмо. Даже Сана, уезжая, обронила:

— Мадам Феллон редко меняет свои решения, но постарайтесь не стать тем самым редким случаем.

Экипаж начал замедлять ход. Харриет выглянула в окно и увидела, что они подъезжают к городским воротам Дженоа. Дорога была забита каретами, спешащими в столицу.

— Наконец-то... я вернулась.

Харриет сделала глубокий вдох. Скромное дорожное платье, старомодная шляпка, потертые туфли и дешевая сумка — это было всё, чем она владела сейчас. Но она знала: через два года всё будет иначе.

Ждите. Теперь мне и самой любопытно узнать, на что я способна.

Харриет крепко стиснула зубы, глядя на шпили Дженоа.

* * *

— Тот самый «гость» ведь приезжает сегодня, верно?

— Так говорят. Кажется, это женщина, но кто же именно?

Горничные семьи Феллон впервые за долгое время готовились к приему гостя. Однако о том, кто именно должен был приехать, им не сообщили.

Судя по тому, что по приказу Триши они заново обставили залитую солнцем комнату и поставили там туалетный столик, это определенно была женщина.

На этом вся информация заканчивалась.

— Даже дворецкий молчит. Я просто умираю от любопытства.

— В любом случае, я с нетерпением жду. Все это время мадам жила здесь одна, и особняк казался слишком пустым. Если появится хотя бы один человек, разве здесь не станет больше похоже на место, где живут люди?

— Кто знает. Может быть, у нас просто резко прибавится работы.

В ожидании гостьи, которая должна была прибыть поздно вечером, они весь день продолжали строить всевозможные догадки.

И когда солнце уже начало садиться, в дверь особняка Феллон наконец позвонили.

Дворецкий Андре глубоко вздохнул и открыл дверь.

За дверью с напряженным лицом стояла молодая женщина в скромной одежде. Он знал, кто это, но все же спросил:

— Чем могу служить?

— Зд-здравствуйте. Меня зовут Харриет Листеруэлл. Я прибыла к графине Трише Феллон. Не могли бы вы доложить обо мне?

Судя по тому, что она едва не прикусила язык в самом начале, гостья явно сильно нервничала, но затем закончила фразу без малейшей тени смущения.

Андре показалось, что Харриет гораздо опрятнее и умнее, чем он ожидал.

— Мы ждали вас. Проходите.

Он вежливо поприветствовал Харриет и пригласил внутрь. Можно было бы удивиться величию роскошного особняка, но Харриет молча следовала за Андре, не оглядываясь по сторонам.

Вскоре они дошли до гостиной, где ее ждала Триша.

— Мадам. Прибыла мисс Харриет Листеруэлл.

— Да. Пусть Харриет войдет, а ты пока выйди.

Пока Андре вежливо кланялся и выходил, Харриет медленно подошла к Трише.

Графиня, пившая чай, также медленно перевела взгляд на внучатую племянницу.

Встретившись с ней взглядом, Харриет низко поклонилась.

— Давно не виделись, двоюродная бабушка. Еще раз благодарю за то, что стали моим опекуном...

— Довольно. Мы уже несколько раз обсуждали это в письмах. Для тебя сейчас важно то, что будет дальше.

Триша оборвала Харриет и подбородком указала на место напротив себя.

— Садись.

Затем она стала пристально наблюдать за тем, как Харриет садится, не упуская ни единого ее движения.

Как и ожидалось, внешний вид Харриет оставлял желать лучшего.

— Натерпелась, должно быть.

— Нет. Жизнь в монастыре оказалась намного спокойнее и приятнее, чем я думала. Я познакомилась со многими хорошими людьми...

— Я не про монастырь.

При этих словах взгляд Харриет слегка изменился.

— Если вы о жизни в доме дяди, то да. Пришлось нелегко.

Ответ прозвучал почти нагло, и Триша усмехнулась. Как она и предполагала, внучатая племянница не была робкого десятка.

Она с детства казалась довольно умной.

Триша все еще помнила семью Артура, которая тринадцать лет назад приезжала навестить ее больного мужа.

Тогда Артур и Лилиан искренне поддержали их и ободрили, а девятилетняя Харриет была вежливой и очаровательной.

— Двоюродная бабушка. Это камень удачи. Я нашла его в позапрошлом году, и с тех пор у меня случались только хорошие события.

— Правда? Красивый камешек.

— Я подарю его вам.

— О? Разве это не ценная вещь? Почему ты отдаешь ее мне?

Тогда Харриет посмотрела на тяжело дышавшего мужа Триши, Остера, который держал за руки Артура и Лилиан, а затем снова повернулась к ней и сказала:

— Я отдам вам всю свою удачу. Очень хочу, чтобы двоюродный дедушка выздоровел.

Тогда Триша некоторое время не могла найти слов. Но этот маленький ребенок, словно что-то понимая, вложил камешек ей в руку и добавил:

— Если моя удача не сможет спасти дедушку, то пусть хоть у вас случится что-нибудь хорошее. Это действительно камень удачи, я не обманываю.

Может быть, дело было в этом?

Триша, которую все считали беспомощной, согласно завещанию мужа, стала главой семьи Феллон.

Позже, пока она была поглощена делами семьи, пришло известие о смерти Артура и Лилиан.

Вести о Харриет, которая переехала жить к семье Джона, оборвались на несколько лет. Снова ее имя всплыло лишь года три-четыре назад. И сопровождалось оно далеко не самым почетным прозвищем.

Это ее называли бесстыдной скандалисткой?

В Харриет, прямо смотревшей ей в глаза, Триша видела того самого ребенка тринадцатилетней давности. В ее загадочных глазах, где смешались оливковые и карие оттенки, по-прежнему светился живой ум.

Однако во время их переписки Харриет ни разу не попыталась оправдаться по поводу слухов. Сана, которая провела с ней пять месяцев, тоже говорила, что ничего об этом не слышала. Но упомянула кое-что другое:

— Но, как бы то ни было, не похоже, чтобы она считала себя виноватой. Действительно ли она ни в чем не виновата или же просто бесстыдна — пока сказать не могу.

Триша в общих чертах понимала, в чем дело, но решила спросить прямо.

— Расскажи-ка мне о своих тяготах. Все, что я слышала о тебе, это слухи о том, что ты «выдавала себя за свою кузину Беллу, чтобы соблазнять мужчин».

Лицо Харриет ожидаемо помрачнело. Однако на нем не было и тени вины.

— Мне о многом хочется сказать. Ведь ни в чем из этого нет моей вины.

— О, вот как?

— Но сейчас любые мои слова покажутся вам лишь попыткой выгородить себя. Поэтому...

В ее глазах блеснул острый свет.

— Понаблюдайте за моими поступками, и когда решите, что мне можно доверять, спросите снова. Тогда я расскажу вам все.

Триша убедилась, что не ошиблась в ней.

Харриет, как и прежде, была умна и умела чувствовать собеседника.

И если такую девушку загнали в угол, сделав объектом всеобщих насмешек, на то определенно была причина.

— Довольно дерзко.

— Прошу прощения, если показалась самонадеянной.

— Нет. Я имела в виду, что это умно. Если ты и впредь будешь вести себя так же, мне не о чем будет сильно беспокоиться, однако...

Триша, нахмурившись, окинула ее взглядом, словно собираясь сделать замечание, и Харриет напряглась.

Вскоре указательный палец Триши скользнул по фигуре Харриет сверху вниз.

— С этим видом нужно что-то делать.

— Что? А...

Харриет оглядела свой наряд, и ее мочки ушей вспыхнули. До приезда сюда она думала: «Для начала сойдет, выглядит вполне опрятно», но сейчас, стоя перед Тришей, она чувствовала себя обедневшей дворянкой, только что прибывшей из деревни.

Она права.

Она знала, что в любом случае придется покупать одежду. Денег было немного, поэтому выбирать придется с умом.

Она озвучила заранее подготовленный план.

— Для начала я планирую немного изучить тенденции в светском обществе, а уже потом заказать наряды...

— Какие забавные вещи ты говоришь.

Однако, в отличие от слов, выражение лица Триши не казалось ни капли забавным. Харриет сглотнула.

— Я ведь ясно выразилась? Я не потерплю поступков, порочащих мое имя.

— Да.

— То, что я стала твоим опекуном — лишь вопрос времени. Если ты хоть один день появишься в таком виде на людях, это ударит по моей репутации.

Ладони Харриет вспотели. Если Триша узнает, что у нее даже на одежду едва хватает денег, разве она не выгонит ее, едва став опекуном?

Она хотела вымолить хоть немного времени на подготовку, но взгляд графини был таким суровым, что слова застряли в горле.

— П-простите...

— Значит, завтра же начнем действовать. Усталость с дороги еще не прошла, но ты ведь не отдыхать сюда приехала, так что приготовься.

— Что? Мне очень жаль, но я не совсем понимаю... что именно вы имеете в виду под словом «действовать».

Харриет боялась, что на нее обрушится гнев, но не могла не спросить. В ответ Триша посмотрела на нее так, словно та сморозила глупость.

— Я же сказала? Надо что-то делать с твоим видом. Когда ты вообще шила это платье? Шляпку достала из маминого сундука? А туфли... Боже мой!

Харриет поджала пальцы на ногах, устыдившись своих потертых туфель, хотя снаружи этого не было видно.

— Полный провал! Поэтому придется хорошенько побегать по ателье и обувным мастерским, чтобы все обновить. Даже не думай разгуливать в таком виде.

У Харриет пересохло в горле. Ателье и обувные лавки, в которые собиралась пойти Триша, не могли быть обычными, так что ей оставалось только признаться. В том, что она едва сводит концы с концами.

— Двоюродная бабушка. Мне правда очень стыдно... но у меня сейчас совсем нет денег на новую одежду и туфли. Но я обязательно найду средства и приведу себя в достойный вид, так что не дадите ли вы мне немного времени?

— Что? Что я сейчас услышала?

— То есть, деньги есть, не то чтобы совсем нет. Если продать ожерелье и браслет, хватит на пару платьев и туфли...

— Возмутительно!

Триша в недоумении покачала головой. Харриет зажмурилась, не в силах смотреть, как ускользает с трудом пойманная удача.

— Харриет Листеруэлл.

— Да, двоюродная бабушка.

— Кто такой опекун?

— А?..

Триша фыркнула.

— В Дженоа есть хоть один человек, который не знает, что у тебя за душой ни гроша? Неужели ты думаешь, что я позвала тебя, чтобы трясти с тебя деньги?

— Н-нет?

— Или Джон требовал с тебя деньги каждый раз, когда тебе шили одежду?

— Нет, конечно, но...

— Значит, я показалась тебе более скупой, чем Джон?

— Н-нет! Что вы, бабушка!

Харриет в панике замахала руками, а Триша недовольно цокнула языком.

— То, что я стала твоим опекуном, означает, что до тех пор, пока наши отношения не закончатся, я беру на себя все твои расходы на еду, одежду и проживание. А ты тем временем, как и обещала, будешь готовиться к достойной самостоятельной жизни. Понятно?

Харриет на мгновение замялась. Казалось, ее мысли остановились от непонимания. Иначе она бы не задала вопрос, который планировала оставить на потом.

— А что вы с этого получите? В смысле, почему вы согласились стать моим опекуном...

Ее голос становился все тише. Было нелепо спрашивать об этом сейчас.

Триша посмотрела на нее так, словно услышала невероятную глупость.

— Я похожа на ту, кто настолько нуждается, что должна что-то от тебя получать? У меня достаточно средств, вот я и приютила несчастную внучатую племянницу. И все.

А затем, словно внезапно вспомнив, добавила:

— А может быть, я просто отдаю тебе долг.

— Что? Мне?

Уголок губ Триши слегка приподнялся при виде Харриет, которая сомневалась в том, не ослышалась ли.

Помнит ли Харриет о камешке, что до сих пор бережно хранится в ее шкатулке?

— Считай, что так. В любом случае, ты, должно быть, голодна, так что иди ужинать. А мне пора наверх.

— С-спасибо.

— Эстер!

На ее зов тихо появилась горничная с приятным лицом и почтительно поклонилась.

— Проводи Харриет в ее комнату. А, и еще. Она моя внучатая племянница, так что относитесь к ней со всем уважением.

С этими словами Триша покинула гостиную. К Харриет, склонившейся в поклоне ей вслед, подошла горничная по имени Эстер.

— Рада знакомству, леди Харриет. Я провожу вас в комнату.

— Благодарю вас.

— Обращайтесь ко мне на «ты». Принести вам ужин в комнату или будете есть в столовой?

— В комнату, пожалуйста... хорошо?

— Хорошо. Я понесу вашу сумку.

Услужливая горничная подняла с пола багаж и пошла вперед.

Харриет еще раньше, идя за дворецким, украдкой осматривалась, но теперь было очевидно: особняк графа Феллона был намного больше резиденции виконта Листеруэлла.

И не только больше — его убранство поражало несравненной роскошью.

Жить в таком месте...

Она подумала, что правильно сделала, набравшись смелости написать Трише. Идущая впереди Эстер оглянулась и заговорила:

— Мы все гадали, кто же к нам приедет, и очень удивились, увидев молодую девушку. К тому же — внучатую племянницу мадам...

— Разве не странно, что среди стольких родственников приехала та, кого вы ни разу в глаза не видели?

— Куда удивительнее то, что кто-то вообще переехал сюда жить. Иногда гости оставались на день-два, но вы первая, кто приехал жить с мадам на постоянной основе.

И в самом деле, несмотря на свои размеры, особняк казался несколько пустым. Вероятно, из-за нехватки людей.

Значит, двоюродная бабушка жила здесь одна целых тринадцать лет?

Одна в таком огромном доме. Ей, должно быть, было одиноко.

В этот момент Эстер остановилась перед одной из дверей.

— Это ваша комната, леди. А там — спальня мадам, вон там — ее кабинет. Остальное я покажу позже.

Закончив краткие пояснения, Эстер улыбнулась Харриет и распахнула дверь.

На мгновение Харриет не поверила своим глазам.

— Это... моя комната?..

— Да! Мы очень старались обустроить ее по приказу мадам. Вам нравится?

Харриет с приоткрытым ртом внимательно осмотрела комнату.

Обои, шторы и балдахин над кроватью были выдержаны в приглушенно-голубых тонах, а туалетный столик и камин сияли белизной.

Диван, кушетка и кресла были расшиты синим узором пейсли [1], а массивный шкаф и стол из орехового дерева придавали комнате солидности.

[1] орнамент каплевидной формы, символизирующий роскошь и изящество.

На полу лежал явно дорогой ковер, а в буфете рядом с камином красовались чайные чашки и заварочные чайники.

Последнее, на чем остановился ее взгляд, была ваза на столе. Ваза, полная свежих розовых цветов — роскошь, недоступная Харриет с двенадцати лет.

— Спрашиваешь, нравится ли мне?

Безусловно. До слез.

* * *

Цок. Цок.

Карета пересекла оживленную улицу Дженоа. Увидев герб семьи Феллон на дверце, не только прохожие, но и другие экипажи поспешно уступали дорогу.

Когда экипаж остановился перед «Ателье Лувар» на Пейтон-стрит, хозяйка поспешила навстречу гостям.

— Добро пожаловать, графиня Феллон! Давно не виделись.

— И впрямь. Давненько, Эшли.

— Я была очень удивлена, когда вы забронировали все утренние часы. Решили полностью обновить гардероб?

Ее вопрос был вполне обоснован. Хотя Триша и была важной клиенткой ателье, она никогда не покупала множество нарядов за один раз.

Однако просьба не принимать других посетителей в течение целых трех часов означала, что заказ будет действительно большим.

— Зачем старухе столько одежды? Сегодня тебе нужно сосредоточиться не на мне.

Триша слегка скосила глаза через плечо.

— Харриет. Поздоровайся. Это владелица ателье, с которой я давно сотрудничаю, мадам Эшли Лувар.

— Приятно познакомиться. Я Харриет Листеруэлл.

Харриет слегка присела в реверансе перед мадам Лувар, на лице которой читалось явное удивление. Было интересно, как отреагирует женщина, которая наверняка знала о ней.

Однако мадам Лувар была не только дизайнером, но и опытным торговцем. Она мгновенно расплылась в дружелюбной улыбке.

— О, как я рада! Мое сердце уже трепещет от мысли, что я буду шить наряды для такой прекрасной юной леди. О-хо-хо!

Ее слова были лишь сладкой лестью, но сердце Харриет и впрямь затрепетало.

Изысканные дорогие наряды в витринах, роскошный интерьер, безупречные манеры персонала... В детстве магазины, куда они ходили с родителями, выглядели именно так. Тогда она считала это само собой разумеющимся, но теперь понимала, насколько безоблачным было ее детство.

— Проходите, прошу вас. — Мадам Лувар лично проводила Тришу и Харриет внутрь.

Как только они вошли, ожидавшая их сотрудница перевернула табличку на двери. С этого момента и до часа дня ателье было закрыто для остальных. Триша привычно опустилась на диванчик в центре зала и откинулась на спинку.

— У нас много работы, Эшли. Давай для начала посмотрим платья для выхода в свет.

— Я ведь еще даже чай не подала, мадам.

— Мы пришли сюда не за этим. Прошу, скорее.

— Ох, вы всё такая же нетерпеливая.

Мадам Лувар беспомощно опустила брови, но уголки ее губ выдавали искреннюю радость. Она сделала знак рукой, и сотрудница, словно только этого и дожидаясь, принесла каталог.

Приняв его, Триша пододвинула книгу к Харриет.

— Для начала выбери сама.

Харриет, все еще не веря в происходящее, взяла каталог и осторожно перевернула страницу.

Ух ты, как красиво.

С первой же страницы на нее смотрели потрясающие наряды.

Живя в семье Листеруэлл, она не могла позволить себе шить одежду в ателье такого уровня. Конечно, Белла заказывала платья в дорогих местах, но предел Харриет — лавочки, немногим лучше тех, что обслуживали простолюдинов.

Джон хвастался, что это «весьма дорогие места», но она не могла не замечать разницу с одеждой из своего детства. Даже ткань была невыносимо грубой на ощупь.

Кажется, здесь даже дороже, чем в тех ателье из моего детства.

Это было видно даже по нарядам мадам Лувар и ее сотрудниц. Их платья были классического кроя, не слишком зависящего от капризов моды, но изящные детали мгновенно отличали их от обычной одежды.

Харриет старалась не показывать своего волнения, внимательно листая каталог. Затем она указала на скромный, аккуратный фасон.

— Думаю, это подойдет. Оно не маркое, и его можно надеть куда угодно.

Она выбрала его отчасти для того, чтобы угодить консервативным вкусам Триши, но к тому же темно-серое платье было весьма практичным: достаточно сменить шаль, чтобы наряд заиграл новыми красками.

Триша мельком взглянула на ее выбор и нахмурилась.

— Ты траурное платье выбираешь?

— Что?

— Ты молода, выбери что-нибудь яркое. Тебя должны замечать. Если тебя заметят — появятся и полезные связи. У тебя неплохая внешность, почему ты так не уверена в себе?

От этих слов Харриет невольно коснулась своего лица.

Учитывая эксцентричный характер Триши, фраза «неплохая внешность» приравнивалась к комплименту «ты красива».

Почти десять лет она слышала только упреки в своей непривлекательности, поэтому такой комплимент смутил и одновременно невероятно обрадовал ее. Она уже и забыла, каково это — когда кто-то считает ее красивой.

Ее растоптанная уверенность в себе, казалось, немного возросла.

Харриет помедлила, а затем перелистнула еще несколько страниц. Она указала на платье, которое приглянулось ей раньше, но которое она не решилась выбрать.

— Тогда как насчет... этого?

Это было платье из серой полосатой ткани, украшенное желтыми лентами. Харриет опасалась, что ее снова отчитают за привязанность к серому цвету, но Триша благосклонно кивнула.

— Тебе пойдет. У тебя неплохой вкус.

Даже такое крошечное признание заставило сердце биться чаще. Пока Харриет наслаждалась чувством гордости, Триша вмешалась.

— К этому платью, как мне кажется, отлично подойдет еще и вот это.

Триша начала быстро перелистывать страницы каталога.

Ее выбор оказался куда ближе к последнему писку моды, чем то, что присмотрела Харриет. Белое платье, украшенное черными линиями и лентами, ослепительно-желтый наряд, однотонное фиолетовое платье, словно созданное для осени, и еще одно — в клетку.

— Хм-м, пожалуй, стоит добавить еще парочку платьев в стиле ампир и из муслина...

Пробормотав это себе под нос, Триша подозвала мадам Лувар и стала без колебаний указывать на модели.

— Вот это, это, а еще это и вот то.

— О, какой у вас прекрасный вкус! Эти платья идеально подойдут леди Харриет. А к тому полосатому платью, что она выбрала, можно сшить отдельный жакет. Хотите, сделаем его в другом цвете?

— О, это хорошая идея. Сшейте еще один, чуть темнее полосок.

Триша и мадам Лувар воодушевились, а Харриет, стоявшая рядом, лишь в панике округлила глаза.

— Д-двоюродная бабушка. Мне кажется, мы покупаем слишком много.

— Мы только-только выбрали одежду для выходов, о чем ты говоришь? Из-за того, что на пошив уйдет много времени, мы даже зимние вещи не посмотрели. Эшли, давай теперь перейдем к вечерним платьям.

— Вечерние платья и впрямь нужно выбирать как можно скорее. Их пошив всегда занимает больше времени.

И снова сотрудница, ждавшая поблизости, быстро раскрыла нужный каталог.

Даже Харриет, отмахивавшаяся от такого количества нарядов, невольно залюбовалась эскизами роскошных платьев.

— Ну, знаете, тот фасон, который сейчас так популярен среди юных леди? С многослойными сборками из фатина.

— Ах, вы об этих платьях? Они требуют много кропотливой работы, поэтому стоят недешево, но зато в них девушка выглядит по-настоящему роскошно и сразу привлекает внимание.

— Покажите этот фасон. В молодости нужно хотя бы раз примерить то, что в моде.

— Ваши слова — чистая правда. Нужно носить самое красивое, пока ты в расцвете лет.

Мадам Лувар, боясь, как бы Триша не передумала, поспешно перелистнула каталог на нужную страницу.

— Вот это лучше всего. Пусть оно будет спокойного розового оттенка.

— Превосходный выбор! Но если у вас есть яркое платье, стоит приобрести и что-то более солидное. Как только я увидела леди Харриет, мне сразу вспомнился вот этот фасон. У нас как раз есть ткань потрясающего зеленого цвета.

Мадам Лувар бесшумно перевернула страницу. То, как виртуозно она подталкивала к покупке других нарядов, было достойно восхищения.

Двоюродная бабушка ведь не поведется на эти уловки торговцев?

Харриет попыталась неловко улыбнуться, но в этот момент Триша кивнула.

— Хм-м, недурно. Только оборки сделайте немного темнее, чем основная ткань.

— Как скажете, изменим. К этому наряду отлично подойдут золотые или изумрудные украшения, а если прикрепить розовый корсаж, образ станет еще ярче.

— Тогда добавьте и корсаж.

— С радостью!

В голосе мадам Лувар зазвучали довольные нотки. Стоявшая рядом сотрудница усердно записывала названия товаров.

Харриет, ошеломленно наблюдавшая за этой сценой, с трудом пришла в себя и замотала головой.

— Двоюродная бабушка! Этого слишком много! Вы хоть знаете, сколько платьев мы уже выбрали?

Шесть платьев для прогулок, два вечерних, дополнительные жакеты и корсажи. На эти деньги можно было купить карету, и еще бы осталось.

Но Тришу, казалось, раздражала ее реакция.

— Ты думаешь, успех в высшем обществе не требует вложений? Подумай сама. Стала бы ты обращать внимание на девушку, которая везде появляется в одном и том же платье?

— Н-нет.

— Ты же хотела добиться такого успеха, чтобы все обзавидовались? Хотела получить свободу и жить, не оглядываясь на других?

— Да.

— Чтобы молодой девушке достичь таких высот в этом обществе, нужна смелость. Мы лишь готовимся встать на линию старта, так что перестань дрожать из-за таких мелочей.

Харриет боялась тратить чужие деньги, постоянно оглядывалась на других и чувствовала вину, но Триша была права. План по возвращению в высшее общество и достижению успеха требовал немалого капитала.

Я была так наивна. Думала, что смогу выкрутиться, продав пару золотых побрякушек.

Харриет отбросила психологический барьер, преграждавший ей путь. Чтобы сорвать большой куш, нужно делать крупные ставки.

Хоть я и чувствую себя настоящим игроком в казино.

Она крепко сжала кулаки и произнесла:

— Спасибо. Я с радостью приму вашу помощь, двоюродная бабушка. Я обязательно когда-нибудь верну вам этот долг.

Она сказала это с решимостью, но Триша лишь насмешливо фыркнула.

— Не разбрасывайся пустыми обещаниями. Я с самого начала ни на что такое не рассчитывала.

— Но...

— С моими деньгами я могу себе это позволить. К тому же, это весело — словно я снова играю в переодевание кукол.

Видимо, ей самой стало неловко от своих слов, потому что под конец она несколько раз кашлянула.

Стоявшая рядом мадам Лувар с тонкой улыбкой заметила:

— Играть в куклы, используя наряды из нашего ателье... завидую леди Харриет. Даже девушки из весьма обеспеченных семей вряд ли могут себе такое позволить.

— Хватит пустой болтовни. Начинайте снимать мерки. У нас впереди еще много мест, куда нужно зайти.

— Слушаюсь, мадам!

Мадам Лувар с лучезарной улыбкой помогла Харриет подняться.

* * *

— Ты ведь придешь сегодня на чаепитие?

Ее голос, с безупречным имперским произношением, звучал мягко. В таких мелочах Седрик каждый раз заново осознавал, что его мать принадлежит к императорскому роду.

— Конечно.

Его произношение также было безупречным, как и учила мать. Без лишнего раскатывания звуков, без резких акцентов, больше похожее на легкий шепот.

Порой ему казалось забавным, что их родство проявляется именно в таких вещах.

В противном случае было бы сложно найти даже следы того, что мы когда-то жили вместе.

Женщина, которая когда-то горячо любила отца, завела любовника, когда Седрику было около десяти, а к его пятнадцатилетию стала все чаще не ночевать дома.

В герцогском особняке она стала проводить больше времени лишь после смерти Роуэна.

Более того, она открыто приводила с собой любовников.

Это было неприятно, но он не вмешивался. Какое право он имел возражать против ее образа жизни, который признавал даже отец? Тем более Седрик не собирался становиться ее счастьем вместо этих любовников.

Сейчас его сыновний долг ограничивался лишь тем, чтобы присутствовать на устроенных ею приемах.

— Позаботься о матери, Седрик.

Отец до самого конца твердил эти слова, прежде чем закрыть глаза, но Седрик не понимал, что еще он может сделать, да и не хотел искать способов наладить отношения.

* * *

На сегодняшнем чаепитии присутствовали в основном дамы из побочных ветвей императорской семьи.

Разные интересы, разный возраст, но регулярные встречи и укрепление связей были необходимы для поддержания власти императорского дома. Хотя для Седрика, вынужденного выслушивать всевозможные нотации, это мероприятие было не из приятных.

— Джеремия. Когда ты планируешь женить сына? Такой безупречный жених не может оставаться холостым из-за недостатка невест.

— Представьте себе, тетушка, произошло невероятное. У него до сих пор никого нет.

— Это правда, Седрик? Конечно, ты прошел войну, да и с Роуэном такое случилось, так что было не до романов, но теперь пора бы уже рассмотреть предложения о браке. Может, мне стать свахой?

Как и ожидалось, речь зашла о свадьбе.

Седрик не понимал, почему они ведут себя так, словно холостой статус главы может в любой момент обрушить весь род, но не видел смысла злиться. Он знал, что никто из присутствующих не посмеет давить на него, герцога Кайласа.

Как и всегда, он вежливо и непринужденно парировал.

— Разве могу я утруждать вас, двоюродная бабушка? Я и так уже присматриваюсь, но предпочитаю хранить молчание, пока не приму окончательное решение.

— О болезнях и помолвках нужно распускать слухи, чтобы получить больше информации. Я все же должна!..

— Вы ведь знаете, что будет, если пойдут слухи. И сейчас хватает тех, кто бесстыдно навязывается.

Почувствовав себя одной из тех, кто «бесстыдно навязывается», она в конце концов отступила.

Таким образом Седрик коротал скучное время, поддерживая дежурные беседы.

И лишь к концу чаепития он заметил ту, кто смогла вызвать у него хоть какой-то интерес.

Значит, и эта дама здесь.

Главная героиня недавних слухов тихо пила чай у края стола. Новости были весьма неожиданными, поэтому ему было любопытно узнать все подробности.

Когда чаепитие подошло к концу и наступило время свободных прогулок по саду, он медленно подошел к ней.

Как нельзя кстати, она направлялась в уединенное место.

— Давно не виделись, графиня Феллон.

— Герцог Кайлас?

Слегка удивившись, она тут же вернула безмятежное выражение лица и спросила о его делах.

— И впрямь, давно. Как поживаете?

Триша Феллон, ставшая главой семьи по завещанию покойного графа Феллона, принадлежавшего к побочной ветви императорского рода.

Похоже, она еще не делала официальных заявлений, но, по его информации, недавно графиня стала чьим-то опекуном.

Учитывая ее не слишком теплые отношения с родственниками, это было неожиданное решение. К тому же ее подопечной стала та, над кем смеялось все светское общество.

— Я слышал, в особняке Феллон появился гость.

— Откуда вы узнали?

— Случайно услышал.

Триша цокнула языком. Видимо, она хотела как можно дольше держать это в тайне.

Однако отпираться или скрывать не стала.

— Приехала моя внучатая племянница. У нее тяжелое положение, к тому же, когда ее родители были живы, они оказали мне услугу, поэтому я стала опекуном девочки. Вряд ли это дело может вас заинтересовать, герцог.

Седрик слегка улыбнулся.

Разумеется, это не его забота. Он больше не чувствовал никакой ответственности. Разве он не избавился от чувства вины, послав ей шарф, после того как она отказалась от его предложения помощи?

Разговор с Тришей был лишь способом скоротать скучное время.

— Я просто рад, что у вас, столько времени жившей в одиночестве, появилась семья.

— Как знать. Срок опеки рассчитан примерно на два года, а там видно будет.

— И что мисс Харриет собирается делать через два года?

— Кажется, у нее есть свой план, так что я с интересом наблюдаю.

Триша улыбнулась, и, что случалось крайне редко, в уголках ее глаз собрались морщинки.

Они не часто пересекались, но Триша всегда производила впечатление человека безэмоционального или даже слегка раздражительного.

Сколько он себя помнил, он впервые видел ее такой довольной.

— Похоже, мисс Харриет пришлась вам по душе.

При этих словах Триша стерла улыбку и приняла холодный вид. Словно ее гордость была задета тем фактом, что она улыбалась.

— Пока нет. Ей еще многого не хватает. Она рано потеряла родителей и с тех пор, похоже, не получала должного воспитания.

— Вот как?

— Можете не притворяться. Было бы удивительно, если бы в нашем кругу нашелся хоть кто-то, кто не знает ее. Да и до меня доходили эти слухи.

Триша осторожно коснулась кончиками пальцев гортензии свежего оттенка и произнесла:

— Однако я не верю слухам безоговорочно. Вам ли не знать, герцог, что слухам свойственно обрастать скандальными подробностями. Они могут быть искажены или вовсе оказаться выдумкой.

— Вы правы.

— Поэтому я решила полить засыхающий саженец. Если вовремя удобрять его и давать достаточно света, кто знает... Может быть, он распустится прекрасным цветком.

— А если цветок так и не распустится и увянет? Ваши усилия будут напрасны.

Теребящая лепестки гортензии Триша подняла взгляд на Седрика.

— Вы никогда не ухаживали за садом?

— Ну...

— Те, кто занимается садом, не злятся и не сокрушаются, если цветок, который они старательно поливали и удобряли, увядает. Скорее, они задаются вопросом, что сделали не так, и не винят в этом само растение.

Иными словами, увядший цветок — чаще всего вина садовника.

Должно быть, это Джон довел Харриет до такого состояния. А ведь свою дочь он холил и лелеял.

Конечно, она не утверждала, что к племяннице нужно относиться так же, как к родному ребенку. Но, вспоминая, как покойный Артур был добр к Джону при жизни, Триша не могла отделаться от мысли, что Джон оказался неблагодарным.

Перед ее глазами все еще стоял образ Харриет, оглянувшейся во время примерки платья.

— С тех пор как умерла мама, я впервые покупаю одежду, которая мне так нравится.

Харриет улыбалась, но в ее лице сквозила еще не до конца забытая печаль.

В конце концов, разве может солнце мгновенно высушить росу, скопившуюся глубоко в лепестках?

Однако Харриет преодолела печаль и решила двигаться дальше. Она не была слабым саженцем, готовым увянуть в любой момент.

— На самом деле я говорю так, но до сих пор еще ни разу не бралась за провальное дело. В будущем Харриет станет намного лучше. Как-никак, глаз у меня наметан.

Слегка вздернув подбородок, Триша выглядела весьма самоуверенной.

Седрику почему-то пришлась по душе эта уверенность, и он даже подумал, что хотел бы чаще видеться с графиней.

— Теперь понятно, почему дела семьи Феллон идут в гору. Если бы ваш рассказ был призывом к инвестициям, я бы уже не задумываясь вложил деньги.

Это была наполовину шутка, но в глазах Триши вспыхнул озорной огонек.

— Хотите инвестировать?

Смысл сказанного был туманен, поэтому Седрик лишь сохранил улыбку, промолчав в ответ. Триша рассмеялась, словно ожидала такой реакции.

— Это шутка, шутка. Ха-ха-ха!

Седрик рассмеялся в ответ.

Но что это за странное чувство, будто его втянули в какую-то авантюру?

* * *

В семье Листеруэлл, где уже успели забыть о Харриет, повод вспомнить ее имя появился в один из дней конца июня.

В пачке писем, принесенных почтальоном, затесалось послание на имя Харриет, причем от весьма неожиданного отправителя.

— А? Управляющий банком «Асети» из Периласа?

Джон взял письмо и в недоумении склонил голову.

Перилас находился недалеко от Дженоа, но с какой стати местному банку писать Харриет?

Он без колебаний вскрыл конверт.

«Уважаемая мисс Харриет Листеруэлл.

...Возврат земельного участка и особняка, переданных вашим покойным отцом в счет уплаты банковского долга, состоится двадцать пятого июня. Однако для завершения процедуры необходимо ваше личное присутствие как законной владелицы для подписания акта о возврате, поэтому ждем вас в любое удобное время после двадцать пятого числа...»

Глаза Джона, читавшего письмо, округлились от изумления.

— Что? Сто шестьдесят пять гектаров земли в Периласе? Да еще и особняк?

Он никогда не слышал об этом имуществе. А уж о том, что оно переходит к Харриет — тем более!

— Да в чем дело!

К счастью для ошарашенного Джона, управляющий банком «Асети», опасаясь, что Харриет могла забыть о столь давнем договоре, приложил документ с разъяснениями.

Земля и особняк в Периласе изначально принадлежали барону по имени Томас Белберн. Увидев это имя, Джон смутно припомнил давние слухи.

— Этот Томас Белберн... Да отруби ему обе руки, он языком будет в карты играть. А отрежь язык, так пальцами ног раскинет.

Томас, помешанный на азартных играх! Ну конечно, это точно он!

Видимо, он крупно задолжал Артуру. В приложенном документе причина не указывалась, но в девяти случаях из десяти это было связано с азартными играми. Либо он занял у Артура деньги на игру, либо крупно проигрался ему за столом.

Я никогда не слышал, чтобы брат играл. Значит, просто одолжил ему денег.

Уж как они сошлись и почему он одолжил ему денег — неизвестно, но раз Томас заложил собственные земли и особняк, Артур, вероятно, считал, что долг ему непременно вернут.

Но разве может имущество заядлого игрока оставаться в целости и сохранности?

Когда подошел срок уплаты, от должника не было ни слуху ни духу. Как выяснилось, Томас вместе с семьей сбежал под покровом ночи, а когда Артур отправился осматривать полученную в счет долга землю, то обнаружил перед особняком Белбернов толпу орущих арендаторов, торговцев семенами и перекупщиков, которым давно не платили.

Артур оказался новым землевладельцем, представшим перед разъяренной толпой.

«Сэр Артур Листеруэлл взял ссуду в нашем банке, чтобы погасить задолженности семьи Белберн, и передал земли и особняк Белбернов в доверительное управление нашему банку на десять лет с условием погашения кредита за счет получаемой прибыли (двадцать пятого июня тысяча восемьсот шестьдесят шестого года).

Кроме того, законной владелицей данных земель и особняка была назначена мисс Харриет Листеруэлл, которой имущество должно быть полностью передано ровно через десять лет, двадцать пятого июня тысяча восемьсот семьдесят шестого года...»

— Двадцать пятое июня тысяча восемьсот шестьдесят шестого года?

Это было всего за три дня до смерти Артура.

Точно! Брат тогда говорил, что всего день как вернулся из поездки. Так это был Перилас?

Отправившись на пикник с семьей младшего брата сразу же после возвращения, Артур так и не успел внести эту запись в бухгалтерские книги, прежде чем навсегда покинул этот мир.

Так вот почему я ничего не знал.

Джон раздраженно цокнул языком.

Узнай он об этом, пока Харриет жила в его доме, получить ее подпись на документах о передаче прав собственности было бы куда проще.

Разумеется, он и сейчас не собирался отказываться от этой земли и особняка. Перилас славился своими плодородными угодьями, и этот участок, свободный от каких-либо долгов, был настоящей золотой жилой.

Заполучив это, я смогу покрыть убытки от недавнего затопления торгового судна Бернарда и выгодно вложиться в торговлю судами Аженталя!

Джон, который совсем недавно понес огромные потери в торговом бизнесе, воспринял это как помощь небес.

В любом случае Харриет ничего не знает об этой земле. Так что мне нужно лишь переоформить документы на себя, и дело в шляпе.

Достаточно состряпать бумагу о передаче прав собственности и небрежно подделать подпись Харриет.

Воодушевившись, он тут же достал бумагу с пером и принялся составлять весьма правдоподобный документ.

Привет! Больше глав можно прочитать на Бусти и в моей читалке. Здесь обновы выходят реже.

boosty.to/novelslab

t.me/tenebrisverbot

Суть его заключалась в том, что вскоре после заключения данного договора сменился глава семьи Листеруэлл, и поскольку все семейное имущество должно находиться под управлением нового главы, сама Харриет Листеруэлл отказывается от своих имущественных прав.

— «В связи с вышеизложенными обстоятельствами... право собственности... на упомянутые земли и особняк... передаю... своему дяде Джону Листеруэллу».

Дописав последнюю строчку, Джон удовлетворенно рассмеялся. Он уже собирался сам расписаться за Харриет, но передумал и позвал Беллу.

Посвятив пришедшую Беллу в историю с землей в Периласе, он протянул ей документ о передаче прав.

— Если я распишусь, меня могут раскусить из-за сходства почерков, так что поставь подпись за Харриет ты.

— Хорошо. Но взамен завтра я куплю себе пару сережек. Договорились?

Не дав Джону возможности отказать, она быстро черканула подпись на бумаге.

Ей было крайне неприятно выводить имя Харриет собственной рукой, но ради бриллиантовых серег, которые она недавно присмотрела, это неудобство можно было и потерпеть.

Джон неодобрительно посмотрел на дочь, вновь вознамерившуюся скупать драгоценности, но отказывать не стал.

Если продать землю в Периласе, можно выручить как минимум тридцать миллионов дирхамов. Серьги — это сущие пустяки.

Однако его грандиозным планам суждено было вдребезги разбиться меньше чем за один день.

— Что вы такое говорите? Почему вы отказываетесь это принять?

В тот же день Джон помчался в Перилас и успел встретиться с управляющим банком буквально перед самым закрытием.

Но его облегчение было недолгим — управляющий банком «Асети» наотрез отказался принимать документ о передаче прав.

— Для того чтобы сменить владельца, необходимо сначала подтвердить возврат земли. А для подписания акта о возврате законный владелец обязан явиться лично, если только он не скончался. В письме это было четко указано.

— Послушайте! Зачем так придираться к процедуре? Сама владелица собственноручно подписала согласие на передачу прав. Проявите же хоть немного гибкости.

Но управляющий лишь покачал головой.

— Мне очень жаль. Подтверждение приемки земли и смена владельца — вопросы, связанные с имуществом огромной ценности, поэтому личное присутствие обязательно.

— Я же говорю, Харриет сейчас не в том положении, чтобы приехать сюда!

— Мы готовы ждать столько, сколько потребуется. Мы сохраним всю прибыль, полученную с земли, не потратив ни единого санта, поэтому прошу мисс Харриет Листеруэлл лично посетить нас и подписать акт о возврате.

Столкнувшись с непреклонностью управляющего, Джон был вынужден покинуть банк ни с чем.

Разозлившись не на шутку, он тут же велел гнать карету к монастырю Святой Клариссы. Поскольку Перилас находился как раз по пути к обители, он успел добраться туда до захода солнца.

Сгорая от нетерпения, он грубо забарабанил в монастырские ворота голыми кулаками.

Вскоре небольшое оконце в воротах со щелчком открылось, и послушница с проницательным взглядом спросила:

— Кто вы?

— Я виконт Листеруэлл, приехал повидаться с одной живущей здесь девушкой.

— Поскольку это женский монастырь, посещения разрешены только с одиннадцати утра до пяти вечера. И вам нужно было подать прошение о визите заранее. Приходите завтра.

Джон грубо перехватил створку оконца, не дав ей закрыться.

— Немедленно позови настоятельницу! Как смеет какая-то простолюдинка дерзить мне!

В любое другое время он бы не сорвал с себя маску истинного джентльмена, но долгая тряска в карете с самого утра и то, что все шло не по плану, довели его до белого каления.

Эмму, стоявшую на воротах, тоже захлестнула волна гнева.

Если это виконт Листеруэлл, значит, именно он тот самый человек, который сослал сюда Харриет, а затем в одностороннем порядке разорвал опекунство.

Что же ему теперь понадобилось, раз он снова ищет Харриет?

— Ваше недовольство не изменит монастырских правил. Прошу вас, уходите.

Услышав это, Джон выругался и начал пинать ворота ногами. Весть об этом переполохе тут же дошла до Катрин, и она поспешила к воротам с недовольным лицом.

Отодвинув назад тяжело дышащую от возмущения Эмму, она распахнула монастырские ворота.

— Вот видишь! А говорила — нельзя!

Катрин ледяным взглядом уставилась на торжествующего Джона и громко спросила:

— Я настоятельница Катрин Эмильоса. Что за шум в такой час?

Перед лицом Катрин, которая ничуть не дрогнула перед ним и отчитывала его зычным голосом, Джон моментально поджал хвост.

Даже в маленьком, не имеющем большого влияния монастыре статус настоятельницы давал ей право голоса в религиозных кругах, а Катрин отнюдь не выглядела как человек, который будет покорно сносить оскорбления.

— Ах, так вы настоятельница. Ваша послушница оказалась настолько несговорчивой, что я не сдержался. Я прибыл по срочному делу.

— Вы не из тех, кто не понимает, что являться в такой час без предварительного уведомления — вопиющая грубость. Так насколько же срочное у вас дело?

— Это сугубо личное семейное дело, поэтому я не могу вдаваться в подробности. Но дело действительно исключительной важности, так что я должен забрать Харриет.

Заявление человека, ввалившегося без предупреждения и требующего выдать ему Харриет, не вызвало у настоятельницы ни капли сочувствия.

Глядя на возмутительно хамское поведение Джона, Катрин почувствовала, словно воочию убедилась в правдивости всего, что Харриет рассказывала о своей жизни в доме Листеруэллов.

Поэтому она не удержалась от легкой усмешки.

— Почему вы ищете мисс Харриет здесь?

— Как это почему? Потому что она находится здесь!

— О чем вы говорите? Мисс Харриет уже давно вернулась в Дженоа.

— Что?

Джон вытаращил глаза и переспросил.

Катрин, наслаждаясь моментом, широко улыбнулась.

— Мисс Харриет Листеруэлл покинула обитель первого июня, завершив годичное пребывание в монастыре в соответствии с изначальным соглашением. Ах! Вы ведь разорвали опекунство, так что могли и не знать. У нас больше нет обязательств докладывать об этом виконту.

— К-как такое может быть!.. Куда же, по ее словам, она отправилась?

— Я слышала только, что она направляется в Дженоа. Но, полагаю, вы осведомлены о делах в столице куда лучше моего.

Джон лишь затрясся от злости, крепко сжимая кулаки.

Он и представить себе не мог, что Харриет, лишившись опеки, покинет монастырь. У нее ведь не было ни гроша — на что она рассчитывала, уходя отсюда?

По его спине пробежал холодок дурного предчувствия.

— Полагаю, ваш вопрос исчерпан, так что прошу вас прекратить шуметь и уйти. Больше я этого терпеть не намерена.

Под враждебным взглядом Катрин Джону не оставалось ничего другого, кроме как повернуть назад.

Дело принимает скверный оборот. Если нанять людей, я, конечно, быстро ее найду, но на это опять уйдут деньги. Тц.

Он сел в карету, недовольно цокая языком.

Однако тратить эти деньги ему не пришлось. Харриет нашлась сама, еще до того, как он успел кого-то нанять.

* * *

Темно-зеленое шелковое платье, изумрудное ожерелье, лежащее на ключицах, и роскошно покачивающиеся серьги-шандельеры.

Харриет мысленно перебрала все, что было на ней надето, прикидывая стоимость. Пожалуй, даже у Беллы вряд ли наберется много платьев или украшений подобного уровня.

— Ты морально готова, Харриет? — спросила Триша перед тем, как выйти из экипажа.

Честно говоря, сердце колотилось так сильно, что к горлу подступала тошнота, но Харриет лишь сглотнула и кивнула.

Она уже ступила на путь, с которого не было возврата, и теперь не имела права давать слабину.

— Тогда идем.

Харриет вышла из кареты вслед за Тришей.

Стоило открыть дверцу, как на них пахнуло воздухом, заметно посвежевшим по сравнению с дневным. Примешанный к нему аромат цветов и трав, а также стрекотание насекомых придавали летней ночи особое очарование.

— Добро пожаловать. Не соизволите ли показать приглашение?

Лакей из семьи графа Вандербильта проверил приглашение и вежливо проводил их в особняк.

Харриет показалось, что даже этот лакей бросает на нее вороватые взгляды.

Я — бриллиант, я — бриллиант, я...

Харриет повторяла заклинание, которое без конца твердила себе, готовясь к сегодняшнему дню.

Она — бриллиант, все испытания — лишь проверка на прочность, а злословие в ее адрес — не более чем зависть.

Никто не сможет меня сломить.

Представив себе бриллиант, отражающий ослепительный свет во все стороны, она вздернула подбородок и посмотрела прямо перед собой.

Яркое освещение, женщины в роскошных платьях и мужчины в элегантных фраках. Казалось, все взгляды разом устремились в ее сторону.

Вскоре хозяйка вечера, графиня Вандербильт, подошла и поприветствовала Тришу.

— Добро пожаловать, графиня Феллон! Вы не представляете, как я была рада получить известие о том, что вы почтите нас своим присутствием.

— Это я должна благодарить вас за приглашение. Ах да, знакомьтесь, это моя внучатая племянница, Харриет. Сегодня я сопровождаю ее в качестве шаперона [1]. Харриет, поздоровайся. Это графиня Диана Вандербильт.

[1] взрослая, уважаемая дама, сопровождающая молодую незамужнюю девушку в обществе для соблюдения приличий.

Взгляд графини Вандербильт естественно скользнул за спину Триши. Харриет, поняв, что та ее совершенно не узнает, слегка присела в реверансе с мягкой улыбкой.

— Приятно познакомиться, графиня Вандербильт. Я Харриет Листеруэлл. Я много наслышана о том, какие чудесные приемы вы устраиваете, и с нетерпением ждала сегодняшнего вечера.

— Харриет Листер... Ах, д-да, добро пожаловать! Мисс Харриет Листеруэлл.

Услышав имя и осознав, кто именно явился к ней на прием, графиня, казалось, с трудом ворочала языком.

Видя столь неловкую реакцию, Харриет смогла улыбнуться еще естественнее.

— Благодарю за радушный прием. Однажды я, затаив дыхание, слушала арию, которую вы исполняли на приеме у виконта Эйнборо. Случайно, не порадуете ли нас своим пением и сегодня?

— О, боже мой! Вы это помните?

— Вы пели «Любовь не знает оков». Честно признаться, я думала, что на высоких нотах вы возьмете на полтона ниже, но ваш голос взлетел так чисто и легко. Я была просто поражена.

— Ох, вы меня смущаете...

— Ваше мастерство ничуть не уступает профессиональным певцам.

От похвалы Харриет графиня Вандербильт заливисто рассмеялась.

— Графиня обожает петь, и, надо сказать, у нее это отлично получается. Похвалишь ее — и она растает.

Совет Триши оказался как нельзя кстати.

Какое счастье, что она запомнила выступление графини в доме виконта Эйнборо, троюродного дяди, три года назад.

Похоже, первый рубеж был пройден благополучно. Судя по тому, что лицо графини Вандербильт просияло так же ярко, как при встрече с Тришей.

Конечно, благополучный вход в бальный зал не означал, что дело сделано. Скорее, это было только начало.

Посмотрите-ка. Разве лица тех, кто ее узнал, не искажаются от шока?

— Харриет Листеруэлл? Это правда она?

— Я гадала, кто это, а это Харриет Листеруэлл! Без кожной болезни ее прямо-таки не узнать.

— Вау... Неужели эта девушка всегда была такой красивой?

— Это еще что, вы посмотрите, с кем она пришла. Говорят, графиня Феллон — ее сопровождающая!

Шепотки, то тут, то там зарождавшиеся в толпе, передавались от одного к другому, и вскоре все взгляды устремились на Харриет.

Гладкие, струящиеся каштановые волосы, влажно поблескивающие алые губы, безупречный маникюр и сияющая здоровьем светлая кожа.

Девушка, которую все называли «дурнушкой», исчезла; перед ними стояла та, кого впору было назвать новым цветком светского общества.

Один из мужчин, так и не сообразив, что перед ним Харриет Листеруэлл, даже осмелился первым пригласить ее на танец.

— Приятно познакомиться, леди. Меня зовут Адам Хоффнер. Понимаю, что это дерзость по отношению к только что прибывшей гостье, но я не хочу уступать этот шанс другим мужчинам. Не окажете ли вы мне честь стать вашим первым партнером по танцу?

В последний раз ее приглашали на танец в пятнадцать лет, на балу дебютанток, куда она пошла вместе с Беллой, и где молодые джентльмены танцевали с ней по очереди.

Однако она не испытывала ни особой радости, ни трепета.

Разве этот мужчина не один из поклонников Беллы?

Человек, который превозносил Беллу, утверждая, что истинная красота женщины заключается в безупречной коже, и всегда с презрением смотрел на нее, покрытую сыпью.

— Кто станет танцевать с такой девицей? Какая мерзость. Вдруг эта кожная зараза передается?

Да, он говорил и такие слова.

И этот самый человек сейчас краснел, приглашая ее на танец. Не видя заразной, как ему казалось, сыпи, он попросту не узнал ее.

Харриет мельком взглянула на протянутую руку, а затем посмотрела на него и спросила:

— Вы уверены? Вдруг моя кожная зараза передастся вам?

— Что?

— Я Харриет Листеруэлл. А ведь раньше вы так боялись даже прикоснуться ко мне.

— А... Харриет Листеруэлл...

Бросив ослепительную улыбку на его растерянное лицо, Харриет просто развернулась и ушла.

Ей не было ни капли жаль этого мужчину, но для одной девушки, тайно влюбленной в него, эта сцена, видимо, стала ударом по гордости.

Одна из леди, которая вечно крутилась вокруг Беллы, тут же подскочила к ней с язвительными словами.

— Давно, очень давно не виделись, мисс Харриет. Кажется, прошел целый год. Чем же вы занимались все это время?

Ни для кого не было секретом, что ее сослали в монастырь, так что вопрос «чем вы занимались» был явно задан с целью унизить Харриет.

Харриет лучезарно улыбнулась.

— Весь прошлый год я провела в монастыре Святой Клариссы, раскаиваясь в своих поступках и ведя благочестивую жизнь в соответствии с Божьим словом. Я давно не была в Дженоа и немного нервничала, так что спасибо, что первой заговорили со мной. Вот только... как ваше имя?

Девушка ожидала, что Харриет сгорит от стыда, но та ответила настолько невозмутимо, что нападавшая сама растерялась. К тому же, она знала имя Харриет, а та ее — нет, из-за чего возникало странное чувство проигрыша.

— Вивиана Деллус. Обидно, что вы меня не помните, ведь мы виделись несколько раз.

— Извините. За те несколько раз, что мы виделись, нас так ни разу и не представили друг другу.

Вивиана не нашла, что на это ответить. Поскольку они никогда не обменивались приветствиями, Харриет вполне закономерно не знала ее имени, да и сама Вивиана знала о Харриет лишь то, что ей рассказывала Белла.

Пока Вивиана мялась, стоящая рядом другая леди перешла в более открытое наступление.

— Вы хоть знаете, как сильно страдала Белла из-за того, что вы опозорили имя семьи?

На мгновение Харриет едва не взорвалась от гнева. Хотелось крикнуть, что имя семьи опозорила не она, а Белла. И что случай с брошью герцога Кайласа — уж точно не ее рук дело.

Однако сорвись она сейчас — и это равносильно поражению.

Харриет опустила брови и слегка склонила голову.

— Я искренне раскаиваюсь в своем прошлом. Дядя лишил меня своей опеки, так что после этого из-за меня у нее вряд ли были поводы для огорчений.

Несмотря на слова о раскаянии, на ее лице не было ни тени вины. Едва девушки открыли рты, чтобы возразить, Харриет добавила:

— Да и Белла, кажется, прекрасно поживает. Если не ошибаюсь, со старшим сыном графа Чеслоу...

В этот момент подруги Беллы воровато огляделись по сторонам.

То, что Белла закрутила роман с Джеймсом, бывшим женихом Дафны, стало неожиданностью даже для них. Ведь Белла, сущий ангел, никогда бы не приняла ухаживания мужчины, у которого есть законная невеста.

Но они твердо верили в Беллу.

— Отношения между леди Лорел и лордом Чеслоу к тому моменту уже давно дали трещину!

— Верно. Лорд Чеслоу так искренне добивался Беллы, что ей просто ничего не оставалось, кроме как ответить взаимностью.

В ответ на их пылкие оправдания Харриет недоуменно пожала плечами.

— А разве кто-то спорит? Я лишь хотела сказать, что она нашла себе хорошего кавалера.

Только тогда девушки осознали, что выболтали то, о чем их никто не просил, и густо покраснели. Разве сейчас они не походили на воров, выдавших самих себя?

Глядя на них, все еще не ставших «настоящими» подругами Беллы, Харриет неопределенно улыбнулась.

— Кажется, Белла сегодня не пришла. Передайте ей от меня приветствие. Я вас покину.

Бодро попрощавшись, Харриет оставила их.

Оставшиеся позади леди пребывали уже не в растерянности, а в полнейшем шоке от поведения Харриет, столь разительно отличавшегося от прежнего.

Раньше она лишь все отрицала, не умея толком оправдаться, а теперь, даже признавая свое прошлое, казалась абсолютной «победительницей».

— Ее словно подменили. Надо бы рассказать об этом Белле.

— А? Да-да, непременно.

Девушкам оставалось лишь развернуться, крепко сжимая в руках веера.

Однако Вивиану не отпускал вопрос: как Харриет, у которой прыщи были еще ужаснее, чем у нее самой, смогла обзавестись столь чистой кожей.

Ведь одной из причин, по которой она так и не решалась подойти к Адаму Хоффнеру, были именно прыщи на ее лице, не поддававшиеся никакому лечению.

Закончив небольшую перепалку с подругами Беллы, Харриет была представлена Тришей влиятельным лицам светского общества.

Не тем юнцам, что крутились вокруг Беллы, а настоящим теневым правителям, в руках которых были сосредоточены деньги империи.

— Запомнить всех сразу будет сложно, но постарайся. Когда ты встретишь этих людей снова, будет огромная разница между тем, вспомнишь ли ты их имена или нет.

— К тому же, они, вероятно, уже знают мое лицо и имя.

— Именно. Если подумать, ты ведь в своем роде знаменитость в нашем обществе!

Харриет, решив, что Триша над ней подшучивает, неловко рассмеялась. Однако глаза Триши блестели.

— Пусть и с дурной стороны, но все ведь тебя знают? В каком-то смысле это огромное состояние.

Об этом Харриет как-то не задумывалась.

— Вы правы. Все меня знают.

Тогда, может быть, я смогу использовать свою, так сказать, репутацию для чего-нибудь?

Пока в голову не приходило конкретных идей, но когда-нибудь это определенно может пригодиться.

Как бы то ни было, на сегодняшнем приеме ее главной целью было поприветствовать как можно больше людей и произвести впечатление, что Харриет Листеруэлл неожиданно оказалась вполне нормальной.

Триша была ее шапероном, но, имея несравнимо больше знакомых, она физически не могла оставаться рядом с Харриет на протяжении всего вечера.

Отпустив графиню к ее друзьям, Харриет, ловя на себе взгляды окружающих, подошла к столику с напитками.

Как нельзя кстати для летнего вечера, гостям предлагали сангрию и пунш.

Даже в том, что хозяева не поскупились на дорогой лед, чувствовалось богатство семьи Вандербильт.

Нужно перекинуться парой слов с кем-нибудь более-менее приличным на вид.

О чем будет разговор, не имело особого значения. Главное — показать, что с Харриет Листеруэлл можно вести адекватную беседу.

Она потягивала сангрию, щедро разбавленную газированной водой для снижения крепости, и высматривала подходящего собеседника. Того, кто не скривит лицо и не сбежит, если с ним заговорит Харриет Листеруэлл.

Вскоре она заметила идеального кандидата.

Как же его звали. Грей? Грег? Кажется, фамилия заканчивалась на «т»...

Она смутно помнила его имя, но, когда Триша представляла их друг другу, этот мужчина отнесся к ней весьма благосклонно.

На вид ему было чуть за тридцать, одежда на нем была дорогой и элегантной, и хотя он казался словоохотливым, его тон не был легкомысленным, а смех — вульгарным.

И как раз сейчас он, как и она, потягивал напиток в одиночестве.

Харриет решила к нему подойти.

— Прошу прощения. Ранее графиня Феллон нас представила, но мы не успели толком поздороваться. Извините, не могли бы вы еще раз напомнить ваше имя?

— О, я Грег Ламберт. А вы мисс Харриет Листеруэлл, верно?

— Мое имя знают все, а вот я знаю немногих, и это ставит меня в весьма затруднительное положение.

Харриет смущенно рассмеялась, и Грег тоже ответил открытым смехом.

— Вам просто нужно знакомиться. По правде говоря, я тоже многих здесь не знаю по именам.

— Ваши слова меня очень утешили. Вы очень любезны.

Начав с похвалы, беседа потекла легко и непринужденно.

Он оказался старшим сыном виконта Ламберта, женился пять лет назад и, как наследник, помогал отцу в бизнесе.

При слове «бизнес» любопытство Харриет разыгралось.

— А каким именно бизнесом занимается виконт Ламберт?

— В основном он инвестирует в ключевые отрасли промышленности и строительство общественных объектов. А недавно... Ох, мне не стоит об этом болтать...

Разве есть что-то более интригующее, чем оборванная на полуслове фраза? Изначально она спросила без особого интереса, но, когда Грег запнулся, ей стало еще любопытнее, и Харриет, притворившись ничего не понимающей, стала его подбадривать.

— Чего вам бояться, рассказывая это мне? Вряд ли кто-то захочет обсуждать со мной бизнес. Мне просто искренне хочется узнать больше о семье Ламберт и о вас. Можно сказать, я только сегодня дебютировала в светском обществе.

Тогда Грег замахал руками, словно это не было чем-то грандиозным.

— А, ха-ха, ну, я прикусил язык не из-за какой-то страшной тайны, а просто побоялся, что это прозвучит как хвастовство. Недавно мой отец выиграл тендер на строительство моста.

В Дженоа, переживавшей промышленный бум, помимо ремонта дорог и расширения железнодорожных путей, один за другим реализовывались проекты по строительству мостов.

Река Херон, разделявшая огромную столицу на север и юг, была символом Дженоа, но порой становилась препятствием для промышленного развития.

— Мост? А где именно?..

— Кхм. Это вообще-то строжайший секрет... Хм-м...

Грег немного помялся, а затем, оглядевшись по сторонам, зашептал:

— Только никому не рассказывайте. Мы будем строить мост, который соединит Боут и Чадбери.

Боут и Чадбери были районами, расположенными друг напротив друга по разные берега реки Херон, и в обоих было полно фабрик.

Даже сейчас там постоянно курсировали корабли, и если бы появился мост, оба района определенно ждало бы невиданное развитие.

— Значит, в будущем Боут и Чадбери ждет большой рост. Это может повлиять и на промышленное развитие Дженоа в целом.

— Именно! Поэтому, если у вас есть свободные средства или возможность занять денег, инвестируйте. Мы уже давно собрали необходимую сумму, но если вы заинтересованы, я могу поговорить с отцом.

— Я пока не очень в этом разбираюсь.

— Если инвестировать в бизнес для вас обременительно, было бы неплохо купить здания или земли в Боуте, Чадбери или их окрестностях. Недвижимость никуда не денется.

Информация была крайне заманчивой, но у Харриет сейчас не было средств на покупку земли или зданий.

Она непринужденно спросила:

— А откуда мне знать, когда построят мост?

— Проект будет обнародован в течение семи лет, и сразу после этого начнется строительство. К тому времени, даже если вы захотите что-то купить, все уже будет раскуплено. Я рассказываю вам это по секрету, потому что в долгу перед графиней Феллон.

После этого беседа перешла на обыденные темы. То ли потому, что вокруг стало больше людей, то ли по другой причине, но Грег больше не заговаривал о делах.

Попрощавшись с ним до скорой встречи, Харриет повернулась, чувствуя, как колотится ее сердце.

Я, как и Белла, смогла выведать информацию о бизнесе другой семьи!

Информация о еще не обнародованном проекте строительства моста... Ей казалось, что она совершила нечто грандиозное; она была взволнована, и уверенность в себе переполняла ее.

Но в то же время она чувствовала беспокойство.

Как и сказал Грег, чтобы получить выгоду от разницы в ценах, нужно купить землю или здания до того, как о проекте станет известно. Но как ей раздобыть такую огромную сумму?

Давай подумаем спокойно. У меня в запасе есть один год.

Хоть она и пыталась успокоиться, лицо, казалось, все равно пылало от возбуждения, поэтому Харриет вышла на террасу с видом на сад, чтобы подышать свежим воздухом.

Однако на террасе уже находилось несколько человек: они любовались садом или курили. Не желая к ним присоединяться, Харриет спряталась в тени.

— Ху-у.

После глубокого вдоха ей стало спокойнее, и волнение немного улеглось. Только тогда к ней вернулось чувство реальности, и собственное поведение показалось ей нелепым.

Похоже, я и вправду чересчур воодушевилась. Поверила каждому слову человека, которого видела впервые в жизни. Даже если его информация правдива, нужно сначала выяснить, стоит ли в это инвестировать.

К тому же, само по себе владение информацией не гарантирует денег. Гораздо важнее то, как этой информацией распорядиться, а ей еще предстояло многому научиться.

Возьми себя в руки, Харриет. Не забывай, с какими намерениями ты вернулась в Дженоа.

Успокаивая и подгоняя себя, Харриет собралась с духом.

Решив, что жар со щек уже сошел и пора возвращаться, она обернулась, но к ней подошел какой-то человек. Это был знакомый молодой человек, казавшийся нетрезвым.

— Не думал, что снова увижу тебя в светском обществе. Харриет Листеруэлл.

От его тона, лишенного всякого уважения и формальностей, она нахмурилась.

— Кто...

— А, решила теперь притворяться, что никого не знаешь? От этого твои прошлые поступки никуда не исчезнут.

— Ваша грубость — это одно, но для начала представьтесь. А уж потом я посмотрю, вспомню ли вас.

Мужчина недоверчиво усмехнулся, а затем, исказившись в гневе, процедил:

— Джулиан Пейс. Теперь вспоминаешь?

— Джулиан Пей... Ах!

Вспомнила. Самый первый случай, сделавший ее «скандалисткой»!

Разве не перед этим мужчиной, который, обмениваясь письмами с Беллой, хвастался всем, что является ее женихом, она извинялась за то, что выдавала себя за кузину?

Причина, по которой он показался ей знакомым, тоже стала ясна. Еще до их встречи в день ее извинений, Харриет несколько раз передавала ему письма для Беллы. Тогда он был гораздо больше похож на миловидного юношу...

Он и сейчас несомненно был красив, но то ли из-за того, что был пьян, то ли из-за его развязного поведения, смотреть на него было донельзя противно.

Харриет напрягла живот и вздернула подбородок.

Я больше не буду избегать навязанных мне конфликтов. Пусть это будет собачья грызня или драка в грязи.

Когда она избегала ссор, в ответ она получала не похвалу за миролюбие, а обвинения в духе: «Значит, это и вправду ее рук дело. Поэтому-то она и не отрицает».

Поэтому, выходя за ворота монастыря Святой Клариссы, она отбросила учение: «Ударившему тебя по щеке подставь и другую».

Харриет лучезарно улыбнулась.

— Я вас вспомнила, но не совсем понимаю, почему вы так со мной разговариваете. Вы же не предлагаете поностальгировать о прошлом.

— Поностальгировать? Для меня это сущий кошмар!

— Неужели прямо-таки кошмар.

— Ха! Все такая же бесстыжая!

— Лорд Джулиан, вы стали куда более грубым, чем раньше. Впрочем, вы и тогда не отличались благоразумием. Притворяться женихом Беллы только потому, что получили от нее пару писем — это был явный перебор.

От этих слов глаза Джулиана едва не метнули молнии.

— Как ты смеешь! Это ведь ты писала письма от имени Беллы, потому что была влюблена в меня! Разве это благоразумно?

— Я ведь уже извинилась перед вами за это. Почему вы сейчас цепляетесь ко мне из-за дела, которое закончилось больше трех лет назад?

Когда она произнесла это вслух, ситуация показалась ей поистине нелепой.

Тот случай с Джулианом был настолько унизительным, что она помнила все до мельчайших подробностей.

Она бесчисленное количество раз просила прощения у Джулиана, который заявился в дом Листеруэллов, думая, что его позвала Белла.

— Я... мне нравился лорд Пейс... и увидев ваши письма, адресованные Белле... в тот момент я совершила чудовищную ошибку. Простите меня.

Как же тяжело было выдавливать из себя эти лживые признания.

Он смотрел на нее с ошарашенным лицом, а когда начал сыпать проклятиями, Белла успокоила его, сказав, что извиняется за нее.

Разумеется, это произошло только после того, как сама Харриет десятки раз повторила слова извинений.

Так или иначе, на этом все и закончилось.

После этого она пару раз пересекалась с ним на вечерах, но он никогда не подходил, чтобы устроить сцену.

Вот почему она и забыла его лицо.

То ли замечание Харриет задело его за живое, то ли еще почему, но Джулиан, заскрежетав зубами, шагнул к ней. Словно собирался ударить.

Харриет инстинктивно отступила на шаг, и в этот самый момент...

— Вы немного перебрали, лорд Джулиан.

Между Харриет и Джулианом легла огромная тень.

Джулиан, раздраженно хмурившийся, замер в панике, едва увидев говорившего.

— Ге-герцог Кайлас...

Учитывая, что он смог безошибочно узнать подошедшего, пьян он был явно меньше, чем казалось.

Пока они с Харриет стояли как вкопанные, Седрик медленно подошел, не сводя глаз с Джулиана.

— Что-то случилось? Ваш голос совершенно не соответствует веселой атмосфере вечера.

— О, н-нет, что вы. Ха-ха! Видимо, я просто обрадовался давней знакомой, вот и повысил голос.

Услышав это нелепое оправдание, Седрик мельком взглянул на Харриет.

— Значит, обрадовались... Вы, должно быть, близки.

— О, н-не то чтобы... Ха-ха!

Джулиан, обливаясь потом, забегал глазами. Затем он вдруг помахал рукой кому-то вдалеке, воскликнув: «О! Давно не виделись!», и начал медленно пятиться.

— Меня зовет знакомый, так что я вас оставлю!..

С этими словами он поспешно ретировался.

Харриет тихо цокнула языком, глядя в спину явно сбежавшему Джулиану.

Мужчина, который только что угрожающе нависал над ней, мгновенно поджал хвост при виде того, кто был крупнее и могущественнее его.

Она не понимала, радоваться ли тому, что все обошлось без скандала, или горевать о своем положении, из-за которого она стала столь легкой мишенью.

Вдруг она почувствовала на себе чей-то взгляд. Повернув голову, она увидела Седрика, который пристально смотрел на нее.

— Говорят, побывав в монастыре Святой Клариссы, люди меняются, и, судя по всему, это правда. Вас не узнать.

Она не знала, что именно он имел в виду под этими изменениями, но из-за его снисходительного взгляда не казалось, что это комплимент.

Возможно, он хочет сказать: «Надела хорошую одежду благодаря новому опекуну и возомнила, что стала другой?».

Наверное, в глазах высокородного герцога я кажусь жалкой и вульгарной. Но знаете что? Вы мне тоже не нравитесь.

Харриет едва удержалась от кривой усмешки.

— Не знаю, как другие, но моя жизнь изменилась кардинально. Милость Явара поистине безгранична.

— И не подозревал, что вы настолько религиозны.

— Если уж быть точной, герцог, вы вообще ничего обо мне не знаете, не так ли?

На это Седрик коротко рассмеялся. Это не было похоже на насмешку, но и искренней эту улыбку назвать было сложно.

— Похоже на то. Ведь все ваши поступки совершенно непредсказуемы.

Снова он подобрал такие туманные слова, что не разберешь — то ли похвалил, то ли оскорбил.

Но раз мне неприятно, значит, это больше похоже на оскорбление.

Харриет больше не хотела с ним разговаривать. Именно с ним был связан ее последний скандал, и если на первом же приеме после возвращения в светское общество она снова с ним сцепится, то наверняка даст лишний повод для сплетен.

— В любом случае, благодарю за помощь. Боюсь, я могу бросить тень на ваше благородное имя, поэтому мне лучше исчезнуть с ваших глаз. Приятного вечера.

Харриет приподняла юбку, слегка присела в реверансе и, не оглядываясь, покинула террасу.

Ни один из них не заметил, что издалека за этой сценой удивленно наблюдал Джулиан.

* * *

Оставшись один, Седрик оперся о перила террасы.

— Знаешь, эта Харриет Листеруэлл, она стала совершенно другим человеком! Ну то есть бесстыдства ей по-прежнему не занимать, но теперь она стала еще наглее, что ли?

Опоздав на прием, первое, что он услышал, были возмущенные слова какой-то леди, стоящей неподалеку. Его внимание определенно привлекло прозвучавшее имя «Харриет Листеруэлл».

Значит, вышла из монастыря. Я слышал, что она возвращается в Дженоа, но не ожидал, что она сразу же ринется в свет.

На этом он собирался перестать обращать на нее внимание.

Однако, обводя взглядом присутствующих, он наткнулся на мужчину с явными замашками мошенника. Тот увлеченно что-то объяснял стоящей перед ним девушке в зеленом платье.

Грег Ламберт? Видимо, охотится на очередную жертву, чтобы втянуть ее в семейный бизнес.

Грег мастерски пускал пыль в глаза наивным провинциальным аристократам и богатым дамочкам, выкачивая из них инвестиции.

Конечно, если бы дела семьи Ламберт шли в гору, это была бы не мошенническая схема, а предложение о высокодоходных инвестициях, вот только проблема заключалась в том, что вероятность такого исхода была крайне мала.

Впрочем, это был законный метод ведения бизнеса семьи Ламберт, и ответственность за инвестиции целиком и полностью лежала на том, кто принимал решение. Так что ему оставалось лишь помолиться о том, чтобы дама в зеленом платье проявила благоразумие.

Хотя, похоже, она все же попадется.

Судя по тому, как усердно она кивала и о чем-то расспрашивала, девушка уже наполовину купилась на его россказни.

Так или иначе, это его не касалось, поэтому он решил пообщаться с подошедшими к нему знакомыми.

Расспрашивая о том, как у них идут дела, он пил шампанское и обменивался с ними информацией под видом светской беседы.

— Маркиз Паскаль сегодня не пришел.

В первую очередь он хотел проверить, как обстоят дела у маркиза Паскаля — того самого, кто во время войны пытался перерезать линии снабжения и в какой-то момент даже преуспел в этом.

— Зато пришел граф Хейворд. Я прощупал почву — маркиз Паскаль не смог явиться из-за обострения подагры.

— Говорят, при сильной подагре боль такая, будто режут ножом. Уж не расплата ли это за то, что он пошел против покойного герцога?

При этих словах Седрик усмехнулся.

— Как знать. Боюсь, одной подагрой он не отделается. Что же делать?

Из-за его бесконечных препятствий и действий, граничащих с государственной изменой, Роуэн перенес тяжелейшие испытания и в итоге погиб на поле боя.

Так должен ли он теперь сочувствовать человеку, который ноет от боли, лежа в своей уютной постели?

Значит, сегодня достаточно приглядывать только за графом Хейвордом.

Поскольку он уже приставил к нему своих людей, на сегодняшнем приеме ему практически нечего было делать.

Можно было бы просто расслабиться и потом уйти, но Седрик терпеть не мог подобное времяпрепровождение. Бессмысленный треп был для него невыносимо скучен.

Не выдержав, он бросил взгляд на часы и внутренне ужаснулся.

Прошло всего пять минут?

От одной мысли, что придется терпеть все это до полуночи, так и хотелось вздохнуть.

Пока он молчал, делая вид, что потягивает шампанское, его собеседники завели между собой непринужденный разговор.

— Ой! Я недавно видел ту девушку. Харриет Листеруэлл. Вы знали, что ее привела графиня Феллон?

И снова речь зашла о Харриет Листеруэлл. Это были не сплетни о признанных цветах светского общества, а пересуды о скандалистке, однажды с позором изгнанной из Дженоа.

Разве это не делает ее самой популярной персоной в обществе?

Впрочем, злословить о других всегда веселее, чем восхвалять их, так что это вполне объяснимо.

— Говорят, графиня Феллон стала ее новым опекуном.

— Что? Это как-то странно. С ее-то характером она ни за что не приняла бы внучатую племянницу, которая то и дело влипает в скандалы.

Это была чистая правда. Триша Феллон была не из тех, кто пустит в свой дом нарушительницу спокойствия лишь из простой жалости или из-за незначительной связи в прошлом.

«Я до сих пор еще ни разу не бралась за провальное дело».

То, что она была так уверена в себе, означало, что ее оценка Харриет Листеруэлл в корне отличалась от мнения большинства. Но в чем именно она увидела эту самую «инвестиционную ценность»?

Седрик попытался вспомнить все, что знал о Харриет.

Для девушки, которая, как говорят, только и делает, что бегает за мужчинами, она вела себя удивительно высокомерно. К тому же, она стала единственной женщиной, которая не отвела взгляд первой.

То, как она вызывающе спросила его: «Что? Смешно?», стало для него своего рода свежим потрясением.

Значит ли это, что Триша разглядела что-то в ее дерзости? Но стоило ли это того, чтобы терпеть насмешки всего светского общества?

Тем временем беседа его спутников продолжалась.

— А ведь она похорошела. Уж не знаю, что она там делала в монастыре, но та ужасная сыпь на лице бесследно исчезла.

— А как ей идет платье, которое она сегодня надела! Зеленое, шелковое. Оно явно стоит целое состояние. Наверняка это графиня Феллон...

Услышав про «зеленое шелковое платье», Седрик перевел взгляд туда, где недавно стоял Грег Ламберт. Именно там Грег что-то усердно рассказывал той самой девушке в зеленом платье.

Он быстро окинул взглядом зал и заметил, как подол зеленого платья мелькнул вдалеке и скрылся на террасе.

Седрик покрутил в руках почти пустой бокал из-под шампанского и передал его проходившему мимо слуге.

— Принести вам еще бокал? — спросил тот.

Седрик снова посмотрел в сторону террасы и покачал головой.

— Я хотел бы узнать год урожая этого шампанского. Где мне могут налить еще?

— Если пройдете вон туда, наш дворецкий лично нальет вам любой напиток на ваш вкус.

— Спасибо.

Он слегка кивнул собеседникам и удалился. Знакомые, понявшие из его разговора со слугой, почему он уходит, непринужденно помахали ему вслед, и Седрик со спокойной душой направился к террасе.

Он совершенно не ожидал и уж тем более не планировал того, что мимо него пройдет раскрасневшийся от алкоголя Джулиан Пейс, и что он станет свидетелем его разговора с Харриет.

Услышанное просто не укладывалось в голове. Джулиан Пейс, строивший из себя жениха после парочки писем, и Харриет, писавшая ему любовные послания от имени кузины — они оба были явно не в своем уме.

Слушать эти дешевые любовные разборки было невыносимо раздражающе.

Но почему я вообще стою и слушаю это?

Это внезапное осознание наконец-то привело его в чувство. Он сам не понимал, зачем пришел сюда вслед за женщиной, в которой заподозрил Харриет.

Должно быть, я совсем потерял рассудок от скуки на этом вечере.

Мысленно посмеиваясь над собой, он уже собирался развернуться и уйти, как вдруг Джулиан шагнул к Харриет. Было очевидно, что он намеревается причинить ей вред, поэтому Седрик просто не мог не вмешаться.

Заикающийся, а затем трусливо сбежавший Джулиан выглядел настолько жалко, что Седрику стало стыдно за него как мужчине.

А что до Харриет...

Сказали, что она похорошела. И впрямь.

На ней не было ни нелепого безвкусного платья, ни вызывающего макияжа, и она больше не носила те поношенные рясы с изорванными нарукавниками, как в монастыре.

Гладкая сияющая кожа, большие орехового цвета глаза, густые темно-каштановые брови, придававшие лицу решительное выражение, вздернутый носик и пухлые губы, алеющие, словно налитые гранатовым соком...

Он и раньше не считал ее уродливой, но теперь, облагороженная богатством семьи Феллон, она превратилась в поистине ослепительную красавицу.

Но что поразило его больше всего, так это ее глаза — она нисколько не испугалась, хотя только что находилась в шаге от неприятностей! Ее вызывающий, почти дерзкий взгляд невероятно притягивал.

Она изменилась. Совсем не та, что была на банкете в честь победы.

Жалкая девушка, едва сдерживавшая слезы от обиды, словно и вправду познала милость Явара, о которой так уверенно заявляла. Теперь она, казалось, вообще ничего не боялась.

«Если уж быть точной, герцог, вы вообще ничего обо мне не знаете, не так ли?»

Когда Харриет произнесла эти слова, Седрик наконец понял, почему пошел за ней, заметив подол ее зеленого платья.

Да, я ничего не знаю. И это довольно забавно.

Он никогда не отличался особой эмоциональностью, но после окончания Кифренской войны окончательно утратил ко всему интерес.

Его дни были наполнены лишь чувством потери, предательством, жаждой мести и тоской.

И среди этой предсказуемой и унылой рутины только события, связанные с Харриет Листеруэлл, принимали странный и неожиданный оборот.

То, что ее сослали в монастырь на год, что Джон Листеруэлл отказался от опекунства, что она занималась в обители работой простолюдинов, что отвергла его предложение о помощи, что стала подопечной Триши и, похорошев, вернулась в высшее общество — все это шло вразрез с его ожиданиями.

И именно эта непредсказуемость ее пути интриговала его.

Опершись на перила, Седрик какое-то время задумчиво смотрел туда, где скрылась Харриет, а затем усмехнулся, осененный внезапной мыслью.

Исследование неизвестного всегда увлекательно.

Это было совершенно на него не похоже. Но ведь люди способны на куда большие безумства ради одной лишь забавы.

Седрик подал знак стоявшему неподалеку курящему мужчине. Тот тут же потушил сигарету, непринужденно огляделся и тихо подошел к Седрику.

— Разузнай побольше о семье виконта Листеруэлла. И о скандалах с Харриет Листеруэлл тоже.

Услышав приказ Седрика, мужчина молча растворился в бальном зале.

Вскоре он получит исчерпывающую информацию о семье Листеруэлл. Просто ради утоления любопытства и забавы.

* * *

— Что происходит? Какого черта!

Джон был так растерян, что едва не терял рассудок.

Он только-только собирался нанять сыщиков, чтобы найти Харриет, как вдруг узнал, что она заявилась на прием к Вандербильтам, на котором он не присутствовал. Да еще и в сопровождении Триши Феллон в качестве шаперона!

— То, что она стала ее шапероном, уже само по себе бред, но чтобы эта придирчивая старуха стала новым опекуном девчонки?! Немыслимо!

То, что он узнал о местонахождении Харриет, не потратив ни гроша, было, конечно, замечательно. Но чтобы отвезти ее в Перилас и заставить подписать документы о передаче земли, ему неизбежно придется получить согласие ее опекуна, то есть Триши.

Эта старуха хитра как лиса. Она ни за что не отдаст мне землю, которую может прибрать к своим рукам.

Но это была не единственная проблема, не дававшая ему покоя.

Что, если Харриет, заручившись поддержкой Триши, начнет распускать слухи о Белле?

Помолвка с семьей Чеслоу уже на носу, я не позволю ей все испортить!

Объявить все слова Харриет ложью и выставить это как месть за лишение опеки было бы проще простого.

Однако семья Чеслоу, и без того навлекшая на себя всеобщее осуждение из-за разрыва помолвки с семьей Лорел, наверняка хотела, чтобы на этот раз все прошло как можно тише и без лишнего шума.

— Проклятье!

Джон, нервно меривший шагами комнату, злобно выругался и схватил висевший рядом пиджак.

После чего опрометью бросился на первый этаж.

— Терри! Терри, где ты!

На его крики тут же прибежал дворецкий.

— Терри сейчас в конюшне, милорд. Вы собираетесь куда-то ехать?

— А зачем бы я стал искать кучера, если бы не собирался ехать?! Немедленно вели ему готовить экипаж!

Подгоняемый нетерпеливыми криками, дворецкий поспешил в конюшню, и кучер, который уже много лет служил в семье Листеруэлл, тотчас же подал экипаж к парадной двери.

— Куда прикажете, милорд?

— В особняк графа Феллона!

Получив раздраженный ответ Джона, кучер торопливо погнал лошадей. Он хорошо помнил дорогу к особняку Феллона, так как много лет назад бывал там.

Раз виконт поехал один, он, вероятно, быстро вернется, но все время, пока я буду его ждать, мне придется ловить на себе косые взгляды.

Кучер Терри с безразличным лицом взмахнул кнутом.

В семье графа Феллона отношение к гостям кардинально менялось в зависимости от того, кто именно к ним пожаловал. Тех, кто являлся с целью вытянуть деньги, вышвыривали за порог, не предложив даже чашки чая.

Когда к ним приезжала семья Артура, даже он, простой кучер, удостаивался радушного приема... Но это воспоминание было настолько старым, что казалось лишь смутным сном.

* * *

— Мадам. Прошу прощения за внезапность, прибыл виконт Листеруэлл. Он просит уделить ему хотя бы минуту.

Триша, наслаждавшаяся чаем и видом ухоженного сада в тени террасы, усмехнулась: надо же, Джон явился без предупреждения.

Она неспешно поднялась, прошла в гостиную, устроилась на кушетке и кивнула.

— Впусти. Послушаем, что он скажет.

Вскоре в гостиную вошел Джон. В руках он сжимал роскошный букет.

— Тетушка! Как ваше здоровье?

— Здравствуй, Джон. К чему это?

Джон слегка приобнял Тришу, так и оставшуюся сидеть, откинувшись на спинку кушетки, и бережно положил огромный букет на чайный столик.

Вскоре горничная принесла чай и для него. Родственники, не видевшиеся много лет, обменялись парой дежурных фраз.

— Что ж, с любезностями покончено, а теперь говори, зачем пришел. Раз уж ты примчался в такой спешке, да еще без предупреждения, дело, должно быть, срочное.

— Ах, это...

— Наверняка из-за Харриет. Я права?

Раз Триша заговорила так, словно и без того все знала, Джону не было нужды ходить вокруг да около.

Он тяжело вздохнул и сокрушенно свел брови.

— Я пришел, потому что беспокоюсь за вас. Слышал, вы взяли эту девочку под опеку?

— Да. Взяла.

— Тетушка. Не знаю, какими сладкими речами она вас разжалобила, но каждое ее слово — ложь. Она патологическая лгунья.

Триша вопросительно изогнула бровь. Джон подался вперед, стараясь звучать убедительнее.

— Уж поверьте мне, ведь я воспитывал ее десять лет. Я сносил ее выходки из любви к покойному брату, но теперь, когда близится свадьба моей родной дочери, моему терпению пришел конец.

— Вот как?

— Харриет с самого детства завидовала Белле. Ей до дрожи хотелось стать ею: она постоянно липла к подругам дочери, а года три-четыре назад и вовсе повадилась выдавать себя за нее, чтобы крутить романы с мужчинами. Вы не представляете, как это изводило меня!

Причитая, он в отчаянии ударил себя кулаком в грудь.

— Многие, наверное, сочли меня бессердечным из-за того, что я отказался от опеки, пока она была в монастыре. Но сами подумайте! Смог бы я сделать это, живя с ней под одной крышей? Страшно представить, какой скандал она бы закатила! Ох, у меня от одних воспоминаний вырывается тяжелый вздох.

Триша слушала молча, неторопливо попивая чай. Отчасти успокоенный тем, что его не обрывают, Джон напустил на себя мрачный вид.

— Как вы думаете, почему Харриет вдруг прибежала к вам, хотя столько лет о вас не вспоминала? Простите за прямоту, но она решила, что вами будет легко манипулировать — ведь рядом нет никого, кто мог бы открыть вам глаза. Она виртуозно лжет, так что наверняка наплела про нас с Беллой с три короба. Уж я-то ее знаю.

— Хм...

— Вам нужно разорвать опеку и прогнать ее. Если свяжетесь с ней, ваша спокойная старость превратится в сущий кошмар. Если вам неловко выставлять ее самой, я помогу.

Триша, до сих пор не проронившая ни слова, со стуком опустила чашку на блюдце.

— Знаешь, Джон. Харриет не сказала ни единого слова ни о тебе, ни о Белле.

— Что?.. Вот как. Ну, видимо, сообразила, что ее ложь быстро раскроется.

— Думаешь? Она сказала, что любые ее слова будут звучать как жалкие оправдания. И попросила просто понаблюдать за ней: а когда я решу, что ей можно верить, тогда и расспросить обо всем.

От этих слов сердце Джона тревожно екнуло.

— Я же говорю, она умеет втираться в доверие! Любой бы растаял после таких речей!..

— А по-моему, Харриет рассуждает здраво. И то, что сейчас говоришь ты, выглядит лишь как жалкая попытка выгородить себя.

Триша чуть заметно усмехнулась уголком губ.

— Так что пока и ты, и Харриет для меня равны. Я посмотрю на ваши поступки и тогда решу, кому из вас верить.

— Вы еще пожалеете!..

— И еще кое-что, Джон.

Она резко оборвала его, улыбка мгновенно исчезла с ее лица. От пронзительного взгляда пожилой леди Джон невольно затаил дыхание.

— Как бы сильно тебе ни досаждала Харриет, как ты посмел выставить ее, не дав ни гроша? Артур столько для тебя сделал, а ты вот так бросаешь его дочь?

— Бросаю?! Да я воспитывал ее десять лет, я сполна выполнил свой долг!

— Ты ведь в курсе, что еще двенадцать лет назад закон изменился, и теперь титул может наследовать дочь или жена?

Джон замялся, словно его ударили в самое больное место.

— Артур умер внезапно и не успел оставить завещания. Харриет была несовершеннолетней, и рядом не нашлось никого, кто заступился бы за нее. Только поэтому тебе так сказочно повезло прибрать к рукам титул брата. Учитывая все это, ты был обязан обеспечить ее хотя бы средствами на самостоятельную жизнь!

Триша с такой силой ударила по чайному столику, что чай из нетронутой чашки Джона выплеснулся на блюдце.

Несмотря на старческую хрупкость, от женщины исходила такая властная аура, что Джон невольно вжал голову в плечи, почувствовав себя нашкодившим мальчишкой.

— Этот закон существует лишь на бумаге. Доверить род женщине... Кто в здравом уме пойдет на такое безумие?

Выпалив слово «безумие», Джон только в ту же секунду осознал, перед кем сидит. Перед львицей семьи Феллон — Тришей Феллон!

Он поспешно осекся, но сказанного было уже не вернуть.

— Это безумие совершил мой покойный муж, и со временем таких безумцев будет становиться все больше.

— Н-нет, я вовсе не то имел в виду...

— Пока твой язык не сморозил еще какую-нибудь непростительную глупость, тебе лучше уйти. Перед уходом запомни одну вещь. — Триша уставилась на Джона, указав на него тонким пальцем. — Каким бы ни было ее прошлое, отныне Харриет под моей защитой. Если посмеешь хоть пальцем ее тронуть, я сочту это объявлением войны семье Феллон со стороны дома Листеруэлл. Так и знай.

— Что?! Тетушка!

— Уж тебе ли не знать, что бывает с теми, кто меня недооценивает.

Еще бы ему не знать. Когда-то Джон уже имел глупость попытаться выжать из Триши выгоду, но получил такой жесткий отпор, что прекрасно усвоил: она не шутит.

— А теперь уходи.

Триша властно указала на дверь.

Покинув особняк Феллонов ни с чем — вернее, лишь усугубив свое положение — Джон в раздражении взъерошил волосы.

— Проклятье! Чертова старуха! Судя по всему, она уже разнюхала про Перилас!

Если вдуматься, это все объясняло. Иначе с чего бы Трише брать под крыло нищую девчонку?

— Думаете, я позволю это отнять? Виконт Листеруэлл — я! А значит, и все имущество брата по праву принадлежит мне!

Скрежеща зубами от злости, он забрался в карету. Однако домой не поехал.

К особняку Феллонов вела единственная дорога. А значит, возвращаясь, Харриет неизбежно поедет этим путем.

Прошел, наверное, час томительного ожидания.

Наконец вдалеке показалась небольшая карета с гербом Феллонов. Поскольку Триша была дома, внутри могла находиться только Харриет.

Кучер Джона, следуя полученному приказу, направил экипаж наперерез карете Феллонов и крикнул встречному вознице:

— Стой! Придержи лошадей!

— Тпру-у, тпру!

Из-за экипажа, внезапно перегородившего дорогу, кучеру Феллонов пришлось резко натянуть поводья.

От сильного толчка Харриет, сидевшая внутри, едва не слетела с сиденья.

— В чем дело?

Особняк Феллонов находился совсем рядом, так что нападение грабителей казалось маловероятным.

На всякий случай крепко сжав в руке небольшой молоточек, завалявшийся в экипаже, Харриет осторожно выглянула в окно и едва не вскрикнула.

В окне остановившейся вплотную кареты белело перекошенное лицо Джона.

— Харриет! Открой дверь! Живо! — заорал Джон из окна. Он не испытывал и тени раскаяния, хотя видел племянницу впервые с тех пор, как обманул и выбросил на улицу год назад.

На долю секунды Харриет остро захотелось пустить в ход зажатый в руке молоток, но она заставила себя сделать глубокий вдох и успокоиться. Месть, которую она планировала, не должна была свестись к жалкому рукоприкладству.

Нацепив на лицо лучезарную улыбку, она опустила стекло.

— Дядя? Давно не виделись. Что привело вас сюда?

То, что она ничуть не испугалась, окончательно вывело Джона из себя — он свирепо вытаращил глаза.

Казалось, он сейчас сорвется на крик, но вместо этого дядя лишь беззвучно пошевелил губами, словно не в силах совладать с мимикой, и наконец угрожающе процедил:

— Не знаю, зачем ты вернулась и как тебе удалось облапошить тетку Тришу, но если ты посмеешь навредить репутации Беллы, я тебе этого не прощу. Я найду способ вышвырнуть тебя из Дженоа!

Оскалившийся, с вытаращенными от злобы глазами, Джон ничуть не изменился за этот год.

Он всегда пытался задавить ее авторитетом, а когда это не срабатывало, с тяжелым вздохом переходил на елейный тон. Если не помогало и это, в ход шли обвинения, угрозы, уговоры — пока он не срывался на крик по новой.

Как бы чудовищно несправедливо это ни было, но когда твое будущее держат в заложниках, сопротивляться безумным требованиям невозможно. Неудивительно, что опекунство всегда казалось ей собачьим ошейником.

В конце концов, то, что дядя разорвал опекунство, было поводом для радости, а вовсе не для отчаяния.

Ей вдруг стало жаль слез и сил, потраченных тогда в часовне, когда она в истерике взывала к Богу.

Харриет вновь лучезарно улыбнулась и произнесла:

— Говорят, помолвка Беллы со старшим сыном графа Чеслоу не за горами. Значит, это правда?

— Ты все еще носишь фамилию Листеруэлл, так что, надеюсь, не станешь позорить семью. Не обмани моих ожиданий.

— Разумеется! Но знаете что?

Харриет до боли стиснула челюсти. Сейчас важнее всего было сохранить хладнокровие. Но это вовсе не значило, что она намерена молча глотать оскорбления.

— Разве вы не обещали обеспечить меня щедрым приданым, роскошными платьями и драгоценностями в обмен на то, что я возьму вину Беллы на себя? Всякий раз, когда Белла выкидывала очередной фокус, вы вспоминали об этом уговоре и слезно просили меня «выручить» вас.

Джон на мгновение осекся, и, пока он собирался с мыслями, Харриет продолжила:

— А ведь я свято верила вашим обещаниям. Мне и в голову не приходило, что вы так подло меня предадите.

— Да как ты смеешь!..

— Белла на это наверняка бы фыркнула: «Сама дура, раз поверила».

И все же, куда сильнее, чем дядю с его шантажом и лживыми посулами, она ненавидела Беллу — ту самую Беллу, которая вечно стояла в дверях, надменно скрестив руки на груди, и насмешливо бросала: «Ну не дура ли?».

Как можно забыть этот взгляд, полный высокомерного презрения к чужой доброте? Вернее, ко всему живому, кроме нее самой.

— Но я, конечно, не Белла. Куда уж мне до нее.

Разве можно сравниться с таким дьяволом во плоти?

Уязвленный словами племянницы, Джон мерзко усмехнулся.

— Раз так обидно, почему бы тебе не подать на меня в суд? Ах, вот незадача: а где же твои доказательства? У тебя есть подписанные бумаги? Думаешь, если начнешь лить слезы и причитать, что злой дядя тебя обманул, хоть кто-нибудь встанет на твою сторону?

— Вы правы. Все лишь покрутят пальцем у виска и скажут, что Харриет Листеруэлл опять несет бред. Люди ведь не знают правды.

Харриет придвинулась вплотную к окну и, глядя Джону прямо в глаза, ледяным шепотом произнесла:

— Но вы-то ее знаете. Вы знаете, как отчаянно я верила каждому вашему слову. Знаете, что у меня не было никого, кроме вас!

Он всё знал. Знал — и растоптал ее доверие самым жестоким, самым издевательским образом.

— До чего же смешно слышать упреки в попрании доверия от человека, который с такой легкостью растоптал мою отчаянную, слепую веру. Если вы безжалостно уничтожаете других, будьте готовы к тому, что однажды уничтожат и вас.

— Значит, ты решила расстроить помолвку Беллы?

— Я этого не говорила. Но отныне вы не сможете быть ни в чем уверены на мой счет. Я больше не собираюсь плясать под вашу дудку.

«Было бы просто чудесно, если бы ты заработал нервный срыв, ежесекундно ожидая подвоха и трясясь от страха», — мстительно подумала Харриет.

Но прощаться нужно красиво. Так, чтобы те, кто уже однажды обнажил свою гнилую натуру, больше не посмели тяпнуть исподтишка.

— Счастливого пути. Да пребудет благословение с домом виконта Листеруэлла.

Благословение бога отчаяния и бед.

Харриет вежливо склонила голову и громко постучала по полу кареты. Поняв сигнал, кучер тронул лошадей, оставив экипаж Джона позади.

— Проклятье!

Джон в бешенстве скрежетал зубами, глядя вслед удаляющемуся экипажу.

Он был уверен, что сможет без труда увезти ее в Перилас, стоит лишь по привычке прикрикнуть, пригрозить, а затем ласково пообещать свою милость. Разве он мог ожидать от Харриет столь ледяного отпора?

Нашла себе новую покровительницу и возомнила, что может насмехаться над родным дядей? Ну погоди у меня.

Его план рухнул лишь потому, что он с самого начала выбрал неверную тактику. Но Джон этого так и не понял: он возвращался домой, кипя от бессильной злобы на то, как изменилась его некогда покорная племянница.

* * *

— Я вернулась.

Войдя в особняк, Харриет первым делом направилась поприветствовать Тришу.

Обычно графиня ограничивалась коротким «Хорошо, иди отдыхай», но сегодня жестом велела подойти ближе.

— Только что заходил Джон.

— Вот как... Мы столкнулись с ним на обратном пути.

— Что? Ты виделась с Джоном?

— Да. Пригрозил, что вышвырнет меня из Дженоа любыми способами, если я посмею распускать слухи о Белле.

Джон покинул особняк больше часа назад. Раз Харриет столкнулась с ним только сейчас, значит, он нарочно поджидал ее на дороге. До чего же ему не терпелось.

Триша усмехнулась, покачав головой.

— А мне он наговорил про тебя с три короба. Заявил, что ты патологическая лгунья и тебя нужно немедленно гнать вон.

— А о том, что я обезумела от зависти к Белле, не упоминал?

— О, кажется, прозвучало и такое.

Харриет лишь невозмутимо кивнула, словно услышала нечто само собой разумеющееся.

Дурнушка, изводящаяся от зависти к кузине, и лгунья — с какого-то момента все обвинения в адрес Харриет свелись именно к этому.

Раньше она полагала, что репутация безнадежно испорчена из-за того, что она брала вину Беллы на себя. Но теперь всё стало кристально ясно: дядя распускал эти слухи намеренно.

Ему нужно было вылепить из меня именно такой образ. Чтобы, вздумай я когда-нибудь рассказать правду о Белле, мне бы никто не поверил.

Заодно это служило идеальным мрачным фоном, на котором ангелоподобная Белла сияла еще ярче.

— Ты, похоже, обо всем догадывалась, Харриет.

— В этом нет ничего удивительного. Так что же, выслушав дядю, вы решили отказаться от опекунства?

— Довольно дерзко с твоей стороны задавать подобные вопросы.

— Прошу прощения. Встреча с дядей, который ничуть не изменился, кажется, заставила меня смотреть на вещи циничнее.

Глядя на горькую усмешку Харриет, Триша сочувственно цокнула языком.

Вчера на приеме глаза девушки блестели умом и живостью, а сейчас казались совершенно потухшими. Должно быть, эта встреча растравила старые раны.

— Скажи спасибо Джону. Выслушав его, я тебе поверила.

— Поверили... во что?

— В то, что ты не была виновата ни в одном из тех скандалов. Тц.

Поддавшись панике, Джон совершил грубейшую ошибку. Сиди он тихо, Триша и дальше сохраняла бы холодную объективность.

Но то, что он примчался сюда с воплями о ее лживости, доказывало обратное: Харриет говорила правду.

— Мне даже страшно представить, через что тебе пришлось пройти.

Осознание того, что Триша поверила ей, а не Джону, отозвалось внутри глотком свежего воздуха.

Словно спала тяжелая пелена: дышать стало легче, а мир вокруг внезапно посветлел.

У меня появился союзник.

И на сей раз это был человек, обладающий реальной властью в самом сердце Дженоа, а не где-то на задворках империи.

Однако это доверие было еще слишком хрупким, чтобы позволять себе расслабляться.

— Спасибо вам, мадам. Надеюсь, однажды настанет день, когда я смогу рассказать вам всё. И тогда...

Харриет сделала глубокий вдох. Перед мысленным взором промелькнули лица родителей, когда-то подводивших маленькую Харриет за руку к Трише и ее мужу.

— И тогда я попрошу у вас немного утешения. А до тех пор сделаю всё, чтобы не разочаровать вас.

Триша крепко сжала морщинистые руки в кулаки. В полных решимости глазах Харриет сквозила такая глубокая печаль, что у графини болезненно сжалось сердце.

Но сейчас она не станет утирать ей слезы. Чтобы выковать крепкую сталь, клинок нужно еще немного закалить.

— Хорошо, буду ждать. Должно быть, этот день тебя вымотал, так что иди к себе, поешь чего-нибудь вкусного и отдохни.

Поблагодарив за заботу, Харриет направилась в свою комнату.

Однако Роксана, поджидавшая ее за дверью, была не столь благосклонна.

— Я слышала, сегодня вы виделись с виконтом Листеруэллом. Как и мадам.

— Да, наставница.

Конечно, она не просто «слышала». Роксана знала абсолютно всё, что происходило в доме Триши.

Ее и без того бесстрастное лицо сегодня казалось ледяным.

— Если бы не вы, леди Харриет, мадам ни за что не позволила бы этому человеку переступить порог особняка.

Роксана, получившая образование за границей на средства Феллонов и вот уже десять лет служившая помощницей Триши, занималась с Харриет исключительно по приказу хозяйки, не испытывая к девушке ни малейшей симпатии.

В ее глазах Харриет была лишь источником проблем для благодетельницы и потенциальной угрозой, способной предать в любой момент.

Поэтому ей было до крайности неприятно, что сегодня мадам пришлось терпеть неудобства из-за этой девицы.

— В прошлом виконт Джон Листеруэлл уже осаждал мадам весьма наглыми просьбами.

— Наглыми просьбами?..

— Требовал протекции для участия Листеруэллов в проектах, открытых лишь для императорской семьи и ее ветвей, клянчил деньги на сомнительные предприятия или пытался навязать мадам своих знакомых. Впрочем, ни одна из его попыток не увенчалась успехом.

Харриет живо представила эту картину. Наверняка он строил из себя добродетельного родственника, пытаясь втереться в доверие.

Но Триша была не из тех, кто попадается на столь дешевые уловки.

— Вы должны четко осознавать, сколь многим мадам жертвует ради вас. Если вы хоть на миг забудете об оказанной милости, я сделаю всё возможное, чтобы убедить мадам выставить вас за дверь.

От этой неприкрытой угрозы, произнесенной ровным, лишенным злобы голосом, у Харриет по спине пробежал холодок.

Она не собиралась раболепствовать, но прекрасно понимала: эти слова продиктованы не личной неприязнью.

Роксана искренне оберегала Тришу. Если даже сама Харриет не до конца понимала, ради чего графиня взяла ее под крыло, то что уж говорить о помощнице.

— Если я позволю себе подобное, прошу, накажите меня по всей строгости. Если возникнут недопонимания — я всё объясню, если совершу ошибку — тотчас исправлю.

— Буду на это надеяться.

Несмотря на кроткий ответ Харриет, ледяной тон Роксаны ничуть не смягчился.

* * *

На следующий день после приема у Вандербильтов места себе не находил не только Джон. Подруги, собравшиеся у Беллы на послеобеденное чаепитие, наперебой судачили о Харриет.

— Если бы ты увидела ее своими глазами, то в обморок бы упала! Говорю тебе, она вернулась совершенно другим человеком!

— Точно. Раньше вечно отпиралась до последнего, пока ее не припирали к стенке, помните? Да и извинялась всегда сквозь зубы. А тут вдруг сама признала вину! Заявила, что раскаялась в монастыре.

— Проблема в том, что сейчас ее поведение выглядит еще более бесстыдным. Что тогда, что сейчас в ее извинениях нет ни капли искренности.

Глядя на рьяно кивающих и поддакивающих друг другу подруг, Белла с трудом подавила ядовитую усмешку.

Отец с самого утра носится с Харриет, теперь и эти туда же. Подумаешь, велика важность.

Позволив девицам вдоволь перемыть кузине кости, Белла дождалась, пока разговоры пойдут по кругу, и лишь тогда с притворной грустью опустила глаза.

— Спасибо, что предупредили. Наверное, Харриет затаила на нас с отцом тяжелую обиду из-за отказа от опекунства. Но мы искренне желали ей блага, надеялись, что в монастыре она раскается и начнет жизнь с чистого листа. Потому и доверили ее обители, ежемесячно отправляя немалые пожертвования.

Белла горестно вздохнула и понурила голову, всем своим видом воплощая глубокую скорбь.

Подруги тут же кинулись обнимать и утешать ее.

— Не терзай себя, Белла. Если эта негодяйка попытается тебе навредить, мы не дадим тебя в обиду!

— Конечно! К тому же, теперь рядом лорд Чеслоу, он непременно тебя защитит. Кстати, когда вы планируете объявить о помолвке?

Атмосфера за столом, омраченная сплетнями о Харриет, мгновенно оживилась. Роман с таким завидным кавалером заставлял трепетать девичьи сердца, даже если дело касалось чужой свадьбы.

Щеки Беллы тронул легкий румянец, и она застенчиво улыбнулась — совсем не так, как минуту назад.

— Джеймс хочет устроить всё как можно скорее, но согласовать дату оказалось непросто. Кажется, семья Чеслоу все еще оглядывается на реакцию дома Лорел.

— Они же давно расторгли помолвку, с чего бы на них оглядываться?

— Дело не столько в самих Лорелах, сколько во влиятельных семьях, с которыми они дружны. Но Джеймс так старается ради меня... Думаю, мы успеем обручиться еще до конца года.

Рассказ о том, что ради союза с Беллой Джеймс готов пойти наперекор общественному мнению, вызвал у гостий ожидаемые вздохи зависти.

И в глазах девиц, жаждавших видеть любовь Беллы как безупречную романтическую сказку, отвергнутая Дафна Лорел мгновенно превратилась в досадную помеху и объект осуждения.

— Говорят, Дафна Лорел до сих пор носа из дома не кажет. Со дня разрыва прошло уже полгода. Ума не приложу, чем она там занимается в четырех стенах.

— Вот именно. Видимо, возомнила себя брошенной героиней трагического романа.

— Строит из себя невинную жертву, чтобы выклянчить сочувствие общества. Белла, ты только не принимай это близко к сердцу. А то я волнуюсь, как бы ты не начала изводить себя совершенно напрасным чувством вины перед леди Дафной.

На эти слова утешения, продиктованные глубоким заблуждением, Белла ответила кроткой, слабой улыбкой. Подруги смотрели на нее с жалостью, не подозревая, что на самом деле Белла пребывала в превосходном расположении духа.

То, что Дафна не показывается на людях — мне только на руку.

Если Беллу называли Золотой Розой Дженоа, то Дафну по праву величали Белой Розой. Их красоту вечно сравнивали, но благодаря полугодовому затворничеству соперницы все восхищенные мужские взгляды теперь доставались исключительно Белле.

Лучшим тому доказательством служили любовные письма: их поток лишь возрос, несмотря на упорные слухи о грядущей помолвке с Джеймсом.

Так что возвращение какой-то там Харриет не могло всерьез испортить Белле настроение.

Однако при встрече всё же придется указать кузине на ее место. Видимо, заполучив в опекуны саму графиню Феллон, эта девчонка возомнила о себе невесть что...

Как именно ей удалось одурачить Тришу, оставалось загадкой, но Белла не придавала этому особого значения. В конце концов, если эта влиятельная опекунша ей приглянется, она просто отберет и ее.

Финал первого тома

Том 2

Когда наступало лето и стартовал полноценный светский сезон, аристократы традиционно наносили визиты родственникам. Провинциальные дворяне подолгу гостили в столичных особняках своей родни, а те, кто и так жил в Дженоа, непременно заглядывали друг к другу на день-другой засвидетельствовать почтение.

Даже в особняке графов Феллон, где нечасто привечали гостей, были визитеры, которых летом приходилось принимать в обязательном порядке. И хотя они не оставались на ночь, их визиты доставляли немало хлопот.

— Добро пожаловать, барон Машаль. И баронесса.

— Давно не виделись, Андре. Как поживали?

Складывая зонтик и переступая порог, баронесса Лорен Машаль благосклонно кивнула дворецкому. Ее муж-барон и дети лишь послушно следовали за матерью семейства.

Иного было не дано. Хоть Лорен и приходилась покойному графу Феллону лишь единокровной сестрой, она оставалась его единственной родственницей. И только благодаря ей это семейство захудалых провинциальных дворян владело роскошным таунхаусом в Дженоа.

— А где графиня?

— В гостиной, мадам. Я провожу вас.

— Будьте добры. Джейден! Иди вперед. Тебе, как будущему главе дома Феллон, подобает поздороваться первым.

Она с нежностью посмотрела на старшего сына и ласково подтолкнула его вперед.

Андре прекрасно знал: дойди эти слова до ушей Триши, разразилась бы страшная буря. Графиня всегда остро реагировала на любые посягательства на свою власть. Она была полноправной главой рода Феллон и обладала абсолютным правом назначать преемника, а Джейден пока оставался лишь одним из возможных кандидатов.

Разумеется, Лорен, за долгие годы прекрасно изучившая крутой нрав золовки, в ее присутствии даже не заикалась ни о каких наследниках.

«Хотя мадам и без того прекрасно видит вас насквозь», — подумал Андре, но ни единым жестом не выдал своих мыслей, провожая семейство Машаль в гостиную.

Тихое покашливание, доносившееся из-за дверей еще секунду назад, смолкло, стоило гостям войти.

— Тетушка! Как ваше здоровье? Мы так скучали!

Сверкнув зелеными глазами, доставшимися ему от матери, Джейден тепло и радушно поприветствовал Тришу. Его жена Энн вторила ему с такой же заученной улыбкой.

— Видимо, и впрямь наступило лето, раз вы пожаловали.

— Мы ведь только тем и живем, что ждем лета, чтобы повидаться с вами! Как вы себя чувствуете в последнее время?

— Замечательно. Вы, должно быть, усердно молитесь, чтобы я не болела?

— Ох, как вы догадались? Ха-ха-ха!

— Да уж знаю. Кто еще обо мне позаботится, кроме вас.

Триша со смехом похлопала Джейдена по руке, хотя лучше кого бы то ни было знала: в своих вечерних молитвах семейство Машаль молится лишь о ее скорейшей кончине.

Думаете, я не знаю, что вы спите и видите, как приберете к рукам этот дом, стоит мне испустить дух?

И правда, не изменись закон в Империи и не оставь Остер завещание, в котором непреклонно назвал главой рода Тришу, графский титул действительно отошел бы Джейдену. Потому-то Лорен и закатила такую чудовищную истерику, когда после смерти графа огласили его последнюю волю.

«Это завещание недействительно! Наверняка она заставила брата подписать его, когда он был уже не в своем уме! Я подам в суд!»

Однако суд безоговорочно встал на сторону вдовы. Лечащий врач, которого Лорен самонадеянно вызвала как свидетеля, наоборот, подтвердил, что граф сохранял абсолютную ясность ума до последнего вздоха, и что сомневалась в решении сделать жену главой рода не кто иная, как сама Триша.

Но даже после этого унизительного поражения Лорен еще какое-то время повадилась расхаживать по особняку Феллонов по-хозяйски. Она то придиралась к цветам, высаженным в саду, то прибегала вмешиваться, заслышав о смене интерьера:

— Все равно после вашей смерти титул и состояние перейдут к моему Джейдену, так почему бы заранее не обустроить все по его вкусу?

Именно тогда, десять лет назад, Триша жестко указала ей на дверь.

— С чего ты взяла, что Джейден — единственный наследник? Я в любой момент могу передать титул кому угодно.

— Ох, хо-хо! Но ведь, кроме нас, у Феллонов больше нет родни. Или, может, есть какие-то побочные ветви, о которых я не знаю?

— Зачем искать какую-то родню. Я могу просто усыновить кого-нибудь.

Лорен было взвизгнула, что это полнейший вздор, но, натолкнувшись на ледяной, презрительный взгляд, с ужасом осознала: Триша не шутит.

С того дня она больше никогда не смела перечить невестке. Напротив, стала до тошноты услужливой и покорной.

Вот и сегодня Лорен со своим семейством, растянув губы в идеальных улыбках, из кожи вон лезли, чтобы угодить графине.

Когда они допили чай и Лорен уже собиралась с гордостью вручить Трише приглашение на свой прием, дверь приоткрылась.

— Я вернулась, двоюродная баб... Ах! Я не знала, что у вас гости. Зайду попозже.

Вернувшаяся с прогулки Харриет, пришедшая поприветствовать мадам, столкнулась с ними лицом к лицу.

— Нет. Заходи. Раз уж столкнулись, невежливо будет уйти, не поздоровавшись.

Триша поманила Харриет рукой, поставила рядом с собой и представила незваным гостям:

— Это моя внучатая племянница, Харриет. Недавно я взяла ее под свою опеку, и теперь она живет в этом доме.

От столь ошеломительной новости глаза Лорен едва не вылезли из орбит, но Триша не обратила на это ни малейшего внимания.

— Поздоровайся, Харриет. Это моя золовка, баронесса Лорен Машаль, а это ее муж. Вон там их старший сын Джейден с супругой Энн, а это старшая дочь Элоиза и младший сын Динон.

В том, как небрежно она представляла семью Машаль, не было ни капли почтительности. По одному этому тону Харриет прекрасно уловила суть их взаимоотношений, но все же безупречно-вежливо поклонилась.

— Меня зовут Харриет Листеруэлл. Я нахожусь на попечении у двоюродной бабушки. Рада знакомству.

Однако ответного приветствия не последовало. Разинув рот, Лорен переводила ошарашенный взгляд с Харриет на Тришу и наконец с трудом выдавила:

— Под опекой?..

Лорен, лишь недавно прибывшая в столицу из провинции, была совершенно не в курсе последних светских сплетен о Харриет.

— Именно. Родители девочки рано умерли, и до недавнего времени ее опекуном числился дядя Джон, но несколько месяцев назад эти обязанности взяла на себя я. Сейчас она моя гостья.

И тут Лорен впервые за долгие годы сорвалась.

— Как вы могли принять столь важное решение в одиночку, ни с кем не посоветовавшись?!

— Посоветовавшись? С какой стати мне с тобой советоваться, чтобы стать опекуном собственной племянницы? Или ты до сих пор считаешь мои деньги деньгами своего сына?

— Н-нет, я вовсе не это имела в виду! Я лишь хотела сказать, что, как родственникам, вам следовало бы хоть словом обмолвиться, чтобы не шокировать нас!

Спесь Лорен быстро сдулась под властным тоном, но скрыть негодующий блеск в глазах она не смогла. Ее колкий, враждебный взгляд вонзился в Харриет.

— А впрочем, странно. Лицо кажется мне смутно знакомым, да и имя я, кажется, где-то слышала...

Это мнимое недоумение разрешила сама Харриет.

— Возможно, вы слышали мое имя в связке с такими прозвищами, как «позор семьи Листеруэлл» или «та самая скандалистка».

— Ах да, точно! Харриет Листеруэлл! Та самая девица с красавицей-кузиной!..

Триша с наигранным изумлением всплеснула руками.

— Надо же, тебя и впрямь знает каждая собака! Повторюсь, Харриет, подобная слава — тоже капитал. Возможно, тебе еще придется сказать своему дяде спасибо.

— О нет. Даже если благодаря ему я обрела столь громкую славу, благодарить дядю Джона мне совершенно не за что.

При этих словах взгляд Триши неуловимо изменился, но взбешенная Лорен пропустила их обмен репликами мимо ушей.

Эта невыносимая старая карга притащила в дом девку с такой мерзкой репутацией? Немыслимо. Что она задумала?

Силой унимая предательскую дрожь в руках, Лорен лихорадочно пыталась просчитать ситуацию.

Больше всего на свете ее пугала мысль, что Триша может удочерить эту девчонку. Если графиня, как и угрожала когда-то, официально кого-то удочерит, этот человек мгновенно станет полноправным наследником Феллонов. Общество тоже прекрасно это понимало, потому-то вокруг Триши вечно вились толпы алчных льстецов.

Она оставалась глуха к любым подношениям, и я уж было выдохнула — решила, что она смирилась и оставит титул нашему Джейдену... Неужели передумала?!

Этого нельзя было допустить. Ни в коем случае!

Ведь Лорен появилась на свет лишь потому, что мать Остера не смогла больше иметь детей, и граф Феллон завел интрижку на стороне. Видимо, род и впрямь не отличался плодовитостью — даже от нескольких любовниц граф прижил только ее одну.

И хотя Лорен дозволили носить фамилию Феллон, ее матери пришлось всю жизнь жалко прятаться в тени. В высшем свете все прекрасно знали: Лорен — незаконнорожденная. Именно из-за этого клейма ей пришлось довольствоваться браком с ничем не примечательным провинциальным бароном, чей статус был неизмеримо ниже положения Феллонов, что нанесло сокрушительный, болезненный удар по ее гордости.

Поэтому она ни за что не упустит шанс прибрать к рукам всё состояние брата.

Пусть даже через Джейдена, но я стану полноправной хозяйкой дома Феллон!

Разве не ради этого она десять лет унижалась перед Тришей, втайне мечтая вцепиться ей в глотку?

Если только она окончательно не выжила из ума, то не станет делать наследницей подобную дрянь... Но всё же стоит быть начеку.

Кое-как натянув на лицо светскую улыбку, Лорен смерила Харриет презрительным взглядом с головы до ног.

— Как верно подметила мадам, мисс Харриет и впрямь знают все. Говорят, вы нарочно устраивали грязные скандалы, прикрываясь именем своей красавицы-сестры, чтобы очернить ее? Боже правый, какая поразительная низость...

Мгновенно уловив настрой матери, дети тут же принялись поддакивать:

— Я слышала, из-за этого ваша кузина Белла едва не оказалась в ужасном положении. Неужели вас совсем не мучила совесть?

— А я слышал от друзей, что вы вечно бегали за мужчинами, и как назло — исключительно за теми, кто был без ума от леди Беллы. Воистину, женская зависть не знает дна...

Однако Харриет, которая, по их расчетам, должна была бы сгореть со стыда и разрыдаться, слушала эти нападки с абсолютным, почти пугающим спокойствием. Зато брови Триши ползли всё выше и выше.

Не выдержав этой невозмутимости, Лорен ядовито бросила:

— И с какой же стати вы прицепились к графине? Уж ответьте нам.

— Да ни с какой, — безмятежно глядя Лорен прямо в глаза, ответила Харриет. — Меня лишили опеки, вышвырнув на улицу без гроша, и мне просто нужен был покровитель на время, пока я не встану на ноги. Двоюродной бабушке я написала первой, но если бы она отказала, я бы разослала письма и другим родственникам.

— Я спрашиваю, как у вас наглости хватило явиться сюда с такими просьбами?!

— По-вашему, мне следовало побираться на улицах и погибнуть?

Она произнесла это так ровно, словно спрашивала: «Неужели ваше сострадание настолько ничтожно?». На мгновение Лорен опешила.

— Кто вам такое сказал? Встать на ноги — значит справиться самостоятельно! Вы молоды, могли бы и сами...

— Молодая женщина, выросшая в дворянском особняке, не обученная никакому ремеслу, лишенная статуса, доброго имени и средств к существованию — вы всерьез верите, что она способна выжить в одиночку?

— Р-разумеется!

— В таком случае, не соблаговолит ли столь мудрая леди просветить меня? Что бы сделали вы на моем месте? Если бы у вас не было даже крыши над головой, а всё состояние сводилось к пяти тысячам дирхамов наличными и паре жалких золотых безделушек?

Под этим взглядом Лорен стало до странного не по себе. В глазах девчонки не было ни слез, ни страха, ни гнева — и всё же этот взгляд казался более жестким и хлестким, чем всё, с чем баронессе приходилось сталкиваться.

Безродная девка! Как ты смеешь так на меня смотреть?!

В итоге самообладание изменило именно Лорен. Желая раз и навсегда поставить нахалку на место, она выплюнула жестокие слова:

— Уж мне-то такое точно не грозит. А вам, милочка... что ж, оставалось бы только торговать телом, разве нет? Говорят, в трущобах бывших аристократок покупают за весьма приличные деньги.

И тут Триша взорвалась.

— Лорен! Ты в своем уме?!

— Г-графиня!

— Я молчала, чтобы посмотреть, до какого дна ты опустишься. И что я слышу? Предлагаешь крови Листеруэллов пойти торговать собой?! Или, может, эти слова предназначались мне?!

— Что вы, как можно!

— Это ведь ты велела мне убираться из этого дома, когда Остер испустил дух. И как ты только удержалась, чтобы не бросить эти слова мне в лицо прямо тогда?!

Сжатые кулаки Триши мелко тряслись от неподдельной ярости.

Только в этот миг до Лорен дошло: Триша ведь тоже урожденная Листеруэлл. Она так долго была всесильной «графиней Феллон», что баронесса начисто об этом забыла.

— Твое хамство не знает границ! Я же ясно сказала: я ее опекун, она гостья в моем доме, а ты смеешь поливать ее грязью, опираясь на какие-то базарные слухи?! Мне стыдно за тебя!

— Я... я просто испугалась, что эта девица одурачит вас и воспользуется вашей добротой!..

— Ха-ха-ха! Какая трогательная забота. Тебе ли не знать, что я за версту чую тех, кто пытается мной воспользоваться? И что ни одному из этих стервятников не удалось выудить у меня ни единого санта.

В эту секунду Лорен окончательно поняла: Триша ни за что не передаст дом Феллонов Джейдену.

Уверенная, что других наследников попросту не существует, Лорен хоть и не выкладывалась на полную, но каждый год исправно приезжала летом, задаривала графиню подарками и рассыпалась в дешевой лести. Она свято верила: этого достаточно, чтобы Триша забыла старые обиды и, «как и положено», объявила Джейдена преемником.

Но глядя на разъяренную, непреклонную графиню, Лорен поняла: Триша ни на секунду не забыла скандал десятилетней давности.

Сколько денег я вбухала в эти проклятые подарки! Не собиралась ничего забывать — так нечего было и притворяться!

Ее душила черная злоба.

В глубине души Лорен всегда ненавидела Тришу — чужачку, обладавшую в семье Феллон абсолютной властью, которой не было у нее, родной крови. А брата, давшего жене эту власть, она ненавидела так сильно, что готова была вытащить его из склепа и переломать кости.

И теперь, когда графиня публично отчитала их перед какой-то наглой племянницей, стало кристально ясно: от Триши больше нечего ждать.

Придется искать другой способ добыть этот титул для Джейдена.

До боли стиснув челюсти, Лорен резко поднялась с дивана.

— Я искренне разочарована тем, как извращенно вы истолковали мою заботу. Я-то считала нас семьей... Но, видимо, для вас я всегда была лишь шакалом, ожидающим вашей смерти.

Она раздраженно одернула юбки, и барон с детьми в растерянности вскочили следом.

— Мы уходим. Желаю приятного аппетита в компании вашей племянницы, прослывшей дешевой распутницей. До встречи.

— Не провожаю. Захочешь вернуться — возвращайся, когда осознаешь всю глубину своего хамства. Впрочем, сдается мне, мы больше не увидимся.

Так и не дождавшись, пока Триша отведет ледяной взгляд, Лорен злобно цокнула языком, развернулась и покинула гостиную.

* * *

Харриет тяжело выдохнула, словно по комнате только что пронесся ураган.

Триша, не отрывая взгляда от дверей, за которыми скрылось семейство Машаль, сухо произнесла:

— Вот она, твоя нынешняя репутация. Скандалистка, ослепленная завистью, распутница, на которую законно тычут пальцем. И как же ты собираешься всё это исправить?

В ее голосе сквозило легкое беспокойство. Похоже, столкновение с чужими предрассудками лицом к лицу стало для нее неприятным открытием.

Зато Харриет, напротив, почувствовала тепло. Еще год назад у нее не было ни единого человека, готового ей поверить или защитить, а теперь рядом тот, кто искренне за нее переживает.

Было даже немного жаль, что ее ответ обманет ожидания графини.

— А я и не собираюсь ничего исправлять.

Триша прищурилась.

— Хочешь сказать, что останешься с этим клеймом, хотя ни в чем не виновата?

— От него не избавиться по щелчку пальцев. К тому же, как вы сами заметили, благодаря этому клейму я весьма популярна. Думаю, стоит этим воспользоваться.

Морщинка между бровями Триши не разгладилась. Пользоваться дурной славой, конечно, можно, но не слишком ли опасно оставлять репутацию распутницы нетронутой?

— Боюсь, ты всё еще слишком наивна, дитя. Светское общество двулично. Ночью можно позволить себе любую грязь, но днем ты обязана блистать безупречной чистотой.

Стоит перейти невидимую черту, закрывать глаза на которую общество уже не согласно, как со всех сторон посыплются обвинения. Все, как по команде, начнут осуждать и гнать прочь. А если Харриет станет изгоем, какой смысл был вообще возвращаться в Дженоа?

Но Харриет рассуждала иначе.

— На приеме у Вандербильтов я убедилась в одном: человеческое любопытство — куда более мощная сила, чем кажется.

В тот вечер она еще сомневалась, но после бала ей прислали сразу несколько приглашений. Ее звали на небольшие приватные чаепития, и что самое забавное — в каждом послании содержалась нервная приписка: «Пожалуйста, сохраните этот визит в тайне».

Дамы прекрасно понимали, что общение с Харриет может запятнать их репутацию, но сгорали от нестерпимого, болезненного любопытства.

— Я ведь и раньше была скандалисткой, но почему-то подобные приглашения посыпались только сейчас. Я задумалась: почему? Видимо, тогда я была слишком поглощена отчаянием и обидой, и люди понимали, что никаких пикантных историй из меня не вытянешь.

— А сейчас?

— Мои слова о том, что я год каялась в монастыре, они восприняли как чистосердечное признание вины. Вот и решили, что теперь со мной можно откровенно поболтать.

— То есть они жаждут выведать у тебя грязные подробности тех скандалов?

— А зачем еще им звать скандалистку, которую все презирают? Что ж, я охотно приму их приглашения. Посмотрю, чем они дышат.

Триша задумчиво постучала пальцем по подлокотнику.

— Но ведь ты не участвовала ни в одном из этих скандалов? Что же ты собираешься им рассказывать?

Глаза Харриет хищно блеснули.

— А почему бы не превратить их в слухи, которые будут выгодны мне?

Пока что Белле и Джону верили безоговорочно, и попытка выложить правду в лоб обернулась бы против нее самой.

Привет! Больше глав можно прочитать на Бусти и в моей читалке, здесь обновы выходят реже.

boosty.to/novelslab

t.me/tenebrisverbot

Страница книги Главная скандалистка вернулась в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

2 - 1

2 - 2

О книге