Меня зовут Павел

— «Меня зовут Павел Иванович Соколов.»

Шш… шш…

Два потока иссиня-чёрной вязкой жидкости беззвучно сползали из специального распылительного бачка.

Павел управлял своим мехом, ступая размеренно и бесшумно, — пятясь назад по устланному красным ковром коридору офицерских казарм и равномерно нанося чёрный состав на каждый сантиметр пола.

— «Ладно. Это моё нынешнее имя. Ещё несколько недель назад я жил в обычном современном городе. Может, был офисным планктоном, может, фрилансером… Хм, воспоминания немного размылись. Но я точно помню: у меня была медстраховка, два выходных в неделю и PlayStation 5.»

Павел уже добрался до богато украшенной двери — за ней, судя по всему, квартировал офицер в звании не ниже лейтенанта.

Взламывать замок он не стал. Просто вылил остаток канистры прямо на дверь.

— «Я жил в северо-восточном районе города — в коттеджном посёлке… или в многоквартирном доме? Неважно.»

В темноте в дальнем конце коридора его заместитель Григорий стоял, прижимая к груди тяжёлый пулемёт, и мелко дрожал.

Он смотрел, как командир — словно призрак — методично разливает горючее прямо под носом у противника, и это зрелище порождало такое острое чувство нереальности, что Григорий поневоле задался вопросом: не перебрал ли он сегодня технического спирта?

Павел закончил с делом, обернулся, слегка наклонил голову и поднёс палец к забралу — жест, означавший: «тихо».

Затем указал вниз — отходим.

— «Кажется, я был не женат. Дешёвых сигарет не курил, выпивал лишь изредка и в меру. Ложился в одиннадцать, спал ровно восемь часов.»

Павел бросил последний взгляд на масляный след на полу. Чёрная жидкость отливала в лунном свете тошнотворными радужными бликами и уходила в темноту коридора — всё дальше, дальше.

Он удовлетворённо кивнул, затем — под тяжёлым взглядом Григория — неторопливо извлёк из поясной сумки коробок спичек.

Трофей с убитого врага. Дорогая вещь: ветрозащитные, горят ровно.

— «Перед сном я обычно выпивал стакан тёплого молока и двадцать минут делал растяжку. Просыпался без накопленной усталости и тревог — как младенец. Плановые медосмотры тоже ничего плохого не показывали.»

Чирк!

Маленький оранжевый огонёк вспыхнул в темноте.

Павел держал горящую спичку и не торопился её бросать — разглядывал, как она горит, будто созерцал произведение искусства.

Огонь отражался в холодном корпусе меха. За забралом шлема — пара глаз, пугающе безмятежных.

— «Вот мой жизненный принцип. Не зацикливаться на победах и поражениях, не заводить врагов, из-за которых не спишь ночами. Я просто хочу жить спокойно.»

Пальцы разжались.

Спичка прочертила в воздухе изящную дугу и упала в лужу вязкой горючей жидкости у его ног.

Фух — БУХХ!!!

Не оглушительный взрыв — нет. Что-то похожее на исполинский вздох, словно сама преисподняя набирает воздух в лёгкие. Синеватое пламя в долю секунды раздулось и рванулось по масляному следу — огненная змея, жадная и стремительная, — пожирая коридор в обе стороны.

В мгновение ока промозглый лестничный пролёт превратился в жерло мартеновской печи.

— Отходим.

Голос Павла прошёл через усилитель меха — ровный, механически безучастный.

Он развернулся, толкнул оцепеневшего заместителя, и два меха устремились вниз, к выходу.

На этот раз они не скрывали шагов. Тяжёлая поступь стальных машин заставляла скрипеть и стонать ветхую лестницу под каждым ударом.

— «Но всё же…»

В тот самый миг, когда они вырвались за дверь, со второго этажа донёсся нечеловеческий вопль.

Не такой, какой издаёт человек. Скорее — как у зверя, с которого живьём сдирают шкуру.

— Пожар! Горим! — Воды! Воды скорее! — Нет, это поджог! Нарочно! — Лестница занялась! Проход отрезан! — Кха-кха-кха! Глаза! Глаза горят!

Павел стоял на снегу перед зданием и обеими руками потянул на себя тяжёлую дубовую дверь.

Бух!

Глухой удар — и крики за ней поутихли.

Но этого было мало.

Павел снял с крепления на спине меха толстую цепь — из тех, что используют для буксировки орудий.

Уверенными, привычными движениями он пропустил её сквозь фигурную бронзовую ручку. Один оборот. Два. Три.

— «Но на этом свете всегда найдутся хамы, которым незнакомо слово "вежливость".»

Те, кто был внутри, забились в дверь с отчаянием обречённых.

Бум! Бум! Бум!

Удары — отчаянные, полные предсмертного ужаса. Дверь ходила ходуном.

— Чёрт, там снаружи кто-то есть! Открой! Умоляю! — Я виконт Виктории! Выпусти меня! Я заплачу! — Кха-кха! Проклятые усарские скоты!

Павел не слышал — или делал вид.

На глазах у Григория он до отказа натянул цепь, затянул мёртвый узел, затем подобрал с земли обломок стальной трубы и, задействовав чудовищную мощь гидравлических рук меха, скрутил её в жгут и вбил в звенья цепи — намертво заварив дверь.

— «Посмотрите на этих людей. Мародёры из Виктории. Грубые. Жадные. Без каких-либо принципов.»

— «Теперь они — та самая помеха моему сну. Значит, они мои враги.» — «Их нужно устранить. Только тогда этой ночью я смогу спать спокойно.»

Покончив с делом, Павел удовлетворённо отступил на два шага назад — как художник, любующийся только что законченным полотном.

Тем временем окна второго этажа уже лопнули под напором огня. Клубы чёрного дыма вперемешку с искрами рванулись в небо, разрывая непроглядную предрассветную тьму кроваво-красной раной.

— Это усарские ублюдки! — Поджечь и заблокировать дверь — вот сволочи подлые! — Мужества хватает только прятаться снаружи?! Выйди и сразись честно! — Это тот самый Павел, да?! Я тебя знаю! Ты грязный, бесчестный… аааа!

Голоса за дверью прошли путь от криков о помощи до злобных проклятий, затем угасли в слабеющих стонах — и в конце осталось лишь сухое потрескивание огня, пожирающего дерево.

Григорий стоял рядом, прижимая к себе любимый пулемёт. Он сглотнул, и в его голосе, донёсшемся сквозь шлем, слышалась лёгкая дрожь:

— Командир… вы там что-то бормотали себе под нос. Что именно?

Павел повернулся спиной к зданию, уже превратившемуся в живой факел.

Отблески пламени вытягивали на его броне длинную, изломанную тень — точно чёрные крылья демона, расправленные за спиной.

— Ничего особенного, Григорий.

— Просто размышлял о том, почему такой добросердечный человек, как я, — миролюбивый, кроткий, готовый переживать даже за случайно раздавленного муравья…

— …раз за разом оказывается вынужден делать подобные вещи.

Б-бу-бух!

Позади с оглушительным грохотом рухнула крыша объятого пламенем здания. Ударная волна, насыщенная искрами, прокатилась по округе и хлестнула по натянутому поверх брони чехлу Павла — тот затрепетал и забился, как флаг на ветру.

На фоне этого адского зарева Павел тихо вздохнул.

Герой штрафного батальона

Бледный рассветный свет пробился сквозь плотный туман, пропитанный серой, и лёг на пустошь, известную как «Кальдербург».

На стыке Усарского Союза и Виктории Вечная Линия обороны пересекала землю — некрасивый, незаживающий шрам.

По одну сторону — усарские бетонные доты, густые, как муравейник, и кое-как сколоченные паровые трубопроводы. По другую — викторианские стальные крепости, сверкающие точно подогнанными шестернями.

А посередине — нынешний дом Павла.

Или могила. Смотря как считать.

404-й отдельный штрафной батальон механизированной пехоты.

Здесь каждый — либо отброс, либо подонок, либо несчастный козёл отпущения.

Снаряжение — всё подобранное с земли. Снабжение — добытое мародёрством. Даже этот «Мятежник-IV» — мех, прошедший через бог знает сколько рук и собранный из остатков трёх разных машин.

— Положение — хуже некуда, — произнёс Павел.

Он вёл меха через раскисшие траншеи, то проваливаясь, то выдираясь из грязи на каждом шагу.

«Мятежник-IV», только что покрывший себя громкой «боевой славой», теперь хрипло выплёвывал чёрный дым — вылитый астматик на подъёме.

Павел унаследовал имя и личный номер этого тела — рядовой Павел Иванович Соколов, номер 404-631, — но понятия не имел, что натворил его предшественник.

Стащил водку у политрука? Переспал с сыном генерала?

Память — чистый лист.

Одно он знал твёрдо: здесь никто не рассчитывает дожить до следующего боя.

Хруст — чавк.

Тяжёлая гидравлическая нога меха проломила вмёрзший в дно траншеи труп. Чёрная кровяная жижа вперемешку с ледяной крошкой брызнула на броневые пластины.

По мере того как они приближались к лагерю, со всех сторон нестройно начали подниматься крики.

Это была встреча, достойная банды обречённых.

— О! Павел вернулся! — Господи, я учуял запах жареной свинины с трёх километров! — Красиво сработано, Павел! Ах ты хитрый ублюдок, ха-ха-ха!

Несколько ветеранов штрафбата — перепачканных в масле, кто без руки, кто без ноги — от души колотили по бронепластинам на голенях меха, и те отзывались глухим гулом.

Для них «хитрый», «подлый», «беспощадный» — высшая похвала.

Она означала одно: ты умеешь вытащить людей живыми. Пусть методами грязнее канализационной крысы — не важно.

Павел не замедлил шага.

Он лишь включил усилитель. Голос прошёл через фильтр и вышел наружу с металлическим, чуть искажённым тембром — не разобрать, чей.

— Вы мне льстите, господа. — Короткая пауза. — Я всего лишь немного прибавил тепла тем викторианским господам. Всё же сегодня первый день Месяца Морозов — нужно беречься от простуды.

Вокруг грянул грубый хохот.

Григорий шагал следом, вздёрнув голову с видом победоносного петуха — будто это он сам поджёг здание.

Простившись с ликующей братией, Павел повёл меха в дальний угол лагеря, к ряду обветшалых ангаров.

«Ангары» — громко сказано. Несколько навесов из гофрированного стального листа: продувает со всех четырёх сторон, крыша течёт.

Технического персонала — никакого.

Хочешь выжить — чини сам.

Не починишь — следующий бой встретишь мясным фаршем в железном гробу.

Павел завёл меха задним ходом в свой отсек — тёмный, полузаброшенный закуток, который он сам дополнительно укрепил и даже кое-как обшил звукоизоляцией.

На всём пути сюда нервы были натянуты до предела.

Не из-за вражеских снарядов. Из-за самого меха.

Стоило покинуть поле боя, стоило схлынуть адреналину — и накопившаяся до мозга костей усталость накатывала, как прибой.

Бряк!

Он потянул за рычаг и опустил тяжёлые железные ворота. Изнутри задвинул два усиленных засова. Для верности придвинул к воротам пару выброшенных редукторных коробок.

Убедившись, что за ним никто не следит, Павел медленно выдохнул.

В ангаре стоял полумрак. Лишь слабое свечение приборной панели высвечивало пылинки, плавающие в воздухе.

— Системная диагностика завершена. Давление котла падает. Спинальный интерфейс… готов к отключению.

Снова этот момент. Самый страшный. И самый неизбежный.

В этом изломанном мире управление паровым мехом не сводилось ни к каким рычагам и штурвалам — слишком медленно, не годится для мгновенно меняющегося боя.

В погоне за предельной скоростью реакции безумные учёные разработали систему спинального прямого подключения.

Десятки металлических зондов прокалывали кожу на спине пилота и вонзались прямо в спинномозговые нервы, сплавляя человеческий мозг с паровым ядром машины воедино.

Человек — это мех. Мех — это человек.

Павел подвёл машину к монтажной стойке в центре отсека.

Под мерзкий скрежет металла мех медленно опустился на одно колено и замер.

Рёв котла угасал. Остались лишь тихое потрескивание радиаторных пластин да мёртвая тишина.

— Отключение.

Зззт — зззт!

Сквозь тело прошёл разряд.

И тут же — боль. Молнией. Взрывом изнутри.

Ощущение такое, будто кто-то голыми руками вырывает позвоночник из тела. Каждый нерв кричит.

Несколько гидравлических зондов в спинной части кабины начали медленно втягиваться назад.

Они выходили из промежутков между позвонками Павла, увлекая за собой тягучий биогель и тонкие нити крови.

Павел стиснул зубы. Ни звука.

Пот мгновенно пропитал бинты насквозь.

Обзор переключился с панорамных мониторов на обычное зрение. Слух вернулся от усилителей к собственным барабанным перепонкам. То всесильное ощущение — когда ты и есть сталь, когда железо слушается, как собственное тело, — схлынуло в одно мгновение. На его место пришли тяжесть и слабость плоти.

Наконец вышел последний зонд.

Шшх.

Нагрудная броня меха — с хлопком стравленного давления — медленно откинулась наружу.

Из кабины хлынул клуб обжигающего пара, густо пропитанного запахом крови и дезинфицирующего раствора.

Из кабины вывалилась тщедушная фигура и с глухим ударом рухнула на ледяной пол.

Бух.

Это была девочка. На вид — едва шестнадцать.

Возможно, меньше.

Серебристые короткие волосы — поблёкшие, пожелтевшие от хронического недоедания.

Маленькое лицо в машинном масле и грязи — белое, почти прозрачное. Черты тонкие, правильные, сейчас искажённые болью.

Тело покрывали шрамы — большие и маленькие. Старые уже затянулись, стали тёмно-красными рубцами. Свежие ещё сочились кровью.

Спина — хуже всего. Вдоль позвоночника с обеих сторон — частая россыпь проколов, следы нейронных зондов. Вокруг каждого — синяки и воспалённая припухлость. Кое-где уже гноилось.

Она лежала ничком на полу и дышала — судорожно, жадно. Пот вперемешку с кровью расплывался тёмным пятном на бетоне.

Вот оно — тело Павла Ивановича Соколова.

И главная причина, по которой «он» никогда не покидал меха на людях.

Страница книги Сталь и Розы: Серебровласая лоли устроила резню в интернете

Table of Contents

1 Меня зовут Павел

2 Герой штрафного батальона

О книге