Предисловие

«Если в Лунчэне летучий генерал стоит —

Хуннские кони за Иньшань не пройдут!»

***

Отсылка к стихотворению Ван Чанлина (王昌龄, 698–757)— одного из великих поэтов эпохи Тан.

«Луна времён Цинь, застава времён Хань —

Воин, ушедший в далёкий поход, так и не вернулся.

Если бы в Лунчэне был Летучий генерал —

Хуннские кони не перешли бы Иньшань!»

«Лунчэн», букв. «Драконий город». Реальное древнее название, столица хунну (кочевого народа, врага Китая) в эпоху Хань. «Летучий генерал» (李广). Ли Гуан, легендарный генерал эпохи Хань, прозванный «Летучим генералом» за скорость и храбрость в боях против хунну. «Хуннские кони» (胡马). Кочевые племена (хунну, тюрки), вечные враги Китая. «Иньшань» (阴山). Горы-рубеж, защищавшие Китай от набегов. *** «Лазурный дракон» (青龙), Цинлун. Цин — множество оттенков сине-зеленого спектра. Поэтому много разных переводов — «синий дракон», «зеленый дракон», «Цинлун». На рисунках этот дракон тоже всевозможных цветов и оттенков от синего до зеленого. В нашем случае цвет — ближе к синему. «Тотем» (图腾). Этим словом в Китае, обозначается некий сакральный символ (этнических групп или кланов). Он проявляется на коже при особых условиях, даруя особые силы или проклятия. Например, в романе Прист «Топить в вине бушующее пламя печали» (есть прекрасный перевод, дунхуа и маньхуа) знак, который проявляется у главного героя между бровей, — это тотем.

Глава 1. Нюэрхун

* «Нюэрхун» (女儿红), букв. «вино дочери в красном». Традиционное рисовое вино, которое закапывают при рождении дочери и выкапывают в день ее свадьбы (свадебная одежда красного цвета).

***

Ветер выл, взметая желтые пески. Юноша уже сбился со счета, сколько раз поднимался с земли. Обезвоживание кружило голову, колени и ладони были стерты в кровь, а ступни покрылись пузырями от раскаленного песка. Впереди бескрайние дюны плавились в мареве, а на горизонте уже клубилась песчаная буря, неумолимо надвигаясь на сердце пустыни. — Наставник... — хрипло позвал юноша, шатаясь вперед. …— Подождите меня... Наставник, подождите! Глухой удар — он снова рухнул на песок. Боль едва не лишила его сознания. Прошло время, ветер крепчал, и вдруг перед ним возникла фигура, остановившись в шаге. — Наставник... — юноша выдавил из себя мольбу. — Не бросайте меня... прошу... Человек стоял против света, и лицо было скрыто в тени, только фигура, высокая и худощавая, угадывалась под белым грубым льняным плащом. Наконец раздался голос: — Кто тебе тут «наставник»? Голос оказался молодым, слова были брошены небрежно и с холодком. Юноша в отчаянии замотал головой, дыхание его стало хриплым, как у загнанного волчонка. Он протянул руку... И в следующий миг окровавленную ладонь прижали к земле сапогом. Острая боль пронзила тело, юноша вскрикнул — и тут же услышал звон клинка. Меч воткнулся в песок в сантиметре от его лица! — А-а! Крик оборвался. Человек наклонился, и свет наконец упал на его лицо – невероятно прекрасное, почти женственное. — Наставник... — прошептал юноша. Тот лишь поднес палец к губам в изящном жесте молчания, затем медленно развернул клинок, и ледяное лезвие отразило искаженное кровью и слезами лицо юноши. — Люди Цзинь говорили, что в лунных стоянках Ковша и Быка родилось пурпурное сияние — это духи двух мечей пронзили небо. Один из них зовется Тайа, другой... Лунъюань Он выдернул меч из песка и направил на юношу. Под солнцем в его улыбке мелькнула насмешка: — Сегодня Лунъюань заберет твою жизнь. Зрачки юноши сузились. Клинок взметнулся... — А-а-а! …— А-а! Шань Чао резко сел на постели, грудь тяжело вздымалась. Лишь через несколько мгновений мышцы расслабились. Лунный свет, проникая сквозь деревянную раму окна, выхватывал его обнаженную мускулистую спину и короткие волосы, пропитанные потом, отбрасывая тень на сизо-серый пол монастырской кельи. Кругом царила тишина — лишь стрекот цикад, то долгий, то короткий, да журчание ручья из монастырского сада нарушали безмолвие позднего лета. Больше не было слышно ни звука. Снова этот сон. Шань Чао, тяжело дыша, обернулся. Ну конечно же — прислоненный к кровати меч Лунъюань дрожал, словно жаждал вырваться из ножен. С тех пор, как два года назад он оказался в буддийском монастыре Цыэнь, ему часто снились подобные сны. В них он был в пограничной пустыне, живя бок о бок с молодым человеком, его лицо обычно было размыто, и он называл его «наставник». Иногда они тренировались в боевых искусствах, иногда охотились, а порой шли сквозь желтые пески, ведя за собой верблюдов. Но чаще всего повторялся один и тот же сон: он стоял на коленях перед тем юношей, умолял о чем-то — но все было тщетно, и в конце острый клинок обрушивался на его голову. Кто этот человек? Шань Чао никак не мог вспомнить. Его память начиналась с того дня, когда два года назад он, истекая кровью, упал у задних ворот монастыря Цыэнь, и настоятель Чжиюань[7] подобрал его, приняв в ученики. Позже монахи рассказывали, что нашли его, покрытого песком и ранами, с мечом в ножнах из белой акульей кожи[8], который он сжимал в руках мертвой хваткой. ...Семизвездный Лунъюань. А все, что было до этого, рассыпалось на осколки воспоминаний, которые, словно проклятие, возвращались к нему каждую ночь, бесконечно повторяясь. Шань Чао глубоко вздохнул и положил ладонь на Лунъюань. Через мгновение дрожь клинка утихла, подавленная его сильной рукой. За окном царила глубокая ночь — луна сияла ярко, звезды были редки. Сон бежал от него, и он, накинув черное монашеское одеяние, вышел из зала для медитаций. Тихая тропа среди деревьев и цветов вела к величественному храму, освещенному лунным светом. Где-то дальше, в кварталах Чанъаня, уже закрылись ворота, и в ночи раздавались отдаленные удары колокола ночного сторожа. На небе созвездие Большой Медведицы выстроилось так же, как семь звезд на клинке Лунъюаня, мерцая холодным светом. Шань Чао закрыл глаза, и в его сознании свет созвездия превратился в палящее солнце пустыни, ослепительный блеск лезвия — и улыбку, нежную, как у девушки, но жестокую, как у демона. — Кто же ты, человек из моих снов? *** В это же время, в Чанъане, в усадьбе помощника начальника императорского секретариата… Прекрасная танцовщица закончила танец и склонилась, ее струящиеся рукава мягко упали на пол. Присутствующие захлопали: — Прекрасно! Хотя уже была третья стража, пиршество было в самом разгаре. На столиках стояли изысканные яства и вина, а по залу были развешаны искусственные цветы и птицы из шелка, сверкающие в свете фонарей. Сама же танцовщица была подобна пиону — самому прекрасному цветку в этом саду. Помощник начальника секретариата Юй Чжуннин с улыбкой поднялся и жестом велел служанке поднести танцовщице кубок изысканного вина со своего стола. Затем он обратился к гостю во главе стола: — Командующий Се... Эту девушку зовут Лю Яо, она — приемная дочь одного из моих родственников. Хотя с детства она не блистала особой красотой, но все же освоила азы музыки и танца. Он сделал паузу, наблюдая за реакцией гостя. Молодой человек на почетном месте сохранял легкую, безразличную улыбку, не выражая неудовольствия, и Юй Чжуннин слегка расслабился: — Эта девушка давно восхищается юным героизмом командующего Се, потому добровольно вызвалась показать свое искусство. Если ее скромное искусство хоть немного заслужило Ваше внимание, я бы предложил ей преподнести Вам чашу «Нюэрхун», выдержанного восемнадцать лет... Соблаговолите ли Вы принять этот скромный дар? Гости захлопали и засмеялись, атмосфера стала еще оживленнее. Молодой человек во главе стола наконец проявил интерес и произнес с легкой усмешкой: — «В южных землях есть красавица, легкая, как танец зеленого пояса...» Редкое мастерство. Его голос, чистый и глубокий, странным образом выделялся среди шума, проникая прямо в сердце. Лю Яо вздрогнула, когда он добавил: — Подними голову. Она медленно подняла взгляд. В голове у нее должны были роиться разные мысли, но первое, что она осознала, было: «...Невероятно красив». Ходили слухи, что командующий дворцовой охраной Се Юнь был трехглавым и шестируким чудовищем с синим лицом и клыками. Реальный человек оказался совершенно иным. На нем было расшитое серебром парчовое одеяние, нефритовый пояс и белые сапоги. Даже небрежно полулежа за низким столом, он сохранял осанку. Узкая талия, широкие плечи, длинные ноги. Его манеры разительно отличались от других чиновников на пиру. Единственное, что соответствовало слухам — изысканная серебряная маска, скрывающая большую часть лица, включая брови и глаза. Но даже так, изящный контур тонких губ, тронутых теплой улыбкой, и благородные точеные черты открытой части лица вызывали невольную симпатию. В душе Лю Яо всколыхнулось смутное беспокойство. Она всегда знала, насколько она красива. Ее красота была для нее как меч для героя или лук для полководца, непобедимое оружие, сметающее все преграды. И вот теперь все, что она так тщательно планировала для этого вечера, внезапно показалось ей ненадежным. В тот миг, когда она увидела его улыбку, непонятная тревога, словно холодная рука, сжала ее сердце. Се Юнь, казалось, ничего не заметил. Он лишь повернулся к Юй Чжуннину с формальной похвалой: — Девушка и вправду редкой красоты. Тот сейчас же захлопотал: — Что Вы, что Вы! Удостоиться благосклонного взгляда командующего — великое счастье для этой девчонки. После обмена несколькими вежливыми формальными фразами, Се Юнь вновь обратился к Лю Яо, на сей раз лишь небрежно поманив ее рукой: — Подойди. Всего одно слово — ни намека на флирт или двусмысленность, ни тени интереса к ее женскому очарованию. Если прислушаться, в интонации сквозила какая-то почти небрежная обыденность. Лю Яо чуть прикусила губу, подняла чашу с вином и пошла к нему. Она мгновенно перебрала в уме все возможные варианты и остановилась на одном из них. Чтобы дойти от водного павильона до столика в пиршественном зале нужно было подняться на три ступени. На первой, легко ступая лотосовыми ножками, она намеренно оступилась, и тончайший, как крылышко цикады, шарф соскользнул с плеч, обнажив белоснежную кожу от шеи до спины. На второй — золотая шпилька выпала, и черные как смоль волосы волной рассыпались по плечам, подчеркнув их сияние в свете фонарей. На третьей ступени она остановилась перед Се Юнем и глубоко склонилась под восхищенными вздохами гостей — зеленый топ и расшитая золотом пышная юбка подчеркивали соблазнительные изгибы и белизну груди. Ее глаза, кокетливые, вызывающие и смелые, встретились с взглядом Се Юня: — Эта недостойная давно восхищается господином. Увидеть его сегодня — величайшее благословение трех жизней. Пожалуйста, окажите честь, мой господин, и выпейте эту чашу за эту недостойную. Глаза Се Юня за маской, казалось, с живым интересом наблюдали за ней. Через мгновение его прекрасно очерченные губы тронула чуть более явная улыбка. Он протянул руку, чтобы принять нефритовую чашу. Его ладонь была изящной, узкой и белоснежной, с чуть выделяющимися от долгих тренировок суставами, что нисколько не портило ее благородных очертаний. Движение его было учтивым и неторопливым, когда он принимал из ее нежных рук чашу с вином, намеренно избегая малейшего прикосновения к ее коже. Эти юные, прекрасные руки никак не вязались с образом того, кто «просыпается, сжимая окровавленный меч в руках и во хмелю засыпает на коленях красавиц». — Нюэрхун... — произнес Се Юнь, внимательно рассматривая прозрачную жидкость в драгоценной чаше, но не проявляя ни малейшего намерения отпить. Казалось, он совершенно не заметил, как побледнели Юй Чжуннин и Лю Яо в зале. Неожиданно он бросил стоявшему позади подчиненному: — Подай серебряную иглу. Лицо Лю Яо исказилось, ее взгляд метнулся к Юй Чжуннину, и тот еле заметно кивнул. Другого выхода не было — пришло время обнажить кинжал, спрятанный в свитке. Вспыхнув решимостью, Лю Яо выхватила из-за пояса короткий кинжал и резко выкрикнула: — Я заберу твою жизнь! Все произошло в мгновение ока. Еще не смолк ее голос, как синеватый от нанесенного сильнодействующего яда, сверкнув, метнулся к его груди! В тот миг никто не успел среагировать — даже подчиненные за спиной Се Юня не успели шевельнуться. В решающий момент, когда острие уже коснулось одежды и готово было пронзить тело — время вдруг словно застыло. Се Юнь тремя пальцами обхватил запястье Лю Яо — безупречно белое, как нефрит. Его хватка казалась настолько расслабленной, что не содержала ни капли напряжения. Но в следующий миг Лю Яо ощутила, как его внутренняя ци обрушилась на нее подобно горной лавине. Ее сознание помутнело, изо рта хлынула кровь, и ее тело отбросило на несколько чжанов назад! Раздался грохот! Лю Яо прокатилась по полу, опрокинув на своем пути несколько низких столиков. Чаши, тарелки, палочки для еды разлетелись по всему залу! — Что случилось?! Убийца?! — А-а-а, стража, стража! Пиршественный зал погрузился в хаос. Юй Чжуннин, стиснув зубы, резко указал на Лю Яо и крикнул: — Эта женщина осмелилась напасть! Кто-нибудь! Схватить ее! Из внутренних покоев тут же высыпали заранее подготовленные слуги с деревянными дубинками, устремившись к Лю Яо с явным намерением убить ее как свидетельницу. В суматохе никто не заметил этого, да и не успел бы помешать. В тот миг, когда первый слуга занес дубинку для смертельного удара, Се Юнь с главного места спокойно выплеснул отравленное вино из нефритового кубка. Его движения были размеренными и неторопливыми. Затем он сбросил с плеч белоснежный плащ и легким движением запястья швырнул его вперед. Плащ загудел, рассекая воздух, и пронесся над головами собравшихся с сокрушительной силой, разметав всех, кто попался на пути. Слуги, оказавшиеся ближе всех, даже выронили дубинки. А затем плащ опустился прямо на обессиленную Лю Яо, аккуратно прикрыв ее полуобнаженное тело в момент падения. На мгновение в зале воцарилась тишина, но затем люди Се Юня за его спиной выхватили мечи из ножен и грозно закричали: — Стража! Вокруг водного павильона тут же раздался топот множества ног. С грохотом распахнулись окна и двери, и в считанные мгновения пиршественный зал был плотно окружен двумя десятками гвардейцев с обнаженными мечами. Все присутствующие на банкете побледнели от шока, а у самых робких подкосились ноги, и они рухнули на колени. Юй Чжуннин, уже осознавший что дело плохо, все же с трудом сохранял самообладание, достойное его положению ключевой фигуры в партии сторонников наследного принца: — Успокойтесь! Успокойтесь! С командующим Се все в порядке? Немедленно проводите почетных гостей в покои, а эту женщину взять под стражу... Но Се Юнь с улыбкой прервал его: — Не торопитесь, досточтимый Юй. Он поднялся из-за столика, обошел его, под всеобщими взглядами спустился по нефритовым ступеням в зал и остановился перед Лю Яо. Воздух в зале сгустился до предела, лишь прерывистое дыхание присутствующих нарушало тишину. Се Юнь, возвышаясь надо всеми, спросил: — Зачем ты пыталась убить меня? Лю Яо, выплюнув сгусток крови, с ненавистью процедила: — Разве нужен повод, чтобы хотеть убить тебя? Я презираю подлых тварей вроде тебя, которые топчут слабых! — Чепуха, — холодно ответил Се Юнь. Презрение, прозвучавшее в его словах, пронзило ее сердце стальной иглой. — Ты... — все десять пальцев Лю Яо судорожно сжались, вцепившись в пол. Не удержавшись, она разразилась бранью: — Ты, подлый прихвостень, еще спрашиваешь почему?! Когда императрица У, эта курица, возомнившая себя петухом, узурпировала трон, именно такие предатели, как ты, стали ее когтями! Сколько верных слуг императора вы погубили при дворе и в народе? Вся моя семья была предана династии… Теперь все немного прояснилось. Се Юнь шагнул к выходу и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Уведите ее и допросите о сообщниках. Следите, чтобы не покончила с собой. Оцепите усадьбу Юй — никому не входить и не выходить. Завтра я доложу императрице, и тогда проведем обыск. За его спиной гвардейцы хором рявкнули: — Есть! Юй Чжуннин, наконец, не выдержал. Дрожа всем телом, он осел на землю и за мгновение словно постарел на лет на десять. Он не мог вымолвить ни слова. *** Се Юнь широким шагом вышел из усадьбы. Снаружи ярко горели факелы — весь особняк уже был плотно окружен железной стражей императорского дворца. У кареты его ждали несколько преданных гвардейцев. Увидев его, один из них тут же протянул парчовую шкатулку: — Командующий, добыча у нас. Шкатулка размером с ладонь была обтянута золотой парчой с серебряной вышивкой, на уголке красовался маленький знак «Лю» — символ знатного рода, которым помечали драгоценные вещи. Се Юнь приоткрыл крышку и мельком взглянул внутрь: там лежал цветок необычайной белизны. Едва шкатулка открылась, в воздухе разлился странный, пьянящий аромат. Гвардеец понизил голос: — Говорят, этот цветок может исцелить от сотни ядов и даже продлевает жизнь, восстанавливает разорванные раны. Семья Лю прятала его в потайной комнате. Мы с братьями пробрались туда...»

Се Юнь поднял руку, веля ему замолчать, после чего закрыл шкатулку и молча сел в карету. Миновала уже третья стража. В Чанъане давно наступил комендантский час — даже во внутренних кварталах не было ни души. Дома стояли с закрытыми ставнями, царила гробовая тишина. Лишь бледный серп луны отражался в плитах мостовой, отбрасывая холодный, призрачный свет. Стук копыт мерно раздавался по пустым улицам. Се Юнь сидел в карете с полузакрытыми глазами — то ли дремал, то ли погрузился в размышления. Внезапно повозка свернула за угол, и он резко открыл глаза: — Где мы? За дверцей раздался голос гвардейца Ма Синя: — Докладываю командующему. Проехали центральную улицу Чжунчжэн, впереди — монастырь Цыэнь. «Монастырь Цыэнь...» Се Юнь безотчетно отодвинул занавеску на окне колесницы, бросив взгляд наружу — и вдруг замер. Величественные ворота монастыря Цыэнь возвышались впереди, их резные перекладины и алые лакированные колонны смотрелись особенно торжественно в ночной темноте. Семь широких ступеней вели от ворот монастыря к просторной улице. На верхней ступени сидел монах в черных одеждах. Заметив приближающуюся карету, он поднялся и поспешил скрыться за воротами. И в этот миг их взгляды встретились. На мужественном лице Шань Чао промелькнуло легкое изумление, а Се Юнь опустил глаза и разжал пальцы, придерживавшие занавеску. Повозка снова тронулась вперед, скрипя колесами, но, не проехав и нескольких шагов, внезапно остановилась. Впереди раздались беспокойные шаги, затем — приглушенные голоса, словно кто-то спорил. Через мгновение разозленный возница крикнул: — Кто там?! Как смеешь перекрывать дорогу в глухую полночь?! Немедленно посторонись! Ночную тишину прорезало ржание лошадей. Снаружи послышались обрывки фраз — люди явно спорили о чем-то, затем быстрые шаги гвардейца приблизились к карете. Ма Синь замер у дверцы, приглушенно спросив из-за занавески: — Командующий, впереди монах с мечом преградил путь. Что прикажете? Он не услышал, как Се Юнь тихо вздохнул. Вздох был едва слышным — лишь сорвавшись с губ, он растворился в глубокой ночи безмолвного Чанъаня. Снаружи шум стих, но не потому, что конфликт разрешился. Напротив, воцарилась странная, тягостная тишина, и даже внутри кареты ощущалось это нарастающее напряжение. Се Юнь наблюдал за пляшущими тенями от колеблющегося пламени свечи, как вдруг услышал ясный и спокойно-уверенный мужской голос перед повозкой… — Имя Дхармы этого скромного монаха — Синьчао. Ночная встреча с Вами, достопочтенный господин, пробудила в памяти образ старого знакомого. …— Встреча — это предопределение судьбы. Раз уж она свела нас на этой дороге, не соблаговолите ли Вы выйти и побеседовать об этом?» Слова эти прозвучали неслыханно дерзко. Гвардейцы дворцовой стражи вспыхнули от ярости, и Ма Синь уже приготовился прогнать невежу-монаха, как вдруг из кареты раздался спокойный голос Се Юня: — Синь. Чао... Лишь два слова. Но они были произнесены так, что гвардейцы мгновенно вытянулись по струнке, а сам Шань Чао, стоявший посреди дороги, почувствовал, как у него похолодело внутри. — По законам династии, монахи обязаны уступать дорогу чиновникам пятого ранга и выше. Несоблюдение этого закона считается тяжким преступлением. Се Юнь смотрел на закрытую дверцу кареты, и в его голосе сквозила едва уловимая, почти мягкая усмешка: — Скажи-ка, монах... Ты знаешь, кто я? И как ты смеешь говорить, что тебя со мной свела судьба?

***

Примечания

Карета как символ статуса

В эпоху Тан карета была объектом для демонстрации статуса, а цвет строго регламентировался в соответствии с конфуцианской системой рангов и символикой «Пяти элементов». Желтая или покрытая золотом карета могла быть только у императора,в нее запрягали 6 лошадей.; С эпохи Тан желтый стал эксклюзивным цветом императорской семьи. Чиновникам запрещалось использовать этот цвет — это считалось посягательством на власть. В 670 году чиновника Ли Сычжэня казнили за то, что он надел желтый пояс. Красный – цвет высшей знати (его использование ограничивалось принцами крови и особо приближенными сановниками). В 713 году сановника Яо Чуна оштрафовали на год жалованья за алую отделку кареты. У Се Юня карета красного цвета с золотой отделкой, запряженная, скорее всего, 4 лошадьми. Зеленые кареты полагались столичным чиновникам выше 5 ранга. Чиновники 1-3 ранга имели право запрягать 4 лошади, 4-5 ранга – 2 лошади. Синие кареты полагались региональным чиновникам.

Легенда Цзинь

«Люди Цзинь говорили, что в лунных стоянках Ковша и Быка родилось пурпурное сияние — это духи двух мечей пронзили небо. Один из них зовется Тайа, другой... Лунъюань» Отсылка к истории из «Книги Цзинь» («晋书»), официальной хронике династии Цзинь. Там говорится о том, что Чжан Хуа (张华), советник династии Цзинь, заметил таинственное пурпурное свечение в лунных стоянках Ковша и Быка. Он призвал астронома, который истолковал это как знак явления двух легендарных мечей, которые превзошли земную природу и поднялись до уровня небесных артефактов — Лунъюань и Тайа. Используя астрономические расчеты, мечи нашли в каменных ларцах в колодце монастыря. Со временем они оба были утеряны. Пурпурный цвет (紫) в Китае считался высшим проявлением особой небесной благодати, и ассоциируется с Полярной звездой, центром небесного порядка. Пурпурное сияние считалось благим небесным знамением, предвестником явления легендарных героев или артефактов.

«в лунных стоянках Ковша и Быка»

Лунные стоянки – система 28 созвездий китайского лунного зодиака. Изначально древние люди заметили, что в лунном месяце примерно 28 дней можно наблюдать луну, и луна каждый день перемещается относительно звездного неба на определенное расстояние, словно совершая путешествие по звездному небу. Поэтому древние разделили небо на примерно 28 равных частей, каждая из которых стала называться «созвездием» или «стоянкой» (宿). Также как люди и конные повозки движутся по дорогам днями и ночами, останавливаясь для ночлега, так и луна «останавливается» в этих созвездиях. Поэтому они стали называться «стоянками», — каждая из них была как бы «остановкой для ночлега луны». Лунные стоянки Ковша и Быка – созвездия Козерога и Стрельца.Они какое-то сакральное значение имеют, но я не буду зарываться. Что-нибудь, связанное с Небесным мандатом наверняка.

«…легкая, как танец зеленого пояса»

Строка из стихотворения «Ода танцу» (舞赋) поэта Ли Шанъиня (李商隐), одного из великих поэтов Китая эпохи Поздней Тан. Перевод:

«В южных землях есть красавица, Легкая, как танец зеленого пояса.

На роскошном пиру в конце осени, Ее рукава взлетают, будто касаясь дождя и облаков.

Изящна, как орхидея в зелени, Грациозна, как парящий дракон.

Даже красавицы Юэ умолкают перед ней, А танцовщицы У застывают, забыв о своих белых шелках».

Здесь небольшая нестыковка с историей — это стихотворение еще не написано и Лю Яо еще не родилась. Сейчас в романе примерно 665 год, Лю Яо жила примерно в 850 году.

Глава 2. Снежный лотос

* «Снежный лотос» (雪莲花), Тянь-Шаньский эдельвейс. Редкий цветок, растущий высоко в горах, в основном на Тянь-Шане, символ чистоты и жизнестойкости (выживает в экстремальных условиях).

В легендах он цветет раз в тысячу лет и обладает удивительными свойствами — исцеляет смертельные раны и отравления.

***

Ночь была абсолютно тиха и спокойна, лишь на этой пустынной улице царило напряженное противостояние, наполненное безмолвной угрозой. Шань Чао в монашеских одеждах, с четками в руках и мечом Лунъюань за спиной, прямо смотрел на роскошную карету перед собой и глубоким голосом произнес: — В глазах монаха все в этом мире равны. Этот ничтожный монах не ведает, какого ранга достигает господин, но лицо его мне до боли знакомо. Потому я осмелился просить Вас выйти из кареты для встречи со мной. Если за это мне суждено понести наказание — я приму его без ропота. Слова его звучали не скромно и не властно, а скорее мягко. Но именно потому, что тон был слишком мягок, казалось, будто мужчина умоляет любимую женщину, и все присутствующие ощутили какую-то нелепость происходящего. Внутри кареты Се Юнь, похоже, тоже нашел это забавным. С легкой усмешкой он переспросил: — Раз встретились — значит, связаны судьбой? Шань Чао ответил просто: — Да. — Благословенной судьбой или роковой? — ... Шань Чао не ожидал такого вопроса, да еще и заданного так стремительно, и на мгновение застыл в оцепенении. — Если благой, то ладно. Но если связь роковая, нехорошо вовлекать монаха в грех, — Се Юнь помолчал, затем повысил голос: — Предлагаю поступить иначе: глубокой ночью не стоит сеять беспокойство. Если мы связаны судьбой — встретимся вновь. Ма Синь, поехали! Ма Синь и другие уже рвались покончить с этой затянувшейся перепалкой. Услышав приказ, они тут же подхватили его, и возница занес кнут, готовый хлестнуть лошадей. Но в тот миг, когда карета уже должна была тронуться, Шань Чао поспешно шагнул вперед и глухо воскликнул: — Постойте!.. Меч Лунъюань, висевший у него за спиной, уже давно слегка подрагивал, и стоило ему шагнуть вперед, как мышцы его спины напряглись, и скрытая пружина в ножнах из акульей кожи сработала. Меч внезапно выскочил из ножен! Диинн!!.. Долгий звон, подобный драконьему реву, замер в воздухе. В отблесках холодного света все лица исказились от ужаса. Монах остановил карету ночью — еще куда ни шло. Но посметь обнажить меч перед самим Се Юнем, командующим императорской стражей?! Он что, ищет смерти? Или торопится умереть?! Ма Синь и другие гвардейцы, не задумываясь, в мгновение ока обнажили клинки: — Наглец! Стоять! Как смеешь поднимать оружие?! Шань Чао крикнул: «Подождите!» — он завел руку за плечо и взялся за рукоять меча. Он намеревался лишь вернуть Лунъюань в ножны, но разве напряженные до предела гвардейцы, увидев такое движение, станут разбираться в его намерениях? В мгновение ока Ма Синь взмахнул мечом — ослепительная вспышка стального клинка, стремительного, как молния, — и он ринулся вперед, словно гигантская птица, пикирующая с небес: — Ты сам напросился! Бам!!.. Пронзительный звон столкнувшейся стали оглушил всех вокруг. Ма Синь застыл, едва не выпустив меч из рук: — Ко... мандующий? Разряженный воздух затих, и только теперь все увидели, что между Ма Синем и Шань Чао, будто материализовавшись из пустоты, стоит Се Юнь. Широкие рукава и полы одежды медленно опустились, когда Се Юнь встал перед Ма Синем, бесстрастно глядя на Шань Чао. Его поднятое запястье приняло на себя удар клинка Лунъюаня. Но меч обрушился с такой сокрушительной силой, что не только полностью разрушил защитную ци Се Юня, но и расколол наруч из темной стали на несколько частей, которые со звоном упали на землю! Зрачки Ма Синя сжались в точку. Леденящий ужас сковал всех присутствующих. Если бы Се Юнь не подставил наруч в последний момент, в лучшем случае меч Ма Синя был бы расколот, а сам он получил бы тяжелые ранения. Раны — не беда, но если бы какой-то монах одолел гвардейца охраны императорского дворца на глазах у всех — это был бы несмываемый позор! О таком поражении говорили бы годами. Ма Синь отступил на шаг, хрипло прошептав: «Командующий...» Но Се Юнь будто не слышал и даже не удостоил его взглядом. Он не смотрел вообще ни на кого — его бесстрастный взгляд из-под серебряной маски был неподвижно устремлен на юное, напряженное лицо монаха. А в глазах Шань Чао метались растерянность и сомнения. Лишь через мгновение он нерешительно вложил меч в ножны: — ...Этот ничтожный монах не имел дурных намерений. Прошу Вас... Се Юнь не ответил. Его рука, только что остановившая клинок, двинулась вперед и опустилась на плечо Шань Чао. Тело монаха, скрытое под черным одеянием, было намного более крепким, чем могло показаться, но Се Юнь, похоже, обладал невероятно мощной внутренней силой. Холодная, неумолимая, не оставляющая выбора, она хлынула из ладони. На глазах у всех монах начал медленно, цунь за цунем, опускаться на колени, пока, наконец, с глухим стуком не рухнул на землю! Бух! Глухой звук удара коленей о землю был едва слышен, но отдался в ушах присутствующих тяжестью тысяч гирь, долго не затихая. Се Юнь медленно произнес: — Похоже, связь между нами — роковая. Гвардейцы, словно очнувшись ото сна, бросились было задержать монаха, но Се Юнь остановил их одним взмахом руки: — Отойдите. Не смея проронить ни слова, они лишь переглянулись и поспешно отступили на три чжана. На мостовой из темного кирпича Шань Чао по-прежнему стоял на коленях перед Се Юнем. Их вытянутые тени призрачно сливались в лунном свете, создавая жутковатую картину. Монах, тяжело дыша, поднял взгляд на возвышающуюся над ним фигуру: — Этот ничтожный монах осмелится спросить благородного господина... посещали ли Вы несколько лет назад Северную пустыню? Если Вы и вправду давний знакомый этого ничтожного монаха... прошу... — В этом мире тысячи тех, кто скрывает лицо. Почему ты решил, что я — твой давний знакомый? Шань Чао замер, слова застряли у него в горле. Се Юнь усмехнулся. Его лицо, скрытое холодной маской, в ночи выглядело поистине пугающим, но эта небрежная улыбка и розовые губы, тронутые лунным светом, вызывали странное, необъяснимое чувство. — Говорят, вступив на путь Будды, следует очистить шесть корней. Но ты, монах, все еще так сильно цепляешься за прошлые знакомства... Не слишком ли это... нечисто? — ... — Или, быть может, тот давний знакомый... был твоим возлюбленным? Кто бы мог ожидать, что столь высокопоставленный придворный чиновник может позволять себе такие фривольные слова. Шань Чао на мгновение опешил, затем приглушенно ответил: — Благородный господин шутит. Этот человек действительно очень важен для меня, но ни в коем случае не в том смысле, как Вы предполагаете... Раз Вы спрашиваете — скорее, он был моим наставником. — И все? — Да. Се Юнь, словно охотник, загнавший зверя в угол, с явным интересом обошел Шань Чао кругом, беззастенчиво изучая его. Монах же, оставаясь на коленях, смотрел прямо перед собой — при лунном свете его лицо выражало лишь спокойную уверенность, без тени смущения или уклончивости. — Тогда... — Се Юнь остановился и наклонился сзади к самому уху Шань Чао, так, что уголок его губ почти коснулся крепкой шеи: — Твой наставник... почему же ты больше не нужен ему? Дыхание, касающееся кожи, было теплым, тон — сочувствующим, но в последних словах зазвенела холодная насмешка и издевка. Если бы он не подошел опасно близко, то и не заметил бы, как крепкое тело монаха внезапно дрогнуло. — Шучу, не принимай близко к сердцу, — с улыбкой прервал его Се Юнь, уловив, что Шань Чао хочет что-то сказать. Он выпрямился и обратился к гвардейцам: — Ночной ветер свеж, не будем задерживаться. В карете есть горячая вода? Принесите чаю этому младшему наставнику. Подчиненные мгновенно засуетились, достали из кареты медный кувшин налили полную чашку ароматного чая и почтительно подали Се Юню. Он, стоя за спиной Шань Чао, взял чашу одной рукой, а из рукава другой вдруг выскользнул белоснежный бутон. Его подчиненные, обладающие острым зрением, сразу узнали тот самый цветок, который они до этого украли из тайника семьи Лю, — легендарное растение, способное, по слухам, исцелить от любых ядов и даже вернуть жизнь умирающему. Их охватило недоумение: когда Се Юнь успел достать его из парчовой шкатулки и спрятать в рукаве? Пока они пребывали в замешательстве, Се Юнь без всякого пафоса бросил цветок в горячий чай. Раздался едва слышный звук — пшш — и растение мгновенно растворилось в воде. — !.. Подчиненные остолбенели, но не посмели проронить ни слова. Они лишь наблюдали, как Се Юнь с легкостью протянул чашку Шань Чао: — Младший наставник, прошу. Шань Чао немного поколебался, но, учитывая высокий статус Се Юня и его подчеркнуто вежливый тон, вынужден был принять чашу и залпом выпить напиток. Се Юнь спросил: — Ну, как на вкус? Его тоне прозвучала странная многозначительность, которую Шань Чао не мог понять. Он осторожно ответил: — Необычный аромат. — Знаешь, почему он такой? Шань Чао нахмурил свои брови, густые и прямые как мечи. — Потому что этот чай заварила для меня самая популярная девушка из «Золотого терема ласточек», специально по просьбе помощника советника Юя, когда я покидал его усадьбу. Се Юнь улыбнулся, и в его глазах вспыхнул насмешливый огонек: — Ну что, монах, как тебе аромат румян самой желанной красавицы «Ласточкиного терема»? Поистине бесподобный человек — раз за разом отпускал скользкие шуточки в присутствии монаха, сохраняя при этом такую естественную непринужденность, будто так и надо. Сложно было понять, то ли он настолько высокомерен, что считает себя выше приличий, то ли попросту отъявленный любитель женской красоты, и потому не имеющий принципов. Шань Чао спокойно ответил: — Аромат изысканный, послевкусие долгое. Видимо, и впрямь несравненная красавица. Что с того? Се Юнь запрокинул голову и рассмеялся. Шань Чао не собирался вставать — в конце концов он первым это начал, да и перед таким непредсказуемым противником любое резкое движение могло спровоцировать новый виток провокаций. Он так и стоял на коленях на холодной каменной мостовой, глядя на Се Юня. Когда тот поднял голову, точеные линии его лица стали еще более четкими, лунный свет ложился на изящный контур его шеи. Этот человек, казалось бы, не вызывал ни капли симпатии, но в нем странным образом ощущалась какая-то порочная притягательность. — Монах, — с прежней насмешливой улыбкой произнес Се Юнь, — разве ваши буддийские каноны не учат, что «форма есть пустота, а пустота есть форма»? Почему же ты так хорошо разбираешься в формах красавиц? Прямые, как мечи, брови Шань Чао слегка сдвинулись. — Ты называешь себя монахом, говоришь о равенстве всех живых существ и изображаешь отрешенность, но при этом цепляешься за мирские соблазны и связи. Ты различаешь оттенки ароматов, рассуждаешь о красавицах, хранишь в сердце старые привязанности — твои мысли полны мирского, так какое ты имеешь право произносить слово «буддизм»? Шань Чао хотел возразить, но Се Юнь безжалостно прервал его: — Ты осмелился преградить мне путь и требовать, чтобы я вышел, полагаясь лишь на свое мастерство и острый меч. Но перед тем, кто сильнее тебя, это не работает. Монах, ничто в этом мире не дается просто так. Если отшельник ищет ответы в миру, ему нужны положение и власть выше, чем у других. …— А если ты не способен на это, что остается, кроме как быть пешкой в чужих руках? Слова унес холодный ночной ветер, но их смысл вонзился в сердце Шань Чао, как гвоздь. — Нет, благородный господин неверно понял... я... Се Юнь лишь поднял длинный изящный палец, приказывая молчать, улыбнулся и развернулся, чтобы уйти. Белоснежный рукав его одеяния бесшумно рассек лунный свет, очертив дугу — и эти движения странным образом совпали с тем, что Шань Чао видел во снах. В тот же миг его зрачки сузились, и он, не раздумывая, вскочил и схватил Се Юня за руку: — Стойте!.. Гвардейцы, уже напряженные до предела, тут же бросились вперед: — Что ты делаешь?! — Наглец, отпусти! Се Юнь поднял руку, останавливая их, и вопросительно произнес: — Мм? Дыхание Шань Чао срывалось, но он продолжал пристально смотреть в глаза, скрытые маской, и произнес, четко выговаривая каждое слово: — Наставления господина я услышал и благодарен за них. Но в моем сердце остался один вопрос. …— Почему благородный господин не желает показать свое истинное лицо? Кажется, Се Юнь приподнял бровь, но за маской этого нельзя было разглядеть. Лишь легкая улыбка промелькнула в его чертах, словно это забавляло его. — Совать нос в чужие тайны — недостойно, монах, — усмехнулся он. — В юности я получил увечье, и мое лицо столь отталкивающе, что я прикрываю его, чтобы не пугать добрых людей. Затем он поднес руку к маске и снял ее — так легко, будто это не стоило ему ни капли усилий. Повернувшись к Шань Чао, он слегка кивнул. Даже непоколебимый Шань Чао в этот миг непроизвольно разжал пальцы, отпустив его руку. Он увидел, что верхняя часть лица Се Юня была словно обожжена огнем, бугристые рубцы шрамов крест-накрест покрывали его кожу. В лунном свете он выглядел словно настоящий демон — одного взгляда для робкого человека было бы достаточно чтобы вскрикнуть от ужаса! — Что, теперь я не похож на твоего давнего знакомого? У Шань Чао перехватило дыхание. Се Юнь же лишь насмешливо подмигнул, словно это его ничуть не задело, вновь надел маску и, повернувшись, удалился с громким смехом. *** Тот легкомысленный и ветреный дворцовый чиновник под луной Чанъаня казался теперь сумбурным сном. Когда Шань Чао проснулся на следующее утро, он на мгновение не мог понять, было ли ночное происшествие явью или лишь плодом его воображения. Но реальность не оставила юному монаху времени для раздумий — сегодня был Праздник полнолуния середины года, и по традиции наследный принц должен был посетить монастырь Цыэнь для подношения благовоний предкам. После утренней службы все монахи монастыря под руководством присланных из дворца евнухов возжигали благовония в благоговейном ожидании. К полудню распахнулись горные врата под звуки ритуальной музыки, и в конце длинной улицы показалась величественная императорская процессия. Все монахи монастыря склонились в поклоне. Шань Чао, стоявший в первых рядах, спокойно созерцал отполированные золотые плиты под ногами, трижды омытые водой перед рассветом. Краем глаза он заметил непрерывно проходящую процессию с конями императорского желтого цвета, как вдруг подковы одной из лошадей остановились прямо перед ним. Сразу после этого у него над головой раздался почти неслышный смешок. Этот звук был неуловимым как иллюзия, но дыхание Шань Чао мгновенно прервалось. Кто-то из свиты тихо окликнул: — Командующий Се... Кони тронулись и процессия пошла дальше, словно ничего не произошло, и никто не обратил внимания на этот мимолетный эпизод. Лишь Шань Чао остался стоять на месте, с застывшим в глазах легким изумлением, в то время как в его сознании медленно расползалось странное, невыразимое чувство. Значит, это не было сном. ...Его фамилия — Се. *** Когда наследный принц завершил подношение благовоний и окончил длительные церемонии, он переоделся в повседневные одежды и отправился в зал для медитаций слушать наставления духовного мастера Чжиюаня. Это стало новым увлечением принца в последние годы. Ходили слухи, что пару лет назад ему приснилось, что золотой дракон упал с небес в монастырь Цыэнь. Пробудившись, он ощутил некое озарение и с тех пор часто покидал дворец, посещая монастырь, благодаря чему слава Цыэня значительно возросла. Хотя он и не мог сравниться с императорскими храмами, но стал одним из самых влиятельных буддийских мест в столице. Что касается того, существовал ли тот дракон на самом деле или был плодом воображения принца — это не имело значения. С древних времен было множество случаев, когда людям снились драконы, фениксы или солнце, входящее в лоно — главное было создать нужный образ, а уж истинность этих видений кто станет проверять? Группа буддийских учеников в почтительном молчании ожидала во внешнем зале, когда внезапно скрипнула деревянная дверь, и оттуда поспешно вышел юный послушник. Увидев Шань Чао, его лицо просияло: — Брат Синьчао! Как раз ищу тебя! Духовный мастер сказал, что наследному принцу захотелось пить, и велел тебе принести чашу кислого фруктового морса, который ты подносил в прошлый раз. Скорей! Хотя у Шань Чао не было ни знатного происхождения, ни выдающейся истории, и он попал в монастырь уже не ребенком, но благодаря стечению обстоятельств он был лично принят в ученики духовным мастером Чжиюанем и потому не был в монастыре Цыэнь безвестным младшим монахом. Видимо, в человеческой природе заложена эта удивительная особенность — испытывать особую привязанность к тем, кому однажды помог. Поэтому хотя духовный мастер Чжиюань славился своей строгостью, к Шань Чао он относился неплохо и даже часто оказывал ему покровительство. Наследник престола посещал монастырь Цыэнь несколько раз в год, и все ритуалы — от подношений до трапез — проводились по установленному порядку, не вызывая особых хлопот. Шань Чао направился в монастырскую кухню приготовить кислый фруктовый морс — охлажденный напиток из свежих персиков, дыни, киви и пряностей, который затем в нефритовой чаше лично понес в зал для медитаций. Переступив порог, он увидел собравшееся общество знатных особ — изысканные наряды, тонкие ароматы. На почетном месте слева восседал худощавый, с аскетичными чертами лица духовный мастер Чжиюань, справа — четырнадцатилетний наследник престола Ли Хун. По правую руку от Ли Хуна сидел полноватый мужчина средних лет в пурпурных одеждах. Хотя его статуса Шань Чао не знал, само место, где он сидел, указывало на приближенность к принцу. А чуть ниже — человек в белоснежных одеждах, расшитых золотыми нитями, с легкой, располагающей улыбкой на губах. Однако серебряная маска скрывала большую часть его лица — это был не кто иной, как тот самый командующий Се, встреченный им прошлой ночью! Дыхание Шань Чао слегка участилось, но внешне он остался невозмутим, лишь почтительно склонился, поднося нефритовую чашу: — Ваше Высочество. Принц был еще юн и спросил без церемоний: — Кто этот наставник? Этот принц посещал монастырь много раз, но Мы его не помним. Духовный мастер Чжиюань поспешил ответить: — Простите, Ваше Высочество. Это мой ученик Синьчао, принятый в в монастырь два года назад. Из-за его молодости и неопытности я не решался выставлять его перед такими почетными гостями, чтобы он не допустил оплошности, поэтому Вы и не видели его прежде. Услышав это, принц внимательно всмотрелся в Шань Чао. На его бледном лице мелькнуло удивление, затем он внезапно улыбнулся: — Удивительно. Хотя духовный мастер называет его молодым и неопытным, Нам кажется, он немного похож на этого принца. Как считаете, достопочтенные чиновники? Когда Шань Чао вошел, то почтительно опустил взгляд, и никто не разглядел его лица. Но после слов наследного принца все взоры мгновенно устремились к нему. Брови Шань Чао едва заметно дрогнули. В действительности Шань Чао был немного смуглым, с резкими, выразительными чертами лица и крепкой, подтянутой фигурой. Даже в грубом монашеском одеянии он излучал сдержанную, аскетичную и непреклонную ауру, и весь его облик разительно отличался от наследного принца. Однако если смотреть только на глаза, густые брови вразлет и прямой нос — действительно обнаруживалось некоторое сходство, на пять-шесть из десяти. — Хм? Если бы Ваше Высочество не упомянули, я бы и не заметил, но действительно есть сходство, — с удивлением произнес человек в пурпурном, сидевший рядом с наследником. — Осмелюсь спросить, наставник Синьчао родом из столицы? Из какой Вы семьи?.. Принц, казалось, совершенно не понимал подтекста этого вопроса и продолжал с детским любопытством разглядывать Шань Чао. Однако в этот момент в зале раздался резкий, ледяной голос, безжалостно прервавший человека в пурпурном: — Старший советник Лю. Тот осекся на полуслове. Все обернулись и увидели Се Юня, подпирающего подбородок рукой. Каждое его слово звучало четко и холодно: — Лекарства можете пить без разбора, но словами бросаться как попало не следует. Перед Вами Его Высочество наследник престола на тысячу лет. К чему Вы клоните, когда спрашиваете о происхождении этого монаха, заметив сходство с членом императорской династии? Помощник министра Восточного секретариата Лю Сюйцзе застыл, пытаясь возразить, но не смог найти слов, и лицо его посерело. Фраза прозвучала настолько резко, что в зале воцарилась мертвая тишина. Лишь спустя некоторое время принц неловко пробормотал: — Эм-м... Командующий Се слишком строг... Старший советник Лю просто пошутил в угоду Нам... Се Юнь холодно заметил: — Лан-цзюню лучше и самому воздерживаться от подобных шуток. Удивительно, но, похоже, не только старший советник Лю, но и сам наследный принц явно опасался этого загадочного командующего дворцовой стражей в белых одеждах. Он лишь тихо выдавил: — Этот принц понимает, что слова подданного Се совершенно справедливы... Мы учтем. Атмосфера в зале стала напряженной до предела. Наследный принц выглядел смущенным, лицо Лю Сюйцзе покрылось багровыми пятнами, остальные уставились в пол, делая вид, будто их здесь нет. Даже Шань Чао не ожидал такого развития событий. Его пальцы невольно сжали поднос с чашей. Прошло много времени, и он наконец услышал, как духовный мастер Чжиюань сверху слегка откашлялся... — Кхм-кхм... Ваше Высочество, этот освежающий морс приготовлен из сезонных фруктов. Если дать ему постоять, он утратит драгоценную прохладу. Не соблаговолите ли отведать? — нарушил он тягостное молчание. Наследник престола, ухватившись за эту соломинку, будто получил помилование, и поспешно велел слугам подать нефритовую чашу. Однако опытный духовный мастер Чжиюань, не раз принимавший высоких гостей, прежде чем позволить передать напиток, спокойно взял дополнительную ложку, зачерпнул порцию и протянул Шань Чао: — Синьчао, попробуй сначала. Это был ритуал проверки на яд. По императорскому протоколу все поданные к столу яства должны были быть предварительно продегустированы. Причем право быть дегустатором предоставлялось не каждому — зачастую это считалось знаком доверия и особого благоволения. Поэтому никто не возразил. Шань Чао кратко кивнул, принял ложку и проглотил глоток кисловатого морса. Во рту осталось лишь ощущение приятной прохлады — никаких признаков отравления. Принц выждал паузу и, убедившись, что монах не проявляет тревожных симптомов, наконец поднес чашу к губам. Сделав два глотка, он улыбнулся: — Освежающе, с приятной кислинкой и сладким послевкусием! И вправду превосходно! Глав Чжиюань с добродушной улыбкой промолвил: — Одобрение Вашего Высочества — уже великая честь для нашего скромного монастыря. Четырнадцатилетний наследник престола, хоть и был еще юн и непостоянен, отличался добрым нравом. Он непринужденно беседовал с духовным мастером Чжиюанем, задавая вопросы о ритуалах и буддийских учениях, на которые тот терпеливо отвечал. Со времен правления под девизом Чжэньгуань буддийские храмы Чанъаня процветали, а нынешний Сын Неба и императрица У почитали учение Будды, поэтому аристократы и чиновники считали за честь участвовать в духовных беседах. Постепенно, по мере оживленной беседы, напряженность, возникшая после резких слов Се Юня, рассеялась, и атмосфера в зале смягчилась. Принц случайно заметил Шань Чао, все еще стоявшего в почтительной позе у стены, и, почувствовав, что юный монах пострадал без причины, с легким раскаянием сказал: — Почему наставник все еще стоит? Здесь нет посторонних — не нужно церемоний. Принести сидение! Духовный мастер Чжиюань поспешил возразить: — Не смеем, не смеем! Ваше Высочество слишком милостивы. Мой ученик... — Ничего, мне с первого взгляда показалось, что наставник Синьчао — человек доброго нрава, — наследник с улыбкой повернулся к Шань Чао. — Из-за моей неосмотрительности Вы оказались в неловком положении. На самом деле я... Шань Чао поднял взгляд на него. Голос принца внезапно прервался, а на его лице появилось странное, неестественное выражение. Перемена произошла так внезапно, словно из него вмиг вытянули всю душу. Его взгляд стал бессмысленным, устремившись в пустоту, а губы слабо дрогнули. Сердце Шань Чао похолодело. В тот же миг он увидел, как тонкая струйка черной кровимедленно потекла из уголка рта наследника. —...Ваше Высочество?! Еще никто в зале не успел понять, что происходит, даже сидящий рядом духовный мастер Чжиюань ничего не заметил, а Шань Чао уже в несколько шагов, словно черная молния, подлетел к принцу и схватил его за плечо! — Ты что творишь?! — Какая дерзость! Немедленно отойди! Зал для медитаций заполнился возмущенными окриками. Даже духовный мастер Чжиюань был настолько потрясен, что вскочил с места. Но Шань Чао остался глух ко всем голосам. Ловким движением он приподнял веко принца — и за эту долю секунды его тело обмякло, глаза налились кровью, а из ноздрей медленно потекли новые струйки черной крови. Отравление! Сам наследник престола, правитель Восточного дворца, отравился, выпив поданного им фруктового морса?! В мгновение ока в сознании Шань Чао пронеслись сотни мыслей. Он и не подозревал, что способен на такую ледяную ясность ума и молниеносную реакцию. Еще даже не осознавая своих действий, будто повинуясь заученным до автоматизма движениям, он правой рукой пережал горло наследника, а левую плотно прижал к «вратам жизни» на спине и выпустил мощный поток ци. — Буээ! Принц, не обученный боевым искусствам, конечно же не выдержал такого мощного воздействия и тут же изрыгнул густую струю черной ядовитой крови. Будь на месте Шань Чао кто-то другой или замедлись он хоть на мгновение — и наследник престола к этому моменту был бы уже мертв. После того, как ядовитая кровь вырвалась наружу, сознание наследника, казалось, немного прояснилось. Он судорожно глотнул воздух. Шань Чао уже собирался продолжить выводить остатки яда, как вдруг услышал шаги рядом. Холодная узкая ладонь сдавила его мускулистое запястье. — Отпусти. Шань Чао в изумлении резко обернулся. Перед ним стоял Се Юнь, его лицо под серебряной маской было бесстрастным, а розовые губы, казалось, покрылись инеем. — ...Что ты делаешь? Его пальцы разжимались один за другим. Несмотря на то, что мышцы Шань Чао были напряжены до предела так, что набухли вены, он не мог противостоять непреклонной, подавляющей силе Се Юня, сдавливающего его запястье. — Ты... что за... — Наследный принц отравлен. Се Юнь даже не взглянул на него. Его стальной взгляд был устремлен на принца, но слова звучали для всех присутствующих: — Оцепить монастырь Цыэнь. Запечатать зал. Отправить гонца за дворцовым лекарем. Немедленно! Однако, будь даже у дворцового лекаря крылья, сейчас он никак не смог бы успеть. Это понимали не только Шань Чао и Се Юнь, но и сам наследный принц. Когда зал взорвался шоком и беспорядочными криками, он, с трудом ловя воздух, поднял взгляд на возвышающегося над ним Се Юня. Каждое его слово сочилось словно кровь из перерезанного горла: — ...Царственная матушка... все-таки... не удержалась?.. Зрачки Шань Чао резко сузились. Но Се Юнь не дрогнул. Его профиль с изысканными, четкими линиями не выразил ни капли эмоций. Он одной рукой крепко сжимал запястье Шань Чао, а другой выдернул серебряную шпильку из своих волос. Длинные пряди, собранные лентой, рассыпались по плечам, но он не обратил на это внимания — просто опустил шпильку в остатки фруктового морса на столе. Не прошло и мгновения, как серебро почернело. — От... отрава... — старший советник Лю Сюйцзе резко вдохнул, будто не веря собственным глазам, затем резко обернулся к гвардейцам и закричал срывающимся голосом: — Чего застыли?! Схватить всех монахов! Немедленно пошлите гонца в мой дом — пусть принесут из тайной комнаты сокровище нашей семьи, снежный лотос! Быстрее! …— Этот цветок нейтрализует сто ядов! Он спасет наследного принца!

***

Примечания

Девиз правления «Чжэньгуань» Девиз правления «Чжэньгуань» один из самых знаменитых в китайской истории. Эту эпоху назвали «Золотым веком» Китая, это символ эффективного госуправления. Его установил император Тай-цзун (предыдущий император в романе). Чжэнь (贞) — «верный», «стойкий», «непоколебимый в моральных принципах». Гуань (贞) —«созерцать», «мудро оценивать». Император Тай-цзун выбрал этот девиз, чтобы подчеркнуть разумное правление (отказ от деспотии, опора на советы мудрых чиновников), сбалансированность, гармонию между конфуцианской администрацией, даосской природой и буддийским космополитизмом. В этот период начался перевод сутр, развитие буддизма и рост монастырей, расцвет поэзии, живописи, международных связей. В Китае Тай-цзуна почитают как образцового правителя, несмотря на кровавое восхождение на трон (бойня у ворот Сюаньу, когда он убил двух своих братьев и вынудил отца отречься), и решительные жесткие меры при подавлении мятежей в вассальных государствах. Восточный дворец (东宫) Это слово имеет несколько значений. Во-первых, это комплекс зданий внутри Запретного города, где размещался наследный принц и его свита. Он располагался к востоку от императорского тронного зала (восток ассоциировался с весной и ростом — символ наследника). Здесь же с ним проводились занятия по конфуцианским канонам, военной стратегии и церемониалу. Во-вторых, так называли самого наследника престола, даже в исторических документах, чтобы чтобы подчеркнуть его статус и избежать прямого упоминания имени. В-третьих, так называли всю его свиту: прислугу, наставников, советников — всю систему подготовки будущего императора. У Цзэтянь (武则天) Единственная женщина-император, признанная китайской историей, основательница династии Чжоу. Известна тем, что жестоко и решительно устраняла всех, кто стоял на ее пути к единоличной власти, не исключая собственных детей. У Цзэтянь изначально была наложницей низкого ранга у императора Тай-цзуна. Будучи его наложницей, она привлекла внимание его сына, будущего императора Гао-цзуна. В то время он не был даже наследным принцем. Насколько сильно он ей увлекся, насколько далеко зашла их связь, ответила ли она на его чувства, можно строить разные предположения. В романе пишут, и многие считают, что влюбился насмерть с первого взгляда, и она его не отвергала (а посмела бы?). После смерти Тай-цзуна ее по обычаю отправили в монастырь (Ганье). Однако после восхождения на престол достоверно известно, что он горячо любил наложницу Сяо-шуфэй и сделал с ней двоих детей. Императрица Ван, законная супруга Гао-цзуна, опасалась влияния наложницы, и вернула У Цзэтянь из монастыря во дворец в качестве союзницы, чтобы отвлечь внимание Гао-цзуна. Где-то пишут, что Гао-цзун сам ее вернул, но тогда нестыковочка выходит. По итогу У Цзэтянь, которой светило в юности буквально сгнить в монастыре, шанса не упустила, решила не быть пешкой в чужих руках и жестоко расправилась с ними обеими и многими другими. Добилась огромного влияния на императора Гао-цзуна, а после его болезни фактически правила вместо него. На пути к трону она избавилась от императрицы Ван и ее сына, любимой наложницы Сяо-шуфэй и всех фавориток императора, в том числе кузины и племянницы, от своей новорожденной дочери, двоих собственных старших сыновей, которыми не могла управлять, свергла третьего сына после того, как он взошел на престол, посадила на трон самого младшего из сыновей, который был ее марионеткой. После этого вынудила его отречься от престола в ее пользу и основала собственную династию Чжоу. После прихода к власти и на пути к ней уничтожила, по большей части физически, всех, кто препятствовал ее взлету или не был согласен с ним. Хотя У Цзэтянь была единственной в истории Китая официальной императрицей, основала свою династию, перед смертью она добровольно-принудительно восстановила династию Тан. К концу жизни У Цзэтянь, когда ей было уже за 80, она была тяжело больна и практически отошла от дел, доверив власть своим фаворитам — братьям Чжан (张易之, 张昌宗). Их растущее влияние и пренебрежение к старой аристократии вызвали сильнейшее недовольство при дворе. Поэтому влиятельные чиновники, военачальники и двое оставшихся в живых наследников (Ли Сянь и Ли Дань) устроили дворцовый переворот, убили братьев Чжан и их соратников, а затем явились к У Цзэтянь с ультиматумом. Она, увидев безнадежность сопротивления приняла их условия — отреклась от престола в пользу сына (Ли Сяня, которого потом отравила женушка); восстановила династию Тан; приняла почетный титул «Совершенномудрая императрица У Цзэтянь», сохранив все внешние признаки власти и почтения до самой смерти. По ее завещанию, она была похоронена на как Владыка Поднебесной, а рядом с Гао-цзуном как его супруга и мать императоров.

Глава 3. Золотая стрела

* При династии Тан золотые стрелы вручали гонцам со срочными императорскими указами. Также позолоченные стрелы могли использовать сяньбийцы из знатных родов.

***

Дворцовая стража действовала без промедления — в мгновение ока гвардейцы с обнаженными клинками плотным кольцом окружили монастырь Цыэнь и начали тщательный обыск в каждом помещении. Монахов из зала для медитации и прилегающих дворов скрутили и вывели наружу, даже духовного мастера Чжиюаня силой увели за дверь. Когда люди Лю Сюйцзе направились к Шань Чао, чтобы арестовать, наследный принц уже не мог говорить. Се Юнь, следуя обстоятельствам, разжал свою хватку. Но Шань Чао резко развернулся и схватил руку приближающегося гвардейца: — Стой! Наследный принц не доживет до момента, когда доставят снежный лотос. Я знаю как продлить ему время! Тот замер в нерешительности. Лю Сюйцзе еще не успел ничего сказать, как Се Юнь отрезал: — Уведите его. — Ты...! — Ты пил из той же чаши и остался жив, а наследный принц отравлен. Кто поручится, что не ты подстроил это? — Увести его. Принца перенести во внутренние покои до прибытия лекаря. Приказы Се Юня звучали куда весомее, чем распоряжения Лю Сюйцзе. Стражник вновь двинулся вперед, но Шань Чао резко ответил: — Я жив, потому что владею боевыми искусствами и могу противостоять яду! Его Высочество в критическом состоянии. Я вывел большую часть яда своей ци, но если не продолжить, оставшийся проникнет в его органы, и тогда даже боги не смогут ему помочь! Лю Сюйцзе поспешно подошел и увидел, что лицо принца стало похожим на бумагу, а губы почернели. Яд оказался в разы сильнее, чем он предполагал. Чиновник растерялся. Се Юнь холодно заметил: — Кто может гарантировать, что ты используешь ци только для того, чтобы помочь наследному принцу избавиться от яда? На самом деле, это замечание попало в самую точку, но Шань Чао вообще не обратил на него внимания: — Если с наследным принцем на ваших глазах случится непоправимое — всем вам несдобровать. Кто из достопочтенных готов ответить за последствия? Его спокойный и тяжелый взгляд обвел всех присутствующих по кругу — все, на кого он падал, отводили глаза. Шань Чао холодно сказал: — Я очищу тело наследного принца от ядовитой крови до прибытия лекаря. Если с Его Высочеством случится непоправимое — я готов тут же разделить его участь! Никто не ожидал, что какой-то монах сможет заставить стольких высокопоставленных чиновников замолчать. В зале воцарилась тишина на несколько долгих вдохов, пока Лю Сюйцзе наконец не принял решение. — Айя! — Он топнул ногой. — Начинайте немедленно! Командующий Се, это вопрос жизни и смерти — прошу Вас лично наблюдать за этим! Се Юнь не ответил, лишь бросил на Шань Чао краткий взгляд. В этот момент любое дальнейшее сопротивление со стороны Се Юня выглядело бы крайне подозрительным — потому он мог лишь хранить молчание. Шань Чао тоже понимал это, и в его сердце проскользнула тонкая струйка отвращения. Дворцовые интриги и скрытая борьба при дворе были неизбежны, но спокойно наблюдать, как подросток борется со смертью у тебя на глазах — не просто оставаться безучастным, но и мешать другим оказать помощь — какое же бессердечие и жестокость требуются для этого? Однако сейчас было не время думать об этом. Шань Чао быстрыми шагами подошел к принцу и коротко сказал: — Ваше Высочество, вынужден Вас побеспокоить. С этими словами он сжал его горло. Хотя сознание принца было уже спутанным, в полубреду он, казалось, понимал, что Шань Чао может его спасти. Его губы судорожно задвигались, а во взгляде появился молящий огонек. Неизвестно, было ли это из-за их внешнего сходства или по другой причине, но от такого взгляда в сердце Шань Чао неожиданно возникло нечто похожее на жалость. С легкой насмешкой над собой он отогнал это чувство и вновь направил ци. Сердцебиение наследника резко участилось, и он снова изрыгнул несколько сгустков черной крови. Цвет выходящей ядовитой крови постепенно менялся от темного к светлому, пока наконец не стал почти алым. Принц судорожно закашлялся и слабо прошептал: — Воды... — Ваше Высочество! — Его Высочество пережил опасность! — Быстрее, принесите воды! Зал мгновенно взорвался ликованием. Не счесть, сколько чиновников разом выдохнули с облегчением, их лица невольно расплылись в улыбках. Лю Сюйцзе поспешно подошел и, схватив руку наследника, сдавленно промолвил: — Лан-цзюнь... Он повернулся к Шань Чао, словно собираясь выразить благодарность, как вдруг с грохотом распахнулись двери. В зал вбежал запыхавшийся старший евнух: — Старший советник! Беда! Дворцовая стража нашла кое-что в келье Синьчао — ученика духовного мастера Чжиюаня! Взгляните! Эти слова повергли всех в шок. Лицо Шань Чао исказилось. Лю Сюйцзе вскрикнул: — Что?! Евнух с грохотом упал на колени, высоко подняв поднос. Собравшиеся, вытягивая шеи, могли ясно разглядеть два предмета на нем: небольшой сверток, завернутый в желтую бумагу, с щепоткой киноварно-красного порошка, и — что совсем шокировало — нефритовую подушку. Инкрустированная золотом, искусно изготовленная, с вышитыми красными нитями девятью фениксами, словно живыми. Никто не мог не узнать в ней типичное изделие внутренних покоев императорского дворца. В императорской семье лишь одна особа, олицетворяющая собой образец для всех матерей, могла использовать символ феникса — и это было ясно как день. Лица присутствующих моментально исказились — еще при прошлом императоре история о принцессе Гао Ян, изменявшей мужу с монахом Бяньцзи, стала достоянием гласности именно после того, как воры нашли ее нефритовую подушку в келье монаха. С тех пор среди знатных дам распространилась мода заводить любовные связи с монахами и даосскими священниками, а некоторые даже содержали их в качестве фаворитов. А нынешняя императрица У, желавшая править из-за кулис, давно питала неприязнь к наследнику, стоявшему ее на пути к власти — это не было секретом ни при дворе, ни за его пределами. Если окажется, что императрица У действительно состояла в близких отношениях с этим красивым юным монахом Синьчао, а отравление наследного принца как-то связано с императрицей... Леденящий душу холод пробежал по спинам всех присутствующих. Зал замер в гробовом молчании. Лю Сюйцзе буквально бросился к евнуху, дрожащими пальцами подняв щепотку киноварно-красного порошка. — ...Мышьяк... — прохрипел он. — Мышьяк! …— Наглый монах-яо! — Лю Сюйцзе резко развернулся и взревел: — Стража! Схватить этого развратника! Похабством запятнал Внутренний двор, замыслил покушение на жизнь наследного принца! Тащить его вниз! Ошеломленные гвардейцы лишь сейчас, словно очнувшись от сна, бросились исполнять приказ. Шань Чао невольно отступил на полшага назад, затем, стиснув зубы, вцепился в край стола, чтобы успокоить дрожь в руках, и резко бросил: — Где доказательства? Эти вещи не мои! Их не могли найти в моей келье! — Ты пил тот же фруктовый морс – и жив, а наследник отравлен! Какие еще доказательства нужны?! — Лю Сюйцзе в ярости рявкнул гвардейцам: — Чего вы ждете?! Те бросились вперед. Шань Чао снова отпрянул, чуть не наступив на наследника, лежавшего у его ног в полубессознательном состоянии. Мышьяк не принадлежал ему. Нефритовой подушки он и в глаза не видел. Только сейчас Шань Чао осознал, что угодил в чудовищную ловушку. Значит... Его взгляд стал острым, как клинок, а мысли метались с бешеной скоростью. С того момента, как духовный мастер Чжиюань велел ему подать морс, до того, как были найдены яд и подушка — весь этот заговор был направлен именно против него? Или на любого монаха, который поднес бы угощение принцу сегодня? Если цель – он, то что нужно заговорщикам? И еще более важно — почему принц отравился, а он нет?! Времени на раздумья не оставалось. Увидев, как стражники приближаются, первой реакцией Шань Чао было не сдаваться, а дать отпор. Он и сам не понимал, откуда в нем вспыхнула эта звериная ярость. Казалось, инстинкт загнанного в угол хищника, дремавший в его костях с давних пор, лишь притворно задремал за два года монашества под перезвон храмовых колоколов. Но сейчас, в критический момент, он проснулся — и кровь в жилах завыла в ответ. Шань Чао оторвал руку от стола. Никто не заметил, как в его ладони разгорелся слабый сгусток черного света прежде, чем он поднял ее для удара... — Прекрати, — произнес Се Юнь. Взгляд Шань Чао метнулся к нему и стал острым, как лезвие. Но Се Юнь даже не удостоил его взглядом. Он поднялся и направился к собравшимся — и куда бы он ни ступал, гвардейцы невольно замирали и пятились с пути. Его шаг не замедлился, взгляд не задержался ни на ком. Он прошел мимо Лю Сюйцзе, игнорируя его исполненный негодования взор, и остановился перед евнухом, все еще державшим злополучный поднос. — Кто осмелился заявить, что покои императрицы осквернены развратом? — спросил Се Юнь. Его голос звучал ровно, но от этих слов у всех похолодело внутри. — Свидетели и улики налицо! Разве мы уже забыли историю Бяньцзи? — дрожащим голосом воскликнул Лю Сюйцзе. — Вся столица знает, что командующий Се — человек императрицы, но неужели Вы станете отрицать очевидное?! В его словах сквозило двусмысленное обвинение. Се Юнь криво усмехнулся: — Старший советник Лю, Вы вновь говорите лишнее... Или мне послышалось, будто Вы намекаете, что и я прислуживал императрице, помогая осквернять Внутренний дворец? Лю Сюйцзе захлебнулся от ярости, пытаясь что-то выкрикнуть, но Се Юнь не дал ему и рта раскрыть: — Вы упомянули свидетелей и улики. Где же Ваши свидетели? — Монах-яо, вот он, перед Вами! Се Юнь лениво спросил: — Монах, ты узнаешь это? Шань Чао, стоявший рядом с наследником, холодно ответил: — Не узнаю. Лю Сюйцзе уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но Се Юнь опередил: — А где вещественные доказательства? — Нефритовая подушка императрицы прямо перед Вами! Се Юнь не стал спорить. Он лишь кивнул, взял подушку с подноса и протянул ее Лю Сюйцзе: — Взгляните повнимательнее. Лю Сюйцзе в недоумении переспросил: — Что? — Все вещи, изготовленные во внутренних мастерских, имеют императорскую печать. Без нее это подделка. Взгляните-ка, где же печать на этой подушке? Лю Сюйцзе, еще не понимая подвоха, ткнул пальцем в позолоченную метку в углу подушки: — Да вот же, прямо... Не успел он договорить, как тонкие пальцы Се Юня легли на метку, и легким движением стерли ее. Лицо Лю Сюйцзе исказилось в ужасе. Под пальцами Се Юня рельефный золотой узор буквально расплавился, будто его стерли внутренней силой! Се Юнь с улыбкой спросил: — Ну и где же оно, старший советник Лю? Лю Сюйцзе внезапно впился взглядом в Се Юня. Его грудь бурно вздымалась, он несколько раз пытался заговорить, но слова застревали в горле. Однако он все же был старшим советником. Спустя мгновение ему удалось взять себя в руки, и, хотя его голос звучал хрипло и резко, в нем появилась ледяная собранность: — Командующий Се достиг невероятных высот в боевых искусствах... Этот Лю сегодня воочию убедился в этом. Но как Вы объясните мышьяк, найденный в келье? Неужели я оклеветал монаха? — Не смею так думать. Раз старший советник Лю говорит, что нашли в келье — значит, так и есть. Се Юнь сделал паузу, затем равнодушно продолжил: — Однако обыскивать один только храм Цыэнь — несправедливо. Ведь наследный принц повсюду сопровождал старшего советника Лю, они были неразлучны. Если говорить об отравлении, доступ к пище наследного принца имели не только монахи... — Что Вы хотите сказать?! Се Юнь аккуратно поставил нефритовую подушку на поднос, его движения были плавными и неторопливыми, словно он никуда не спешил. — Старший советник Лю, — произнес он, — сегодняшний фарс с отравлением наследного принца и попыткой обвинить императрицу пора прекратить. Сердца всех присутствующих на мгновение замерли. Лицо Лю Сюйцзе на долю секунды окаменело, прежде чем он, опомнившись, разразился градом вопросов: — Что командующий Се имеет в виду? Разве наследный принц отравился не из-за этого фруктового морса? Разве мышьяк, найденный в храме, — это фарс? Да Вы сами только что видели — как только серебро коснулось морса, оно мгновенно почернело!.. — Яд был не в напитке, — перебил Се Юнь, насмешливо искривив губы под потрясенными взглядами присутствующих. — Если бы ты не пытался нарисовать змее ноги, желая подставить императрицу, этот спектакль, пожалуй, мог бы обмануть даже меня. Не дав Лю Сюйцзе опомниться, он небрежно повернулся к Шань Чао: — Эй, монах, как вы готовите этот морс? Шань Чао, внутренне насторожился, но все же немедленно ответил: — Свежие персики, дыня, дикие киви, засахаренная зеленая слива и специи, настаиваются на льду двенадцать часов... Се Юнь вздохнул и кивнул: — Вот оно что. Затем он резко развернулся к возвышению, где сидел наследный принц. Прежде чем кто-либо успел понять его намерения, Се Юнь поднял нефритовую чашу со стола и на глазах у ошалевших людей, запрокинув голову, одним глотком осушил ее до дна! Шань Чао, стоявший ближе всех, мгновенно бросился вперед, резко крикнув: — Ты с ума сошел?! Остановись! Се Юнь небрежно бросил на пол нефритовую чашу, которая с чистым звоном разлетелась на осколки, и с улыбкой повернулся к Шань Чао. Эта улыбка была опутывающе-нежной, с тонкой нитью невысказанной щемящей грусти, и в зале этого храма, где казалось даже воздух загустел от противостояния и смертельных угроз, она неодолимо притягивала каким-то демоническим, греховным очарованием. — Глупый, — произнес он. — В сладкой воде не было ни капли яда. *** Нефритовые осколки чаши рассыпались по каменным плитам, и все присутствующие оцепенели. Се Юнь едва заметно оперся рукой о стол, затем прошел мимо Шань Чао, направляясь к Лю Сюйцзе, лицо которого выражало немой ужас. Почему-то в момент, когда они поравнялись, Шань Чао показалось, что выражение лица Се Юня странно изменилось. Хотя тот сохранял привычно насмешливый и легкомысленный вид, вызывающий у окружающих непроизвольное раздражение, губы его слегка посинели. Шань Чао заподозрил, что это могла быть просто игра света — ведь уже в следующее мгновение Се Юнь уверенно вышел в центр зала, и его голос прозвучал собранно и неторопливо: — Один и тот же фруктовый морс безвреден для монаха, но губителен для наследного принца, потому что он не отравлен. …— Отравление принца — факт, однако нефритовая подушка и мышьяк — подделка. Истинный виновник — кто-то другой. Лю Сюйцзе смотрел на Се Юня так, будто к нему подошел оживший труп. Его лицо то бледнело, то зеленело, отражая смятение, и лишь спустя долгий миг он прохрипел, дрожа: — Ты... Ты как смеешь бросать на меня тень?! Неужели ты намекаешь, что это я отравил наследного принца?! Се Юнь усмехнулся и неспешно хлопнул в ладоши. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Едва звуки смолкли, в дверях храма появился стройный молодой человек в темных одеждах. Он быстро подошел, почтительно склонил голову и сложил руки в приветствии: — Докладываю, командующий. Стража обыскала вещи старшего советника Лю и обнаружила флакон с дворцовым ядом «Красная макушка журавля», дворцовым ядом, он был разведен водой. После того как его скормили собаке, та билась в конвульсиях полчаса, прежде чем издохнуть. Прислуга и евнухи уже задержаны для допроса. Ждем Ваших указаний. Лю Сюйцзе вспыхнул яростью: — Как вы посмели обыскивать меня?! Кто дал вам такое право?! — Собака умерла через полчаса. Неудивительно, что принц отравился не сразу... — Се Юнь сделал паузу и повернулся к Лю Сюйцзе с загадочной полуулыбкой: — Какой изощренный метод, господин старший советник. И каковы теперь будут Ваши объяснения? Очередной неожиданный поворот событий поверг всех присутствующих в шок. В храме воцарилась гробовая тишина. И вдруг в этой напряженной тишине раздались прерывающиеся мольбы наследного принца: — Под... подданный Се, старший советник Лю... мой доверенный человек... Принц был еще слишком юн и неискушен в придворных интригах, чтобы сохранять хладнокровие в такой ситуации. Однако Се Юнь даже не удостоил его взглядом, и лишь слегка повернул голову в его сторону: — Именно потому, что старший советник пользуется Вашим доверием, ему было проще совершить это преступление. Вы отравлены, Ваше Высочество. Вам лучше отдохнуть, а это дело я возьму на себя. — Ты...! Принц вспылил и кровь резко прилила к его лицу. К счастью, стоявший рядом Шань Чао мгновенно среагировал — ловкими движениями он нажал на акупунктурные точки у его сердца: — Как Ваше Высочество? Принц тяжело дышал, судорожно сжав руку Шань Чао. В его глазах читался неподдельный ужас: — Наставник Синьчао... спасите старшего советника, он... все ради меня... Его голос был едва слышен, но Шань Чао, стоявший вплотную, уловил каждое слово. — ... все ради меня. Шань Чао внезапно осенило. Почему яд, от которого пострадал наследный принц, нашли среди вещей его доверенного старшего советника Лю Сюйцзе? Почему сам принц, вместо того чтобы возмутиться, отчаянно защищал его и умолял Се Юня прекратить расследование?.. Стратагема «страдания плоти». Лю Сюйцзе и его сообщники подстроили все: сначала подбросили яд в храм Цыэнь, потом нашли его и нефритовую подушку. Но истинной их целью была вовсе не императрица У, восседающая во дворце! Неудивительно, что Лю Сюйцзе тут же отправил гонца за спасительным снежным лотосом! Ведь убивать наследного принца никто и не собирался. Дворцовые интриги обнажают самые темные глубины человеческих сердец, и это поистине ужасающее зрелище. Шань Чао бросил острый как лезвие взгляд на осколки нефритовой чаши и засохшие капли фруктового морса на полу. В его сердце внезапно вспыхнуло новое подозрение. Если все это лишь спектакль, и Лю Сюйцзе заранее дал наследнику разбавленный яд «Красная макушка журавля», то почему серебряная шпилька почернела в кислом морсе? Ведь этот напиток он готовил собственноручно — отравить его было невозможно. Но главное: если это всего лишь стратагема «страдающей плоти», почему яд подействовал на принца так сильно? Ведь промедли он хоть мгновение, и наследника престола уже никто не мог бы спасти. Мысли Шань Чао путались, но лицо его оставалось абсолютно спокойным. Он даже ободряюще похлопал принца по плечу, будто говоря: «Я во всем разберусь». В этот момент Лю Сюйцзе, похоже, тоже уловил эти несоответствия. Холодно усмехнувшись, он бросил Се Юню: — Если командующий Се говорит, что «Красную макушку журавля» нашли в моих вещах, — значит, так оно и есть... Этими словами Се Юнь только что обвинял его, а теперь он, слово в слово, бросил их обратно в лицо командующему — откровенно бесстыдный прием. — Однако вот что я желаю спросить у командующего Се: даже если в моих вещах и вправду оказался яд «Красная макушка журавля», это еще не значит, что именно я отравил наследного принца. Но во фруктовом морсе храма Цыэнь яд точно был обнаружен, и Вы лично это удостоверили! Как Вы это объясните?! Этот же вопрос беспокоил и Шань Чао. Он резко перевел взгляд на Се Юня, но тот, казалось, устал от долгого пребывания на ногах: скрестив руки на груди, он отступил на полшага и слегка прислонился поясницей к краю стола. — В этом и проявляется мудрость старшего советника Лю. Глубоко изучив медицинские трактаты, почтенный советник, видимо, полагал, что этот Се — неотесанный увалень без капли туши в груди… Неизвестно, сколько туши у него в груди, но вот слова «неотесанный увалень» по отношению к стройной, изящной фигуре командующего были шуткой, вызывающей растерянность — смеяться над ней или плакать. — Но это не так, — Се Юнь сделал паузу, прежде чем продолжить с язвительной улыбкой: — Персики, дыня, дикие киви — вот истинный ключ к Вашему плану. Был отравлен морс или нет — серебряная шпилька неизбежно почернела бы. В глазах Лю Сюйцзе наконец мелькнуло подлинное понимание. Се Юнь развернулся к своим воинам из императорской стражи: — Принесите серебряные иглы. И обыщите кухню — если там остались дикие киви, доставьте сюда. Стражники тут же вышли и вскоре вернулись в храм с большим подносом. Слева на нем лежало несколько спелых, сочных плодов, а посередине в белоснежный шелк были аккуратно воткнуты серебряные иглы. Се Юнь изящными пальцами взял одну иглу и с легкой усмешкой неторопливо проговорил: — Во влажных низинах растет мохнатый плод, ветви его гибки... Плоды его кислые, но безвредные, в горах Наньшань их можно найти в изобилии, употребление утоляет жар. …— Но есть один недостаток. …— Недостаток этот в том, что киви, хоть и безвреден, может привести к тому, что серебряные иглы почернеют, но мир об этом не знает. Под исполненным ненависти взглядом Лю Сюйцзе Се Юнь плавно вонзил иглу в плод. В зале воцарилась мертвая тишина - и вот, на глазах у всех, серебряная игла полностью почернела! Мгновенно повсюду поднялся шум! Лю Сюйцзе тяжело дышал: — Се Юнь, ты... ты...! Се Юнь изящным движением вонзал серебряные иглы в плоды киви. Его действия можно было назвать даже элегантными. — В этом мире есть вещества безвредные, но способные почернить серебро. Киви — не единственный пример. Сваренное вкрутую яйцо тоже обладает таким свойством, хотя в монастыре его не сыщешь. Если господин Лю сомневается, однажды, когда Вас заключат в тюрьму для высокопоставленных чинов, я непременно навещу Вас с парой вареных яиц и продемонстрирую этот феномен. Если бы не репутация Се Юня как первого мастера боевых искусств дворцовой стражи, Лю Сюйцзе уже бросился на него и сожрал бы живьем. По сравнению с наигранным гневом и шоком, которые он демонстрировал при отравлении наследного принца, теперь его ярость выглядела куда более искренней. — Проклятый Се! Ты посмел подстроить все это! Если бы я действительно хотел убить наследника, зачем мне было жертвовать семейной реликвией, нейтрализующей сотни ядов?! Это чистейшая клевета! — Снежный лотос? — равнодушно произнес Се Юнь. — Где же он? Лю Сюйцзе резко обернулся — у входа в зал для медитаций появился гвардеец дворцовой стражи. Он рухнул на колени и громко доложил: — Командующий! Из резиденции Лю прибыл гонец: снежный лотос, который требовал господин Лю, бесследно исчез! Обыскали все, но за полчаса так и не нашли! Что прикажете?! Лю Сюйцзе остолбенел, сумев выдавить лишь: — Как... это возможно? Шань Чао внезапно вскрикнул: — Наследный принц! На своем возвышении принц, до этого и так едва державшийся, услышав роковую весть об исчезновении снежного лотоса, мгновенно потерял последнюю надежду. Его кровь и ци обратились вспять, остатки яда ударили по ослабленному организму, и он рухнул без сознания! Присутствующие в ужасе замерли. Шань Чао подхватил принца и молниеносно нажал на двенадцать главных акупунктурных точек его тела. Но яд оказался поистине смертоносным. Принц был в слезах, он задыхался: — По... почему... Из его носа, ушей и уголков рта одновременно хлынула черная кровь, и он потерял сознание. Странно, но, держа на руках худенькое тело подростка, Шань Чао внезапно почувствовал острую боль в груди, словно наблюдал, как родная плоть и кровь угасает у него на глазах. Он не понимал, откуда взялись эта дрожь и скорбь, прорвавшиеся из самых глубин души. В отчаянии он бросил взгляд на Се Юня — будто ухватился за соломинку: — Командующий Се, Его Высочество умирает! Умоляю, помогите!.. Но Се Юнь лишь стоял неподвижно. На его лице, скрытом серебряной маской, мелькнуло странное выражение. — Лю Сюйцзе отравил наследного принца, очернил императрицу, посеял раздор между плотью и кровью императорской семьи... Это нарушение небесных законов и человеческой морали... Он замолчал, глядя прямо в глаза Шань Чао. Его молодой, красивый голос звучал совершенно бесстрастно: — Прислуга! Пусть наследного принца отнесут во внутренние покои на отдых. Лю Сюйцзе взять под стражу, под строгий надзор. Когда я вернусь во дворец и доложу императрице, мы непременно раскроем все замыслы заговорщиков и выведем их на чистую воду! Сердце Шань Чао вдруг провалилось в ледяную бездну. Он знал, что скрывается за словами «замыслы» и «заговорщики». И Се Юнь тоже знал. Теперь, когда все зашло так далеко, жизнь подростка, лежащего сейчас в его объятьях, уже не имела значения. Все, что затевали эти люди, все их интриги, расчеты и хитросплетения — все вело к Пурпурному запретному городу, к дворцу Дамингун, где бушевала истинная битва — битва за власть, ослепительную и обжигающую руки. Из всех присутствующих лишь один по-настоящему желал смерти наследному принцу. Се Юнь. И самое страшное было в том, что лишь он один не приложил к этому рук. Он единственный был невиновен и не имел к этому никакого отношения. С самого начала он тихо и бесстрастно наблюдал, как все остальные словно клоуны, прыгающие по бревну, шаг за шагом приближаются к своему концу. — Командующий Се... — Шань Чао тяжело вздохнул, его голос охрип, — Наследный принц... он при смерти... Не могли бы Вы... Вы... — Побыстрее! — внезапно прогремел Се Юнь. Его окрик потряс всех до глубины души. Гвардейцы дворцовой стражи, стоявшие за дверью, больше не колебались — с обнаженными клинками они ворвались в зал для медитаций и, несмотря на яростные проклятия Лю Сюйцзе, скрутили его. — Ты, по фамилии Се! Чтоб тебя разорвало! — орал Лю Сюйцзе в исступлении. — Ты все знал, но ничем не выдал! Это ты подсыпал принцу смертельный яд! Это твои люди пробрались ко мне прошлой ночью и украли снежный лотос! Ты мог влить в него ци и спасти, но просто смотрел, как он умирает! Се Юнь ледяным тоном приказал: — Уведите. Лю Сюйцзе отчаянно сопротивлялся, слетела даже его гуань, но гвардейцы дворцовой стражи, подобные тиграм и волкам, даже бровью не повели — схватили его и уволокли прочь. Се Юнь повернулся и небрежно указал двум младшим евнухам помочь принцу. Но как раз в этот момент, среди всеобщего хаоса, его доверенный подчиненный Ма Синь внезапно ворвался в зал для медитаций, стремительно пробился сквозь толпу к Се Юню и, даже не успев поприветствовать, торопливо прошептал: — Командующий, прибыл императорский лекарь... Шань Чао непроизвольно расширил глаза, Се Юнь на мгновение замер: — Почему так быстро? — Главнокомандующий Доблестной конницей Юйвэнь Ху... — голос Ма Синя слегка дрожал, — ...Генерал Юйвэнь как раз был при дворе. Услышав об отравлении принца, лично доставил лекаря в монастырь Цыэнь... Дворцовая стража не посмела задержать. Они уже у ворот. Се Юнь едва заметно напрягся. В тот же миг за дверями внезапно раздался цокот копыт и шум голосов гвардейцев — звуки стремительно приближались. От самого входа в зал для медитаций золотая стрела внезапно пронеслась сквозь толпу, едва не задев висок Се Юня! Вжих!.. Шань Чао, стоявший неподалеку, резко развернулся и взмахнул рукой — хлоп! — ловя раскаленное древко золотой стрелы в полете. Порыв ветра от стрелы вскинул прядь волос у виска Се Юня... и она медленно опустилась. В дверях, переступив высокий порог, появился мужчина лет тридцати с небольшим, облаченный в тонкий доспех. Непримечательная внешность, мощное телосложение — одной рукой он держал, словно трофей, седовласого старца, главу императорской лечебницы. — Всем стоять на своих местах и не двигаться! Его голос звучал ровно, но густая энергия ци раскатилась по залу, громовым эхом ударив в уши присутствующих: — По Высочайшему повелению: всех задержанных направить во дворец для суда. Императорский лекарь доставил гриб линчжи и немедленно приступит к лечению наследного принца. Без малейшей задержки. Цинь-цы! У многих подкосились ноги и они упали на колени. Храм погрузился в хаос. Лишь Се Юнь по-прежнему стоял, обхватив предплечья, прислонившись к краю стола. Генерал Доблестной конницы Юйвэнь Ху пристально оглядел присутствующих, и их взгляды скрестились. Се Юнь едва заметно прищурился. — Командующий Се, — холодно приветствовал Юйвэнь Ху. Белоснежные одежды, серебряная маска — командующий дворцовой охраной внезапно приподнял уголки губ. Еще мгновение назад его лицо было холодным как иней, и вдруг его словно подменили. Изгиб розовых тонких губ можно было назвать «пленительным как персик и слива». Но тот, кто знал этого человека, мог понять — в этой лицемерной улыбке не было ни капли тепла, лишь крайнее отвращение. Юйвэнь Ху ожидал хотя бы формального ответа. Но Се Юнь просто одарил его этой улыбкой и отвернулся, не сказав ни слова. Юйвэнь Ху невольно нахмурил густые брови, но промолчал, переведя взгляд на наследного принца, еле сидящего на возвышении. И только тогда он заметил Шань Чао, который стоял рядом и по-прежнему сжимал в руке его золотую стрелу. В глазах генерала мелькнуло недоверие: за годы сражений он встречал лишь немногих, кто был способен голыми руками поймать его стрелу, а этот монах был к тому же так молод! На лице Юйвэнь Ху появилась тень уважения. Он сделал шаг вперед и сложил руки в приветственном жесте: — Этот ничтожный — главнокомандующий Доблестной конницей Юйвэнь Ху. Осмелюсь спросить имя почтенного мастера? Манеры Юйвэнь Ху, закаленного в походах и боях, дышали прямодушием — разительный контраст с ядовитой утонченностью командующего Се. К тому же, он так быстро привез лекаря с грибом линчжи для спасения наследного принца. Все это расположило Шань Чао к генералу. Он ответил тем же жестом, склонив голову: — Не смею принять похвалы. Смиренно именуюсь Синьчао, монах монастыря Цыэнь. Что до отравления наследного принца... — Наследный принц отравлен кислым морсом, поднесенным монастырем Цыэнь, а этот монах — тот, кто его преподнес, — ледяным тоном вставил Се Юнь. — Ма Синь, нам здесь больше нечего делать. Немедленно оцепи монастырь. Я забираю монаха Синьчао для допроса во дворце — доложить императрице. Вперед. Юйвэнь Ху резко обернулся: — Командующий Се, по Высочайшему повелению я принимаю командование здесь. Ты... — У меня жетон внутренней охраны императорского дворца, дающий право в любое время являться во дворец и действовать в столице по своему усмотрению, — холодно парировал Се Юнь. Очевидно, он уже довольно давно творил, что хотел, прикрываясь этим императорским щитом. Юйвэнь Ху на мгновение остолбенел от ярости. — Идем, монах Синьчао. — Се Юнь более не удостаивал генерала вниманием. Его ледяной взгляд устремился на Шань Чао — ни следа той пленительной улыбки, которая до этого играла на его губах. — Что, ждешь, когда я сам поведу тебя? Не успела бы завариться и чашка чая, а Се Юнь уже широким шагом выходил из оцепленного дворцовыми гвардейцами монастыря Цыэнь в окружении подчиненных. У ворот на широкой улице Чжунчжэн уже ждала роскошная карета алого цвета, сверкающая позолотой. Шань Чао, сдавленный с обеих сторон двумя гвардейцами, с бесстрастным лицом следовал позади. Но если приглядеться, можно было заметить, что красивое лицо юного монаха было напряженным, челюсти крепко сжаты, рисуя настолько резкие линии, что они казались высеченными из камня. Се Юнь, словно спеша по неотложному делу, не удостоил вниманием ни одного из встретившихся по пути воинов и прямо направился к карете. — Командующий, что делать с этим монахом? — тихо спросил Ма Синь, ускорив шаг и приблизившись к нему: — Отправить в тайную тюрьму внутреннего дворца для допроса, доставить под стражу в Вашу усадьбу или мы просто... Се Юнь остановился. Его бесстрастное лицо, казалось, совершенно не изменилось — то ли он о чем-то размышлял, то ли сознание его было пустым, и он ни о чем не думал. Почему-то эта сцена заставила Ма Синя похолодеть от ужаса, и даже Шань Чао бросил взгляд в их сторону. В его поле зрения попала лишь слегка вздымающаяся грудь Се Юня — и вдруг он резко взмахнул рукой... С того места, где он стоял, взмах пришелся прямо на Шань Чао. Тот не успел уклониться и инстинктивно перехватил его хрупкое холодное запястье. В следующий момент Се Юнь сжался, словно сдерживая боль, но в конце концов внезапно закашлялся и выплюнул сгусток черной крови! Шань Чао окаменел от шока. Ма Синь вскрикнул: «Командующий!..» Тело Се Юня беззвучно обмякло. Шань Чао подхватил его и ощутил, что вся одежда на спине командующего была сырой от холодного пота!

***

Примечания

Небесные законы и человеческая этика 天理人伦. Конфуцианская концепция космического и социального порядка. «Небо установило порядок, утвердив пять правил человеческих отношений: верность подданного, почтительность сына, ласка жены и матери, уважение младшего брата, надежность друга». Пурпурный Запретный город, Дамингун «Пурпурный запретный город» (紫禁城). Пурпурный – цвет императорской власти. Запретный город — императорский дворцовый комплекс, огороженный стенами и запретный для обычных людей. В разные времена Запретные города размещались в разных местах и носили разные названия. После свержения императорской власти, Запретный город в Пекине был назван «Гугун», «Бывший дворец», и сейчас является историческим памятником. «Дамингун» (大明宫), букв. «Дворец Великого Сияния», Запретный город династии Тан в Чанъане (современный Сиань). В X веке он был разрушен во время восстаний, на месте руин сейчас исторический заповедник. Пурпурный цвет и Полярная звезда как символы императора Северная полярная звезда (北极星) также называлась Пурпурной звездой Запретного [дворца] (紫微星). «Пурпурный (紫) — цвет императора, считавшийся высшим и самым благородным цветом. «Запретный» (微) — запретный для простых, обычных людей. «Звезда» (星). В китайской астрономии небо было разделено на три «ограды» (垣) или «владения». Область вокруг Северного полюса считалась Небесным Императорским Дворцом (紫微垣). Сердцем небесного Запретного дворца была Полярная звезда (紫微星). Она считалась верховным правителем этого Небесного дворца, его главной звездой — Небесным Императором (天帝). По теории «Небесного мандата» (天命) император на земле, Сын Неба (天子) считался прямым воплощением Небесного Императора. Поэтому Полярная звезда и пурпурный цвет стали астрологическим символом земного императора, его власти, судьбы и дворца. Внутренние дворцовые мастерские Эти мастерские находились внутри Запретного города, там изготавливали эксклюзивные предметы только для императорской семьи — мебель, утварь, украшения и др. Доступ к ним имели только евнухи и доверенные чиновники. На изготовленные вещи ставили императорскую печать. Во времена династии Цин печать ставили даже на фарфоровых чашках императора. Яд «Красная макушка журавля» Реальный яд, любимый яд императрицы У Цзэтянь для устранения соперниц. Содержал киноварь и мышьяк. Вызывал онемение языка, потом конвульсии, и смерть от дыхательного паралича. Киноварь в яде Киноварь это сернистая ртуть. В твердом виде она не токсична, ртуть высвобождается только при нагревании или проглатывании/вдыхании. На коже или бумаге она безопасна, к тому же процент ртути в краске небольшой. Киноварь не выцветала в отличие от других красок на основе растительных компонентов и считалось, что отпугивает демонов. Нашелся кстати любопытный момент, не совсем в тему. Безумный шляпник из «Алисы в стране чудес» – это реально существующая болезнь в Европе. В XVIII–XIX веках европейские шляпники использовали нитрат ртути для обработки фетра. Пары ртути вдыхались мастерами, вызывая хроническое отравление, что приводило к сумасшествию и смерти. Головной убор в Древнем Китае Головной убор был знаком социального статуса (его форма строго регламентировалась), и символом личного достоинства (прилюдно его потерять приравнивалось к моральному падению). Когда чиновника лишали должности, первым делом снимали его головной убор — это было позорнее телесного наказания. В «Речных заводях» разбойники срывают головные уборы с чиновников в знак отказа им в человеческом статусе. В эпоху Мин евнухи намеренно роняли головные уборы опальных чиновников во время казни. То есть, если Вы видите, как у китайского героя слетает головной убор и разлетаются волосы — это символ падения ниже плинтуса. Можно вспомнить сцену из последних серий дунхуа «Магистра дьявольского культа», когда Цзян Чэн узнает правду о золотом ядре на Пристани Лотоса, и у него гуань спадает с волос. Это глубоко символично, показывает что человек полностью утратил (само)уважение и разрушен до основания.

Глава 4. Белые шелковые одежды

Усадьба Се. Три дня спустя. Шань Чао открыл глаза после медитации, уставившись в белоснежную стену темницы. С тех пор, как три дня назад Се Юнь потерял сознание у ворот монастыря Цыэнь, гвардейцы дворцовой стражи запечатали ему восемь основных акупунктурных точек, насильно пригласили в усадьбу Се и заперли в темнице. Его связь с внешним миром была полностью прервана, и единственным человеком, которого он видел, была служанка, приносившая еду. Никто его не навещал, никто не допрашивал — казалось, все вдруг забыли о его существовании. Сам Се Юнь так и не появился, будто провалился сквозь землю. Шань Чао сначала предположил, что Се Юнь отравлен и находится при смерти — отсюда это временное затишье перед бурей. Однако когда он попытался расспросить служанку, приносившую еду, та лишь молча качала головой — оказалось, девушка немая. Единственное, что он мог заметить — небывалая роскошь усадьбы Се. Не говоря уже об арках, увитых цветами, и извилистых длинных крытых галереях, мимо которых его наполовину привели, наполовину отконвоировали, даже подземная темница, где его содержали, была просторной и чистой: постель аккуратно застелена, каменный пол покрыт толстым красным ковром. Если бы не массивная деревянная решетка вместо двери, это помещение можно было бы считать более комфортным, чем его келья в монастыре Цыэнь. С питанием тоже не было проблем — три блюда и суп к каждому приему пищи, правда, без учета монашеских запретов на мясо. Хотя Шань Чао теперь был монахом, он не испытывал отвращения к мясу и молча принимал любую пищу, копя силы, чтобы прорвать блокировку акупунктурных точек. В первый день когда его заперли, к двери время от времени подходили люди и наблюдали за ним, но Шань Чао сохранял невозмутимость в любой ситуации. Этот одетый в черное монах медитировал практически все время, прерываясь только на сон и прием пищи. Для посторонних он казался безмолвной каменной статуей, которая не двигалась по несколько часов. Охрана знала, что восемь основных акупунктурных точек на его теле были заблокированы, лишив его возможности концентрировать ци и использовать нэйгун. Поэтому их бдительность постепенно ослабла. На второй и третий день возле темницы вообще не было охраны. Кроме служанки, которая регулярно приносила пищу, в подземелье было пусто и тихо. На закате третьего дня в двери раздался скрип ключа, отпирающего железную цепь. Шань Чао открыл глаза. Юная служанка вошла с коробкой еды и настороженно взглянула на него —молодой и крепкий монах, как обычно, молча сидел в медитации. Она осторожно подошла к столу и, повернувшись к нему спиной, поставила коробку. В этот миг Шань Чао внезапно поднялся — никто не мог даже предположить, что он успел прорвать блокировку большинства точек. Словно тень, он соскользнул с лежанки, в два шага беззвучно оказался за спиной девушки и нанес точный удар по основанию шеи! Девушка распахнула персиковые глаза и бессильно осела на пол, не успев издать ни звука. Шань Чао быстро проверил ее состояние, убедился, что она лишь потеряла сознание, и, успокоившись, перенес ее на лежанку, накрыл одеялом, придав вид спящего человека, как будто это был он сам. Деревянная решетка была уже открыта, железный замок снят. Выйдя из темницы, Шань Чао увидел перед собой длинный, в несколько чжанов, пустой коридор. В дальнем конце стояла деревянная лестница, ведущая наверх — очевидно, именно этим путем стражники и служанка приходили и уходили. Поднявшись по лестнице, он уперся в потайную дверь. Он слегка приоткрыл ее, и через щель внутрь пробился тонкий лучик света от горящих свеч. Выбрался? Вот так просто? Шань Чао замер на деревянной лестнице, на мгновение оказавшись в положении «ни туда, ни сюда». Он колебался, стоит ли открыть дверь пошире, как вдруг услышал снаружи низкий, густой мужской голос: — Командующий Се оправдывает свою выучку смертника «Темных врат» — обычные яды на него не действуют. Наследник престола до сих пор между жизнью и смертью в Восточном дворце, а ты уже почти оправился. Юйвэнь Ху! За доли секунды ум Шань Чао пронзили десятки мыслей: Почему снаружи оказались Се Юнь и Юйвэнь Ху? Неужели подземелье ведет прямо в кабинет усадьбы Се? И что значит «Темные врата»? И с какой целью Юйвэнь Ху явился в усадьбу Се? Шань Чао прикрыл потайную дверь, оставив едва заметную щель — достаточно, чтобы не привлекать внимания, но сохранить возможность слышать происходящее снаружи. Как и ожидалось, вскоре раздался голос Се Юня, почему-то звучавший хрипло: — Этот ничтожный Се просто слегка простужен. Генерал Юйвэнь, говорите прямо, не тратьте время... Если пришли навестить больного, то наши отношения не настолько близки — можете сразу уходить. Тон был настолько холодным, что казалось, будто в словах хрустит лед. Однако, вопреки ожиданиям, Юйвэнь Ху не только не разозлился, но даже не выказал и тени недовольства: — Командующий Се, не поймите меня превратно. Если бы я пришел лишь проведать Вас, то, конечно, сразу удалился бы и не посмел навязываться. Он сделал паузу и продолжил: — Сегодня я явился с визитом потому, что яд, который Вы, командующий Се, по приказу императрицы подмешали в кислый фруктовый морс в монастыре Цыэнь, был обнаружен. В подземном ходе Шань Чао судорожно сжал руку на потайной двери, так, что выступили вены на тыльной стороне ладони. Снаружи мерцал свет свечей. После короткой паузы Се Юнь лениво произнес: — Ваши слова для меня не слишком понятны. Наследник престола отравился только потому, что Лю Сюйцзе подсунул ему яд «Красная макушка журавля». Тому имеются и живые свидетели, и материальные доказательства. Какое отношение к этому имеет кислый фруктовый морс? Юйвэнь Ху стоял в роскошном кабинете усадьбы Се, заложив руки за спину, посреди зала. Его пронзительный взгляд был устремлен на Се Юня. Тот сидел к нему вполоборота за великолепным письменным столом из золотистого наньму, в серебряной маске, с широкими рукавами, распущенные волосы ниспадали с шеи на грудь. Со своего места Юйвэнь Ху мог видеть лишь мягкий овал подбородка, почти полностью скрытый прядями волос. — Изначально кислый фруктовый морс не должен был содержать яда. Лю Сюйцзе и его сообщники из фракции Восточного дворца собирались использовать свойства киви для инсценировки отравления и подставить императрицу У. По первоначальному плану, наследный принц должен был принять сильно разбавленный водой яд «Красная макушка журавля» еще до посещения монастыря Цыэнь. Юйвэнь Ху перевел взгляд с Се Юня на трепещущее пламя свечи на столе и продолжил: — Если бы план сработал, наследный принц проявил бы признаки отравления после употребления морса, серебряная игла обнаружила бы яд в напитке, Лю Сюйцзе спас бы его с помощью снежного лотоса, а затем в келье монаха нашли бы вещи императрицы... Император и без того помышлял о низложении супруги, а с таким безупречным доказательством заговора фракция императрицы была бы уничтожена навсегда. …— Однако Лю Сюйцзе, при всех его расчетах, упустил одну деталь. …— Сведения об организации отравления просочились еще до его исполнения. И тогда вы с императрицей решили обратить эту схему против них самих, добавив в морс смертельный яд, чтобы под прикрытием этого заговора по-настоящему убить наследного принца. Се Юнь усмехнулся и с легким стуком поставил чашку на стол: — Вздор. Где доказательства? Бум!!.. Удар был тяжелым и громким — Се Юня с размаху прижали к стене! Лица двух мужчин оказались в нескольких цунях друг от друга. Юйвэнь Ху, казалось, сам не ожидал, что Се Юнь окажется настолько слаб: одной рукой сжимая ворот его одежды, он на мгновение застыл в ошеломлении. За серебряной маской лицо Се Юня оставалось бесстрастным. Он, не задумываясь, схватил стоявший рядом на столе чайник с холодным чаем и выплеснул содержимое прямо в лицо Юйвэнь Ху! Все произошло мгновенно. Юйвэнь Ху, когда его лицо окатила холодная вода, был застигнут врасплох, вздрогнул и рефлекторно разжал руку. В следующее мгновение пинок Се Юня откинул его на полчжана назад. Он, пошатнувшись, отступил на несколько шагов, перевел дыхание и медленно выпрямился: — Се Юнь, ты... Се Юнь поправил ворот одежды, неторопливо затянул пояс. Его движения и голос были абсолютно невозмутимы: — Что? — Твоя ци истощена, нэйгун угасает. Яд очевидно проник в даньтянь. Сейчас ты… — Даже если так, — резко оборвал его Се Юнь. — Даже если в морсе был яд — его подсыпали монахи Цыэня. Какое это имеет отношение ко мне? Если осмелишься — иди с докладом к императору. Перебей всех монахов монастыря и отомсти за наследного принца — кто тебе мешает?! Он резко шагнул к столу, широким движением рукава смахнул на пол все чашки, тарелки, бумаги и кисти. Осколки со звоном разлетелись по комнате, некоторые даже попали на полы одежд Юйвэнь Ху. Этот жест заставил того растеряться. Главнокомандующий Доблестной конницей стиснул зубы, и только спустя некоторое время сумел взять себя в руки: — У этого подчиненного тоже нет выбора, командующий Се! Он глубоко вдохнул: — Сейчас наследник престола между жизнью и смертью в Восточном дворце, династия в смятении, при дворе и в народе — разногласия. Императрица У хочет воспользоваться моментом, чтобы после праздника середины осени сопровождать императора на гору Тайшань и, будучи женщиной, участвовать в подношении и получить вместе с ним титул «Второго Святейшего Владыки»... Курица, возвещающая рассвет, — такого не слыхали с древних времен! Если с наследным принцем что-то случится в этот критический момент, мне придется раскрыть все. Тогда императрица и наследник взаимно уничтожат друг друга, и даже ты… Се Юнь холодно бросил: — Ну и катись. Шань Чао, стоявший в подземном ходе, был удивлен. Не потому, что Се Юнь уступил Юйвэнь Ху — остатки яда в его теле и истощение ци объясняли временное поражение. Исход одной схватки еще не означал окончательного проигрыша. Но потому, что когда Юйвэнь Ху произнес «и даже ты...», его слова внезапно прозвучали... по особому. На первый взгляд, он просто понизил голос, но если прислушаться — в нем явственно слышалась... нежность. Возможно ему просто показалось. Но почему-то в глубине души Шань Чао неожиданно всколыхнулась спонтанная, необъяснимая враждебность. Он еще не успел осмыслить, откуда взялось это инстинктивное чувство, как тут же заметил в Се Юне что-то странное. Хотя он видел его всего дважды, тот обычно действовал непринужденно, с хладнокровной жестокостью. Он не был похож на человека, который мог бы со злостью бросить противнику: «Ну и катись». Как будто он был загнан в угол, и ему не оставалось ничего другого, кроме как грубить. — Я не хочу... не хочу этого делать, — голос Юйвэнь Ху в кабинете звучал хрипло. — Все эти годы я делал все возможное, чтобы сохранить равновесие при дворе. Такие, как мы, уцелевшая знать прежней эпохи, могут выжить только пока императрица У и наследник престола сдерживают друг друга. Но если одна сторона будет уничтожена, а другая получит безграничную власть... — Лучше остудить кипящий котел, чем биться насмерть. — Се Юнь, — сказал Юйвэнь Ху, — я знаю, что это ты украл снежный лотос из усадьбы Лю. Отдай его, чтобы спасти наследного принца, и я гарантирую, что все исчезнет бесследно. Никто, кроме нас, никогда не узнает, что произошло тогда в монастыре Цыэнь. В кабинете воцарилась долгая, тяжелая тишина. Лишь спустя время голос Се Юня раздался тихо, словно эхо из глубин: — Поздно. Я опасался, что яд в кислом морсе будет слишком силен, я... использовал цветок заранее сам. Юйвэнь Ху остолбенел, будто ему перехватило дыхание. — Разве в мире только один снежный лотос? — словно спохватившись, выпалил он. — Говорят, что сотню лет назад в «Долина лотосов» и «Кузница мечей» использовали воду, настоянную на снежных лотосах с Небесных гор, чтобы выковать парные клинки Лунъюань и Тайа... Если легенда существует, значит, их должно быть больше! Меч Лунъюань! Зрачки Шань Чао внезапно расширились. Два года подряд в его снах появлялись два меча — Лунъюань и Тайа — и вот теперь они таинственным образом оказались связаны с делом об отравлении наследника престола! — Да, такая легенда есть, — после долгого молчания медленно произнес Се Юнь. — Но «Долина лотосов» давно исчезла, а что до «Кузницы мечей»... Шань Чао напряг слух, готовясь вникнуть в каждое слово, но голос Се Юня внезапно оборвал приступ жесткого кашля. Приступ был настолько сильным, что Се Юнь внезапно лишился дара речи. Даже Юйвэнь Ху вздрогнул и поспешил к нему: — Что с тобой? Может, ты... Но Се Юнь, продолжая кашлять, резким жестом велел ему замолчать и хрипло крикнул: — Прислуга! Снаружи кабинета тут же раздались шаги — слуги уже бежали на зов. Шань Чао мгновенно оценил обстановку: если сейчас сюда нагрянут люди, приоткрытая потайная дверь выдаст его присутствие. Без колебаний он плотно закрыл створку. Оглядевшись, он убедился — подземный коридор по-прежнему пуст, ни единого человека. Видимо, охрана здесь и вправду была нестрогой, раз его темница находилась прямо под кабинетом Се Юня. Да и восемь основных акупунктурных точек его были запечатаны, он даже ходить должен был с трудом. Кому какое дело до беспомощного калеки? Шань Чао спрыгнул с лестницы. Его тело, гибкое как у мастера стиля обезьяны, опустилось легче перышка, не потревожив ни пылинки — явное свидетельство исключительного мастерства владения ци и цингуна. Обычный мужчина его комплекции проломил бы пол в таком прыжке. Стоя на месте, он нахмурил густые, прямые как клинки, брови. В этом подземелье должен быть другой выход — не могли же охранники и служанки приходить сюда исключительно через кабинет Се Юня? Но в каком направлении искать? В тот момент, когда он замер в раздумьях, из глубины туннеля донесся едва уловимый звук. Шань Чао инстинктивно напрягся, приготовившись спрятаться, но звук повторился — и это явно были не шаги. Это был стон. Прерывистый, усиливающийся временами, словно от нечеловеческой муки. Шань Чао слегка прищурился в сомнениях, затем намеренно замедлил шаги, следуя за звуком вглубь туннеля. Стоны были тихими но у Шань Чао был острый слух. Он миновал несколько поворотов в этом подземном лабиринте, и внезапно коридор расширился, открыв взору... еще одну темницу. Но то, что он увидел внутри, заставило его замереть в изумлении. Невыразимая красота. Когда внешнее совершенство достигает определенного уровня, оно оставляет лишь одно, простое и ясное впечатление, — изумительно прекрасно. Человек сидел, поджав ноги, в углу темницы вполоборота к решетке. Его длинные волосы, мокрые от пота, были кое-как стянуты простой пеньковой веревкой, но даже в этом беспорядке они казались ослепительными. Казалось, что обычная пенька превратилась в золотой шнурок от их сияния. На них трудно было даже смотреть, не отводя глаз. Тело было едва прикрыто широким белым шелковым пао, тонкая ткань которого лишь местами скрывала обнаженную кожу. С того места, где стоял Шань Чао, было видно хрупкое, изящное плечо и белые пальцы, судорожно вцепившиеся в край одежды. Но больше всего Шань Чао поразило не это. А то, что вторая ладонь была пронзена кинжалом, намертво пригвожденным к полу в запекшейся крови. — ...Девушка? — Шань Чао прищурился и осторожно постучал по деревянной решетке: — Вы... что с Вами? Сначала узница не отреагировала. Лишь после нескольких настойчивых, но аккуратных ударов по решетке темницы она словно очнулась от мучительного забытья и медленно повернула лицо в его сторону. Была видна лишь половина лица, изможденная страданием, но даже так черты, глубокие и безупречные, вызывали странное чувство, будто сердце внезапно сжалось. Шань Чао невольно смягчил голос: — Мм... девушка, что с Вами случилось? На самом деле вид измученной пленницы в полумраке темницы, тело которой было едва прикрыто сбившейся тонкой одеждой, вызывало грязные, даже похабные, мысли о произошедшем. Осознав это, он тут же сменил вопрос: — Вам помочь освободиться? Девушка уставилась на него, и на ее лице промелькнуло какое-то неожиданное, странное и многозначное выражение. — ...Как ты здесь оказался? Вероятно, от обезвоживания, ее голос звучал хрипло, невозможно было определить, женский он или мужской, но Шань Чао не придал этому значения — то, что он увидел в этой темнице вызывало у него слишком сильное отторжение, пробуждая тревожные догадки. — Долгая история. Я тоже здесь заточен. Вы... — ...Не зови никого. Прекрасная пленница перебила его и отвернулась, закутавшись в шелковые одежды и закрыв глаза. Длинные ресницы сомкнулись, очертив острую дугу у внешних уголков глаз: — Раз уж ты выбрался на свободу, уходи быстрее... Не задерживайся здесь из-за меня.

***

Примечания

Ритуал Фэншань Ритуал был исключительной привилегией императора как Сына Неба, в качестве помощника со второстепенным приношением выступал наследный принц или высший чиновник. Женщины (даже императрицы) не допускались даже в качестве зрителей. По итогу император провозглашался «Святейшим Владыкой» («圣» имеет разные значения, обозначающие человека с самыми большими достижениями, с самым благородным характером и самым обширным интеллектом и знаниями, и также используется для обозначения особой связи с небом). Ритуал включал жертвоприношение Небу на вершине горы (Фэн ) и жертвоприношение Земле у подножия горы (Шань). Ритуал проводился нерегулярно, 1-2 раза за царствование, иногда чаще, обычно был приурочен к значимым событиям (небесным знамениям, великим победам, экономической обстановке). В 665 г. императрица У Цзэтянь действительно добилась участия в ритуале в качестве помощника и по окончании ей был присвоен титул «Второго Святейшего Владыки», который давал ей формальное равенство с императором Гао-цзуном. Это было сознательное нарушение многовековых норм, ставшее политическим переворотом.

Глава 5. Битва Дракона и Тигра

«Битва дракона и тигра» — метафора для описания схватки двух равных по силе противников, использующих разные методы/техники, или скрытого конфликта влиятельных сил (например, императора-дракона и генерала-тигра).

Дракон (龙) — символ императорской династии, духовной силы, стратегии и гибкости.

Тигр (虎) — символ воинской доблести, физической мощи, агрессии и силы.

Также «Тигр» — имя Юйвэнь Ху, а Лунъюань ревет как дракон в руках правильного владельца...

***

Шань Чао отступил на шаг, окинул взглядом темную деревянную решетку — и внезапно, собрав ци, нанес по ней мощный удар ладонью. Бах!!.. Решетка слегка дрогнула, но на дереве не появилось ни единой трещины. — Не надо! — тут же воскликнула красавица. — Решетка сделана из железного дерева, ее не разрубить! Шань Чао спокойно ответил: — Я прошел бы мимо, если бы не заметил Вас. Но раз уж наши пути пересеклись, я не могу оставить Вас умирать здесь, это против моих принципов. Не бойтесь, я не плохой человек, после побега можете найти родных или уйти одной — я не потребую ничего взамен... Девушка долго смотрела на него. Ее взгляд был очень странным, но в сиянии невероятной красоты, которую не могли затмить даже страдание и грязь, эту неестественность легко было не заметить. — ...Духовный мастер великодушен, — наконец медленно промолвила она, затем добавила с паузой: — Но эту темницу можно открыть только ключом... Если Вы правда желаете помочь, найдите его. Ключ. Шань Чао мгновенно сообразил, что делать. Коротко бросив: «Пожалуйста, подождите немного», — он поспешил обратно в свою темницу. Служанка, которая принесла ему еду, все еще была без сознания. Обыскав ее пояс, он нашел связку ключей, проверил дыхание — жива — и вернулся по извилистому подземелью к дверям другой темницы. За это короткое время пленница успела плотнее закутаться в одежду, словно стесняясь своей неприкрытости перед посторонним человеком, отчего казалась еще более хрупкой. Шань Чао быстро перебрал несколько ключей. Один из них, как он и предполагал, подошел к замку. Он тут же распахнул дверь. Не решаясь смотреть на полуодетую девушку, он сосредоточился на ее руке, пробитой кинжалом: клинок, украшенный золотом и драгоценными камнями, холодно поблескивал, насквозь пронзив ладонь. Засохшая кровь растекалась на полшага вокруг — страшно представить, какая адская боль сопровождала это увечье. — Выдержите? — спросил он, сжимая рукоять. Девушка посмотрела на него, и в уголке ее губ дрогнула едва уловимая улыбка. В этом выражении мелькнуло что-то смутно знакомое, но в полумраке, да еще и в спешке, Шань Чао лишь кивнул. Одной рукой он крепко сжал рукоять кинжала, другой прижал ее ладонь — и резко дернул! Кровь хлынула мгновенно. Шань Чао зажал рану, но кровь залила ему всю руку, прежде чем кровотечение постепенно ослабело. Пленница, стиснув зубы, склонила голову. Ее тело напряглось, как тетива лука. Лишь когда острая боль отступила, она, обливаясь потом, перевела дух: — Благодарю... духовного мастера. Обычная девушка на ее месте уже лишилась бы чувств от боли, но эта, даже изможденная до предела, сохраняла ясность сознания, а ее голос звучал удивительно спокойно и мягко. Характер и внешность можно подделать, но подлинное благородство и выдержку изобразить невозможно. Шань Чао почувствовал легкое смущение и отвел взгляд: — Не стоит церемоний... И не называйте меня духовным мастером. Сейчас важнее всего перевязать Вашу рану и найти выход. — Не спешите, — возразила девушка чуть охрипшим голосом. — В этом подземелье несколько выходов. Большинство охраняются, один ведет прямо в кабинет Се Юня. Если хотите уйти незаметно, остается лишь один путь... — Какой? — Оружейная. Шань Чао замер. Девушка насмешливо приподняла бровь: — Неужели мой спаситель планирует провести меня через всю усадьбу Се, отбиваясь голыми руками? Меньше, чем через палочку благовоний, потайная дверь с грохотом распахнулась и Шань Чао выбрался из подземелья. Девушка сказала правду. Стоило им выйти из подземелья, стылый ветер дохнул в лицо. Перед ними была огромная пустынная оружейная — мрачная, освещенная лишь трепещущим пламенем факелов по четырем углам, которые отбрасывали прыгающие тени на хорошо укрепленные стены. Ряды высоких железных стеллажей упирались в потолок, но большинство полок пустовали — там было не так много холодного и огнестрельного оружия. Шань Чао шел между железных стеллажей, и не мог сдержать душевного потрясения: — Зачем в усадьбе Се понадобилось строить такую огромную оружейную? Неужели он замышляет мятеж? — Командующий Се — человек императрицы, — произнесла девушка у него за спиной. — Что Вы имеете в виду? Шань Чао обернулся. Пленница стояла, скрестив руки на груди, прислонившись к черной каменной стене. Ее собранные в высокий хвост волосы ниспадали на плечо, и хотя ее лицо из-за сильной потери крови было бледным, оно было словно выточено из бесценного жадеита — гладкое, словно мягко подсвеченное в полумраке, оно выражало душевную стойкость. — Уже несколько лет императрица У вместо императора ставит красные печати на указах. Двор наполнен купленными ею чиновниками, ее власть затмевает солнце. В этом году император решил совершить ритуал Фэншань на горе Тайшань. Узнав об этом, императрица пожелала заменить главного советника и взойти вместе с императором к алтарю для подношений, чтобы объявить себя «Вторым Святейшим Владыкой». Если ей это удастся, она получит право управлять страной наравне с императором. …— Но хотя ее влияние огромно, остаются те, кто сопротивляется ей. Они ближе к сердцу императора и сильнее с точки зрения соблюдения традиций — это фракция нынешнего наследного принца. Шань Чао нахмурился: — Какое отношение это имеет к тайной оружейной в усадьбе Се? Неужели... — Именно так, — девушка холодно усмехнулась. — Князь Вэй боролся за престол не так давно, и кровь у ворот Сюаньу еще не высохла. Основа нашей империи стоит на костях тех, кто убивал родную кровь. Лицо Шань Чао дрогнуло. Прошло несколько мгновений, прежде осторожно спросил: — Откуда Вам это известно? Кем Вы приходитесь Се Юню? Девушка отвернулась. Ее голос, легкий как перышко, прозвучал лишь после долгой паузы: — Пусть мой благодетель сам решит, какие между нами отношения... как сочтет, так и ладно. Шань Чао тут же осознал, что перешел границы допустимого. Хорошо, что темнота скрыла его смущенное лицо. Он как раз собрался извиниться, чтобы сгладить ситуацию, но девушка вдруг указала вперед и с недоумением спросила: — Духовный мастер, посмотрите, что это? Посмотрев в указанном направлении, он увидел, что в глубине оружейной, в полумраке, мерцал лазурно-белый свет. Шань Чао, озаренный догадкой, быстрым шагом направился вперед, пройдя мимо бесчисленных стеллажей с оружием. На открытом пространстве перед ним висели два меча, подвешенные на шелковых лентах, и именно от них исходило это свечение. И левый из них... был не чем иным, как семизвездным Лунъюанем, личным мечом Шань Чао! После того, как его почтительно препроводили в усадьбу Се, все его имущество из монастыря Цыэнь, разумеется, конфисковали, так что появление Лунъюаня здесь не было удивительным. Однако Шань Чао не ожидал, что Се Юнь настолько бесстыдно присвоит меч себе, будто так и надо. Его охватило острое отвращение, и он, шагнув вперед, сорвал меч и сжал в руке. — Это Ваш меч, мастер? — с любопытством спросила девушка. Потом она легко коснулась другого меча, испускавшего белое сияние. — Почему он светится? Духовный мастер, взгляните... Ай! Внезапно шелковая лента, на которой висел меч, каким то образом ослабла, и меч стремительно полетел вниз. Девушка с пробитой ладонью никак не могла бы его поймать — тяжелый клинок вот-вот должен был обрушиться ей на ноги! Шань Чао молниеносно подхватил меч и вскрикнул: — Осторожно! И в этот миг его пальцы сомкнулись на бело-золотом эфесе. Вжих!!.. В следующий же миг меч со звоном вырвался из ножен, леденящая душу убийственная аура взметнулась к небесам и весь оружейный склад внезапно огласился пронзительным гулом от клинка! В это же время в главном зале усадьбы Се. Подчиненный поспешно вошел в зал, и Ма Синь тут же поднял голову: — Ну что? — К счастью, теневая стража проявила находчивость, и генерал Юйвэнь ничего не заподозрил. Ма Синь выдохнул с облегчением и горько усмехнулся: — Всего лишь третий день... Впереди еще двадцать семь. Как мы будем скрывать правду весь месяц? Если ежедневные визиты чиновников еще можно как-то пережить, то что, если сам император пожелает аудиенции... Подчиненный тоже почувствовал, как мурашки побежали по спине: — Не волнуйся, брат Ма. Пока что все идет по плану командующего, и теневая стража знает, что делать. Да и лекарь говорил, что состояние командующего не так уж плохо, возможно, в этом году... В этот момент внезапно ворвался еще один гвардеец и, не обращая внимания, могут ли его услышать посторонние, закричал: — Тревога! Беда! Из темницы пропали заключенные! Ма Синь резко вскочил: — Что ты сказал?! — Стража обнаружила служанку, которая приносила еду... Обе темницы пусты! Мы уже обыскиваем подземелье... Не успел запыхавшийся гвардеец договорить, как снаружи главного зала раздался пронзительный звук — словно тысячи демонов завыли одновременно, сотрясая небеса. У всех присутствующих разом изменились лица. — Рев меча Тайа!.. — Ма Синь побледнел. — Этот монах проник в оружейную... взял меч командующего!.. Со звоном обнажив клинок, он выбежал из зала, гневно крича: — Все за мной! В оружейную! Изрубить этого дикого монаха и скормить псам! *** Оружейная. Со всех сторон доносились крики стражников. Шань Чао махнул кончиками пальцев, и белый меч тут же вернулся обратно в ножны. Вой тут же прекратился, но было уже поздно. Девушка, видимо, перенесла в темнице множество мучений. От звука шагов она задрожала, как вспугнутая птица. Ее губы побелели, когда она тихо спросила: — ...Духовный мастер, что теперь будем...? Шань Чао достал семизвездный Лунъюань, глубоко вдохнул, чтобы успокоиться: — Не бойтесь. Я выведу Вас отсюда. — А если... Вы не сможете справиться с ними? Он равнодушно бросил: — Значит, умрем здесь вместе. Полоса света, отраженного от клинка Лунъюаня, ложилась на резкие черты его лица. Взгляд под прямыми густыми бровями был обжигающе ледяным. Девушка замолкла, словно ошеломленная. Издалека донесся глухой грохот — это дверь оружейной с треском вылетела от мощного удара. Следом хлынули беспорядочные звуки топота множества ног и лязг мечей, но, если прислушаться, в этом хаосе чувствовалась жесткая дисциплина: шаги быстро приближались, огибая ряды железных стеллажей. — Духовный мастер... — девушка нахмурилась, — Ваши навыки боевых искусств велики, в одиночку Вы легко прорветесь. Но со мной... Лучше оставьте меня. Возможно, это даст Вам шанс выжить... Шань Чао лишь улыбнулся ей и покачал головой. Его чистая и светлая улыбка была полной противоположностью улыбке Се Юня, делая его похожим на юное, стройное дерево. Если улыбка Се Юня заставляла людей занервничать, то его вызывала непроизвольное доверие и тепло в сердце. — Мы встретились как ряска на воде, но раз уж я спас Вас, то не оставлю в смертельной ловушке. Он сжал меч в одной руке, а другую протянул девушке: — Держитесь за меня. Что бы ни случилось — не открывайте глаз. На ее изящном, словно выточенном лице промелькнуло выражение, которое сложно было назвать иначе, чем мучительной нерешительностью, так быстро, будто это было игрой света. Уже в следующий миг она вновь стала решительно-сосредоточенной. — Раз духовный мастер непреклонен... Когда они ворвутся — притворитесь, что взяли меня в заложницы. Они не решатся рискнуть моей жизнью, никто не посмеет Вас остановить. — ... — Стоять!!! Громогласный окрик потряс землю. В следующее мгновение вспыхнули факелы, и из-за железных стеллажей со всех сторон хлынули стражники. Ма Синь, сжимая меч, вырвался вперед и взревел: — Дерзкий монах! Как ты посмел... И тут его голос оборвался. В глазах отразились неверие и ужас. Шань Чао стоял с мечом наготове, крепко прижимая к себе девушку. Лезвие окровавленного кинжала в его руке было приставлено к ее горлу. Девушка молчала, лишь ее изящные, словно очертания горных пиков, брови сдвинулись от напряжения. Холодным взглядом Шань Чао скользнул по Ма Синю: — Если кто-то сделает шаг — она умрет. Ма Синь: — ... Он мгновенно словно сошел с ума. — Назад! Все назад! — его крик стал как минимум на восемь тонов тоньше, буквально срываясь на визг. — Никому не выпускать стрелы! Отойти!!! Стражники, хоть и не понимали причины, тут же попятились назад, освободив полукруг в полчжана. Ма Синь стоял впереди всех, уставившись на Шань Чао с таким бешенством, что даже не мог говорить связно: — Сумасшедший монах... если ты сегодня уйдешь отсюда живым, то я тебя... я тебя...! — Командующий Се тебя не простит, — вдруг холодно произнесла девушка, пристально глядя на Ма Синя. — Пусть я и пленница усадьбы Се, но если я погибну здесь, командующий с тебя кожу сдерет. Ма Синь остолбенел. Затем в его глазах мелькнуло озарение, и свирепый тон внезапно сменился на почти уговаривающий: — Монах Синьчао, давай без резких движений! Отпусти родственницу нашего командующего! Ну какой же мужчина станет удерживать девушку... э-э... в заложницах? Шань Чао подумал: «Судя по твоей готовности служить злу, ты, наверняка, тоже участвовал в ее пытках». Его охватило омерзение, и он едко усмехнулся: — Родственницу? Не знал, что так обращаются с родней. Хватит болтать! Расступитесь, или я сейчас же пролью ее кровь на это место! Острие кинжала дрогнуло, прочертив тонкую кровавую полосу на шее девушки. Ма Синь почти сорвал голос: — Стой!!! Переведя дух, он резким жестом приказал людям: — ...Разойтись. Пропустить наставника. Шань Чао, крепко удерживая девушку перед собой, шаг за шагом отступал из оружейной. Стражи медленно двигались следом, сохраняя дистанцию. Ма Синь, не отрывая глаз от Шань Чао, подозвал к себе доверенного человека и спросил вполголоса: — Где Юйвэнь Ху? — В малом цветочном павильоне за кабинетом, — так же тихо ответил подчиненный. — Я приказал найти предлог задержать генерала, чтобы он не вышел. Примерно на одну чашку чая… — Тяни как можно дольше. Если они столкнутся с Юйвэнь Ху — теневая стража не сможет скрыть правду. Иди! Подчиненный немедленно удалился. Ма Синь повернулся к Шань Чао и холодно произнес: — Наставник может уйти, но оставьте эту девушку. Командующий по недоразумению пригласил Вас как гостя, но все три дня обращался с Вами достойно. Если же Вы намерены забрать ее — усадьба Се объявит Вас своим врагом. В будущем, даже до края земли... Шань Чао спокойно прервал его: — Хватит угроз. Подайте коня. Ма Синь задохнулся от ярости. Девушка еле слышно прошептала: — И денег... Шань Чао тут же громко добавил: — И десять лянов серебра. Быстрее! У Ма Синя чуть не хлынула кровь изо рта. — Наставник, раз уж Вы просите денег, почему только десять лянов серебра? Этого разве хватит? Хотите, чтобы Ваша заложница каждый день грызла пресные лепешки, запивая холодной водой?! Но молодому господину Ма не оставалось ничего, кроме как сдержать свою ярость и приказать приготовить требуемое. К счастью, роскошь усадьбы Се оправдала свою славу — вскоре подвели вороного коня с «белыми носочками», на спине которого красовался кошель, набитый золотом. — Прошу принять, наставник. Здесь десять лянов чистого золота. — Ма Синь достал из кошеля слиток превосходной пробы и глубоким голосом добавил: — Выслушайте меня: в тот день в храме Цыэнь мы допустили ошибку... чистейшее недоразумение! Если Вы сейчас отложите нож мясника и встанете на путь Будды, я клянусь именем командующего — все забудется, как дым… Бедный Ма Синь под конец еще что-то несвязно бормотал, но Шань Чао прервал его с ледяной усмешкой: — Опустить меч и стать Буддой? А знаешь ли, что и у Будды появляется лик Ваджрапани, когда он видит демонов? Ма Синь онемел. Шань Чао, крепко прижимая к себе девушку, вскочил на коня, на мгновение подставив безоружную спину. Но прежде чем стражники успели натянуть тетиву, он ударил пяткой в под брюхо коня и крикнул: — Хэй! *** — И-и-игого! Лошадиное ржание донеслось до цветочного павильона. Юйвэнь Ху отставил чашку и нахмурился: — Кто смеет разъезжать верхом по усадьбе Се? — Наверное стража играет в конное поло на плацу, — служанка в розовом, сидевшая чуть ниже, отложила кунхоу и сладко улыбнулась: — Не тревожьтесь, генерал. Не угодно ли послушать «Девять узоров»? — ...Где командующий? — Командующий принимает лекарства во внутреннем кабинете и скоро выйдет. Прошу генерала проявить терпение. Во внутреннем кабинете молодой человек в белом парчовом одеянии отложил коробочку с тушью и кистями, поправил маску и улыбнулся своему отражению в медном зеркале. Улыбка вышла неестественной. Он закрыл глаза, на секунду сосредоточился, затем вновь открыл их и слегка приподнял уголки губ. Теперь было похоже. Довольный, он кивнул и жестом показал приближенным, что готов. Затем поднялся и вышел за дверь. *** В цветочном павильоне Юйвэнь Ху окинул взглядом окружающую его роскошь: томные ароматы благовоний, толпы красавиц-служанок с пленительными улыбками — и почувствовал раздражение. За два года, что Се Юнь занимал пост командующего императорской стражей, он прославился не только жестокостью и высокомерием, но и, по слухам, развратным образом жизни, детали которого не подлежали огласке. Конечно, это были всего лишь столичные сплетни, но глядя на всю эту толпу прекрасных девушек, трудно было не заподозрить, что дыма без огня не бывает. — Я пройдусь, — резко выдохнув, поднялся Юйвэнь Ху. — Позовите меня, когда командующий появится. Неожиданно служанка вскочила с места: — Генерал, ни в коем случае! Умоляю Вас остаться! — ??? Служанки замялись, не зная, что ответить. Юйвэнь Ху, обладавший молниеносной реакцией, тут же заподозрил неладное: — Что вы затеяли?! В этот момент за павильоном вновь раздался конский всхрап, а следом — свист рассекающего воздух металла. Лицо генерала исказилось. Он грубо оттолкнул служанку: — Прочь с дороги! Хрупкая девушка даже и не думала вставать на дороге этого закаленного в боях знатного военачальника. Темная тень вихрем промчалась мимо нее — Юйвэнь Ху уже вылетел из павильона. Скрывавшаяся за резными воротами теневая стража не успела и глазом моргнуть, как генерал пересек внутренний двор, пронесся через лунные ворота и застыл как вкопанный у входа в главный зал. Прямо перед ним черный жеребец встал на дыбы. Шань Чао одной рукой сжимал поводья, другой — выхватил меч и, развернувшись, нанес удар. Семизвездный Лунъюань свистнул, рассекая несколько выпущенных в спину стрел. Вспышка лезвия, холодного, как лунный свет, осветила фигуру второго всадника. Человек прильнул к конской гриве, его собранные в пучок волосы рассыпались по развевающимся белоснежным одеждам. Уже спустились сумерки, и зажженные во дворе факелы бросили дрожащие блики на безупречный профиль, словно высеченный из нефрита. Юйвэнь Ху узнал его мгновенно. В голове его опустело и осталась лишь одна мысль: — Не может быть... В следующий миг этот человек поднял глаза и их взгляды на мгновение встретились, словно две молнии, скрестившиеся в воздухе. — Слуги! Коня! — Юйвэнь Ху, казалось, тоже потерял рассудок. — Остановите этого монаха, быстро! Тем временем Ма Синь, увидев выбежавшего генерала, в ужасе зажмурился, будто не в силах смотреть на надвигающуюся катастрофу. — Иди сюда, — он притянул к себе доверенного слугу и прошептал: — Скажи теневой страже спрятаться в кабинете. Не дай бог им сейчас столкнуться с генералом Юйвэнь... Этот человек знает, что такое настоящая резня. В тот же момент Шань Чао несся к воротам усадьбы Се, словно черная молния в ночи. Все, кто осмеливался встать на пути, либо отскакивали прочь, либо оказывались растоптаны копытами. Позади оставалась дорога, устланная обломками стрел. Увидев, что беглецы вот-вот вырвутся, Юйвэнь Ху отбросил все сомнения. Он сделал мощный прыжок, оттолкнувшись от стены. Долгие годы на северной границе закалили его тело, он обладал подавляющей аурой и был выше обычного человека, даже на полголовы выше Шань Чао, но его прыжок был стремительным и легким, как у антилопы — истинное мастерство цингуна. Его силуэт, словно призрак, настиг скачущего коня. Меч с лязгом вырвался из ножен! — От..пусти!.. Шань Чао обернулся — его зрачки сузились. Но было уже поздно. Стальная вспышка, несущая смерть, обрушилась на него. Даже кожа на лице заныла от колющей боли. Любой на его месте инстинктивно уклонился бы. Но он не мог. В его объятиях была девушка, и если он увернется, клинок наверняка обрушится на нее — это неминуемая смерть! Шань Чао стиснул зубы. В этот миг его мужественное лицо, озаренное отблесками пламени и стали, обрело твердость высеченной из камня глыбы. Он развернул корпус, почти выкрутившись задом наперед, и встретил клинок мечом, зажатым в обеих руках... Данн!.. Мощь нанесенного удара, исходящая от невероятной силы бедер и рук, была поистине пугающей. В момент столкновения стали из точки удара разлетелись снопы искр! Юйвэнь Ху почувствовал, как потрясение опустошило его разум. Длинный меч вырвался из его рук и, вращаясь в переплетении ночи и огня. С глухим звуком он отлетел и вдалеке вонзился в стену внутреннего двора из зеленого камня в три чи толщиной. Двенадцать лет. Двенадцать лет Юйвэнь Ху скакал по полям сражений, и впервые в жизни его разоружили одним ударом. В этот миг его сердце переполнилось не только неверием, но и глубоким, невыразимым... унижением. — Я сказал: отпусти, ты слышал?!... Юйвэнь Ху взревел, и выпустил удар из ладони. В ней появилось алое свечение — он вложил всю силу истинной ци в «Рык тигра», технику, которую он совершенствовал всю жизнь. Он был по-настоящему в ярости! Шань Чао вскинул брови. Правой рукой он отозвал меч, а левой решительно встретил атаку. В тот же миг раздался оглушительный грохот. Если бы в трех шагах находился кто-то живой, он бы услышал глухой, протяжный рев дракона, скрытый в столкновении этих двух невероятных сил. И тут же ци Юйвэнь Ху обратилась против него, разрывая внутренности. Изо рта вырвался сгусток крови, и его отбросило назад! С грохотом он рухнул на землю. Из последних сил, подогнув колени, он сумел остановить стремительное скольжение по камням. Задыхаясь, он резко вскинул взгляд — и увидел, как вороной конь со свистом уносится прочь, а тот человек на коне повернулся к Шань Чао с улыбкой. Она была легкой, но невероятно глубокой, будто шла из самого сердца, из глубины его глаз — словно сокровища, которые не могли больше оставаться скрытыми, словно из бездны темного ущелья вдруг брызнул ослепительный и греховный свет. Затем взгляд человека скользнул на Юйвэнь Ху. Очень быстрый, мимолетный взгляд, любой другой решил бы, что это обман зрения. Но Юйвэнь Ху знал — это не так. Этот взгляд был полон злобы. Холодной, извращенной, ядовитой как змеиный укус, злобы. Впервые он увидел этот взгляд семь лет назад, во дворце Циннин. Тогда он только получил командование армией, но сразу же стал жертвой покушения. Чудом выжив, он все же получил тяжелые ранения. Четыре знатных рода совместно обвинили в нападении императрицу У, и разгневанный император приказал ей явиться для объяснений. Однако императрица продолжала отрицать свою причастность даже перед лицом доказательств, неопровержимых как гора. Когда император уже готов был лишить ее титула, юный теневой страж из свиты императрицы неожиданно опустился на колени и сказал: — Я признаю свою вину. Императрица невиновна. Это я напал на генерала Юйвэнь Ху. Присутствующие остолбенели. Император не поверил и спросил: — Зачем тебе убивать Юйвэнь Ху? Юноша поднял голову и снял маску, вызвав всеобщий шок, затем спокойно произнес: — В одну ночь генерал, будучи пьян, принял меня за женщину и попытался обесчестить. Я был оскорблен и в порыве гнева нанес ему раны. Если генерал не может простить, я готов заплатить своей жизнью у ворот Умэнь. Прошу лишь о прощении. С этими словами он повернулся к Юйвэнь Ху и глубоко поклонился, коснувшись лбом земли. Так смертельная схватка политических сил превратилась в фарс, завершившись невероятной неловкостью и двусмысленностью. После того дня в покоях дворца Циннин никто и никогда не вспоминал о случившемся. В ежедневной коварной и непредсказуемой борьбе в Запретном городе династии Тан это было быстро забыто всеми намеренно и молчаливо. Но Юйвэнь Ху забыть не мог. Он не забыл взгляд, который бросил на него юноша, поднявшись после земного поклона. Взгляд, который сверкал, словно отравленный клинок — ослепительно-прекрасный и смертоносный. Наполненный открытой, дразнящей злобой. *** Усадьба Се, передний двор. Под пристальным взглядом Юйвэнь Ху Се Юнь усмехнулся и отвел глаза. В тот же миг Шань Чао, пришпорив коня, ринулся вперед — его меч рассекал воздух, сметая все преграды, словно стрела, выпущенная из тугого лука!

***

Примечания

Имена

Император Тай-цзун (唐太宗), имя – Ли Шиминь, [предыдущий] второй император династии Тан В Китае его почитают как идеал правителя, при нем Китай вошел в эпоху «Золотого века». Военные победы, экономические и управленческие реформы, гармоничное развитие всех трех религий, поэзии, науки и искусств. Однако, его восхождение на трон было кровавым — у ворот Сюаньу он убил двух своих братьев, потом заставил отца отречься. Став императором, казнил всех детей своих братьев и дядю для устранения угрозы правлению. Братья императора Тай-цзуна Ли Цзяньчэн (李建成) — старший брат, первый сын — наследник престола В свое время он принимал активное участие в свержении династии Суй и становлении династии Тан. После его смерти император Тай-цзун переписал историю, преуменьшив его роль и заслуги, поэтому его называют 隐太子 — «скрытый наследный принц». Ли Юаньцзи, князь Ци (李元吉) — младший брат, четвертый сын Ли Юанцзи был четвертым сыном, а Ли Шиминь — вторым, поэтому они не были прямыми соперниками за престол. Но он был активным союзником наследного принца и был убит вместе с ним у ворот Сюаньу. *** Император Гао-цзун (唐高宗) имя — Ли Чжи, [теперешний] третий император династии Тан Он был девятым, самым младшим сыном, не участвовал в яростной борьбе за престол, отличался мягким миролюбивым характером. Именно благодаря этому его отец, император Тай-цзун, передал ему престол. В первые годы продолжал политику отца (развитие экономики, поддержка буддизма). Потом взял в жены У Цзэтянь (бывшую наложницу Тай-цзуна), попал под ее влияние, и это изменило всю историю Китая. В последние годы жизни полностью был марионеткой У Цзэтянь. Братья императора Гао-цзуна Ли Чэнцянь (李承乾) — старший сын Тай-цзуна, наследник престола В детстве он был любимым сыном отца, в девять лет был провозглашен наследником престола, но потом травмировал ногу и стал хромым. Считается, что поэтому характер его начал портиться, он стал жестоким, капризным, начал вести распутный и расточительный образ жизни, приобрел сомнительные увлечения и потерял расположение отца. В страхе, что отец передаст титул наследника престола его брату, организовал мятеж с целью свергнуть отца. Разбил отцу сердце. Потерпел поражение, был смещен, сослан в статусе простолюдина, и умер в нищете через два года. Ли Тай, князь Вэй (李泰, 魏王) — четвертый сын При поддержке отца он руководил созданием крупного географического труда «Земельный обзор области Куюй» («括地志»). Это сделало его очень уважаемой фигурой среди ученых и чиновников и подарило особое расположение императора. Видя, что наследник престола стремительно теряет свои позиции, он начал активно бороться за престол —укреплял отношения с отцом, собрал вокруг себя группу влиятельных чиновников и советников, часто доносил на старшего брата и запугивал младшего Ли Чжи, чтобы тот отказался от прав на престол. Император Тай-цзун видел эти уловки, к тому же самый влиятельный чиновник при дворе Тайцзуна, Чансунь Уцзи (长孙无忌) брат императрицы Чансунь (которая, кстати считается одной из самых знаменитых и мудрых императриц в китайской истории), решительно выступил против Ли Тая. Он утверждал, если амбициозный и хитрый Ли Тай станет императором, он наверняка убьет своих братьев, чтобы обезопасить свою власть. Тихий, мягкий и покладистый Ли Чжи — гораздо более безопасный выбор для сохранения стабильности династии и жизни остальных членов семьи. Император Тай-цзун, который сам пришел к власти, убив своих братьев, не хотел повторения такой истории, сместил и сослал Ли Тая, чтобы прекратить распри внутри династии.

***

Разные полезные детальки

Ворота Сюаньу Этот инцидент произошел в первом дворце династии Тан – Тайцзигуне. После восхождения на престол, Тай-цзун построил для своего отца новый дворец, намного лучше прежнего – Дамингун. И северные ворота в нем он также назвал “Ворота Сюаньу”, видимо, чтобы не забывать о цене верховной власти. Эти ворота имели ритуальное значение, ассоциировались с военной мощью императора, около них были размещены гарнизоны Северной и Южной стражи Сюаньу – ветераны, преданные Тай-цзуну и помогавшие ему в восхождении на престол. Тайцзигун и Дамингун Дворец Тайцзигун (太极宫), букв. «Дворец Великого предела» Самый первый Запретный город династии Тан, построенный еще при династии Суй. При той династии он назывался «Дворец Дасин», при династии Тан был переименован, как и сама столица. Он был расположен по центральной оси Чанъаня, но в низине, что делало дворец сырым и холодным. Дворец Дамингун (大明宫), букв. «Дворец Великого сияния». Этот дворец построил император Тай-цзун для своего отца, которого вынудил отречься. Он был расположен рядом с Тайцзигуном, но на возвышении, где было сухо, больше света и тепла. Он был крупнейшим дворцовым комплексом в истории Китая, площадью около 3,5 кв. км., в 4-5 раз больше нынешнего Запретного города Гугун в Пекине. Потом он стал основным Запретным городом династии Тан. Планировка Запретного города Императорский город делился на: - внешний двор, для государственных дел, церемоний и аудиенций, - внутренний двор/покои, для частной жизни императорской семьи. Внутренние покои тоже делились: — личные покои императора и императорской семьи — более крупные публичные, церемониальные залы (殿) и более приватные дворцы (宫), каждый со своим предназначением; — Задний дворец/покои ( 后宫) — для гарема. Это множество зданий, окруженное стенами и воротами. Там жили императрица, наложницы, служанки и евнухи; — Восточный дворец (东宫) — для наследника престола, его свиты, охраны, учителей; — зоны отдыха – пруды, сады, парки, беседки, прогулочные галереи; — служебные и церемониальные здания — храмы для семейных ритуалов, библиотеки, мастерские, кухни, помещения для прислуги.

Глава 6. Доули с легкой вуалью

* «Доули с легкой вуалью». Конусообразная шляпа с легкой накидкой из газа или тонкого прозрачного шелка.

***

На далекой заставе, под светом угасающих звезд и бледной луны... Лунный свет пробивался сквозь оконную решетку, а ветер, просачиваясь сквозь щели стен, выл жалобно, словно плачущий дух. — ... Подросток проснулся от сна и потер глаза. В полумраке он вдруг разглядел на краю кана сидящую со скрещенными ногами темную фигуру. Спина ее была неестественно прямой, а мышцы — напряжены до дрожи, будто человек изо всех сил пытался сдержать невыносимую боль. — Наставник? — мальчик мгновенно пришел в себя и поднялся. — Наставник, что с Вами? Он рванулся вперед, но в следующий миг молодой человек резко отстранился: — Не подходи... — Опять началось?! Наставник, с которого градом катился пот, попытался что-то сказать, но вместо слов из его горла вырвался сдавленный стон, который уже невозможно было сдержать! Мальчик замер, его грудь вздымалась от частого дыхания. На мгновение он остолбенел, затем буквально скатился с кана и бросился к ведру в углу, чтобы зачерпнуть воды. Но когда он, дрожа, вернулся с деревянной чашей, то увидел, что наставник впился зубами в собственное запястье. Капли крови смешивались с потом, стекая по руке, — боль явно достигла предела. А в лунном свете на его исхудалой спине постепенно проступал лазурный тотем — с усами, жемчужиной под челюстью... Это был потрясающий дракон! Деревянная чаша с водой с грохотом упала на пол. — На-наставник... — задыхаясь от ужаса, прошептал подросток. — Снова началось... что это такое?! Наставник все глубже впивался зубами в свое запястье, алая кровь хлестала ручьем, заливая его прекрасное лицо, бледное от мук, делая его ужасающим. Мальчик бросился вперед, изо всех сил пытаясь оттащить его руку ото рта, но тщетно. Его голос срывался от волнения: — Наставник, бейте меня! Только не калечьте себя, умоляю... Бах! Наставник грубо отшвырнул его, затем, шатаясь, сполз с кана и, едва держась на ногах, выбежал из дома. Ледяной ветер несся по серой пустыне, поднимая песчаные вихри. Вдалеке завыли волки — их протяжный вой растекался до самого горизонта. Мальчик вскочил и кинулся к двери. Наставник стоял на коленях, его окровавленные пальцы впивались в песок, но он, казалось, даже не чувствовал, как грубые песчинки врезаются в рану. Ежегодный кошмар начался вновь. Его наставник — обычно безупречный, всемогущий и неуязвимый — теперь словно оказался во власти злобного лазурного дракона, проступившего у него на спине. Он бился в бессильной ярости, будто его затягивало в бездонную тьму. Юноша вцепился в дверной косяк, ощущая, как боль и отчаяние разрывают его изнутри. «Почему я так беспомощен?» «Если бы я мог помочь ему...» «Если бы я был достаточно силен, чтобы защитить его...» Шань Чао резко открыл глаза, разжав сведенные судорогой пальцы. Яркий лунный свет лился через окно, посреди ночи в гостинице было тихо и безлюдно. Он почувствовал, что простыня под ним промокла — его тело было покрыто липким потом, словно он только что вынырнул из реки. Шань Чао поднялся, сделал глоток воды. Сознание было мутным, будто во сне он видел что-то из прошлого, но никак не мог вспомнить что именно. Он напрягал память, пытаясь собрать обрывки воспоминаний, но перед глазами лишь мелькали бескрайняя пустыня, бледная луна и завывающий, словно плач, ветер. Он прерывисто выдохнул — и вдруг насторожился, резко повернув голову. Из комнаты напротив, где остановилась девушка, донесся едва уловимый странный звук. Тук-тук-тук. — Лун-гунян? — постучав, позвал Шань Чао. — У Вас все в порядке? Внутри комнаты лицо Се Юня исказилось от боли. Ледяной пот струился по его вискам, а в руке он сжимал осколки раздавленной чашки — в приступе агонии он даже без внутренней силы сумел раздавить ее голыми пальцами! Кровь снова хлынула из пробитой ладони, но он не чувствовал ничего. Все его существо было сосредоточено на спине. Там, казалось, медленно сдирали кожу, разрывали мышцы, обнажая каждую жилку, каждый нерв — а затем заливали раскаленным вином, доводя боль до невыносимого, безумного предела. На стройной изящной спине медленно проступал огромный сложный тотем лазурного дракона. —Лун-гунян? С Вами все хорошо? Се Юнь глубоко вдохнул — его кости хрустнули, плечи, локти и суставы расширились, и он словно вырос на несколько дюймов. Это тело под натиском невыносимой боли больше не могло поддерживать технику сжатия костей. — Все в порядке, — ответил он. Его голос был осипшим и дрожащим, но тон оставался очень спокойным. — Благодарю за беспокойство, духовный мастер. Шань Чао чувствовал неладное, но не мог просто ворваться в комнату. Он мог только стоять и смотреть на закрытую дверью, охваченный странным чувством. ...Будто он уже видел это раньше... во сне. Деревянная хижина среди пустынных песков и ветров; задыхающийся и борющийся с болью человек под лунным светом; подросток, впившийся пальцами в дверной косяк от беспомощности и отчаяния, проникавшего до самых костей, до самой глубины души... — Если что-то не так... — вдруг, словно против воли, вырвалось у Шань Чао, — ...пожалуйста... скажите мне. Позвольте хоть чем-то помочь... Он резко замолчал, осознав, насколько это бесцеремонно. В комнате воцарилась гробовая тишина. По ту сторону двери Се Юнь прислонился к стене. Холодный лунный свет озарял его лицо — усталое, с едва уловимой тенью печали. — Спасибо, — спустя долгую паузу тихо ответил он. Если прислушаться, в исчезающем эхе голоса сквозила легкая грусть и нежность. — Но правда не нужно. Я в порядке. За дверью Шань Чао медленно закрыл глаза. *** На следующий день, Западное озеро. Се Юнь, облаченный в женские белоснежные одежды и темный широкий плащ, лениво полулежал в лодке. Одна рука безучастно касалась воды, а взгляд скользил по украшенным фонарями кораблям, с которых доносился аромат благовоний. Шел шестнадцатый день с тех пор, как они покинули Чанъань. В ту ночь они вырвались из усадьбы Се и спрятались до утра в городе, который уже закрыл ворота. Наутро они переоделись и выбрались из города. К счастью, ни в усадьбе, ни среди стражи Запретного города никто не посмел поднять шум из-за исчезновения хозяина и командующего. Так, забрав мечи Лунъюань и Тайа, они беспрепятственно направились на юг. Причина, по которой они отправились на юг, а не продолжили путь на север, крылась в ответе красавицы на вопрос Шань Чао: — Амитабха. Осмелюсь спросить, как зовут прекрасную гунян и откуда она родом? Это позволит ничтожному монаху безопасно проводить Вас домой, прежде чем строить дальнейшие планы. — Благодарю за заботу, — ответила девушка. — Эта младшая носит фамилию Лун. В детстве я была похищена и не помню родных мест. Знаю лишь, что родом или из Сучжоу или Ханчжоу. К счастью, люди в усадьбе Се оказались сообразительными — они дали самое чистое золото из хранилищ, которого хватило на сотню с лишним лянов серебра. Поэтому путешествие на юг проходило без лишений. Однако рана на левой руке Се Юня, которая была пригвождена к полу темницы, требовала дорогостоящего лечения, что не только опустошило кошель, но и серьезно замедлило их продвижение. В результате путь до земель к югу от Янцзы занял целых полмесяца. Цзяннань встретила их роскошью и пейзажами, разительно отличающимися от столичных. Золотая осень, ласковое солнце, улицы, полные харчевен и винных лавок. Девушки с корзинами цветов зазывали покупателей, а группы ученых мужей в развевающихся одеждах добавляли утонченности и без того процветающему краю. На глади озера качалось множество богатых лодок, украшенных шелковыми занавесями и резными орнаментами. Мимо неторопливо проплывали лодочки с красавицами, поющими и играющими прекрасную музыку, привлекавшими толпы молодых аристократов. В воздухе витал сладковатый аромат духов и косметики. Се Юнь, не нанял лодочника и позволил своей ложке безмятежно дрейфовать. Он подпирал голову рукой, а струи черных волос ниспадали вдоль руки на борт лодки. Его простая одежда и доули с легкой вуалью скрывали внешность. Но за годы власти в столице его осанка приобрела величавое благородство, и многие люди с проплывающих мимо лодок оборачивались и разглядывали такую девушку с любопытством. Однако командующий Се игнорировал это внимание и дремал, прикрыв веки. Спустя некоторое время он лениво приоткрыл глаза. Как и ожидалось, по воде медленно скользила особенно роскошная, позолоченная джонка, источающая аромат благовоний. Среди множества роскошных лодок это огромное, великолепно украшенное судно выделялось особенно ярко. Там, где оно проплывало, остальные лодки почтительно расступались. Лодка Се Юня все так же безмятежно скользила по воде, когда сзади донеслись обрывки разговора с проплывающей мимо лодки: — Смотрите, это же судно семьи Чэнь, богатейшего клана Цзяннани... — Хм-м, действительно впечатляет... — Старший молодой господин Чэнь снова выехал на озеро... Судно семьи Чэнь медленно приближалось. Изнутри доносились мелодичные звуки струн, а через распахнутые окна каюты были видны пирующие гости. На почетном месте сидел молодой человек в расшитых одеждах с узкими рукавами, с мечом за спиной — настоящий образец обеспеченного странствующего рыцаря, — оживленно беседовал и смеялся. Се Юнь слегка опустил ресницы, мысленно прикидывая время. Шань Чао, отправившийся за лекарствами, должен был скоро вернуться. Неспешным движением Се Юнь снял шляпу с легкой вуалью и небрежно бросил ее в воду. В следующее мгновение шляпа поплыла по направлению к судну семьи Чэнь. Команда на палубе — гребцы и слуги — моментально среагировала, словно по команде подняв взгляды в его сторону. Се Юнь, по-прежнему небрежно развалившись на носу лодки в своих широких одеждах, даже не утрудился поднять веки. Подперев голову рукой, он лениво произнес: — Я обронила свою вещь… …— Пусть ваш хозяин лично вернет ее мне. За занавесом из нефритовых бусин внутри каюты обернулся Чэнь Хайпин. Улыбка, с которой он только что вел светскую беседу, еще не успела сойти с его лица, но в глазах уже вспыхнуло неприкрытое изумление. Над бирюзовой рябью воды Се Юнь едва заметно приподнял бровь. — Молодой господин, та гунян на лодке просит... — начал было управляющий, но Чэнь Хайпин уже поднялся и вышел на палубу. — Чем могу служить, гунян? — учтиво поклонился он, сохраняя безупречные манеры. Се Юнь не посчитал нужным удостоить его ответа. Он лишь бросил выразительный взгляд на доули, давая понять: «Подними и верни. Без лишних слов». Чэнь Хайпин напрягся, но сохранил достоинство: — Раз гунян приказывает, осмелюсь ли я ослушаться? С этими словами он шагнул за борт — но не упал в воду! Его ноги коснулись водной глади, словно скользя по невидимой дорожке. Он грациозно наклонился, подхватил шляпу и легким прыжком направился в лодку. — Браво! Над водой тут же разлетелись восхищенные вскрики толпы. Чэнь Хайпин подпрыгнул и безупречно приземлился на лодку Се Юня — так мягко, что легкое суденышко даже не качнулось. — Гунян, — с галантным поклоном протянул он шляпу, — этот Чэнь счастлив выполнить Ваше поручение. Се Юнь не стал шевелить раненой рукой, лишь небрежно протянул другую. Но Чэнь Хайпин вдруг отдернул шляпу назад, лицо его выражало искреннюю заботу: — Вуаль на доули поистине достойна нефрита, но, увы, она промокла. Позвольте мне отнести ее домой, почистить и вернуть лично в Ваши руки. Осмелюсь спросить, как имя прекрасной гунян, и где ее дом? Если недалеко... — Вы мне льстите, — лениво ответил Се Юнь. — Купила на рынке за две монеты. Выбросьте. Чэнь Хайпин: — ... Однако улыбка не покинула его лица: — А эта повязка... Вы ранены? В моем скромном доме как раз гостят знаменитые врачи. Любой недуг — от царапины до смертельной болезни — они излечат за полмесяца. Если не брезгуете... — Брезгую. Чэнь Хайпин застыл на месте. Се Юнь склонил голову и с усмешкой посмотрел на него. По какой-то причине он вдруг почувствовал, что девушка была прекрасна, но... черты ее лица были резковаты, манеры грубоваты и вообще она заметно отличалась от девушек из обычных семей. Что-то не так... Внутри него шевельнулось сомнение, и он, чтобы заполнить неловкую паузу, спросил: — А... что навело гунян на мысль кататься по озеру в одиночестве? Се Юнь ответил: — Погода хорошая, а этой... гунян... скучно. Произнося слово «гунян», он запнулся и тут же рассмеялся. Этот смех затмил собой золотые блики солнечного света, играющего на водной глади. Сердце Чэнь Хайпина предательски замерло и пропустило несколько ударов. Когда он пришел в себя, слова уже вырвались наружу: — Гунян, я — старший наследник семьи Чэнь из Цзяннани, владею тысячами акров земли и несметными богатствами. Уже достиг совершеннолетия, но еще не женат... Осмелюсь спросить, откуда Вы и есть ли у Вас супруг? Считаете ли Вы меня... подходящей партией? Взгляд Се Юня скользнул к берегу, где в черной монашеской одежде с мешочком лекарств в руке по мосту шагал знакомый человек. — Считаю, — улыбнулся Се Юнь, с наигранным сожалением поворачиваясь к Чэнь Хайпину. — Но эта девушка... уже замужем. Чэнь Хайпин остолбенел: — За кем?! В улыбке Се Юня словно отразилась сама невинность: — За монахом. Чэнь Хайпин еще не успел уложить в голове услышанное, как Се Юнь вдруг громко вскрикнул: — Спасите! Затем он грациозно поднялся и камнем рухнул в воду! Плюх! Вода взметнулась фонтаном брызг. Шань Чао бросился к перилам моста: — Лун-гунян! Чэнь Хайпин поднял голову и действительно увидел монаха. Он застыл в оцепенении, лишь потом осознал происходящее и прыгнул в воду спасать девушку, но в этот момент на поверхности воды раздался новый громкий всплеск — Шань Чао уже нырнул, стремительно проплыл через бурлящие водовороты к Се Юню, протянул мускулистую руку и обхватил его сзади. Чэнь Хайпин к этому моменту тоже подоспел к ним, но только он протянул руку, чтобы помочь, юный монах в черном нахмурился и сделал бросок ладонью! Бам!!.. Даже будучи мастером нэйгуна, Чэнь Хайпин не успел сконцентрировать ци. Послышался глухой удар, его ребра треснули, кровь ударила в горло, и его отбросило против течения на несколько чжанов! Это было пугающе. Обычно в воде чем больше ци вложено в удар, тем меньше брызг. Но этот монах не поднял вообще ни одной капли — лишь веерообразная волна разошлась от него на десятки чжанов, будто от брошенного в озеро валуна! Сдерживая ярость и боль, Чэнь Хайпин силой ци избавился от внутренних повреждений, выбрался на берег и увидел Шань Чао. Тот уже вытащил на берег промокшего до нитки Се Юня, который захлебывался кашлем. Затем монах обернулся к Чэнь Хайпину и — бац! — пнул его ногой. Плюх! Вода снова взметнулась фонтаном, на этот раз из-за Чэнь Хайпина, которого с размаху столкнули обратно в озеро. — Откуда взялся этот дикий монах... кха-кха! — захлебываясь, выкрикнул он, в ярости выбираясь на берег. Но пока он выбирался и собирался что-то предпринять, Шань Чао, уже снял монашескую накидку, набросил на согнувшегося в кашле Се Юня, резко развернулся и толкнул Чэнь Хайпина ладонью в грудь, скидывая обратно в озеро! — Ты!.. Удар был яростным, как гнев Будды, и неумолимым, как обрушившаяся гора. Чэнь Хайпин попытался заблокировать удар, но его ци разбилась о бездонную мощь противника, и он снова улетел в воду! — Молодой господин! — Кто смеет?! Прекратите! — Что за монах осмелился?! Немедленно отпусти его! С судна торопливо высадилось с десяток стражников. Шань Чао, присев на корточки у воды, схватил Чэнь Хайпина за ворот и холодно спросил: — Зачем пристаешь к добродетельной девушке? — ... Чэнь Хайпин остолбенел. — Ты... кто вообще... Вены на руке монаха вздулись. С плеском он снова окунул молодого аристократа в воду, затем вытащил и повторил: — Зачем пристаешь к добродетельной девушке? — Кха-кха! Чертов монах... из какой ты обители?! Назови имя, чтобы я знал, кого потом... Бульк! Шань Чао снова окунул Чэнь Хайпина в воду, вытащил и, глядя ему в глаза, спокойно произнес: — Только слабаки, неспособные отомстить, спрашивают имя. Сильные просто бьют и уходят. Чэнь Хайпин, законный наследник аристократического рода и первый среди молодых героев мира боевых искусств, никогда в жизни еще не испытывал такого унижения. Он взорвался от ярости: — Откуда вылез этот лысый осел, чтобы указывать этому господину? Разве этому господину нельзя познакомиться с красавицей? «Стройная дева — услада для благородного мужа», разве нет?! Вдруг он перевел взгляд и его голос сорвался. Он случайно увидел как Се Юнь-гунян вытерла воду с лица и, взглянув на Шань Чао, улыбнулась. Шань Чао стоял спиной, поэтому не видел этой улыбки. Но Чэнь Хайпин разглядел в ней что-то знакомое — теплую снисходительную усмешку. Если бы нужно было описать... Это было похоже на то, как в юности, после долгих тренировок, он наконец освоил легендарный меч и триумфально продемонстрировал его старшим. А те в ответ улыбнулись — одобрительно, но чуть насмешливо. Затем Се Юнь взглянул на Чэнь Хайпина и приподнял бровь. Встретив его взгляд, Чэнь Хайпин увидел в глазах красавицы нескрываемую издевку и... жалость. Чэнь Хайпин: — ... — Мой младший брат ведет себя безрассудно и оскорбил досточтимого мастера. Позвольте мне принести извинения от его имени и умолять о Вашем прощении! За плотным кольцом зрителей внезапно раздался мужской голос. Чэнь Хайпин резко поднял голову, и его лицо вытянулось: — Старший... старший брат?! Шань Чао обернулся. Толпа расступилась, открывая путь нескольким слугам, которые несли изящные бамбуковые носилки от судна семьи Чэнь. На носилках сидел мужчина лет двадцати семи — ничем не примечательной внешности, бледный и болезненный, казалось, не способный ходить. Однако выражение его лица было искренне смиренным и мягким. Опираясь на подлокотники, он наклонился в почтительном поклоне, затем поднял взгляд, с беспокойством глядя на Се Юня: — Гунян, Вы в порядке? Мой брат — безрассудный глупец, осмелившийся потревожить Вашу драгоценную особу. Неужели он... — Да. Се Юнь небрежно сидел на земле, склонив голову набок и выжимая воду из длинных волос. Хотя на него были устремлены все взгляды, он выглядел поразительно спокойным и естественным: — Ваш брат, молодой господин Чэнь, увидел, что я одна, и начал непристойно приставать. Мне... мне ничего не оставалось, кроме как прыгнуть в воду ради спасения. — Этот мастер Синьчао — мой спутник. Когда молодой господин Чэнь начал разглагольствовать без меры, он лишь слегка проучил его. Надеюсь, Вы проявите великодушие, господин. Толпа зрителей, затаившая дыхание в ожидании развязки, наконец издала удовлетворенное: — О-о-о!.. Мужчина на бамбуковых носилках смущенно перевел взгляд с Чэнь Хайпина на Шань Чао, так и не осмелившись посмотреть на девушку с поразительной внешностью. Он вновь склонился в поклоне: — Я искренне... искренне не ожидал такого недоразумения. Приношу глубочайшие извинения за причиненное беспокойство. Мое ничтожное имя — Фу Вэньцзе, я наследник усадьбы «Кузница мечей» и двоюродный брат этого... невоспитанного человека. …— Если гунян и досточтимый мастер не сочтут за труд, не соблаговолят ли они посетить мой скромный дом, чтобы отдохнуть и переодеться в сухое? В сознании Шань Чао молнией пронеслись слова: «Говорят, что сотню лет назад "Долина лотосов" и "Кузница мечей" использовали воду, настоянную на снежных лотосах с Небесных гор, чтобы выковать парные клинки Лунъюань и Тайа...» «Сегодня Лунъюань заберет твою жизнь...» Шань Чао, бросив Чэнь Хайпина, резко поднялся, и тот, лишившись опоры, чуть не шлепнулся обратно в воду. — ...Вы сказали, откуда Вы? — Отвечаю досточтимому мастеру, — Фу Вэньцзе встретил пронзительный взгляд Шань Чао с виноватым выражением. — Этот ничтожный человек — молодой хозяин усадьбы «Кузницы мечей», как его называют в мире боевых искусств.

Глава 7. Усадьба «Кузница мечей»

«Износить железные башмаки, но не найти того, что потом само приплыло в руки». Шань Чао долго разыскивал это место, но смог лишь узнать, что усадьба «Кузница мечей» находится где-то на юге. Однако, даже добравшись до южных земель, он так и не смог отыскать никаких зацепок. Правила знатных семей мира боевых искусств строги, и чужакам вроде Шань Чао невозможно было было не то что войти, но даже разузнать что-либо. К счастью, благодаря неудачнику Чэнь Хайпину они напрямую столкнулись с владельцем усадьбы. Фу Вэньцзе распорядился подать карету и с почтительностью усадил в нее Шань Чао и Се Юня, внутри разожгли жаровню, чтобы они могли просушить одежду. Карета выехала за город, окрестности стали безлюдными, но живописными. Шань Чао приподнял занавеску и увидел впереди огромную усадьбу, раскинувшуюся между горой и рекой. Подчеркивает престиж и богатство владельцев, потому что только влиятельные семьи могли строить усадьбы в таких местах. Кроме того, такое место связано с природными стихиями, что важно для кузницы, где создают оружие. Вечернее солнце освещало изогнутые крыши с черепицей, подчеркивая искусную резьбу и роспись — зрелище было поистине великолепным. Хотя усадьба располагалась за городом, у ворот толпились десятки пустых повозок. Шань Чао нахмурился, всматриваясь, и различил на их табличках эмблемы различных школ — он узнал символы Куньлунь, Цинчэн, Хуашань и других известных кланов, а еще как минимум семь-восемь, которые ему были незнакомы. Неужели столько школ одновременно прибыли в «Кузницу мечей»? Здесь происходит что-то важное? Фу Вэньцзе ехал впереди в еще более роскошной карете. Когда главные ворота распахнулись, процессия проследовала внутрь, остановившись перед вторыми воротами. Слуги поспешили поднять занавески и, согнувшись в почтительном поклоне, пригласили гостей выйти. Шань Чао спрыгнул на землю и, увидев украшенные резьбой ворота, решил, что они прибыли, и шагнул вперед. — Досточтимый мастер, постойте! — поспешно воскликнул Фу Вэньцзе, которого как раз выносили из первой кареты. — Это еще не главный зал! Чтобы попасть во внутренние покои нужно пересесть в паланкин, повозка не может подъехать к самым дверям... Шань Чао замер в недоумении. Слуги за его спиной переглянулись с нескрываемой насмешкой на лицах — откуда взялся этот нищий монах, пришедший ловить осенний ветер, даже основного этикета передвижения в знатных домах не знает? Шань Чао улыбнулся, потер свой прямой нос и спокойно сказал: — Простите, монахи, мало что видят в этом мире, я заставил молодого хозяина усадьбы посмеяться. Сказав это, он повернулся обратно, но увидел, что Се Юнь тоже вышел из кареты и, стоя у паланкина, повернул голову и улыбнулся ему. В той улыбке был еле уловимый намек на поддержка и теплоту, и лицо Шань Чао слегка изменилось. Потом он увидел, как Се Юнь, опираясь на руку служанки, повернулся и вошел в зеленый паланкин. Се Юнь не смотрел по сторонам, не удостоил никого даже взглядом. Однако никто не осмеливался вести себя неподобающе перед девушкой Лун. Все невольно затаили дыхание, даже служанки не смели прямо смотреть на него, опустив взгляд к его ногам. Носильщики паланкина дважды сменились, прежде чем они, наконец, прошли через главный зал «Кузницы мечей» и достигли внутренних покоев. Фу Вэньцзе поспешно распорядился приготовить для Шань Чао и Се Юня две лучшие гостевые комнаты, предложил им омыться и переодеться, приказал кухне немедленно приготовить имбирный отвар, после чего удалился. *** В своих покоях Се Юнь с шумом поднялся из деревянной кадки с горячей водой, наспех вытер тело и босыми ногами небрежно прошелся по лепесткам, которые перед омовением повыкидывал из кадки. Завернув за ширму, он через мгновение вышел уже облаченным в светло-серый шелк, поверх которого накинул белоснежные одеяния. Медленно вытирая длинные волосы полотенцем, он рассеянно бросил: — Подойдите. Окно бесшумно распахнулось, и три черные тени запрыгнули внутрь, с глухим стуком опустившись на колени. На всех троих была форма стражи Запретного города с узором четырехпалого дракона и поперечными нашивками, а впереди — ни кто иной, как Ма Синь! — Прошу простить, командующий! — Ма Синь прополз на коленях несколько шагов и ударил лбом о пол. — Мы с братьями несколько дней рыскали в округе, но не смогли раздобыть никаких сведений о снежном лотосе. А в «Кузнице мечей» как раз проходит большой пир с участием знатных представителей благородных школ, там людно и шумно, нам пришлось изрядно потрудиться... Се Юнь прервал его: — Какие новости из Чанъаня? — Генерал Юйвэнь тайно отправил отряды в погоню за монахом Синьчао. Несколько раз они почти настигали вас, но мы с подчиненными устранили всех. Однако... Вы так и не появились в столице, и за последние полмесяца поползли самые разные слухи. Стало трудно скрывать... Се Юнь слегка кивнул, не проронив ни слова. Ма Синь, набравшись смелости, поднял глаза: — Командующий, если в Чанъане ситуация выйдет из-под контроля... может, доложить правду императрице и попросить ее помочь с прикрытием? Достаточно будет указа от дворца Циннин, что Вы отбыли в Лоян по делам — и все слухи тут же рассеются... Но Се Юнь лишь поднял руку, и Ма Синь мгновенно замолк. — Я полагал, что Юйвэнь Ху, желая заполучить меня в спутники для поисков снежного лотоса, сам позаботится о том, чтобы мое отсутствие в столице осталось незамеченным. А теневой двойник мог бы изображать меня еще как минимум двадцать дней, прежде чем Юйвэнь Ху что-то заподозрит. — Значит, у меня есть эти двадцать дней, чтобы спокойно завершить все задуманное. Се Юнь тихо и глубоко вздохнул. Ма Синь прекрасно понимал смысл этого вздоха: никто не ожидал, что на пути внезапно возникнет Шань Чао, в мгновение ока выдав все Юйвэнь Ху, и теперь теневая стража больше не могла служить прикрытием. — Но почему Вы скрываетесь даже от императрицы? — Ма Синь не мог понять: — Попросите ее издать указ — и Вы сможете с войском двинуться на Ханчжоу! Разве эта жалкая усадьба «Кузница мечей» посмеет ослушаться? Когда Вы доставите снежный лотос в Чанъань и спасете наследника, вся слава достанется Вам, и никто не сможет ее оспорить! Но Се Юнь лишь усмехнулся, и в его взгляде мелькнула легкая самоирония: — Зачем мне эта слава? Наконец досушив волосы, он отбросил полотенце и подошел к круглому столу в гостевых покоях. На столе уже стояли изысканные угощения, присланные Фу Вэньцзе: «Золото и серебро с цветочной прослойкой» — паровые рулетики с начинкой из самого жирного крабового мяса и икры, аккуратно нарезанные и уложенные; «Сладкие снежки» — хрустящие лепешки, залитые медом и творожным кремом, сладкие и нежные, как снег; «Алый цвет наложницы Гуйфэй», «Шарики в нефритовой росе», «Хрустальные пельмени» и другие сладкие и соленые закуски. Видимо, повара решили, что юная девушка Лун не съест много, поэтому каждой закуски положили всего по три-пять штук. Все они выглядели как драгоценности — изысканно и миниатюрно. Увидев это, Ма Синь взорвался: — Да как «Кузница мечей» смеет подавать такую дрянь гостям?! Эти нищеброды из цзянху, возомнившие себя небожителями, совсем потеряли лицо!!! …— Братья! За мной! Разберемся с этой кухней! Се Юнь вздохнул: — И это неплохо, сойдет. Всю дорогу спали под открытым небом, две недели ели баоцзы с бобовой шелухой... Ма Синь прослезился. — Все из-за этого дикого монаха! Даже выкуп запросил всего десять лянов! — сквозь зубы процедил молодой господин Ма. — Когда командующий завершит дело, мы непременно доставим этого монаха в столицу и предадим его линчи, чтобы утолить нашу ненависть! В этот момент за дверью внезапно раздались шумные шаги, а затем — громкий стук в дверь, звучавший крайне нетерпеливо. — Кто там? — машинально спросил Се Юнь. Бах!! Дверь с грохотом распахнулась, и прежде чем звук разлетелся по комнате, Ма Синь с товарищами уже скрылись за окном. В покои ворвалась группа нарядных служанок, в центре которых выделялась невероятно прекрасная юная девушка. На ней было розовое гуацзы с вышитыми золотыми пионами, в волосах сверкали драгоценные камни, на туфлях - жемчужины. Ее лотосовое личико пылало неудержимым гневом: — Так это ты та девица, которая сегодня свалилась в Западное озеро?! Се Юнь бросил взгляд на окно — от телохранителей не осталось и следа, лишь створки еще по инерции медленно закрывались. Се Юнь неторопливо повернулся, спокойно опустился на стул, подперев висок рукой, и внимательно оглядел юную девушку с головы до ног. Вдруг в его глазах вспыхнул интерес: — А Вы... — Так это ты бесстыдно соблазняла моего двоюродного брата! — девушка вспыхнула от ярости. — И еще осмелилась обвинять его, будто это он к тебе приставал! Да чего бы ему приставать именно к тебе среди всех, кто гулял на Западном озере?! Бессовестная! Се Юнь, казалось, находил эту сцену весьма забавной. Он улыбнулся, игриво прищурив глаза: — ...Молодая госпожа Фу. Девушка замерла на мгновение, затем гордо выпрямилась: — Ты... ты знаешь меня? — Еще бы не знать, — он с трудом сдерживал смех. — Первая красавица цзянху, которую чуть не сосватали в жены командующему императорской стражей в Чанъане... Уж я-то прекрасно тебя знаю. —... Фу Сянжун подозрительно уставилась на Се Юня. Тот в ответ лишь усмехнулся и насмешливо приподнял бровь: — Вот почему ты тогда устроила скандал свахе... Однако твой двоюродный брат — не лучший выбор. Боюсь, госпожа Фу не тому отдала свое ароматное сердце. Фу Сянжун вспыхнула, ее нежное личико залилось румянцем. Она резко вскрикнула: — Что за вздор ты несешь! Еще одно слово — и я велю вышвырнуть тебя вон! Се Юнь невозмутимо налил себе чаю. Фу Сянжун, пылая гневом, выпалила: — К моему двоюродному брату это не имеет отношения! Все из-за этого чудовища Се с синим лицом и клыками! В столице все знают, что он настоящее исчадие ада! — О, как же ты хорошо осведомлена о командующем Се... — усмехнулся Се Юнь, поднося чашку к губам. Фу Сянжун презрительно оглядела эту простолюдинку — изящные брови, выразительные глаза, непринужденные манеры. Эта насмешливая ухмылка на тонких губах вызывала невыразимое раздражение. В сердце юной аристократки вскипела злоба. Не сдержавшись, она язвительно бросила: — Похоже, ты тоже не промах! Наверняка подстроила все с моим двоюродным братом, мечтая примазаться к знатному роду и втереться в нашу семью! Се Юнь как раз подносил чашку ко рту. Услышав это, он удивленно и даже с одобрением взглянул на нее. Этот взгляд окончательно вывел Фу Сянжун из себя: — Что уставилась? Я все равно в тысячу раз красивее тебя!.. Калека! — Сянжун! За ее спиной раздался громкий окрик. Девушка вздрогнула и обернулась — на пороге, с лицом, искаженным гневом, стоял Фу Вэньцзе, которого несли на носилках. — Брат, я... Фу Вэньцзе строго спросил: — Что ты здесь делаешь? Где твои манеры? — Но я всего лишь... Дзынь! Се Юнь громко поставил чашку, ловко прервав назревающую ссору: — Молодой хозяин, не гневитесь. Молодая госпожа Фу просто не сдержана в словах... Скажите, чем обязана Вашему визиту? Фу Вэньцзе укоризненно посмотрел на сестру. Та уже открыла рот для возражения, но служанки поспешно одернули ее, заставив лишь недовольно фыркнуть. — Лун-гунян, — Фу Вэньцзе с извиняющимся видом повернулся к Се Юню и сложил руки в церемонном жесте, — Мой недостойный двоюродный брат Хайпин осмелился побеспокоить Вашу светлейшую особу. Это непростительно. Я настаиваю, чтобы он лично принес извинения Вам и почтенному Синьчао. В нашем скромном доме уже приготовлен небольшой пир... Не удостоите ли нас чести?.. — Брат! — Фу Сянжун не выдержала. — Мой кузен совершенно невиновен! Его наверняка подставили! — ...Немедленно уведите ее! Фу Вэньцзе буквально вспылил. Его сестра, оглушенная этим окриком, тут же покраснела: — Брат... Ты... Ты изменился! Раньше ты так любил меня! Но с прошлого года... Не дав их господину еще больше разгневаться, служанки поспешно увели Фу Сянжун. — Это все ты виновата! — на пороге она еще крикнула Се Юню, яростно дернулась и убежала. Фу Вэньцзе с озабоченным видом повернулся обратно: — Лун-гунян, прошу прощения. Моя матушка с детства баловала младшую сестру, и теперь она совершенно отбилась от рук... Се Юнь спокойно окинул его взглядом, затем внезапно улыбнулся: — Не стоит беспокоиться, молодой хозяин. Не извольте придавать значения словам девчонки. Возможно, в его тоне прозвучала какая-то странность, потому что Фу Вэньцзе смущенно прикоснулся к своему лицу: — Лун-гунян, Вы что-то… — Ничего, — Се Юнь встал, сохраняя любезное выражение. — Разве Вы не говорили о пиршестве? Прошу, укажите дорогу. *** Усадьба «Кузница мечей» существовала в мире цзянху уже сотню лет. Ее прежний хозяин был когда-то главой альянса мира боевых искусств. Хотя его уже не было в живых, но чай еще не остыл, и влияние семьи по-прежнему оставалось огромным. Неожиданно банкет, на который пригласили только Се Юня и Шань Чао, устроили не в теплом павильоне или внутренних покоях, а в главном зале, открыв все ворота — внешние, парадные и внутренние. Когда Се Юнь и Фу Вэньцзе вошли, главное место пустовало. Шань Чао сидел на гостевом месте, попивая чай, а Чэнь Хайпин, ссутулившись, сидел в нижней части зала. Фу Вэньцзе пригласил Се Юня занять место, а сам, с помощью слуг, поднялся на главное место и тяжело вздохнул: — Мой двоюродный брат, Хайпин, с детства рос в богатстве, и старшие его баловали. Неудивительно, что он стал ветреным и легкомысленным. Сегодня мы отправились на озеро, и я на мгновение отвлекся... Не думал, что он осмелится на такую нелепость... Се Юнь слушал с улыбкой, краем глаза наблюдая за Чэнь Хайпином. Тот все еще выглядел обиженным — видимо, искренне считал, что ухаживать за прекрасной дамой — дело благородное, и ничего предосудительного он не совершил. Фу Вэньцзе произнес еще несколько фраз, затем закашлялся. Служанки поспешили принести лекарственный отвар, но он лишь мельком взглянул на него и нетерпеливо махнул рукой: — Оставьте. Шань Чао, погруженный в глубокие раздумья, из вежливости поинтересовался: — Молодой господин, Вас одолел недуг? — Пустяковый озноб, — со вздохом ответил Фу Вэньцзе, — но эти бесконечные отвары поистине невыносимы. Он вопросительно взглянул на гостей: — Почтенный мастер и Лун-гунян... откуда путь держите? Забыли спросить — может, направляетесь к родственникам или друзьям?.. Шань Чао в монашеских одеждах с четками, с мускулистым телом и юным мужественным лицом, выглядел странным спутником для редкой красавицы. Не зная, как объяснить их странный союз, он кратко изложил придуманную легенду: — Этот ничтожный монах — из Чанъаня... Случайно спас Лун-гунян от приставаний негодяев. Узнав, что она сирота, вызвался сопровождать ее в родные края на поиски родных... Чэнь Хайпин слушал рассеянно, но после этих слов тихо ахнул и уставился на Се Юня. — Эта девушка... — мелькнуло у него в голове. Ее движения были непринужденными и полными достоинства. Даже на одинокой прогулке по озеру ее фигура дышала изяществом и свободой. Ничего общего с образом плачущей сироты, спасающейся от грубых насильников... — Ты опять глазеть изволишь?! — Фу Вэньцзе в негодовании бросил палочки. — Мы еще не разобрали твой сегодняшний позор на озере! Чэнь Хайпин, боявшийся гнева брата, поспешно вскочил, моля о пощаде. — Чего застыл? — Фу Вэньцзе ткнул пальцем в чайник. — Немедленно поднеси чай гунян и проси прощения! Пришлось покорно взять чашу и подойти к Се Юню. Тот насмешливо приподнял бровь. Чэнь Хайпин судорожно вздыхал, грудь его бурно вздымалась, но в конце концов он сдался и с поклоном протянул чай: — Сегодня я вел себя... неподобающе. Молю гунян и почтенного Синьчао о прощении... Не успел он договорить, как в зал ворвалась запыхавшаяся служанка: — Молодой хозяин! Прибыла вдовствующая госпожа! Фу Вэньцзе поспешно велел слугам помочь ему подняться, как вдруг в зал вошла пожилая женщина с седыми висками. Несмотря на возраст, в ее чертах еще угадывались следы былой красоты. Опираясь на служанок, она переступила порог главного зала. Было очевидно, что это вдова прежнего главы альянса улиня. Прежде чем Фу Вэньцзе успел произнести: «Матушка», она быстрыми шагами подошла к Чэнь Хайпину и схватила его за руку, а затем с упреком повернулась к сыну: — И это ты называешь серьезным проступком? Чем провинился твой двоюродный брат? В поместье сейчас важные гости! Если слухи расползутся, недоброжелатели непременно осмеют Хайпина за спиной! Шань Чао: «...» Се Юнь: «...» Шань Чао выглядел ошеломленным, в то время как Се Юнь, сидевший рядом, вдруг хлопнул в ладоши — наконец-то он понял, от кого Фу Сянжун унаследовала свою манеру поведения. Фу Вэньцзе, чувствуя, как у него одна голова раздувается до размеров двух, поспешил уступить матери почетное место и смущенно объяснил гостям: — Это... моя матушка. Услышав, что прибыли почетные гости, она... Прошу не обращать внимания... Уголок рта Шань Чао дернулся, он уже собирался что-то сказать, но Се Юнь с улыбкой опередил его: — Ничего, ничего! Вдовствующая госпожа совершенно права. Молодой хозяин, Вам не стоит беспокоиться. Выражение лица Фу Вэньцзе мгновенно изменилось, будто ему в горло затолкали сырое яйцо — он покраснел, затем побледнел, но так и не смог выдавить ни слова. Пожилая госпожа явно души не чаяла в сыне и племяннике. Увидев, что отвар Фу Вэньцзе стоит нетронутым, она тут же громко позвала служанок, чтобы те подали ему свежее лекарство. Затем, не отпуская руку Чэнь Хайпина, принялась расспрашивать, не замерз ли он после падения в озеро, время от времени бросая недовольные взгляды в сторону Шань Чао. Фу Вэньцзе, смущенно кашлянув, объяснил: — Честно говоря, после кончины отца его пост главы альянса улиня остался вакантным. Поэтому в начале следующего месяца было решено провести в нашей усадьбе съезд мастеров боевых искусств, чтобы избрать нового лидера, который возглавит сопротивление секте «Духов и призраков», вторгшейся в Центральные равнины из Северной пустыни... Представители школ Куньлунь и Цинчэн уже прибыли и разместились у нас, поэтому и суета… Се Юнь с любопытством переспросил: — Но эти школы находятся далеко от Цзяннани. Почему съезд решили провести именно здесь? Никто не заметил, как рука Шань Чао, держащая палочки, слегка дрогнула. Он с легким подозрением взглянул на Лун-гунян. Фу Вэньцзе, ничего не заподозрив, продолжил: — Все просто. Среди мастеров улиня существует традиция: новый лидер получает наследие прежнего. А самое важное в этом наследии — два меча: Лунъюань и Тайа... Внимание Шань Чао мгновенно вернулось к нему. Он резко повернулся к Фу Вэньцзе. — ...Лунъюань символизирует высокую добродетель, а Тайа олицетворяет путь могущества. Вместе они именуются «Мечами Поднебесной». Говорят, тот, кто завладеет ими, получит всю империю. После смерти отца эти древние клинки хранились у нас, поэтому съезд и проводится здесь. Фу Вэньцзе замолчал, затем с любопытством спросил: — Почтенный Синьчао, что-то не так? Шань Чао прищурил глаза, в которых вспыхнул волчий блеск. За его спиной, крест накрест на мощных мышцах, лежали два меча, плотно обернутые невзрачной потрепанной тканью — те самые, которые он нес с собой на всем пути. — ...Молодой хозяин, — медленно произнес он, и в его обычно спокойном голосе прозвучала легкая, но четкая нотка настороженности: — А есть ли хоть малейшая вероятность... что эти мечи могли быть подделаны? На мгновение лица матери и сына Фу дрогнули от едва уловимой нервозности. — Это невозможно, мастер излишне беспокоится, — Фу Вэньцзе опустил взгляд, поднял чашу с лечебным отваром и улыбнулся: — Лунъюань и Тайа — древние мечи с божественной природой. Каждый признает лишь своего хозяина. Если посторонний осмелится взять их, мечи издадут рев протеста, и гул потрясет землю на многие ли вокруг. Как подделка сможет воспроизвести это? Беспокоиться не о чем. — То есть... Лунъюань и Тайа сейчас все еще усадьбе? Фу Вэньцзе не ожидал такого прямого вопроса. Замешкавшись, он ответил: «Разумеется», — и поспешно отхлебнул отвара. Се Юнь по-прежнему улыбался, краем глаза наблюдая за Шань Чао. Профиль монаха в черном выдавал в нем выходца из Северной пустыни — резкие черты, высокая переносица, сжатые губы и угловатый подбородок, переходящий в мускулистую шею с выдающимся кадыком. Его взгляд, обладавший неестественной острой проницательностью, излучал скрытую опасность, пока он изучал лица Фу Вэньцзе, его матери и Чэнь Хайпина. Чэнь Хайпин ничего не понял, но пожилая госпожа заерзала и начала накладывать сыну еду. Шань Чао спокойно произнес: — У меня есть еще один вопрос. Фу Вэньцзе поставил чашу, непроизвольно сглотнув: — Прошу, мастер... — А не подскажет ли молодой хозяин, где раздобыть настой снежного лотоса для ковки мечей? Фу Вэньцзе напряженно усмехнулся и на этот раз даже сделал отмахивающийся жест, словно моля о пощаде: — Что за настой снежного лотоса? Право, понятия не имею! Банкет завершился в натянутой атмосфере. Хотя нельзя было сказать, что присутствующие разошлись врагами, но ледяное выражение лица пожилой госпожи и рассеянный взгляд Фу Вэньцзе ясно давали понять — до этого было недалеко. После ужина Шань Чао сделал вид, что собирается уйти, но ночь уже опустилась, и Фу Вэньцзе, как и ожидалось, стал настойчиво уговаривать его остаться. Монах уступил обстоятельствам и согласился заночевать. Чэнь Хайпин, впрочем, был рад — если надоедливый монах остается, то и Лун-гунян никуда не денется. А значит, завтра он снова сможет ее увидеть. Кто знает — может, за ночь ее сердце смягчится, и она согласится стать его женой? Ночью золотой осенний лунный свет пробивался сквозь резные оконные решетки, играя на нефритовых занавесях. В ночном воздухе витал легкий аромат османтуса. Се Юнь поднялся с ложа, небрежно собрал волосы и, на ходу набрасывая одеяние, вышел во двор. Как он и предполагал, на перилах крытой галереи напротив, ломаные коридоры которой были освещены луной, сидел человек в черных монашеских одеждах. — Мастер еще не отдыхает? Шань Чао вздрогнул, отвлеченный от раздумий, и опустил завернутый в ветхую ткань семизвездный Лунъюань: — ... Лун-гунян. Се Юнь стоял посреди залитого лунным светом двора, скрестив руки. Его взгляд скользнул по Шань Чао, и вдруг на губах появилась озорная усмешка: — Мастер сидит в одиночестве глубокой ночью, погруженный в думы. Не иначе как тоскует по кому-то. По Будде или по юной девице? Неожиданно Шань Чао не стал сразу оправдываться или возражать. После долгой паузы он лишь покачал головой: — Нет. Я думал об одном человеке. Он сделал паузу, затем медленно произнес: — Из Чанъаня... Се Юне.

***

Примечания

Куньлунь, Цинчэн, Хуашань Куньлунь (昆仑) Горный хребет в Западном Китае. В китайской мифологии это священная «ось мира», обитель бессмертных (сянь) и прародина китайцев. В уся школа Куньлунь – это всегда крупная, знаменитая, древняя, ортодоксальная и благородная школа, обладающая самыми мощными духовными и боевыми техниками. Цинчэн (青城) Гора Цинчэн в провинции Сычуань. Один из центров даосизма в Китае, где Чжан Даолин (张道陵), основатель даосизма как учения, создал школу «Путь Небесных Наставников». В уся школа Цинчэн в романах – тоже всегда крупная ортодоксальная даосская школа, но часто более приземленная и может практиковать сомнительные или ядовитые техники. Хуашань (华山) Гора Хуашань в провинции Шэньси — это одна из Пяти Священных Гор Китая. Школа Хуашань тоже всегда одна из столпов, всегда ортодоксальная, но часто раздираемая внутренними конфликтами, часто символ пороков белых школ - гордыня, догматизм, готовность убить за идею.

Глава 8. Крюки «Похитители душ»

* «Крюки "Похитители душ"» (夺魂钩). Крюки — редкое оружие, потому что технически сложное в бою. Часто используются кочевниками и варварами в уся. Метафора коварства и скрытых атак.

Здесь «Похититель душ» — это имя оружия. Поэтому дальше будет «крюки Дохунь».

***

Се Юнь едва заметно приподнял бровь и лишь после паузы усмехнулся: — О-о? Шань Чао кивнул и спросил: —Лун-гунян, какой он, командующий Се? Воздух во дворе, залитый лунным светом, казался прозрачным. Лунные блики играли на каменных колоннах, отливая синевато-белым. Шань Чао сидел на перилах без опоры и разглядывал тяжелый семизвездный меч Лунъюань. В тени было видно лишь очертание его скул, переносица отбрасывала глубокую тень на худощавое лицо. Этот юноша из Северных пустынь — молчаливый, несгибаемый, честный и одинокий — будто был окутан вечными песчаными бурями и резко контрастировал с утонченными учеными мужами юга. Но сейчас, когда он сидел с мечом у пруда, его образ странным образом гармонировал с меланхоличным лунным пейзажем Цзяннани. — М-м, командующий Се... — протянул Се Юнь. Он погладил подбородок, будто раздумывая, а затем рассмеялся. — Если спросить стражников из его усадьбы, они скажут, что он неплохой господин. Если обратиться к таким большим шишкам при дворе, как Чжан Вэньгуань или Лю Бинцзе, они назовут его подлым прихвостнем тирана. А та самая первая красавица цзянху, с которой мы сегодня познакомились, и вовсе выразилась коротко: «Се Юнь — исчадие ада с демоническим лицом и ледяным сердцем». …— Но разве это тот Се Юнь, которого знаете Вы, мастер? …— Каждый судит о других, исходя из своей позиции. Поэтому каким Се Юнь представляется в Вашем сердце — такой он и есть. Шань Чао замер с растерянным выражением лица, затем внезапно рассмеялся: —Лун-гунян поистине мудра. Этот бедный монах не смеет и сравниться. Се Юнь покачал головой: — Вы льстите мне, мастер. Я всего лишь необразованная девушка. Но почему Вы задали этот вопрос? Не связано ли это с семизвездным Лунъюанем? Шань Чао задумался на мгновение, и раздался металлический звон. Лунъюань вышел из ножен ровно настолько, чтобы лезвие отразило холодный свет луны. Неосязаемое давление, подобно туману, мгновенно распространилось от обнаженного клинка во все стороны. — Древний меч в усадьбе «Кузница мечей» это подделка, — твердо произнес Шань Чао. — Этот, настоящий, Лунъюань два года назад был в руках моего наставника... когда он пришел убить меня. …— Я не знаю, почему, но все эти годы мне снится один и тот же сон. Будто бы в юности я жил среди бескрайних песков, а рядом был человек, которого я не помню, но называл его наставником. Днем мы ездили на лошадях и охотились на волков, а ночью при свете масляной лампы он читал мне книги и учил писать на пожелтевшей бумаге, пока за окном выл северный ветер. …— Иногда во сне я слышу звон верблюжьих колокольчиков в лунном свете, слышу как наставник, сидя во дворе, играет на флейте, и ее звуки затихают над пустыней... …— Эти сны вновь и вновь возникают в моем сознании, хаотичные и повторяющиеся, как будто им не будет конца. Но каждый раз они обрываются на одном и том же моменте — когда наставник поднимает семизвездный Лунъюань, чтобы пронзить меня. …— Он действительно хотел меня убить. Се Юнь закрыл глаза и медленно выдохнул. — И что было потом? — мягко спросил он. — Потом я очнулся у ворот монастыря Цыэнь, все тело было в ранах, а в руках я сжимал этот меч. Кровосток клинка был залит кровью... но не моей. Шань Чао плавно вложил клинок обратно в ножны, его взгляд был глубоким и сосредоточенным, будто он созерцал часть собственной души. — С того дня я потерял все воспоминания. Не знал, кто я, куда иду. Не понимал, как остался жив — неужели я в последний момент вырвал меч и убил наставника? Но тогда как я оказался в Чанъане? И если он жив — почему не пришел мстить? …— Я ждал его... пока не понял, что если не найду ответы сам, этой истории не будет конца. Вдали, среди трав, зазвучало прерывистое стрекотание ночных цикад. Луна вышла из-за облаков и медленно продолжила свой путь по небу. В китайской поэзии луна в облаках часто символизирует одиночество или истину, скрытую за пеленой заблуждений. То, что луна вышла из облаков и продолжила путь по чистому небу, может означать, что одиночество отныне рассеялось, или что он начинает двигаться к раскрытию тайн, или что погода наладилась и завтра дождя не будет. — Возможно, твои воспоминания были запечатаны секретными техниками, — тихо произнес Се Юнь. — Может быть, в этом мире существуют жестокие тайны, превосходящие всякое воображение, и забвение — лучшая защита... Шань Чао покачал головой: — Никто не откажется от своего прошлого так просто, Лун-гунян. Какой бы ужасной ни была правда, это доказательство существования человека. Дыхание Се Юня едва заметно дрогнуло. Шань Чао спустился с перил, принял подобающую позу и сложил ладони в почтительном жесте. — В пути, соблюдая приличия между мужчиной и женщиной, я избегал встреч с Вами и почти не разговаривал. Сегодня, позволив себе откровенность, я, возможно, переступил границы. Прошу прощения. Се Юнь, скрестив руки на груди и прислонившись левым плечом к древнему дереву в саду, внимательно оглядел Шань Чао, затем неожиданно холодно спросил: — Мастер полагает, что командующий Се из Чанъаня мог быть Вашим наставником? Шань Чао замер, затем покачал головой: — Я надеюсь, что нет. — Почему? Шань Чао горько усмехнулся: — Не смейтесь... Хотя наставник пытался убить меня, но ночь за ночью, под бескрайними звездами, все те годы в безбрежной пустыне были только он и я... В моем сердце все еще остались к нему теплые чувства. Я не хочу верить, что он мог быть... таким, как Се Юнь... Лицо Се Юня оставалось бесстрастным. — Лун-гунян? — ... — Вы правы, — Внезапно на лице Се Юня расцвела ослепительная улыбка, глаза превратились в добродушные полумесяцы. — Уже поздно. Мастер, Вам стоит отдохнуть. Се Юнь резко развернулся, собираясь уйти. Шань Чао моргнул в замешательстве, чувствуя, что в этих словах было что-то странное, но в спешке не придал этому значения: — Простите за дерзость, но у меня остался один вопрос! Се Юнь замер. За его спиной Шань Чао искренне продолжал: — За столом было неудобно спрашивать, и если это покажется Вам бестактным, прошу прощения. Но откуда Вы, хрупкая девушка, заточенная в усадьбе Се, могли знать, где расположены школы Куньлунь и Цинчэн, и как далеко они от Цзяннани? Се Юнь медленно повернулся, встречая взгляд Шань Чао. — Эта незначительная девочка... Не успел Се Юнь закончить фразу, как внезапно раздался грохот опрокидываемых предметов, и пронзительный женский крик разорвал ночную тишину... — Кто-нибудь!!! Там призрак!!! Тишина длилась еще несколько секунд, затем зажглись огни, дробно застучали торопливые шаги — ночная стража и ученики подняли переполох. Шань Чао и Се Юнь одновременно застыли. В Древнем Китае в любом клане непременно обучали детей боевым искусствам и нэйгуну (они неразрывно связаны). В рамках небольших кланов учениками были дети семей, входящих в состав рода/клана, могли брать даже одаренных детей из семей прислуги. Крупные кланы могли организовывать школы с разными направлениями и приглашать учеников из других кланов. *** Полчаса спустя, внутренние покои усадьбы «Кузница мечей». Шань Чао, Се Юнь и поспешивший на шум Чэнь Хайпин сидели в нижней части зала. Последним прибыл Фу Вэньцзе — его внесли на носилках, и он устроился напротив них с мертвенно-бледным лицом. На почетном месте, кутаясь в плащ и дрожа, Фу Сянжун жалась к матери. Ее служанки рыдали внизу. Старшая служанка, собравшись с духом, сквозь всхлипы рассказывала: — Молодая госпожа услышала шум снаружи... Мы приподняли входную циновку и увидели ту женщину-призрака во дворе! Она... она улыбалась нам! Все лицо в крови!.. — А-а! — Фу Сянжун вскрикнула и зажала уши. — Тише, дочка, не бойся, — тут же успокоила ее матушка, и тут же грозно обернулась к служанке: — Докладывая господам, следует подбирать слова! Какие еще призраки?! Наша усадьба десятилетиями пребывает в чести и славе — какая нечисть посмеет переступить наш порог?! Служанка, заикаясь, оправдывалась: — Это правда, мы все видели... Та женщина-призрак в погребальных одеждах, выглядела словно... словно... Пожилая госпожа гневно оборвала ее: — Вздор! Ясно, что вы, глупые девчонки, сговорились пугать господ ради потехи! Довольно! — она, будучи упрямой от старости, махнула рукой. — Отведите их в дровяной сарай! На рассвете я разберусь! Служанки разразились слезами. Одни умоляли пожилую госпожу, другие в отчаянии обнимали ноги молодой. Шум стоял невообразимый. Шань Чао чуть приоткрыл рот — видно, жалел бедных служанок и хотел вступиться, но не успел... Потому что внезапно Фу Сянжун вскрикнула: — Нет, призрак есть! Я знаю — это она! Эта женщина не смогла смириться! Все вздрогнули. Пожилая госпожа опешила, затем торопливо оборвала: — Не неси чепухи! Но Фу Сянжун, вспыхнув, продолжала: — Так и есть! Эта простолюдинка, которая влезла в нашу семью, осмеливалась пренебрегать отцом и его сестрой, пока брат был ею очарован! А когда не смогла родить сына — сдохла при родах! С тех пор приходит ее призрак! — На этот раз я найму монахов и даосов! — ее тонкие брови гневно взметнулись. — Пусть разгонят ее дух по ветру! Пожилая госпожа, суетливо успокаивала дочь: — Потерпи! Сейчас в усадьбе важные дела... Потом устроим обряд, если надо... Она обернулась к слугам: — Уведите этих девок! Их вопли невыносимы! Се Юнь с любопытством наблюдал, как Фу Вэньцзе меняется в лице. Насладившись зрелищем, он слегка наклонился к Чэнь Хайпину: — Господин Чэнь... Чэнь Хайпин колебался, но все же ответил: — А... Лун-гунян? Се Юнь с улыбкой спросил: — Осмелюсь спросить... Не та ли это «женщина-призрак», что когда-то грела ложе молодого господина? Невинная девушка Се Юнь произнесла слова «грела ложе господина» с удивительной естественностью и легкостью, отчего Шань Чао невольно приподнял бровь и бросил на нее взгляд. — Лун-гунян проницательна, но угадала лишь отчасти, — вздохнул Чэнь Хайпин с грустью. — По совести, мне не следовало бы обсуждать дела семейства тетушки, но кузина Фу говорила вовсе не о прислужнице для постели... а о законной супруге моего двоюродного брата, молодой госпоже «Кузницы мечей», которая год назад скончалась от трудных родов. Се Юнь сделал подобающе сочувственное выражение лица и вежливым жестом попросил продолжить. Оказалось, что молодой хозяин «Кузницы мечей» Фу Вэньцзе в юности, во время тренировок, пострадал от отклонения ци, повредил ноги и с тех пор с трудом передвигался. Из-за этого среди равных по статусу семей улиня ему было трудно найти невесту. Прежний хозяин усадьбы тогда еще был жив и сам подобрал ему девушку из простой семьи, хоть и без знатного рода, но прекрасную, как луна, кроткую и добродетельную. С Фу Вэньцзе они жили душа в душу, и через год после свадьбы она забеременела. Казалось бы, радость, но несколько врачей, осмотревших ее, заявили, что родится девочка — и пожилая госпожа пришла в негодование. Она и раньше недолюбливала невестку: родители всегда считают своих детей самыми достойными, и пожилая госпожа была уверена, что ее сын достоин даже принцессы. А тут — девчонка низкого происхождения, да еще и неглупая, что лишь усиливало ее недовольство. К тому же, сын и невестка жили в согласии, и он не раз заступался за жену, когда мать ее притесняла. Для пожилой госпожи это было равносильно тому, что ее любимый сын попал под влияние другой женщины. Узнав, что родится девочка, пожилая госпожа стала еще более недовольна, и между ней и невесткой не раз вспыхивали ссоры. В самый разгар семейных раздоров какой-то врач подсунул пожилой госпоже рецепт «превращения девочки в мальчика» — мол, если регулярно принимать снадобье до самых родов, плод изменит пол, и на свет обязательно появится крепкий мальчуган. Обрадованная пожилая госпожа тут же велела приготовить отвар для невестки. Хоть Фу Вэньцзе и сомневался в этом средстве, но в доме царил разлад, а если бы родился мальчик, все конфликты сошли бы на нет. Мечтая о будущем спокойствии, он молча согласился на это «превращение». Но «Кузница мечей» не учла одного: человеческие расчеты — ничто перед волей Неба. Разве можно силой изменить предначертанный пол? Молодая госпожа месяцами пила снадобье для перемены пола, а когда пришло время родов, случилась беда — промучившись целые сутки, она с трудом произвела на свет уродливого ребенка, не то мальчика, не то девочку, который, едва пискнув, затих навсегда. А сама молодая госпожа, обессиленная родами и потерявшая слишком много крови, испустила дух, так и не поднявшись с постели. Никто и представить не мог, что радостное событие — прибавление в семье — обернется трауром. Молодой хозяин, лишившись супруги, так и остался вдовцом. *** После того, как случилась эта история с призраком, да еще учитывая, что оборвались все зацепки о семизвездном Лунъюане, оставаться в «Кузнице мечей» больше не имело смысла. На следующее утро Шань Чао и Се Юнь пришли проститься с пожилой госпожой и Фу Вэньцзе. В зале, помимо Чэнь Хайпина, собрались представители десяти с лишним известных школ — Куньлунь, Цинчэн, Хуашань и других. На возвышении сидели Фу Вэньцзе и пожилая госпожа. Се Юнь, скрытый за вуалью, с интересом разглядывал их: оба выглядели изможденными — видно, после вчерашних событий им было не до отдыха. Шань Чао кратко изложил причину их отъезда, не упомянув о призраке, а сославшись на необходимость продолжить поиски родни Лун-гунян. Фу Вэньцзе, однако, попытался их отговорить: — Ваше великодушие достойно восхищения, наставник. Но, быть может, Вы с Лун-гунян останетесь еще ненадолго? «Кузница мечей» — не великая сила, но в улине все же имеет кое-какое влияние. Дождитесь окончания съезда мастеров боевых искусств в следующем месяце — тогда мы сможем выделить людей и помочь Вам с поисками. Разве не удобнее? Шань Чао бросил взгляд на Се Юня, слегка заколебавшись. Тот лишь улыбался в ответ. Сегодня он был облачен в черные одежды с белоснежной подкладкой на вороте и манжетах — невозможно было разобрать, что белее: шелк или его шея и запястья. Лица не было видно, но многие юные ученики в зале уже не раз украдкой поглядывали в его сторону. — К тому же, есть еще одна причина, о которой Вы, наставник, возможно, не знаете, — вздохнул Фу Вэньцзе. — Помимо избрания нового главы альянса, на съезде обсудят важнейшее дело — объединение всех школ против секты «Духов и призраков». Они вторглись в Центральные равнины с севера несколько лет назад и уже проникли в Восточную столицу, Цзяннань и другие земли. Они поглощают мелкие школы, подкупают чиновников, устраивают убийства, поджоги и грабежи… Зал взорвался возмущенными возгласами. Один из старших учеников школы Куньлунь в ярости воскликнул: — Верно! Они похитили нашу священную реликвию, печать школы Куньлунь, подожгли храм! Наставник отправился требовать ее назад, но его жестоко избили, он еле выжил! — Подлая секта! — Творят всякое зло! — Сговорились с чиновниками! Вредят улиню Центральных равнин! Фу Вэньцзе потер виски и с досадой произнес: — Неизвестно, откуда взялась эта секта «Духов и призраков», но за несколько лет их влияние стало неуправляемым. Именно поэтому мы должны объединить все возможные силы. Наставник, Ваше мастерство впечатляет — в тот день у Западного озера Вы одолели моего двоюродного брата Хайпина с легкостью. Не останетесь ли Вы для участия в съезде?.. Се Юнь задумчиво посмотрел на Фу Вэньцзе. Шань Чао тоже почувствовал неладное, между его бровей пролегла тень. Собравшиеся в зале не знали, откуда взялся этот Шань Чао, но все признавали, что Чэнь Хайпин был одним из сильнейших героев среди молодого поколения улиня. Услышав, что монах с легкостью одолел единственного наследника семьи Чэнь из Цзяннани, они настороженно замолчали, оглядывая высокого монаха в простой одежде с четками, чья осанка выдавала недюжинную внутреннюю силу. Шань Чао, испытывая неловкость под этими взглядами, после паузы наконец ответил: — Благодарю молодого хозяина за щедрое предложение, но у меня есть неотложные дела. Прошу извинить. — Наставник, постойте! — Фу Вэньцзе настойчиво продолжал. — Такой съезд — событие крайне редкое. Разве нельзя отложить Ваши дела?.. — Ваше внимание мне льстит, — Шань Чао оставался непреклонен, — но сейчас я действительно не могу остаться. Уверен, наши пути еще пересекутся. Шань Чао сложил ладони в буддийском поклоне, кивнул и решительно направился к выходу. Се Юнь с насмешливым взглядом окинул растерянного Фу Вэньцзе и тоже повернулся, чтобы уйти — как вдруг в зал ворвались двое слуг «Кузницы мечей» в серых одеждах. Их лица были бледны от волнения: — Молодой хозяин! Срочные новости у ворот! Фу Вэньцзе нахмурился: — Что случилось? — Секта «Духов и призраков» прислала множество даров... Они называют это... свадебными подношениями! Легки на помине! Только что благородные мужи обсуждали, как искоренить их, а они уже на пороге. Десять тяжелых сундуков выставили в центре зала. Когда слуги сдернули алые покрывала, взорам предстали шелка, золото, драгоценности, а также традиционные свадебные дары — дикие гуси, оленьи шкуры, нефритовые таблички и диски. Все было подобрано по древнему ритуалу. В зале поднялся шум. Слуга, не смея поднять глаз, пробормотал: — Посланцы секты «Духов и призраков» ждут у ворот. Они велели сначала доставить дары и передали письмо молодому хозяину... Говорят, молва о первой красавице улиня достигла их ушей, и ей подобает сочетаться с первым героем. Их старший ученик как раз достиг возраста женитьбы... Пожилая госпожа Фу дрожащими руками схватила письмо, но, не дочитав, в гневе разорвала его: — Какое нахальство! Кто смеет принуждать ее к браку?! Фу Вэньцзе тоже помрачнел: — Скажи этим людям: если хотят свататься — пусть следуют правилам! Что за дикость?! — Они... они сказали, что если Вы спросите, то это и есть их правила... — слуга покраснел до корней волос. — И сказали: то что они снизошли до личного визита — уже великая честь... Они надеются на понимание... Фу Вэньцзе переглянулся с пожилой госпожой. Его голос стал ледяным: — Если так, пусть убираются восвояси. Мы отказываемся от этого брака, и пусть забирают свои дары обратно. — Верно, даже свататься следует с должным уважением, а не силой! — поддержали старшие ученики школы Цинчэн, поскольку младшим вмешиваться не подобало. — Уносите это добро, и пусть даже не смеют переступать порог! — Невероятная наглость! Секта «Духов и призраков» и вправду нечистое отродье! — Северные варвары не ведают правил приличия, но здесь им не место для бесчинств! Однако слуга в сером отчаянно замотал головой: — Они... они говорят, что раз предложение сделано, то «Кузница мечей» уже не вправе решать. Секта «Духов и призраков» непреклонна... если только... если только... Не успев договорить, он был прерван взрывом ярости: — Какое собачье нахальство! — Их секту скоро сотрут с лица земли, а они еще смеют угрожать?! — Вышвырнуть их вон! Фу Вэньцзе с силой ударил по столу: — Они еще и угрожают?! «Если только» что?! Выгоните их немедля! Слуга со стуком бухнулся на колени, голос его дрожал: — Они сказали... если только молодой хозяин и вдовствующая госпожа не хотят... чтобы в улине больше не существовало «Кузницы мечей»!.. Мгновенно повисла тишина. У всех присутствующих побелели лица. Затем — будто ледяная вода вылилась в кипящее масло — зал взорвался криками! — Матушка! Брат! — спотыкаясь, вбежала девушка и отчаянно закричала: — Я не пойду замуж! Ни за какую проклятую секту! Прогоните их! Госпожа Фу, забыв о присутствии посторонних, крепко обняла дочь: — О, моя несчастная крошка!.. Шань Чао внизу зала ощутил легкое недоумение. Явившись с утра проститься, он и не ожидал стать свидетелем такой сцены. Но теперь уходить было уже неловко. Вокруг кипели негодующие споры, на возвышении рыдала молодая госпожа, пожилая госпожа топала ногами, а сам Фу Вэньцзе мрачно вздыхал — настоящий хаос. Рядом с ним кто-то тихо произнес: — «Кузница мечей» не посмеет отказать. Шань Чао обернулся и увидел Се Юня. Сквозь легкую вуаль угадывалась его улыбка, исполненная странного удовольствия: — Секта «Духов и призраков» явилась не раньше и не позже — именно когда «Кузница мечей» готовится к съезду, да еще и с такой наглой демонстрацией силы... Интересно, не держат ли они на семью Фу какой-то компромат? Он скользнул взглядом по Шань Чао: — Как Вы полагаете, наставник? Почему-то в этот миг изгиб его розовых губ вызвал в груди Шань Чао странный трепет. Се Юнь нахмурился: — Наставник? Шань Чао вздрогнул и очнулся. Хоть выражение лица этой девушки казалось странно знакомым, но очертания лица и фигуры были иными, да и линия подбородка была куда более мягкой... Вероятно, ему просто показалось. — ...Прошу прощения за бестактность. — Шань Чао склонил голову, его голос слегка охрип: — Гунян права, я... склонен с ней согласиться. То, что «Кузница мечей» не посмеет отказать, заметил не только Се Юнь. Фу Сянжун тоже уловила колебания матери и брата и зарыдала еще громче: — Я не поеду в это гиблое место! Ни за что! Она вырвалась из объятий матери и, обливаясь слезами, крикнула Чэнь Хайпину: — Кузен! Тот замер. — Мы с тобой выросли вместе! Пусть старшие ничего не говорили вслух, но ты же должен знать мои чувства! Неужели ты просто позволишь им забрать меня в эту секту?! Впервые за все эти годы Фу Сянжун открыто призналась в своих чувствах — да еще и перед всеми, крича в отчаянии, с лицом, мокрым от слез. Чэнь Хайпин на мгновение застыл, его пальцы медленно сжали рукоять меча. Наконец он тихо закрыл глаза. — Сянжун. Его голос прозвучал через весь зал — совсем не так, как обычно. Глухо, с непривычной хрипотцой и неподдельной горечью. — Мы действительно росли вместе без тени сомнений друг в друге. И пусть сейчас перед нами серьезный враг, если я, мужчина с мечом в руках, позволю своей двоюродной сестре броситься в огонь и даже не попытаюсь ее спасти... то я недостоин зваться мужчиной. — Но... твоих чувств я принять не могу, — продолжал Чэнь Хайпин, его голос звучал твердо, но без жестокости. — Для меня ты всегда была только младшей сестрой. Пойти против этого — значит предать тебя по-настоящему. В зале воцарилась гробовая тишина. Лишь Шань Чао неожиданно покачал головой и тихо пробормотал: — А ведь этот молодой господин Чэнь... действительно достоин зваться мужчиной... В тот же миг его взгляд скользнул в сторону Се Юня — и он замер. Се Юнь смотрел на Чэнь Хайпина, но казалось, его взор проникал сквозь него, устремляясь к чему-то более темному, давно канувшему в пучину времени, погребенному под пылью веков... И в его глазах медленно проступила странная тень — безмолвный, затаенный вздох, отголосок давно забытой боли. — ... Лицо Фу Сянжун пылало, затем побелело. Слезы, дрожавшие на ресницах, хлынули ручьем. — Лжец! Вы все лжецы! Ее пронзительный крик разорвал тишину: — Кузен на самом деле любит меня! Я никогда не выйду замуж! Разве что мертвой! Под звон рассыпавшихся нефритовых подвесок она рванула к каменной колонне в углу зала — в порыве отчаяния готовая свести счеты с жизнью! — Сянжун! Фу Вэньцзе не мог быстро передвигаться из-за больных ног, пожилая госпожа была слишком слаба, а большинство присутствующих и вовсе опешили от происходящего. Шань Чао рванулся вперед быстрее всех — но в тот же миг из-за дверей раздался резкий свист. Вжих! Шань Чао резко остановился, повернув голову. Между собравшимися, буквально в цуне от его лица, пролетела тусклая вспышка. И в последний момент раздался звонкий щелчок. Чик! — Ах! — Фу Сянжун, пораженная в лодыжку, с криком упала на пол. Только тогда таинственный предмет наконец упал на землю. Все взоры устремились к нему — и зал ахнул в едином порыве. — Ли... листок? — кто-то прошептал в шоке. Лист дерева. «Сорванный лист и опавший цветок могут стать оружием» — это было легендарное мастерство, о котором все лишь слышали, но никто не видел вживую! — Кто это?! — Молодая госпожа, какой горячий нрав, — раздался из-за дверей ленивый и неторопливый, холодный и четкий юношеский голос. — Так хочешь умереть? Тогда умри после свадьбы... без спешки. Все разом обернулись — у входа в зал, переступив через высокий порог, уже стоял юноша в окружении десятка воинов в черных одеждах и серебряных масках. Юноша был поразительно красив — тонкие черты лица, алые как вино губы, взгляд, словно сияющие звезды. Но при этом его тело излучало грубую силу: даже сквозь плотную ткань одежды проступали рельефные мышцы плеч, спины и талии. Однако пугало в нем другое. Во-первых — его короткие красные волосы, яркие, как кровь, контрастирующие с бледной, почти варварской кожей. Зрелище было нереальным, словно перед ними стоял демон из древних легенд. Во-вторых — оружие за его спиной. Два огромных крюка, перекрещенных на спине. Их лезвия сверкали холодной темной сталью, не прикрытые ножнами, будто в любой момент готовые разорвать плоть и выпустить кишки на землю. — Духи... Духи и призраки... — чей-то дрожащий голосок наконец прорвался сквозь толпу. — Секта «Духов и призраков»... Юноша спокойно остановился в центре зала, скрестив руки за спиной. Его лицо выражало ленивую уверенность: — Цзин Лин, первый ученик секты «Духов и призраков». Цзин — как в «наследии императора», Лин — как «дух угря, который может стать драконом». Рад знакомству. Шань Чао пристально всматривался в десяток замаскированных спутников юноши, его глаза внезапно прищурились. В памяти всплыла серебряная маска, которую никогда не снимал командующий внутренней императорской стражи Се Юнь и слова, которые он услышал тогда в кабинете, стоя за потайной дверью: «...командующий Се оправдывает выучку смертника "Темных врат"... Наследник престола до сих пор между жизнью и смертью, а Вы уже почти оправились...» В зале стоял гул перешептываний. Фу Вэньцзе на возвышении тяжело вздохнул, затем, не отрывая взгляда от Цзин Лина, хрипло произнес: — Господин Цзин, каков истинный смысл Вашего визита в наш скромный дом?! Враждебность в его голосе была очевидна, но Цзин Лин лишь беспечно приподнял бровь: — Сватовство, разумеется. — «Кузница мечей», может, и невелика, но имеет вековую историю! Мы не потерпим похабства на своей земле! Если секта «Духов и призраков» ищет ссоры — сегодня мы отбросим все условности! Цзин Лин рассмеялся: — Разве сватовство это похабство? Или Ваша молодая госпожа вообще не собирается замуж? Собравшиеся ахнули от такой наглости. — Сватовство должно следовать правилам, а Сянжун не выйдет за такое сокровище, как человек вашей секты! — вскипела пожилая госпожа. Фу Вэньцзе резко оборвал ее: — Господин Цзин, прошу Вас удалиться! Улыбка Цзин Лина мгновенно исчезла, и в его демонических глазах вспыхнула леденящая душу жестокость. — А если... — он медленно протянул, — я все-таки возьму ее, силой? Напряжение в зале достигло предела. Все затаили дыхание — тишина стояла такая, что слышно было, как муха пролетит. — В твоих гребаных снах! — внезапно взорвалась Фу Сянжун, ее крик прозвучал, как удар грома. — Я скорее умру, чем выйду за тебя! Отчаянно озираясь сквозь слезы, ее взгляд упал на Шань Чао в монашеских одеждах с четками в толпе. Не раздумывая, она выпалила: — Я скорее за этого монаха замуж пойду, чем за тебя! Шань Чао: — ...? В зале повисла гробовая тишина. Если предыдущая тишина была напряженной, то теперь она стала откровенно зловещей. Цзин Лин медленно повернулся в направлении, куда указывала Фу Сянжун, собираясь язвительно прокомментировать. Но как только его взгляд встретился со взглядом Шань Чао, он едва заметно блеснул, словно волк учуял среди толпы другого хищника. Шань Чао, несущий на спине два меча, стоял, скрестив руки. Его острые, как клинки, брови и ясный взгляд напоминали тысячелетний утес в пустыне — непоколебимый, отполированный ветрами, излучающий незримую, но непреодолимую мощь. От одного его вида в груди возникало леденящее чувство неприязни. Цзин Лин отвел взгляд и холодно процедил: — Молодая госпожа шутит. Раз уж тебя называют первой красавицей улиня, как можно опуститься до брака с монахом? Его руки, до этого скрещенные за спиной, опустились вдоль тела. Указательный и средний пальцы слегка согнулись, мышцы предплечий напряглись без единого звука. Но Фу Сянжун этого не заметила. Ее лицо внезапно озарилось догадкой: — Вам ведь нужна просто первая красавица, да?! Хорошо! Превозмогая боль в лодыжке, она поднялась и, пошатываясь, бросилась вперед. Никто не успел понять ее намерений, но девушка двигалась с неожиданной проворностью. Она рванула к Се Юню, стоявшему в толпе, и одним резким движением сдернула с его лица вуаль! — Вот настоящая первая красавица! — закричала она, тыча пальцем в Се Юня: —Ты, с фамилией Цзин! Бери ее, если хочешь, а меня отпусти! Шань Чао вспыхнул от ярости, выхватив из ее рук легкую ткань: — Ты!.. Все присутствующие устремили взгляды на Се Юня. Тот казался слегка удивленным, но в его глазах не читалось никаких эмоций. Он лишь приподнял бровь, бросая взгляд на Цзин Лина. Цзин Лин замер. Его брови медленно сдвинулись, а взгляд прилип к лицу Се Юня, будто в его сознании внезапно всплыли обрывки каких-то давних воспоминаний. — Эта... Затем он прищурил глаза, острые, как у ястреба, оценивая плечи, грудь и бедра Се Юня. Слово «гунян» так и не сошло с его губ. Его голос оборвался.

***

Примечания

Восточная столица (东都). Лоян. При династии Тан было две столицы: западная(основная) — Чанъань, и восточная(резервная) — Лоян. По разным причинам. Главная – экономическая. Регион вокруг Чанъаня не мог производить достаточно продовольствия, чтобы прокормить гигантское население столицы. Доставка зерна и товаров с востока и в Чанъань по суше была сложной и дорогой. Лоян располагался в ключевой точке на Великом канале, построенном при династии Суй. Когда снабжение Чанъаня нарушалось, императорский двор мог переехать в Лоян. В военном отношении Чанъань — форпост для защиты от кочевых народов с северо-запада (тюрков, тибетцев). Лоян контролировал центральные равнины Китая и юго-восточные регионы. Ну и Лоян был столицей многих предыдущих династий и так Тан подчеркивала свою преемственность от великих империй прошлого.

Глава 9. Радостный Будда

* Mandikesvara. Изображение совокупляющихся мужского и женского божеств как символ воплощения двух начал в Будде, союз мужского и женского начал как источник мудрости и сострадания.

***

Цзин Лин продолжал смотреть на Се Юня, и вскоре на его губах появилась многозначительная нехорошая ухмылка. — Нет уж, — холодно произнес он, не отводя взгляда от лица Се Юня, но обращаясь к Фу Сянжун. — Можешь не волноваться, молодая госпожа Фу. Пока что титул первой красавицы остается за тобой. Фу Сянжун вспыхнула от ярости: — Почему?! — Потому что... Рука Цзин Лина молниеносно развернулась, сделав бросок. Сгусток энергии, словно стрела, со свистом пронзая воздух, стремительно полетел прямо в лицо Се Юня! Дзынь!!.. В последний момент Шань Чао рванулся вперед. Не успев даже вытащить меч, он ножнами заблокировал удар, когда тот был в цуне от ресниц Се Юня! Со звоном на пол упал какой-то предмет. В зале мгновенно поднялся переполох. Все взгляды обратились вниз — на полу лежал кусочек золота размером с ноготь мизинца. Шань Чао взглянул на меч. Тканевые ленты, которыми был обернут семизвездный Лунъюань, были в клочья разорваны силой удара, обнажив белые ножны из акульей кожи. И даже на этой прочной как броня поверхности остались тонкие трещины. Было очевидно, что если бы эта пуля попала в глаз, голова жертвы разлетелась бы на куски. Се Юнь поднял глаза на Шань Чао и мягко произнес: — Благодарю. За все время — от момента броска до того, как ножны меча остановили снаряд в цуне от его ресниц, — на его лице не дрогнул ни единый мускул. Не промелькнуло ни тени испуга, даже ресницы не вздрогнули. — ...Не стоит благодарности, — медленно убрал ножны Шань Чао, не отрывая от него взгляда. — Рыжий демон! — кто-то из младших учеников не выдержал, в ярости ударив по столу. — Чем тебе эта гунян не угодила, чтобы так с ней обращаться?! — Беспощадный ублюдок! Хуже зверя! — Отступники! Настоящая секта исчадий! Цзин Лин игнорировал крики, скрестив мускулистые руки и холодно оценивая Шань Чао. Его взгляд, такой же яркий как и его алые волосы, излучал жестокость, но монах встретил его без страха, сложив ладони в почтительном жесте: — Прошу прощения, господин. Лун-гунян прибыла сюда под моей защитой, и я обязан увезти ее без единого потерянного волоска. Если Вы желаете побеспокоить эту гунян, я буду вынужден предложить Вам обменяться опытом прямо здесь. Неожиданно Цзин Лин не только не рассердился, но даже не стал атаковать. Его взгляд скользнул с Шань Чао на лицо Се Юня, и через мгновение он, вместо того чтобы рассвирепеть, рассмеялся: — Отлично. С этими словами он, не удостоив Шань Чао дальнейшего внимания, повернулся обратно к Фу Вэньцзе: — Что скажет молодой хозяин? Атмосфера накалилась до предела, и угроза вновь нависла над семьей Фу. Фу Вэньцзе и пожилая госпожа переглянулись, после чего он хрипло произнес: — Я все еще не понимаю, чем моя сестра заслужила такое... настойчивое внимание секты «Духов и призраков»... — Не льсти себе, — насмешливо парировал Цзин Лин. — Чем больше думаешь, тем быстрее умрешь. Фу Вэньцзе перевел взгляд на Фу Сянжун. Ее глаза были круглыми от ужаса, лицо то краснело, то бледнело, волосы растрепались, а нефритовая шпилька едва держалась — жалкое и беспомощное зрелище. Какой бы строптивой она ни была, это была всего лишь избалованная девочка. — У меня... только одна сестра... — с трудом выдавил Фу Вэньцзе. — А в мире боевых искусств — только одна «Кузница мечей». Цзин Лин окинул взглядом переполненный враждебно настроенными людьми зал и усмехнулся: — Возможно, вы не в курсе. Когда-то братство Хуанхай тоже отказывалось продать нам свои земли. Было это всего пару лет назад, а сейчас, пожалуй, никто и не вспомнит, что такое братство вообще существовало. А школа Куньлунь посмела утверждать, что их Печать принадлежит им, и отправила старейшину требовать ее назад. Теперь этот старейшина лежит с разрушенными меридианами. — Сегодня я пришел один, но секта «Духов и призраков» — сообщество убийц. В Хуайнань уже проникли многие из наших мастеров. … — Вы — молодые таланты с блестящим будущим. Если Вы все оставите здесь свои жизни, я думаю, для улиня это будет несколько... Его острый, как молния, взгляд скользнул по лицам в зале — одни пылали гневом, другие дрожали от страха, третьи съеживались в немой подавленности. Наконец он медленно произнес: — ...расточительно. — Ты! — ученик школы Куньлунь вскочил, сжимая кулаки. — Как ты смеешь вспоминать о том случае! Мой наставник... Дзинь!!.. Чэнь Хайпин, сидевший неподалеку, мгновенно обнажил меч и бросился вперед. Оглушительный звон металла разнесся по залу — он успел блокировать клинки двух замаскированных убийц секты, занесенные над головой ученика! Позади него ошеломленный ученик застыл с открытым ртом, не успев даже моргнуть. В следующий момент меч Чэнь Хайпина с жутким металлическим скрежетом раскололся под давлением и разлетелся на куски! Бах!!.. Чэнь Хайпин, отпустив рукоять, рванул ученика школы Кунлунь за собой, и оба еле успели увернуться от следующих ударов. Но инерция швырнула их на пол. Клинки крестообразно взметнулись в воздух, блеснув в сантиметре от лица Чэнь Хайпина! — Хайпин! — вскрикнула пожилая госпожа Фу. В зале несколько человек вскочили с мест: — Прекратите! Цзин Лин лениво пожал плечами: — Вот... выходит, что болтливость тоже сокращает жизнь. — Хватит! — Фу Вэньцзе с силой ударил по столу, его лицо посерело от ярости. — Хватит, господин Цзин! Немедленно остановите своих людей! Зал погрузился в хаос. Все вскочили, повсюду царил беспорядок. Мечи убийц секты «Духов и призраков» были наполовину извлечены из ножен — атмосфера накалилась до предела, словно искра могла в любой момент разжечь кровавую бойню. Малейшее неверное движение — и ситуация стала бы необратимой. Но Цзин Лин сохранял ледяное спокойствие. Его лицо, способное заставить любую девушку покраснеть, сейчас выражало лишь привычную, почти скучающую жестокость. — Молодой хозяин что-то хотел сказать? — ... — Грудь Фу Вэньцзе тяжело вздымалась. Наконец он выдавил: — Предложение секты «Духов и призраков»... слишком серьезное дело. Сянжун — моя единственная сестра... «Кузница мечей» не может дать ответ сразу. Прошу господина Цзина остаться в усадьбе на три дня. За это время мы найдем решение, которое удовлетворит всех. Цзин Лин, казалось, заранее предвидел такой исход. Услышав ответ, он лишь насмешливо приподнял бровь, окидывая взглядом Фу Вэньцзе, затем пожилую госпожу, Фу Сянжун, Чэнь Хайпина и наконец всех остальных присутствующих с окаменевшими лицами. Его взгляд, словно змеиный язык, медленно скользнул по Шань Чао, чтобы в конце концов вонзиться в бесстрастный профиль Се Юня, неподвижный, как гладь глубокого озера. — Хорошо, — наконец произнес он высокомерно, скривив губы. — Даю вам три дня. *** После утреннего визита секты «Духов и призраков» Шань Чао собирался немедленно покинуть «Кузницу мечей», но Се Юнь отговорил его. Шань Чао вырос в Северной пустыне. Бескрайние пески, далекие караваны, звук колокольчиков, теряющийся в облаках, — он не знал ни женщин, ни тонкостей мира боевых искусств. Он обладал феноменальным талантом, огромным потенциалом, двумя легендарными мечами, способными, по слухам, даровать власть над миром, и у него был наставник, который являлся ему лишь во снах. Но об основах устройства человеческого сообщества — будь то дворцовые интриги или законы цзянху — он не имел ни малейшего понятия. — Сейчас «Кузница мечей» стоит на краю гибели. Если ты уйдешь сейчас, и их уничтожат, тебя обвинят в бездействии. А если не уничтожат — ты прослывешь трусом. ...— Они не посмеют открыто конфликтовать с сектой «Духов и призраков» до съезда альянса улиня, а значит, будут тянуть время. Лишь переждав эту бурю, мы сможем уйти незапятнанными. ...— Белые школы любят поддерживать друг друга — раздувать славу и прикрывать друг другу спины. Когда ученики этих знатных школ разъедутся, твое имя обязательно всплывет в рассказах о героической защите «Кузницы мечей». Се Юнь, стоя у пруда, рассеянно бросал корм ярким карпам, которые хватали его, вспенивая воду своими спинами. Осенний ветерок шевелил ветви золотистых османтусов и отбрасывал пряди его черных волос за уши — контраст между темными локонами и белой шеей был поразительно гармоничным. Его слова лились спокойно, будто он обсуждал погоду. Шань Чао едва заметно наморщил лоб. Ему показалось, что очень давно, в те дни, когда он, как одинокий волчонок, боролся за выживание в ярости и отчаянии, был кто-то, кто точно так же усмирял его, успокаивал, а затем терпеливо наставлял. Но это было лишь смутное, ускользающее ощущение. Его сознание, подобно бездонному океану, не могло ухватить ни единого конкретного воспоминания. — Духовный мастер? Шань Чао вздрогнул и очнулся: — Да. Се Юнь равнодушно заметил: — Нет нужды так напрягаться в моем присутствии. Шань Чао на мгновение задумался, затем прищурился, разглядывая томную и хрупкую Лун-гунян перед собой, и медленно произнес: — Порой мне кажется... Вы похожи на одного человека, которого я знал в прошлом... — Вы слишком одержимы этим, молодой человек, — Се Юнь разом высыпал остатки корма в пруд. — Вам везде мерещится Ваш наставник. *** Ночью «Кузница мечей» погрузилась в безмолвие. Крыши, галереи, деревья и пруд тонули в непроглядной тьме. Легкий ветерок шевелил занавески в тенях, бесшумно, словно призрак. Среди многослойных пологов Се Юнь внезапно открыл глаза. У края его кровати стояла крепкая, мускулистая фигура юноши. Лунный свет, пробившись сквозь оконную решетку, высветил его алые как кровь волосы и красивое, но неестественно-холодное лицо. — Вестник Юнь, ты проснулся, — улыбнулся Цзин Лин, и в его глазах вспыхнул тот самый хищный блеск, который бывает у волков в лунные ночи. Се Юнь скользнул взглядом по комнате — в углах, среди сгустившейся тьмы, стояли еще четверо или пятеро убийц секты «Духов и призраков». Он тихо выдохнул: — Ты ошибся. И попытался подняться. Но в следующее мгновение Цзин Лин приставил к его горлу крюк Дохунь и грубо толкнул обратно на постель: — Есть ли край света, где нам невозможно встретиться? Разве не хочешь спросить, зачем я привел столько людей? — Зачем? — спокойно поинтересовался Се Юнь. На лице Цзин Лина расцвела зловещая усмешка. Он наклонился к самому уху Се Юня и прошептал: — Заняться тобой. Се Юнь рассмеялся, и в его голосе зазвучала игривая насмешка: — Если бы ночные визиты к красавицам делились на уровни, твой метод был бы низшим из низших. Неужели первый ученик секты «Духов и призраков» опустился до такой безвкусицы? Цзин Лин нахмурился: — Какие еще уровни? — Высший уровень — проникнуть в спальню, признаться в чувствах и добиться взаимности. Средний — пусть с применением силы или зелий, но лаской и страстью достичь того, чтобы оба вкусили радости облачных утех. А твой метод — когда даже с насилием не хватает духу действовать в одиночку и приходится тащить с собой ораву подручных... это даже не низший уровень. Это — низший из низших. Если даже первый ученик опустился до такого, значит секта «Духов и призраков» и впрямь скатилась на самое дно. Лунный свет, струящийся за спиной Цзин Лина, пробивался сквозь слои шелковых занавесей, окутывая половину тела Се Юня серебристым сиянием. Цзин Лин медленно прищурился: — А ты сам к какому уровню обычно относишься? — Я таким не занимаюсь, — лениво ответил Се Юнь. — В этом мире и так слишком много людей, готовых на коленях умолять меня хотя бы взглянуть на них. — Ха-ха-ха! Цзин Лин разразился смехом, но в его голосе не было ни капли веселья — только леденящая душу жестокость: — Отлично сказано! Не зря про тебя говорят: «хитер как лиса»! Он махнул рукой, и убийцы в черном, затаившиеся в углах комнаты, синхронно склонились в поклоне, после чего растворились во тьме. Затем улыбка мгновенно сошла с его лица. Он уставился на Се Юня, как кот на мышь, и произнес с ледяной четкостью: — А если я скажу, что это не похищение аромата и яшмы, а месть? — Не припоминаю, чтобы обижал тебя в этом отношении, — ответил Се Юнь. На красивом лице Цзин Лина играло нескрываемое выражение хищной жестокости. Он легким движением крюка Дохунь рассек шелковый шнур на груди Се Юня, обнажив кожу от ключиц до солнечного сплетения. Затем он протянул руку, но не стал его трогать — лишь прижал пальцы к точке за ухом Се Юня. Этот небольшой участок кожи оказался мягким и теплым. Сквозь подушечки пальцев Цзин Лин ощущал ровный, размеренный пульс. В его сознании мелькнуло невольное сомнение. «Пустота. Ни малейшего следа внутренней энергии». «...» «Как это возможно?» Выражения на лице Цзин Лина сменялись как тени. Через мгновение его пальцы скользнули вдоль шеи Се Юня и впились в горло: — Тебе запечатали даньтянь и притащили сюда силой... или ты снова пострадал от отклонения ци? — Вы ошибаетесь, молодой герой, — с искренностью в голосе ответил Се Юнь. — Когда я вообще мог пострадать от ци? Я всего лишь беспомощный слабак, который... м-мф... Грубый большой палец Цзин Лина вдавился в его гортань, мгновенно лишив голоса. Вскоре лицо Се Юня начало постепенно краснеть от нехватки воздуха. — Как думаешь, что было бы с тобой, окажись ты в таком состоянии в секте «Духов и призраков»? — с любопытством произнес Цзин Лин. — Стоит ли мне сначала поиметь тебя, а потом оттащить обратно туда — просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет? В глазах Се Юня, казалось, застыли отблески воды, мерцающие в полумраке. Дыхание Цзин Лина участилось. Он медленно наклонился, его надменное лицо исказила жестокая решимость. Закаленное тело, подсвеченное лунным светом, излучало невыносимое давление, а от него самого исходил обжигающий жар. Се Юнь опустил ресницы. Его рука, лежавшая без движения, бесшумно приподнялась. Бах!!.. Удар пришелся в висок Цзин Лина. Его голова мгновенно онемела, и все тело обмякло — но лишь на долю секунды. Рефлексы сработали мгновенно: он собрал ци, пытаясь удержаться, однако за это мгновение крюк уже оказался в руках Се Юня. Цзин Лин глухо вскрикнул и рванулся вперед, сложив пальцы когтями! Но Се Юнь, словно предугадав его движение, не только увернулся, но и молниеносно нажал на ключевые точки вдоль его руки. Тык-тык-тык!.. Рука Цзин Лина обмякла, потеряв силу. В ярости он уже открыл рот для крика — но в тот же миг Се Юнь прижал его к кровати, перекатился на его спину, приставив к его шее острие крюка! — Ну и кто кого сейчас имеет? — игриво спросил Се Юнь. — ... Цзин Лин тяжело дышал. Такая контратака — предельная сдержанность в покое и молниеносность в движении — смогла провести даже такого искушенного убийцу, как он... Это было... — Как называется? — спросил Цзин Лин. — Тот прием, который ты только что применил? Теперь Се Юнь наклонился к его уху и прошептал с улыбкой: — Богатый боевой опыт. Младший, тебе еще многому надо учиться. Его дыхание было теплым и чуть влажным. Цзин Лин глубоко вдохнул и внезапно хрипло рассмеялся: — Старший, каким бы богатым ни был боевой опыт, перед абсолютной силой он бессилен. Ты знаешь? Взгляд Се Юня стал острее. В тот же миг Цзин Лин резко высвободил ци, взрыв внутренней энергии заставил его мышцы спины напрячься. Он резко развернулся, крюк лишь оцарапал его шею, брызнула кровь — но его рука уже схватила запястье Се Юня! Хрусть!.. Без защитной ци кости Се Юня сместились с отчетливым щелчком. Крюк Дохунь выпал из его руки. Цзин Лин поймал его в воздухе, сломил блокаду акупунктурных точек и с силой прижал Се Юня обратно к кровати! Этот удар был такой силы, что, казалось, должен был раздробить кости. В глазах Се Юня потемнело, уши залил оглушительный звон, а во рту появился привкус крови. На несколько мгновений он полностью оглох. Ощущение было такое, будто душа покинула тело. Он даже не понимал — то ли потерял сознание, то ли уже очнулся от дикой боли. Прошла целая вечность, прежде чем он смог разобрать чьи-то слова. Голос звучал то близко, то далеко — из-за крови, залившей уши: — Не думал, что этот день действительно настанет... ...— Вспомни-ка наши ранние годы в секте «Духов и призраков». Разве ты, старший, мог бы такое представить?.. Грудь Се Юня бешено вздымалась, пальцы судорожно дергались — он, казалось, пытался пошевелить рукой, но Цзин Лин схватил его ладонь и начал медленно сжимать, как кот, играющий с мышью. Послышался хруст. Его суставы затрещали под давлением. — Полагаю, это можно отнести к низшему сорту, — с фальшивым сожалением произнес Цзин Лин, наклоняясь ниже. И в этот момент... Ба-бах!.. Оконная рама разлетелась вдребезги. В комнату, в туче щепок и осколков нефрита, влетела черная тень и с грохотом рухнула на пол! Шкаф и стол опрокинулись с оглушительным треском. Цзин Лин резко обернулся — на полу, в жалком состоянии, лежал его собственный подчиненный, который должен был охранять дверь. В тот же миг дверь была разрублена ударом меча. Деревянное полотно взлетело в воздух, но Цзин Лин встретил его сокрушительным ударом кулака, превратив в мелкие щепки. Сквозь них холодный клинок уже опускался на него... Данн!.. Цзин Лин резко развернулся, крюк Дохунь взметнулся вверх, блокируя удар в последний момент. Оглушительный звон от столкновения металла, искры от столкновения ци, оба оружия дрожали от напряжения. В отражении на лезвии меча мелькнули мрачные глаза Цзин Лина: — Монах, разве Будда не учил тебя не мешать мирским утехам? Шань Чао быстро взглянул на Се Юня, который за спиной Цзин Лина еле успел прикрыть тело разорванной одеждой. Прозвучал его ледяной голос: — Благодетель, а твой папаша не учил тебя, что утехи требуют взаимности? Иначе получишь по зубам. Цзин Лин взбесился: — Ты!.. Не дав ему договорить, он резко усилил давление. Лезвие крюка с пронзительным скрежетом проскользило по лезвию меча. Меч, который Шань Чао отобрал у убийцы секты «Духов и призраков», под ударом крюка треснул и рассыпался на куски! Шань Чао даже не вскрикнул. Он мгновенно отступил за дверь. Цзин Лин, верный своей природе убийцы, бросился за ним без колебаний. Во дворе, загнав монаха в угол, он ринулся вперед, словно хищная птица, и в тот же миг выдернул второй крюк Дохунь со спины. Два крюка скрестились, устремляясь к горлу Шань Чао, словно серпы смерти, обрушившиеся с небес: — Сдохни! Дзынь!.. На самом деле должно было быть два удара, но они слились в один — настолько идеально совпали по времени. Зрачки Цзин Лина резко сузились. В них отразились два меча, справа и слева блокировавшие его крюки. В последний момент Шань Чао выдернул из-за плеч Лунъюань и Тайа — легендарные клинки, перекрещенные за спиной, — и принял на них сокрушительный удар, способный раздробить гору! Обрывки ткани, оборачивавшие ножны, разлетелись, обнажив белую акулью кожу. Драные лоскуты на драгоценных ножнах выглядели почти забавно — но Цзин Лин отчетливо ощущал: от ножен исходила леденящая духовная воля — мощная как удар колокола, бесконечная как речной поток. Волна за волной она пробивалась к его сердцу, сокрушая все на пути. Цзин Лин задержал дыхание. Он понял, что допустил ошибку, и, стиснув зубы, отпрыгнул назад: — Ты не можешь быть монахом! Он со стуком опустил крюк на землю, чтобы сохранить равновесие, и рявкнул: — Из какой ты школы на самом деле?! *** Тем временем в комнате... Се Юнь схватил свое запястье, резко дернул — и кость со щелчком встала на место. Он изможденно выдохнул, но выдох тут же превратился в приступ жесткого кашля. Когда кашель наконец стих, оставив после себя лишь головокружение, Се Юнь, все еще тяжело дыша, сполз с постели и постоял несколько мгновений, стараясь прийти в себя. Пальцы его продолжали мелко дрожать, но он тем не менее тщательно и методично затянул пояс одежды. Несчастный убийца секты «Духов и призраков» все еще лежал без сознания на полу. Се Юнь вытащил из его сапога кинжал, осмотрел синеватый от яда клинок — и, не задумываясь, перерезал ему горло. Затем поднялся и направился к двери. Топ... Топ... С каждым шагом его тело менялось. Ноги становились длиннее, плечи — шире, грудь и бедра расширялись в пропорциях. Казалось, он распрямлялся, вырастая на несколько цуней! Когда последний шаг привел его к двери, позвоночник щелкнул — будто последняя кость встала на место. Се Юнь, первый мастер боевых искусств императорских войск и командующий императорской стражей, глубоко вдохнул. Его холодный профиль четко вырисовывался в лунном свете, когда он поднял руку, собираясь распахнуть дверь во двор, где Шань Чао и Цзин Лин стояли в смертельной схватке... — Пожар! — раздался внезапный крик. — Тушите пожар! Усадьба мгновенно озарилась огнями. Со всех сторон послышались топот ног, вопли и крики ужаса. — Пожар! Пожар! — Быстрее! Тушите огонь! Молодая госпожа внутри! — Беда! Помогите! Молодая госпожа сгорела заживо!

Глава 10. Заменить свежий персик высохшим

*(代桃僵). Двойной смысл.

Полная идиома 李代桃僵 — «слива иссохла вместо персикового дерева». Это одна из стратагем — пожертвовать малым, чтобы получить/сохранить большее.

Автор опустил первый иероглиф и получился другой смысл — «заменить персик [свежий] высохшим». Где персик – метафора женской красоты.

***

На следующее утро. В главном зале на полу лежало тело, покрытое белой тканью. Пожилую госпожу поддерживали под руки пока она, пошатываясь, шла к нему. Она сделала несколько шагов и бухнулась на колени, зарыдав: — О, мое несчастное дитя!.. Присутствующие не могли смотреть на это без дрожи. Многие отвернулись, шепча: «Вдовствующая госпожа, примите наши соболезнования», «Молодой хозяин, крепитесь». — Прошлой ночью во внутренних покоях нашей усадьбы внезапно вспыхнул пожар. Моя сестра не успела выбраться из своей комнаты... Когда огонь потушили, было уже... — Фу Вэньцзе замолчал, прикрыв лицо рукой, и лишь через мгновение поднял покрасневшие от слез глаза: — Это произошло так внезапно. Еще вчера она стояла здесь, живая, а сегодня... нас разделяет вечность. Цзин Лин, стоявший в первых рядах, обернулся и посмотрел на Се Юня, прислонившегося к стене в углу. Шань Чао шагнул вперед, блокируя его взгляд. Цзин Лин фыркнул и отвернулся. Накануне ночью, когда раздались крики о пожаре, со стороны женской половины взмыли языки пламени. Крики людей и прислуги, таскающих воду, помешали им закончить стычку во дворе. Цзин Лин собирался продолжить выспрашивать Шань Чао, но поспешно подбежали несколько его подчиненных и прошептали ему что-то на ухо. После чего он мгновенно прекратил бой, лишь грозно ткнув в сторону Шань Чао острием крюка, и с презрительным смешком исчез в темноте. Шань Чао вернулся к двери и уже собрался толкнуть ее, но замешкался. Вместо этого он постучал костяшками пальцев: — Лун-гунян, с Вами все в порядке? В помещении воцарилась тишина. — Лун-гунян? — ...Благодарю Вас, мастер, за помощь. Со мной все в порядке. Почему-то Шань Чао показалось, что голос девушки звучал глуше обычного, с едва уловимой хрипотцой. Впрочем, после пережитого голос мог дрожать, поэтому он не стал расспрашивать, лишь сказал: — Снаружи пожар. Оставайтесь в комнате и не выходите. В «Кузнице мечей» оставаться нельзя, мы уйдем завтра же. Что бы ни говорили другие, не обращайте внимания. Внезапно за дверью Лун-гунян тихо рассмеялась. Ее смех напоминал легкий звон льдинок, плещущихся в прозрачной воде: — Слишком поздно. Мы не можем уйти. *** В главном зале уже вывесили белые погребальные флаги. Гости предавались скорби, слуги облачились в траурные одежды. Несколько ближайших служанок Фу Сянжун, сбились в кучку у ног тела и рыдали. Фу Вэньцзе смахнул слезу и, сдавленно всхлипнув, произнес: — Наша усадьба по милости друзей из мира боевых искусств удостоилась чести принимать в следующем месяце большой съезд мастеров улиня. Все уже было подготовлено — и вещи, и люди... Но теперь, после этой ужасной трагедии... такое невозможно было предугадать... Гости, разумеется, тут же принялись утешать младшего хозяина усадьбы, сокрушаясь лишь о том, что молодая госпожа, возлюбленная небом красавица, угасла слишком рано... Но разве можно избежать воли небес?.. — Младший хозяин усадьбы, — вдруг раздался из толпы беспечный голос. Все обернулись и увидели юношу в облегающем черном одеянии с железными крючьями за спиной, чьи ярко-красные волосы вызывающе выделялись в толпе. Фу Вэньцзе нахмурился: — Господин Цзин? Цзин Лин лениво скользнул взглядом по телу: — У меня есть вопрос. — Прошу, скажите, господин Цзин. — Неужели «Кузница мечей» настолько бедна? — Как ты смеешь! — кто-то в зале не сдержался, и тут же раздались возмущенные возгласы. Пожилая женщина у тела тут же зарыдала громче. Фу Вэньцзе сжал виски: — Наша усадьба, конечно, не сравнится с сектой «Духов и призраков», но за несколько десятилетий мы кое-что построили. Наши расходы — наша забота, не беспокойтесь. К чему этот вопрос, господин Цзин? — Да? — Цзин Лин неспешно продолжил: — Но если усадьба не бедствует, почему у молодой госпожи не было ночной служанки, когда та спала? Почему пожар унес жизнь только одной молодой госпожи? Шум возмущения в зале на мгновение стих, как вдруг одна из служанок у тела Фу Сянжун вскрикнула: — Это призрак! Девушка проползла на коленях пару шагов, рыдая так, что, казалось, вот-вот потеряет сознание: — С... с тех пор, как умерла молодая хозяйка, во внутренних покоях по ночам часто слышатся призрачные стоны! Ночные стражи не раз видели белую тень, блуждающую среди могил на заднем холме... Все говорят, что это неупокоенный дух молодой госпожи... А в ночь перед пожаром мы все видели женщину-призрака во дворе — вся в крови, у-ужасная! Но молодая госпожа приказала нам молчать об этом... Все переглянулись, наблюдая, как пожилая госпожа молча вытирает слезы, не пытаясь остановить служанку — казалось, она молчаливо подтверждала эти слова. — Прошлой ночью мы снова услышали призрачные стоны снаружи — то ближе, то дальше. Нам было так страшно, мы не смели побеспокоить молодую госпожу, а тихонько разбудили всех и собрались в наружных покоях, зажгли свет и начали читать молитвы. Через полчаса вдруг из внутренних покоев послышался шум — окно с грохотом распахнулось, и госпожа закричала: «Быстрее, здесь призрак!»... …— Мы бросились туда, но дверь никак не открывалась, а внутри уже был огонь, и сквозь пламя слышался пронзительный плач призрака... Мы... мы... Цзин Лин перебил: — Вы убежали? Служанка, рыдая, кивнула — страх, казалось, все еще сковывал ее. — Когда смерть смотрит в глаза, какое уж тут благородство — лишь бы спасти свою шкуру! — сквозь слезы вздохнула пожилая госпожа. — В жизни не бывает таких преданных слуг, как в театральных пьесах. Не вините этих девушек! Зал наполнился тихим гулом: кто-то вздыхал, кто-то шептал молитвы, а кто-то восхищался великодушием пожилой женщины. Шань Чао тихо хмыкнул. Се Юнь хрипло спросил: — Что? Его голос с прошлой ночи звучал грубо — возможно, Цзин Лин повредил ему горло, когда сдавил пальцами. С утра речь давалась ему с трудом. Шань Чао покачал головой, не проронив ни слова. Се Юнь равнодушно продолжил: — Ты хочешь сказать, что эта старуха — закостенелая, своевольная и нелогичная? Два дня назад она возмущенно отрицала рассказы служанок о призраках, а сегодня, после смерти дочери, вдруг проявила великодушие и понимание. Так? Шань Чао усмехнулся и пробормотал: — Амитабха. Этот ничтожный монах не настолько... Он хотел сказать «не настолько резок», но запнулся и так и не закончил фразу. — «...Резок», — словно читая его мысли, продолжил Се Юнь. — Твои подозрения правильные. Со старухой действительно что-то не так. И Фу Вэньцзе тоже странно себя ведет — с самого момента нашей первой встречи на берегу Западного озера, его слова и намеки... …— В незнакомом месте нужно быть настороже со всеми. Доверяй лишь внутреннему чувству добра и зла, следуй своей интуиции. Не упускай ни одной подозрительной детали, но и не выставляй свои сомнения напоказ, — размеренно произнес Се Юнь. — Это первый закон выживания в цзянху. Шань Чао смотрел перед собой, слушая спокойный, неторопливый голос Се Юня, и вдруг снова ощутил то странное чувство, что посетило его у пруда. Словно много лет назад уже был кто-то, кто так же терпеливо и методично излагал ему подобные истины — то простые, то глубокие. — Лун-гунян, откуда у Вас такие прозрения? — неожиданно спросил Шань Чао. — Вы часто общались с людьми из цзянху в усадьбе Се? Он повернулся к Се Юню, и тот встретил его взгляд. Помолчав несколько мгновений, Се Юнь слегка приподнял уголок губ. — Люди везде одинаковы. Будь то цзянху, императорский двор или городские трущобы, — в его глазах светилась небрежная насмешка. — Хотя, возможно, дело еще и в том, что я... намного старше тебя... …— Мне уже почти тридцать, юноша, — усмехнулся Се Юнь, наблюдая за недоверчивым выражением лица Шань Чао. — Просто это не так заметно. Тем временем в главном зале пожилая госпожа, поддерживаемая служанками, рыдала, почти лишившись сил. Фу Вэньцзе тоже стоял со слезами на глазах, крепко прикрыв ладонью лицо. Однако Цзин Лин пристально разглядывал покрытое белой тканью тело на полу, в его взгляде читалось сомнение. Спустя мгновение, воспользовавшись моментом, когда никто не смотрел, он неожиданно шагнул вперед, подхватил край покрывала и одним резким движением сорвал его! — Что ты делаешь?! — Немедленно остановись! — Это уже слишком! Зал мгновенно взорвался — гости вскочили с мест, проклятия посыпались со всех сторон. Пожилая госпожа оглушительно застучала тростью по полу, рыдая и крича: — Откуда взялся этот дикарь?! Неужели нельзя оставить ее в покое даже после смерти?! Стража, стража! Цзин Лин будто не замечал поднявшегося хаоса. Тело было обуглено до неузнаваемости — от былой красоты Фу Сянжун не осталось и следа. Лишь по силуэту можно было определить, что это молодая девушка. Едкий запах гари ударил в нос. Он успел набросить покрывало обратно прежде, чем Чэнь Хайпин, который стоял к нему ближе всех, успел подбежать. Потом отступил на шаг и небрежно сложил руки в формальном жесте: — Прошу прощения за беспокойство. — Господин Цзин! Не переходите границы! — Фу Вэньцзе в ярости ударил по столу. — Она мертва! Неужели Вы настолько одержимы, что готовы жениться даже на трупе?! Цзин Лин уже собирался что-то сказать, как вдруг снаружи послышался пронзительный птичий крик, который быстро приближался. Глаза Цзин Лина прищурились. Он резко развернулся и быстрым шагом направился к выходу. Убийцы из секты «Духов и призраков» грубо растолкали возмущенную толпу, прокладывая ему путь. Перед главным залом простиралась просторная тренировочная площадка. Цзин Лин остановился там и поднял взгляд — в небе стремительно снижалась черная точка, которая вскоре обрела очертания небольшого сокола с распахнутыми крыльями! Цзин Лин поднял руку. Птица приземлилась, обхватив когтями его руку, пару раз взмахнула крыльями и издала резкий крик. Погладив жесткие перья, Цзин Лин снял с ее лапы серебряную трубку — когти сокола глубоко вонзились в кожаную защиту на его предплечье. Вскрыв трубку, он извлек свернутый листок бумаги. Легким движением он развернул записку, на которой были небрежно выведены две строки. — ... Выражение лица Цзин Лина слегка изменилось. — ...Помимо организации похорон моей сестры, предстоит ремонт помещений и усадьбы... Вряд ли съезд мастеров улиня сможет состояться в назначенный срок... Фу Вэньцзе, с трудом сдерживая рыдания, что-то объяснял собравшимся, как вдруг из дверей раздался голос: — Похороны? Молодой хозяин забыл учесть еще один момент. Под возмущенными взглядами присутствующих Цзин Лин неспешно вернулся в зал — его походка излучала абсолютное спокойствие. Фу Вэньцзе, стиснув зубы, спросил: — Что Вы имеете в виду, господин Цзин? Что именно я упустил? — Раз уж секта «Духов и призраков» уже сделала предложение усадьбе «Кузница мечей», значит, свадьбу следует провести по плану. Хотя неожиданный инцидент и унес жизнь Вашей сестры, раз уж решение принято — его нельзя изменить. Все должно идти согласно договоренности. Фу Вэньцзе смотрел на него так, будто тот говорил на птичьем языке: — Что... ты хочешь жениться на моей сестре?! Цзин Лин ответил: — Да. — Ты хочешь взять в жены табличку с ее именем?! Цзин Лин снова сказал: — Да. Эти два «да» прозвучали без малейших колебаний — ни намека на шутку или попытку увильнуть. Зал взорвался возмущенными возгласами. Даже пожилая госпожа на мгновение перестала рыдать. Фу Вэньцзе долго смотрел на этого дерзкого и пугающе хладнокровного юношу, прежде чем смог выдавить из себя: — Но... зачем... что ты будешь делать с ней, даже если женишься?! Цзин Лин улыбнулся, обнажив белые и острые клыки: — Когда секта «Духов и призраков» берет невесту, мы, конечно, даем выкуп. А когда «Кузница мечей» выдает дочь замуж... разумеется, должно быть приданое... — Что... — Фу Вэньцзе наконец задал вопрос, который давно вертелся у всех на языке, — что ты на самом деле хочешь?! Цзин Лин бросил взгляд на записку, затем снова уставился на Фу Вэньцзе, и его улыбка обнажила непоколебимую уверенность победителя: — Снежный лотос. Снежный лотос! ...Восточный дворец. Наследник престола отравлен и находится при смерти, снежный лотос — последняя надежда на спасение! Шань Чао вздрогнул, все его мышцы непроизвольно напряглись. В то же время Се Юнь, будто ожидавший этого, тихо выдохнул. Собравшиеся смотрели в полном недоумении, не понимая, о чем говорит Цзин Лин. Лишь пожилая госпожа Фу не сдержалась: — Ни за что! — Почему это «ни за что»? — холодно спросил Цзин Лин. — Господин Цзин, Вы, видимо, не в курсе, но снежные лотосы уже исчезли в природе! — поспешно объяснил Фу Вэньцзе. — Нашему поместью действительно в последние сто лет требовалась ледяная вода, настоянная на снежном лотосе, чтобы придать мечам их непревзойденную твердость и остроту. Но больше десяти лет назад из-за изменений климата в Западном крае последние лотосы исчезли. Хотя у моего отца и был один цветок, он в свое время дружил с советником Лю из Восточной палаты и подарил его их семье! Цзин Лин прищурился, медленно окидывая взглядом присутствующих, пока его глаза не остановились на побелевшем Фу Вэньцзе. В глазах юноши вспыхнула пугающая смесь подозрительности и кровожадности, от которой по спине пробежал холодок. В этот самый момент взгляд Шань Чао упал на покрытое белой тканью тело в зале — и его вдруг осенило, что что-то не так. Тело изначально было аккуратно укрыто, но после того, как Цзин Лин его ворошил, часть покрова сдвинулась, и обугленная рука безжизненно свесилась наружу. Пальцы были неестественно растопырены, кожа обгорела до мяса — от былой нежности не осталось и следа. Зрелище было настолько ужасным, что хотелось тут же отвести взгляд. Но Шань Чао, кажется, что-то заметил — его брови сдвинулись, и он даже непроизвольно согнул собственные пальцы, будто проверяя догадку. — Мастер, Вы что, собрались соревноваться с этим Цзином за невесту? — небрежно поинтересовался Се Юнь. Шань Чао резко повернулся: — Лун-гунян, когда человек сгорает заживо, это процесс... Во время этого процесса он будет мучительно бороться, так? Се Юнь с деланной искренностью ответил: — Личного опыта не имею. Но, полагаю, да... Шань Чао кивнул и тут же сквозь толпу направился к центру зала. В это время Фу Вэньцзе горячо доказывал: — После случившегося наша усадьба не раз отправляла людей в Западный край на поиски, но следов снежного лотоса так и не обнаружили. Даже если он где-то и сохранился, то лишь на недоступных снежных вершинах, куда невозможно добраться... Наставник! Что Вы делаете?! Все разом обернулись — Шань Чао опустился на колени у тела, откинул покрывало и... разжал челюсти Фу Сянжун! Чэнь Хайпин взорвался от ярости, пожилая госпожа зашаталась, опираясь на трость, даже Цзин Лин на мгновение остолбенел. Но пока зал накрывала паника, Шань Чао уже провел пальцем по внутренней стороне рта покойной, вынул его — и, бросив один взгляд, крепко закрыл глаза. — Монах, как ты смеешь! — Стража, убрать его! — Немедленно вызовите стражу! Чэнь Хайпин бросился к Шань Чао, замахнувшись для удара, но тот резко оттолкнул его. — Этот ничтожный монах... — Шань Чао сделал паузу, стоя в окружении разгневанной толпы. Его голос звучал глухо, почти хрипло: ...— Этот ничтожный монах постиг законы пяти элементов и проник в тайны инь и ян. Я услышал последние слова этой девушки... Потому и осквернил ее тело. Прошу понять и простить. Чэнь Хайпин с покрасневшими глазами и занесенным кулаком замер. Окружающие тоже остолбенели. — Ты... ты услышал ее... — дрожащим голосом прошептал Чэнь Хайпин. — Что она сказала? Шань Чао открыл глаза. Его взгляд был холоден, как сталь, и тверд, как скала, когда он медленно обводил им присутствующих, останавливаясь на каждом лице с невыносимой тяжестью. — Она сказала, что погибла невинно, — произнес Шань Чао, чеканя каждое слово: ...— Ее убили намеренно. И убийца — среди нас. — ... Все остолбенели. Лишь через несколько мгновений несколько робких зрителей в первых рядах опомнились и в панике отпрянули, вызвав небольшой переполох. — У... убили? — растерянно пробормотал Чэнь Хайпин. — Кто мог ее убить? Неужели правда злобный призрак... Он хотел спросить, не призрак ли заставил Фу Сянжун заявить о своей невиновности, но не успел договорить. Пожилая госпожа резко оборвала его, ее голос был ледяным: — Вздор! Разве могут мертвецы говорить? Это монах нагло лжет, оскверняя покой усопшей! Гнать его вон! — Призраков действительно не существует, — Шань Чао понизил голос, — и девушку убил не призрак. Она умерла... еще до пожара. На лицах присутствующих отразился ужас. Даже пожилая госпожа застыла с окаменевшим выражением лица. Никто не заметил, сколько скорби и гнева скрывалось в хрипловатом голосе юного монаха, когда он произносил эти слова. Лишь Се Юнь, стоявший в толпе, отвел взгляд и едва заметно покачал головой. — Почему... — задыхаясь, спросил Чэнь Хайпин. — Почему ты так думаешь? Шань Чао указал на руку покойной: — Когда человека охватывает пламя, он борется, кричит, его пальцы судорожно сжимаются. После смерти тело застывает в этом положении. Но посмотрите — ее пальцы расслаблены и распрямлены. Неужели она спокойно лежала, пока огонь пожирал ее плоть? Смельчак из первых рядов подошел ближе и, взглянув на обугленные пальцы, вскрикнул: — Так и есть! — Погодите, но только по этому нельзя утверждать, что Сянжун уже была... уже была... — Чэнь Хайпин покраснел, не в силах договорить. — Если предположить такое, то как это объяснить? Едва он закончил фразу, Шань Чао пристально оглядел его с ног до головы, его взгляд на мгновение блеснул. Но поглощенный горем Чэнь Хайпин не сразу осознал, на что именно смотрит монах. — Нет, — Шань Чао спокойно отвел взгляд: — Потому что во рту покойной совершенно чисто - ни копоти, ни пепла. Он поднял руку, которой только что касался рта Фу Сянжун, и показал окружающим. На пальцах действительно были лишь незначительные загрязнения, без следов характерной черной сажи, так контрастирующей с обугленной поверхностью тела. — Но что это доказывает? — сомневался Чэнь Хайпин. — Человек, борется в огне, кричит о помощи, бежит сквозь дым, кашляет - его рот и горло неизбежно покрываются копотью. Даже если рот был заткнут, носовые проходы заполнятся черными частицами от дыхания. А у этой девушки рот и нос абсолютно чистые, что означает лишь одно - во время всего пожара она не издала ни звука, даже не дышала. Шань Чао тяжело вздохнул и тихо добавил: — Она уже... была мертва. — Это злобный призрак напугал ее до смерти, вот и все! — гневно воскликнула пожилая госпожа, приближаясь. — Все служанки могут подтвердить, из огня доносились вопли призрака! Моя бедная дочь умерла от ужаса еще до пожара, когда призрак явился за ее душой! — Да? — холодно ответил Шань Чао. — Значит, призраки нынче душат людей веревками? Впервые слышу. Пожилая женщина застыла на месте. Шань Чао опустился на колени, бережно приподнял тело и перевернул. В этот момент все присутствующие невольно отшатнулись, но сам монах, казалось, не испытывал ни страха, ни брезгливости. Указывая на заднюю часть шеи трупа, он обвел взглядом толпу: — Разве вы не видите, что это? Вокруг воцарилась гробовая тишина. Спустя долгие мгновения Чэнь Хайпин, дрожа, сделал шаг вперед. Его грудь бурно вздымалась, но слова застревали в горле. Цзин Лин, потеряв терпение, широко шагнул вперед, наклонился и бесстрастно констатировал: — Следы от веревки. Едва эти слова прозвучали, как вокруг раздались потрясенные вздохи. — Когда я осматривал рот, то заметил, что на боковой части шеи есть две особенно обугленные полосы, — пояснил Шань Чао. — Они отличаются от остальных ожогов, словно образовались от удушения до пожара. Сначала я подумал о самоубийстве, но угол не совпадает — при повешении следы идут вверх к затылку, а здесь они направлены вниз. — К тому же, при повешении на задней части шеи остается V-образный след, а веревка не может пересекаться. Здесь же явно видны два перекрещивающихся следа — значит, веревку обернули вокруг шеи дважды... Шань Чао осторожно коснулся шейных позвонков трупа и тихо добавил: — Даже кости повреждены. Убийца был беспощаден. Чэнь Хайпин вдруг стиснул зубы, резко опустился на колени и дрожащими пальцами провел по шейным позвонкам покойной. В следующее мгновение он с силой зажмурился, и слезы хлынули из его глаз. Собравшиеся переглядывались, лица их выражали ужас. Кто мог подумать, что банальный несчастный случай вмиг превратится в жестокое убийство? Такого неожиданного поворота не увидишь даже в театральных постановках! — Кто это сделал... — в гробовой тишине раздался голос Чэнь Хайпина, постепенно переходящий в яростный шепот. — Кто посмел?! Сянжун была так молода! Какая ненависть могла...! — Повернись, — Шань Чао смотрел ему прямо в глаза, его голос звучал ровно, без малейших колебаний. — Посмотри на свою тетушку и двоюродного брата. Спроси их, кто настоящий убийца. Зрачки Чэнь Хайпина резко сузились. Он резко обернулся. Фу Вэньцзе на почетном месте отвернулся, избегая его взгляда. Пожилая госпожа стояла бледная как смерть, вся дрожа, судорожно сжимая набалдашник трости. — О чем ты... это невозможно... — Чэнь Хайпин дышал прерывисто. — Сянжун была их родной дочерью, родной сестрой... какие чудовищные обвинения... Шань Чао спросил: — А если это вообще не Фу Сянжун? Эти слова подействовали как удар грома. Лицо пожилой женщины побелело, она пошатнулась, едва не упав. — Ч-что? Не Сянжун? — запнулся Чэнь Хайпин. Шань Чао усмехнулся. Все еще стоя на коленях, он осторожно поднял руку трупа и сопоставил ее со своей: — Видите эти суставы? Все замерли, наблюдая. Несмотря на обугленную плоть, костяшки пальцев были хорошо видны — уродливо выпирающие, но очень четкие. — Эти суставы пальцев гораздо грубее, чем у обычной женщины — чуть меньше моих. Эти руки явно привыкли к тяжелому труду. Неужели вы думаете, что у нежной девушки из знатного рода могут быть такие пальцы? Чэнь Хайпин в немом ужасе разглядывал костяшки пальцев, затем резко перевел взгляд на обезображенное лицо трупа. Его губы дрожали, но слова не шли. — Действительно..., — позади раздался чей-то шепот, подхваченный другими голосами: — Что-то не так! — Значит, это не молодая госпожа Фу? — Тогда кто же... пожар... — Довольно! — внезапно закричала пожилая госпожа, яростно стуча тростью. — Какой вздор! Это Сянжун! Неужели у меня могло быть две дочери? Не слушайте бредни этого монаха! Шань Чао пропустил ее истеричные крики мимо ушей. Он бережно опустил руку покойной, тщательно укрыл тело белой тканью, не оставив ни единого просвета, и только тогда сложил ладони в буддийском поклоне и нараспев произнес имя Будды. Никогда прежде за этими простыми звуками молитвы не чувствовалось столько сострадания, умиротворения и скорби. В тот момент от него словно исходила незримая сила, подавившая тревожное волнение в зале. Все невольно замерли. — Госпожа Фу. Шань Чао поднялся во весь рост и произнес: — Вы действительно хотите, чтобы я вызвал осмотрщика тел, организовал поиски пропавших вчера в округе девушек из простых семей, и только тогда признаете правду? Юноша стоял прямо, как сосна, его стройный силуэт отбрасывал длинную тень на плиты пола, а солнечный свет, падающий на него сзади, очерчивал контуры сиянием, словно готовый к бою меч. — ... — Пожилую госпожу Фу трясло так сильно, что она несколько раз открывала рот, безуспешно пытаясь ответить, прежде чем сквозь зубы выдавила: — Ты... колдун, сеющий смуту... — Не нужно продолжать, матушка, — внезапно раздался усталый голос. Фу Вэньцзе, вздохнув, произнес: — Наставник абсолютно прав. Я поражен Вашей проницательностью. В толпе раздались приглушенные возгласы. Чэнь Хайпин вскричал с горечью: — Брат! На почетном месте Фу Вэньцзе убрал руку, которой держался за висок, показав бледное лицо, на котором медленно проявлялась усталая улыбка. Чэнь Хайпин резко вскочил: — Что вообще происходит? Где Сянжун? Неужели вы действительно... — Сянжун в безопасности. Вчера мы отправили ее в загородную усадьбу. Все это было подстроено ради ее защиты... — Фу Вэньцзе указал на покрытое белой тканью тело и горько усмехнулся: — Я планировал подменить невесту, чтобы избежать принудительного брака с сектой «Духов и призраков». А это тело... принадлежит служанке, которую мы в спешке купили прошлой ночью. Его слова повергли всех в шок. Прошло несколько мгновений, прежде чем старшие ученики школы Цинчэн возмутились: — Младший хозяин! Жизнь человека — не игрушка! Как Вы могли? Некоторые горячие головы из молодых тут же подхватили: — Верно, верно!! — Усадьба «Кузница мечей», с ее столетней историей, как могла пойти на такое?! — Ведь это наследие бывшего главы альянса улиня! Разве можно так бесчеловечно поступать? Как бывший лидер сможет высоко держать голову на том свете?! Волна обвинений нарастала. Фу Вэньцзе окинул взглядом собравшихся, и печаль на его лице стала еще глубже: — Прошу успокоиться. Я знаю, что такой поступок неблагороден, но мы были вынуждены пойти на крайние меры... Родители служанки получили щедрую компенсацию и согласились добровольно, никакого обмана не было... Он хотел продолжить оправдываться, но Шань Чао, сдерживая гнев, резко прервал его: — Добровольно? Кто знает, не было ли это согласие вырвано угрозами? И кто знает... — А сама девушка тоже согласилась? — внезапно раздался холодный голос из глубины зала. Фу Вэньцзе будто подавился и замолчал. Шань Чао обернулся и увидел Се Юня, прислонившегося плечом к каменной колонне, со скрещенными руками. За тонкой вуалью его лицо оставалось бесстрастным. В отличие от остальных, охваченных гневом, сочувствием или готовностью обвинять, он казался отстраненным от всего этого хаоса. И все же, когда Шань Чао увидел Се Юня, его сердце неожиданно успокоилось. Будто в глубине души он знал: этот человек рядом. Какие бы странные, опасные или трагичные события ни происходили, Лун-гунян останется с ним, неизменная, как всегда. — Что вы понимаете?! Если бы эта девушка не умерла, мою дочь пришлось бы выдать замуж за эту секту отступников! Разве моя дочь заслужила такую судьбу?! — пожилая госпожа Фу грубо оттолкнула служанку и, потрясая тростью в сторону Шань Чао, закричала: — Вот оно, истинное зло! Сегодня я увидела его воочию! Какую обиду нанесла тебе усадьба «Кузница мечей», что ты решил выставить нас на позор перед всеми? Ты хочешь, чтобы моя дочь попала в это проклятое место? Тебе от этого что-то перепадет, да?! Да?! Крики пожилой госпожи Фу звучали хрипло и отчаянно, ее взгляд пылал такой острой ненавистью, будто был пропитан змеиным ядом. Но лицо Шань Чао, в узоре тени и света, оставалось бесстрастным, а его голос не дрогнул ни на йоту: — Даже если усадьбу «Кузница мечей» принуждает к браку секта «Духов и призраков», даже если вы несправедливо оскорблены и беспомощны, не следует вовлекать жизни невинных со стороны. Никто не имеет права серебром выкупать чужую жизнь и смерть. Он развернул запястье и выхватил из-за спины семизвездный Лунъюань. Держа ножны, он медленно обвел мечом собравшихся, будто вынося приговор. Его глубокий взгляд был тверд и непоколебим, словно излучая какую-то несокрушимую, всепобеждающую силу. — Если сегодня «Духи и призраки», не добившись свадьбы, решат уничтожить «Кузницу мечей», им сначала придется сломать мой меч и переступить через мой труп. И я верю, что никто из присутствующих, и весь улинь, не останется в стороне. — Но если здесь погибнет хотя бы один невинный человек, даже если это бедная девушка из простонародья, даже если это служанка, чья жизнь считается ничтожней жизни муравья, — это будет равносильно уничтожению всей «Кузницы мечей». Каждое слово Шань Чао эхом разносилось по затихшему залу, сквозь резные балки и лакированные колонны, наполняя древний главный зал, который веками стоял здесь под солнцем Поднебесной. — Судьба вашей молодой госпожи Фу, брак первой красавицы улиня, вековые традиции «Кузницы мечей»... …— В моих глазах это стоит ровно столько же, сколько жизнь убитой служанки, лежащей в этом зале.

Глава 11. Фонарь в руках, спрятанных в рукава

* (袖手灯). «Засунуть руки в рукава» образно значит «не вмешиваться в события». Но фонариком светить...

***

Чанъань, дворец Дамингун. Была глубокая ночь. Млечный Путь струился меж Кипарисовых балок, двадцать восемь небесных дворцов склонялись к Нефритовому чертогу. Пронзительный птичий крик рассек ночную тишину. В спальне император, до этого в полудреме слушавший чтение евнуха, внезапно открыл глаза. Спустя мгновение другой евнух в официальном облачении стремительно переступил через порог, на его руке сидел небольшой сокол. — Ваше Величество, — евнух почтительно склонился, затем приблизился и, сложив руки, подал серебряную трубку, снятую с лапки птицы. — Взгляните, прошу Вас. Император принял трубку, но не спешил раскрывать. Некоторое время он разглядывал ее, затем на его губах появилась едва заметная холодная улыбка: — Почтовый сокол из «Темных врат»... Сколько лет уже не видел... Оказывается, они еще помнят, кто их господин. Евнух склонился еще ниже: — Однажды избрав господина, они служат ему всю жизнь. Ваше Величество совершенно правы. Вокруг стояла гробовая тишина. Придворный, читавший вслух, давно уже закрыл книгу и почтительно отступил в тень. В просторной опочивальне слышалось лишь далекое стрекотание ночных цикад. Император наконец тихо фыркнул, вынул из серебряной трубочки свернутый лист бумаги и развернул его. — Ваше Величество! — придворный евнух поспешно приблизился от дверей. — Императрица прибыла! С ароматным ветерком донесся легкий звон нефритовых подвесок. Мерный перезвон украшений, шелест ниспадающих одеяний — она поднималась по белоснежным ступеням, пройдя через центральный двор. Императрица величайшей империи, сопровождаемая лишь дворцовой служанкой, набросила на ночные одежды меховую накидку и стремительно приблизилась к внутренним покоям Зала Цзычэнь. Пока служанки почтительно склонялись, она слегка наклонилась и четко произнесла: — Ваше Величество. Хотя императрице У было уже за сорок, в ее чертах еще угадывалась красота юности. Годы принятия решений на вершине власти стерли в ней всякие следы женской слабости, зато придали мужественную, утонченную и невероятно харизматичную стать. Император разглядывал ее несколько мгновений, затем равнодушно спросил: — Что привело императрицу сюда? — Стражники доложили о почтовом соколе в дворцовых покоях. Я предположила, что произошли перемены на поле сражений, и поспешила сюда. Прошу Ваше Величество не гневаться. Все эти годы, находясь во внутренних покоях, императрица У в обращении к императору неизменно использовала «я», и все к этому давно привыкли. — Ты всегда в курсе событий, — император бросил серебряную трубку, и она со звоном упала на стол, он вдруг спросил: — А где командующий императорской стражей Се? В глазах императрицы промелькнула тень, и она уклонилась от прямого ответа: — Командующий дворцовой стражей не может покидать столицу без приказа. — В самом деле? — Да. — Тогда где же командующий Се? — Сегодня не его дежурство. Он должен быть в своей усадьбе. В опочивальне на несколько мгновений воцарилась тишина. Наконец император холодно произнес: — В таком случае, пошлите гонца в усадьбу — срочно вызвать командующего Се на аудиенцию. Принести императрице сиденье и чай! Императрица У, преисполненная подозрений, подошла и села. Вскоре у дверей опочивальни мелькнули темно-красные одежды — никем не замеченный гвардеец лично доставил чай ко входу, где его приняла юная служанка. С опущенным взором она прошла через внутренние коридоры и остановилась перед императрицей. — Ваше Высочество, пожалуйста. Императрица подняла глаза и увидела, что губы служанки, все еще смотрящей вниз, беззвучно сложились в несколько слов: «Ханчжоу». «Снежный лотос». Лицо императрицы мгновенно изменилось. Она встала и, подойдя к императору, совершила глубокий поклон: — Ваше Величество! Император уже собирался вернуться к слушанию чтения, но поднял взгляд: — В чем дело? — Я только что утаила одну вещь. Прошу Ваше Величество о прощении. Можете отозвать гонца в усадьбу командующего — Се Юнь уже покинул столицу по моему приказу. Я лишь колебалась, стоит ли сразу раскрывать это... На лице императора мелькнуло недоверие: — Куда он отправился? — На юг, — твердо ответила У. — Искать снежный лотос для лечения наследного принца. Император жестом отпустил евнуха, сложил руки перед собой и лишь после долгой паузы спросил: — Почему не сказала сразу? В зале остались лишь доверенные служанки и стражники. Императрица бросила на них быстрый взгляд, затем, стиснув зубы, опустилась на колени, взметнув полы одеяния: — Прошу выслушать меня! С тех пор, как наследник престола был отравлен, Ваше Величество редко посещает дворец Циннин. Я знаю, Вы подозреваете меня из-за прошлых упреков в его адрес, но... даже зверь не губит свое дитя! Хун-эр наш с Вами кровный сын! ...— Помните ли Вы, что я зачала Хун-эра еще в монастыре Ганье? После возвращения во дворец нам угрожали и свергнутая императрица Ван, и сановники Хань Юань с Лай Цзи, и кланы Гуаньлун... Какие это были опасные времена! Как мы с Вами тогда ждали его рождения! Разве я способна отравить собственное дитя?! Лицо императора дрогнуло. Наконец он спросил: — Если ты хотела найти лекарство, почему не сказала открыто? Зачем тайный приказ Се Юню? — Ваше Величество! — императрица подняла голову, и голос ее задрожал. — Скажи я прямо — что бы Вы решили? Раз возникло подозрение, оно проникнет во все! Если Вы решили, что я коварна и жестока, разве пара фраз оправдают меня? Я лишь хотела быстрее найти противоядие. Когда Хун-эр выздоровеет, Ваши сомнения рассеются сами! ...— Ваше Величество, мы столько лет в супружестве! Неужели Вы до сих пор не знаете, какой я человек?! Воздух в опочивальне словно застыл. Даже дымок благовоний, поднимавшийся из золотой курильницы, замер в неподвижности. — ... Спустя долгую паузу император наконец тяжело вздохнул, поднялся и лично помог императрице У подняться с колен. — Не вини меня за подозрительность... С тех пор, как Хун-эр был отравлен, мой разум в смятении... Императрица внутренне расслабилась, взяла императора под руку, и они сели друг напротив друга, глядя в глаза. Ночной ветер ранней осени проник в Зал Цзычэнь, всколыхнув нефритовые занавеси, словно стаю порхающих бабочек, и разнес аромат лотосов с озера Тайе по всему дворцу. — Командующий Се — непревзойденный мастер боевых искусств, у него свои связи в цзянху. Если он сможет раздобыть сведения о снежном лотосе, это будет благословением... Император сделал паузу, затем резко сменил тему: — Но командующему императорской стражей запрещено покидать столицу — это правило установлено еще императором Тай-цзуном после создания Северной управы, и на то есть причины. Вот как мы поступим: завтра на рассвете ты прикажешь Се Юню немедленно вернуться. Поиски снежного лотоса на юге передадим «Темным вратам»… Императрица удивилась: — «Темным вратам»? Но разве они не... Император кивнул, но не стал вдаваться в подробности, лишь сказал: — Если сомневаешься в «Темных вратах», я прикажу генералу Юйвэнь Ху возглавить Доблестную конницу и двинуться на юг для поддержки. Как только лекарство будет получено, он немедленно доставит его в столицу. Я не сомневаюсь в преданности Юйвэнь Ху — так мы обеспечим полную безопасность. Как думаешь, императрица? Они обменялись улыбками, словно обычные супруги, полные нежности друг к другу. Императрица У, встретив взгляд императора, мягко кивнула: — Я тоже считаю это прекрасным решением. *** Спустя полчаса у дворца Циннин. Придворные опустили паланкин, и императрица, отказавшись от помощи служанок, резко ступила на землю и холодно спросила: — Что вообще происходит с вашим командующим?! У входа в главный зал уже стояли на коленях двое гвардейцев в темно-красной форме дворцовой охраны. Один из них — с точеными чертами лица и поразительным сходством с Се Юнем, особенно в линии подбородка — был тем самым теневым стражем, который раньше разговаривал с Юйвэнь Ху в кабинете усадьбы Се. — Ваше Высочество, — поспешно ответил гвардеец, — наш командующий действительно отправился на юг более двух недель назад на поиски снежного лотоса. Но лишь потому, что найти его крайне сложно! Он ни в коем случае не осмелился бы ослушаться Вашего приказа! Ма Синь и другие недавно прислали вести — операция проходит успешно, уже... Императрица в гневе перебила: — Почему мне не доложили?! Неужели ваш командующий осмелился скрывать это даже от меня?! Оба гвардейца ударились лбами о землю. Теневой страж заговорил так поспешно, что даже голос его стал похож на голос Се Юня: — Умоляем, успокойте гнев! Командующий покинул столицу внезапно, без предупреждения! С ним был лишь монах Синьчао из монастыря Цыэнь, даже Ма Синь с отрядом выехал только тремя днями позже. У нас не было возможности доложить во дворец Циннин... Императрица жестом велела гвардейцам подняться и следовать за ней, затем повернулась к залу. Сделав пару шагов, она вдруг остановилась: — Подождите... Монах из монастыря Цыэнь? Как его имя? — Отвечаю Ее Высочеству, его зовут Синьчао. — ... Шаги императрицы внезапно замерли. — Ваше Высочество? У Цзэтянь обернулась. Если бы кто-то прислушался, то заметил бы, что ее голос дрожал: — ...Сколько лет этому монаху? Как он выглядит? Гвардейцы, не понимая причины вопросов, переглянулись и неуверенно описали внешность, рост и возраст монаха Синьчао, добавив: — Он был принят в монастырь духовным мастером Чжиюанем два года назад. Вел себя скромно, никаких жалоб не было. Наш командующий встретил его случайно — в день отравления наследника этот монах тоже находился в монастыре... Императрица слегка задыхалась, отступив на полшага. — Почему... — прошептала она, и ее алые губы, подкрашенные лучшей киноварью, предательски дрогнули. — Почему он... все еще жив… *** Цзяннань, загородная усадьба «Кузницы мечей». Хотя загородная усадьба располагалась в глубине гор, в отдалении от построек главной усадьбы, она была изысканной и утопала в зелени. В этот вечерний час передний зал был заполнен десятком гостей. Когда служанки подали чай, пожилая госпожа с неохотой и ледяным выражением лица приказала: — Проводите госпожу из внутренних покоев сюда. Се Юнь приподнял крышку чашки и вдруг усмехнулся, тихо сказав Шань Чао: — Духовный мастер, благодаря Вам нам не досталось даже чайной крошки. В чашках оказалась простая вода, даже не теплая. Шань Чао проверил свою и с легкой досадой покачал головой. Старший ученик, стоявший впереди них, убедившись, что никто не смотрит, незаметно сложил руки в приветственном жесте и тихо представился: — Я — Чжоу Юй с горы Цинчэн. Я имел счастье видеть сегодня мастерство наставника. Я глубоко восхищаюсь Вами. Шань Чао, не зная, что ответить, просто кивнул. Чжоу Юя ничуть не смутила холодность. Он с возмущением продолжил: — Кто бы мог подумать, что «Кузница мечей» тайно перевезла молодую госпожу Фу сюда — место и вправду укромное. Но наставник действительно постиг тайны инь и ян и разгадал их замысел. Теперь им придется воскресить госпожу, чтобы вернуть ее обратно. Выходит, все было напрасно, да еще и невинная жизнь загублена! Шань Чао ответил: — Я не заслуживаю таких похвал. Он помолчал, затем твердо добавил: — Как бы то ни было, это дело нельзя оставлять без последствий. Когда они вернут молодую госпожу Фу, я обязательно... Он осекся. Он обязательно — что? Донесет властям? Добьется справедливости? Или заставит молодого хозяина и вдовствующую госпожу из знатного рода ответить жизнью за честно купленную служанку? Даже если они и ответят жизнью, что делать с родителями, продавшими родную дочь за сотню серебряных? Как наказать их? Да и возможно ли? Ветра и дожди мира рек и озер, зыбкие устои этого мира. Сколько несправедливости, сколько нелепости происходит каждый день! Сколько невинных душ, которых не укроешь белой тканью, не засыплешь желтой землей — и все же их гибель считается чем-то само собой разумеющимся. ...Так устроен этот мир. Мир, в котором живет каждый — пробиваясь через разломы, протискиваясь сквозь щели, изворачиваясь и приспосабливаясь, выхватывая крупицы счастья и безропотно глотая комья разочарований. Шань Чао медленно выдохнул, но комок горечи застрял у него в горле — его нельзя было ни проглотить, ни выплюнуть. Наконец, под ободряющим взглядом ученика с горы Цинчэн, он улыбнулся. Хотя бы эта недолгая улыбка была спокойной, ясной и чистой. — Я сделаю все, что в моих силах, — сказал он. Служанка, отправленная за госпожой, не возвращалась уже долгое время, и в зале все начали беспокоиться. Цзин Лин проявлял особое нетерпение, постукивая суставами пальцев по столу, а затем грохнул чашкой: — Что там так долго? Неужели опять какие-то уловки? Эти слова выразили общее настроение. Фу Вэньцзе, стиснув зубы, ответил: — Господин Цзин, прошу немного подождать. Возможно, моей сестре требуется время, чтобы подготовиться. Я пошлю кого-нибудь поторопить ее... Цзин Лин холодно бросил: — Если «Кузница мечей» осмелится еще на одну хитрость — пеняйте на себя! Фу Вэньцзе, подавляя гнев, поспешно заверил, что никаких уловок не будет, и снова отправил слугу за Фу Сянжун. Однако едва слуга собрался идти, из внутренних покоев раздался испуганный крик, затем грохот и топот — служанка вбежала с воплем: — Помогите! Там... там призрак! — Госпожа... Спасите госпожу! Зал ахнул. Пожилая госпожа резко поднялась: — Что случилось? Несколько служанок ворвались в зал, спотыкаясь и падая, и завопили: — Б-беда! Быстрее, спасайте госпожу! — Г-госпожа повесилась! Пожилая госпожа закатила глаза и рухнула в обморок, но сейчас всем было не до нее. Фу Вэньцзе вскрикнул: — Как?! Не может быть! Не успели слова прозвучать, как Чэнь Хайпин, Цзин Лин, Шань Чао и другие уже молниеносно вылетели из зала и помчались во внутренний двор. С оглушительным грохотом дверь в покои была выбита, и все, кто увидел происходящее внутри, резко ахнули. На балке висела белая шелковая лента в три чи длиной, а на ней — бездыханная Фу Сянжун. Было ясно, что в ней уже не осталось и капли жизни. Но ужас заключался не только в этом. У ног Фу Сянжун на земле лежал сверток когда-то белого цвета, покрытый грязью, — детское одеяльце. А внутри этого одеяльца оказалось крошечное, уже почти полностью разложившееся тельце младенца! Чэнь Хайпин отшатнулся и, заикаясь, пролепетал: — Н-не может быть... Это... это... Шань Чао внезапно что-то понял и резко спросил: — Это ребенок, которого твоя двоюродная сестра потеряла при трудных родах год назад, да? Чэнь Хайпин весь затрясся и, спустя долгий момент, лишь судорожно кивнул: — Д-да… *** Два тела, большое и маленькое, укрытые белой тканью, лежали на полу в главном зале. Очнувшись, пожилая госпожа разразилась рыданиями и проклятиями, а затем, обессиленная, вновь потеряла сознание. Служанки отвели ее в задние покои отдыхать. Остальные сидели в молчании вокруг. Мертвая тишина повисла в воздухе, словно его наполнила тяжелая, вязкая и леденящая жидкость, медленно просачивающаяся под кожу каждого. Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем раздался спокойный голос Се Юня: — Уже поздно. Зажгите лампы. По четырем углам зала один за другим зажглись светильники, словно разрывая безмолвную пелену, окутавшую собравшихся. Все невольно содрогнулись. — Э-этот ребенок... Он умер при родах, когда моя жена не смогла разродиться. Его похоронили вместе с матерью. Как он мог оказаться здесь? — голос Фу Вэньцзе дрожал, звучал хрипло, будто он до сих пор не мог смириться с происходящим. — Разве такое возможно? Неужели его душа не обрела покоя и явилась, чтобы мстить?.. Ледяной холод пробежал по спинам присутствующих. Но тут Се Юнь, подперев щеку рукой и непринужденно развалившись у стола, улыбнулся: — Чтобы мертвый младенец мстил тетушке? Признаюсь, впервые слышу о таком. Цзин Лин холодно парировал: — Возможно, тетушка просто первая. В «Кузнице мечей» может начаться цепь смертей, и в конце концов живым не уйдет никто... — Неужели? — Се Юнь лениво поднял бровь. — Если в «Кузнице мечей» действительно не останется ни души, наибольшую выгоду получит секта «Духов и призраков». И тогда главным подозреваемым окажетесь Вы, господин Цзин. До этого момента Се Юнь всегда держался в тени Шань Чао, оставаясь почти незаметным. Это был первый раз, когда он открыл рот — и его слова оказались такими резкими, что все присутствующие замерли в изумлении. Цзин Лин на секунду опешил, но тут же усмехнулся: — Если бы я хотел кого-то убить, разве стал бы притворяться призраком? — Ну конечно, — тут же парировал Се Юнь. — Ведь секта «Духов и призраков» как раз и означает «притворяться духом, прикидываться призраком». Разве ты не знал? У многих от этих слов выступил холодный пот. Как эта девчонка смеет так разговаривать? С таким вспыльчивым и жестоким нравом Цзин Лина, он точно не оставит ее безнаказанной! Но, к всеобщему удивлению, Цзин Лин лишь лениво посмотрел на Се Юня, и в его голосе не было и намека на гнев: — Правда? Ну что ж, если секта «Духов и призраков» действительно получит наибольшую выгоду, то, учитывая твою ослепительную красоту, Лун-гунян, я непременно поделюсь с тобой половиной в качестве свадебного подарка. Не благодари. Присутствующие резко изменились в лице. Шань Чао наконец поднял руку, сжимая рукоять меча, и резко окрикнул: — Замолчи! Цзин Лин бросил взгляд на обмотанную тканью рукоять меча в руке Шань Чао, слегка прищурился, затем отвернулся, не сказав больше ни слова. В лампах потрескивало горящее масло, а колеблющиеся тени падали на два тела, покрытые белой тканью — в полумраке казалось, будто они едва заметно дышат. Фу Вэньцзе в изнеможении опустился рядом со своей сестрой. Отдышавшись несколько мгновений, он внезапно поднял голову с решительным видом: — Родовое кладбище находится недалеко за горой. Я хочу пойти проверить... — Нельзя! — сразу же запротестовали несколько учеников с горы Цинчэн, стоявших ближе всего. Чжоу Юй гневно воскликнул: — Молодой хозяин! Скоро стемнеет, да и Вам трудно передвигаться. Как Вы можете идти на кладбище?! — Но мой единственный ребенок лежит здесь мертвый! Я должен узнать... как он здесь оказался! Если кто-то оскверняет могилы моих предков... Цзин Лин холодно заметил: — Как оказался? Может, сам приполз. На этот раз многие одновременно повернулись к Цзин Лину с гневными взглядами. Трусливые тут же съежились от страха, не в силах вымолвить ни слова, тогда как более смелые, дрожа от ярости, выкрикивали: — Хватит! — Наставник говорил... не упоминать о сверхъестественном! — Прекрати это немедленно! — Никто из нас не уйдет, — неожиданно произнес Шань Чао, и его глубокий голос подавил все остальные. ...— Я никогда не верил в духов и призраков, и уж тем более в то, что они могут убивать. Если бы молодая госпожа Фу действительно повесилась сама — это еще куда ни шло. Но младенец не мог сам выбраться из могилы и приползти сюда. Если здесь замешан чей-то злой умысел, а то и убийство, то настоящий преступник наверняка еще где-то рядом. ...— Сейчас нам следует оставаться вместе. Ни в коем случае не разбредаться, чтобы никто не смог воспользоваться ситуацией. Собравшиеся переглянулись. Большинство согласилось с его словами, но некоторые трусливо поглядывали на тельце младенца, не решаясь вымолвить ни слова. Однако Фу Вэньцзе яростно замотал головой и внезапно прохрипел: — Нет, хватит разговоров! Я должен пойти! Чжоу Юй возразил: — Молодой хозяин! — Разве здесь безопаснее? Если это действительно месть обиженного духа, то дух уже перед вами! Неужели вы оставите его здесь на ночь?! Присутствующие замерли. В этот момент Цзин Лин вставил: — Верно. На родовом кладбище ведь еще и мать ждет. Раз уж дитя здесь, кто знает, может, ночью и матушка пожалует в гости... Он улыбнулся в свете дрожащего пламени. Его взгляд был леденящим, а острые белые клыки чуть обнажились. Видя это, все невольно содрогнулись, и их решимость пошатнулась. — Сейчас еще не так поздно! — настаивал Фу Вэньцзе. — Мы отнесем ребенка на кладбище и сразу вернемся — не больше часа! За то время, что мы спорим, уже можно было бы успеть сходить! Даже если виной всему убийца, чего нам бояться, когда нас так много? Неужели все вы, мастера боевых искусств, вдруг стали трусливыми затворниками?! Фу Вэньцзе, казалось, окончательно лишился рассудка от потрясения — его последние слова звучали уже как откровенное безумие. Окружающие невольно отодвинулись от него, переглядываясь в замешательстве. — Э-этот ребенок... оставлять его здесь тоже не выход... — неуверенно пробормотал один из учеников с горы Кунтун. — Вдруг это и вправду месть обиженного духа... — Родовое кладбище «Кузницы мечей» и вправду близко? — не выдержав, Чжоу Юй обратился к старшей служанке. Та тоже была смертельно напугана. Дрожа, как осиновый лист, она пролепетала, чуть не плача: — Н-недалеко... Действительно можно дойти меньше чем за полчаса... М-можно отнести ребенка обратно? Фу Вэньцзе с яростью ударил по столу: — Подайте паланкин! Выходим сейчас же! Шань Чао, видя, что переубедить его невозможно, взглянул на небо. Было ли это игрой воображения, но сумеречный горизонт казался зловеще темным, а ветер нес легкую влажную прохладу — похоже, собирался дождь. К счастью, Фу Вэньцзе не лгал — кладбище и вправду находилось недалеко. Загородная усадьба у подножия горы изначально строилась для удобства семьи во время поминальных обрядов. Правда, горная тропа была не самой ровной: кое-где встречались крутые склоны, поросшие густым кустарником. Говорили, что еще глубже в чаще находились заброшенные мастерские «Кузницы мечей». Два десятка человек — ученики гор Цинчэн, Кунтун и Хуашань, члены семьи Фу, люди секты «Духов и призраков», Чэнь Хайпин, Шань Чао, Се Юнь и другие — прошли по горной тропе мимо родового храма и достигли кладбища как раз перед наступлением полной темноты. Фу Вэньцзе, демонстрируя недюжинную силу духа, отказался от помощи. Он сам завернул тельце младенца в ткань и, прижимая к груди. Когда он донес его до могилы, у него хлынули из глаз слезы: — Сын мой... Перед ними были две соседние могилы — большая и маленькая. Но только на одном надгробии была высечена надпись: «Супруга Фу Вэньцзе из «Кузницы мечей». Стало ясно, что младенец, погибший при родах, был похоронен рядом с матерью. Обычаи этих мест не предусматривали подобного. В случае смерти при родах мать и дитя традиционно помещали в один гроб. Неизвестно, что за мысли посетили тогда Фу Вэньцзе, раз он решил похоронить их раздельно. Возможно, в глубине души он считал этого злосчастного ребенка виновником смерти жены, ведь именно он стал причиной ее гибели при родах. Маленький детский гроб уже частично был вырыт из земли. В крышке зияла дыра, как раз достаточная, чтобы через нее мог проползти младенец. Когда свет фонарей упал на это зрелище, всех охватил леденящий ужас. — Небеса... Так он и вправду сам выбрался... — не выдержал кто-то и прошептал. Чжоу Юй как старший ученик с горы Цинчэн хоть и был потрясен, но сохранял самообладание: — Хватит нести чушь! Лишь Шань Чао сделал шаг вперед. Наклонившись, он пристально изучал край разлома на маленьком гробу, слегка нахмурив брови. В этот момент перед ним вспыхнул свет. Повернув голову, он увидел Се Юня в широких одеждах, стоявшего рядом с фонарем в руке, освещавшим пространство перед Шань Чао. Под мрачным, зловещим небом, среди холодных безмолвных могил, только фигура Се Юня была окутана теплым оранжевым светом. Его глаза, подобные сияющим жемчужинам, встретились с взглядом Шань Чао, и в них промелькнула легкая улыбка. Сердце Шань Чао учащенно забилось. Необъяснимое чувство — теплое, щемящее, наполняющее все тело — поднялось из глубин его существа, растекаясь по жилам. — Наставник? — тихо, с усмешкой, прошептал Се Юнь. Шань Чао смущенно отвел взгляд, хмыкнул и, отступив на шаг, пробормотал: — Ничего... Я просто осматриваю. — И что обнаружил? — Похоже, гроб вскрыли снаружи. Се Юнь кивнул. Шань Чао уже хотел что-то добавить, как вдруг сзади раздался чей-то испуганный шепот: — Нехорошо... Дождь начинается! Все подняли головы. В сгущающихся сумерках небо и вправду затянуло свинцовыми тучами. Вдали, меж облаков, уже мелькали сполохи молний — невиданное для ранней осени предвестие грозы. — Ночевать в грозу под открытым небом в горах нельзя! — без колебаний скомандовал Шань Чао. — Хороним и сразу возвращаемся! Несколько человек — на помощь, быстрей! Фу Вэньцзе все еще не мог оторваться от могилы, но несколько человек тут же принялись за дело: быстро раскопали землю, заткнули дыру в крышке свернутой верхней одеждой, опустили гроб обратно и кое-как засыпали. Поскольку Фу Вэньцзе с трудом передвигался, слуги тут же усадили его в паланкин. Не успели они пройти и десятка шагов по особенно крутой и скользкой тропе, как внезапно все вокруг озарилось ослепительной вспышкой. Мир на миг стал белым, затем погрузился во тьму. А с кладбища за спиной донесся ледяной ветер, и в нем — шепот: «Не... уходите...» «Не... уходите...» В тот же миг всех присутствующих затрясло, будто в лихорадке. Робкие тут же закричали, а носильщики паланкина из свиты Фу чуть не попадали на землю от страха. — Спокойно! — невольно вырвалось у Шань Чао. Бах!!.. В этот момент совершенно неожиданно грянул гром буквально над самыми головами! — А-а-а! — среди паники и криков кто-то поскользнулся и упал, вызвав цепную реакцию. Носильщиков толкнули вперед, они рухнули на землю, и паланкин полетел в сторону! — Осторожно! — Молодой хозяин! Фу Вэньцзе был застигнут врасплох, он всем телом полетел вперед, перекатился по крутому склону и кубарем покатился вниз, к густому лесу! Скалы крутые и острые, лес внизу сырой и темный чаща внизу. Если Фу Вэньцзе сорвался вниз, разве сможет он остаться в живых? В мгновение ока разразилась паника и все закричали. И в этот момент черная тень метнулась вперед с молниеносной скоростью. Прежде чем кто-либо успел среагировать, она без малейших колебаний прыгнула за Фу Вэньцзе вниз по крутому склону! Чэнь Хайпин, стоявший ближе всех, вскрикнул в ужасе: — Наставник?! И действительно — человеком, бросившимся вниз за Фу Вэньцзе, оказался не кто иной, как Шань Чао! Чэнь Хайпин, стиснув зубы, уже приготовился прыгнуть следом, как вдруг чья-то рука вцепилась ему в плечо, а к шее тут же прижалось лезвие ножа. Ошеломленно обернувшись, он увидел одного из убийц секты «Духов и призраков», который пристально уставился на него: — Не двигаться. В этот же момент Се Юнь быстрым шагом пробирался сквозь толпу к обрыву — но внезапно замер на месте. Крюк Дохунь с идеально заточенным внутренним лезвием уже был у его шеи. Один шаг вперед — и клинок беззвучно распорет горло. Со спины раздался ленивый голос Цзин Лина: — Стоять, Лун-гунян. — Эй, Цзин, ты что творишь?! — раздались возмущенные крики. — Опусти оружие! Нападать на беззащитную девушку — это по-твоему достойно?! Чжоу Юй воскликнул: — Пока дождь не начался — все вниз, спасать их! Но несмотря на гневные возгласы, рука Цзин Лина с крюком даже не дрогнула: — Сегодня отсюда может уйти кто угодно, кроме тебя. Красноволосый убийца будто не замечал никого вокруг, его ледяной взгляд был прикован к спине Се Юня: — Смерть какого-то монаха не имеет значения. Но если ты сделаешь шаг — я гарантирую, ему действительно придется умереть. — ... Се Юнь не обернулся. Не дрогнул. Медленно поднял два пальца и прижал их к лезвию у своего горла, отводя его в сторону. На глазах у всех острие впилось в плоть. Кровь струилась по пальцам, но его движения оставались поразительно точными — даже утонченно грациозными: — Посмел меня останавливать. Его голос звучал спокойно, будто в непринужденной беседе: — Да кто ты такой?

***

Примечания

Императорская стража (禁军), букв. «Запретные войска» Общее название для элитных императорских войск, размещенных в Чанъане. Они подразделялись на более элитную Северную стражу (北衙禁军), охраняющую Запретный город, и Южную стражу (南衙禁军), охраняющую столицу. Северная стража (北衙禁军), букв «Запретные войска Северной управы» Была создана при Гао-цзуне, элитное подразделение элитных императорских войск. Формально она подчинялась императору, но была под влиянием императрицы через лояльных ей людей в командовании. Занималась личной охраной императора и территории Запретного города, подавлением дворцовых заговоров, арестами чиновников. Набиралась из отборных воинов из аристократических семей. Южная стража (南衙禁军). букв «Запретные войска Южной управы» Была создана при династии Суй. Была лояльна в основном императору, подчинялась военному министерству. Осуществляла защиту внешнего периметра Запретного города и столицы, участвовала в церемониях и выполняла обычные армейские функции. После кровавой расправы над братьями у ворот Сюаньу и восхождения на престол император Тай-цзун выделил в ней Южный и Северный гарнизоны ворот Сюаньу (玄武门左右屯营). Они базировались у этих ворот, состояли из закаленных в боях ветеранов, лично преданных императору. После 662 года Гао-цзун преобразовал эти гарнизоны в гвардию Юйлинь (羽林军), которая вошла в состав Северной стражи. Млечный Путь струился меж Кипарисовых балок, двадцать восемь небесных дворцов склонялись к Нефритовому чертогу... «Млечный Путь струился мимо Кипарисовых балок» «Кипарисовые балки» это башня Болян, (柏梁台). Дворец был построен императором У-ди, который проводил там поэтические состязания, также возможно там проводились астрономические наблюдения. В данный момент остались только ее руины на территории древнего Чанъаня. По легенде, после завершения строительства дворца император У-ди устроил в нем пир. Во время этого пира он и его сановники сочинили коллективную поэму. Император написал первую строчку, а каждый из остальных присутствующих, по рангу и должности, добавлял по строфе, соревнуясь в остроумии и литературном мастерстве. Этот стиль коллективной импровизации, где каждая новая строфа рифмуется и согласуется с предыдущей, стал известен как стихосложение Болян (柏梁体) — очень влиятельная форма в китайской поэзии. Млечный путь согласно поверьям, это путь, который соединяет эпохи и миры (и разделяет). То есть в данном случае проводится параллель между Гао-цзуном и У-ди, а может быть, говорит о том, что веками не угасают слава и величие императорской власти. «Двадцать восемь небесных дворцов склонялись к Нефритовому чертогу» «Двадцать восемь небесных дворцов» — это 28 лунных стоянок. Они делят небесный купол на «дольки», которые сходятся у южного и северного полюсов. «Нефритовый чертог» — Небесный императорский дворец (紫微垣), область у северного полюса. Буквально фраза означает, что «дольки» лунных стоянок сходятся у Северного полюса. Символически это отображает, как небесные созвездия склоняются к небесному дворцу, так и на земле поднебесная склоняется перед престолом Сына Неба. Монастырь Ганье (感业寺) Реально существующий монастырь, в данное время он отреставрирован и является историческим памятником. Свергнутая императрица Ван (王皇后) Первая жена императора Гао-цзуна. Она была императрицей до У Цзэтянь. У нее не было своих детей и потому позиции были очень шаткими. Основной угрозой она видела любимую наложницу императора Сяо-шуфэй, мать двоих сыновей. Пытаясь сместить свою соперницу, она сама привела во дворец У Цзэтянь как свою союзницу. Она надеялась что та отвлечет внимание императора. Однако У Цзэтянь жестоко расправилась с ними обеими. Она обвиняла императрицу Ван в колдовстве и отравлениях,задушила собственную дочь, принцессу Андиньсы, которая была еще младенцем, и обвинила в этом императрицу Ван. В конце-концов император Гао-цзун низложил и жестоко казнил ее вместе с Сяо-шуфэй. Советники Хань Юань (韓瑗) и Лай Цзи (來濟) Высокопоставленные чиновники при императоре Гао-цзуне, представители старой аристократической элиты. Они были ярыми противниками возвышения У Цзэтянь. Они открыто выступали против смещения императрицы Ван и назначения У Цзэтянь на ее место, считая это нарушением всех конфуцианских норм и узурпацией власти. После прихода У Цзэтянь к власти они были обвинены в заговоре, смещены со всех постов и отправлены в ссылку в далекие окраины империи, где вскоре умерли, скорее всего, были принуждены покончить с собой. Кланы Гуаньлун (關隴集團) Военно-аристократический альянс знатных родов, сформировавшийся еще в государстве Западная Вэй. Их вотчины находились в регионе Гуаньчжун и Лунъю — отсюда и название «Гуань-Лун». Эта группа была опорой правящих династий Северная Чжоу, Суй и ранней Тан. Ли Юань (основатель Тан) и его семья сами были частью этого альянса. Они обладали огромной политической и военной властью, определяя политику империи. Они были противниками у Цзэтянь, и она, будучи выходцем не из этой аристократической группы, видела в них главную угрозу своей власти. После прихода к власти, У Цзэтянь начала с ними последовательную и методичную борьбу. Это было, скорее, не личной местью, а политической чисткой, чтобы сломить могущество старой аристократии и заменить ее новой, лично обязанной ей своим положением. Она заменяла чиновников и полководцев из аристократических родов на своих людей, ввела систему экзаменов кэцзюй, отсеяв часть наследственной аристократии, обвиняла во взятках и угрозе престолу, создала тайную полицию, легализовала репрессии. К 660 году (она стала императрицей в 655 году) кланы Гуаньлун были сломлены и разорены, их земли перераспределены, титулы аннулированы. Озеро Тайе Дамингун, самый большой и величественный дворец в истории Китая, был разрушен в конце эпохи Тан во время мятежей и войн. Сегодня на его месте в Сиане (древний Чанъань) расположен Национальный парк Дамингун (大明宫国家遗址公园). Там можно увидеть только разрушенные стены и реконструированные фундаменты каменных построек. Озеро Тайе, сердце императорского парка, место прогулок, пиршеств и развлечений императорской семьи и двора, с берегов которого открывался вид на величественные дворцы, сейчас место отдыха горожан, где они катаются на лодках и наслаждаются природой в окружении руин и зеленых лужаек.

«节物风光不相待，桑田碧海须臾改»

«Времена года не ждут никого,

Шелковичные рощи и лазурные моря могут измениться в мгновение ока».

«Чанъаньские улицы», Лу Чжаолинь («长安古意», 卢照邻).

Глава 12. Осенние тучи севера

«Осень» — символ увядания, скрытой угрозы, подготовки к испытаниям.

«Тучи» — Юнь. Имя Се Юня.

«Север» — отсылка к Северной пустыне.

***

— Да кто ты такой? В голосе Се Юня не было ни пренебрежения, ни презрения. Напротив — он звучал спокойно и даже естественно. ... Именно поэтому его слова пронзали глубже и острее. — Как и ожидалось. Только ты мог такое сказать. — Неожиданно Цзин Лин не взорвался от ярости, а лишь слегка вздернул подбородок. Он и так был высоким, а теперь его взгляд и вовсе стал снисходительным: — Конечно, в глазах Вестника Юнь я никто. Но на твоем месте я бы не стал бросать такие слова, оставшись без защиты один на один с опасностью. Се Юнь равнодушно ответил: — С чего ты взял, что я здесь один? Не успели его слова прозвучать, как вдали зашевелились кусты, ветви дрогнули, а в темноте раздался звон металла — будто множество людей незаметно окружили горную тропу. Ученики различных школ за спиной тут же насторожились: — Что?.. Что происходит? Но прежде чем они успели что-то понять, Цзин Лин усмехнулся и спросил: — А если я не единственный, кто хочет тебя остановить? С этими словами он поднес пальцы к губам и резко свистнул... Вжух!.. В ночной темноте на склонах обрыва между валунов внезапно выросли десятки теней. Вооруженные луками, они плотным кольцом окружили группу сверху. Чжоу Юй вскрикнул: — Секта «Духов и призраков»! — Отправляясь в «Кузницу мечей», я не ожидал встретить тебя здесь, — холодно произнес Цзин Лин. — Последние два года все следили за твоими передвижениями, но без императорского указа ты не покидал столицу, и никто не мог к тебе подступиться. Узнав тебя, я немедленно отправил сокола с вестью старейшинам. Эти люди прибыли из Хуайнаня специально, чтобы обеспечить охрану. — Твою? — спросил Се Юнь. — Нет. Твою. — Мою? Цзин Лин наклонился к самому уху Се Юня и прошептал: — Разве не ясно? Когда добывают ценный трофей, его бережно охраняют по пути домой. Не так ли? Се Юнь закрыл глаза, слегка кивнул, затем наконец открыл их: — Значит, сегодня нам крови не избежать. ...Произнося эти слова, он говорил странным голосом. Первый слог еще звучал в той же мягкой манере, что и раньше, которая могла бы принадлежать как женщине, так и мужчине, но с каждым словом тембр становился все тяжелее, и к последнему слогу превратился в низкий, четкий, невероятно глубокий голос, полный магнетизма. Голос, звучавший теперь, обладал поистине гипнотической мощью, вот только смысл его слов едва ли мог кого-то порадовать. Однако Цзин Лин лишь покачал головой, и на его губах застыла язвительная усмешка: — Позволь сообщить тебе кое-что еще, Вестник Юнь. Посуди сам. ...— Юйвэнь Ху уже выступил из Чанъаня с пятью сотнями преданных воинов, следуя императорскому указу. В скором времени он достигнет Сучжоу и Ханчжоу. ...— Говорят, тебя сослали в Северную пустыню на долгие годы за то, что при дворе ты устроил ловушку для Юйвэнь Ху, из-за которой он потерял лицо и чуть не простился с жизнью. Как думаешь, насколько он обрадуется, встретив тебя в «Кузнице мечей», безоружного и потерявшего ци, вдали от столицы? — Я... Се Юнь внезапно замолчал, резко подняв взгляд к темному лесу вдали. В его глазах мелькнуло едва уловимое потрясение. В тот же миг молния рассекла небо, гром прогремел над головами, ослепительный столб света на мгновение озарил всех собравшихся... Ба-бах!.. Два оглушительных удара потрясли землю, заставив гору содрогнуться под ногами. Люди вцепились в деревья и каменные глыбы, едва удерживая равновесие, как вдруг вспышка пламени взметнулась именно там, куда смотрел Се Юнь. — О, нет... Беда! — вскрикнул Чэнь Хайпин. — Это загородная усадьба у подножия горы! *** У подножия обрыва. Шань Чао, пробираясь среди ям и камней, взобрался на каменную глыбу и крикнул: — Молодой хозяин! Ветер шелестел в траве, но ответа не было. Он уже спустился к основанию утеса, Фу Вэньцзе должен быть где-то рядом, но вокруг стояла такая темнота, что хоть глаз выколи. В спешке, прыгая вниз, он не успел захватить фонарь, и теперь найти пропавшего в такой мгле было почти невозможно. Шань Чао глубоко вдохнул, в легких заныло, во рту появился металлический привкус крови. При падении он тоже поранился — удар был слишком силен, наверное, были повреждены внутренние органы. Но медлить времени не было. Нужно было найти Фу Вэньцзе до того, как хлынет ледяной осенний ливень, иначе тот, даже если не разбился при падении, его уже не переживет. Прижимая руку к боку, Шань Чао перевел дух, давая глазам привыкнуть к темноте. Внезапно он различил впереди, среди травы, неподвижную фигуру. — Молодой хозяин! Он бросился вперед, перевернул тело и бегло осмотрел. Да, это был Фу Вэньцзе, но его лицо было покрыто кровью и грязью, а на теле, должно быть, множество ран от падения. Пульс и дыхание едва уловимы. Еще полчаса — и спасать будет уже некого. Стиснув зубы, Шань Чао начал вливать ци в Фу Вэньцзе. Теплая сила медленно проникала в грудь, и через некоторое время сердцебиение молодого господина наконец стабилизировалось. Шань Чао с облегчением выдохнул. Но как им подняться обратно? Он поднял голову и посмотрел на крутой обрыв перед собой. В следующее мгновение его брови вздернулись, словно он остро почуял что-то зловещее в густой ночной темноте. Молния рассекла небо, на мгновение осветив «Кузницу мечей» вдали. И в этот миг за его спиной выросла черная тень и резко рванулась вперед, занося в руке какой-то предмет! Зрачки Шань Чао сузились как у гепарда в момент прыжка, он инстинктивно развернулся и нанес удар кулаком! Но было уже слишком поздно. Бах!.. Что-то с размаху ударило его по затылку. Боль пронзила череп, будто мозг вот-вот выплеснется наружу. И мир погрузился во тьму. Он даже не успел разглядеть, кто напал, и внезапно рухнул в бездну беспамятства. *** «...Кто я?» «Где я?» Град ударов сыплется на него. Брань, толчки, пронзительный плач других детей — все звучит приглушенно, будто сквозь воду. «Это...» Маленький Шань Чао, съежившись под ударами, изо всех сил прикрывает руками заляпанную грязью лепешку в руках. Грудь, спина, ноги — все горит от боли. Желудок болезненно сводит от голода. Вся его избитая, покрытая кровью и грязью фигурка выглядела жалче, чем тощая бродячая собака, пинаемая прохожими на улице. «Я умираю», — мелькнуло у него в помутненном сознании. «Умираю...» Внезапно полог палатки поднялся, и внутрь ворвался шум рынка, ржание лошадей и отдаленные крики работорговцев на чужом языке. — Эй! Хватит его колотить! Ку-Ба зовет его! — Прекратите! — прогремел грубый голос кочевника, и все вокруг ненадолго стихло: — Его хотят купить. В проеме палатки возникла худощавая фигура, отбросив длинную тень в полосе света, падающего снаружи. Незнакомец вошел внутрь и замер. Перед маленьким Шань Чао появились потрепанные, сероватые от пыли кожаные сапоги с медными заклепками, которые выглядели очень крепкими. Он инстинктивно съежился. Такие сапоги причиняют адскую боль, когда ими пинают, он знал это по себе. Но проходила секунда за секундой, а ничего не происходило — ни ударов, ни ругательств. Сапоги даже не пошевелились. — ... Маленький Шань Чао с трудом поднял голову, всматриваясь вверх залитыми кровью и слезами глазами. На фоне света, словно застыв, стоял человек. Его стройный силуэт был окутан слегка пожелтевшим грубым плащом, за спиной — меч, обмотанный полосками потрепанной ткани. Казалось, от него еще исходила аура долгого путешествия, и мелкая песчаная пыль будто еще покрывала его одежды. Незнакомец молча смотрел на мальчика. Серебряная маска скрывала большую часть его лица, оставляя видимым лишь мягкий овал подбородка, выдававший юный возраст. Истерзанный Шань Чао отполз назад, в его взгляде смешались настороженность, страх и слабая искра надежды. Незнакомец наконец выдохнул и бросил к ногам работорговца холщовый мешочек. Шнурок распустился и из него вывалились несколько связок медных монет. Затем он наклонился и протянул Шань Чао руку... Это была повернутая кверху ладонь со слегка раздвинутыми пальцами, с грубыми мозолями от меча, но удивительно изящная и сильная. — Я купил тебя. Его темные, неотрывные глаза встретились со взглядом мальчика из-под маски: — Пойдем со мной. *** В глубине пустыни, куда редко заходили путники, ветер мчался от далекого горизонта, проносясь над бескрайними дюнами, рощами тополей и скрытыми подземными ручьями. Здесь стоял их дом. Глинобитная хижина с небольшим клочком земли, обложенным по периметру камнями, который считался двором. Вокруг росли разные кустарники и жухлые сорняки. Сильный ветер бил по толстому войлоку на крыше, заставляя его хлопать, будто парус. Снаружи послышался плеск воды. Через мгновение юноша приподнял ветхий дверной полог и вошел внутрь, протянув Шань Чао чашу с водой и несколько лепешек. — Ешь. Лепешки были мягкими, с легким золотистым оттенком. Маленький Шань Чао никогда не ел мягких лепешек. Он почувствовал легкий запах баранины, сглотнул и спросил хрипло: — Зачем ты меня купил? Горло ребенка было изувечено побоями, и каждое слово давалось с трудом, оставляя во рту привкус крови. Юноша, сидевший в углу, ответил не сразу: — Нет причины. Шань Чао настороженно пробормотал: — Я... — Мне не нужно знать. — ...Тогда кто ты? Молодой человек наконец повернул голову, но его взгляд будто прошел сквозь мальчика насквозь, устремившись куда-то вдаль. Прошло много времени, прежде чем он ответил ровным, бесстрастным голосом: — Тебе тоже не нужно знать. Так у маленького Шань Чао появился новый хозяин. Но, вопреки ожиданиям, он даже не поднимал на него руки. Вечером юноша принес воду и велел мальчику раздеться. При свете масляной лампы он тщательно обтер его грязное тело мокрой тканью. Каждый раз, когда она касалась синяков, багровых шрамов или ссадин, Шань Чао невольно вздрагивал, а его прерывистое дыхание сливалось с завывающим за окном пустынным ветром. Закончив, юноша отложил тряпку, задул лампу и сказал: — Спи. Лунный свет, яркий и холодный, проникал в комнату через окно, отчетливо высвечивая даже тонкие трещины на обветшалых стенах. Маленький Шань Чао приподнялся на кане и уставился на молодого человека, спавшего на полу. Даже во сне тот не снимал маску — его профиль был скрыт тенями, грудь размеренно вздымалась. Обмотанный тряпьем меч лежал у изголовья, а ладонь покоилась на ножнах, будто в любой момент он был готов проснуться. Шань Чао затаил дыхание, потом бесшумно сполз с кана. Крадучись, словно вор, он обогнул спящего, прошел мимо и распахнул дверь. Ночная пустыня под луной сияла серебром. Вдали мерцало море звезд, Млечный Путь тянулся через все небо, а ветер нес легкий солоноватый запах. Сбежать? Голод, годами живший в его животе, все еще жег его изнутри. Спина и ноги ныли от старых побоев. Шань Чао стоял так, тяжело дыша, затем сдавленно вздохнул и... тихо закрыл дверь. Он, прихрамывая, вернулся к кану, взобрался на него и уставился в непроглядную тьму. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием юноши. Шань Чао закрыл глаза. Между тревогой, настороженностью и непреодолимой усталостью он быстро провалился в глубокий сон. ·· Раны на теле день за днем затягивались, покрываясь корками, и края их уже белели. Шань Чао все ждал дня, когда его заставят работать, но этого не происходило. Юноша уходил рано утром — ездил верхом, охотился, менял добычу на лепешки и соль в полуразрушенных поселениях кочевников на краю пустыни. Иногда в его свертке оказывалось овечье молоко или вяленое мясо, но сам он к ним почти не притрагивался, будто не выносил их терпкого запаха. Он вырезал фигурки из звериных костей. Однажды Шань Чао заметил на оконной решетке желтовато-серый коготь и осторожно дотронулся: — Что это? Юноша вошел в дом, снимая за спиной лук и колчан, даже не взглянув: — Орел. Шань Чао видел орлов. Они расправляли могучие крылья и, словно стрелы, пронзали небо, улетая в неизвестную даль, пока не превращались в крошечные точки на горизонте. Тайком он взял коготь и повесил себе на шею, спрятав под одеждой, чтобы тот касался груди у самого сердца. Юноша, возможно, не заметил, а может, заметил и не придал значения. За ужином его взгляд скользнул по пустому окну, но он ничего не сказал. В ту ночь Шань Чао снова выбрался из дома и стоял во дворе, встречая пронизывающий пустынный ветер. В его худенькой детской груди гулко стучало сердце. Он прижал к нему ладонь, чувствуя, как твердый коготь впивается в кожу. Он стоял в нерешительности очень долго, глядя на бескрайние дюны, серебрившиеся под луной. — Это Синьсу, — раздался за его спиной голос. Шань Чао обернулся. Молодой человек в сероватом плаще стоял на пороге глинобитного дома, подняв глаза к сверкающему Млечному Пути. — ... Шань Чао тоже поднял взгляд. Во дворе воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерцанием древних звезд. — ...А вон там что? — Сияние в лунных стоянках Ковша и Быка. — А эти две...? — Тяньшу и Яогуан. Под звездами безмолвствовала пустыня, а издали доносились вой волков и шорохи. Шань Чао опустил голову, молча сжав ладонь. Молодой человек развернулся и толкнул скрипучую деревянную дверь. — Иди спать, — бросил он через плечо. ··· Больше о том ночном разговоре никто не вспоминал, его будто и не было. Шань Чао продолжал наблюдать за юношей, осторожно и настороженно, словно волчонок, слишком часто битый, чтобы доверять. Но на лице юноши под маской спокойствия ничего невозможно было разглядеть. Он заботился о Шань Чао, но формально, отстраненно. Кормил, поил, не спрашивал и не требовал. Говорил редко, почти не общался. На закате поднимался на крышу и смотрел на пылающее солнце, тонущее в золотых волнах пустыни, пока его одинокий силуэт не растворялся в сумерках. «Кто он такой?» — думал Шань Чао. «Откуда пришел? Когда уйдет?» Может, исчезнет внезапно, как и появился, бросив его одного в этой безлюдной пустыне? Раны на теле Шань Чао наконец зажили. После сезона ветров струпья на спине и ногах отпали, оставив лишь шрамы — темные, грубые, разных форм, словно отметины голодных лет и скитаний. Однажды ночью он проснулся и вышел во двор. Возвращаясь, увидел, что юноша спит на полу, повернувшись на бок, а его меч немного вышел из ножен. Часть клинка мерцала в лунном свете бледно-голубым холодным сиянием. ...Это был свет, которого маленький Шань Чао никогда прежде не видел — ослепительно чистый и в то же время жутко леденящий. Он внушал куда больший страх, чем любое оружие, известное мальчику: раскаленные клещи рабовладельца, щипцы для углей или окровавленные цепи, продеваемые сквозь ключицы взрослых невольников. Холод пробежал по позвоночнику, заставляя каждый нерв дрожать. Он замер у ложа, не моргая, с учащенно вздымающейся грудью. Не выдержав, наконец присел на корточки и медленно протянул руку, желая коснуться голубоватого, словно лед, клинка. В тот же миг юноша с закрытыми глазами перехватил его запястье и с силой швырнул на пол! — А-а! Шань Чао, застигнутый врасплох, ударился спиной о землю. Затем на него сверху навалилась тяжелая тень — юноша, оседлав его, выдернул меч из ножен и прижал лезвие к его горлу! Все произошло за долю секунды. Прежде чем мальчик успел опомниться от боли, запах смерти уже окутал его. Впервые в жизни он ощутил ее так близко. Полцуня, и лезвие рассечет глотку, перерезав шею, как нож — тофу. Шань Чао дрожал всем телом. И только тогда он увидел, как в лунном свете открылись глаза юноши. — ... Они замерли — один сверху, другой снизу, безмолвно скрестив взгляды. В темноте не было слышно даже дыхания. — ...В следующий раз не делай так, — наконец произнес юноша, убирая меч в ножны. В его голосе еще дрожала сонная хрипота. ...— Это будет стоить тебе жизни. — ··· Маленький Шань Чао наконец решился бежать. Он знал, что где-то неподалеку должны быть поселения, но понимал: ночи в пустыне слишком холодны, лучше уйти днем. Юноша вернулся с охоты и принес песчаную лису. Выпотрошив тушу, он повесил мясо сушиться за домом, а шкуру выделал для обмена на соль. Когда он снова уехал после полудня, Шань Чао дождался, пока ветер не сгладит следы копыт у входа, достал припрятанные воду и еду, срезал часть вяленого мяса сзади дома, но, поразмыслив, вернул половину на место. Он вышел за пределы двора, поднялся на дюну и оглянулся. Глинобитная хижина одиноко стояла среди бескрайних желтых песков, словно утлая лодка, постепенно исчезающая в морской дали. «Прощай», — подумал он. «Спасибо, незнакомец». Если у каждого ребенка бывает в жизни момент, когда он решается на побег, то для Шань Чао это стало первым в жизни долгим странствием. Тот опыт врезался в память так глубоко, что еще несколько лет жил в его сознании — пока не был вытеснен новым, куда более жестоким и безнадежным бегством. Грубый песок под палящим солнцем быстро прожег обувь, оставив на ступнях кровавые волдыри. Каждый шаг отзывался острой болью. Хотя вода была строго рассчитана, ребенок, не знавший пустыни, не мог противостоять обезвоживанию. Губы потрескались, в глазах потемнело, ориентиры расплывались. К закату он шел уже на одном упрямстве, пережив самые жаркие и иссушающие часы. Вскоре спустились сумерки, а с ними — пронизывающий холод, вытянувший из песка последнее тепло. Шань Чао остановился. Кругом простирались бесконечные дюны. Пустыня лежала безмолвная, серая, равнодушная в своей бескрайности. Ветер стер его следы. За спиной — гладкая, нетронутая поверхность, будто он и не существовал вовсе. — ... Губы Шань Чао дрогнули — казалось, он хотел позвать того юношу, но ни звука не вырвалось. Пересохшее горло не издало ни звука. Да и имени того человека он так и не узнал. Шань Чао рухнул на песок, осушил последний глоток воды из бурдюка и швырнул его прочь. Раскинувшись на остывающей дюне, он уставился в небо. Осенний Млечный Путь, переливающийся над пустыней, превратился в бурлящий звездный поток. Вселенная, словно первозданная колыбель, мягко обняла худое детское тельце — нежно, жестоко и величественно — унося последние проблески сознания в бездну. Больше не будет голода. Не будет долгих страхов и леденящего одиночества. «...стоянки Ковша и Быка, Третья звезда сердца...» В памяти всплыла та ночь: закутанный в грубый плащ юноша, поднявший руку к звездному океану: «Тяньшу, Юйхэн, Яогуань...» Шань Чао внезапно перевернулся, вцепившись пальцами в песок. Поднялся на четвереньки, шагнул — и снова упал. Через мгновение, собрав последние силы, он поднял голову и застыл, тупо глядя туда, откуда пришел. ...В этот миг его зрачки резко сузились. На ближайшей дюне развевался на ветру плащ юноши, а его худощавый силуэт вытянулся под лунным светом длинной тенью. Он протянул Шань Чао руку, на ладони которой лежал орлиный коготь, и произнес тихо и ровно: — Ты кое-что забыл. — ... Их взгляды встретились, и внезапно в груди Шань Чао поднялось невыразимое чувство, сдавившее горло. Но он был так обезвожен, что не мог выдавить ни слезинки, лишь хрипло задыхался. Собрав последние силы, мальчик поднялся с песка: — Ты пришел убить меня? Юноша покачал головой. — Тогда зачем? Ветер пронзительно свистел вокруг, вдали раздавался протяжный волчий вой — стая бродила где-то в темноте, постепенно удаляясь в сторону восходящей луны. — Я отведу тебя назад, Шань Чао, — наконец произнес юноша. ...— У тебя есть место, куда ты должен вернуться. И я тот, кто вернет тебя туда. В глазах маленького Шань Чао постепенно вспыхнули потрясение, недоверие и растерянность. Но лицо юноши под маской оставалось совершенно бесстрастным. Они долго смотрели друг на друга, пока поднимающийся серп луны не изменил угол их теней. Наконец Шань Чао с дрожью в голосе хрипло прошептал: — Ты... кто ты такой? Юноша опустил ресницы, затем медленно снял маску. В этот момент все эмоции в глазах Шань Чао сменились абсолютным изумлением. Юноша поднял на него взгляд — глубокий и спокойный. Его черты были невероятно красивы, словно отлитые из лунного света. В этот миг невозможно было представить существа прекраснее. Отблески звезд и луны переливались в пустыне, окутывая мир нежным сиянием, уносящим всю боль и отчаяние вдаль. — Моя фамилия Се, имя — Юнь. ...— Юнь как в стихах «Одинокий сигнальный огонь в осенних тучах». ...— Говорят: «Один день наставник — на всю жизнь отец», и с этого момента я буду твоим наставником. Под звездным небом, среди бескрайних песков, вилась цепочка следов. Се Юнь нес на спине одиннадцатилетнего Шань Чао, направляясь к уединенной хижине вдали, сложенной из камней. Там горел теплый свет масляной лампы, ее фитиль потрескивал, сияя во тьме. — Наставник... — М-м? — Ты сказал, мы должны вернуться... Куда именно? Се Юнь повернул голову на юг, затем перевел взгляд обратно и тихо выдохнул. — Этот день обязательно настанет... — ответил он уклончиво. Белое облачко пара вырвалось из его губ и бесследно растворилось в холодной осенней ночи Северной пустыни. *** Тем временем у подножия обрыва недалеко от поселения «Кузница мечей». Молния вновь озарила небо, оглушительный гром потряс землю, и наконец хлынул ливень, обрушившись с небес стеной воды. ... Послышались звуки тяжелого дыхания... Под проливным дождем Шань Чао крепко сжал веки, все его мышцы напряглись до судорог, а на пальцах выступили жуткие синие вены. В следующий миг он резко рванулся вперед, инстинктивно выхватывая меч, и семизвездный Лунъюань издал оглушительный рев! Вжух!!.. Клинок белой ослепительной вспышкой рассек завесу дождя, ярость меча вырвалась наружу, сокрушая окружающие скалы! — Се... — Голова Шань Чао пульсировала адской болью, он схватился за виски, сквозь стиснутые зубы вырвалось: — Се Юнь!

Глава 13. Внезапная перемена

«Кузница мечей». Молния испепелила задние покои. Пожар был потушен ливнем, но в воздухе все еще стоял едкий запах гари. Все стояли под навесом, ошеломленные, в то время как со всех сторон раздавались вопли слуг. — Задние покои полностью обрушились! Многие из слуг жили здесь семьями, и там были их дети... — управляющий усадьбы, дрожа, стоял перед Чэнь Хайпином и вдруг разрыдался: — Старая госпожа... она отдыхала в задних покоях... Мы собирались вызвать для нее лекаря, как только дождь закончится... И вот... вот... Чэнь Хайпин, словно во сне, подошел к руинам. Обугленные балки и опоры валялись повсюду, кирпичи, мебель, кан — все было разбито ударом молнии, земля была усеяна обгоревшими обломками. Удар должен был быть невероятно мощным — даже запах крови выгорел, а обугленные тела навеки остались погребены под руинами. — За один день весь род Фу был уничтожен, не оставив даже целых тел! — Разве бывает такое совпадение? Неужели это возмездие?.. — прошептал кто-то в толпе. — Труп младенца... Говорят, это была их молодая госпожа, умершая при родах... — Небесная кара настигла их! Души мстят за свои жизни! «Кузница мечей» и вправду совершила немало злодеяний... — Замолчите! — резко обернувшись, крикнул Чжоу Юй. — Духи, призраки... Какой школе не хватает дисциплины, чтобы болтать о такой чепухе?! Младшие ученики тут же притихли, но продолжали переглядываться, их немой разговор был красноречивее любых слов. Увидев, как молния ударила в стороне загородной усадьбы, Цзин Лин немедленно отправил людей «Темных врат» на поиски Фу Вэньцзе у подножия обрыва, а остальных под предлогом защиты фактически взял под стражу. Чэнь Хайпин, хоть и хотел отправиться на поиски своего двоюродного брата, но, опасаясь за пожилую госпожу, вынужден был вернуться в усадьбу. Никто не ожидал, что их встретит такое страшное известие. Он тяжело дышал, стоя перед руинами, как вдруг кто-то бесцеремонно оттолкнул его в сторону: — Посторонись. — ...Лун-гунян? Се Юнь поднялся на груду обугленных бревен, осмотрелся и внезапно поднял несколько камней: — Это напольная плитка из вашего дома? — Что? — Я спрашиваю, это ваша плитка? — нахмурился Се Юнь. На обломке кирпича сохранился полустертый узор в виде лотоса. Чэнь Хайпин растерянно пробормотал: — Да... Это плитка из внутренних покоев усадьбы... Но как... Внезапно Цзин Лин шагнул вперед и грубо схватил руку Се Юня: — Лун-гунян. Их лица приблизились друг к другу, и взгляды скрестились. Мелкий дождь моросил между ними, оседая на ресницах Се Юня, отчего глаза были прищурены, и внешние уголки резко приподнялись, словно загнутые лезвия. — Ты знаешь, методы «Темных врат», — холодно произнес Цзин Лин, смотря свысока. — Не лезь не в свое дело. — ... Он протянул руку, будто собираясь отвести промокший локон за ухо Се Юня, но тот резко блокировал его движение. — Знаешь, что это? — Цзин Лин указал на бордовый застарелый шрам, около вен на сгибе локтя, поймав его взгляд. — ... — Твоя работа. Взгляд Се Юня едва заметно дрогнул. Цзин Лин придвинулся ближе, и в его голосе зазвучала ядовитая насмешка: — Смотри-ка, притворяешься праведником, а сам даже не помнишь, что натворил. Сколько шрамов мне надо оставить на твоей шкуре, чтобы вернуть должок? Се Юня резко прищурил глаза, но Цзин Лин ничего не добавил, лишь усмехнулся и спустился с развалин, бросив убийцам из «Темных врат», которые окружили собравшихся: — Проводите всех в главный зал. У нас есть важные дела. *** Главный зал «Кузницы мечей» избежал удара молнии, но слуги клана Фу, будто испуганные воробьи, поспешно подали чай и тут же отступили в тень, опасаясь, что небеса в любой момент могут обрушить новый удар, и похоронить всех заживо. Не только слуги, даже ученики школ боевых искусств вели себя беспокойно, украдкой поглядывая на потолочные балки и невольно жались к выходу. Цзин Лин, нимало не смущаясь, сел посреди зала, словно правитель на троне, и с первых же слов ошеломил собравшихся: — «Кузница мечей» пала. «Темные врата» берут на себя организацию похорон. В зале мгновенно вспыхнул ропот. Чэнь Хайпин в ярости воскликнул: — Что за бред?! Мой двоюродный брат еще может быть жив! Рядом с ним Чжоу Юй поддержал: — На рассвете мы все отправимся к обрыву искать мастера Синьчао и молодого хозяина! Мы не бросим их! — Как может пасть великая «Кузница мечей»?! — Слишком рано делать такие заявления! — Верно! — ... Зал наполнился гулом поддерживающих возгласов, но вскоре стих. Собравшиеся, кажется, наконец осознали ситуацию, озираясь на убийц «Темных врат», которые плотным кольцом оцепили зал и галереи. Цзин Лин невозмутимо наблюдал за ними, пока тишина не стала буквально звенящей. Тогда он неспешно произнес: — Закончили? — ... — Молодой господин сорвался с обрыва по недосмотру слуг. Шансы выжить ничтожны. Чэнь Хайпин попытался возразить, но Цзин Лин перебил: — Конечно, ситуацию «живым не видим и мертвым не находим» секта «Духов и призраков» тоже так не оставит. Поэтому я уже отправил наших учеников на поиски у подножия обрыва. Если мы действительно найдем следы молодого хозяина усадьбы... Он медленно растянул губы в улыбке, обнажив белые острые клыки. При свете свечей его взгляд, полный мрачной надменности, заставил всех присутствующих содрогнуться. — ...Мы вас известим. Ужасающий подтекст этих слов повис в воздухе. Лишь спустя время Чжоу Юй слабо пролепетал: — Даже... даже если с молодым хозяином случилось несчастье, у «Кузницы мечей» есть родня — клан Чэнь с юга! Как «Темные врата» могут присваивать себе право устраивать похороны?! Чжоу Юй, как истинный представитель знаменитой школы Цинчэн, попал в точку. — О, неужели? — Цзин Лин невозмутимо парировал. — Скажите, у кого больше прав на организацию похорон — у двоюродного брата или у зятя? Чэнь Хайпин выпалил: — С каких пор ты стал... — и осекся. Наконец стало ясно, к чему вела вся эта история с принудительной женитьбой наследника «Темных врат» на дочери «Кузницы мечей». Намерения секты теперь были очевидны. В напряженной тишине зала среди потрескивающих свеч висело удушающее напряжение. — Глава альянса улиня... — неизвестно откуда прозвучал робкий голосок, похожий на комариный писк. — В таких случаях именно он должен улаживать последствия... — поддержал другой ученик школы Цинчэн. Чжоу Юй оживился и громко заявил: — Верно! По законам цзянху, если клан уничтожен, глава альянса улиня обязан при поддержке старейшин уважаемых школ позаботиться о наследниках и имуществе, а также отомстить за погибших! Хотя после смерти прежнего главы новый еще не избран, но... Он хотел предложить подождать до съезда мастеров улиня, где выберут нового лидера, но Цзин Лин резко прервал его: — Кому достанется пост главы альянса — еще неизвестно. Если «Темные врата» в итоге займут это место, как мы и планируем, вы что, предлагаете, чтобы трупы клана Фу просто гнили весь месяц? — Съезд созван как раз для организации борьбы с «Темными вратами», а он смеет претендовать на пост главы?! — Какая наглость! Какая дерзость! Собравшиеся больше не сдерживались — зал взорвался возмущенными криками. Голос Чжоу Юя звучал громче всех: — Главой альянса улиня всегда был представитель праведного пути! Когда это «Темным вратам» было позволено метить в лидеры? Самоубийство молодой госпожи Фу лежит на вашей совести! Кто в цзянху примет ваше лидерство?! — Верно! — Не бывать этому! — Мы никогда не согласимся! — ... Цзин Лин наконец вздохнул и небрежно махнул рукой. ...Его движение было томно-ленивым, словно у дерзкого гепарда, облизывающего когти перед прыжком. В следующий миг убийцы «Темных врат» одновременно обнажили клинки, бросились вперед, схватили нескольких учеников школы Цинчэн рядом с Чжоу Юем и мгновенно выволокли их за дверь! — А-а-а! — Что вы делаете?! — Прекратите, немедленно! Чжоу Юй в ярости выхватил меч: — Цзин, ты что творишь?! Наша школа Цинчэн с ее вековой славой не потерпит такого... Дзынь!!.. Чэнь Хайпин рванулся вперед, его меч сверкнул в воздухе, и в последний момент он парировал удар, который убийца направлял в спину Чжоу Юю! — А-ах! Никто не ожидал, что «Темные врата» действительно решатся на убийство. В зале началась паника — люди заметались, с грохотом опрокидывая столы и сиденья. Чжоу Юй был одновременно потрясен и взбешен: — Благодарю тебя, брат Чэнь, но это... Тем временем Цзин Лин поднялся с почетного места, широким шагом спустился вниз и в одно движение выхватил со спины свои крюки Дохунь. Чэнь Хайпин резко изменился в лице: — Осторожно! Не успел его вскрик отзвучать, как крюки, рассекая воздух, молниеносно атаковали обоих! Чжоу Юй и Чэнь Хайпин в спешке отпрыгнули в стороны, каждый встретив удар, но тут же раздались два оглушительных: «Дзынь!» Цзин Лин одним движением парировал обоих, а затем с невероятной силой буквально отшвырнул их прочь! С глухим стуком Чжоу Юй и Чэнь Хайпин один за другим рухнули на землю. Не успели они перевести дух, как Цзин Лин, словно призрачная тень, уже метнулся к ним, а его крюки как ядовитые змеи, выбросившие языки, сдавили их глотки. ...Чэнь Хайпин, прямой потомок известного знатного рода Чэнь из Цзяннани, уже успел прослыть восходящей звездой южного улиня. Если не считать знаменитых мастеров, он даже мог побороться за титул нового главы альянса — его боевые навыки были вне сомнений. А Чжоу Юй, выдающийся ученик школы Цинчэн, в совершенстве освоил «Меч небесного бегства» — их уникальную технику. Школа Цинчэн с ее вековой славой всегда славилась талантами, так что о мастерстве Чжоу Юя и говорить нечего. И вот теперь Цзин Лин в одиночку, с парой крюков, загнал их в угол, оставив без шанса на контратаку! Они лишь отступали, едва прикрываясь, и в мгновение ока были выбиты из главного зала! — Ты, мерзавец!.. — Чэнь Хайпин, вспылив, собрал в ладони сгусток белого света. Сконцентрировав всю свою ци, он ринулся на Цзин Лина, словно ястреб! Этот бросок был отчаянным. Если Цзин Лин не сможет его выдержать, то будет отброшен назад в главный зал, и даже если не согнется пополам, то точно получит тяжелые ранения. Но если Цзин Лин выстоит, то Чэнь Хайпин в своем яростном напоре, скорее всего, будет разрублен надвое этими крюками Дохунь! — Брат Чэнь! — вскрикнул Чжоу Юй, не в силах сдержать ужас. Хотя они никогда раньше не сражались вместе, в этот момент между ними словно возникла мысленная связь — не успели слова покинуть его губы, как он изо всех сил зацепил левый крюк, пытаясь хоть как-то отвлечь внимание Цзин Лина. Но именно в этот миг двое убийц из «Темных врат» внесли во двор носилки, покрытые белым полотном: — Докладываем! — Молодой господин Цзин! Мы нашли тело молодого хозяина усадьбы Фу под обрывом! Чэнь Хайпин остолбенел. Кровь ударила ему в голову, сердце готово было разорваться от ужаса. А в глазах Цзин Лина мелькнуло холодное, жестокое презрение — и в тот же миг он развернул крюк и рубанул вниз! Стальное остро заточенное внутреннее лезвие крюка в одно мгновение оказалось рядом с шеей Чэнь Хайпина. В следующее мгновение, за малую долю секунды, Цзин Лин мог либо снести голову Чэнь Хайпину, развернув лезвие вверх, или разрезать напополам всю верхнюю часть его тела по диагонали, развернув лезвие вниз. Все зависело лишь от настроения Цзин Лина в этот миг. Глаза Чэнь Хайпина расширились, и в них отразилась рука Цзин Лина, сжимающая рукоять крюка так сильно, что вздулись вены. Лезвие, окутанное ледяным убийственным намерением, уже коснулось кожи его шеи. Еще одно движение — и кровь брызнет фонтаном, взметнувшись к небу. Уже ничто не могло остановить роковой удар. Когти смерти вцепились в горло юноши... Бах!!.. Чэнь Хайпин лишь мельком увидел ослепительную вспышку, и тут же перед ним возникла белоснежная фигура, будто из воздуха. Словно молния взметнулся широкий рукав и его буквально отшвырнуло на пол! С грохотом Чэнь Хайпин упал на землю, не веря, что остался жив. Он судорожно дышал, дрожа всем телом, и лишь через несколько секунд внезапно обернулся: — Лун... Лун-гунян?! Перед ним стоял Се Юнь, появившийся словно из пустоты. Его движения были столь отточены, что он буквально вклинился в узкий просвет между рукой Цзин Лина и его крюком и вонзил кинжал прямо в правую часть груди! Такой скорости и мастерства мир еще не знал! Если бы окружающие не видели этого здесь своими глазами, вряд ли кто-то в цзянху поверил бы, что такое возможно. Глухой удар — и Цзин Лин был отброшен с сокрушительной силой и с грохотом ударился о стену. Его пальцы разжались, и крюки Дохунь со звоном упали на пол. Се Юнь стоял вплотную к нему, сжимая рукоять вонзенного кинжала, но его запястье удерживала железная хватка Цзин Лина. Кровь струилась по руке, но лезвие не могло продвинуться ни на миллиметр дальше. — ...Второй раз, — прошептал Цзин Лин, задыхаясь. Его взгляд скользнул к старому шраму на локте и свежей ране на груди. Его прекрасное, но жестокое лицо исказила гримаса раненого зверя — смесь ярости и жажды крови. На таком близком расстоянии это вызывало ледяной ужас в самой глубине души. — И оба — твоих рук дело... Се Юнь не шевельнул зажатой в хватке рукой, но поднял другую и насмешливо покачал указательным пальцем. — Ошибаешься, — сказал он. На глазах у всей толпы, собравшейся во дворе, тело Се Юня вдруг издало легкий хруст. Ноги вытянулись, плечи расширились, рост увеличился на несколько цуней, даже пальцы, с треском распрямившись, стали длиннее. И вот, Лун-гунян, которую все видели все эти дни, внезапно превратилась в безжалостного и прекрасного молодого человека! — Не... не может быть! — Чжоу Юй задрожал, голос его сорвался. — Он... кто он такой?! Никто не мог ответить. Более того, никто даже не успел опомниться от этого оглушительного потрясения. Се Юнь не отрывал взгляда от Цзин Лина. Они стояли так близко, что тот чувствовал, как чуть влажные височные пряди Се Юня касаются его кожи. И тут он увидел, как розовые губы Се Юня тронула едва уловимая усмешка: — Будет и третий. В тот же миг он сделал рывок рукой, и с влажным звуком разрезаемой плоти кинжал снова вошел глубоко в правую часть груди Цзин Лина.

***

Примечания

Целостность тела Согласно традиционным представлениям китайцев о посмертной судьбе души, хоть душа и не остается в теле человека после его смерти, однако, посредством этого тела может удовлетворять свои естественные потребности в еде, питье, всякого рода развлечениях. Эти потребности непременно должны удовлетворяться, иначе душа становится злой, мстительной, насылает на людей болезни и несчастья. Отсюда вытекала необходимость сохранять мертвое тело, по возможности не давать ему разлагаться и ограждать от каких-либо внешних повреждений, дабы душа могла беспрепятственно им пользоваться для своего счастливого загробного существования. Именно поэтому китайцы всегда так ревностно охраняли целостность своей плоти еще при жизни: для преступника не могло быть более тяжкого наказания, чем отсечение членов. Право быть задушенным, а не обезглавленным, получали только самые сановные преступники, и только как знак великой монаршей милости.

Глава 14. Пробуждение тотема дракона

Цзин Лин, казалось, хотел что-то сказать, но, только открыв рот, захлебнулся кровью. Алая струйка пробежала по подбородку и закапала на запястье Се Юня, которое Цзин Лин держал своей мертвой хваткой. Кровь просочилась между его пальцев, окрашивая ладонь. Цзин Лин выдохнул. Его дыхание было горячим, с металлическим запахом. Он поднял взгляд и усмехнулся: — Я-то думал... твоя внутренняя сила ослабла из-за долгого использования техники сжатия костей... Его стальная хватка медленно, но неумолимо усилилась, отводя руку Се Юня с кинжалом и вынимая его из своей груди. — Но теперь я вижу... у тебя... совсем не осталось ци... Чпок.. Кинжал окончательно вышел из плоти, и кровь брызнула с лезвия. Взгляд Се Юня едва заметно дрогнул, и он молниеносно отпрянул назад. Но Цзин Лин был быстрее. С яростным, почти звериным ревом он развернулся и ударил крюком, швырнув Се Юня на несколько чжанов назад! Удар пришелся тупой стороной крюка Дохунь, выкованного из темной стали. Если бы он ударил острой стороной, Се Юнь уже был бы разрублен на куски. Но даже так, как только он отлетел, не успел и приземлиться, а Цзин Лин, словно демон, уже настиг его, занося крюк для нового удара — теперь в поясницу! Несмотря на мощное телосложение и два тяжелых оружия, в движениях Цзин Лина не было ни капли неповоротливости. Напротив — его скорость и ярость могли описываться лишь одним словом: «ужасающие». Чэнь Хайпин и Чжоу Юй, стоявшие ближе всех, не успели даже пошевелиться. В отчаянии Чэнь Хайпин даже выкрикнул: — Лун-гунян! Все ожидали, что в следующий миг Се Юнь будет разрублен пополам прямо в воздухе. Однако в мгновение ока он слегка прищурился, упер оба запястья в тыльную сторону кинжала и яростно выставил клинок навстречу удару. Дзынь!!.. Лезвие кинжала с удивительной точностью встретило острие крюка Дохунь, и в ослепительной вспышке искр Се Юнь заблокировал смертельный удар в сантиметре от своего лица! С глухим звуком оба рухнули на землю. Се Юнь, чудом выживший, мгновенно вскочил на ноги — но вместо отступления буквально прилип к Цзин Лину, опередив его очередной взмах крюком. Это был базовый прием ближнего боя: против длинного оружия вроде алебард, крюков или цепей нужно сократить дистанцию, лишив противника преимущества. Этому учат даже в самых захудалых школах боевых искусств. Но в данном случае, когда у Се Юня был лишь кинжал против двух крюков, и он сумел в смертельной опасности принять мгновенное решение — это демонстрировало уровень истинного мастера, недоступный обычным ученикам. — Гунян... то есть... кто он? — ошеломленно спросил Чэнь Хайпин, вытирая кровавую пену с губ. Чжоу Юй резко перехватил его руку: — Погоди, брат Чэнь. Возможно, он... нам не друг. В глазах Цзин Лина мелькнула холодная ярость. Он отпрыгнул назад, перекрестив крюки, явно намереваясь восстановить дистанцию для сокрушительного удара. Но Се Юнь, чьи движения достигли совершенства, будто скользил по воде, настигая его с пугающей неестественностью. Десятки ударов слились в оглушительный звон металла, слишком быстрые для человеческого глаза, и среди этого хаотичного перезвона внезапно раздался сдавленный стон Цзин Лина: — М-мх! Чжоу Юй в изумлении воскликнул: — Этот, по фамилии Цзин, проигрывает?! Но Чэнь Хайпин внезапно крикнул: — Нет! Осторожно! В этот решающий момент левая рука Се Юня, до сих пор раненая и перевязанная, внезапно согнулась, и локоть с силой уперся в горло Цзин Лина. Одновременно его правая рука с кинжалом бесшумно нанесла удар из-под левой руки. Этот выпад полностью открывал его спину, оставляя беззащитным перед крюками Дохунь. Казалось, никакой защиты не было. Но внезапный удар короткого кинжала был поистине непостижим — лезвие молниеносно достигло левой части груди Цзин Лина. — Третий раз, — тихо произнес Се Юнь. — Третий раз, — вдруг раздался холодный голос инструктора на тренировочной площадке под палящим солнцем. Красноволосый мальчик тяжело упал на землю, его тело покрылось потом и пылью. Боль и унижение, словно безграничная тьма, почти полностью поглотили его сознание. Учитель посмотрел на победителя, затем на лежащего мальчика и махнул рукой: — Уведите его. Два воина подошли к мальчику и уже собирались тащить его, когда тот, с трудом опираясь, поднялся на дрожащих ногах: — Я... я сам дойду... Один из них взглянул на учителя, и тот недовольно нахмурил брови. — Ты... — Господин, — в этот момент к нему сбоку поспешно подбежал помощник и тихо доложил: — Только что мимо проходил Вестник туч и пожелал увидеть этого ребенка. В кронах деревьев стрекотали цикады, солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисовали на земле дрожащие узоры света и тени. Под деревом стоял юноша в белых одеждах и маске, окруженный несколькими людьми. Он обернулся и окинул взглядом жалкого, перепачканного мальчишку, задержав взгляд на его грязном и мрачном лице с тонкими изящными чертами. — Как тебя зовут? — спросил он. — ... — Я видел, как ты сражался. Твои движения хороши, но почему правая рука такая слабая? — ... Кто-то сзади резко прикрикнул: — Вестник Юнь спрашивает тебя, отвечай немедленно! Мальчик упрямо молчал, и в его взгляде, устремленном на вестника Юня, таилась глубокая, едва сдерживаемая ненависть. Он жестом остановил приближающихся слуг и кончиком ножен своего кинжала приподнял рукав на правой руке мальчика. Стала видна окровавленная повязка, туго перетягивающая руку от локтя до запястья. Вестник Юнь, казалось, не был удивлен. Опустив рукав, он спросил: — Дрался без разрешения? Хотя в «Темных вратах» строго запрещались поединки без разрешения, сам запрет лишь подтверждал, что они случались. Для детей такого возраста тайные драки, порой даже со смертельным исходом, были обычным делом. Мальчик стиснул зубы, не проронив ни слова. Вестник Юнь не стал настаивать, лишь долго смотрел на него, и в его глазах постепенно появилось что-то, похожее на жалость — будто в этом мальчишке он увидел самого себя много лет назад. — Ты делаешь этот прием неправильно, — медленно произнес он. Он поднял левую руку мальчика, показывая, как правильно бить локтем в подбородок, одновременно развернувшись боком и подведя правую ладонь под неожиданным углом — его тонкие пальцы оказались у его горла. Мальчик, кажется, начал что-то понимать. Вестник Юнь повторил движение еще раз. — Понял? — ...Да, — наконец прохрипел мальчик, и это было первое слово, которое он произнес. Вестник туч уже собирался уйти, как вдруг мальчик неожиданно ухватился за его рукав и с глухим стуком упал на колени: — Осмеливаюсь просить, одолжите мне Ваш кинжал, господин! Окружающие переглянулись, явно встревоженные. Вестник Юнь обернулся, казалось, на мгновение заколебался. Но мальчик вцепился в его рукав мертвой хваткой, его ногти были черными от засохшей крови и грязи. После долгой паузы тот наконец бросил ему свой украшенный драгоценностями кинжал. — Бери. Мальчик поймал кинжал, резко стукнулся лбом о землю, затем поднялся и направился на залитую палящим солнцем, пыльную тренировочную площадку. Вестник Юнь тоже не стал задерживаться и в окружении свиты направился прочь. Однако они не успели пройти и нескольких шагов, как со стороны площадки вдруг раздался громкий рев, за которым последовали хлопки в ладоши! Вестник слегка замедлил шаг. Вскоре к нему действительно подбежал человек, почтительно сложил руки в приветствии и прошептал на ухо: — Господин Вестник Юнь! Тот мальчишка... он использовал тот прием... спрятал кинжал в ладони так, что никто не заметил... ...— ...и убил своего противника... Вестник Юнь молча закрыл глаза. Аплодисменты смешивались с треском цикад в разгаре лета и постепенно затихли, оставив только ветер, который развевал его одежды и пряди волос. Прошло очень, очень много времени, прежде чем он наконец открыл глаза и, не оглядываясь, двинулся вперед: — Передайте ему — кинжал можно не возвращать. *** В ночи, в зале загородной усадьбы «Кузницы мечей», острие кинжала рванулось вперед, но Цзин Лин, не отрывая взгляда от Се Юня, внезапно расплылся в странной улыбке: — Этот кинжал... я принимаю. Се Юнь инстинктивно понял, что дело плохо, но было уже поздно. В самый последний момент перед успешным завершением приема, будто предвидя удар, Цзин Лин разжал пальцы, и крюк Дохунь со звоном упал на пол. В тот же миг он отвел освободившуюся руку и — хоп! — с безупречной точностью поймал клинок, бесшумно летевший в его сторону. Взгляд Се Юня дрогнул, а затем его пронзила острая боль — Цзин Лин, не переставая улыбаться, начал медленно выкручивать его запястье. Под жуткий хруст костей кинжал, звякнув, выпал из рук. — Помнишь? Этому приему ты... Дзынь!!.. Не дав Цзин Лину договорить, Чэнь Хайпин стремительно бросился вперед, мечом оттеснив его на несколько шагов! — Лун-гунян, бегите! Цзин Лин, застигнутый врасплох, отступил на несколько чжанов, уклоняясь от удара. В мгновение ока его охватила ярость — одним взмахом крюка он выбил меч Чэнь Хайпина из рук, а затем обрушил тяжелую спинку оружия ему на грудь. Бам!!.. Глухой удар, и Чэнь Хайпин, выплюнув фонтан крови, отлетел на два-три чжана назад и лишь благодаря Чжоу Юю, бросившемуся наперерез, не рухнул на землю. Цзин Лин выпрямился, холодно окинул взглядом согнувшегося от боли Чэнь Хайпина и произнес: — Безрассудный смертник... — Ты!.. — Чжоу Юй, охваченный гневом, уже готов был ринуться в бой, но тут Цзин Лин лишь равнодушно махнул рукой подчиненным: — Очистить место. В следующий миг значение этих двух коротких слов заставило всех присутствующих в ужасе расширить глаза! Убийцы из «Темных врат», которые до этого стояли, оцепив зал, разом выхватили оружие и бросились вперед. Ученики школ боевых искусств словно очнулись от увиденного и, осознав, что сегодня не избежать кровавой схватки, с криками ярости устремились навстречу. Мгновенно весь передний двор превратился в кровавую бойню. А в его центре Цзин Лин, прищурившись, наблюдал за Се Юнем, стоящим поодаль. Через мгновение на его лице появилась леденящая душу улыбка: — Тебе интересно, как я разгадал твой последний прием? Се Юнь без эмоций растирал правое запястье — у практикующих сжатие костей часто случаются вывихи, и мощная хватка Цзин Лина действительно сместила кости, которые он с щелчком вправил уже после падения. — Довольно любопытно, — равнодушно ответил он. Цзин Лин не стал отвечать сразу. Вместо этого он наклонился, поднял с земли украшенный золотом и драгоценными камнями кинжал и задумчиво повертел его в руках. Несмотря на ожесточенную битву вокруг, его голос звучал непринужденно, будто они просто беседовали за чашкой чая: — Кажется, ты всегда любил такое оружие — больше для красоты, чем для дела... — Потому что в трудные времена можно вынуть камни и продать, — ответил Се Юнь. Этот неожиданный ответ заставил Цзин Лина удивленно взглянуть на собеседника: — Отлично. Значит, тот кинжал с самоцветами, который ты подарил мне когда-то, тоже был для этого... Хорошо, что я не выбрасывал его все эти годы. Окружающие мгновенно замерли. Се Юнь ответил: — Не помню такого. Цзин Лин продолжил: — Ну так тебе интересно, как я угадал твой прием? Се Юнь, продолжая разминать запястье, слегка повернул голову, между бровями обозначилась легкая поперечная морщинка. — Потому что ты сам научил меня ему, — встретив его взгляд, отчетливо произнес Цзин Лин. — Ты сам показал мне этот прием. ...Если бы кто-то внимательно посмотрел, то заметил бы, как сильно сжалась рука Цзин Лина, сжимающая кинжал — его суставы побелели, приобретя почти зловещую выпуклость. Однако Се Юнь даже не задумался, лишь рассмеялся и покачал головой: — Да ну... Я правда не припоминаю. — Я слишком многое видел и слишком многих убил. Мог и подарить кому-нибудь безделушку когда-то, за столько лет всего не упомнишь. Если нравится кинжал — оставь себе, — он насмешливо сделал паузу, — у меня их много. В тот же миг ладонь Цзин Лина сжалась в судорожном спазме. Но лишь на мгновение — почти сразу его пальцы расслабились, и он с показной небрежностью бросил кинжал на землю. — Неважно, — произнес он. — Мирские безделушки не стоят внимания. Ведь сегодня ты все равно оставишь здесь свою жизнь, а оказавшись в преисподней, непременно вспомнишь, кто тебя убил. Последние слова прозвучали с леденящей четкостью, низким голосом, наполненным такой пронзительной холодной аурой, что, казалось, даже крюки Дохунь излучали ледяные иглы смерти. Это было истинное убийственное намерение. С первого момента их встречи в «Кузнице мечей» и до этой секунды, несмотря на все столкновения, только сейчас Цзин Лин впервые не смог сдержать эту густую от ненависти, беспощадную жажду убийства. Сжимая крюки в обеих руках, он шагнул вперед. Острие крюка поднялось, словно жало змеи, готовое к удару. Передний двор превратился в адскую сцену: звон стали, крики ярости, стоны раненых; тела падали одно за другим, кровь фонтанами орошала землю. Факелы яростно пылали по периметру, обломки мечей валялись повсюду, с их лезвий еще стекала кровь и впитывалась в темную почву. Се Юнь наконец отпустил свое запястье: — Ты и вправду думаешь, что сможешь убить меня? Цзин Лин уже стоял перед ним, так близко, что пряди волос Се Юня, которые вились на ветру, касались его. Так близко, что, казалось, один взмах руки — и его ненавистная голова покатится по земле. — А что, — холодно произнес Цзин Лин, — все еще думаешь что твой богатый опыт поможет победить меня, старший? Но Се Юнь покачал головой: — Нет. Он поднял руку и положил ее на мускулистое предплечье Цзин Лина. Движение было легким, даже нежным, но тот мгновенно почувствовал, как страшная внутренняя сила начала стремительно накапливаться в пульсе Се Юня, за считанные мгновения достигнув пугающей мощи! Цзин Лин резко изменился в лице: — Что происходит?! — Если бы ты продержался еще три дня, этот год миновал бы... — Се Юнь тяжело вздохнул. В этот момент на его спине начал проступать огромный тотем, разворачиваясь и обвивая все тело. Рисунок дракона словно оплел его, голова чудовища, огибая левое плечо, замерла на груди, а на стройной шее проступил устрашающий фрагмент узора. Одновременно с этим у его ног закрутился мощный вихрь, окутанный сильнейшей истинной ци, и в мгновение ока волна энергии разошлась во все стороны! — Младший, — произнес Се Юнь, — каким бы богатым ни был боевой опыт, перед абсолютной силой он бессилен. Ты знаешь? В следующий миг он легко вырвал крюк Дохунь, горизонтальным взмахом взметнул кровавую дугу — и в одно мгновение швырнул Цзин Лина на землю!

***

Комментарии

Ци (气) Это энергетическая материя, пронизывающая весь мир. Цигун (气功) (Не надо путать с цингуном, техникой «легкого шага»). Это «работа с ци», практика внутренним управлением ци (укрепление меридианов, энергетического потенциала). Уровень навыка определяет возможный уровень мастерства в боевых искусствах, верхний порог. Мастер цигуна может быстро вобрать ци из окружающей среды и сконцентрировать ее, чтобы преобразовать в нэйли. Нэйли (内力) «Внутренняя сила». Она формируется в даньтяне (золотом/киноварном ядре) из ци путем специальных тренировок. Эта сила используется для реализации боевых и защитных техник. Накопленный резерв нэйли определяет возможную боевую мощь. Мастера высокого уровня для резкого повышения нэйли в критических ситуациях, например, для усиления решающего удара, могут сжигать свою чистую ци (без «варки» в даньтяне), что часто ведет к разрушению потенциала и меридианов. Техника, знакомая по многим произведениям, навскидку могу вспомнить «Тысячу/мириады осеней» Мэн Сиши, где Шэнь Цяо сжег свои основы в бою с Сан Цзинсином. Нэйгун (内功) «Внутренняя работа», умение использовать накопленную внутреннюю силу для боевых техник, навык определяет мощь изученных техник.

Глава 15. От порога смерти

Подножье обрыва в горах позади поселения «Кузницы мечей». Дождь постепенно стих. Бледный свет, пробиваясь сквозь ветви древних деревьев, отбрасывал на камни и кустарники причудливые тени. С глухим звуком Шань Чао воткнул семизвездный Лунъюань в грязь, оперся о валун и поднялся, с трудом выпуская горячее дыхание с привкусом крови. Он провел рукой за спиной... ...Меч Тайа исчез. Следов Фу Вэньцзе тоже не было — скорее всего, с ним случилось недоброе. Вокруг царил хаос: каменистый склон был взрыт, земля пропиталась едким металлическим запахом, обломки мечей, еще липкие от крови, валялись на камнях. Здесь явно кипела жестокая битва. Но трупов не было. Обе стороны забрали своих павших — признак выучки и дисциплины. Шань Чао хрипло откашлялся, выплюнув кровавый сгусток, и сделал несколько шагов вперед. Внезапно что-то блеснуло в грязи между камнями. Он поднял предмет и внимательно рассмотрел: это была часть разбитого бронзового жетона с изысканной резьбой. В узорах угадывался нижний угол иероглифа... «Императорский». Императорский дворец Дамингун. «...Похоже, связь между нами — роковая». «...Глупый! В сладкой воде не было ни капли яда». «...У меня жетон императорской дворцовой охраны, дающий право в любое время являться во дворец и действовать в столице по своему усмотрению». ...Перед храмом Цыэнь на улице Чжунчжэн в двух шагах от алой кареты человек, казавшийся непреклонным и беспощадным, внезапно содрогнулся — и с кровавым кашлем осел на землю... Шань Чао несколько мгновений хрипло дышал, медленно сжимая в руке обломок жетона, пока острый край не впился ему в ладонь. «...Меня зовут Се Юнь. «Юнь» как в стихах "Одинокий сигнальный огонь в осенних тучах"». «... и с этого момента я буду твоим наставником». — Се Юнь... — Шань Чао сквозь зубы выдохнул это имя, подняв взгляд на уединенную усадьбу, едва заметную в просвете горного леса. Прошло несколько мгновений, прежде чем он наконец сжал в руке бронзовый жетон и шаг за шагом двинулся вперед. *** Передний двор усадьбы. Звук оглушившего его удара словно доносился сквозь толщу воды — приглушенный и неясный. Причина была проста: уши были заполнены кровью. Цзин Лин рухнул на спину. В полубессознательном состоянии ему казалось, что прошла целая вечность, хотя на самом деле — лишь несколько мгновений. Затем что-то холодное прижалось к его горлу, и сверху раздался низкий голос Се Юня: — И все еще думаешь, что сможешь убить меня? Цзин Лин открыл глаза и увидел, что битва закончилась. Десятки учеников различных школ, хоть и понесли тяжелые потери в схватке с убийцами из «Темных врат», теперь одержали верх. Убийцы, не выдержав мощи единственного удара Се Юня, отступили за пределы двора. Факелы догорали, с треском раскидывая искры, стоны раненых, на земле —отрубленные конечности и сломанные мечи... Мрачный, жестокий, почти нереальный пейзаж под темным небом. — Я вспомнил... Моя ошибка. Цзин Лин закашлялся, его грудь содрогалась, но он усмехнулся: — Каждый раз, когда проявляется тотем, ты внезапно обретаешь эту... демоническую силу. Что это? Запретная техника «Темных врат»? Или какой-то дворцовый секрет? Се Юнь, полуприсев на одно колено рядом с ним, лениво ответил: — Не твое дело, малыш. Позволь взрослым заниматься своими делами. — Хорошо, старший, — Цзин Лин язвительно ухмыльнулся. — Значит, ты уже научился контролировать эту силу, и больше не впадаешь в демоническое безумие из-за отклонения ци? Се Юнь пристально посмотрел на него и прищурился: — Похоже, между нами действительно есть незавершенные счеты... Но на этот раз Цзин Лин холодно ответил: — Нет, вестник Юнь. В «Темных вратах» и так слишком много убийц сводят счеты друг с другом... Так что забудь. Внутренняя борьба в «Темных вратах» была обычным делом, но что-то в словах Цзин Лина заставило Се Юня насторожиться. «Демоническое безумие из-за отклонения ци...» В этих словах сквозило нечто большее — намек, полный затаенной злобы. Се Юнь нахмурился — и вдруг Цзин Лин поднял руку. Его предплечье, поврежденное, когда он пытался отбить крюк Дохунь, было иссечено кровоточащими полосами. Се Юнь слегка отклонился, но Цзин Лин все же коснулся его шеи — легкое, почти невесомое прикосновение. — Тотем исчез, — произнес он многозначительно. — Сила, превосходящая человеческие возможности... Должна быть и расплата, не так ли? — ... — «Темные врата» давно укрепились в регионе Хуайнань, наши корни глубоки, а ветви могучи. К тому же Юйвэнь Ху сейчас ведет пятьсот элитных всадников из столицы на юг и вскоре достигнет этих мест... Как ты думаешь, сколько времени ты сможешь удерживать контроль, когда наступит время расплаты? В глазах Цзин Лина вспыхнула неприкрытая злоба. Се Юнь несколько мгновений смотрел ему в глаза, затем наклонился и тихо прошептал на ухо: — Раз ты так хорошо меня знаешь... Как думаешь, у меня хороший характер? ...— Или ты полагаешь, что я не убью тебя и всех тех, кто здесь есть, в знак памяти о старых добрых временах? Хотя он говорил тихо, но не пытался скрывать свои слова. Несколько людей поблизости услышали это, и их лица моментально побледнели! Однако Цзин Лин лишь насмешливо взглянул на лезвие у своего горла: — Но если ты перебьешь всех свидетелей, то никогда не найдешь снежный лотос, командующий Се. Разве ты не боишься, что император с императрицей в столице одновременно отвернутся от тебя? — Командующий Се? — кто-то не смог сдержать возглас. — Се... Се Юнь... — Это Се Юнь! Командующий императорской дворцовой стражей Се Юнь! Страх, словно электрические разряды, мгновенно разбежался среди присутствующих. На мгновение воцарилась оглушительная тишина, прерываемая лишь сдавленными возгласами и шепотом. Се Юнь с холодным превосходством взглянул на Цзин Лина сверху вниз, а затем широко улыбнулся: — Я сначала убью тебя, потом всех остальных, а потом прикажу страже перевернуть всю «Кузницу мечей» до последнего камня и раскопать на три чжана в землю. Неужели мы не найдем какой-то жалкий цветок снежного лотоса?! Все взгляды были прикованы к нему, и никто не заметил, как в углу двора убийца из «Темных врат» в маске сделал несколько шагов вперед, едва заметно шевельнув рукой. И в тот же миг Се Юнь резко повернулся, безошибочно уставившись в сторону убийцы: — Как думаешь, молодой хозяин усадьбы Фу? Щелк!!.. Се Юнь взмахнул мечом, и в решающий момент рассек пополам летящую в него отравленную стрелу! Среди присутствующих поднялся шум: — Молодой хозяин Фу?! — Что?! — Разве он не погиб?! Чэнь Хайпин в смятении уставился на покрытое белым саваном тело: — Но мой двоюродный брат же... Пока все пребывали в замешательстве, убийца, поняв, что засада раскрыта, резко развернулся и стремительно рванул прочь со двора, оставив позади ошеломленную толпу! События разворачивались с быстротой молнии. Прежде чем кто-либо успел опомниться, Се Юнь развернулся и ударил рукоятью меча по виску Цзин Лина, свалив его на землю. В следующий миг он поднялся на ноги и, сконцентрировав ци, взмыл на крышу. Его силуэт растворился в воздухе, словно тень. Не обращая внимания на Цзин Лина и учеников школ боевых искусств, он без раздумий устремился вслед за убийцей в глубину усадьбы. *** Небо постепенно серело, окутывая окрестности легким туманом. В предрассветной дымке очертания предметов становились размытыми и зыбкими. Убийца пробежал через разрушенный задний двор, ловко петляя среди садовых тропинок и незаметно скрылся в руинах главного зала. После удара молнии повсюду валялись обломки черепицы и кирпичей, балки под потолком скрипели, грозя обрушиться при малейшем толчке. Но убийца, не обращая внимания на опасность, шагнул через полуразрушенную стену, обошел обуглившуюся ширму и, опустившись на колени, начал разгребать груду камней. Вскоре перед ним образовался проход размером в три чи. Под слоем пыли обнаружилась потайная дверь, почти сливавшаяся с плиткой пола. С усилием откинув ее, убийца ощутил порыв ветра — это был тайный ход! Он тяжело вздохнул, но вдруг закашлялся — глухие спазмы сотрясали его грудь, будто пытаясь разорвать ее изнутри. Лишь спустя несколько мгновений, зажав рот рукой, он сумел подавить приступ. Поднявшись, он, даже не зажигая светильника, шагнул в темноту и захлопнул люк за собой. Лестница вниз была крутой, но он, казалось, знал каждый изгиб и, продвигаясь в кромешной тьме, вскоре достиг ровного участка. Остановившись, он нащупал на стене факел и огниво. Щелк — и вспыхнувший огонь осветил обширное скрытое пространство. ...Перед ним открылось просторное подземное помещение. Тайная комната отнюдь не была убогой — напротив, она была роскошно обставлена. Стены, покрытые ароматной краской, изысканные цветочные вазы, резные ширмы и мебель. Здесь было все: письменный стол, кушетка в иноземном стиле. Пол был выложен серыми каменными плитами с узором лотоса, на столе из дерева хуали с мраморными инкрустациями аккуратно располагались кисти, тушь, бумага и тушечница, а на стене висела обрамленная в золото картина «Красавица, любующаяся цветами». Но была и жуткая деталь. В центре комнаты стоял гроб. Гроб из драгоценного дерева наньму, покрытый черным лаком, блестящий, будто только что изготовленный, но сколько он пролежал здесь — оставалось загадкой. Убийца медленно подошел, не глядя, придвинул табурет и сел рядом с гробом. Внезапно его тело содрогнулось от приступа кашля — такого сильного, будто он вот-вот выплюнет собственные легкие. Кашель постепенно перешел в рыдания, которые уже невозможно было сдержать. Он склонился над гробом, плечи его тряслись, а слезы капали на лакированное дерево. Сорвав маску, он швырнул ее на пол. — Молодой хозяин Фу... — из темноты за его спиной раздался хриплый мужской голос. Убийца резко вскочил, обернувшись: — Кто здесь?! ...Огонь осветил его бледное, залитое слезами лицо. Это и вправду был Фу Вэньцзе! Из тени появилась высокая атлетичная фигура. Монашеские одеяния и буддийские четки контрастировали с острым, как клинок, взглядом. Он держал меч скрещенными на груди руками, и хотя от виска спускались кровавые дорожки, это не умаляло мужественной харизмы его черт. Это был Шань Чао. Фу Вэньцзе отшатнулся, опрокинув табурет с грохотом: — Ты... Как ты нашел это место? Откуда тебе известно о нем?! Шань Чао медленно оглядел комнату, его взгляд ненадолго задержался на портрете улыбающейся красавицы, прежде чем вернуться к Фу Вэньцзе: — Эта комната... точная копия ваших с молодой госпожой покоев, не так ли? — ... — Гроб выглядит новым. Похоже, с момента ее смерти ты так и не предал ее земле. Фу Вэньцзе долго смотрел на Шань Чао, его грудь бурно вздымалась. Наконец он прошипел: — Я думал, тебя убили «Темные врата» под обрывом. Видимо, господину Цзину действительно нельзя доверять. Он резко положил ладонь на крышку гроба, его голос сорвался на хрип: — Зачем хоронить ее? Для меня она никогда не уходила! Она всегда здесь! С первой встречи у Западного озера молодой хозяин Фу казался образцом утонченности — бледный, хрупкий, но исполненный достоинства, вызывающий симпатию с первого взгляда. Но сейчас он был напряжен как натянутая тетива, с вздувшимися венами на шее и красными, полными слез глазами. Казалось, еще мгновение — и он бросится в последнюю атаку, как зверь, загнанный в угол. — ... Шань Чао тихо вздохнул и произнес с грустью: — Так вот в чем дело. В твоих глазах все стали убийцами твоей жены — даже собственный ребенок, погибший при родах... Поэтому ты похоронил младенца отдельно в родовой усыпальнице, а после убийства сестры выкопал его останки и подбросил в ее комнату. Потом специально заманил вдовствующую пожилую госпожу в загородную усадьбу, чтобы на глазах у всех, пользуясь подземным ходом, взорвать ее, имитируя удар молнии... Фу Вэньцзе неотрывно смотрел на Шань Чао, даже не пытаясь отрицать. — ...Когда ты совершал все это, — Шань Чао с трудом подбирал слова, — разве в твоем сердце... не было хоть тени сомнений? В потайной комнате стояла тишина, лишь пламя факела колебалось, отбрасывая дрожащие тени на стены. Внезапно на лице Фу Вэньцзе появилась безумная кривая улыбка. — Сначала ответь мне на один вопрос, наставник. Тебе когда-нибудь приходилось навсегда расставаться с любимым человеком? Навеки, без надежды на встречу даже в следующей жизни? Шань Чао хотел сказать «нет», но в этот миг перед его глазами возникли бескрайние пустынные просторы и лунная ночь. Бесконечные серебряные пески, Млечный Путь, раскинувшийся по небосклону, древнее море сверкающих звезд. Теплый голос тихо произнес: «Синьсу, Тяньшу, Яогуан... тот самый свет в лунных стоянках Ковша и Быка». И тут же его сменил другой голос — холодный, звенящий над раскаленными дюнами: «Сияние в лунных стоянках Ковша и Быка — это духи двух мечей. Сегодня Лунъюань заберет твою жизнь». ...В подземелье Шань Чао открыл рот, и даже сам услышал, как его голос наполнился нерешительностью и смятением: — Я не знаю. ...— Возможно... нет.

Глава 16. Лететь на юго-восток

* Лететь на юго-восток». Отсылка к древней поэме «孔雀东南飞» («Печальная песня о павлине, улетающем на юго-восток»), о верной трагичной любви и клятве влюбленных встретиться на том свете.

Павлины часто образуют пары на всю жизнь, как утки-мандаринки. А юго-восток с древности ассоциируется в китайской культуре с разлукой, тоской и изгнанием. Это направление, в котором уходят, покидая дом и близких.

То есть, название можно было бы перевести как «Тонуть в печали разлуки», и вспоминать о трагической развязке поэмы, где главные герои покончили с собой, чтобы быть вместе у Желтых источников.

***

— Возможно... нет. Взгляд Фу Вэньцзе, устремленный на Шань Чао, наполнился неприкрытой иронией и горечью. Так умирающий, измученный страданиями человек смотрит на наивного ребенка, чья храбрость проистекает лишь от неведения: — Ты еще узнаешь. Не дожидаясь ответа, он спросил: — Если так, то когда ты начал подозревать меня? Шань Чао ненадолго задумался: — Еще при первой встрече у Западного озера твое поведение показалось мне странным... — О? Что именно? Я же сразу публично извинился перед вами от имени Чэнь Хайпина. — В том и дело, — медленно проговорил Шань Чао. — Два года я провел в монастыре Цыэнь в Чанъане. Хотя наш наставник был строг и ученики его побаивались, он никогда не ругал нас, не разобравшись в ситуации. Ибо люди по природе своей склонны защищать своих — даже если родные неправы, большинство все равно будет их оправдывать. ...— Но ты, молодой хозяин, даже не спросил, что произошло у озера. Не разобравшись, первым делом сказал: «Мой младший брат ведет себя безрассудно, прошу, наставник, простить его!» Ты сразу, без выяснения обстоятельств, возложил вину на Чэнь Хайпина... ...— И потом, когда в «Кузнице мечей» собрались ученики разных школ, ты торжественно открыл двери трех парадных залов и устроил банкет, чтобы Чэнь Хайпин публично принес нам извинения. Хотя внешне это выглядело благородно, такая показная торжественность противоречит человеческой природе. А потом ты без колебаний заявил при всех, что старшую сестру Фу избаловала матушка... Все это заставило меня задуматься о невероятном. Фу Вэньцзе бесстрастно наблюдал за Шань Чао, пока тот делал многозначительную паузу: — Было похоже, что ты намеренно позорил репутацию «Кузницы мечей». Фу Вэньцзе усмехнулся: — Как тонко подмечено. Не зря ты — достопочтенный мастер. ...Он признал это! Шань Чао тоже был удивлен. Нахмурившись, он спросил: — Ты ненавидишь «Кузницу мечей»? — Ненавижу? — Фу Вэньцзе резко рассмеялся, и, не задумываясь, спросил: — А разве я не должен их ненавидеть?! Он резко повернулся к гробу, и голос его задрожал: — Конечно, я ненавижу! Знаешь, когда мои ноги исцелились? В тот день, когда Ваньцзюань умерла от трудных родов! Шань Чао остолбенел: — Ты притворялся... — Конечно, нет! Фу Вэньцзе глубоко вдохнул, и его голос стал низким и хриплым: — Я — поздний ребенок моей матери. С детства меня баловали и ни в чем не ограничивали. Каждый раз, когда отец строго заставлял меня тренироваться, мать вставала на мою защиту и не позволяла мне по-настоящему трудиться. В итоге, только в двенадцать лет я впервые приступил к изучению фамильной техники клана «Истинная ци Инь и Ян». К тому времени я был уже слишком взрослым для этого, да и способности оставляли желать лучшего. В спешке я... впал в отклонение ци и обезумел. ...— Я думал, что навсегда останусь калекой и уже смирился, желая лишь дожить свой век в покое. Но затем встретил Ваньцзюань... Мы жили в гармонии, как цинь и сэ, и в моей жизни наконец появились радость и надежда... В день ее смерти я за дверями родильных покоев был готов покончить с собой. От отчаяния я потерял сознание, а очнувшись, обнаружил, что меридианы, которые были заблокированы годами, внезапно открылись. Я попробовал встать — и за несколько месяцев полностью восстановил способность ходить. Шань Чао промолвил: — Ты никому не рассказал... — Конечно нет! — резко оборвал его Фу Вэньцзе. — Если бы я разболтал об этом, как бы смог потом устраивать все эти инсценировки в «Кузнице мечей»? Я хотел, чтобы все жили в страхе, чтобы все помнили — дух Ваньцзюань не обрел покоя и однажды вернется за мщением! — ... — Шань Чао нахмурился: — Значит, когда в день пожара служанка слышала женский голос призрака, это тоже был ты? — Да, — без колебаний ответил Фу Вэньцзе. — Знаешь, как я был счастлив, когда на следующий день в главном зале ты при всех разоблачил подделку с телом? Хотя это и не влияло на мои планы — Фу Сянжун к тому моменту уже была мертва — но показать истинный вид этого гнилого места под названием «семья Фу» перед лицом всех этих самодовольных благородных мастеров... Нет слов, чтобы описать мое удовлетворение! Шань Чао на мгновение запнулся: — ...Кто убил Фу Сянжун — ты или «Темные врата»? — Этот подлый Цзин, — холодно ответил Фу Вэньцзе. — Им нужны были богатства нашей семьи, секреты ковки мечей и последний в мире снежный лотос. Но они боялись, что в отчаянии я уничтожу цветок, поэтому согласились на сотрудничество — для них это был самый безопасный вариант. В день пожара я тайно передал им послание, чтобы они помогли мне убить Фу Сянжун в загородной усадьбе... ...— Но младенца из родовой гробницы я выкопал сам. И подстроил падение с обрыва. Я просто не ожидал, что кто-то действительно бросится за мной вниз. Он глубоко вдохнул: — Вообще-то... я не заслуживал твоего спасения. В подземелье воцарилась гробовая тишина. Здесь, так далеко от поверхности, удушающая тишина накрывала, словно прилив, поглощая все звуки до единого отголоска. — Я спас тебя только потому... — Шань Чао осекся, затем тяжело вздохнул и сказал иначе: — Когда ты вернулся с обрыва в загородную усадьбу, ты пробрался по этому туннелю в задние покои, заложил селитру и серу... и собственными руками взорвал вдовствующую госпожу и слуг? Фу Вэньцзе вместо ответа спросил: — Как ты догадался? — Плиты пола, — сказал Шань Чао. — Молния, ударяя сверху, сначала разрушает балки крыши. Убив людей, она гаснет, не превращая в щебень камни кана и пола. А вот взрывная волна идет снизу вверх — сначала раскалывает плиты на полу, разрушает кан, потом обрушивает потолочные балки, и черепица страдает меньше, чем пол. Сравнив разрушения, нельзя не заметить разницы. Фу Вэньцзе молча кивнул, и в его взгляде мелькнуло нечто вроде уважения. Шань Чао продолжил: — У меня осталось два вопроса, если молодой хозяин соблаговолит ответить. Во-первых: хотя сера, селитра и мыльные бобы действительно могут дать порох, его силы недостаточно, чтобы разрушить половину павильона. Как тебе это удалось? Фу Вэньцзе равнодушно ответил: — «Кузница мечей» веками совершенствовала искусство плавки. Мы знаем толк в огне — это раз. А во-вторых, порох дали мне «Темные врата». Когда-то они были... впрочем, ты — монах, и давние истории императорского двора и цзянху тебя не касаются. Шань Чао не стал настаивать, лишь кивнул: — И последний вопрос, прошу не гневаться. Фу Сянжун была твоей сестрой, вдовствующая госпожа — родной матерью. Разве, совершая все это... ты ни разу не дрогнул? Фу Вэньцзе уставился на Шань Чао, и на его лице вновь появилась та язвительная усмешка, словно он насмехался над тем, как упорно его собеседник задает глупые вопросы. Но за этой насмешкой в его глазах постепенно проступило нечто большее — искаженная, наполненная злобой горечь. — Дрогнул? — хрипло повторил Фу Вэньцзе и тут же огрызнулся: — А они дрогнули, когда издевались над Ваньцзюань? Фу Сянжун дрогнула, когда подсунула моей матери того шарлатана-лекаря? А моя мать дрогнула, когда заставляла Ваньцзюань пить то зелье, которое якобы превращало девочку в мальчика? ...— Знаешь, почему я выбрал такой опасный и сложный способ, как подрыв? Чтобы все увидели, что ее убила молния! Ее собственная жестокость навлекла на нее небесную кару! Иначе я мог бы просто отравить ее, поджечь дом или нанять убийцу — способов убийства в этом мире предостаточно! Его лицо исказилось от ярости, он снова закашлялся — резкие, хриплые звуки, похожие на вопли, эхом разносились по подземелью, заставляя кровь стынуть в жилах. Шань Чао почувствовал, как сжимается его сердце: — Но она все же твоя родная мать... — едва произнеся это, он сам понял, насколько пустыми звучали его слова. — Что с того, что она мать?! Ты хоть знаешь, сколько в этом мире родителей губят собственных детей?! Одни убивают их побоями и руганью, другие — слепой любовью, а третьи — упрямо и тупо, прикрываясь материнской заботой, отравляют все вокруг, оставляя ребенка в одиночестве, в мире удушающего отчаяния, и это страшнее смерти! Ты хоть представляешь себе это?! — ... Шань Чао тяжело вздохнул, а потом покачал головой: — Нет... Я с рождения... не знал матери. Фу Вэньцзе громко и едко рассмеялся: — Что ж, прекрасно! Желаю тебе никогда не узнать этой отчаянной боли и ненависти! «Эти слова уже выходят за все рамки, — с горькой усмешкой подумал Шань Чао. — Что за бессмыслица? У меня даже матери нет — какой мне прок от твоих пожеланий?» — Ну что же, наставник, — Фу Вэньцзе окинул Шань Чао оценивающим взглядом. Его глаза были красными от напряжения, а выражение лица стало пугающе безумным. — Теперь Вы все знаете, и я здесь, перед Вами. Вы планируете убить меня, чтобы отомстить за невинно погибших, или же намерены сдать меня властям? Шань Чао на мгновение заколебался. — Возможно, у наставника есть свои причины не обращаться к властям, — язвительно продолжил Фу Вэньцзе. — Или, быть может, он, как монах, не желает совершать убийство, а потому не может казнить меня собственноручно... Тогда, может, Вы доставите меня на людской суд? Огласите мои преступления перед всем миром, чтобы отныне в цзянху меня преследовали, лишили положения, и однажды какой-нибудь «великий справедливый герой» совершил правосудие во имя Неба, заработав себе славу? Как Вам такой вариант? Шань Чао почувствовал, насколько это абсурдно: — С какой стати я должен так поступать?! — Тогда, — холодно усмехнулся Фу Вэньцзе, — раз Вы не можете убить меня сами и не хотите, чтобы это сделал кто-то другой... Выходит, Вам остается лишь отпустить меня и позволить спокойно уйти? Шань Чао хотел возразить, но слова застряли у него в горле. Он бежал из монастыря Цыэнь и пока не знал, что происходит в Чанъане. Раскрывать свое местонахождение было нельзя, поэтому сдать его властям он не мог. Отвести Фу Вэньцзе наверх к другим мастерам улиня? Но «Темные врата» окружили их в усадьбе, и кто из них победит — еще неизвестно! Фу Вэньцзе, кажется, уловил его колебания. Уголок его губ дрогнул в усмешке: — Если наставнику так сложно выбрать... Может, я предложу третий вариант? Он подошел к углу потайной комнаты, где, вопреки ожиданиям, находился туалетный столик, как из женских покоев. На нем аккуратно были расставлены небольшие вещицы: зеркало в форме водяного ореха, вышитый ароматный мешочек, ларец из красного сандала и другие предметы — по-видимому, вещи, оставшиеся от покойной жены. Фу Вэньцзе, казалось, относился к ним с особой бережностью, его движения были осторожны, когда он открыл ларец. Внутри обнаружился хитроумный механизм с тремя ярусами, наполненными жемчугами, нефритами и изящными украшениями. На самом дне лежала красная деревянная шкатулка. Когда он открыл ее, густой аромат мгновенно наполнил комнату. В шкатулке лежал цветок. Зрачки Шань Чао едва заметно сузились — это был снежный лотос, который искали все! — Если наставник не может принять решение... — Фу Вэньцзе ухмыльнулся, — он может отпустить меня, а этот цветок отдать секте «Духов и призраков» в обмен на богатство. Они хоть и секта отступников, но их влияние огромно... И сейчас они почему-то отчаянно ищут этот лотос, способный нейтрализовать любые яды. С таким козырем на руках наставник обеспечит себя золотыми горами до конца дней. Ну как? Он держал снежный лотос двумя пальцами, насмешливо разглядывая Шань Чао. — В этом мире все радости покупаются за деньги. Наставник хорош собой и благороден... Уверен, стоит Вам вкусить прелести мирской жизни, и Вы уже не захотите возвращаться к воздержанию перед буддийскими святынями. Его язвительный тон даже не пытался скрыть презрение, казалось, он был абсолютно уверен в выборе молодого монаха. Взгляд Шань Чао едва дрогнул. С этим противоядием можно спасти наследного принца... И, возможно, монастырь Цыэнь сумеет выйти из-под удара в противостоянии между императрицей У и наследным принцем... Но... Фу Вэньцзе... — О чем еще раздумывает наставник? А, понятно... Ваша праведность презирает столь грязные мирские вещи, — в глазах Фу Вэньцзе мелькнула насмешка. Он нарочито медленно поднес снежный лотос к губам: — Раз так, этот цветок мне больше не нужен. Пожалуй, я сам его съем... — Не смей! — воскликнул Шань Чао. Фу Вэньцзе сделал вид, будто не слышит, и приоткрыл рот, имитируя готовность проглотить цветок. Шань Чао стремительно бросился вперед, пытаясь вырвать лотос, но Фу Вэньцзе, будучи вполне искусным мастером, ловко увернулся. В тесном подземелье они обменялись несколькими ударами. Превосходство Шань Чао в боевом мастерстве было очевидным, но он опасался повредить драгоценный цветок, что позволяло противнику ускользать. Сердце монаха сжалось от дурного предчувствия. — Прекрасно! Вижу, снежный лотос действительно хотят все, — усмехнулся Фу Вэньцзе. — В таком случае... Шань Чао молниеносно атаковал, используя ножны вместо клинка, целясь в руку, сжимавшую цветок. И в этот момент Фу Вэньцзе наконец разглядел длинный меч, который монах все это время держал в скрещенных на груди руках. Его лицо вытянулось от шока: — Семизвездный Лунъюань?! Шань Чао не ответил, направив удар ножнами прямо на цветок. Но Фу Вэньцзе грубо сжал лотос в кулаке и яростно бросился отбирать меч: — Отдай! Как у тебя оказался семизвездный Лунъюань?! Нежный снежный лотос не выдержал бы такого обращения — зрачки Шань Чао сузились от ужаса. В последовавшей схватке противник мертвой хваткой вцепился в ножны. — Не может быть! — Фу Вэньцзе в бешенстве взревел. — Какое отношение ты имеешь к «Темным вратам»?! Вжих!.. Щелк!.. Камешек размером с ноготь молнией врезался в ребро Фу Вэньцзе. Тот с воплем схватился за бок, пошатнулся и упал на спину, выплюнув кровь. Шань Чао окаменел. Из темноты коридора донесся мягкий, глубокий, почти соблазнительный голос с легкой хрипотцой. В нем сквозила едва уловимая усмешка: — К «Темным вратам» он не имеет отношения. А вот я — имею. Шань Чао медленно обернулся. В этот миг перед ним промелькнули бескрайние и безлюдные дюны Северной пустыни, освещенные лунным светом; вой ветра, проносящего над ними... Промелькнули — и мгновенно растаяли в глубинах памяти. В тусклом свете неподалеку стояла высокая, стройная фигура. Знакомая. Чужая. — ... — Шань Чао открыл рот. Его голос, хриплый от сдерживаемых эмоций, прозвучал неестественно: — Как мне тебя называть? Лун-гунян? Командующий Се? Или... ...— Наставник?

Глава 17. Испить крови

Тень сделала шаг вперед из темноты коридора, вступив в круг света от трепещущего факела. Его волосы были собраны в длинный хвост у затылка, а рост словно увеличился на несколько цуней. Свободный покрой одежды с широкими рукавами лишь подчеркивал стройность фигуры, и теперь в его осанке читалась не просто грация, а отточенная элегантность воина. Удивительно, но изменился даже овал лица: скулы стали более четкими, линия подбородка — более твердой. Исчезла томная женственность, завораживавшая прежде, но появилось нечто новое — ослепительная харизма, заставляющая взгляд цепляться за каждое движение. ...Такие мастера боевых искусств, как Се Юнь, достигшие небывалых вершин, имели особые манеры и осанку и выделялись из толпы. Шань Чао сжал рукоять меча, но Се Юнь лишь равнодушно скользнул по нему взглядом: — Кто тебе тут наставник? Другое время, другая ситуация, но те же самые слова и тот же презрительный тон внезапно слились с воспоминаниями из прошлого: беспощадно палящее солнце над желтыми песками, меч семизвездный Лунъюань, занесенный для удара... — Ты... — Шань Чао стиснул зубы. — Меч Тайа?! — внезапно вскричал Фу Вэньцзе, заметив оружие. — Откуда он у тебя? Где ты его взял?! Его сознание помутилось, и он импульсивно бросился вперед, пытаясь выхватить меч. Однако Се Юнь с легкостью перекинул меч в серебряных кожаных ножнах в другую руку: — Молодой хозяин усадьбы, неужели не узнаете меня? Фу Вэньцзе вдруг замер, вглядываясь в Се Юня. Казалось, в этих благородных чертах он уловил что-то знакомое... — Ты... Неужели ты... — Мы много лет не виделись. Вполне естественно, что Вы не узнали меня — годы, конечно, оставили свой отпечаток, — с легкой насмешкой произнес Се Юнь. — Однако героический облик Вашего покойного отца, прежнего главы мира боевых искусств, произвел на меня неизгладимое впечатление. Пусть наша схватка была недолгой, память о ней жива до сих пор. Фу Вэньцзе ошеломленно пробормотал: — Так... так это ты... когда-то победил моего отца и забрал священный меч... — Не думал, что, вернувшись в «Кузницу мечей», увижу не только кончину старого хозяина, но и полный упадок клана Фу, — Взгляд Се Юня скользнул мимо Фу Вэньцзе, остановившись на мрачном гробу в глубине комнаты. Он почтительно склонил голову в знак траура: — Лишь сегодня я узнал о смерти Вашей супруги. Примите мои соболезнования. Фу Вэньцзе отступил на шаг. По его лицу было видно — все происходящее казалось ему невероятным. — Ты... ты украл символ власти альянса — Лунъюань и Тайа! Из-за этого нашей семье пришлось создать поддельные мечи, чтобы скрыть утрату! Мы годами находились под гнетом «Темных врат»! И теперь ты осмелился явиться сюда, как ни в чем не бывало?! В тот же момент Шань Чао резко повернулся к Се Юню. Озарение наконец осенило его: — Ты тоже был одним из «Темных врат»?! Се Юнь лишь мельком взглянул на него. В уголке его губ, казалось, появилась легкая улыбка. — Почему семизвездный Лунъюань оказался у меня? — Шань Чао резко шагнул вперед, голос его звучал почти жестко. — Что произошло тогда в Северной пустыне? Почему ты хотел убить меня? Это ты доставил меня из пустыни в монастырь Цыэнь в Чанъане, или... Его голос внезапно оборвался. Се Юнь лишь небрежно ткнул в его сторону ножнами, движение было изящным, но в тот же миг острие меча Тайа стало таким же ледяным, как его слова: — Я не разговариваю со слабаками. Шань Чао замер на месте. — Лунъюань и Тайа забрал я, но наш поединок был честным, и твой отец признал поражение, — Се Юнь обратился к побледневшему Фу Вэньцзе, и тон его неожиданно смягчился. — Кроме того, хоть «Темные врата» и использовали это как повод для давления на «Кузницу мечей», они также дали вам и немало преимуществ. Иначе твой отец вряд ли бы так легко повелевал улинем. Я прав? По озлобленному выражению Фу Вэньцзе было ясно — он не мог этого отрицать. — В этом мире любая сделка подразумевает потери и приобретения, — продолжил Се Юнь. — «Темные врата» не только притесняли ваш род, но и поддерживали его. Твой отец при жизни пользовался уважением, а после смерти удостоился великих почестей. По моему скромному мнению, это лучший исход. Разве не так, молодой хозяин усадьбы? Шань Чао осознал: у Се Юня и вправду был особый дар. Стоило ему захотеть, и его плавная, убедительная речь затягивала слушателя в ловушку слов, заставляя верить каждому сказанному слову. Шань Чао взглянул на Фу Вэньцзе. Бледное лицо молодого хозяина «Кузницы мечей» исказилось, и после долгой паузы он с трудом выдавил: — Раз уж дело зашло так далеко... говори, что ты хочешь? Се Юнь кивнул, и в его облике вдруг появилось что-то от уверенности человека, держащего все нити в своих руках. Он уже собирался что-то сказать, как вдруг своды подземелья содрогнулись от глухих ударов. Пыль посыпалась из щелей между кирпичами. Фу Вэньцзе резко поднял голову: — Всадники? — Столичный Чанъань, главнокомандующий Юйвэнь Ху, — невозмутимо произнес Се Юнь. — Наследник престола отравлен, и слух о том, что в «Кузнице мечей» может храниться противоядие, был пущен «Темными вратами». Поэтому император приказал Юйвэнь Ху спешно выдвинуться на юг с пятью сотнями элитных воинов, чтобы заполучить последний в мире снежный лотос. Молодой хозяин, тебе ведь известно о связях «Темных врат» с императорским двором? Фу Вэньцзе будто озарилось: — Так вот зачем этот Цзин внезапно явился сюда... — Именно. И что ты теперь намерен предпринять? — с любопытством поинтересовался Се Юнь. — Преступления раскрыты, враги окружают. Какие у тебя остались варианты? Только Шань Чао, и никто другой, мог разглядеть в этот миг едва уловимый злобный отблеск в усмешке своего наставника. Гул копыт становился все ближе, их глухие отзвуки разносились по подземелью — судя по всему, конница направлялась к задним воротам усадьбы. — Какие варианты?.. Ты спрашиваешь, какие у меня остались варианты? — Фу Вэньцзе стоял у гроба, его взгляд был мутным и отсутствующим. Внезапно он хрипло рассмеялся: — Сильнейший воин императорской гвардии — здесь, главнокомандующий Доблестной конницы Юйвэнь Ху — наверху. «Темные врата» уже наверняка повержены... И ты еще спрашиваешь, что я буду делать? Разве не вам решать теперь, что вы со мной будете делать?! Его последние слова прозвучали пронзительно, почти на грани срыва. Однако Се Юнь неожиданно покачал головой: — Никто не сможет причинить тебе вреда, молодой хозяин усадьбы. Ты уже победил всех. Едва эти слова прозвучали, Шань Чао удивленно приподнял бровь. В тот же миг насмешливый голос Фу Вэньцзе зазвучал громче: — О? И что это значит? Я не понимаю. Се Юнь слегка вздохнул. — Ты понимаешь, молодой хозяин, — произнес он медленно. — Ты давно отравлен, и твои часы сочтены. У тебя уже нет пути к спасению... Мертвого невозможно шантажировать. Мертвый всегда непобедим. Шань Чао остолбенел. — Кх-кх... кх-кх-кх... — Не то от волнения, не то от прилива крови Фу Вэньцзе вдруг закашлялся так сильно, что брызги слюны с кровавыми нитями вылетели на пол. Шань Чао, стоявший неподалеку, изменился в лице. — Не зря... не зря он твой наставник, — наконец проговорил Фу Вэньцзе, с трудом подавив кашель и усмехнувшись в сторону Шань Чао. — Даже это сумел выяснить... Ха-ха! Как командующий Се раскусил меня? Се Юнь усмехнулся: — Просто приказал обыскать твои покои. Мои подчиненные расторопны — не стоит благодарностей. Шань Чао, ошеломленный, спросил: — Зачем ты принял яд? Фу Вэньцзе, охрипший от кашля, лишь молча махнул рукой и, медленно отступив к гробу, в изнеможении опустился на деревянную скамью. В колеблющемся свете факелов на его лице наконец явно проступила смертельная черная аура, которую он не скрывал больше. — Потому что все, кто повинен в смерти молодой госпожи, должны заплатить жизнью... включая самого молодого хозяина, не сумевшего защитить жену, — Се Юнь, скрестив руки, прислонился плечом к грубой стене у входа в подземелье. Уголки его губ дрогнули в улыбке. ...— Если бы тогда, когда твоя сестра чинила препятствия, ты, как брат, проявил твердость и поддержал любимую... ...— Если бы тогда, когда твоя мать донимала ее упреками, ты, как муж, встал на защиту супруги... ...— Если бы узнав, что будет девочка, ты, как отец, нашел в себе мужество защитить нерожденное дитя... ...— ...то сегодня все сложилось бы иначе. ...— Источник всех зол — в тебе, молодой хозяин усадьбы Фу, — в глазах Се Юня смешались неприкрытая жалость и жестокость. — Это твоя нерешительность убила ее. Убила вашего ребенка. Это ты собственноручно подписал приговор, который сегодня привел к закату твой род. Каждое слово было подобно отточенному кинжалу, который с улыбкой вонзали в самое уязвимое место. Шань Чао взглянул на Фу Вэньцзе у гроба, и сердце его сжалось: — Хватит! — Разве я ошибаюсь? — с деланным любопытством спросил Се Юнь. — ...Молодой хозяин? Рука Фу Вэньцзе вцепилась в крышку гроба. Ногти, впиваясь в черный наньму, треснули, оставляя кровавые вмятины. Пальцы, будто в судороге, процарапали на лаке яркие алые борозды. — Ничего... — его голос, хриплый и дрожащий, уже почти не был похож на человеческий. — Ничего... Я спущусь к ней. Я буду с ней... ...— Мы воссоединимся втроем — без посторонних... Никто больше не разлучит нас... Никто... Никогда... — Вряд ли молодая госпожа разделяет твои стремления, — внезапно язвительно заметил Се Юнь. Фу Вэньцзе резко поднял голову, его глаза налились кровью, лицо побагровело: — Что... ты сказал?! — Для нее ты ничем не отличаешься от остальной семьи Фу, погубившей ее. Как ее муж, ты даже еще отвратительнее. С чего бы ей хотеть видеть тебя? Се Юнь, глядя свысока на потерявшего дар речи Фу Вэньцзе, продолжил с улыбкой: — Разве сам молодой хозяин этого не понимает? Когда его супруга извивалась в родовых муках, кого она ненавидела больше всех? Когда увидела свое дитя, ни мальчика, ни девочку, а окровавленного бездыханного уродца, кому она желала смерти? Когда испускала последний вздох с сердцем, полным горечи, тосковала ли она о тебе? Или мечтала растерзать тебя, испить твоей крови и протащить за собой через все восемнадцать ступеней ада? — Замолчи! — крикнул Шань Чао. — Когда она является тебе в ночных кошмарах... — Се Юнь пристально смотрел в глаза Фу Вэньцзе, его взгляд излучал проникающую в самую душу смесь соблазна и злобы, — ...она предстает перед тобой прежней — улыбающейся, нежной, подающей чай? Или ты видишь ее на смертном ложе — с остекленевшими глазами, полными ненависти? — Заткнись! — в гневе рявкнул Шань Чао. — Хватит! — ..! — Грудь Фу Вэньцзе высоко вздымалась, все его тело тряслось, как в лихорадке. Кровь хлынула из прокушенной губы, заливая подбородок. — Нет... — Его дыхание стало хриплым, словно воздух выходил через дырявые меха. — Не... все не так... — Не обманывай себя на пороге смерти, — мягко произнес Се Юнь. — Я лишь озвучил то, о чем ты и сам прекрасно знал. ...Прекрасно знал. ...Всегда знал... Фу Вэньцзе почувствовал, будто тысячи лезвий вонзаются в его грудь, разрывая плоть. В этот миг последние проблески разума сгорели в пламени невыносимой боли, а глаза налились кровью, став пугающе алыми. — Все не так! Заткнись, заткнись!!! Сжав кулаки, Фу Вэньцзе резко поднялся и, словно обезумевший тигр, бросился на Се Юня! Семизвездный Лунъюань со звоном вырвался из ножен. Шань Чао уже сделал шаг вперед, но в тот же миг... ...Се Юнь легким, непостижимым движением сместился в сторону, уклоняясь с точностью до волоска. Его шаг был столь изящен, что казалось — он не отпрянул, а пропустил атаку мимо себя, словно перо, подхваченное порывом ветра от броска. Этот мимолетный, невероятно сложный маневр выглядел настолько невозможным, что, если бы Шань Чао не увидел его собственными глазами, он бы никогда не поверил, что такое вообще осуществимо. Шань Чао вскрикнул: — Осторожно! Но Се Юнь сделал вид, будто не слышит. В миг, когда их тела едва разминулись, его пальцы уже коснулись снежного лотоса, зажатого в кулаке Фу Вэньцзе. В тот же момент из глубины тоннеля донеслись беспорядочные шаги и крики. Вжжих!!.. Золотая стрела вылетела из темноты и с хлюпающим звуком пробила плечо Фу Вэньцзе! Неожиданный поворот поверг всех в шок — даже Се Юнь на мгновение застыл. Мощная отдача от стрелы подбросила Фу Вэньцзе в воздух как тряпичную куклу. Бум!.. Его тело ударилось о каменную стену и рухнуло на пол. Кровь хлынула, словно из прорванной плотины, заливая все вокруг. Тем временем шаги становились ближе. В подземелье ворвались несколько воинов в доспехах, а за ними — высокий мужчина с длинным луком, который вошел в подземелье, раздвинув толпу. Перед ними стоял генерал Юйвэнь Ху, главнокомандующий Доблестной конницей, покрытый дорожной пылью, со строгим ледяным лицом. Он обвел глазами подземелье. Его взгляд на мгновение задержался на Шань Чао с едва уловимым намеком на удивление, и тут же впился в Се Юня: — Ты... ты в порядке? Се Юнь не удостоил его ответом. Он даже не взглянул в его сторону. Командующий императорской стражей медленно потер запястье, которое было задето, когда Фу Вэньцзе отлетел в сторону. В свете факелов его лицо оставалось невозмутимым, губы плотно сжаты. Наконец, на виду у всех, он тихо произнес: — Годишься лишь портить то, к чему другие приложили усилия... Юйвэнь Ху почувствовал, как ком подкатил к горлу. Его лицо скривилось от досады и смущения. Но прежде чем он успел что-то сказать, из угла комнаты раздался низкий, хриплый смех: — Хе-хе... хе-хе... Этот звук был настолько зловещим, что у всех присутствующих мурашки побежали по коже. Они подняли глаза и увидели Фу Вэньцзе, прислонившегося к стене. В его руке была золотая стрела, которую он вырвал из собственного плеча. Зрелище было ужасающим, но еще страшнее было то, что в другой руке он сжимал снежный лотос, теперь залитый кровью. — Не думал... не думал, что все обернется так... — Фу Вэньцзе поднял цветок перед глазами, и на его лице расплылась ядовитая усмешка: — Я хотел утащить за собой только «Кузницу мечей», но не ожидал, что наследный принц Чанъаня тоже окажется моим попутчиком на тот свет... Довольно выгодная сделка... — Стой! Стой! — Юйвэнь Ху, будто озаренный внезапным прозрением, резко крикнул: — Замолчи! Но было уже поздно. Фу Вэньцзе открыл рот, дрожащими пальцами сжимая окровавленный снежный лотос, и приготовился проглотить его!

Глава 18. Для кого?

* «Для кого?» Отсылка к стихотворению из «Книги песен» («诗经»), раздел «Песни царства Вэй», «Мой господин» («卫风·伯兮»). Про жену, которая тоскует о муже, ушедшем на войну.

***

Шань Чао и Юйвэнь Ху одновременно бросились вперед, пытаясь выхватить снежный лотос, но было уже поздно. ...Се Юнь слегка нахмурился и рукавом задел факел. В тот самый миг, когда Фу Вэньцзе уже поднес цветок ко рту, свет в подземелье погас, погрузив все в непроглядную тьму. — Чжунвэнь... — в темноте внезапно раздался женский голос, печальный и тоскливый, словно эхо из потустороннего мира. У всех присутствующих волосы встали дыбом. Юйвэнь Ху выкрикнул: — Кто здесь?! — Чжунвэнь... Фу Вэньцзе замер, будто во сне, и зашептал: — Ваньцзюань... это ты? Шань Чао отчетливо слышал: голос донесся со стороны Се Юня. «Чжунвэнь» — детское имя Фу Вэньцзе, и так могла обращаться к нему только самая близкая душа. В следующее мгновение раздался хруст костей и быстрые шаги. Шань Чао почувствовал, как кто-то стремительно прошел за его спиной, направляясь к сундуку в углу. Подземелье было обустроено как покои для супругов, и Фу Вэньцзе сохранил здесь вещи покойной жены. В грушевом сундуке у туалетного столика наверняка лежала ее одежда. Скрип открывающейся крышки, шелест ткани... — Ваньцзюань? — Фу Вэньцзе, будто в трансе, протянул руки к темноте. — Это ты? Ты пришла за мной? Щелчок — в углу вспыхнул огонек. Шань Чао остолбенел. В кромешной тьме мерцающий свет озарил женский силуэт у сундука. На ней было красное одеяние с вышивкой, а за полупрозрачной вуалью угадывались изящные черты лица. Голос Фу Вэньцзе ломался, словно весенний лед на реке: — Ваньцзюань... Даже закаленные воины окаменели. Юйвэнь Ху сменил изумление на глубокую задумчивость. Лишь Се Юнь оставался спокоен. Он направился к Фу Вэньцзе, бесшумно, словно скользя над землей. — Не плачь, Чжунвэнь, — невозмутимо произнес он. Его голос звучал неестественно мягко и тонко, словно приглушенный — возможно, из-за воздействия на акупунктурные точки у горла. Теперь он был еще более похож на женский, чем когда он прикидывался Лун-гунян, и с первого взгляда действительно можно было принять его за женщину! Фу Вэньцзе смотрел на Се Юня, а все остальные не сводили глаз с Фу Вэньцзе, боясь даже вздохнуть. В тускло освещенном подземелье воцарилась напряженная тишина, а мрачный гроб в углу лишь усиливал жутковатую атмосферу. Несколько секунд растянулись, будто долгие годы. Наконец Фу Вэньцзе протянул дрожащую руку: — Ты... ты здесь... я снова тебя вижу... В воздухе раздались сдавленные вздохи облегчения — казалось, у всех присутствующих сердце наконец опустилось на место. Се Юнь подошел ближе и медленно опустился на колени перед окровавленным Фу Вэньцзе. Колеблющийся свет огнива падал на него сзади, и большая часть его лица скрывалась за легкой вуалью, лишь во внутреннем уголке глаза мерцал таинственный блеск: — Что ты натворил, Чжунвэнь? Как ты получил эти раны? Фу Вэньцзе пробормотал: — Я... я отомстил за тебя. Убил всех... Ты довольна? Се Юнь молчал. — Я так скучал по тебе, Ваньцзюань... — слезы текли по лицу Фу Вэньцзе. — Я так сильно скучал... Молодой хозяин разрыдался. Возможно, из-за крови, скопившейся в горле, его рыдания звучали пронзительно и неестественно, словно скрежет металла — это было невыносимо слушать. Он бил себя кулаками, истерично повторяя «Я виноват» и «Прости», а крупные слезы катились по его мертвенно-серому лицу. Черты его исказились до судорог, а тело тряслось от рыданий — казалось, даже адская боль от золотой стрелы в плече ничего не значила. Кровь текла из раны, образуя на полу кровавую лужу. Все присутствующие с тревогой следили за его рукой, сжимающей измятый снежный лотос. Несколько лепестков уже оторвались и упали на окровавленные плиты. Один из воинов рванулся вперед, но Юйвэнь Ху резко остановил его: — Жди. Се Юнь мягко промолвил: — Опусти то, что держишь в руке. Хорошо? Но обезумевший Фу Вэньцзе не слышал его. — Каждый день... каждый день я думал о тебе... Я ошибался, Ваньцзюань! Если бы я не настоял на этом браке... Если бы не было ребенка... — его голос срывался в надрывном шепоте. — Почему именно тебе пришлось уйти? ...— Я убил тебя! И этот мир убил тебя! Все они заслуживают смерти! — в его рыданиях вспыхнула бешеная ярость. — Я заставлю их познать отчаяние! Пусть явятся к тебе с покаянием! Я отправлю их всех к тебе — одного за другим! Они должны умереть!.. Последние слова прозвучали как погребальный колокол, заставив всех невольно содрогнуться. Се Юнь протянул руку и осторожно сжал ледяные пальцы Фу Вэньцзе: — Я знаю. Я тоже по тебе скучала. В тот миг, казалось, произошло нечто магическое — Фу Вэньцзе внезапно затих, его губы дрожали, а глаза неотрывно смотрели на Се Юня. ...В таком тусклом свете, сквозь пелену слез, он на самом деле почти ничего не видел. — Ваньцзюань... — прошептал он. — Ты ненавидишь меня? — Нет, — нежно ответил Се Юнь. — Я прощаю тебя. Фу Вэньцзе рассеянно засмеялся, и его смех зловещим эхом разнесся по туннелю, заставляя всех присутствующих содрогнуться. — Как хорошо... Ваньцзюань, я знал, что ты не сможешь меня ненавидеть... Ты так прекрасна. Все так же прекрасна. Даже такой закаленный воин, как Юйвэнь Ху, почувствовал, как мороз пробежал по коже от этой жутковатой сцены. Его солдаты невольно дрожали. Но Се Юнь продолжал смотреть на Фу Вэньцзе, уголки его губ слегка приподнялись, а взгляд стал нежным, как у юной девушки: — Цветок в твоей руке тоже прекрасен. Можешь вдеть его мне в волосы? Фу Вэньцзе на мгновение застыл, словно не понимая. Только когда Се Юнь перевел взгляд на его сжатую руку и слегка наклонил голову, до него наконец дошло, и он снова захихикал. — Вдеть цветок... Да, конечно... «С тех пор как ты ушел на восток, волосы мои стали как чертополох... Разве нет у меня ароматного масла? Но для кого мне прихорашиваться?» Он поднял руку со снежным лотосом, и кровь сочилась между его пальцев, капая на черные как смоль волосы Се Юня. Но Фу Вэньцзе, казалось, не замечал этого. Его глаза светились болезненным восторгом, будто сквозь мрак туннеля и мерцание свечей он видел что-то далекое и теплое из воспоминаний: — «Разве нет у меня ароматного масла? Но для кого мне прихорашиваться?» Его рука на мгновение замерла. Все затаили дыхание. Наступила гробовая тишина. ...Окровавленный снежный лотос был вдет в волосы у виска Се Юня. Юйвэнь Ху резко скомандовал: — Командующий Се, назад! Он уже приготовился броситься вперед с мечом, но Се Юнь не шелохнулся, будто не замечая ничего вокруг. Он продолжал стоять на коленях, улыбаясь Фу Вэньцзе: — Хочешь пойти со мной? Фу Вэньцзе слегка расширил глаза. Се Юнь повторил: — Хочешь пойти со мной? Шань Чао внезапно осознал его намерение и вскрикнул: — Нет! Но было уже поздно. Фу Вэньцзе рассмеялся — из-за крови, клокотавшей в горле, смех звучал как булькающее хрипение, жутко и неестественно. Но выражение его лица было счастливым. Казалось, молодой хозяин «Кузницы мечей» никогда прежде не выглядел столь радостным и безмятежным. — Хорошо, — прошептал он. — Нет! — Шань Чао бросился вперед. — Стой! В тот же миг рука Се Юня, словно клинок, с хлюпающим звуком вонзилась в грудь Фу Вэньцзе, в самое сердце. — ... Фу Вэньцзе уставился в пустоту, изо рта хлынула алая пена, все тело свела судорога. Но это длилось лишь мгновение — затем он рухнул вперед как подкошенный. Зрачки его сначала сузились в точку, затем расширились, застыв... — Вань... — последний выдох, легкий как вздох, вырвался из его похолодевших губ: ...— Ваньцзюань... Се Юнь наклонился к его уху и прошептал: — Я здесь. Фу Вэньцзе с трудом выдавил улыбку, судорожно вздохнул несколько раз — и наконец спокойно закрыл глаза. В подземелье воцарилась гробовая тишина — ни звука, ни движения, даже дыхание казалось замершим. Эта немая пауза длилась вечность, пока наконец Се Юнь не выпрямился во весь рост, медленно выдохнув, и отошел от остывающего тела. Невидимое напряжение в воздухе наконец ослабло. Все присутствующие будто сбросили тяжкий груз, их плечи непроизвольно расслабились. — Возвращайтесь, командующий Се, — Юйвэнь Ху сделал шаг вперед. — С «Кузницей мечей» покончено, а снежный лотос... Он внезапно остановился. Се Юнь поднял руку, сняв окровавленный снежный лотос с виска. В тот же миг его фигура, до сих пор скрытая от чужих глаз, преобразилась — суставы пальцев, плеч, позвоночника и бедер издали четкие щелчки, будто кости вставали на место. И вот перед всеми вновь предстал высокий и статный командующий императорской стражей — таким, каким его знали. — Что «снежный лотос»? — ледяным тоном спросил Се Юнь. В сердце Юйвэнь Ху внезапно вспыхнуло зловещее предчувствие: — Не будь безрассудным, Се Юнь! Сын Неба уже издал указ, повелевающий тебе немедленно вернуться в Чанъань для доклада перед троном, а всех членов «Кузницы мечей» и противоядие для наследного принца передать в мои руки... — Но в итоге противоядие получил я, разве нет? Под леденящим насмешливым взглядом Се Юня Юйвэнь Ху на миг запнулся, но тут же выпалил: — Что ты задумал? Эти слова снова изменили атмосферу в комнате. Воины Доблестной конницы нервно сжали рукояти мечей, Шань Чао резко вскинул брови, посмотрел на Юйвэнь Ху, на Се Юня, и невольно сделал полшага в сторону, слегка развернув семизвездный Лунъюань на пути генерала. Однако Се Юнь не ответил. Он сбросил с плеча алый халат покойной госпожи Фу, который накинул ранее, и небрежно накрыл им тело Фу Вэньцзе. — Ничего не задумал, — лениво произнес Се Юнь, и его голос прозвучал неожиданно легко и язвительно. — Это ты слишком много думаешь, генерал Юйвэнь. А те, кто много думают, рано умирают. С этими словами он развернулся, прошел сквозь толпу, поднял меч Тайа, оставленный в углу, и спокойно вышел из подземелья. Юйвэнь Ху, бросив подчиненным предупреждающий взгляд, быстро последовал за ним. Се Юнь шел впереди, в одной его руке был снежный лотос, а в другой — Тайа, его силуэт постепенно исчезал в темноте тоннеля. — Главнокомандующий... — робко шепнул один из воинов. Юйвэнь Ху вскинул руку, веля замолчать, и кивнул в конец группы. ...Шань Чао в последний раз оглянулся на гроб и тело в подземелье, затем развернулся и шагнул за остальными. Высокий монах в черном шел мрачный и непреклонный, семизвездный Лунъюань за его спиной, все еще завернутый в тряпье, мерцал неярким синим светом. В глазах Юйвэнь Ху мелькнула тень. Никто не знал, откуда этот монах, кто его наставник и какова его история. Хотя он, казалось, питал вражду к Се Юню, но отношение самого Се Юня к нему было... непонятным. К тому же, тоннель был слишком узок, приходилось идти цепочкой. Один впереди всех, другой позади — если между ними вспыхнет конфликт, вся их группа окажется между молотом и наковальней... Весь путь до поверхности никто не проронил ни слова. Когда они вышли из потайного входа, холодный утренний воздух ударил в лицо, и все мгновенно встрепенулись. Только теперь Юйвэнь Ху осознал, что ошибался, проявляя осторожность в тоннеле. Усадьба «Кузницы мечей» была окружена плотным кольцом войск. Все пространство вокруг выхода из тоннеля четко разделилось на два лагеря. С одной стороны — пятьсот отборных всадников главнокомандующего Юйвэнь Ху. С другой — стройные ряды элитной императорской стражи из столицы, с луками наготове. Юйвэнь Ху не выдержал и язвительно рассмеялся: — Командующий Се искусно сыграл! Признаю поражение! Се Юнь равнодушно ответил: — Тебе еще многому стоит поучиться. — Командующий! Ма Синь выехал вперед, спешился и почтительно поклонился, затем передал от подчиненного изящный ларец из красного сандала. Се Юнь положил в него окровавленный снежный лотос и спросил: — А «Темные врата»? — Тот Цзин отступил. Мы, как Вы приказали, не препятствовали. Но обыск складов «Кузницы мечей» занял время, потому не смогли вовремя подойти для защиты. Прошу наказания! Ма Синь намеренно выложил это при всех. Шань Чао и Юйвэнь Ху обменялись многозначительными взглядами. — Ладно, — Се Юнь махнул рукой. — Забирайте ценную мелочь, громоздкое не трогать. Ма Синь добавил: — Еще один вопрос. Клан Чэнь из Цзяннани и другие влиятельные школы, прослышав о случившемся, прислали людей за своими учениками. Как прикажете поступить? ...В этот момент Чэнь Хайпин, Чжоу Юй и еще десяток молодых мастеров улиня под конвоем императорской стражи стояли во дворе. После жестокой схватки с «Темными вратами» эти изнеженные молодые герои цзянху выглядели жалко: некоторые даже не могли стоять и сидели на земле. Услышав вопрос Ма Синя, они переглянулись — трудно было разобрать, кипел ли в них стыд или желание броситься на смерть. Се Юнь улыбнулся: — Отпустите. Пусть идут. Все равно от них никакого толку. Императорская стража уже полностью контролировала усадьбу «Кузница мечей». Все происходило четко и организованно — очевидно, посторонним здесь больше нечего было делать. Юйвэнь Ху окинул взглядом своих людей, стиснул зубы и сложил ладони в формальном поклоне: — Вижу, командующий Се все подготовил заранее. Не смею больше задерживать... Сын Неба ждет моего доклада во дворце. О сегодняшних событиях поговорим в покоях Его Величества. ...Это была прозрачная угроза. Все замерли, ожидая, что ответит Се Юнь. Но тот лишь пристально посмотрел на Юйвэнь Ху, затем равнодушно повернулся к Ма Синю: — Кстати, прикажи взорвать подземелье на заднем дворе. Там остались тела молодого хозяина усадьбы «Кузница мечей» и его супруги. Не будем тревожить их — пусть лежат вместе. — ...! — Лицо Юйвэнь Ху позеленело от ярости. Не поворачивая головы, он резко развернулся и ушел, гневно взметнув рукава. Стражник подвел ослепительно белого могучего скакуна без единого пятнышка — настоящего небесного жеребца. Се Юнь легко вскочил в седло и с высоты взглянул на руины, где еще недавно был изящный задний двор «Кузницы мечей». Всего день назад это место славилось живописными пейзажами и утонченной архитектурой. Кто мог подумать, что за одну ночь древний род будет уничтожен, а его величие обратится в прах? Се Юнь отвел взгляд и коротко бросил: — Поехали. Вышколенные подчиненные мгновенно оседлали коней. Но в этот момент раздался голос: — Подожди! Все обернулись. Шань Чао стоял неподвижно, пристально глядя на Се Юня. Прошла долгая пауза, прежде чем он наконец произнес: — Ты... ничего не хочешь сказать? Се Юнь удивился: — О чем? Шань Чао вдруг осознал, насколько абсурдна эта сцена — до смешного. Но смеяться ему не хотелось. — ...Ты больше не хочешь меня убить? — наконец выдавил он. Се Юнь оценивающе оглядел его с ног до головы: — Зачем марать о тебя руки? Ты вообще хоть чего-то стоишь? Если бы он не был одним из действующих лиц, Шань Чао, возможно, даже расхохотался бы и похвалил этот идеальный ответ. Но вокруг никто не смеялся. Выражения лиц вокруг оставались каменными. Лишь лошади временами фыркали и били копытами по земле — больше не было ни звука. Наконец Шань Чао с трудом выдавил: — Если все это было заранее спланировано... зачем ты втянул меня? ...— Зачем скрывал свою личность? Зачем направил меня в «Кузницу мечей»? Зачем устроил так, чтобы я своими глазами увидел все это? Се Юнь, сидящий на лошади, смотрел на него сверху вниз, и вдруг на его лице появилось легкое любопытство. — Помнишь, что я сказал тебе той ночью на улице Чжунчжэн? — ... Се Юнь напомнил: — В этом мире ничего не дается просто так. Без высокого статуса или абсолютной власти отшельник, ищущий ответы в мирской суете, обречен на провал. К тому же... Ты для меня — слабак. Ничтожный и жалкий, с судьбой дешевле муравья. Фу Вэньцзе хотя бы понимал, что за месть нужно бороться, а ты лишь ползаешь на коленях, выпрашивая у меня объяснений. Се Юнь слегка наклонился вперед и улыбнулся: — Я не разговариваю со слабаками. Сейчас ты в моих глазах слабее, чем Фу Вэньцзе. Даже слабее, чем Юйвэнь Ху. — ... Шань Чао медленно стиснул зубы. — Оставьте ему лошадь, — равнодушно бросил Се Юнь Ма Синю. — Небеса бескрайни, земля огромна, пусть идет куда хочет... Выдвигаемся. Императорская стража тронулась в путь и пронеслась мимо Шань Чао. Вскоре топот копыт затих вдали, растворившись в горных склонах. Огромная усадьба опустела в мгновение ока. Среди руин медленно оседала пыль. Утреннее солнце пробивалось сквозь лес, озаряя обугленные балки и черепки, над которыми лениво вился дымок. Шань Чао перевел взгляд. У деревьев действительно стояла лошадь — угольно-черная, с белыми «носочками», нетерпеливо бьющая копытом. Это была та самая лошадь, на которой они с Се Юнем покидали Чанъань! — «Небеса бескрайни, земля огромна, пусть идет куда хочет...» В ушах Шань Чао вновь прозвучали эти слова. Внезапно в этих словах ему почудился скрытый смысл. Его глаза чуть заметно прищурились. На горизонте, в стороне Чанъаня, простирались бескрайние внешние стены — величественный императорский дворец. Восемь рек, двенадцать ворот, Дамингун, купающийся в золотистых лучах рассвета, пылал алым, словно восходящее солнце. Шань Чао вскочил в седло и пристально вгляделся вдаль. Прошло несколько мгновений, прежде чем он глубоко вдохнул и резко хлестнул поводья: — Но! Вороной конь с белоснежными копытами мчался сквозь густые леса и горные потоки со скоростью ветра и молнии, пересекая бескрайние просторы Поднебесной, словно пытаясь догнать само солнце, унося Шань Чао к самой вершине императорской власти.

~ Конец первого тома ~

***

Примечания

«Мой господин», «Песни царства Вэй»

自伯之东, 首如飞蓬。

岂无膏沐？谁适为容！

С тех пор как мой господин ушел на восток,

Мои волосы подобны чертополоху.

Разве нет у меня ароматного масла?

Но для кого же мне прихорашиваться!

Есть вариант перевода «...волосы стали как бурьян... разве нет у меня гребня?» Но здесь суть не в том, что она перестала даже волосы расчесывать, а в том, что волосы пушатся и торчат, их надо укладывать, используя масло или помаду для волос, чтобы они были гладкими как шелк. Поскольку Царство Вэй существовало до объединения Китая (Лоян был его столицей), то господин, скорее всего, ушел воевать с царством Ци (север, восток) или даже с царством Чу (юго-восток).

Глава 19. Горячий источник Хуацин

«Широкие улицы Чанъаня переплетаются с узенькими переулками,

Колесницы, запряженные лазурными быками и белыми конями, благоухают семью ароматами.

Нефритовые кареты беспрестанно снуют мимо княжеских усадеб,

Золоченые хлысты мелькают без конца — знать спешит в гости друг к другу...»

Первый луч осеннего солнца, пробившись сквозь высокие ворота Миндэ, лег на широкую улицу Чжуцзюэ, отбрасывая на мостовую прозрачное искристое сияние. В утреннем тумане послышался медленно приближающийся стук копыт, а вскоре стал виден и всадник — высокий, с прямой спиной. Ему было около двадцати, смуглая кожа, четкие, словно высеченные черты лица. У него была необычно прямая для ханьца переносица, а плотно сжатые губы придавали профилю холодную, почти неприступную строгость. Несмотря на середину осени, на нем была лишь простая монашеская одежда из грубой ткани, словно он не чувствовал холода. Под тонкой черной тканью угадывались рельефные мышцы плеч и спины, перекатывавшиеся под одеждой в такт покачивания коня. За спиной у него висел меч, туго обернутый лентами из потрепанной серой ткани. Хотя ткань выцвела от долгой дороги и казалась жалкой, знающий человек разглядел бы едва уловимые всполохи меча — холодное сияние, будто отзвук лунного света в кромешной тьме. Внезапно копыта замерли. Мужчина поднял голову. Алые ворота с лазурными карнизами, сквозь дымку четко виднелась табличка с иероглифами, покрытыми позолотой. ...Усадьба Се. Мужчина спрыгнул с коня и постоял несколько мгновений у ступеней, его силуэт, словно черная скала, был суров и безмолвен. Лишь когда его вороной по кличке «Черная туча, летящая над снегами» нетерпеливо фыркнул и толкнул его мордой в плечо, мужчина наконец глубоко вздохнул и шагнул вперед, чтобы постучать в дверное кольцо. Вскоре скрипнула боковая калитка, и привратник, высунув голову, почтительно сложил руки в приветствии: — Господин, Вы... — Я прошу аудиенции у хозяина этого дома. Будьте добры, доложите обо мне. Привратник окинул мужчину оценивающим взглядом. Тот выглядел потрепанным, но в его облике чувствовалась скрытая сила. Не говоря ни слова, привратник лишь вежливо улыбнулся: — Осмелюсь спросить, как Ваше имя и есть ли у вас визитная табличка? Мужчина на мгновение заколебался. Затем медленно снял со спины меч и протянул его привратнику, твердо произнеся: — Вот моя визитная табличка… Помолчав, добавил: — Моя недостойная фамилия — Шань. Имя — Чао. Привратник преисполнился сомнений, но не подал виду, поклонился и удалился. Спустя мгновение боковая дверь вновь открылась, и на этот раз на пороге появилась служанка лет двадцати с небольшим, одетая в легкое платье цвета алого заката. Шань Чао слегка удивился, но девушка спокойно произнесла: — Господин, прошу следовать за мной. Это был уже второй раз, когда Шань Чао ступал на территорию усадьбы Се. Ирония заключалась в том, что усадьба Се, одно из самых влиятельных и недоступных мест в Чанъане, куда ежедневно стекались десятки знатных гостей на роскошных каретах, а чиновники рангом пониже и мечтать не смели переступить ее порог, — уже во второй раз принимала Шань Чао, безвестного простолюдина, через свои парадные ворота. Было еще слишком рано. В саду висел холодный, свежий воздух, а на тропинках, покрытых скользким инеем и мхом, лежала роса. По обеим сторонам крытой галереи тянулись стройные бамбуковые стебли, а в нефритовых вазах цвели пышные хризантемы всех оттенков. Служанка, чья осанка была изысканно грациозна, молча вела его вперед, минуя резные перегородки и лунные ворота. Вдалеке, сквозь щебет птиц, наконец послышалось журчание теплой воды. Шань Чао огляделся и с удивлением осознал, что они находятся во внутренних покоях усадьбы Се. Внезапно служанка остановилась, склонилась в почтительном поклоне и произнесла: — Господин командующий, я привела господина Шаня. Шань Чао замер в ошеломлении. Прямо перед ним в саду находился выложенный белым нефритом источник, от которого поднимались клубы пара. А в нем, спиной к нему, сидел сам Се Юнь! — Мм, — небрежно отозвался Се Юнь, его голос звучал лениво и хрипловато. — Подай чаю. Служанка молча удалилась, а Шань Чао застыл на месте, словно окаменев. С его ракурса было видно лишь, как Се Юнь полулежит на краю источника, его длинные волосы небрежно собраны в хвост и свисают наружу. Над поверхностью воды виднелся лишь отрезок худощавого, но крепкого плеча. В предрассветном полумраке было трудно разобрать, что более безупречно — его кожа или мраморная отделка бассейна. Шань Чао поспешно отвел взгляд. — Зачем пришел? — лениво поинтересовался Се Юнь. Шань Чао сглотнул, его кадык дрогнул, и после паузы он хрипло ответил: — Я подумал... раз уж небо бескрайнее, и земля огромная, и я могу идти, куда хочу, то и в усадьбу Се в Чанъане могу заглянуть. Так что... Но Се Юнь прервал его: — Ты мог бы и в Северную пустыню вернуться. В голове Шань Чао воцарилось смятение. Его взгляд беспомощно забегал, а у корня языка даже появилось легкое онемение. Это ощущение было до жути странным. Он незаметно прикусил кончик языка. Одновременно с привкусом железа во рту острая боль наконец вернула ему ясность сознания. Старшая служанка жестом отпустила младших девушек, и те поспешно удалились. —...Насчет легендарного снежного лотоса из усадьбы старшего советника Лю — это не вымысел. Цветок действительно был, но его украли. А на следующий день отравленный фруктовый морс пили трое: ты, наследный принц и я. Только я не пострадал, и дело вовсе не в том, что я выпил меньше всех. Шань Чао медленно продолжил: — А в том, что тот самый снежный лотос из усадьбы Лю... съел именно я. У края источника в беседке стояла кушетка, покрытая белым лисьим мехом. Се Юнь даже не взглянул на Шань Чао: — И где же ты его съел? — Той ночью на улице Чжунчжэн ты дал мне чашку горячего чая. Видимо, цветок был растворен в воде. А что касается той куртизанки из «Золотого ласточкиного терема»... — Люди, которые слишком много думают, долго не живут, — резко оборвал его Се Юнь. — Лучше бы думал о чем-то полезном, вместо того чтобы вспоминать куртизанок. Это была откровенная уловка, чтобы избежать неудобных вопросов. Уголок губ Шань Чао дрогнул в легкой усмешке, но он покорно согласился: — Верно, я вовсе не о куртизанке думал, а о своем наставнике... — Обо мне? — На этот раз Се Юнь был удивлен. Шань Чао прищурился и изящно поднял нефритовую чашу: — Я думал... сейчас наставник живет среди золотых залов и белых лошадей, но ведь были же годы в суровых землях Северной пустыни. На самом деле ты ведь сильно страдал, верно? Се Юнь усмехнулся, затем поднял руку и щелкнул пальцами в сторону Шань Чао. Этот жест был полон скрытых смыслов — в нем читались и досада, и бессилие, и даже оттенок выговора. Шань Чао почувствовал легкое, но едва уловимое торжество. Однако его триумф длился недолго. Внезапно Се Юнь снял с себя пояс и, взмахнул рукой... Мягкий шелковый пояс со свистом разрезал воздух, извиваясь, словно змея, и прежде чем Шань Чао успел среагировать, молниеносно обвил его шею и резко дернул! Бултых! Вода в источнике взметнулась брызгами. Шань Чао даже пикнуть не успел, как уже с размаху шлепнулся в воду! — Буль-буль... — Шань Чао вынырнул, отчаянно отплевываясь, и яростно уставился на Се Юня. Тот уже стоял на краю нефритового бассейна, скрестив руки на груди, и смотрел сверху вниз с насмешливым блеском в глазах: — Не благодари, ученик. Вода здесь подается по специальному каналу прямо из императорского источника Хуацин. Говорят, продлевает жизнь и лечит от всех болезней — так что хорошенько поплавай. — ...У меня нет болезней! — пробурчал Шань Чао. — Но ты грязный, — ответил Се Юнь. Шань Чао, только что прибывший в столицу с пыльных дорог Цзяннани, мчавшийся без остановок день и ночь, ни разу не останавливавшийся в достойных гостиницах и не мывшийся в дороге, внезапно потерял дар речи. Се Юнь развернулся, чтобы уйти. — Постой! — внезапно выкрикнул Шань Чао. — Ты что сейчас сказал? Ты назвал меня учеником... Се Юнь ответил: — Если ты встанешь на колени и назовешь меня дедушкой, я назову тебя внуком. Хочешь попробовать? Шань Чао тут же лишился дара речи. Се Юнь не оглядываясь, грациозно удалился. Служанка уже приготовила в беседке мягкую кушетку, зажгла благовония и лично расставила несколько тарелок с закусками. Се Юнь с комфортом расположился на белой лисьей шкуре, а служанка начала массировать его шею и плечи. Ее движения были исключительно искусными, пальцы скользили вдоль меридианов — явно она прошла специальное обучение. Шань Чао молча наблюдал из источника, как служанка тихо проговорила: — Командующий, Ваши меридианы забиты, много узлов и застоев. Похоже, они сильно повреждены. В ближайшее время Вам лучше избегать боевых практик. Се Юнь промычал что-то невнятное, а через мгновение приказал: — Сильнее. Служанка усилила нажим. Примерно через время, необходимое для половины чашки чая, Се Юнь снова невнятно пробормотал: — Еще сильнее. Утренний бриз играл в павильонах сада, шелковые занавески в беседке колыхались, разливая в воздухе теплый аромат. Служанка, заметив, что дыхание Се Юня постепенно выравнивается, прекратила массаж, бесшумно поднялась и удалилась. Шань Чао оставался в источнике, глядя на роскошный цветущий сад, изящный павильон у воды и на Се Юня, который мирно спал, распластавшись на лисьей шкуре всего в нескольких шагах от него. Внезапно его охватило странное чувство абсурдности и нереальности происходящего. Он предполагал несколько вариантов развития событий, когда решил явиться в усадьбу Се. В худшем случае — его сразу же бросили бы в темницу. В лучшем — с трудом пустили бы на порог, позволили задать пару вопросов, после чего вышвырнули бы на улицу. Но ни в одном из его предположений не было такого, чтобы он сидел в горячем источнике во внутреннем дворе усадьбы, а в паре метров от него беспечно спал командующий императорской стражей. Шань Чао поднялся и вышел из воды, стараясь не создавать шума, переступил через нефритовый бортик и бросил мокрую монашескую робу на землю. На золотом подносе, который принесла служанка, лежали полотенца и чистая одежда. Он наспех вытерся, оделся и вдруг ощутил, как все его меридианы и энергетические точки раскрылись, наполняя тело невыразимой легкостью. Он подошел к павильону. Се Юнь не шелохнулся, лишь его ровное глубокое дыхание нарушало тишину. Шань Чао ни на секунду не сомневался: если бы сейчас из сада выскочил убийца, пытаясь напасть на Се Юня, то еще до прибытия охраны тот собственными руками оторвал бы ему голову и швырнул на землю. Но в этот момент командующий императорской стражей спал удивительно мирно и безмятежно, и, казалось, в его чертах даже читалась едва уловимая усталость. Шань Чао и сам не понял, что им движет. Он не отдавал себе отчета в своих действиях, пока не осознал, что уже стоит у кушетки, а его руки сами собой начали массировать меридианы на плечах Се Юня. Шань Чао не обучался искусству массажа, но руки воина, наполненные внутренней энергией, через ладони передавали тепло, проникающее глубоко в меридианы. Затвердевшие и поврежденные каналы под воздействием этой силы постепенно расслаблялись. Се Юнь издал тихий стон. Тело командующего императорской стражей не отличалось мощью — вернее, только сейчас Шань Чао с удивлением заметил, насколько оно было хрупким по сравнению с обычными людьми. Мышечный рельеф не выделялся, лишь тонким слоем обтягивая кости, но именно эта сухощавость придавала фигуре утонченную грацию. Шань Чао медленно спускался вдоль позвоночника, пока пальцы не остановились на самом изгибе талии. — М-м... — Се Юнь потянулся, лениво пробормотав хриплым голосом: — Неплохо услужил. Он поднялся с ложа, а Шань Чао отступил в сторону, и почему-то его движение получилось резкими, он едва не задел фарфоровую вазу в углу павильона. — Что? — Ничего... — Шань Чао глубоко вдохнул и холодно произнес: — Ученик должен служить наставнику. Это естественно. Се Юнь усмехнулся в ответ: — Даже если однажды ты взойдешь на трон и станешь императором — служить мне будет само собой разумеющимся для тебя. Шань Чао совершенно онемел от таких слов. К счастью, Се Юнь не стал развивать столь крамольную тему. Поправив ворот одежды, он, не оглядываясь, вышел из павильона и подозвал служанку: — Приготовьте карету. И подберите этому монаху подходящую дорожную одежду. Служанка склонилась в поклоне и удалилась. Шань Чао в недоумении спросил: — Куда... мы едем? — Во дворец, подносить лекарство, — последовал прямой ответ. Насмешливый взгляд Се Юня скользнул за пределы павильона: — У наследного принца уже масло кончилось и лампа угасает в ожидании снежного лотоса. А ты, неизвестно, то ли болтался по публичным домам, то ли детей плодил в дороге, задержался до сегодняшнего дня. Ты хоть представляешь, сколько важных дел из-за тебя сорвалось?

***

Примечания

Стихотворение «Чанъаньские улицы» Лу Чжаолиня «长安古意», 卢照邻

«Широкие улицы Чанъаня переплетаются с узенькими переулками,

Колесницы, запряженные лазурными быками и белыми конями, благоухают семью ароматами.

Нефритовые кареты беспрестанно снуют мимо княжеских усадеб,

Золоченые хлысты мелькают без конца — знать спешит в гости друг к другу ...»

Это одно из самых знаменитых поэтических произведений ранней эпохи Тан. Сам Лу Чжаолинь, один из «Четырех выдающихся поэтов ранней Тан», умер от проказы в нищете. В нем метафорами описывается роскошь и пороки столицы – тщеславие, связи и коррупция. «лазурными быками и белыми конями» Лазурный — цвет интеллекта, мудрости. Бык — символ упорного, приземленного труда. Лазурные быки — ученые и чиновники на государственной службе. Белые кони — символ аристократии и воинской славы. Высокие военные чины из знатных семей. «семь ароматов» Ценные благовония для знати (корица, мускус, сандал и др.) «Нефритовые кареты и Золоченые хлысты» Показушная роскошь. Подтекст.

В оригинале стих заканчивается так:

«节物风光不相待，桑田碧海须臾改»

«Времена года не ждут никого,

Шелковичные поля и лазурные моря могут измениться в мгновение ока».

Глава 20. Алый обратился в бирюзу

«Алый обратился в бирюзу». Двойной смысл через игру словами.

Полная идиома 看朱成碧 «Смотрю на алый — вижу бирюзу». Про состояние крайнего душевного смятения, сильной влюбленности, когда человек настолько взволнован, что его восприятие искажается, и он не может отличить алый от спектрально противоположного цвета.

Автор убрал один иероглиф — фраза изменилась, добавив новый смысл.

Алый — цвет крови, страсти. Бирюзовый — цвет воспоминаний, запретной любви. «Жажду крови погасила память о прошлом». «Страстное влечение обернулось запретной любовью».

***

На золотом подносе, который принесла служанка, лежала одежда. Шань Чао перебрал ее, и с удивлением обнаружил, что это была новая форма гвардейца дворцовой охраны. Его рука на мгновение замерла. — Переодевайся, — холодно сказал Се Юнь. — Без этого тебя утыкают стрелами у ворот Сюаньу, не успеешь подойти. Форма была из темно-алого узорчатого шелка с белой подкладкой, с поясом черного цвета, расшитым золотыми узорами летящих рыб. Рукава стягивались плотными манжетами из той же ткани, а сам крой был удивительно строгим и лаконичным. В углу комнаты стояло медное зеркало, и Шань Чао, окинув себя взглядом, вдруг не сразу узнал в отражении этого подтянутого молодого человека. Служанка вошла с бронзовым жетоном гвардейца и, увидев Шань Чао, на мгновение застыла, а затем, прикрыв рот рукой, рассмеялась: — Какой красивый молодой господин! Шань Чао неловко отвел взгляд, как раз в этот момент из внутренних покоев вышел Се Юнь, уже переодетый. Он спросил служанку: — Тебе нравится? — Такой красивый господин кому не понравится? — ответила та. Се Юнь улыбнулся: — Тогда можешь пойти прислуживать ему. Вот только если он сегодня погибнет во дворце, у вашей любви не будет будущего. В его словах сквозило зловещее пророчество, от которого у Шань Чао похолодело внутри. Се Юнь не стал ничего объяснять. Он взял у служанки табличку на кожаном шнурке и лично прикрепил ее к поясу Шань Чао. На Се Юне тоже была официальная форма — впервые в жизни Шань Чао видел его в одеянии командующего императорской стражей. В отличие от обычных гвардейцев, его форма была выполнена в другой цветовой гамме: белоснежный узорчатый шелк с алой подкладкой, воротник и манжеты оторочены красной каймой. При ходьбе складки одежды колыхались, и вышитые на них темные узоры четырехпалых драконов казались живыми. Этот человек, достигший невероятных высот в боевых искусствах, обладал выдающейся внешностью и харизмой, но совсем иной, чем у Шань Чао. Шань Чао был подобен обнаженному мечу — его сила и энергия били через край. Се Юнь же, прошедший через годы испытаний, демонстрировал лишь внешнюю оболочку властной утонченности, скрывая смертоносную остроту внутри. — Во дворце не открывай рта, не сворачивай с пути и следуй за мной, — сказал Се Юнь, поправив жетон и отступив на шаг, чтобы оценить Шань Чао. — Снежный лотос возьми с собой. Шань Чао хотел что-то спросить, но Се Юнь поднес палец к губам и вышел. *** Дворец Дамингун. Карета въехала через северные ворота и, проехав по длинной улице, остановилась перед высокими воротами дворца. Несколько стражников с мечами поклонились и попросили командующего продолжить путь пешком — дальше начиналась территория внешнего двора. Шань Чао вышел из повозки и поднял взгляд. Утренний тусклый свет пробивался сквозь три высоких арочных проема, а на синей табличке с золотыми буквами четко выделялись три иероглифа: — Ворота Сюаньу, — произнес Се Юнь. Шань Чао взглянул на щели между кирпичами мостовой под ногами, но увидел лишь бескрайнюю площадь. Впереди, в дымке тумана, возвышались массивные тени ворот Чунсюань и, еще дальше, Зала Прохлады. — Что высматриваешь? — насмешливо спросил Се Юнь. — Кровь уже давно высохла.

«Генерал ночью бьется у врат Сюаньу,

Сквозь пять ворот направляется в покои императора,

Чтобы предстать перед двором Верховным Правителем»…

Сорок лет минуло с переворота у ворот Сюаньу. Братья предыдущего императора Тай-цзуна — лишенный статуса наследник престола Ли Цзяньчэн и Ли Юаньцзи, князь Ци; братья нынешнего императора Гао-цзуна — смещенный наследник престола Ли Чэнцянь и Ли Тай, князь Вэй; даже сам прежний император Тай-цзун — давно отправились в мир иной. Золотые воды огибали дворец Тайцзигун, а на глади озера Тайе отражались плывущие по небу облака, уносящиеся в бескрайнюю высь. Пройдя Северную управу, они увидели у конца поперечной дорожки придворного евнуха, который почтительно склонился в поклоне: — Господин командующий, прошу следовать за мной. Помедлив, он тихо добавил: — Императрица уже давно Вас ожидает. Шань Чао почувствовал легкий холодок на запястье — пальцы Се Юня на мгновение коснулись его руки. Трудно было сказать, было ли это прикосновение попыткой сдержать или просто жестом поддержки. Еще труднее было разобрать, какие эмоции стояли за этим мимолетным контактом. Но это длилось лишь мгновение. Затем Се Юнь отпустил его руку и вежливо обратился к служителю: — Понятно. Прошу, ведите. Дворец Циннин находился в северной части внутренних покоев Запретного города, рядом с Залом Цзычэнь. Путь занял около получаса. Они не обогнули сверкающие золотом дворцовые ворота, прошли по длинной галерее, отделанной павловнией, к высокому павильону. Кругом царила гробовая тишина, даже на площади вдали не было ни души. Служитель остановился и с улыбкой произнес: — Господин командующий, прошу Вас. Императрица ждет Вас наверху. Спина Се Юня, казалось, на мгновение застыла, прежде чем он переступил высокий порог. Тут же служитель с той же мягкой улыбкой повернулся к Шань Чао: — Господин гвардеец, прошу подождать в боковом зале... Не желаете ли чаю? Вопрос прозвучал неожиданно. Прежде чем Шань Чао успел ответить, Се Юнь резко произнес: — Ему ничего не нужно. В воздухе на мгновение повисло напряженное молчание, будто между ними промелькнула невидимая схватка. Затем Се Юнь, не оборачиваясь, добавил: — И будь осторожен. Не урони снежный лотос. Едва эти слова прозвучали, лицо служителя дрогнуло. Однако он быстро взял себя в руки, почтительно поклонился и удалился. Шань Чао пристально посмотрел на Се Юня, но его глаза были подобны темной воде, отражающей бездонную синеву неба над дворцом Дамингун и редкие облака вдали. Ветер глубокой осени, налетевший с края света, взметнул полы их одежд и пряди волос, спутав их между собой. Рука Шань Чао, висевшая вдоль тела, дрогнула. Он протянул Се Юню резную шкатулку из красного сандала и тихо произнес: — Ты... Но Се Юнь резко отмахнулся рукавом: — Лучше позаботься о себе. И, развернувшись, скрылся в глубине дворца, растворившись в густых тенях высоких залов. Шань Чао провожал его взглядом, пока тот не исчез из виду, затем сделал шаг назад и тяжело выдохнул, будто выпуская из груди скопившуюся горечь. Небо было ясным, а площадь перед дворцом — пустынной. Лишь крик пролетающих в вышине диких гусей нарушал тишину, да ветер шелестел в опавших листьях. Шань Чао поднял голову, взглянув на высокие ворота, и вдруг заметил кое-что краем глаза — у мраморных перил, у самой вершины, стояла женщина и наблюдала за ним. Она была облачена в золотисто-алые дворцовые одеяния, волосы ее украшала шпилька с узором феникса. Возраст уже оставил след на ее лице, но величавая красота и недосягаемое величие делали ее подобной богине, сошедшей с небес. Почему-то в момент, когда их взгляды встретились, сердце Шань Чао сжалось от странного трепета, и необъяснимое чувство вспыхнуло в самой глубине его души. Но затем женщина отвела глаза, развернулась и покинула высокую галерею. Ее расшитая золотом одежда растворилась в небесной лазури. — Ваше Величество, — тихо произнес служитель, — командующий Се прибыл. Галерея соединялась с дворцом у ворот. Императрица У подняла занавесь из нефритовых бусин и шагнула во внутренние покои. Там она увидела командующего императорской стражей: его белоснежные одежды с вышитыми драконами раскинулись по полу, а сам он, склонив одно колено, стоял перед троном. — Ваше Величество... Приближенная служанка поспешила к императрице, но та лишь махнула рукой: — Выйди. Служанка молча поклонилась и скрылась за колонной. Внутренний зал был роскошен и изыскан: пол устилали узорчатые ковры, в воздухе витал аромат драгоценных благовоний, а дымок курильниц медленно поднимался из золоченых сосудов в форме звериных голов. Императрица У неспешно подошла к трону и, возвышаясь над склонившимся Се Юнем, наконец тихо произнесла: — Командующий похудел. Не дав ему ответить, она добавила: — Видно, путь был нелегким. В последних словах явственно прозвучала нотка насмешки. Однако взгляд Се Юня оставался неподвижно устремленным на роскошные складки ее одеяния, будто он совершенно не замечал окружающего. Даже его голос звучал ровно и бесстрастно: — Ваше Величество слишком милостивы. Подданный недостоин таких слов. Сегодня утром монах Синьчао из монастыря Цыэнь прибыл со снежным лотосом. Не смея решать самовольно, я привел его для аудиенции, дабы Ваше Величество изволили принять решение. С этими словами он склонился в низком поклоне. Придворная служанка, стоявшая за колонной, не смогла сдержать удивления. Императрица У оставалась неподвижной и лишь тогда, когда он завершил поклон, неспешно произнесла: — Этот твой поклон... я не видела его много лет. Се Юнь ответил: — Этот подданный знает Ваше Величество семнадцать лет. Что значит один поклон? Ответ прозвучал мгновенно и был безупречен — никто другой не смог бы ответить так гладко. Императрица даже представила, сколько раз он репетировал эти слова. Но гнева не последовало. На ее лице, напротив, появилась ледяная улыбка: — Где же снежный лотос? — В руках Синьчао за дверью. — Кто такой Синьчао? — Монах, который преподнес наследному принцу кислый фруктовый морс в день посещения монастыря Цыэнь. — Почему он одет в форму гвардейца? — Ваш поданный хотел, чтобы он лично предстал перед Вашим Величеством, и вынужден был пойти на эту меру. Прошу Ваше Величество не гневаться. Императрица У ненадолго замолчала, затем произнесла: — Только что я его уже видела за воротами. В зале воцарилась тишина. Легкий дымок медленно рассеивался, поднимаясь из пасти звериных голов. — ...Раз уж видела, то незачем видеть снова. — Императрица повернулась и отдала приказ: — Слуги! Выволоките Синьчао за ворота и забейте палками до смерти! Придворная служанка бросилась выполнять приказ, но, не успела она дойти до двери, Се Юнь резко поднял голову и взмахнул рукавом. Меч Тайа, до этого скрытый в складках одежды, со свистом рассек воздух. Ци меча с грохотом захлопнула дверь, не дав служанке выйти! Императрица в ярости воскликнула: — Как ты смеешь?! Се Юнь выхватил меч из ножен и, развернув клинок, вонзил его глубоко в пол. Твердым голосом он произнес: — Обнажить оружие перед лицом императрицы — уже преступление, караемое смертью. Раз так, пусть Ваше Величество собственноручно казнит меня. ...Грудь императрицы тяжело вздымалась. Внезапно она схватила чайную чашку со стола и швырнула ее в Се Юня! Бах! Фарфоровая чашка с лазурной глазурью задела висок Се Юня и упала на пол, со звоном разбившись вдребезги. Тонкая струйка крови тут же выступила на его лице и потекла по щеке. — Он должен был умереть два года назад, — императрица У стремительно подошла, вцепилась в воротник Се Юня, притянув его к себе, и уставилась на него в упор. — Два года назад! Кровь заливала уголок глаза Се Юня, отчего его лицо казалось еще более бледным, почти призрачным. Однако его выражение оставалось ледяным и невозмутимым: — Ваш подданный, хоть и носит звание первого в императорской страже, иногда допускает промахи. Прошу Ваше Величество о снисхождении. — Почему ты промахнулся?! — ... Придворная служанка, стоявшая спиной к ним, хоть и привыкла к дворцовым бурям, сейчас не могла сдержать дрожь в руках. Она не смела даже обернуться. Темно-красный воротник Се Юня был сжат в кулаке императрицы — ее длинные наперстники с резными узорами и вставками из эмали и драгоценных камней впились в ткань. В просвете между пальцами мелькнул тонкий кожаный шнурок, висящий на шее. Императрица медленно разжала пальцы, подцепила острием ногтя этот шнурок и вытянула его. На конце болтался высохший, потрескавшийся амулет. Ее глаза прищурились. Это был орлиный коготь. — ...Это не тот, который давала тебе я, — наконец выпрямилась императрица У, и ее голос стал ледяным. — Откуда он у тебя? Застывший воздух во внутренних покоях наконец начал медленно течь. Неподалеку придворная служанка, так и стоявшая к ним спиной, украдкой оперлась о дверной косяк, беззвучно выдохнув, словно избавившись от огромной тяжести. Се Юнь поднял голову, глядя на императрицу У. В его глазах отражалась женщина, стоявшая на самой вершине имперской власти. Его голос был охрипшим, но по-прежнему ровным: — В те годы в Северной пустыне, среди безжизненных песков и унылых ветров, я часто вспоминал детство в Чанъане. Не знаю, осталась ли еще та щель в стене монастыря Ганье... Когда я, голодный и измученный, прятался там, Вы всегда набирали воды из колодца, подмешивали мед и передавали мне через эту щель. Императрица У отвернулась и долго молчала. — ...Это были мои собственные скудные припасы, — наконец тихо произнесла она. — Я был тогда глупым ребенком. В «Темных вратах» всегда не хватало еды, и я постоянно выпрашивал у Вас пищу, не понимая, что Вам самим в монастыре жилось нелегко. Однажды, после тяжелого ранения, я еле дополз до стены монастыря, думая, что умру... и увидел, что Вы ждали меня там всю ночь с корзиной еды и лекарств... Императрица У прервала его, и ее голос прозвучал неестественно резко: — Ты был всего лишь ребенком. Что ты мог понимать? Се Юнь грустно улыбнулся: — Да. Я и представить не мог, что все обернется так. Думал, что я умру в «Темных вратах», а Вы проведете остаток дней в монастыре... Хотя тогда я даже не знал, что Вы — будущая императрица. В глазах императрицы У, казалось, пробежала тень какого-то странного чувства. Прошло несколько мгновений, прежде чем она едва слышно вздохнула: — Потом меня призвали обратно во дворец... а ты остался в «Темных вратах». Се Юнь тоже покачал головой с горькой усмешкой. — Перед отъездом Ваше Величество собственноручно поймали орла из «Темных врат», отрубили два когтя, высушили их и подарили один мне. Увы, в Северной пустыне в тот год поднялась черная буря. Меня унесло на несколько ли, и когда я очнулся, все, что могло улететь, исчезло — в том числе и коготь, который я носил на груди столько лет... — Я обыскал всю пустыню на десятки ли, пока не потерял сознание от измождения, но так и не нашел его. А проснувшись, увидел у изголовья новый коготь на шнурке, подвешенный у ложа. Только тогда я понял, что мои люди за ночь добыли орла и сделали мне новый. Императрица У резко повернулась к Се Юню. Тот тоже смотрел на нее, и на его груди висел тот самый высохший серо-белый коготь. Прошло много времени, прежде чем он наконец склонился перед императрицей в глубоком поклоне. — Ту милость, которая спасла мне жизнь, Ваш подданный хранил в сердце все эти семнадцать лет и не забыл. Два года назад в Северной пустыне, в тот миг, когда я должен был нанести удар... мне вдруг вспомнился монастырь Ганье... ...— Алый обратился в бирюзу, мои чувства были в смятении, и потому я впервые в жизни промахнулся. Прошу прощения у Вашего Величества. В зале воцарилась тишина. В глазах императрицы У мерцал странный блеск, и вдруг уголки ее губ дрогнули, а сама она тихо рассмеялась. — Се Юнь... Порой мне кажется, что мы с тобой... до боли похожи. Она подняла руку и бережно прикоснулась к окровавленной щеке Се Юня, краем рукава медленно стирая следы крови. Ее движения были на удивление нежными. Некоторые пятна уже засохли, но она не позвала служанку с влажной тканью — вместо этого раз за разом аккуратно проводила рукавом по коже, пока у висков не осталось и следа крови, обнажив чистую бледную поверхность. Императрица слегка наклонилась, чтобы встретиться с Се Юнем взглядом — она над ним, он перед ней. Это было странное зрелище: несмотря на отсутствие кровного родства, их лица — с тонкими чертами, четкими линиями и холодной проницательностью во взгляде — в этот момент казались удивительно похожими. — Почему ты не мой сын? — тихо прошептала императрица У на ухо Се Юню. ...— Будь ты им, разве Поднебесная дошла бы до нынешнего состояния? Дыхание Се Юня на мгновение прервалось. Императрица улыбнулась, выпрямилась и, пройдя мимо, направилась к выходу: — Командующий Се ранен. Призвать дворцового лекаря — чтобы не осталось и шрама. — А также доложить императору: монах Синьчао из монастыря Цыэнь преподнес лекарство для наследного принца и заслужил щедрую награду!

Глава 21. Пир во дворце

Внутренняя часть Запретного города, дворец Чунжэнь. Хотя за окном сияло осеннее солнце, во внутренних залах царила темнота — все двери и ставни были плотно закрыты. Кровать, заставленная в глубине покоев, отбрасывала размытые тени в полумраке. Воздух был настолько насыщен густым лекарственным запахом, что казалось, будто каждая щель в деревянных панелях и каждый шов между плитками пропитались этой горечью, от которой сжималось сердце. Наследный принц лежал за многослойными занавесями. Его лицо было землисто-серым, глаза неестественно запали, а под одеялом почти не угадывалось дыхание. Императрица У стояла у ложа, всматриваясь в его лицо с таким выражением, будто пыталась разглядеть что-то важное. Позади нее на коленях замерли ряды евнухов и служанок — в зале стояла гнетущая тишина. Наконец императрица спросила: — Что говорят лекари? — Ваше Величество, придворные лекари навещают его трижды в день. После того, как наследный принц в прошлый раз исторг кровь глубокой ночью, по приказу командующего Се ему стали давать сильнодействующее снадобье. Оно поддерживает в нем жизнь, но истощает силы. Сейчас он лишь... лишь едва держится... Голос служанки дрожал — она не решалась закончить фразу. Императрица спросила: — Кто навещал его в эти дни? — Ваше Величество, император повелел закрыть Восточный дворец для посетителей, но вчера сам почтил его визитом. Кроме него... только Пэй-ши, которую приводила старая няня раз в два дня. На алых губах императрицы У застыла холодная усмешка: —Пэй-ши из Хэдуна… Она не стала продолжать и, повернувшись, взяла с сандалового подноса в руках Се Юня снежный лотос — белоснежный от чашелистиков до тычинок, лишь с засохшими кровавыми пятнами на лепестках. Легким движением она бросила цветок в воду. Пш-ш-ш! При соприкосновении с водой цветок мгновенно растворился, наполнив зал странным свежим ароматом. — Сердца матери и сына едины. Если страдает один — страдает и другой. После отравления наследника я, охваченная тревогой, отправила командующего Се за тысячу ли в поисках этого лотоса, который по слухам может воскрешать мертвых. Придворные Восточного дворца склонились в почтительном поклоне. Императрица поднесла чашу к ложу наследника, мягко приподняла его и попыталась влить ему в рот лекарство. Но принц, будто в беспамятстве, стиснул зубы. После двух неудачных попыток императрица У усмехнулась: — Се Юнь, давай ты. Тот взял фарфоровую чашу и, без лишних слов, сжал челюсть наследника. Казалось, он почти не прилагал усилий, но рот принца неестественно раскрылся. Теперь наследник должен был проснуться. — А-а... — Принц забился, слабо отталкиваясь руками. — Матушка... прошу... не надо... — Будь послушным, — ласково промолвила императрица У. — Это чудодейственное лекарство, которое спасет тебя. Командующий Се с трудом добыл его. Выпей — и ты выживешь. Но дрожащий взгляд наследника перешел с императрицы на Се Юня, затем — на чашу с прозрачной, благоухающей жидкостью перед ним. И в его глазах явственно проступил ужас. —Хун-эр? — окликнула императрица. Наследный принц резко повернул голову. — Хун-эр, — спросила она, — неужели ты не доверяешь собственной матери? Вокруг воцарилась гнетущая тишина — никто не смел даже дышать. — ...Командующий Се... — наконец прошептал принц, его голос был хриплым и слабым. — Ваш слуга здесь, — откликнулся Се Юнь. — А тот наставник... монах Синьчао из монастыря Цыэнь... где он? Лицо императрицы У мгновенно изменилось. Даже Се Юнь был удивлен, но его лицо мгновенно вновь стало бесстрастным: — Монах Синьчао ожидает за пределами Восточного дворца. Если наследный принц желает его видеть, я прикажу его привести. — Приведи, — прошептал принц. Под пронзительным взглядом императрицы У Се Юнь на мгновение замер, затем повернулся к придворным: — По велению наследного принца позовите монаха Синьчао на аудиенцию. Произнося эти слова, он почувствовал, как взгляд императрицы У впился ему в затылок, и даже по костному мозгу прокатился легкий холодок. Но она не сказала ни слова. При таком количестве свидетелей она просто не могла возразить. Как и ожидалось, придворные выполнили приказ. Через мгновение дверь внутренних покоев тихо скрипнула, и служанка почтительно доложила: — Ваше Высочество, монах Синьчао прибыл. Суставы пальцев Се Юня, сжимавших чашу, резко побелели. Дверь распахнулась, свет упал на золотые плиты пола, постепенно вытянувшись в длинную полосу. В проеме возникла мужская фигура — широкоплечая, высокая, с четкими, почти скульптурными очертаниями. Свет падал из-за спины, лица было не разглядеть, но силуэт излучал непреклонную силу, словно каменная глыба, внезапно возникшая у входа. Императрица У неотрывно смотрела на него, ее лицо побледнело, а пальцы дрожали на алых шелках одеяния. — Ты должен приветствовать Ее Величество... — начала служанка у двери. Но Се Юнь, не оборачиваясь, резко прервал ее, устремив взгляд на золотые кисти у изголовья кровати: — Подойди и поклонись Ее Величеству. Мало кто в тот момент осознал громадную разницу между этими формулировками. Даже Шань Чао, впервые ступивший во дворец Дамингун, не мог понять. Но императрица У резко встала: — Не надо кланяться. Она отошла от ложа и, отвернувшись, холодно бросила: — Наследный принц хочет, чтобы ты дал ему лекарство. Подойди и сделай это. Шань Чао, не понимая подоплеки, шагнул вперед под пристальными взглядами присутствующих. Наследный принц, собрав последние силы, оперся на подушку. Шань Чао подошел к ложу, взял фарфоровую чашу из рук Се Юня. В этот момент они оба сидели по разные стороны кровати, но принц смотрел только на Шань Чао. Его мертвенно-бледное лицо медленно озарилось улыбкой облегчения: — Я знал, что мастер придет меня спасти. Шань Чао почувствовал неожиданное тепло в груди и мягко сказал: — Ваше Высочество, примите лекарство. Принц кивнул: — Верю Вам. Моя жизнь — в Ваших руках. Он взял чашу и одним глотком осушил воду с растворенным снежным лотосом! Все присутствующие затаили дыхание. Принц разжал пальцы, и чаша бесшумно упала на покрывало. Тут же его землисто-серые щеки странным образом порозовели, темные круги под глазами исчезли, а затем он с силой выплюнул сгусток черной крови. Придворные бросились вперед с криком «Ваше Высочество!», но не успели договорить — в глазах принца вспыхнул свет, ясный, как у человека, обретшего вторую жизнь. Се Юнь приложил пальцы к его запястью, проверяя пульс, затем поднялся и громко объявил залу: — Пусть ударят в колокол и оповестят все дворцы! — Наследный принц исцелен, основа государства спасена! Так, во второй год под девизом Линьдэ, императрица поднесла лекарство и излечила наследника. Громкое дело об отравлении в Восточном дворце было закрыто. Гул колокола потряс дворец Чунжэнь, затем прокатился дальше, преодолев девять ворот, и разнесся над величественными чертогами дворца Дамингуна. Три удара, переливчатые и протяжные, долго эхом разносились под бескрайним небом Чанъаня. Той же ночью император почтил Чунжэнь своим посещением и, обрадованный выздоровлением наследника, повелел устроить пир во дворце Циннин. Здесь пылали огни, словно серебряные деревья, вино лилось рекой, а танцовщицы в розово-золотых одеяниях кружились в потоке света. Мелодичные звуки струнных наполняли роскошный зал. Императорская чета восседала на почетном месте, окруженная родственниками и фаворитками, а чуть поодаль теснились придворные, удостоенные милости. В южной части зала за резной мраморной ширмой стоял небольшой стол, за которым сидели лишь двое. ...Се Юнь и Шань Чао. Се Юнь, казалось, был в настроении — он пробовал каждое новое блюдо, а затем потянулся за вином, но Шань Чао остановил его: — Ты ранен. Алкоголь тебе вреден. Царапина от осколка на виске Се Юня уже была обработана, и бинт скрывался в волосах, но при ближайшем рассмотрении сквозь них проступали следы крови. Шань Чао машинально протянул руку, но, опомнившись, резко остановился и опустил ее: — ...Как это случилось? Как ты получил эту рану? — Ударился. Во дворце Циннин не заметил дверной косяк и стукнулся прямо на глазах у императрицы. Шань Чао спросил напрямую: — Ты ударился, чтобы спасти мне жизнь? Се Юнь поставил бокал и усмехнулся: — Откуда у тебя появилась такая нелепая и глупая мысль? Какое мне дело до твоей жалкой жизни? Его ленивый голос намеренно растягивал слова, наполняя их язвительностью, но спокойный взгляд Шань Чао не дрогнул: — Потому что императрица хотела меня убить. Из-за этого маленького столика, сквозь ажурную ширму, можно было разглядеть все празднество — но снаружи видели лишь двоих, сидящих друг напротив друга, и принимали их за простых стражников, отдыхающих в перерыве между сменами. Се Юнь перевел взгляд от зала снаружи ширмы на него и равнодушно произнес: — Ты знаешь, почему императрица решила убрать наследника? Шань Чао немного помедлил: — Из-за... жертвоприношения на горе Тайшань? Се Юнь рассмеялся. — Император решил совершить ритуал на горе Тайшань. По традиции, главное подношение делает сам император, а второе — первый министр. Но в этом году императрица предложила занять место министра у алтаря и объявить себя вторым священнодействующим, чтобы вместе с императором провозгласить себя «Двумя Высочайшими». После возвращения в столицу она официально начнет править вместе с ним. — Император не отверг это предложение напрямую, но партия Восточного дворца яростно воспротивилась. Причина проста: «курица, возвещающая рассвет». Такого не слыхали никогда. Нынешний император слаб здоровьем и почти слеп, а императрица, как известно, полна сил. Если она действительно начнет управлять государством, то после смерти императора... как думаешь, легко ли она отдаст власть наследному принцу? — Поэтому императрица приняла радикальное решение: вместо того, чтобы позволить партии наследного принца усилиться, просто заменить самого наследного принца. Отсюда и появилась та чаша с отравленным кислым морсом в храме Цыэнь. Старый советник Лю сам загнал себя в ловушку, императрица использовала ситуацию, и жизнь наследника была уже практически в ее руках. Все это безупречное планирование разрушил лишь один человек... Се Юнь поднял руку и, указав на Шань Чао, язвительно закончил: — ...этот невесть откуда взявшийся... олух. Шань Чао отшатнулся от этого жеста. Изначально в нем сквозила явная насмешка, но почему-то в свете ламп глаза Се Юня, наполовину улыбающиеся, наполовину насмешливые, сверкали, словно драгоценные жемчужины, а тонкие розоватые губы, слегка влажные после чая, казались удивительно мягкими. Несмотря на явную издевку в его выражении лица, от него сердце Шань Чао почему-то учащенно забилось. Он поспешно отвел взгляд. — ...А сейчас? — Сейчас? — Се Юнь тут же язвительно парировал. — То, что я оставляю тебе жизнь, уже милость. Неужели еще и награды ждешь? — Нет... Я о церемонии на горе Тайшань... На самом деле, Шань Чао просто машинально подхватил тему — словно только разговор мог ослабить странную напряженность в его горле и скрыть легкий жар на щеках, возможно, вызванный тем, что он сидел слишком близко к светильникам. Но Се Юнь не обратил на это внимания. Его взгляд скользнул за ажурную ширму, устремившись к императорской чете в дальнем конце пиршественного зала. Император собственноручно наливал бокал вина и с улыбкой протягивал его императрице У. — Церемония на Тайшане... — равнодушно промолвил Се Юнь. — В последние дни наследный принц болел, и Наше сердце было угнетено, поэтому Мы редко беседовали с императрицей, — В сиянии роскошных светильников, окружавших императорское место, император улыбался, но в голосе его сквозило что-то похожее на невольное извинение. — Теперь, вспоминая, Мы понимаем — императрице в те дни тоже было нелегко... Императрица У слегка улыбнулась и приняла чашу: — Что за слова, Ваше Величество? — Мы не думали, что в конце концов именно императрица найдет чудесное лекарство и вылечит Хун-эра, — вздохнул император. — Сердца матери и сына связаны... — Сердца матери и сына связаны, — отозвалась императрица. — Разве может мать не желать добра плоти от плоти своей? — Верно, это Мы несправедливо заподозрили императрицу! Император положил руку на сверкающие золотые наперстники императрицы и понизил голос: — После Праздника середины осени Мы намерены отправиться на гору Тайшань для совершения церемонии жертвоприношений. Насчет твоего предложения участвовать в церемонии в качестве второй священнодействующей... Мы обдумали это. Выражение лица императрицы оставалось безмятежно-улыбчивым. Император собрался продолжить, как вдруг раздался кокетливый голос: — Ваше Величество, этот танец скучен! Велите убрать танцовщиц! В глазах императрицы У блестнул холодок. — Княгиня Вэй. Император тут же обернулся на голос. Хэлань-ши, лет восемнадцати-девятнадцати, в нежно-зеленом дворцовом платье, свежая и прекрасная, как молодой весенний побег, даже ее жалоба звучали мелодично, как пение соловья: — Во дворце все те же старые представления, Ваше Величество! Уже тошно смотреть, почему бы не убрать их поскорее? Увидев Хэлань-ши, император словно сразу смягчился и тут же начал ласково уговаривать ее. Но Хэлань-ши, привыкшая к его потворству, наотрез отказалась смотреть дворцовые танцы, а приближенные, желая угодить, поддержали ее, так что император на мгновение растерялся: — Но это же новая мелодия, почему она тебе не нравится, малышка Юэ? Хэлань-ши надула губки: — Все одно и то же, вяло и скучно, как тут можно заинтересоваться? Император поспешил успокоить ее: — Ну а что ты хочешь увидеть? Хэлань-ши окинула взглядом пиршественный зал — взгляд этот был нарочито демонстративным, после чего она как бы невзначай спросила: — А почему сегодня на пиру нет командующего дворцовой охраной Се Юня? Император тоже поначалу не заметил его отсутствия и на мгновение замер. — Говорят, командующий Се мастерски владеет мечом, да еще и носит при себе древний божественный меч, — продолжила Хэлань-ши, словно совсем не замечая ледяного взгляда императрицы У с главного места. Она кокетливо потянула за рукав императора: — Ваше Величество, я никогда не видела, как выглядит божественный меч. Почему бы не попросить командующего Се исполнить танец меча? Как Вы считаете?

***

Примечания

Княгиня Хань (韩国夫人), сестра У Цзэтянь по матери После того как У Цзэтянь стала императрицей, она, как полагалось в те времена, привела свою сестру ко двору. Постепенно она привлекла внимание императора Гао-цзуна и стала его любовницей. У Цзэтянь потерпеть этого не могла. Когда-то она тоже пришла во дворец, увлекла императора, родила ему сына, убрала с дороги императрицу и любимую наложницу и стала императрицей сама. Ее сестра вполне могла повторить этот путь. Это была неприемлемая угроза. В 655 году У Цзэтянь стала императрицей, в 666 году княгиня Хань умерла при загадочных обстоятельствах. То, что в романе ее сестра умерла, рожая императору сына – авторский вымысел. Хэлань-ши (賀蘭氏) Иногда ее называют Хэлань Юэши (賀蘭月之), но больше она известна как княгиня Вэй (魏國夫人), букв. «Госпожа княжества Вэй». Дочь княгини Хань, племянница У Цзэтянь. Ее настоящее имя не сохранилось в истории. Возможно, «Юэ» — «луна», часть ее имени — некоторые историки считают, что ее имя могло быть Миньюэ, по аналогии с ее братом, Миньчжи. Но возможно, Юэши — это сложившийся псевдоним. Она была известна своей красотой, «луна» – символ женственной красоты, «ши» - суффикс, отражающий принадлежность к знатному роду. После смерти княгини Хань, император обратил внимание на ее дочь, редкую красавицу. Он пожаловал ей титул госпожи Вэй (魏国夫人) и ходили слухи, что он хотел сделать её своей наложницей высшего ранга или даже новой императрицей. В том же 666 году Хэлань-ши была приглашена на пир двоюродными братьями У Цзэтянь, которые к этому времени уже добились значительного влияния при дворе. Сразу после пира Хэлань-ши умерла от отравления. У Цзэтянь тут же обвинила братьев в убийстве и казнила обоих. Считается, что это было сделано по приказу У Цзэтянь и таким образом, одним ходом она убрала три угрозы своему правлению.

Глава 22. Озеро Тайе

— Танец с мечом? Придворный склонился еще ниже, будто стараясь провалиться под землю: — Да... Да... По предложению княгини Вэй император повелел вызвать командующего Се... к павильону Цзинь для представления. К удивлению Шань Чао, на лице Се Юня не отразилось ни возмущения, ни гнева — лишь легкий вздернутый уголок брови. — А кто эта княгиня Вэй? — не удержался Шань Чао. — Племянница императрицы, новая фаворитка императора, — неожиданно прямо ответил Се Юнь, но в голосе звучала откровенная насмешка. — Безмозглая особа. Ходячая неприятность. Не стоит внимания. Шань Чао с сомнением произнес: — Наставник... то есть командующий Се... — Что? — У Вас такой тон... прямо как когда Вы говорите обо мне... Он запнулся, не зная, как выразиться. Се Юнь не понял намека и отмахнулся: — Никого не волнует, что ты там себе надумал. С этими словами он схватил меч Тайа и вышел, резко взмахнув рукавом. Шань Чао проводил взглядом его удаляющуюся фигуру, пока та не скрылась за резной ширмой. В его душе мелькнуло смутное беспокойство, но он не мог понять, что именно его тревожило. Он лишь видел, как Се Юнь направился к пышному пиршественному залу у павильона Цзинь. Хотя впечатление об этом человеке у него всегда было крайне негативным, сейчас он невольно почувствовал беспокойство и, не в силах усидеть на месте, последовал за ним, прячась за ширмами. Император, улыбаясь, подносил чашу Хэлань-ши, наслаждаясь ее обществом, и на мгновение забыл о всех своих недавних тревогах. Вдруг она тихо ахнула: — Командующий Се пришел. Император поднял голову и увидел, как Се Юнь шагает сквозь мерцание сотен роскошных светильников, минуя танцующих и поющих в зале. Командующий императорской стражи был стройным и величественным, одетым в официальное облачение из белоснежного узорчатого шелка с темно-красными обтягивающими рукавами, перехваченное поясом с золотыми узорами летящих рыб на черном фоне. В руке он держал легендарный меч Тайа, сразивший некогда десятки тысяч врагов. Даже мельком увиденный, он казался абсолютно чуждым этой атмосфере роскоши и излишеств, вызывая необъяснимое чувство диссонанса. Сам император не мог понять, что именно его смущало. Он наблюдал, как Се Юнь пересекает зал, его твердые шаги словно отдавались в сердцах присутствующих. Там, где он проходил, даже громкие песни и смех на мгновение затихали. Се Юнь остановился перед возвышением и склонился: — Ваше Величество. Император собирался заговорить о танце с мечом, но что-то его остановило. Вместо этого он заметил повязку на виске Се Юня и спросил с недоумением: — Командующий Се, как ты получил ранение? — Ваше Величество, — ответил Се Юнь, — за пределами столицы обстановка опасна. Люди цзянху коварны и бдительны, а в бою меч не разбирает, кому наносить удар. Потому я и получил легкое ранение. Император задумчиво кивнул: — Раз так... тебя осматривал придворный лекарь? — По милости императрицы мне уже предоставили лекарства. Придворный лекарь сказал, что после нескольких дней покоя рана заживет. — Как всегда, во всем можно положиться на императрицу, беспокоиться не о чем, — Император уже собирался отложить этот вопрос, как вдруг Се Юнь добавил: —Императрица, по своей доброте, изначально даровала мне сегодня день отдыха. Однако, учитывая многолюдность дворцового пира и возможные беспорядки, я не смог оставаться в стороне и самовольно включился в ночной дозор — прошу прощения у Вашего Величества за самоуправство. Тут император наконец осознал, что же его так смущало. Перед ним стоял Се Юнь! Величественный глава Северной управы, командующий императорской стражей, носящий при себе легендарный меч, под чьим началом несколько тысяч элитных гвардейцев, охраняющих Запретный город, и к тому же раненый! И его вызвали сюда, чтобы он развлекал их танцем с мечом?! Это было не просто неуместно, это было немыслимо! Се Юнь слегка поднял взгляд, в его выражении читалась идеально выверенная смесь почтительности и любопытства: — Ваше Величество пожелали меня видеть по какому-то важному делу? Хэлань-ши уже потянула за рукав императора, собираясь капризно окликнуть «Ваше Величество...», как вдруг тот неожиданно рассмеялся: — Наш дорогой подданый, не беспокойся! Просто мы давно не виделись, вот и спросил между делом! — Придворные! Командующий Се усерден в службе, подайте ему чаю! Хэлань-ши застыла от ошеломления. Се Юнь же совершил неторопливый поклон: — Благодарю Ваше Величество. Хэлань-ши фыркнула и демонстративно отвернулась. Император не мог при всех начать ее утешать, поэтому лишь поспешно схватил ее руку, пытаясь успокоить. Среди присутствующих одни украдкой наблюдали за этой сценой, другие сочувствовали, третьи просто наслаждались зрелищем. Но большинство устремило на Се Юня самые разные взгляды — и какие только эмоции в них не читались! Однако Се Юнь сделал вид, что ничего не замечает. Он принял из рук служанки чашку с Би Ло Чунем, одним глотком осушил ее и поставил обратно. В этот момент он краем глаза заметил, как императрица У на почетном месте подняла руку и, словно невзначай, указала сначала на Хэлань-ши, а затем на него. Се Юнь на мгновение замер, не в силах понять ее намерений. Затем она повернула ладонь к себе, а тыльную сторону — наружу, и сделала ему отмахивающий жест. Это был жест, приказывающий ему уйти. — ... — беззвучно произнесла императрица, четко артикулируя слова: «Тай. Е». Мысли Се Юня пронеслись с бешеной скоростью. Он склонился в поклоне: — Ваше Величество, если больше ничего не требуется, я удаляюсь. Необходимо проверить ночной дозор вокруг дворца... Император, раздраженный, небрежно махнул рукой, давая понять, что тот свободен. Но тут неожиданно вмешалась императрица У, с показной заботой спросив: — Командующий Се, Вам бы тоже следует поскорее отдохнуть. Разве есть еще что-то, что требует Вашего личного внимания? Се Юнь настороженно замедлился. — ...Озеро Тайе, — наконец произнес он твердым голосом. — Я проверю озеро Тайе, после чего смогу сдать смену и покинуть дворец. В это мгновение Хэлань-ши, все еще дувшаяся на императора, будто бы мельком взглянула в их сторону. Императрица с легкой улыбкой произнесла: — Прекрасно. Ступай. Се Юнь подавил внезапно нахлынувшие подозрения и, развернувшись, быстрым шагом направился к выходу. Однако, переступив порог, он на мгновение задержался и слегка обернулся, бросив взгляд внутрь зала. ..В глубине зала, за ажурной мраморной ширмой, мелькнул край одежды — будто бы там стоял человек. Но было непонятно, смотрел ли он в эту сторону. Дежурные гвардейцы у дверей почтительно сложили руки в приветствии и тихо спросили: — Командующий, будут ли еще распоряжения? «Стоит ли позвать его на озеро Тайе?..» Се Юнь на миг задумался, но затем с усмешкой покачал головой. — Нет. Я скоро вернусь. *** Тем временем за ширмой. В тот момент, когда фигура Се Юня скрылась за дверью, Шань Чао резко нахмурился и шагнул вперед, собираясь последовать за ним. Однако не успел он сделать и шага, как из-за ширмы неожиданно вышел человек. — ...Наследный принц? Ли Хун, наследный принц, только что оправившийся от тяжелой болезни, был все еще бледен. Он был закутан в простое темно-синее стеганое одеяние, и даже эти несколько шагов дались ему с трудом — на лбу выступила испарина, дыхание стало прерывистым. Однако, увидев Шань Чао, он тут же расплылся в слабой, но искренней улыбке: — Наставник Синьчао, я знал, что ты здесь! Министр Дай и чтец Чжан не разрешали мне рисковать и приходить в дворец Циннин к императрице, но я боялся, что завтра ты уже вернешься в монастырь Цыэнь, поэтому тайком выбрался, чтобы повидаться с тобой. Тсс! Только никому не говори, особенно слугам императрицы! Шань Чао: — ... Наследный принц схватил Шань Чао за руку и с радостью оглядел его с ног до головы: — Спасибо тебе за снежный лотос! Ты буквально спас мне жизнь. Как я могу отблагодарить тебя за такую великую милость? Кстати, императрица и командующий Се тебя не преследовали? Император не предложил тебе должность при дворе? Шань Чао: — ...... Его внутреннее состояние можно было описать как «огненное дерево с серебряными цветами» — под пристальным взглядом наследного принца он не мог подобрать ни единого подходящего слова. В этот момент в пиршественном зале раздался шум. Хэлань-ши, которую император, видимо, сумел успокоить, внезапно перешла от обиды к веселью. Однако, не договорив и пары фраз, она заявила, что опьянела от вина, и ей душно в зале. Она потребовала выйти на воздух в сопровождении лишь одной служанки. Император попытался уговорить ее, но в конце концов сдался, лишь строго наказав служанке хорошо присматривать за княгиней Вэй. Хэлань-ши поспешно согласилась, не в силах больше оставаться в пиршественном зале. Подобрав подол платья и опираясь на руку служанки, она вышла из зала и направилась прочь — и, с точки зрения Шань Чао, она шла явно в том же направлении, куда только что ушел Се Юнь! — Наставнику, как человеку отреченному от суеты, конечно, не нужны чины... Эх, я не могу принуждать тебя. Но в Восточном дворце с каждым годом остается все меньше людей, которым можно довериться. Если бы не ты в тот день в монастыре Цыэнь, когда меня отравили, вряд ли нашелся бы кто-то, кто рискнул бы жизнью, чтобы спасти меня. Я помню все... Шань Чао внезапно сжал руку наследного принца: — Ваше Высочество. Принц, все еще тронутый от собственных слов, отозвался: — А? — Я заслуживаю десяти тысяч смертей, но мне срочно нужно выйти... Можем ли мы продолжить беседу позже? Принц: — ... Принц несколько опешил, но затем великодушно улыбнулся: — За что тут каяться? Естественные потребности. Я тоже, кстати, хочу в отхожее место. Пойдем вместе, оно за углом дворца Циннин... — ...Нет, Ваше Высочество, — наконец дернув уголком губ, перебил его Шань Чао. — Я все же заслуживаю смерти, но... как пройти к озеру Тайе? Принц уставился на Шань Чао, моргнул один раз, а потом и другой. В его взгляде постепенно появилось невыразимая догадка — будто его осенила мысль, о которой страшно даже подумать. Наконец он прошептал дрожащим голосом: — Наставник... Вы хотите... справить нужду в озеро Тайе?! *** Тем временем, у озера Тайе глубокой ночью. Ветер скользил по поверхности озера, легкая рябь пробегала по воде. В воздухе смешивались влажная прохлада и сладкий аромат османтуса. Шум пиршества и звуки музыки уже едва долетали сюда. Ярко освещенный дворец Циннин в отдалении казался размытым, его отражение в воде переливалось, как звездное небо, дрожащее на волнах. Шаги патрульных стражников постепенно затихли вдали. Се Юнь постоял на берегу, затем медленно поднялся в павильон, нависающий над водой. К этому моменту он уже начал чувствовать усталость — изнеможение, казалось, проникло в самую глубь костей. «Неужели возраст дает о себе знать?» — подумал Се Юнь, почти неслышно выдохнув. Обычно мужчины, практикующие боевые искусства, в его годы находятся в расцвете сил — взять хотя бы Юйвэнь Ху, который до сих пор не проявляет ни малейших признаков слабины. Но Се Юнь слишком рано израсходовал слишком много сил на другие дела. Внешне это никак не проявлялось, но он знал: его пик не продлится долго. «Луна бывает тусклой или яркой, полной или ущербной — так было испокон веков», — пронеслось у него в голове. Се Юнь рассеянно провел рукой по нефритовым перилам и уже собирался уйти, как вдруг замер на месте. — Командующий Се, даже раненый, не прекращает ночные дозоры — такое усердие действительно не имеет равных. Моей тетушке-императрице следовало бы щедро наградить тебя, — из-за цветущих кустов плавно вышла стройная фигура в нежно-зеленых шелковых одеждах. Ее голос, похожий на звон колокольчика, был язвительным: — Что же это Вы — ради императрицы готовы в огонь и в воду, а перед императором стоите с каменным лицом? Неужели Вы — ее выдрессированный пес? Се Юнь смотрел на появившуюся в лунном свете девушку, слегка нахмурившись — в его взгляде читалось недоумение. — Почему не кланяешься, увидев меня? — с напускной строгостью произнесла девушка. — Или перед тобой пустое место? — ... Тишина повисла над озером. Наконец Се Юнь едва заметно кивнул, произнеся с оттенком задумчивости: — ... Княгиня Вэй.

Глава 23. Гранатовые одежды

* «Гранатовые одежды». Отсылка к идиоме 石榴裙下, букв. «под гранатовой юбкой», про мужчину, забывшего о долге и достоинстве, покоренного женскими чарами.

Сложена про внука императора Гао-цзуна, императора Сюань-цзуна. Он был настолько очарован наложницей Ян Гуйфэй, одной из «Четырех красавиц Китая», что ради нее пренебрегал государственными делами, «покорившись ее гранатовой юбке».

***

Хэлань-ши чуть слышно фыркнула, поправила черные волосы у своей белоснежной шеи и, подобрав юбку, поднялась в павильон. — Говорите, что на службе, а сами наслаждаетесь ночным видом у озера. Командующий Се, вот это я понимаю, изящный досуг, — она скользнула взглядом по водной глади, затем искоса оценила Се Юня. — О? Раз уж Вы ранены, почему не возвращаетесь в усадьбу, где Вас ждут прекрасные служанки и юные слуги? Зачем тут одиноко вздыхать у воды? Из-за того, что она подошла слишком близко, Се Юнь отступил на шаг: — Благодарю за заботу, княгиня Вэй. Я как раз собирался вернуться. С этими словами он развернулся, чтобы уйти, но тут же услышал за спиной возмущенный возглас: — Стойте! Се Юнь замер. Хэлань-ши ледяным тоном произнесла: — Вы и перед императрицей так ведете себя — будто перед Вами пустое место? — Нет, — ответил Се Юнь. — Тогда почему с другими Вы так резки? Се Юнь медленно проговорил: — Потому что... Вы — не императрица. Только самой Хэлань-ши было известно, как больно ранила ее эта простая констатация факта. Ее лицо побелело, а дыхание перехватило. Несколько мгновений она не могла вымолвить ни слова, пока наконец не выкрикнула в ярости: — Не смейте меня презирать, Се Юнь! Знайте, Его Величество уже пообещал возвести меня на трон императрицы! Как Вы думаете, сколько еще Ваша драгоценная тетушка сможет тут властвовать?! Се Юнь рассмеялся. — Что Вы смеетесь?! — Ничего... просто вспомнил кое-что из прошлого, — Се Юнь повернулся и с улыбкой посмотрел на Хэлань-ши. — Когда предыдущий император на смертном одре вверил наследного принца попечению Ван, он сказал: «Добрый сын и добрая невестка». И тогда нынешний император поклялся сделать Ван императрицей на всю жизнь. Когда князя Лян впервые объявили наследным принцем, император был вне себя от радости и пообещал передать ему всю империю после своей смерти. Когда наложница Сяо затмила всех в задних покоях, никто не смел перечить ей, император поклялся обеспечить ее семью богатством на все поколения… ...— А что сейчас? Князь Лян убит в Цяньчжоу, низложенная императрица и наложница Сяо — кто знает, где их кости? Трава на руинах домов их семей уже выше, чем на их могилах. — Се Юнь насмешливо закончил: — Так что, госпожа, обещания нашего императора... Вам лучше просто слушать и не верить. Лицо княгини Вэй побелело, она застыла, словно окаменев. — Ночь глубока, и роса тяжела, госпоже лучше вернуться пораньше. — Се Юнь сложил руки в почтительном жесте и с легкой улыбкой добавил: — Я откланиваюсь. Он повернулся, но не успел сделать и шага, как вдруг Хэлань-ши ледяным голосом произнесла: — Так вот почему ты так предан императрице? Ты думаешь, ее обещания чего-то стоят? Се Юнь сделал вид, что не слышит, но Хэлань-ши громко рассмеялась: — Я скажу тебе: если у волка появится шанс убить тебя, он не станет щадить тебя только потому, что вы когда-то делили с ним трудности! Когда моя мать была еще юной и дружила с императрицей, разве могла она представить, что та ее предаст? Когда моя мать родила А-Жэня, императрица поклялась вырастить его как собственного сына — и что теперь?! А-Жэнь во дворце… — Госпожа, — резко прервал ее Се Юнь, — шестой принц — родной брат наследного принца, рожденный императрицей во время паломничества к усыпальнице Чжаолин. Я не понимаю, о чем Вы говорите. — Неужели? — холодно парировала Хэлань-ши. — Тогда почему, после того как императрица отравила мою мать и родила седьмого и восьмого принцев, закрепив свое положение, она много раз пыталась убить А-Жэня? Недалеко, в зарослях цветов, Шань Чао резко замер на месте. Позади раздался треск сухой ветки — он обернулся и увидел наследного принца Ли Хуна, сидящего на земле. При лунном свете его лицо было мертвенно-бледным от шока. Се Юнь скользнул взглядом по темным кустам за павильоном, затем невозмутимо отвел глаза. — Мужчины из рода У слабы и бесполезны, но женщины... они пойдут на все ради того, чего желают, — Хэлань-ши легкой походкой приблизилась к Се Юню, почти вплотную прижавшись к его спине, и прошептала: — Я не знаю, чего ты добиваешься, служа императрице, но все, что дала тебе она, в будущем смогу дать и я... Се Юнь сделал шаг вперед, но Хэлань-ши внезапно положила руку ему на плечо:

«Смотрю на алый — вижу бирюзу, вспоминаю и скучаю без конца...

Сердце в тоске, и мысли спутаны, могу думать только о тебе».

Она неторопливо прошептала ему на ухо, и в ее глазах мелькнуло холодное, жестокое очарование. ...— Когда императрица отчаянно пыталась сбежать из монастыря Ганье, она послала императору это любовное стихотворение. Говорят, почерк был столь нежным и трогательным, что император, растрогавшись, велел вернуть ее во дворец. Позже я видела копию в дворце Циннин — но штрихи были резкими, как клинки, строгими и беспощадными. Сразу видно, что писала не женская рука. Хэлань-ши изогнула губы в соблазнительной улыбке, ее взгляд стал томным и опасным: — Кто же написал это стихотворение? Почему оно оказалось во дворце Циннин? И почему императрица его хранила?.. Командующий Се? В тени цветов Шань Чао слегка изменился в лице, его взгляд прилип к профилю Се Юня в павильоне. Се Юнь долгое время оставался неподвижным, затем наконец повернулся к Хэлань-ши и совершенно спокойно произнес всего два слова: — Полный вздор. Хэлань-ши громко рассмеялась. — Вздор это или нет — разве не тебе, командующему Се, который ни разу не женился, знать лучше всех? Но, если честно, я просто не понимаю, ты еще молод, такой... Она запнулась, ее взгляд скользнул по холодному и прекрасному в лунном свете лицу Се Юня, остановился на его стройной фигуре и метровом мече, и вдруг ее голос неожиданно смягчился, приобретя несвойственную томную нежность: — ...такой человек, почему же ты повис на одном старом дереве? Я же сказала — все, что императрица дала тебе, я смогу дать в будущем. И даже то, что не дала, я смогу дать… Она приблизилась и нежно положила свою изящную руку на кисть Се Юня, сжимающую меч, ее влажные алые губы изогнулись в улыбке. Однако Се Юнь оставался бесстрастным. Спустя мгновение он произнес: — Госпожа. — Что? — Вы же сами сказали — в моей усадьбе множество прекрасных служанок и юных слуг. Особенно недавно прибывшая прелестница с границ Северной пустыни — поистине редчайшая жемчужина в мире. Се Юнь окинул Хэлань-ши откровенно оценивающим взглядом с ног до головы, затем медленно изобразил на лице легкое сожаление: — Так что, пожалуй, в такую чудесную лунную ночь мне лучше вернуться в усадьбу и составить им компанию... Как Вы считаете? Лицо Хэлань-ши мгновенно окаменело, а затем вспыхнуло румянцем. — ...Се Юнь! Не смей так пренебрегать мной! — Она отшатнулась, голос ее звенел яростью. — Думаешь, раз за тобой стоит императрица, ты можешь делать что угодно? Но придет день, когда императрица У, когда она... Се Юнь улыбнулся: — Госпожа, потише. Если кто-то услышит, Ваши мечты о престоле могут так и остаться мечтами. — Пусть услышат хоть десять тысяч человек! Чувства Его Величества ко мне неизменны, и трон императрицы У рано или поздно достанется мне! А ты... ты... Хэлань-ши стиснула зубы, глядя на насмешливое прекрасное лицо Се Юня. Ее охваченная яростью душа будто сдавилась под гнетом еще более сильного чувства, вытесняющего все остальное. В ее глазах вспыхнула решимость, граничащая с отчаянием: — Посмотрим, командующий Се. Даже если сегодня я еще не императрица, я все равно заставлю тебя поплатиться. Ты думаешь, можно так издеваться надо мной и избежать последствий? Се Юнь скрестил руки на груди и приподнял бровь. Хэлань-ши отступила к перилам павильона, сжала их до побеления костяшек и ледяным тоном произнесла: — Стража часто проходит здесь дозором. Сейчас они, должно быть, недалеко. Как думаешь, если я вдруг начну сопротивляться, случайно упаду в воду и закричу, что ты меня обесчестил... кому этой ночью поверит император — тебе или мне? Се Юнь: «...» Шань Чао в кустах неподалеку: «......» Уголок губ Се Юня дернулся. Ему смутно почудилось, что эта сцена до боли знакома — словно ее уже разыгрывали не так давно на Западном озере в Ханчжоу. ...Зло и добро в конце концов получают по заслугам — небесное правосудие движется по кругу. Хэлань-ши приподняла подол платья, переступила через резные перила, и на ее лице, подобном цветку лотоса, наконец появилось выражение самодовольства: — Ну что, командующий Се?.. Легкий ветерок стих, стрекотание насекомых прекратилось. Воздух, казалось, застыл от невероятного напряжения. Се Юнь пристально смотрел на уже зависшую над водой ножку Хэлань-ши. Он открыл рот, но так и не смог выдавить ни звука. После нескольких неудачных попыток он наконец глубоко вдохнул и крикнул: — Шань Чао! Этот возглас грянул, словно удар грома. Ошарашенной оказалась не только Хэлань-ши, но и сам Шань Чао, все еще скрывавшийся в тени ветвей. Даже наследный принц, сидевший на земле, разинул рот от изумления. Се Юнь произнес с предельной искренностью: — Твоя наставница Лун тебя не обманывала — я действительно не умею плавать! С этими словами он шагнул к краю павильона и, даже не взглянув на Хэлань-ши, прыгнул в озеро Тайе! Плюх!!.. Вода брызнула во все стороны. Хэлань-ши остолбенела и рефлекторно отдернула ногу. У сидящего недалеко от нее наследного принца чуть не отвалилась челюсть от изумления: — Командующий Се... утопился?! Шань Чао тут же забыл о скрытности. Он стрелой вылетел из-за кустов и в мгновение ока оказался у озера. Вода была темной и неподвижной — Се Юнь уже успел пойти ко дну, даже не попытавшись выплыть. На поверхности остались лишь несколько пузырьков. — Кто ты такой?! — завизжала Хэлань-ши. — Откуда ты взялся?! Стража, стража! — Командующий Се?! — закричал Шань Чао. — Се Юнь?! Где ты?! Ответа не последовало. Шань Чао стиснул зубы и, не снимая даже верхней одежды, нырнул в озеро. Вода поздней осенью была ледяной. Шань Чао передернуло от холода, но молодое тело быстро адаптировалось. Он сделал несколько мощных гребков и заметил в глубине расплывчатый силуэт. Нырнув глубже, он схватил Се Юня за руку, затем перехватил его за талию и прижал к себе. Времени на раздумья не было. Шань Чао всплыл на поверхность, одной рукой держа Се Юня, другой подгребая к берегу. Ухватившись за резные каменные ступени, он вытащил его на сушу. — Се Юнь?! Шань Чао перевернул его. Се Юнь лежал без сознания, с синеватыми губами и бледным лицом. Сердце Шань Чао екнуло. Он тут же приоткрыл ему рот, наклонился... В тот момент Шань Чао не думал — действовал на инстинктах. Но в секунду, когда его губы коснулись ледяных губ Се Юня, что-то внутри него замерло. В следующее мгновение три пальца уперлись ему в горло и грубо оттолкнули. — Кх-кх-кх... — Се Юнь с трудом поднялся, давясь кашлем и выплевывая воду. Наконец он перевел дыхание и хрипло произнес, глядя на остолбеневшего Шань Чао: — Нет уж... я не... не хочу целоваться с мужиком. Шань Чао: «...» Хэлань-ши вся дрожала, отступая назад, пока не споткнулась о скамью у перил павильона. — Се Юнь... ты... — ее голос дрожал от неверия. Се Юнь с громким плеском выжал воду из своих длинных волос и в изнеможении пробормотал: — Ну что, прыгаешь? Почему нет? Давай дойдем до императора, пусть он рассудит, как это я тебя обесчестил, а? Хэлань-ши не могла вымолвить ни слова, ее лицо выражало полную растерянность. Она дрожащей рукой указывала то на Се Юня, то на Шань Чао, пока наконец не взорвалась: — Се Юнь! Ты... ты перешел все границы! ...— Думаешь, сегодня все закончится? Ни за что! Пока императрица У сидит на троне, пока в твоем сердце живет эта порочная страсть к ней — ничего не закончится! Шань Чао собрался подняться, но при этих словах его рука, опирающаяся о землю, вдруг сжалась в кулак так, что резко обозначились сухожилия. — Не думай, что тебе это сойдет с рук! — Хэлань-ши вскочила, ее голос звенел от ярости. — Ты унизил меня, ты еще пожалеешь! Ночной ветер пробирал до костей. Се Юнь откинул мокрые волосы за ухо и устало поднялся: — Хватит нести чепуху. Шань Чао, стоя в тени у озера, молча смотрел на него. В его взгляде, несмотря на тьму, горела молодая, неукротимая мужская энергия, острая, как клинок. — Чего уставился? — раздраженно спросил Се Юнь. — Это тебя не касается. Вдали послышались шаги ночного патруля. Свет факелов приближался, вскоре мелькнув за каменным мостом. Раздался недоуменный голос Ма Синя: — Кто там? Не двигаться!... Командующий? Командующий?! Ма Синь с подчиненными бросились вперед и застыли в шоке: княгиня Вэй, дрожа от ярости, стояла в павильоне, а Се Юнь и Шань Чао, мокрые с ног до головы, явно только что вылезли из воды. Ма Синь, однако, быстро сориентировался. Не смея спрашивать подробностей, он тут же распорядился принести полотенца и одежду, а также сопроводить княгиню Вэй обратно на пир во дворец Циннин. Хэлань-ши впилась взглядом в Се Юня, стиснула зубы и резко развернулась. Ее пышные рукава с хлопком ударились о красную колонну павильона. Ма Синь украдкой перевел дух, затем, заметив Шань Чао, сжал рукоять меча и тихо спросил Се Юня: — Командующий, как Вы оказались в воде? Это... этот монах?.. Прикажете разобраться? Се Юнь поднял руку, останавливая его. — Что во дворце Циннин? Ма Синь опешил: — Пир идет как обычно. — Император и императрица? — На месте. Се Юнь кивнул: — Пошли. — Командующий, может, сначала переоденетесь... ах! Се Юнь, не слушая, направился назад, но, сделав пару шагов, внезапно остановился: — Шань Чао. Тот стоял в тени, тело его было напряжено, как тетива лука, — казалось, еще мгновение, и он бросится вперед, словно зверь, сорвавшийся с цепи. Се Юнь обернулся: — Иди сюда! Шань Чао наконец двинулся, но не для того, чтобы подойти, а чтобы схватить Се Юня за запястье. И в этот самый момент со стороны дворца Циннин появился гонец. Он быстро пересек каменный мост, шепнул что-то на ухо Ма Синю и скрылся. Ма Синь кивнул и, подойдя к Се Юню, почтительно доложил: — Командующий, из дворца Циннин сообщили: император одобрил. Се Юнь вопросительно взглянул на него. Ма Синь продолжил, опустив голову: — Вскоре после Вашего ухода княгиня Вэй под благовидным предлогом покинула пир. Тогда императрица вновь предложила сопровождать императора в качестве второй священнодействующей во время церемонии на горе Тайшань, а по возвращении — официально участвовать в управлении государством. Император сказал: «Это вполне уместно». Тогда императрица представила доклад советника, и император, будучи в подпитии, утвердил его! ...— Указ уже подписан и обнародован. В конце месяца император отправится на Тайшань, а завтра об этом объявят по всей империи!

***

Примечания

Наследный принц Ли Чжун (李忠), князь Лян Первый сын Гао-цзуна, приемный сын императрицы Ван, объявленный наследником престола примерно в 9 лет, когда У Цзэтянь еще была наложницей. Его матерью была наложница низкого статуса, но формально он считался «приемным сыном» императрицы Ван, у которой не было своих детей. Через 4 года после этого, получив влияние на Гао-цзуна и став императрицей, У Цзэтянь вынудила императора сместить наследника, сослать, а наследным принцем сделать своего сына, Ли Хуна. Принц был сослан в глухую провинцию. Потом в еще более далекую. Нигде нет упоминаний, что он собирал войска или свою фракцию, но все равно через 8 лет он был обвинен в заговоре и колдовстве, убит или был принужден к самоубийству. Если посчитать, ему был примерно 21 год. Сяо-шуфэй Она была главной и горячо любимой фавориткой Гао-цзуна в первые годы его правления. Законная жена Гао-цзуна, императрица Ван, нелюбимая им и не имевшая детей, ревновала и боялась влияния Сяо Шуфэй, которая открыто презирала ее и надеялась со временем заменить на троне. Именно из-за их конкуренции У Цзэтянь снова появилась при дворе – ее привела императрица Ван, зная о прежнем увлечении Гао-цзуна. В итоге Сяо-шуфэй, как и императрица Ван, была обвинена в колдовстве и других грехах, низложена и подвергнута жестокой мучительной казни. В 655 году по приказу У-хоу ее и императрицу Ван публично забили палками, отрубили руки и ноги, а потом бросили в чан с вином. По легенде, перед смертью она крикнула: «Пусть я в следующей жизни стану кошкой, а императрица У — мышью, чтобы вечно грызть ее горло!» Из-за этого императрица У всю жизнь боялась кошек и запрещала их держать во дворце. По некоторым версиям, после казни Сяо-шуфэй император Гао-цзун увидел ее окровавленный призрак, что стало одной из причин его психического расстройства. Цяньчжоу (黔州) Одно из самых печально известных мест для ссылки высокопоставленных чиновников и членов императорской семьи в древнем Китае, особенно при династии Тан. Императоры Тан отправляли в Цяньчжоу своих самых опасных или ненавистных родственников, чтобы суровые условия и болезни помогли им умереть естественной смертью, избавляя императора от прямого приказа о казни. Густые леса, высокие горы, глубокие ущелья и мало плодородных равнин. Дорог практически не было, передвижение было крайне затруднено и опасно, и район очень далеко от главных столиц империи, путь занимал многие месяцы и был очень тяжелым. Жаркое, влажное и душное лето; сырая и промозглая зима; болота; отсутствие иммунитета к местным частым болезням. Бедный регион, с примитивным сельским хозяйством, местное население составляли неханьские малые народности, которые вели совершенно иной образ жизни и говорили на непонятном диалекте. Это была медленная смерть для изнеженного столичного чиновника или члена императорской семьи. Туда был сослан смещенный за непозволительно дурное поведение – Ли Чэнцянь, старший сын императора Тай-цзуна, а позже неугодный У Цзэтянь Ли Чжун, сын Гао-цзуна и наложницы, первый наследный принц. Гробница Чжаолин (昭陵) Реальный исторический мавзолей, принадлежащий императору Тай-цзуну, второму правителю династии Тан. Тай-цзун первым из императоров династии Тан выбрал естественную гору для усыпальницы (до этого строили рукотворные курганы). Поездки для жертвоприношений в императорские гробницы были важной частью ритуала для императоров и императриц. У Цзэтянь не один раз сопровождала императора Гао-цзуна в таких поездках.

Глава 24. Вегетарианская утка

* «Вегетарианская утка». На вид — ароматное и жирное мясо, а на самом деле — постные овощи. О том, что некоторые вещи — не то, чем кажутся, и некоторые слова не всегда отражают истинную суть.

***

...Фэншань. Фэншань — это жертвоприношение Небу, подношение шести великим предкам, поклонение горам и рекам, воздаяние всем божествам. Начатый Цинь Шихуаном, с пышностью продолженный Хань У-ди, в смутные времена этот ритуал прервался. Тай-цзун несколько раз пытался совершить ритуал Фэншань, но не смог. Нынешний император достиг этого. Более того — он совершит ритуал Фэншань вместе с императрицей, возвещая Небу и Земле их совместное правление. Это беспрецедентно в истории. Се Юнь не вернулся на пир во дворец Циннин, а сразу отправился в свою усадьбу. Шань Чао, такой же промокший, сидел с ним в карете с жаровней. Всю дорогу царило молчание, лишь стук колес по мостовой улицы Чжунчжэн нарушал тишину. Когда они проезжали мимо ворот монастыря Цыэнь, Шань Чао внезапно откинул занавеску. Высокие храмовые ворота величественно возвышались в ночи, нефритовые ступени терялись в непроглядной тьме. — Хочешь вернуться бить в деревянную рыбу — так и скажи, — лениво проговорил Се Юнь. Но Шань Чао, не отрывая взгляда от удаляющихся ворот, вдруг усмехнулся с легкой насмешкой: — Нет. Я просто думаю... почему в тот день, возвращаясь ночью в усадьбу, ты тоже вдруг откинул занавеску и взглянул на монастырь? Се Юнь наконец открыл глаза, до этого момента полуприкрытые. В теплом воздухе кареты его мокрые ресницы уже высохли и теперь поднялись с ленивой, небрежной грацией. Вместо ответа он спросил: — Ты хочешь вернуться в Цыэнь? Вернуться? Шань Чао на самом деле не считал два года монастырской жизни чем-то плохим. Если сердце спокойно, мужчина может жить где угодно — утренние колокола, вечерние барабаны, простая еда — все это было вполне терпимо. Но... Шань Чао на мгновение задумался, затем покачал головой: — Пока что нет. Се Юнь усмехнулся: — Значит, причина, по которой ты только что откинул занавеску, та же, что и у меня в тот день... Просто от скуки, посмотреть. У Шань Чао дернулся уголок брови. Се Юнь снова закрыл глаза. Карета вернулась в усадьбу Се. Слуги уже зажгли фонари и ждали во внутреннем дворе. Впереди всех стояла та самая служанка-управляющая в легком алом шелке. Когда Се Юнь, кутаясь в лисью шубу, вышел из кареты, она тут же подошла, почтительно поклонилась и подняла лакированный поднос с золотой росписью: — Командующий, только что из дворца Циннин прибыли с даром от императрицы. Я не осмелилась прикасаться, прошу Вас взглянуть! Шань Чао остановился за спиной Се Юня и замер. На золотом подносе лежали два новых мундира императорской стражи: Один — из белой шелковой парчи с темно-красными узорами летучих рыб, с поясом и сапогами, очевидно, форма командующего стражей стражи, а сверх этого — гора сияющего великолепного жемчуга. Второй — тоже парчовый, но проще по крою и с обратной цветовой гаммой. Се Юнь развернул вторую форму и примерил его к фигуре Шань Чао — плечи и длина идеально подошли. — Это для тебя. Се Юнь бросил парчовый мундир в руки Шань Чао и развернулся, чтобы уйти. Падение командующего императорской стражи в воду во время ночного дозора — событие само по себе незначительное, особенно на фоне объявленного на следующий день императорского путешествия на гору Тайшань. Но даже такое мелкое происшествие вызвало немалый резонанс при дворе и за его пределами, а в народе поползли самые разные слухи: — Императрица У жестока и коварна, командующий Се, помогающий тирану, чуть не утонул, потому что его утянул под воду призрак казненной императрицы Сяо,искавшей замену… — Императрица У идет против воли Неба, командующий Се служит ее когтями, и души невинно убитых чиновников явились ночью, чтобы забрать его в преисподнюю... Се Юнь перелистнул страницу книги: — «Меняют отвар, но не состав лекарства». Так было, когда У-хоу стала императрицей, когда объявили наследного принца, теперь с ритуалом Фэншань... Всякая ненависть в этом мире имеет причину, а слухи — всего лишь слухи, не стоит обращать на них внимания. С той ночи Се Юнь больше не появлялся во дворце, но поток посетителей, желавших навестить пострадавшего, не иссякал. Половина чиновников Чанъаня лично засвидетельствовала свое почтение, а те, кто не пришел, прислали подарки. Что касается второй половины, которая и не явилась, и не прислала подарков, то распускаемые ими слухи все равно доходили до ушей Се Юня, и он легким движением кисти обводил их имена кружками. Шань Чао, стоя рядом, наблюдал, как в списке чиновников Чанъаня одно за другим появляются обведенные тушью имена. Се Юнь ткнул пальцем в первые несколько имен вверху списка и небрежно пояснил: — Чжан Вэньгуань, придворный историк, по указу императора редактировал летописи. Его Величество планирует назначить его главным летописцем. Дай Чжидэ, племянник советника Дай времен Тай-цзуна, ныне инспектор наследного принца. В будущем непременно станет главным советником… Шань Чао удивленно спросил: — Почему ты обвел их имена? Се Юнь с серьезным видом ответил: — Однажды говорили обо мне гадости. Шань Чао: — ... — В конце прошлого года на пиру во дворце, когда все веселились и пили, император вдруг спросил меня: «Почему Пуян называют Императорским холмом?» Я как раз поперхнулся вином и еще не успел ответить, а министр Дай уже влез: «Потому что там жил древний император Чжуань-сюй. Хотя командующий Се достиг совершенства в боевых искусствах, его ум пуст, и мне стыдно за него». То есть я, по его мнению, невежественная дубина с крепкими кулаками. Се Юнь отложил кисть и жестом приказал подать чашку чая. Шань Чао внутренне воспротивился. Но с того места, где он стоял, приподнятый внешний уголок глаза Се Юня образовывал... невыразимо притягательную линию у виска. Он засмотрелся и, сам не поняв как, налил чай в чашу и вложил ее в холодные пальцы Се Юня. Тот усмехнулся: — Вот если бы ты сразу был таким услужливым... — ...Ученик должен служить наставнику, — равнодушно ответил Шань Чао. — Кто тебе тут наставник? — фыркнул Се Юнь. Шань Чао глубоко вдохнул и ткнул пальцем в список чиновников: — Эти люди — из фракции наследного принца? — Естественно. — Раз императрица решилась на убийство самого наследного принца, почему бы ей не казнить их? — Естественно, нельзя. Шань Чао слегка прищурился. Се Юнь отхлебнул горячий чай и закрыл список чиновников: — У императрицы три... нет, четыре сына. Если один наследник престола исчез, его можно заменить другим. А вот этих стариков, что только и делают, что разглагольствуют о ритуалах и морали – хоть они тебе на каждом шагу палки в колеса ставят, язвят и готовы забить тебя насмерть своими хубанами – трогать нельзя. Потому что империя еще держится на них. …— Они не то, что кланы Гуаньлун в прошлом — не угрожают самой основе власти императора. В конечном счете, все, что они делают, — ради рек и гор, алтарей духам земли и злаков. Убить их просто. Но что потом? Толпа подхалимов, воспевающих твою добродетель, куда хуже зала полноценных сановников, готовых поспорить. Тот, кто стоит на вершине, должен терпеть инакомыслящих — в этом и есть суть. На алтарях духам земли и злаков император совершал жертвоприношения ради урожая. Шань Чао вдруг осознал, что Се Юнь, кажется, обожает его поучать. Он мог разразиться целой тирадой, на первый взгляд звучащей как обычная бюрократическая болтовня, но порой поразительно точную. При этом Се Юнь никогда не учил его боевым искусствам. Более того, он сам, похоже, их забросил. После возвращения из «Кузницы мечей» он больше не обнажал меча. К тому же он, казалось, был очень зябким — уже глубокой осенью кутался в меховую накидку. Шань Чао задумчиво уставился на него. Се Юнь провел мягкими кончиками пальцев по желтоватой бумаге списка и спросил: — Понял? — Понял. — И что именно? — «В животе у первого советника можно на лодке проплыть». Ради страны, некоторых — хоть они и бесят — убивать нельзя. — Верно, — уголки губ Се Юня изящно приподнялись. — Но я учил тебя не тому, как быть первым министром. —...Но если стоящий у власти — не первый министр, тогда кто? Се Юнь не стал объяснять. Внезапно он с оживленным интересом повторил: — Эти старики вечно ставят тебе палки в колеса, язвят и все время норовят прикончить... Хоть они тебе и омерзительны, но сделать ты ничего не можешь... ...— Потому что ты ешь их еду, пользуешься их вещами, живешь у них. Разозлишь их и тебя выбросят ночевать под мостом... Шань Чао: «...» Он серьезно спросил: — Сколько ты хочешь за урок, наставник? Се Юнь, казалось, находил это забавным. Слегка склонив голову, он окинул Шань Чао оценивающим взглядом — будто размышлял, какую ценность представляет товар. — Ладно, ты вполне неплохое вложение, — небрежно бросил он. — Когда через пару лет взлетишь к вершинам, не забудь оставить своему старому наставнику хоть миску риса. Шань Чао усмехнулся, не придав этому значения. Как раз в этот момент служанка пригласила их к столу, и он уже повернулся к двери. Но на пороге внезапно остановился. Оглянулся и сказал: — Ты ведь не старый, наставник. Се Юнь как раз убирал список чиновников на полку и, услышав слова Шань Чао, на мгновение замер, а затем рассмеялся: — Верно, это всего лишь скромность наставника. Не принимай всерьез. Шань Чао временно поселился в усадьбе Се Юня, и это «временно» затянулось на добрых полмесяца. У него не было другого места, куда он мог бы отправиться — да ему и не позволили бы. На следующий день после инцидента в императорском дворце императрица прислала гонца с витиеватыми восхвалениями в адрес Се Юня: его превозносили за преданность престолу и усердие в службе, а Шань Чао — за смелость и находчивость при спасении утопающего. Хотя формально это выглядело как утешение для пострадавшего командующего дворцовой охраны, в последних строках недвусмысленно проглядывал истинный смысл: «Раз уж Шань Чао появился здесь по твоей вине, пусть остается в твоей усадьбе, пока я не решу его дальнейшую судьбу». К счастью, у императрицы У сейчас не было времени на подобные решения. Через несколько дней императорское шествие должно был отправиться в Восточную столицу, Лоян, а оттуда, с пышной свитой из десятков тысяч чиновников и слуг, двинуться в сторону горы Тайшань. В тот день в усадьбе Се Юня царила необычная тишина. За ужином за столом сидели только он и Шань Чао, а блюда подавала сама управляющая служанками — позже Шань Чао узнал, что ее звали Цзиньсинь, и она была подарена императрицей У. Из-за этого он всегда держался от нее на расстоянии, но Цзиньсинь, казалось, симпатизировала ему — каждый раз, встречаясь взглядом, она прикрывала рот рукой, улыбалась, и в ее глазах читалось множество невысказанных слов. Днем Цзиньсинь распорядилась приготовить для Шань Чао вегетарианскую утку, а вечером, подавая ее, на мгновение замешкалась — взяла почти пустую пиалу с супом, стоявшую перед Шань Чао, и переставила ее перед Се Юнем, а на освободившееся место поставила ароматное, нежное блюдо. Се Юнь, до этого вяло ковырявшийся в своем рисе, удивленно поднял бровь: — Кто здесь твой господин? Цзиньсинь рассмеялась: — Конечно Вы! Но разве господину командующему нравится это блюдо? Почему бы тогда не отдать его тому, кто его любит? Шань Чао смущенно отвел взгляд, но Се Юнь, кажется, нашел ситуацию забавной: — Если он тебе так нравится, может, переведешься к нему в служанки? Подобные слова он произносил уже не раз, но всегда в шутку, и никто не воспринимал их всерьез. Цзиньсинь лишь рассмеялась, словно серебряный колокольчик, грациозно присела в поклоне и скользнула за дверь. В отличие от Се Юня, Шань Чао ложился спать рано и вставал на рассвете — привычка, выработанная за годы аскетичной жизни в монастыре, строгая до педантизма. Погасив свет, он быстро погрузился в сон. Однако вскоре какое-то шестое чувство резко взведенной пружины заставило его проснуться. Шань Чао вскинулся, одним движением руки, способным расколоть скалу, резко сжал пальцы у самого края постели! Бам!!.. Гибкий силуэт едва увернулся, шлейф аромата от одежд расплылся в воздухе. Затем раздался легкий, как шепот, женский голос: — Не пугайтесь, господин, это я. Брови Шань Чао резко сдвинулись. Перед ним стояла Цзиньсинь! Хорошо, что в последний момент он успел отвести руку — иначе нежная шея девушки уже была бы сломана. Цзиньсинь, смеясь, прижала ладонь к груди. Лунный свет заливал комнату, очерчивая ее соблазнительный силуэт у самой кровати. Сквозь полупрозрачные одежды просвечивала фарфоровая кожа, а легкое движение руки подчеркнуло соблазнительные изгибы. Водопад распущенных волос и тончайшая ткань одеяний источали дурманящий аромат, способный свести с ума любого мужчину. В голове Шань Чао мелькнула абсурдная догадка, но внешне он остался невозмутим: — Что привело Вас сюда в такой час, гунян? Цзиньсинь, не моргая, смотрела прямо на него своим ярким взглядом, будто пытаясь заглянуть через его глаза прямо в глубины его сознания и души. Затем она медленно протянула руку и коснулась мускулистого плеча Шань Чао. — В нынешнем Чанъане царит мода на роскошь, даже мужчины увлекаются украшениями. Такие сильные и мужественные плечи встретишь редко, — прошептала она. ...— Разве господин не понимает? — Цзиньсинь наклонилась к его уху, смеясь. — Командующий велел мне обслужить вас... естественно, Вы можете делать все, что пожелаете. Под ее пальцами мышцы Шань Чао слегка напряглись. — Конечно, если я Вам не нравлюсь, можете выбрать другую, — улыбнулась Цзиньсинь. — В усадьбе много прекрасных служанок. Просто я буду... немного разочарована. В переплетении лунного света и теней выражение лица Шань Чао было трудно разглядеть. Лишь по движению груди можно было понять его волнение, прежде чем он холодно произнес: — Ваш командующий часто принимает гостей подобным образом?! Цзиньсинь слегка опешила, затем рассмеялась: — Командующий волен принимать гостей как пожелает. Но, духовный мастер, Чанъань — место, где тонут в роскоши и женских чарах. Раз уж Вы здесь, почему бы не последовать местным обычаям? Шань Чао откинулся назад, а Цзиньсинь наклонилась так близко, что почти касалась его. Ее нежные пальцы медленно скользили от его плеча к груди: — Впереди Вас ждет еще много соблазнов, духовный мастер. Власть и положение, вино и женщины, богатство и страсти, прекрасные девы, проплывающие мимо как облака... Все эти удовольствия будут окружать Вас со всех сторон. Если Вы не справитесь с этим сейчас, что же будет, когда Вы будете окончательно опутаны этим блеском? Ее алые губы медленно приближались, но в этот момент Шань Чао резко поднял руку, преградив путь ее изящной руке, после чего встал, накинул одежду и широкими шагами направился к двери. Цзиньсинь слегка опешила, нахмурив брови: — Духовный мастер? Рука Шань Чао легла на дверной косяк. Его силуэт, поглотивший весь лунный свет, казался абсолютно темным, без малейшего проблеска. — Гунян, я всего лишь странник в Чанъане. Даже величайшие власть, богатство и удовольствия — не более чем мимолетные облака. Благодарю за Вашу благосклонность, но прошу Вас удалиться. Он открыл дверь и, не оглядываясь на опешившую Цзиньсинь, вышел. Ночной воздух усадьбы Се Юня был наполнен серебристым светом. Шань Чао быстрыми шагами прошел по галерее и, не сбавляя темпа, распахнул дверь кабинета с резким скрипом. Внутри ярко горели светильники. Се Юнь, откинувшись за рабочим столом, просматривал документы. За полупрозрачной ширмой смутно виднелся изящный силуэт певицы, игравшей на кунхоу. Звуки музыки резко оборвались при его появлении. Се Юнь поднял взгляд: — В чем дело? Шань Чао бросил взгляд на силуэт за ширмой: — Выйди. Его голос не был громким, но певица заметно испугалась. Дрожа, она поднялась, приподняла прозрачную занавесь и, робко взглянув на неожиданно ворвавшегося мужчину, покосилась на Се Юня. Не получив от него поддержки, она поспешно сделала реверанс и на цыпочках выскользнула. Шань Чао подождал, пока девушка полностью не скроется в коридоре, а потом с грохотом захлопнул дверь. Повернувшись, он увидел, что Се Юнь уже отложил кисть, поднялся из-за стола и изучал его взглядом, в котором не было ни тени смущения или двусмысленности — только холодная, пронизывающая оценка. — Ты... Шань Чао успел произнести лишь одно слово, когда Се Юнь спокойно поднял палец, прерывая его: — Что ты здесь делаешь? Почему бы тебе не выкатиться обратно?

Глава 25. Терем Чэньсинь

* Чэньсинь (称心) — двойной смысл. Буквально — «приходиться по душе», «быть полностью удовлетворенным». Но еще это и имя.

***

По мнению Шань Чао, когда грязные делишки раскрываются, их зачинщик должен по крайней мере испытывать стыд или хотя бы робость. Однако, к его удивлению, Се Юнь не проявлял ни того, ни другого. Напротив, его поведение было агрессивным, словно происходящее было не только оправданным, но и необходимым. — Госпожа Цзиньсинь слишком любезна, но я, право, не могу принять ее услуги, — Шань Чао, оправившись от краткого изумления, спокойно уставился на Се Юня. — Прошу Вас, господин командующий, заберите ее обратно. На лице Се Юня не дрогнул ни один мускул: — Цзиньсинь, хоть и постарше, но на редкость надежна. Если она тебе не по нраву, можно заменить на другую. Уходи, она все уладит. — Ничего улаживать не нужно. — Вон. — Ничего улаживать не нужно! Их взгляды скрестились, воздух натянулся до предела, и только треск свечей нарушал тишину. Шань Чао произнес медленно, подчеркивая каждое слово: — Я сказал: ничего улаживать не нужно. Се Юнь слегка откинулся назад, оценивающе оглядел Шань Чао с ног до головы и внезапно спросил: — Это потому что ты монах? Шань Чао на мгновение застыл. Он, ставший монахом по обстоятельствам в середине пути, на самом деле не отличался особым благочестием. Даже без внутренних ограничений монашеских обетов, он почему-то испытывал острое отвращение к близости с такой ослепительно красивой женщиной — не потому что считал Цзиньсинь «нечистой», нет. Просто... он сопротивлялся самому факту. «Что, я для них жеребец, что ли? Достиг определенного возраста — и можно свести с любой самкой для случки?» Шань Чао холодно выдохнул, не желая объясняться, и коротко бросил: — Да. Се Юнь спросил: — Тогда почему, когда дело доходит до вина, ты не испытываешь ни малейших угрызений совести? Шань Чао: «...» Се Юнь приподнял бровь, покачивая указательным пальцем. Руки человека, с детства тренировавшегося с мечом, всегда отличались изяществом. Пальцы Се Юня были особенно прекрасны, и даже такой простой жест выглядел издевательски-насмешливым. — Ты ставишь меня в затруднительное положение, — медленно произнес Се Юнь. ...— Если бы тебе просто не нравилась Цзиньсинь, это еще можно было бы понять — у каждого свои предпочтения. Но если ты не хочешь никого... это уже странно. Ма Синь и другие уже обзавелись любовницами, а ты за полмесяца в моей усадьбе даже не взглянул на служанок... ...— Это заставляет меня задуматься, нет ли у тебя... особых пристрастий. — Се Юнь сделал паузу. — Если это так, то это действительно проблема. Невидимая рука внезапно сжала горло Шань Чао, будто когти впились в его плоть. Он даже не сразу осознал, на что намекает Се Юнь. Вернее, подсознание мгновенно распознало ужасающий подтекст этих слов, заставив его сознание отказываться от понимания. Шань Чао сглотнул. Когда он наконец заговорил, его голос звучал с небывалой ледяной жесткостью: — Нет. Это не так... Просто не заставляй меня делать то, что мне противно. При свете лампы выражение лица Се Юня внезапно изменилось. Хотя времена изменились и обстановка была совершенно иной, но в тот момент — тот же человек, тот же ответ, не изменившийся за годы тон этого голоса — все это внезапно создало иллюзию путешествия во времени. ...Что он сказал тогда?.. «Даже если власть и престол превратятся в прах — это уже вопрос жизни и смерти. Тебе стоит лишь пожелать, и тысячи людей лягут костьми, пролагая тебе путь, даже без твоего личного участия...» Но юноша стоял неподвижно посреди песчаного вихря, его голос, хриплый и непреклонный, врезался в память так глубоко, что даже спустя годы эхом звучал в ночных кошмарах: «Здесь нет места компромиссам... Наставник, не заставляй меня делать то, что мне противно!» Се Юнь почувствовал горькую иронию. Ему даже захотелось громко рассмеяться — но годами выкованное самообладание подавило этот смех еще в горле. Его взгляд, устремленный на Шань Чао, был темным и ледяным. Внезапно он резко и громко захлопнул лежавшую перед ним книгу. Шань Чао увидел, как он поднялся, обошел стол и направился к двери. Проходя мимо, Се Юнь даже не удостоил его взглядом. Распахнув дверь, он резко крикнул: — Прислуга! Готовьте карету! Снаружи сразу же засуетились. Дежурный слуга с фонарем поспешил к нему, лицо его выражало недоумение, но он не смел медлить и тут же бросился к воротам. — Раз ты утверждаешь, что у тебя нет особых пристрастий... — Се Юнь повернулся. Шань Чао настороженно замер. Ирония в глазах Се Юня наконец всплыла на поверхность, словно тень из глубины: — ...Тогда докажи это. Спустя час. — Квартал Чанпин, Терем Чэньсинь. На главной улице Чанпина теснились бесчисленные дома музыки и увеселительные заведения. Повсюду горели огни, лилось вино, звучали струны и флейты — даже ночной ветер был пропитан ароматом румян и пудры. Шань Чао с рождения не видел ничего столь пышного и развратного. Даже ночные пиры во дворце, и те казались скромными по сравнению с вольными нравами Чанпина. Кругом сверкали дорогие кареты и породистые кони, ослепляя роскошью. Казалось, стоило лишь на миг отвлечься — и можно было навсегда утонуть в этом прибежище неги, где соловьи пели, а ласточки кружились в танце. Се Юнь звонко поставил чашу. Вино искрилось в нефритовой чаше, густое, как голубиная кровь, нежное, как бараний жир. В свете огней оно переливалось, словно драгоценный камень. Пальцы Се Юня, лежавшие на краю бокала, казались продолжением нефрита — изящные, с тонкими суставами, безупречные. Шань Чао невольно задержал на них взгляд и не мог отвести несколько долгих мгновений, пока Се Юнь не поднял кончики пальцев и не постучал ими по стенке бокала — медленно, с подчеркнутой небрежностью. Шань Чао резко поднял глаза. Се Юнь холодно смотрел на него: — На что уставился? Дыхание Шань Чао на мгновение сбилось. Он отвел взгляд, не ответив. К счастью, Се Юнь не стал настаивать, лишь усмехнулся и коротко бросил: — Налей. Этот приказ «налей» относился не к нему, а к девушке, стоявшей рядом. Чанъаньские увеселительные кварталы были местом, где за ночь легко спускали тысячи золотых, но в Тереме Чэньсинь цены на все были вдвое выше, чем у других. И это было неспроста — совершенство черт здешних красавиц стоило каждой монетки. Се Юнь не скрывал лицо — маска сразу выдала бы, что командующий императорской стражей заглянул в увеселительный квартал. Однако, едва переступив порог, он рассыпал горсть золотых семечек в виде чаевых и потребовал, чтобы вино налила первая красавица заведения. Хозяин заведения, мельком взглянув на пробу золота, мгновенно понял, что перед ним важный гость, и без лишних слов провел их в лучший кабинет, прислав еще четырех популярных здесь девушек аккомпанировать на струнных и бамбуковых инструментах. Красавица грациозно протянула руку, наливая Шань Чао бокал прозрачного вина светло-золотистого оттенка, и с улыбкой промолвила: — Это наше домашнее вино «Пьянящая тело нега». Его делают девушки нашего Терема сами из свежих цветов и фруктов. Оно опьяняет, но не вредит здоровью. Прошу Вас, оцените. Ее опытный взгляд сразу уловил суть. Се Юнь, хоть и был ослепительно красив и щедр, но... слишком щедр, а в его взгляде читалась опасная холодность — явно не мирный праздный аристократ. Шань Чао же казался куда более сдержанным и устойчивым, к тому же совершенно неискушенным в делах любви: с момента прихода он даже не взглянул на девушек. С таким новичком сладить — пара пустяков. Красавица вполне доверяла своей внешности. Легко коснувшись рукой с шелковым платочком плеча Шань Чао, она сразу поняла, что этот мужчина, должно быть, занимается боевыми искусствами — его осанка была прямой и собранной, несравнимой с изнеженными мандаринами, которых она обычно развлекала. В душе она даже прониклась к нему симпатией. Но Шань Чао неожиданно уклонился от прикосновения, одним глотком осушил чашу и молча поставил его на стол. Красавица на миг растерялась, но тут же улыбнулась: — Вам понравилось? — и снова налила. Шань Чао не ответил, просто выпил еще раз. Девушка замерла с нефритовым кувшином в руках, не понимая, что делать, но тут раздался голос Се Юня: — Еще. Красавица не осмелилась возражать, лишь с застывшей сладкой улыбкой налила очередную порцию играющего на свету вина. Она смотрела, как Шань Чао в третий раз одним махом опрокидывает бокал «Пьянящей тело неги» — напитка, о котором обычные посетители могли только мечтать. Он оставался невозмутимым, будто не замечая ни мелодий струнных, ни тихих песен, и лишь прямо сидел, уставившись в глаза Се Юню. Красавица и вправду не понимала, в какую игру играли сегодня эти двое. Чувствуя, что нарвалась на сложных клиентов, она уже собиралась найти подходящие слова, чтобы разрядить обстановку, но тут Се Юнь равнодушно произнес: — Чего застыла? Голос его звучал спокойно, но в нем явно читался холод. Нежная ручка красавицы дрогнула. Она вынуждена была снова и снова наполнять бокал, а Шань Чао — без единого слова — продолжал пить. Хотя никто не говорил ничего плохого и не проявлял агрессии, атмосфера становилась все более напряженной, и ей было не по себе. Когда же нефритовый графин окончательно опустел, она наконец собралась с духом и мягко предложила: — В последние дни я неважно себя чувствую, наверное поэтому вид у меня не самый свежий. Если господину не по нраву, у нас есть и другие сестры — Чуньхуа, Цююэ — все красавицы, да и талантами не обделены. Не желаете ли взглянуть? Логика красавицы оказалась схожа с мышлением командующего Се: «Не нравлюсь? Что ж, найдем другую». В этом и проявлялась ее тактичность — она не ревновала, если гости выбирали других, а слова ее звучали мягко и учтиво. Именно в этом и заключалось превосходство Терема Чэньсинь над прочими заведениями. Однако Шань Чао лишь усмехнулся — улыбка мелькнула и тут же исчезла в глубине его темных глаз: — Благодарю за гостеприимство, но не стоит. Можете удалиться. Красавица замерла в недоумении. — ...Господин недоволен игрой на струнных? Может, мелодия Вам не по нраву? — Нет. — Тогда, быть может, мои сестры ведут себя недостойно? — Тоже нет. — Но... — красавица хотела было продолжить, но Шань Чао неспешно поднялся и, глядя на Се Юня сверху вниз, произнес: — Наставник, я выйду. Если тебе приглянется какая-нибудь... или даже несколько девушек... можешь воспользоваться без стеснения. Я подожду снаружи. «Бывает же, чтобы наставник брал ученика в публичный дом — вот это я понимаю, наглядное обучение!» — промелькнула в голове у красавицы единственная мысль. Се Юнь медленно поднял руку и отмахнулся — но не от Шань Чао, а от девушек: — Вон. Не смея вымолвить ни слова, красавица поспешно поднялась и, пятясь, вывела всех четырех девушек из комнаты. Они исчезли бесшумно, словно тени. Когда в комнате не осталось никого постороннего, Се Юнь наконец заговорил: — Ты презираешь их? — Нет, — ответил Шань Чао. — В Чанъане чиновники сменяются как приливы и отливы, знатные семьи в одночасье лишаются всего, а женщин их семей ссылают в увеселительные кварталы. Многие попадают сюда, в Терем Чэньсинь. Не суди их по статусу — большинство из них образованны и талантливы не меньше, чем Цзиньсинь. Не стоит смотреть на них свысока. Шань Чао ненадолго замолчал, затем произнес: — Я ни на кого не смотрю свысока. Но тут же его тон изменился, став ледяным: — Командующий Се... Ты так часто упоминаешь Цзиньсинь — даже в случайном разговоре. Это потому, что ее тебе пожаловала сама императрица У? Се Юнь не ожидал такого вопроса. На мгновение он замер, затем резко, с откровенной насмешкой, приподнял бровь: — Я полагал, ты не настолько глуп, как Хэлань. Оказывается, я ошибался. Шань Чао: «...» Он уже открыл рот, чтобы ответить, но Се Юнь внезапно спросил: — Ты знаешь, почему это место называется Терем Чэньсинь? — ... — Чэньсинь... — продолжил Се Юнь, его голос звучал почти небрежно. — Покойный император лишил наследного принца Чэнцяня титула за то, что тот был слишком привязан к танцору по имени Чэньсинь. Узнав об этом, император пришел в ярость, казнил танцора, а вместе с ним — еще несколько человек. Чэнцянь так горевал, что устроил в саду алтарь в память о возлюбленном, месяцами не появлялся при дворе под предлогом болезни... и в конце концов поднял мятеж, стоивший ему жизни… — Поэтому Чэньсинь олицетворяет южный ветер, — взгляд Се Юня скользнул в сторону Шань Чао, наполненный опасным намеком, — и именно поэтому этот квартал славится на весь Чанъань. Глаза Шань Чао едва заметно прищурились. В следующее мгновение раздался легкий стук в дверь, и она распахнулась. Четверо юношей с изящными, почти детскими, чертами лица вошли в комнату. Им на вид не более четырнадцати-пятнадцати лет — все белокожие, хрупкие, с невинным выражением лиц. Они выстроились в ряд и почтительно поклонились. Шань Чао ошеломленно произнес: — Ты... — Меня не касается, — лениво опершись на руку, проговорил Се Юнь. — Не в моем вкусе. Затем он кивнул в сторону Шань Чао и распорядился: — Идите к нему. Угодите — щедро вознагражу.

***

Примечания

История Ли Чэнцяня (李承乾), старшего сына Тай-цзуна, и Чэньсиня (称心) Чэньсинь был юным музыкантом-танцором в Управлении императорских жертвоприношений (太常寺). Он обладал прекрасной внешностью и искусно владел пением и танцами. В возрасте 10-15 лет он привлек внимание наследного принца Ли Чэнцяня (李承乾) и стал его фаворитом. Принц делил с ним кров и пищу. Кроме самого танцора вхожи к принцу стали и даосы Цинь Ин (秦英) и Вэй Линфу (韦灵符), баловавшиеся магией. В ранний период Тан такие отношения не были редкостью в аристократической среде, но отношения наследника с юным танцором и даосами-оккультистами бросали тень на репутацию престола и подрывали авторитет династии. Император Тай-цзун не смог договориться с сыном и приказал казнить танцора, даосов и других, кто был причастен к этому. Ли Чэнцянь, и без того страдавший от хромоты и напряжённых отношений с отцом, погрузился в пучину горя. Он тайно воздвиг алтарь в память о возлюбленном и носил траурные одежды, открыто демонстрируя свою печаль, что окончательно оттолкнуло от него Тай-цзуна. Позже, опасаясь, что император сделает наследником его брата, он поднял мятеж против отца, который был подавлен. Наследник был лишен титула, сослан, и умер в изгнании.

Глава 26. Пьянящий тела аромат

* Пьянящий тела аромат» (筋骨香) —непереводимая игра слов: «Аромат тела» и «Сухощавое мускулистое тело, пользующееся спросом/крепко спящее».

Название главы также перекликается с названием драгоценного вина из Терема Чэньсинь — «Пьянящая тело нега».

***

Юноши почтительно склонились в поклоне, их голоса, нежные и звенящие, звучали даже мягче, чем у девушек. Шань Чао остолбенел. В этот миг мальчики уже окружили его: кто-то принялся разминать плечи, кто-то — массировать ноги, а один, налив вина, поднес бокал к его губам. В этом возрасте они и без того были похожи на девушек а уж с румянами на щеках, томными голосами и жеманными движениями казались куда более женственными, чем прежние красавицы. Шань Чао тут же попытался увернуться, но старший из юношей, с бокалом в руках, ловко приблизился к нему и с улыбкой спросил: — Братец, впервые у нас? Шань Чао отстранил бокал, но мальчик и не подумал обижаться. Его высокий голосок зазвенел еще слаще: — Первый раз страшно, во второй — привычней. Если братец станет захаживать к нам почаще, то узнает, какое оно — истинное наслаждение... — Он игриво подмигнул и наклонился еще ближе. Шань Чао нахмурился: — Отойди! Юноша лишь лукаво прищурился, поставил бокал с «Пьянящей негой» и, взяв со стеклянного блюда виноградину, ловкими пальчиками очистил ее от кожицы. Затем, с томным взглядом, поднес ягоду к губам Шань Чао: — Раз братец не пьет, тогда, может... Шань Чао не выдержал и резко вскочил: — Я сказал — отойди! Юноши замерли. Музыка оборвалась. Мальчики переглянулись, растерянные и неуверенные. Се Юнь по-прежнему подпирал голову рукой и наконец лениво произнес: — В чем дело? От юношей исходил какой-то особый аромат — вроде бы тот же, что и у девушек ранее, но почему-то он вызывал у него беспокойство в сердце. Их тела, юные и гибкие, но с ощутимой мужественностью в осанке, разительно отличались от женских. А их легкие, яркие одежды, открывающие белоснежные шеи и руки, и вовсе создавали невыразимое чувство... Шань Чао поспешно отвел взгляд: — От них... разит этим запахом. Один из мальчиков робко предложил: — Если... если господину не нравится, мы можем переодеться и вернуться? Но Шань Чао вдруг взорвался, будто раненый зверь: —Не возвращайтесь больше! В комнате повисла напряженная тишина. Наконец Се Юнь усмехнулся — в его смехе не было ни намека на эмоции: — Вон. Юноши, явно задетые, поклонились и так же бесшумно, как и вошли, выскользнули из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Тук — легкий звук закрывающейся двери. В кабинете вновь остались только они двое. Шань Чао уставился на узоры грушевого столика, молчаливый и неподвижный, как камень. Если присмотреться, под темной тканью его одежды четко проступали линии напряженных мышц плеч и рук — в этой сдержанной холодности таилось что-то раскаленное, будто одна искра — и все взорвется безудержным пламенем. — Благовония в Тереме Чэньсинь одинаковые у всех, — лениво заметил Се Юнь. — Что девушки, что юноши — разницы нет. Шань Чао молчал. — Когда первая красавица прижималась к тебе, ты сохранял ледяное спокойствие, будто настоящий святой. А теперь несколько мальчиков тебя обступили — не демоны, не чудища — и ты уже готов бежать без оглядки? Шань Чао не отвечал. Се Юнь приподнял бровь, окидывая его насмешливым взглядом, и медленно продолжил: — Монах, ты выглядишь до смешного жалко... Он был прав. Шань Чао и сам понимал, насколько жалко он выглядит. И где-то в глубине его души, и он с ужасом осознавал это, зародился страх. Потому что он действительно ощутил что-то. Что-то, что вызывало у него тошноту и в то же время манило, заставляя возвращаться к этим мыслям с болезненным интересом. И самое ужасное — это не имело ничего общего с соблазнительной кожей Цзиньсинь или томными взглядами красавиц. Это исходило от тех самых юных созданий, которые размывали границы между мужским и женским. Пальцы Шань Чао впились в край стола, сухожилия резко проступили под кожей. Наконец он закрыл глаза и прошептал: — Замолчи. Перед ним прошелестела одежда. Се Юнь поднялся, подошел вплотную и присел на корточки, чтобы заглянуть снизу вверх прямо в его лицо. — Знаешь, как умер низложенный наследный принц? Шань Чао открыл глаза и увидел лицо Се Юня в полушаге от себя — так близко, что можно было разглядеть каждую длинную ресничку на его веках. Брови Се Юня от природы были будто выточены — ровные, изящные, идеальной густоты. Глаза же имели хищный разрез, с чуть приподнятыми внешними уголками. На женщине такие глаза выглядели бы пленительно, но на его лице они излучали леденящую, гипнотическую притягательность. Когда Шань Чао встретился с этим взглядом, что-то внутри него содрогнулось, породив необъяснимую боль и оцепенение. Но прежде чем он успел осознать это чувство, Се Юнь ледяным голосом продолжил: — После казни Чэнсиня Ли Чэнцянь воздвиг в саду алтарь с его изображением, где ежедневно рыдал и приносил жертвы. Позже, сгорая от обиды, он поднял мятеж вместе с Чжао Цзе, Ду Хэ и Хоу Цзюньцзи. После того, как мятеж бы подавлен, его сослали в Цяньчжоу. На следующую зиму покойный император тайно отправил туда главу «Темных врат» Инь Кайяна, и тот задушил принца веревкой на пустынном холме. Се Юнь сделал паузу: — Знаешь, откуда мне это так хорошо известно? Внутри Шань Чао будто звучал повелительный голос, требующий отстраниться, но тело не слушалось, оставаясь парализованным перед губами Се Юня, которые были в паре чи от него. С огромным усилием он наконец смог покачать головой. — Потому что, — произнес Се Юнь, — когда Ли Чэнцяня душили, я был рядом. Он выпрямился во весь рост и с легкой насмешкой взглянул на Шань Чао. — Даже наследный принц, увлекшись мужскими утехами, закончил жизнь в безвестной могиле. Если ты считаешь, что твоя судьба будет милосерднее — попробуй. Но делай это где-нибудь в Северной пустыне, а не в Чанъане. Чтобы не позориться и не угробить себя, а заодно и всю мою императорскую стражу. Шань Чао долго молчал, прежде чем хрипло выдавить: — У меня нет... склонности к мужчинам. Се Юнь усмехнулся: — Запомни свои слова. Он резко развернулся и вышел, его фигура растворилась за рядами шелковых занавесей. Лишь тогда Шань Чао наконец выдохнул, и все его тело обмякло от отпустившего напряжения. Только сейчас он осознал, что спина промокла от холодного пота, полностью пропитав одежду. Когда они покидали Терем Чэньсинь, было уже за полночь. Даже на оживленных улицах Чанпина почти не осталось прохожих. Лишь алеющие фонари над домами удовольствий да обрывки смеха и музыки, доносившиеся из-за резных окон, нарушали тишину. Воздух был пропитан сладковатым запахом остывших яств и вина. В карете Шань Чао наблюдал, как Се Юнь с закрытыми глазами притворяется спящим, будто полностью отрешившись от окружающего. Он сидел неестественно прямо, руки лежали на коленях, а широкие рукава парчового халата струились по бокам, словно вода. Ткань была тончайшей работы и, видимо, особенно хорошо впитывала запахи. Даже легкий успокаивающий аромат, курившийся в карете, не мог перебить густой сладковатый шлейф, исходивший от его одежды. Шань Чао знал, что это за запах. После того, как Се Юнь покинул их кабинет, он отправился в покои к лучшей куртизанке. Оказалось, хозяин заведения, увидев, что гости не остались на ночь, в панике явился с извинениями, спрашивая, не плохо ли обслужили девушки и юноши. В таком престижном месте, как Терем Чэньсинь, куда стекались высокопоставленные чиновники и богачи, изгнание куртизанки посреди приема было неслыханным позором — это могло даже повлиять на ее стоимость. Се Юнь не стал позорить заведение. Он удалился в покои куртизанки, где в одиночестве послушал ее исполнение мелодии «Осенняя луна над ханьским дворцом», после чего велел подавать карету. Что именно произошло в тех покоях — слушал ли он музыку или же были и другие, более интимные занятия, — никто не знал. Судя по времени, вряд ли что-то еще могло бы случиться. Однако Се Юнь на этот раз оставил необычайно щедрые чаевые — настолько, что куртизанка, забыв о прежнем унижении, с сияющим и застенчивым видом проводила их до самых ворот. Шань Чао затаил дыхание, но сладковатый аромат, исходивший от одежды Се Юня, проникал в каждую его пору, как змеиный хвост, пробуждая самые потаенные струны его души. Был ли запах на одеждах тех юношей таким же? Если бы он приблизился и вдохнул глубже, уловил бы разницу? Смог бы различить естественный запах кожи самого Се Юня? Шань Чао нервно переменил положение, чувствуя, как кровь разливается жаром по жилам. Разум отчаянно сопротивлялся, но волна возбуждения неудержимо стремилась вниз, к той самой запретной зоне. Стыд и чувство вины, переплетаясь с желанием, овладели им — неискушенным, но полным сил молодым мужчиной. Он пытался заставить себя вспомнить нежную кожу Цзиньсинь, озаренную лунным светом, или благоухающие черные волосы куртизанки. Но все образы расплывались, превращаясь в затянутый шелком альков Терема Чэньсинь, где в свете свечей мужская фигура сбрасывала одежды. Спина, гладкая, как нефрит, с четкими линиями лопаток, сужающимися к пояснице, которая терялась в соблазнительных тенях... Как орхидеи и нефритовые деревья, прекрасный, как картина. Это был Се Юнь. Шань Чао сжал кулаки под одеждой, ногти впились в ладони, и спустя долгое время на них проступили тонкие кровавые полоски, исчезнувшие в темноте между пальцев. В ту же ночь, после того как карета прибыла в усадьбу, Се Юнь, не дожидаясь слуг, первым вышел и внезапно оглянулся, бросив на Шань Чао оценивающий взгляд. Шань Чао знал — ночная тьма и широкие складки одежды не выдадут его состояния. Он замер, как высеченная из камня статуя, четкие контуры которой лишь подчеркивали непроницаемость. — С утра начнешь собираться. Пусть Цзиньсинь подготовит зимние вещи, — наконец произнес Се Юнь. — Через три дня императорское шествие отправляется на восток. Я веду шестьсот гвардейцев Северной стражи в качестве охраны, и ты будешь среди них. — В каком качестве? — спросил Шань Чао. Его голос звучал твердо, лишь с легкой хрипотцой, не выдавая ни единой эмоции. Се Юнь наконец отбросил беспочвенные подозрения. — В качестве моего помощника, — равнодушно ответил он. — Ты грубый, глупый и несговорчивый... но я не позволю, чтобы другие помыкали тобой. Шань Чао покорно ответил: — Есть. Казалось, он уже привык к язвительности Се Юня. Он стоял невозмутимо под его придирчивым взглядом, но вдруг с легкой насмешкой спросил: — Наставник еще не идет отдыхать? Должно быть, сегодняшний вечер в Тереме Чэньсинь выдался утомительным для него. Вам бы поскорее отдохнуть. — Кто тебе тут наставник? — криво усмехнулся Се Юнь и, взмахнув рукавами, удалился. — Наставник! — неожиданно громко окликнул его Шань Чао. Се Юнь замедлил шаг. — Сегодня Цзиньсинь-гунян оказала мне честь, но я повел себя бестактно и теперь глубоко сожалею. Благодаря Вашему наставлению в Тереме Чэньсинь я кое-что осознал... По возвращении с Тайшаня, разрешите мне возместить ущерб чайной церемонией и принести ей извинения? Фраза звучала изысканно вежливо, но подтекст был ясен: «Можно ли после поездки снова позвать Цзиньсинь?» Се Юнь не ответил сразу, но его плечи едва заметно расслабились, будто после долгого, глубокого выдоха. В темноте Шань Чао отчетливо разглядел это — будто камень наконец свалился с его души, и тело само собой освободилось от напряжения. — Вот если бы ты сразу был таким смышленым, — насмешливо бросил Се Юнь, продолжая идти, — не пришлось бы тратить целый вечер, чтобы научить тебя спать с женщиной. Когда Шань Чао наконец лег, была уже глубокая ночь, та самая темная пора перед рассветом. Погасив свет, он окунулся в полную тьму за плотными пологами кровати. Вокруг царила тишина. Закрыв глаза, он услышал, как далекие шаги ночного патруля проходят по галерее, постепенно стихая в направлении внутренних покоев. Туда, где спал хозяин усадьбы. ...Неужели Се Юнь в эту минуту уже спит? В кромешной тьме дыхание Шань Чао участилось. Глубоко внутри тела поднимался жар, раскаляя постель до нестерпимости. Он изо всех сил пытался отогнать посторонние мысли и заснуть, но стоило сознанию начать меркнуть, как перед ним возникали развратные, соблазнительные образы. То белоснежное тело прижималось к нему в лунном свете, шепча с улыбкой: «Разве чанъаньские красавицы не прекрасны? Разве не стоит предаться их ласкам?» То тонкие пальцы подносили к его губам виноградное вино, в ушах звенели сладострастные мелодии, женский смех и томные стоны окружали со всех сторон. Шань Чао резко отстранялся — но тут же перед ним возникали прекрасные юноши с напудренными лицами и алыми, как ягоды, губами. Они робко называли его «гэгэ», прижимаясь теплыми, податливыми телами. Но в некоторых ситуациях, особенно от девушки к парню, такое обращение может приобретать игривый, кокетливый оттенок, словно подчеркивая особую, почти родственную близость, напрашиваясь на покровительство. Образы мелькали, как в лихорадочном бреду, увлекая его в водоворот жара и смятения. Шань Чао чувствовал, как неутоленное желание разрывает его изнутри, причиняя почти физическую боль. Он стиснул зубы, пытаясь перетерпеть — и вдруг картина снова переменилась. Теперь он сидел в беседке у горячего источника, а перед ним, безмятежно растянувшись на лисьей шкуре, лежал человек. Его одежда была небрежно наброшена сверху, обнажая плечи и спину, кожу, еще влажную после купания, мягко поблескивающую в полумраке. Она была так близко, что стоило лишь протянуть руку... Шань Чао, словно одержимый, дотронулся — и одежда бесшумно соскользнула. Дальше все произошло само собой: захват, борьба, яростные толчки и стоны. Удовольствие, отравленное грехом, вспыхнуло с такой силой, что испепелило последние проблески разума. Будто зверь, наконец вырвавшийся из западни, он впился когтями в свою добычу, пожирая ее с наслаждением, капля за каплей... Он пристально вгляделся в покрасневшее от слез лицо того человека и, наконец, в смятении чувств выдохнул: «Наставник...» — Наставник... — Шань Чао резко открыл глаза и сел в кровати. Его дыхание было тяжелым и прерывистым, грудь бурно вздымалась. Глаза покраснели, налитые кровью, а в темноте его тело напряглось, как у дикого зверя — в этот момент он выглядел почти пугающе. Прошло несколько мгновений, прежде чем он с силой выдохнул и устало прикрыл глаза ладонью.

Глава 27. Дворец Цинлян

* Дворец Цинлян (清凉殿), букв. «Дворец Прохлады». Название подчеркивает иньскую (женскую/прохладную/водную) атмосферу.

***

В десятом лунном месяце император выступил из Восточной столицы. Свита из гражданских и военных чинов с ритуальными знаменами растянулась на сотни ли. Лагеря и шатры раскинулись по всей равнине От Когурё на востоке до Персии и Учана на западе — все вассальные государства прислали представителей со своими свитами. Войлочные юрты и шатры кочевников, стада коров, овец, верблюдов и лошадей заполонили дороги. Год выдался урожайным, цена на рис упала до пяти монет за доу, а пшеницу и бобы даже не выставляли на рынке. ...Через три дня императорская процессия отправилась из Лояна в священное шествие на восток. От Восточной столицы до горы Тайшань быстрый всадник мог бы добраться меньше чем за полмесяца, а Шань Чао в одиночку — и вовсе за несколько дней. Однако императорская процессия — не одинокий всадник. Бесконечные вереницы желтых знамен растянулись по горам и долинам. Выезжали на рассвете, останавливались на закате, проходя не больше десятка ли в день. Генерал Юйвэнь Ху во главе большого конного отряда объезжал внешний периметр, а Се Юнь лично командовал шестью сотнями гвардейцев императорской стражи, день и ночь охранявших императора и императрицу. С той ночи в Тереме Чэньсинь Шань Чао неявно избегал оставаться наедине с Се Юнем. К счастью, путь от Чанъаня до Восточной столицы был настолько суматошным, что Се Юню и дела не было до того, где находится Шань Чао. После выезда из лоянского дворца Шань Чао, как помощник командующего императорской стражей, возглавил отдельный отряд, следовавший на почтительном расстоянии от императорских паланкинов. Лишь изредка, поверх моря повозок и лошадей, он мог разглядеть вдали спину Се Юня, сидящего в седле. Се Юнь ни разу не обернулся, чтобы найти его взглядом. Глубокой осенью командующий императорской стражей уже оделся в теплый плащ на меху, а его длинные волосы, собранные в хвост, развевались на ветру вместе с полами одеяния. ... Он простудился. Эта новость распространилась вскоре после отъезда из Лояна. Все началось с того, что императрица У случайно увидела, как Ма Синь готовит лекарство, и заподозрила неладное. Се Юнь объяснил, что простудился после падения в воду, а из-за хлопот перед путешествием на восток болезнь затянулась. Ответ звучал логично, и императрице пришлось отступиться, лишь посоветовав ему беречь себя. Однако Шань Чао подозревал, что «простуда» Се Юня началась еще в Цзяннани. С момента возвращения в столицу его лицо так и не вернуло здорового оттенка и с наступлением осенних холодов становилось лишь бледнее. Перед отправлением в путешествие в его облике появилась едва уловимая болезненность. Принимал ли Се Юнь лекарства, пока они жили в усадьбе, Шань Чао не знал. Но теперь, когда императорская процессия ежедневно останавливалась лагерем, скрыть что-либо было невозможно. Судя по тому, что Се Юнь трижды в день принимал снадобья, вероятно, он начал лечение еще до отъезда из Чанъаня. ...Что на самом деле происходило с его телом? Шань Чао вспомнил Лун-гунян из подземелья, измученную страданием, и ее ладонь, пронзенную в попытке заглушить невыносимую боль, как было теперь очевидно. Его сердце сжалось, будто придавленное валуном. Он не мог позволить себе размышлять об этом. Каждый раз, когда перед его мысленным взором возникала полураздетая красавица в сумраке подземелья или сцена, где Лун-гунян, не в силах идти, опиралась на его плечо, по телу пробегала запретная, греховная дрожь, поднимаясь от самых нервных окончаний. Словно огромный зверь медленно поднимал голову из темной бездны в глубине его сердца. К счастью, у Шань Чао было много других забот, способных отвлечь его — например, наследный принц. Ли Хун, наследник престола, совершенно не держал зла за тот вечер, когда Шань Чао бросил его одного у озера Тайе. Напротив, он был невероятно рад, что Шань Чао сопровождает их в шествии на восток. Он еще не научился скрывать свою абсолютную доверчивость и часто вызывал Шань Чао в свою колесницу для бесед, которые могли длиться больше часа. Иногда Шань Чао, помня о напряженных отношениях между Се Юнем и принцем, отвечал сдержанно, но Ли Хун не обращал на это внимания. Сейчас у наследного принца было слишком мало людей, которым он мог доверять. Хотя его фракция уже набрала силу, а такие чиновники, как Дай Чжидэ и Чжан Вэньгуань, имели значительный вес при дворе, их преданность относилась к Дворцу наследного принца, а не к самому юному Ли Хуну. Только Шань Чао, чьи черты лица так напоминали его собственные, и кто появился перед ним, словно небесный воин, в момент смертельной опасности, вызывал у принца искреннюю привязанность. Однажды, играя в карете в шашки со своей подругой детства, юной госпожой Пэй Цзылю из хэдунского рода Пэй, он позвал Шань Чао судить их партию. Вдруг принц хлопнул в ладоши и спросил Пэй Цзылю: — Смотри, сегодня я в красных одеждах, и форма императорской стражи у мастера Синчао тоже красная. Похожи мы с ним на братьев? Придворные вокруг побледнели, а у некоторых даже подкосились коленки. Шань Чао резко нахмурился, уже готовый резко оборвать их, но двенадцатилетняя Пэй Цзылю простодушно воскликнула: — Конечно! Даже если бы одежды были непохожи, Его Высочество и мастер... — Наследный принц! — резко прервал их Шань Чао. Пэй Цзылю вздрогнула и резко замолчала. У наследного принца тоже дрогнула рука, и шашка со стуком упала на пол. Окружающие уже стояли на коленях, охваченные ужасом. Принц оглядел присутствующих, затем тяжело вздохнул и махнул рукой: — Все выйдите. Придворные, будто молившиеся, чтобы у них никогда не было ушей, поспешно поднялись и покинули карету. Когда внутри остались только они трое, наследный принц нерешительно посмотрел на Шань Чао и вдруг спросил: — Мастер Синьчао, Вы все еще помните тот случай в монастыре Цыэнь, когда старший советник Лю и я разыграли спектакль с отравлением, чуть не погубив монахов? Шань Чао на мгновение замер, затем отрицательно покачал головой. — ...Что ж, это хорошо. Принц снова вздохнул, на этот раз с тоской: — В тот день я действительно думал, что умру. Когда яд начал действовать, боль была такой, что в глазах потемнело... но я все равно видел, как командующий Се холодно стоял в стороне и наблюдал за мной. Он — преданный пес императрицы. Даже если бы я не умер от яда, у него была бы тысяча способов добить меня. ...— Если бы не Вы, мастер, сейчас я бы уже лежал в гробнице Чжаолин, — Наследный принц горько усмехнулся. — Вот почему я чувствую такую близость к Вам. Если бы у меня был старший брат... думаю, он был бы похож на Вас. Шань Чао: «...» «Наследный принц! Если бы у тебя был старший брат, ты бы не был наследным принцем!» Шань Чао буквально потерял дар речи. Лишь спустя долгую паузу он осторожно промолвил: — Даже если так, Ваше Высочество, подобные слова лучше не произносить. В императорской процессии не так, как в Восточном дворце — даже стены имеют уши. Принц благодарно взглянул на него: — Я понимаю. — Командующий Се, хоть и близок с императрицей... — Шань Чао попытался было заступиться за Се Юня, но едва слова сорвались с его губ, как в груди заныла острая, колющая боль, заставившая его замолчать. — Мастер, Вам тоже следует остерегаться командующего Се, — не поняв его состояния, серьезно сказал принц. — Происхождение Се Юня крайне загадочно. Я слышал от заместителя советника Дая пару слов — его дядя был главным советником при покойном императоре и многое знает о дворцовых тайнах. Говорят, Се Юнь был учеником Инь Кайяна, главы «Темных врат». Потом, после неудачного покушения на Юйвэнь Ху, он был сослан на границу в Северной пустыне на несколько лет. По возвращении ко двору он по неизвестной причине мгновенно завоевал доверие императрицы и за несколько месяцев взлетел до должности командующего императорской стражей и быстро накопил состояние в десятки тысяч золотых... Сердце Шань Чао екнуло. «Так вот почему он оказался на севере!» Он настойчиво спросил: — Почему командующий Се хотел убить Юйвэнь Ху? Лицо принца внезапно исказилось от неловкости. Он взглянул на Пэй Цзылю — девочка смотрела на них с наивным любопытством. — Эм... — Принц поманил его ближе, и Шань Чао, наклонившись, услышал шепот: — Это крайне нелепо, мастер, не принимайте близко к сердцу... Говорят, в молодости командующий Се был невероятно красив и похож на девушку. Однажды на дворцовом пиру Юйвэнь Ху, будучи пьян, попытался его... э-э... принудить... Сердце Шань Чао бешено заколотилось. Яростный гнев и ревность вспыхнули в самой глубине его существа, раскаленным потоком разливаясь по жилам. Но внешне он оставался спокойным. Даже голос его звучал ровно, без малейших изменений: — ...Так вот в чем дело. Неудивительно, что они враждуют. — Генерал Юйвэнь Ху, хоть и потерял достоинство в пьяном виде, в целом человек неплохой, — вздохнул наследный принц, совершенно не заметив ледяной тени, мелькнувшей в глазах Шань Чао. — Мастер, послушайте меня. Я не знаю, почему командующий Се не позволяет вам вернуться в монастырь Цыэнь, но после возвращения из восточного путешествия постарайтесь как можно скорее уйти. Се Юнь ведет себя дерзко, он безжалостен и жесток... даже Его Величество порой относится к нему с опаской... Шань Чао глубоко вдохнул, с трудом подавляя кипящую в груди жажду убийства. — Благодарю Ваше Высочество за совет. Я запомню. Он поднялся, совершил почтительный поклон и твердо сказал: — На улице уже темнеет, мы скоро прибываем во временный дворец. Мне нужно распорядиться насчет лошадей и повозок императорской стражи. Прошу прощения. Наследный принц беспокойно кивнул, провожая взглядом его статную фигуру, покидающую колесницу. Шань Чао спрыгнул с высокой кареты принца, отвязал поводья своего вороного коня и вскочил в седло. Подняв голову, он неожиданно увидел Се Юня, который сидел на белом коне неподалеку и холодно наблюдал за ним. Рядом, сгорбившись, стоял слуга в серых одеждах и что-то тихо говорил, словно обращаясь к его лошади. Шань Чао узнал в нем евнуха, который только что прислуживал в карете наследного принца. Слуга обернулся, заметил Шань Чао и побледнел как полотно. Се Юнь небрежно махнул рукой, и слуга тут же засеменил прочь, дрожа и не смея поднять головы. Шань Чао пристально уставился на Се Юня, его взгляд был тяжелым и прожигающим, словно он мог сквозь серебряную маску разглядеть те самые невозмутимые глаза. Ветер пронесся через императорскую процессию, взметая слои ярко-желтых шелковых занавесей. Прошло мгновение, и на лице Се Юня мелькнула усмешка. Он резко развернул коня и ускакал, не оглядываясь. Императорская процессия с остановками продвигался вперед, пока наконец не достиг временного дворца в Пуяне. Император был в прекрасном настроении. Первым делом по прибытии он собрал чиновников на пышный ночной пир. Зал сиял от света фонарей, царило оживление. Когда музыка и танцы закончились, была уже глубокая ночь. Даже у такого закаленного воина, как Шань Чао, силы были на исходе, а гражданские чиновники и вовсе едва держались на ногах, и слуги помогали им разойтись. Шань Чао собрался уйти, как вдруг заметил, что наследный принц через толпу украдкой поманил его рукой. Он звал его к себе. Шань Чао слегка заколебался, но в этот момент кто-то хлопнул его по плечу. Обернувшись, он увидел Ма Синя. — Командующий велел тебе явиться, — буркнул Ма Синь, лицо его было каменным и неприветливым. — В боковой зал дворца Цинлян. И чтобы без лишних слов и побыстрее. Шань Чао: «...» С тех пор, как Шань Чао потребовал у него десять лянов серебра, Ма Синь испытывал к нему неприкрытую враждебность. При встречах он либо отпускал колкости, либо вовсе обходил стороной, ни разу не сказав ни слова по-хорошему. Шань Чао подозревал, что, возможно, перегнул палку, запросив такую крупную сумму — десять лянов были серьезными деньгами, и Ма Синь, видимо, запомнил его как ненасытного вымогателя. Но дело было сделано, и сожалеть об этом сейчас было бесполезно. Шань Чао коротко поблагодарил Ма Синя, извиняющимся жестом попрощавшись с наследным принцем, и направился во внутренние покои. *** Дворец Цинлян. В просторном зале мерцал свет свечей. Се Юнь сидел в глубине зала, спиной к пурпурным дворцовым воротам. Он только закончил вечернее купание и был облачен в просторную белую одежду. Одной рукой он вытирал полотенцем влажные волосы, другой медленно перелистывал страницы списка гвардейцев императорской стражи, время от времени делая пометки кистью. Позади раздались шаги. Не оборачиваясь, Се Юнь сказал: — Подай мне чашку чая. Шаги остановились за его спиной. Последовала пауза, затем кто-то взял прядь его волос у шеи и принялся вытирать ее полотенцем. Зрачки Се Юня резко сузились. Он развернулся и встал, нанося удар ладонью в грудь незваного гостя, но тот ловко перехватил его запястье. — Стража! Юйвэнь Ху холодно усмехнулся: — Никого нет. Ты сам отослал всех патрульных. Думаешь, мои люди послушают твой приказ? ...Се Юнь, со сжатым запястьем, мрачно промолчал. Юйвэнь Ху, однако, сохранял полное самообладание. Другой рукой он поднял со стола чайник, налил горячего чая и протянул чашу Се Юню: — Командующий Се, не желаете? Се Юнь не выхватил чашу, чтобы плеснуть ему в лицо, но и не сделал никакого другого движения. Они стояли так близко, что могли чувствовать дыхание друг друга. Командующий императорской стражей слегка приподнял подбородок — этот жест позволил ему сравняться взглядом с Юйвэнь Ху, и сделал более выразительными линии его шеи и углубление ключиц, проступавшие в тени расстегнутого ворота: — ...Генерал Юйвэнь, чем обязан? Адамово яблоко Юйвэнь Ху дрогнуло. Он отвел взгляд и одним глотком осушил чашу сам. Поставив пустую чашу обратно на стол, он указал на почти опустошенную чашу для лекарств около подсвечника, в которой оставалось лишь немного черного осадка: — Что это? — Отвар от простуды, — холодно ответил Се Юнь. Юйвэнь Ху обмакнул палец в осадок и лизнул: — Разве для отвара от простуды нужен тысячелетний золотой женьшень в качестве катализатора? — ... — Твоя внутренняя энергия ле чувствуется. Что случилось? Се Юнь, нахмурившись, наблюдал за ним. Рукав его одежды у бедра дрогнул, и короткий кинжал бесшумно соскользнул в ладонь. В следующий миг он внезапно атаковал. Выражение лица Юйвэнь Ху резко изменилось, он отпрыгнул назад, но лишь услышал свист рассекаемого воздуха — Се Юнь с кинжалом в руке стремительно бросился вперед! Даже с ослабленной внутренней энергией Се Юнь оставался мастером высочайшего класса. В ближнем бою его движения были причудливы, изменчивы, стремительны и смертоносны. Юйвэнь Ху, застигнутый врасплох, не мог парировать — в мгновение ока он несколько раз неловко увернулся, в то время как лезвие кинжала в опасной близости проносилось у его горла. Шшух!.. Раздался звук рвущейся ткани, и зрачки Юйвэнь Ху расширились. Лезвие очертило полукруг в воздухе перед его грудью, разрезав одежду, и он почувствовал ледяное прикосновение стали к своей коже! — Се Юнь! — рявкнул Юйвэнь Ху. Се Юнь приземлился легким, как пушинка, движением. Полы его одежды развевались, когда он перевернул кинжал в руке. Юйвэнь Ху узнал эту стойку — в следующий миг лезвие должно было рассечь его лицо поперек. У него не оставалось выбора. Он резким движением выхватил из-за спины свой широкий меч. Дзынь!!.. Широкий меч и кинжал столкнулись, и сноп искр разлетелся от металла! Они замерли в противостоянии, стоя буквально вплотную. Юйвэнь Ху, не отрывая взгляда от Се Юня, произнес: — С твоим уровнем внутренней энергии тебе будет трудно пережить даже эту зиму. Если это действительно из-за того случая... Се Юнь резко прервал его: — Если я умру, в императорской страже останется еще девять тысяч бойцов. А если умрешь ты, сколько останется в роду Юйвэнь? Дыхание Юйвэнь Ху прервалось. В этот момент Се Юнь внезапно сменил тактику. Кинжал с лязгом скользнул вдоль широкого клинка и в мгновение ока вонзился в руку Юйвэнь Ху! Смертоносный импульс был настоящим. Кровь Юйвэнь Ху застыла в жилах, сознание помутнело, но его закаленное в битвах тело среагировало быстрее мысли. В критический момент он развернул меч и нанес ответный удар рукоятью. Тяжелый эфес с свистом устремился к боку Се Юня! Этот маневр воспользовался слабостью короткого кинжала. Будь на месте кинжала меч Тайа, Се Юнь мог бы парировать удар лезвием, блокируя его мощным встречным движением. Но меча не было, и если бы удар рукояти, способный расколоть гору, достиг цели, он бы смял внутренности Се Юня! В мгновение ока Се Юнь не отступил, а напротив, шагнул навстречу, будто собираясь принять удар напрямую... Однако прежде чем произошло невообразимое, Юйвэнь Ху внезапно ощутил, как сбоку налетела другая чудовищная сила. ...Она налетела слишком стремительно. Юйвэнь Ху не успел даже понять, что происходит, как увидел, что длинный меч по диагонали вклинился в пространство между ними, затем взмыл вверх — и с оглушительным лязком выбил его широкий клинок из рук! Дзынь!!.. Тяжелый меч, вырванный из рук, с громким звоном упал и прокатился по каменному полу зала. Юйвэнь Ху отскочил на несколько шагов и резко поднял взгляд. Перед ним стоял молодой человек в темно-красном мундире дворцовой стражи. ...Это был Шань Чао. Одной рукой он держал семизвездный Лунъюань, в решающий момент успев сделать стремительный выпад. Его удар был невероятно точным и невероятно мощным — он буквально принял на себя тот сокрушительный удар, предназначенный Се Юню! — ...Какого черта ты здесь делаешь?! — хрипло выкрикнул Юйвэнь Ху. Шань Чао встал между ним и Се Юнем. Раздался оглушительный звон, когда он вонзил меч в каменные плиты у своих ног. — Я Шань Чао с северных границ, — произнес он ровным тоном, в котором не было ни гнева, ни волнения, только ледяная, пугающая уверенность, эхом разнесшаяся по залу: — Сегодня я прошу у генерала Юйвэнь... наставления.

Глава 28. Лазурный Иньтянь

* «Лазурный Иньтянь» (隐天青) — двойной смысл.

Если брать самые распространенные толкования иероглифов – «Скрытая небесная лазурь». Если учитывать сюжет – «Прячущий свою природу Лазурный [дракон]». Или «Таящий врожденного Лазурного [дракона]».

Но кроме того, 天青 — бирюза. Название можно перевести как «Тайная бирюза». В поэзии VII века, бирюза ассоциировалась с запретной любовью.

***

Бровь Юйвэнь Ху дернулась. В одно мгновение перед ним пронеслась череда догадок. Почему Се Юнь один ждал в ночи во дворце Цинлян? Почему отпустил патрульных стражников? Почему, даже не обернувшись, приказал: «Подай мне чашку чая»?.. Ярость вспыхнула в его груди и затуманила глаза, превратившись перед мысленным взором в сцену из переднего двора усадьбы Се: молодой монах, блокирующий летящий на него сверху удар ладонью, способный расколоть мир; мимолетный взгляд, брошенный Се Юнем, чья ухмылка в свете пламени не скрывала злобы. — ...Раз мастер желает наставления, я не смею отказать. Юйвэнь Ху поднял широкий меч. В его ладони замерцал белый свет — он собрал истинную ци для «Тигриного рева». — Мы встречались лишь дважды. Не думал, что при третьей встрече придется сражаться не на жизнь, а на смерть. Шань Чао усмехнулся. Даже не взглянув на Се Юня, стоявшего за его спиной с изменившимся лицом, он решительно поднял меч и бросился вперед. Данн!!.. Мечи скрестились. Волна убийственной энергии вырвалась из-под их ног, закружившись смерчем и разлетевшись во все стороны. Се Юнь сжал рукоять кинжала, но так и не произнес: «Прекратите!» Шань Чао и Юйвэнь Ху оба использовали мощные, размашистые техники, но их стили кардинально различались. Юйвэнь Ху, сражавшийся на передовой больше десяти лет, привык биться против множества врагов. Его грубая сила компенсировала недостаток изящества. Однако, будучи выходцем из аристократического рода эпохи предыдущей династии, он кроме того с детства систематически изучал боевые искусства. Даже просто с точки зрения владения мечом, он был мастером высочайшего класса. А стиль Шань Чао не поддавался никакой классификации. На первый взгляд его манера напоминала стиль Се Юня, но при ближайшем рассмотрении в ней не было присущей убийцам из «Темных врат» изощренной хитрости — вместо этого она поражала размахом. Удивительно, но у него не было упорядоченной техники клана, как у большинства мастеров боевых искусств. Он сражался инстинктивно, с пугающей легкостью. Даже когда из-за отсутствия четкой системы в его технике появлялись пробелы, Юйвэнь Ху не мог этим воспользоваться — настолько неудержимой была сила семизвездного Лунъюаня. «Драконы сражаются в поле, изматывая друг друга». Материальный клинок и нематериальная ци меча переплетались, создавая непроницаемую защиту и неудержимую атаку! Юйвэнь Ху отпрыгнул на несколько чжан и рявкнул: — Откуда ты, монах?! Шань Чао не ответил. Он и сам не знал, откуда он. Все техники давно забылись — он действовал исключительно по интуиции. Прежде чем эхо крика рассеялось, Шань Чао бросился вперед, словно хищная птица, пикирующая с небес, и одним ударом отбросил Юйвэнь Ху за пределы зала! С грохотом генерал рухнул на широкий двор перед дворцом Цинлян. Не успев подняться, он краем глаза заметил мелькнувшую в дверях тень — Се Юнь выбежал наружу и замер на высоких нефритовых ступенях. А затем сокрушительная энергия семизвездного меча обрушилась на Юйвэнь Ху сверху! Он громко вскрикнул, левой рукой выставив навстречу мечу ножны. Окованные железом ножны перед лезвием Лунъюаня оказались мягче тофу — верхняя часть мгновенно отлетела на несколько чжан. Воспользовавшись этой задержкой, Юйвэнь Ху правой рукой нанес удар мечом по клинку. Данг!!.. Грохот был таким, что у слабого человека из ушей и носа могла брызнуть кровь. — Что это за звук?! — Кто там?! — Кто смеет драться в императорском дворце?! Прекратите! Вдали замелькали огни факелов. Стражники из внутренней охраны и конники, которых отослали до этого, заметили неладное и с криками бросились к месту схватки. Но едва они ворвались во двор Цинлян, как застыли в оцепенении. Главнокомандующий Доблестной конницей Юйвэнь Ху, явно теряющий преимущество, стремительно взлетел на крышу. За ним, словно ночная сова, устремился молодой человек в темно-красной одежде дворцовой охраны, и очертания меча Лунъюань закрывали небо. — Шань Чао?! — вскричал Ма Синь. Командир тысячного отряда Доблестной конницы взревел от ярости: — Дерзкий негодяй! Как ты посмел поднять руку на генерала?! Он уже выхватил меч, готовясь броситься в бой, но едва сделал шаг, как раздался спокойный, звонкий голос: — Стоять. Несколько дворцовых гвардейцев разом шагнули вперед, преградив путь личной охране Доблестной конницы. Командир тысячного отряда был вынужден остановиться и, только сейчас обернувшись на голос, остолбенел. Се Юнь ледяным тоном произнес: — Кто переступит порог этого дворца — умрет. Ледяная волна пробежала по спине командира отряда. Глубокой ночью, во внутренних покоях, Великий генерал Доблестной конницы сражается насмерть с неизвестным гвардейцем, а командующий императорской стражей с кинжалом в руке безучастно наблюдает... Что здесь происходит?! Неужели давние трения между императорской стражей и Доблестной конницей сегодня выльются в кровавую резню?! — Командующий Се! — тысячник охрип от ярости. — Дворцовая охрана Северной управы посмела устроить покушение на главнокомандующего глубокой ночью — с какой целью?! Это был ловкий ход: назвав схватку покушением, он напрямую втянул в обвинение самого Се Юня, и тот не мог не ответить. Се Юнь ответил. Но не оправданием, а громким вопросом на всю округу: — А с какой целью главнокомандующий Юйвэнь Ху глубокой ночью прокрался в мои покои? Среди собравшихся мгновенно поднялся ропот. Пока шел этот словесный поединок, битва на крыше достигла апогея. Юйвэнь Ху, хоть и закаленный в боях за десять лет службы, был унижен перед самым дорогим ему человеком. Ослепленный яростью, он вопреки всякой логике наполнил меч истинной ци «Тигриного рева» и обрушил его со всей мощью. Но его широкий меч был стандартным армейским оружием, а не легендарным клинком как Лунъюань. В глазах Шань Чао застыла ледяная мгла. Он, не уклоняясь, поднял меч навстречу удару, выплеснув всю свою внутреннюю энергию, будто прорвав плотину. В тот же миг семь звезд Большой Медведицы на мече вспыхнули ослепительным холодным сиянием! Дзынь!!.. Металл столкнулся с металлом, высекая сноп искр. Лунъюань разрубил широкий меч пополам, и обломок лезвия, вращаясь, отлетел в сторону, с треском вонзившись в стену дворца! Шань Чао сделал шаг вперед и на глазах у всех приставил острие меча к горлу Юйвэнь Ху. — Ты проиграл, — холодно произнес он. Ночной ветер пронесся над площадью. Воцарилась мертвая тишина — все замерли, их взгляды прикованы к кончику меча, дрожавшему в сантиметрах от пульсирующей вены на шее генерала. — ...Кто ты такой? — голос Юйвэнь Ху звучал хрипло, почти сорвавшись на фальцет. — Эта техника меча... У кого ты учился?! — У меня нет техники, — ответил Шань Чао. Именно это пугало больше всего. Его удары рождались спонтанно, следуя лишь инстинкту — так, как когда-то начинали великие мастера, положившие начало целым школам. Неужели этот монах обладал таким же даром?! Учителя можно найти, легендарный меч — выковать, технику меча — отточить. Но талант дается при рождении по милости предков — и из миллионов именно он оказался избранным. Одни до седых волос остаются посредственностью, другие в юности поражают гениальностью. Так устроен мир, и небеса несправедливы! Юйвэнь Ху заметил краем глаза силуэт Се Юня, стоявшего во дворе. В тот же миг горечь, острая как сотни игл, смешавшись с яростью, подкатила к горлу, и он едва не выплюнул кровь. — Я проиграл, — сквозь зубы выдавил он, сглотнув алую жидкость, и поднял голову: — Убей меня. — Генерал! — снаружи взорвались крики его личной гвардии. — Ваше Сиятельство, нет! — Откуда этот дерзкий щенок?! Посмеешь — умрешь! Шань Чао приподнял бровь, окинул их взглядом и громко произнес: — Кто следующий желает смерти? Такая наглая дерзость была словно вода, выплеснутая в раскаленное масло. Воины конницы взбесились: — Смерть наглецу! Разорвем тебя на части! — Стоять! — Ма Синь и десяток гвардейцев одновременно обнажили мечи, перекрыв вход: — Кто посмеет сделать шаг?! Шум криков разносился ветром, а вдалеке, во дворце Цинлян, один за другим зажигались огни — кого-то потревожила эта суматоха. Шань Чао усмехнулся. Обычно он был всего лишь молчаливым красивым молодым человеком, ничем не выделяющимся среди толпы. Но в этой простой усмешке сквозило вызывающее высокомерие, исходящее из самой глубины его существа. — Я не убью тебя, — повернулся он к Юйвэнь Ху. — Ты сражался ненадежным оружием. Я не стану пользоваться таким преимуществом. Затем он понизил голос, и каждое его слово, казалось, было наполнено глубокой и неумолимой силой: — Но если в следующий раз я увижу, что ты коснулся хотя бы пальца командующего Се... — Ты! — Юйвэнь Ху побагровел от ярости, забыв даже об остром лезвии у своей шеи, и в бешенстве занес руку для удара. — Как ты посмел... — Прекратите! Властный женский голос прозвучал, словно удар грома. В тот же миг проворная тень метнулась на крышу, издав пронзительное: — А-р-р-р! ...Пантера?! Откуда во внутренних покоях императорского дворца взялась пантера?! Юйвэнь Ху вздрогнул и рефлекторно отдернул руку, рассеивая энергию. Шань Чао также отступил на несколько шагов. Перед ними, словно из ниоткуда, появилась черная пантера. Она грациозно приземлилась между ними, одним движением лапы раздробив несколько глазурованных черепиц, затем подняла голову и издала протяжный, устрашающий рев. Все остолбенели. В этот момент раздался мягкий, насмешливый мужской голос: — Не причиняй вреда, возвращайся. Пантера махнула хвостом, и все ожидали, что она спрыгнет с крыши. Вместо этого ее тело сжалось в воздухе, бесшумно превратившись в клубящийся черный дым, и... исчезло! Шань Чао нахмурился. Юйвэнь Ху в изумлении пробормотал: — Шаман? Се Юнь оглянулся. За пределами двора гвардейцы и конники преклонили колени, и в окружении слуг стояла сама императрица У! — Что происходит в императорской резиденции глубокой ночью? — гневно спросила она, глядя на крышу. — Немедленно спуститесь! Шань Чао и Юйвэнь Ху прекратили стычку и спрыгнули вниз, чтобы выразить покорность. Шань Чао, видя, что Юйвэнь Ху опустился на колени, последовал его примеру, преклонив одно колено. Он воткнул меч Лунъюань рядом с собой, и лезвие звонко ударилось о камень. Глаза его были устремлены в землю, он не произнес ни слова. Он не видел, как в этот момент взгляд императрицы У задержался на нем. Ее глаза выражали невероятно сложную гамму эмоций. Из всех присутствующих только Се Юнь не поклонился. Он даже не пошевелился. Его взгляд скользнул мимо императрицы, остановившись на молодом алхимике-предсказателе с персиковым амулетом, который с улыбкой стоял среди придворных. Этот человек лет двадцати, с бледным и утонченным лицом, был одет в просторное синее пао. Даже просто стоя на месте, он излучал неземное величие. Но больше всего поражали его глаза — на первый взгляд обычные, но такие люди, как Се Юнь, с развитой внутренней энергией, могли разглядеть в них мерцающий блеск, свидетельствующий о глубоком даосском мастерстве. Глаза Се Юня слегка прищурились. В тот же момент молодой алхимик-предсказатель, словно почувствовав взгляд, резко повернулся и сквозь толпу устремил глаза прямо на него. Его губы растянулись в улыбке, озарив все лицо. Се Юнь остался бесстрастным, лишь холодно отвел взгляд. — ...Я вспылил и потерял контроль. Прошу наказания у Ее Величества... — начал Юйвэнь Ху. Императрица У нетерпеливо прервала его: — Я пришла сюда не для того, чтобы слушать оправдания! Проводите главнокомандующего. Гвардия и конница пусть возвращаются к своим обязанностям. Завтра я разберусь с этим! Все поклонились в знак согласия. Юйвэнь Ху, видя ее гнев, не посмел возражать и с неохотой удалился со своими людьми. Ма Синь украдкой взглянул на Се Юня и, не получив указаний, тихо махнул рукой, уводя стражу. Императрица У оставила свиту на месте, а сама взяла даоса за руку и, взметнув шлейф роскошного платья, величественно вошла во дворец Цинлян. Се Юнь знаком подозвал Шань Чао и вошел вслед за императрицей. Они увидели, как она, грациозно развернувшись, села за стол, указав даосу занять место на циновке слева от себя. Се Юнь и Шань Чао расположились справа. В зале остались лишь четверо людей, которые молча смотрели друг на друга. Наконец императрица кашлянула и, указывая на алхимика-предсказателя, произнесла: — Это Мин Чунъянь, господин Мин. Взгляд даоса пристально скользнул по лицу Се Юня, затем на мгновение остановился на Шань Чао — и в его глазах мелькнуло удивление. Но почти сразу же он вновь перевел взгляд на Се Юня, будто что-то поняв. — Не нужно таких почестей, — улыбнулся он. — Я всего лишь странствующий лекарь. Се Юнь молчал. — А это командующий императорской стражей, — продолжила императрица У. Она сделала паузу, затем добавила мягким тоном: — Господин Мин родом из Яньши, что рядом с Лочжоу. Он практикует медицину и совершенствует Дао, снискав немалую славу. Его рекомендовали императору, и представьте — хронические мигрени Его Величества исчезли за одну ночь. Если бы я не видела сама, ни за что бы не поверила. Мин Чунъянь вежливо склонил голову. Шань Чао, подражая остальным, сидел на циновке, положив рядом меч Лунъюань. Почему-то улыбка предсказателя казалась ему настолько странной, что он слегка поежился. — Господин Мин, — сказала императрица, — именно поэтому я попросила Вас прийти. Командующий Се более трех недель назад упал в воду во время ночного патруля, и с тех пор его мучает простуда. Лекарства не помогают. Придворные лекари бессильны — может, Вы знаете народные методы? Такой редкой милости, как внимание императрицы У, мог удостоиться только Се Юнь — для других это было немыслимо. Не успел Мин Чунъянь подняться, как Се Юнь неожиданно резко вставил с легкой язвительностью: — Что, собираешься прикидываться духом и разыгрывать призрака? Мин Чунъянь на мгновение опешил, но тут же рассмеялся: — Господин командующий Се, Вы, видимо, не в курсе — помимо духовных методов, я также скромно владею искусством физиогномики. Эти слова заставили замереть даже императрицу У, восседающую на главном месте. — Например, облик Лазурного Дракона у господина командующего Се вызвал у меня искреннее изумление. Я полагал, что в наше время истинные драконы уже перевелись, и не ожидал встретить Лазурного Иньтяня. Потому не смог удержаться от изучения — прошу командующего не гневаться. Веко Се Юня дернулось. В глазах Шань Чао мелькнуло недоумение. У императрицы невольно вырвалось: — Господин Мин и вправду это видит? — Без сомнения, — ответил Мин Чунъянь. В юности императрице гадал мастер фэншуя Юань Тяньган, предсказавший: «Если этот ребенок – женского пола, то будет править Поднебесной». Воспоминание об этом заставило ее сердце бешено забиться, но, сделав глубокий вдох, она ровным голосом спросила: — Что еще способен разглядеть господин Мин в облике присутствующих в этом зале? Взгляд Мин Чунъяня скользнул по лицам императрицы У, Се Юня и Шань Чао, и, кажется, чем дольше он смотрел, тем больше забавлялся. В его глазах вспыхнул странный, испытующий блеск: — Если Ее Величество гарантирует мне неприкосновенность... тогда я осмелюсь высказаться. Императрица У подняла руку: — Я даровала тебе неприкосновенность. Говори! Мин Чунъянь произнес с невозмутимой легкостью: — Я вижу израненного, умирающего Лазурного Дракона, который охраняет Золотого Дракона на пути к Небесному чертогу... Произнося «Золотой Дракон», он поднял взгляд, будто указывая на саму императрицу. Однако только Се Юнь заметил, как после этих слов Мин Чунъянь бросил взгляд на Шань Чао, сопровождая его леденящей душу улыбкой, полной скрытого смысла. Рука Се Юня под рукавом резко сжалась в кулак. Но прежде чем он успел что-либо предпринять, императрица радостно и тревожно спросила: — Отчего же Лазурный Дракон так изранен? Мин Чунъянь сорвался с места с призрачной легкостью. Никто из троих не разглядел его движений — в один миг он оказался перед Се Юнем, схватил его сжатую в кулак руку и приложил пальцы к запястью. Шань Чао уже коснулся рукояти меча Лунъюань, когда Мин Чунъянь, пристально глядя в глаза Се Юню, произнес: — Командующий Се недавно раскрывал свою печать? Ресницы Се Юня, необычайно длинные, в свете ламп отбрасывали веерообразные тени, тянущиеся к внешним уголкам глаз. Игнорируя ледяной взгляд из-под этих ресниц, Мин Чунъянь многозначительно продолжил: — Даже если у Лазурного Интьтяня — не истинная печать, каждое ее раскрытие сокращает жизнь. Командующий и без того не относится к долгожителям, а теперь и вовсе... Боюсь, день восхождения Золотого Дракона на престол будет днем Вашей кончины. Се Юнь резко вскочил, молниеносно схватив Мин Чунъяня за горло и повалив на пол. Бум!!.. Спина даоса с силой ударилась о землю. Костяшки пальцев Се Юня побелели, и хрупкие шейные позвонки затрещали под его хваткой. Глядя сверху вниз на багровеющее лицо Мина, Се Юнь медленно произнес: — ...А сегодня — день Вашей кончины, господин Мин.

***

Примечания

Мин Чунъянь (明崇俨) Историческая личность, фаворит У Цзэтянь. Императорский советник, мастер алхимии, астрологии и других эзотерических наук. Он был выходцем из знатного клана, пользовался доверием императорской четы и занимал высокие должности при дворе. Он владел искусством магии, хиромантии, целительства и предсказаний и считается, что мог управлять духами и демонами. Однажды, после смерти Ли Хуна, он заявил, что новый наследник престола Ли Сянь, князь Юн, не подходит для этой роли, его внешность и поведение не соответствуют такому статусу. Его младший брат Ли Чжэ (Ли Сянь, князь Чжоу) больше похож на императора Тай-цзуна. В 679 году Мин Чунъянь был убит при загадочных обстоятельствах. У Цзэтянь была убеждена, что убийство организовал Ли Сянь, который увидел в нем угрозу своему положению. Это стало для нее формальным предлогом, чтобы начать расследование против Ли Сяня. В покоях наследника «обнаружили» сотни комплектов доспехов и оружия. Это было истолковано как подготовка к мятежу, Ли Сянь был смещён, сослан и в итоге вынужден покончить с собой.

Глава 29. Кровь фонтаном до небес

* «Кровь фонтаном до небес». В уся/сянься от сильных чувств или внутренних травм, герои плюют и кашляют кровью. А когда кровь исторгают фонтаном до небес — метафора особо сильного волнения или с трудом сдерживаемой ярости.

Также это метафора юной горячей крови, которая рождает самоуверенность до небес. Стремления, не знающие страха и границ..

***

Императрица У резко вскочила, в порыве волнения выкрикнув полное имя: — Се Юнь! Затем она резко обернулась к Шань Чао: — Останови его! Шань Чао поднялся, но на мгновение заколебался: то ли разнимать Се Юня, то ли присоединиться самому, чтобы придавить эту шаманскую блоху. Лицо «блохи» стало багровым, из горла вырывался жуткий клекот и хруст, но вдруг, судорожно извиваясь, он скривился в улыбке, страшной и неестественной на искаженном лице: — Командующий Се... не спешите... затыкать мне рот навеки... ведь... Императрица стремительно шагнула вперед и наконец выпалила правду: — Се Юнь, прекрати! Того, кто представил его императору, зовут Инь Кайян из «Темных врат»! Это был уже третий раз, когда Шань Чао слышал имя главы «Темных врат», и почему-то в глубине души он ощутил странное беспокойство. Он и сам не понимал, откуда взялось это чувство. Если уж на то пошло, оно напоминало острое звериное чутье. Но Се Юнь оставался непреклонен. Холодно бросил: — Даже если сам Инь Кайян явится сюда, я не постесняюсь прикончить его на месте. Стоит ли тогда бояться этого ничтожества? И тут же раздался хруст! Тот самый зловещий звук ломающейся шеи. Лицо императрицы мгновенно побелело. Голова шаманской блохи Мин Чунъяня с глухим стуком «бум!» покатилась по полу. Однако в следующий миг безжизненное лицо вдруг скривилось, внезапно расплывшись в жутковатой ухмылке. Затем конечности дернулись, кожа окаменела, и тело начало стремительно усыхать. На глазах у потрясенных Се Юня, Шань Чао и императрицы У оно превратилось в деревянную куклу из персикового дерева размером не больше ладони! — Ха-ха-ха! — снаружи дворца раздался протяжный смех, растворившийся в ночном ветру. Се Юнь нахмурился, поднялся и устремил взгляд в непроглядную тьму за дверями. Голос продолжал насмешливо: — Как хорошо, что я подготовил замену! Знал же, что в день встречи с Лазурным драконом не избежать телесных увечий. Командующий Се, я вам не враг — к чему же ломать цветок жесткой рукой? До скорого! Голос звучал эхом, будто доносился издалека, но каждое слово четко различалось в зале дворца Цинлян. Порыв ветра — и смех растаял вдали, словно его и не было. «Ломать цветок жесткой рукой»... Во дворце Цинлян воцарилась гробовая тишина. Шань Чао и императрица У переглянулись с неловкими лицами, а уголок глаза Се Юня дернулся. Наконец он резко взметнул рукав и фыркнул: — Чудище. *** — Зачем ты вчера звал меня во дворец Цинлян? Что такое «Лазурный Иньтянь»? На следующий день Шань Чао наконец улучил момент для разговора с Се Юнем. Ночная вооруженная стычка во дворце, разумеется, не могла остаться незамеченной. Как и обещала, императрица У доложила обо всем императору, после чего Юйвэнь Ху и Шань Чао были вызваны в зал Пэнлай для официального разбирательства. Шань Чао перехватил Се Юня у входа в зал, прежде чем предстать перед императором. Прищурившись, Се Юнь окинул его оценивающим взглядом. Еще вчера Шань Чао явно горел желанием поговорить наедине, но императрица строго приказала ему удалиться и не беспокоить командующего. Лишь теперь представился удобный случай. Молодая кровь! Даже после бессонной ночи Шань Чао не выказывал ни малейших признаков усталости. — Ничего особенного, — равнодушно бросил Се Юнь, бросая взгляд на застывших, словно деревянные болванки, придворных, — пустяки. Просто раз наследный принц благоволит к тебе, я решил предупредить. Его юное Высочество — опора государства, и мы обязаны обеспечить его безопасность, не оставляя предателям ни малейшего шанса... По выражению лица Се Юня Шань Чао понял: каждое слово означало прямо противоположное. Заметив приближающегося евнуха и Юйвэнь Ху, Се Юнь слегка изменил интонацию: — ...Кроме того, раз император и императрица вызвали тебя для объяснений, держись достойно. Не приукрашивай, но и не робей. Главное — помни: Северная управа учреждена указом императора Тай-цзуна, ее слава непререкаема. Не запятнай сегодня ее честь. Юйвэнь Ху: «...» Сохраняя ледяное спокойствие, Се Юнь даже не удостоил генерала конной гвардии взглядом и ушел. Шань Чао чувствовал себя взволнованным и слегка растерянным, и в это время придворный объявил о вызове главнокомандующего Доблестной конницей и гвардейца Шань Чао на аудиенцию к императору. Поправив рукава и туже затянув пояс, он последовал за евнухом, поднимаясь по ступеням. Император сегодня был в хорошем настроении — ему удалось сделать то, о чем мечтал его отец, император Тай-цзун, но так и не смог осуществить — провести ритуал Фэншань. С того момента, как началось Восточное шествие, его дух пребывал в приподнятом состоянии. Он как раз сидел в зале Пэнлай, разговаривая и шутя с приближенными, когда императрица внезапно явилась с докладом: Доблестная конница и императорская стража Северной управы, эти извечные соперники, снова схлестнулись посреди ночи. Император ничуть не удивился, лишь спросил: — Кто победил? — Северная управа, — ответила императрица. — Командующий Се не причинил вреда великому генералу Юйвэнь Ху? — поинтересовался император. Императрица, казалось, немного затруднялась с ответом и, вздохнув, промолвила: — Нападал не командующий Се... а простой гвардеец Северной управы. Император крайне удивился, а потом подозрительно спросил: — Юйвэнь Ху, пусть и не мастер боевых искусств, но признанный воин. Как вышло, что простой гвардеец одолел моего главнокомандующего Доблестной конницей? Нет ли здесь подвоха? На лице императрицы мелькнула едва заметная улыбка, когда она мягко произнесла: — Если Ваше Величество сомневается, можно вызвать их на допрос. Император колебался, но когда Шань Чао вошел в зал, пристально его разглядел. Первое, что бросилось в глаза — высокий рост молодого гвардейца, идеальное телосложение: широкие плечи, узкая талия, длинные ноги. Облегающая форма лишь подчеркивала его мощь и ловкость. Приглядевшись к лицу, император отметил приятную внешность: густые брови, выразительные глаза, четкие черты — классический тип «суровой мужественности». Хотя изначально император испытывал недовольство и подозрительность по отношению к Шань Чао, то теперь его первой мыслью было: «Если бы Тайпин была постарше, можно было бы подобрать ей такого жениха». Тайпин была младшей дочерью императора, которой только что исполнилось два года. Если сказать, что она была жемчужиной на ладони — это было бы преуменьшением. Ее буквально держали во рту, боясь, что растает, и прятали в руках, страшась уронить. При этой мысли сердце императора смягчилось, и он еще раз внимательно оглядел Шань Чао, прежде чем спросить: — Ты Шань Чао? — Так точно, Ваше Величество, — склонил голову Шань Чао. — Нам доложили, что прошлой ночью ты самовольно вступил в схватку с главнокомандующим Доблестной конницей Юйвэнь Ху. Известно ли тебе, что ношение оружия в императорской резиденции карается смертью? — Я не знал, — без тени колебаний ответил Шань Чао. Император: «...» На его лице появилось выражение легкого шока. Императрица У, воспользовавшись моментом, кашлянула: — Ваше Величество, возможно, не знает, но именно этот человек — тот самый монах из монастыря Цыэнь, что подал лекарство, излечившее наследника престола. Видя его преданность и мастерство в боевых искусствах, а также расположение к нему наследника, я позволила ему сопровождать нас в качестве помощника командующего Се — чтобы скрасить одиночество принца. Се Юнь, сидевший рядом с императрицей, едва заметно изменился в лице и невольно бросил взгляд в ее сторону. Слова императрицы звучали изысканно и, что важнее, явно брали Шань Чао под защиту. ...Ведь Шань Чао уже не ребенок, более того, он уже здесь, прямо перед ней. Убить жаль, отпустить нельзя... И потому она нашла такой изящный способ прибрать его к рукам? Или же, увидев вчерашнюю демонстрацию силы Шань Чао, она осознала его огромную ценность как инструмента и потому изменила свое отношение? — Как? — удивился император. — Так это он помог командующему Се найти снежный лотос? — Именно так, — улыбнулась императрица, — он недавно прибыл ко двору и потому еще не знаком с придворными правилами. Вероятно, в пылу мгновенной ярости он и вступил в схватку с главнокомандующим Юйвэнь Ху. Император снова взглянул на Шань Чао, и внезапно он показался ему куда более симпатичным. Даже тот дерзкий ответ: «Я не знал», теперь казался проявлением простодушной прямоты. Его тон смягчился: — Даже в гневе ты должен был помнить: главнокомандующий Доблестной конницей — это присвоенный Нами титул второго ранга. Тебе, простому гвардейцу без титулов и заслуг, непозволительно поднимать руку на вышестоящего, да еще и с оружием! Император замолчал, окинув взглядом двух стоящих на коленях мужчин. Юйвэнь Ху сохранял каменное выражение лица, тогда как Шань Чао выглядел благородным и невозмутимым. Внутренние весы императора наклонились еще больше: — Наше решение таково: учитывая, что это твой первый проступок, а незнание законов не является преступлением, ты принесешь главнокомандующему Юйвэнь Ху публичные извинения прямо здесь. Лучше разрубить узел вражды, чем затягивать его — и Доблестная конница, и Северная управа являются Нашими верными слугами. Считайте этот инцидент исчерпанным. Юйвэнь Ху почти незаметно выдохнул — он ожидал именно такого исхода. Если бы сегодня Се Юня не было здесь, все могло сложиться иначе... Но он здесь, а значит, императрица неизбежно встанет на сторону Северной стражи. Этот привычный императорский жест — грозно нахмуриться, а затем милостиво простить — совершенно предсказуем. Но, по правде говоря, ему было все равно. Он рассеянно ждал, когда Шань Чао начнет извиняться. Все в зале Пэнлай замерли в ожидании его слов. Однако в зале воцарилась тишина, прерываемая лишь мерным дыханием присутствующих. — ...Я признаю свою вину, — наконец произнес Шань Чао, заставив всех встрепенуться, — но извиниться я не могу. Раздался глухой стук — один из придворных в смятении опрокинул блюдо с фруктами и тут же бросился на колени, моля о прощении. Император даже не взглянул на слугу, устремив взгляд на Шань Чао: — Почему не можешь извиниться? — Потому что первым напал на командующего Се именно генерал Юйвэнь Ху. У меня нет ни званий, ни заслуг, и по закону я, конечно, не смею поднимать руку на генерала второго ранга. Но если я увижу, что моему командующему грозит смертельная опасность, но останусь в стороне из страха перед законом, какого наказания я тогда заслуживаю? Император замер. Голос Шань Чао звучал твердо: — Первый закон Северной стражи — верность. Если за исполнение долга верности мне грозит смертная казнь, то я готов принять ее, но не отрекусь от преданности. Прошу Ваше Величество определить мою участь! С этими словами он склонился в почтительном поклоне. — Браво. Просто браво. В зале поднялся шум. Император был тронут — каждое слово Шань Чао било прямо в самое сердце! — Ты... — император хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. В памяти всплыли предательства «Темных врат» и дворцовые интриги, создавая разительный контраст с этим молодым человеком. Он ударил ладонью по столу, едва не выкрикнув: «Отличный гвардеец!» Однако он понимал, что Юйвэнь Ху находится рядом, и эти слова так и не сорвались с его губ. Вместо этого он резко сменил тему: — Ты... Ты говоришь правду? — Да, — ответил Шань Чао. — Тогда почему генерал Юйвэнь первым напал на командующего Се? — Докладываю Вашему Величеству! — Юйвэнь Ху почувствовал, как к горлу подступает кровь, и на этот раз поспешил опередить мерзавца Шань Чао: — Гвардеец Шань не видел всего происходящего! Это командующий Се первым напал на Вашего подданного! Вот так дела. Ситуация снова закрутилась вокруг извечного противостояния командующего Се и генерала Юйвэня. Император глубоко вдохнул, восстанавливая душевное равновесие, и обратился к Се Юню, сидевшему рядом с императрицей: — Командующий Се, что ты скажешь на это? Се Юнь оставался невозмутимым, без тени эмоций на лице. Он поднялся и почтительно сложил руки: — Ваше Величество, генерал Юйвэнь говорит правду. Император нахмурился: — Шань Чао мог не знать законов, но ты — командующий императорской стражей. Почему ты сознательно нарушил запрет на вооруженные схватки во временной императорской резиденции? Не успев договорить, император тут же пожалел о своих словах, потому что на лице Се Юня мелькнуло странное выражение — настолько знакомое и зловещее, будто много лет назад уже происходило нечто подобное. И в следующее мгновение Се Юнь ответил без малейшего колебания: — Потому что генерал Юйвэнь Ху посреди ночи проник во дворец Цинлян, и тайно подкрался ко мне. ...— Я только вышел из купальни и, будучи застигнут врасплох, вынужден был защищаться. Прошу Ваше Величество определить наказание! Император: «...» Если до этого в зале Пэнлай был слышен легкий шум, то теперь присутствующих охватило коллективное оцепенение. В голове императора мелькнула единственная мысль: «Почему у командующего Се против Юйвэнь Ху всегда только этот один прием?» «И почему этот прием каждый раз загоняет генерала в ловушку?!» Если бы он не знал о наложницах в резиденции Юйвэнь Ху, да и очевидная непричастность Се Юня к миру актеров-кастратов и мальчиков для утех, император бы действительно заподозрил, что у генерала к командующему императорской стражей... имеются некие неподобающие стремления. Но даже сохраняя веру в невиновность Юйвэнь Ху, император понимал — ситуацию не спасти. Генерал не мог опровергнуть ни слова: все сказанное Се Юнем было правдой... хотя и звучало крайне двусмысленно. Все, что ему оставалось — стискивать зубы, судорожно дышать, не в силах раскрыть рот. Он боялся, что, если откроет рот, то из него вырвется фонтан крови до небес, который он сдерживал со вчерашнего вечера. — Генерал Юйвень... — колеблясь, начал император, — желаешь что-то сказать? Лицо Юй Вэньху было белым как мел. Он молча покачал головой. Император был в затруднительном положении. Если разбираться по совести, из троих замешанных в этом деле людей больше всего ему нравился Шань Чао — он казался ему наиболее безвинным. На втором месте был Юйвэнь Ху, не примкнувший ни к фракции императрицы, ни к фракции наследного принца. И на последнем месте — всегда казавшийся ему загадочным и неуловимым Се Юнь. Однако то, что можно было решить простыми извинениями, теперь запуталось в неразрешимый узел. Обвинять кого-то одного было несправедливо, а продолжать разбирательство — неловко. Император слегка кашлянул: — Доблестная конница — оплот столицы, а Северная стража — железная гвардия, охраняющая дворец. Оба подразделения в моих глазах — столпы государства. Если вы будете то и дело ссориться из-за пустяков, что подумают ваши подчиненные? Полагаю, это дело следует... следует... Нынешний император по натуре напоминал тесто, скрывающее лезвие. И лезвие, облепленное тестом. Принимать решения ему всегда было непросто. Именно поэтому яркая и властная У Цзэтянь играла для него такую важную роль. Как мужчине ему нравились такие жизнерадостные и нежные создания, как Хэлань-ши, всецело от него зависевшие. Но как император он подсознательно нуждался в такой решительной и сильной женщине, как У Цзэтянь. Император несколько раз повторил «следует», но так и не нашел нужных слов, невольно бросив взгляд в сторону императрицы: — А что думает на этот счет императрица? У Цзэтянь твердо заявила: — Конфликт между Доблестной конницей и Северной стражей затрагивает безопасность столицы. Ни в коем случае нельзя относиться к этому легкомысленно. Этих слов оказалось достаточно, чтобы император почувствовал облегчение: — Тогда как ты предлагаешь поступить? Императрица ласково коснулась руки императора, затем холодно обратилась к залу: — Шань Чао. — Подданый здесь. — Даже если ты был вынужден вступить в схватку, чтобы защитить командующего Се, твоей главной целью должно было стать прекращение конфликта, а не нанесение генералу Юньвэню смертельных ударов. Почему, когда я прибыла, ты уже прижал генерала к крыше, лишив его оружия? Не только у Юйвэнь Ху — даже у остальных присутствующих перекосились лица. Император знал лишь, что гвардеец одержал верх над главнокомандующим Доблестной конницей, но не ожидал, что победа была настолько сокрушительной. Его взгляд на Шань Чао мгновенно изменился. — Я признаю вину, — ответил Шань Чао. — Мне не следовало применять жесткие приемы. Голос императрицы стал ледяным: — Тогда почему ты сознательно перешел границы?! — Потому что я был способен это сделать. Если слова Се Юня: «Я только вышел из купальни», лишь ошеломили окружение, то фраза Шань Чао: «Потому что я был способен это сделать», буквально заморозила воздух в зале. В этот момент все присутствующие, словно сговорившись, подумали об одном и том же: «Наглец!» Уголки губ императрицы дернулись — на мгновение на ее лице промелькнула тень улыбки, но тут же оно вновь стало строгим. Она громко хлопнула по столу: — Дерзкий гвардеец! Как ты смеешь так разговаривать?! Император поспешно вмешался: — Он молод и горяч, неосторожные слова неизбежны... Прошу императрицу не судить его строго... — Разве молодость и горячность — оправдание для дерзости перед лицом императора? Не задумываясь, императрица парировала слова императора, затем глубоко вдохнула, словно сдерживая эмоции, и холодно обратилась к Шань Чао: — Что ж, раз император заступился за тебя, я не стану наказывать за дерзость. Но если ты так уверен в себе, я испытаю твои способности — посмотрим, есть ли у твоей наглости основания. Се Юнь, подперев подбородок рукой, наблюдал за происходящим, как вдруг почувствовал на себе взгляд Шань Чао, глубокий и пронизывающий. Молодой человек в расцвете сил — его взгляд буквально пылал, излучая непоколебимую уверенность. Се Юнь на мгновение замер, и в голове неожиданно всплыл образ павлина, распустившего хвост в императорском саду. Он и сам не понимал, откуда взялась эта абсурдная ассоциация, как вдруг услышал слова Шань Чао: — Испытайте меня, Ваше Величество. — Вчера ты победил генерала Юйвэня лишь благодаря преимуществу в оружии, что не может считаться честным поединком, — императрица подняла величественное лицо и медленно продолжила: — Сегодня, перед лицом императора, я повелеваю вам сразиться вновь. Если ты победишь, вчерашний инцидент будет забыт, а командующему Се не придется отвечать за нападение. Но если проиграешь — принесешь генералу Юйвэню публичные извинения, и императорская стража больше не посмеет бросать вызов Доблестной коннице. Как тебе такое предложение? Шань Чао усмехнулся и громко ответил: — Отличное решение. Я принимаю вызов. Юйвэнь Ху, конечно, не остался в стороне: — Я тоже готов сразиться! Императрица и император переглянулись и кивнули. Но прежде чем был отдан приказ, со стороны входа раздались шаги. Затем прозвучал приятный, но легкомысленный мужской голос: — Ваше Величество, позвольте! Этот метод не слишком хорош — у меня есть предложение получше! Все подняли глаза. Се Юнь закрыл глаза и провел рукой по лбу. Шань Чао нахмурился, увидев, как через порог переступает элегантный мужчина в светло-пурпурных одеждах с изысканной нефритовой подвеской у пояса.

***

Примечания

Принцесса Тайпин (太平) Принцесса Тайпин, шестой и последний ребенок У Цзэтянь и Гао-цзуна, любимица матери, известная красотой, умом и политическими интригами. Много разных версий, почему У Цзэтянь позволила себе полюбить эту девочку. Во первых, разумеется, принцесса Тайпин не могла унаследовать трон напрямую и не представляла угрозы для нее. Кроме того, она была умной, амбициозной и политически одаренной. В отличие от сыновей, которых У Цзэтянь либо убила, либо держала в страхе, с дочерью у нее было взаимопонимание. Демонстрация материнской любви также была способом смягчить свой образ в глазах подданных и политическим инструментом. Например, ссылаясь на безграничную привязанность, У Цзэтянь отказалась выдать ее замуж за тюркского хана, что не принесло бы ощутимой пользы. Вместо этого, она выдала ее за наследника влиятельного аристократического клана в Китае, укрепив свою власть. Принцесса Тайпин была одной из немногих, кто остался верен У Цзэтянь в последние годы ее правления.

Глава 30. Верховая стрельба из лука

Если бы Шань Чао пришлось составить рейтинг самых красивых мужчин столицы, командующий Се, без сомнения, занял бы первое место. А вошедший сейчас мужчина, вероятно, оказался бы на втором. Его лицо было белым, будто напудренным, губы — алыми, будто подкрашенными киноварью. Даже без улыбки его можно было назвать «прекрасным, как цветущий персик». Однако, присмотревшись, Шань Чао заметил разительное отличие от командующего Се. Даже в женском наряде, даже в красном свадебном облачении с фениксами, Се Юнь оставался холодным — его красота была всего лишь роскошной оберткой, скрывающей лезвие. А этот человек шагал с легкой небрежностью, и все его обаяние было напоказ — типичный легкомысленный аристократ. Императрицу прервали, но она не разозлилась. — О? — промолвила она. — Миньчжи пришел. Что за предложение у тебя? Тут Шань Чао наконец вспомнил, кто это. — Хэлань Миньчжи! Родной брат той безмозглой госпожи Хэлань-ши! Хотя теперь он должен был носить фамилию У. Императрица, ненавидящая своих сводных братьев за неуважение к их общей матери, сослала их из столицы и приказала Хэлань Миньчжи сменить имя на У Миньчжи, даровав титулы левого советника и ученого павильона Хунвэнь — намереваясь сделать его наследником рода У. Однако Хэлань, а ныне У, Миньчжи, имея тетушку-императрицу, сестру-фаворитку и пользуясь благосклонностью императора, проявил себя в политике весьма посредственно. Зато приобрел другую славу — любовника. Он не просто собирал цветы, но делал это отнюдь не по взаимному согласию. Говорят, что однажды Се Юнь направлялся на аудиенцию к императрице, когда случайно встретил Хэлань Миньчжи, и они вместе вошли в дворец Циннин. Оказалось, что императрицы не было на месте. С наступлением сумерек служанка необычайной красоты подала им чай. Увидев ее соблазнительную фигуру и прелестное лицо, Хэлань Миньчжи под предлогом выйти удалился, намереваясь подкараулить и оглушить девушку, чтобы удовлетворить свои низменные желания. Однако план провалился — при нападении на служанку поднялся шум, и ему пришлось спешно сбежать до прибытия охраны. Когда служанка очнулась, скандал дошел до У Цзэтянь. Были вызваны двое подозреваемых — командующий Се и советник Хэлань. Но Хэлань Миньчжи нагло заявил, что это Се Юнь напал на служанку. Императрица, конечно, не поверила — если бы Се Юнь решил оглушить кого-то, даже комар не успел бы пискнуть. Но, несмотря на очевидность, его сестра, княгиня Вэй Хэлань-ши, устроила истерику перед императором, и после нескольких дней споров обоим «виновным» выписали штраф в виде трехмесячного жалования. ...Се Юнь, рожденный ставить других в неловкое положение, впервые сам попал впросак, да еще из-за похотливого мерзавца. Смириться с этим он не мог. И вот в одну безлунную ночь он в одиночку проник в усадьбу Хэлань Миньчжи, оглушил его, выволок наружу, избил до полусмерти, затем раздел догола и бросил у ворот увеселительного дома! Это было беспрецедентно жестоко. Если бы не то, что Хэлань Миньчжи был завсегдатаем тех мест, и куртизанки, выходившие ночью, сразу узнали его и спрятали внутри, вся столица стала бы свидетелем его позора. Круг мести замкнулся, но господин Миньчжи, конечно, не смирился. Однако доказательств не было — в ту ночь не только никто не видел Се Юня, но даже мыши и мухи в усадьбе не заметили вторжения. Словно это был призрак, не оставивший следов, бесследно. Так Се Юнь доказал свое мастерство, но с этого момента между ним и Хэлань Миньчжи завязалась смертельная вражда. А после того, как командующий пожертвовал рукой, спасая наследного принца у озера Тайе, старые обиды усугубились новыми. Выражение «при встрече врагов кровь закипает в глазах» здесь подходило идеально. К счастью, ни Хэлань Миньчжи, ни Се Юнь при дворе никак не проявляли своей вражды. И сейчас этот человек был исполнен изысканных манер. Он почтительно поклонился императорской чете и сказал с улыбкой: — Ваш скромный подданный услышал о конфликте между Северной стражей и Доблестной конницей. Решение императрицы безупречно, но предложенный поединок, пожалуй, не лучший выход. Императрица У слегка нахмурилась, но не подала виду: — Почему не лучший? Хэлань Миньчжи посмотрел на Юйвэнь Ху, затем на Шань Чао, потом его взгляд скользнул по Се Юню, который, сидя рядом с императрицей, подпирал голову рукой и даже не удосужился открыть глаза. — Пусть гвардеец Шань был с оружием, факт остается фактом: он победил генерала Юйвэня. Даже если сейчас он проиграет главнокомандующему в рукопашной схватке — это ничего не докажет. А потому продолжать поединок бессмысленно. Не только Шань Чао и императрица У, но даже сам Юйвэнь Ху удивленно уставился на Хэлань Миньчжи. Что за бред он несет? Почему вдруг встал на сторону Северной стражи? Императрица спросила: — Если так, значит, по-твоему, им стоит соревноваться в стихосложении? — Вовсе нет, у меня есть иное предложение. Хэлань Миньчжи улыбнулся и неспешно продолжил: — Северная стража оттачивает бой мечом на тренировочных площадках, а Доблестная конница сражается за страну. Каждый из них совершенствуется в своем навыке, это вполне естественно. Раз первое испытание было в пользу Северной стражи, то по справедливости второе должно дать преимущество Доблестной коннице. Поэтому лучше заменить поединок на верховую стрельбу — так мы проверим, сможет ли гвардеец Шань повторить свой успех. Как Вы считаете, Ваше Величество? Эти слова звучали настолько разумно, что Шань Чао, не ожидавший такого от изнеженного аристократа, на мгновение остолбенел. «Ну естественно... — до него наконец дошло: — Даже если этого молодого повесу раздели догола и вышвырнули у ворот увеселительного дома, это сделал сам беспощадный командующий Се. Пусть он проиграл в силе, но не в хитрости — а значит, нельзя считать его просто никчемным бездельником!» Очевидно, императрица У думала о том же. Она на мгновение задумалась, затем бросила короткий взгляд на Се Юня — в ее глазах читались сомнения. Немой вопрос был очевиден: «Если перейти к верховой стрельбе, будут ли у Шань Чао хоть какие-то шансы на победу?» Се Юнь слегка приоткрыл глаза, но на его лице не дрогнул ни один мускул. — Миньчжи говорит весьма разумно, — императрица У слегка кашлянула, сначала признав правоту оппонента, но затем резко сменила тему: — Однако для состязания в верховой стрельбе требуются хорошие кони и луки, чтобы проявить истинное мастерство. Сейчас мы находимся в путешествии, и большинство императорских коней — парадные. Разве можно использовать их для соревнований? Это звучало логично, но Хэлань Миньчжи лишь улыбнулся, в его глазах читалась абсолютная уверенность: — Ваше величество, не беспокойтесь. Сегодня я как раз привез двух скакунов, способных преодолеть тысячу ли, и два лука, выдерживающих натяжение в тысячу ши. Я намеревался преподнести их императору Видимо, это сама судьба! ...Неужели такое сопадение?! Императрица У изумилась: — Откуда у тебя такие кони и луки? — Они не мои, я лишь подношу Будде цветы, сорванные другими. Тот, кто раздобыл этих коней и луки и попросил меня передать их, — мой старый знакомый. Он сделал церемонный жест и с улыбкой произнес: — Это Инь Кайян, глава известной в цзянху секты «Духов и призраков». В зале воцарилась мертвая тишина. Выражения лиц императора и императрицы мгновенно изменились. — ...Ты сказал — «Темные врата»? — голос императора звучал удивленно, но в нем явно слышалась и радость. — Неужели солнце взошло на западе? «Темные врата» теперь тоже подносят дары? Реакция императора не стала неожиданностью ни для императрицы У, ни для Се Юня, и, уж конечно, ни для Хэлань Миньчжи. Можно даже сказать, она не удивила и далекого Инь Кайяна. Хэлань Миньчжи с подчеркнутой почтительностью склонился в поклоне, его улыбка излучала неподдельную искренность: — Ваше величество совершили ритуал Фэншань на горе Тайшань — событие, редчайшее в истории, достойное сравнения с великими правителями древности, откликнувшееся в сердцах тысяч душ. «Темные врата» долгие годы служили Вашему Величеству, и хотя ныне не состоят при дворе, сердца их по-прежнему преданы Вашей безопасности. Они смиренно готовы вновь склонить голову. ...— Поэтому, случайно получив на пути к горе Тайшань этих прекрасных коней и луки, они сказали: «Даже если мы не можем лично охранять императора, пусть эти сокровища достанутся достойному воину, который заменит нас в этом служении». Так они выражают свою преданность. Умоляю Ваше Величество принять этот дар! Искренняя радость наконец отразилась в глазах императора. Если и было что-то, способное сравниться с радостью от ритуала Фэншань на горе Тайшань, так это добровольное подчинение «Темных врат». — В кои-то веки! Наконец-то! — император захлопал в ладоши, смеясь. От этого смеха императрица У постепенно теряла самообладание, ее лицо мрачнело. ...— Раз уж глава секты Инь проявил такую искренность, как же я могу отвергнуть его предложение? Шань Чао, главнокомандующий Юйвэнь Ху — вы сойдетесь в состязании по верховой стрельбе из лука! Победитель получит в награду скакуна на тысячу ли и лук на тысячу ши! — Юйвэнь Ху... лучший лучник в армии, — бесстрастно заметил Се Юнь. — На ежегодных состязаниях он неизменно берет первый приз. Этот никчемный выскочка из рода Хэлань просто устраивает спектакль. Конь, подаренный «Темными вратами», и вправду был великолепен, лук тоже обладал недюжинной мощью. Однако в императорской сокровищнице и без того хранились целые горы превосходных луков, и табуны породистых скакунов холились в императорских конюшях — нельзя было сказать, что этот дар не имел себе равных. Но вот лесть от «Темных врат» действительно оказалась впечатляющей. Император буквально заставил императрицу У полчаса любоваться подношением, а придворные за это время выдали воз и маленькую тележку льстивых речей. Шань Чао пристально взглянул на Се Юня: — Ты думаешь, я ему проиграю? Се Юнь на мгновение вновь ощутил то самое странное чувство — будто перед ним разворачивается хвост павлина и настойчиво лезет в глаза. Он рассеянно покачал головой, не отвечая на вопрос прямо: — Хэлань Миньчжи, возможно, подстроит что-то с конем, чтобы ты проиграл. Будь осторожен. Жеребец в загоне громко заржал. Шань Чао невольно взглянул на Се Юня, и в сердце закралось подозрение: — Инь Кайян — глава «Темных врат»... Что он задумал? Зачем вступил в сговор с Хэлань Миньчжи, чтобы подставить императорскую стражу? Се Юнь провел рукой по виску, и в его глазах вновь мелькнуло то странное выражение — если бы пришлось описать его точнее, оно напоминало отвращение, смешанное с досадой, которую почему-то нельзя было высказать вслух. — Инь Кайян вряд ли станет всерьез считаться с этими... из рода Хэлань. Он сделал паузу — Шань Чао был уверен, что Се Юнь мысленно произнес несколько крепких словечек, — но когда заговорил вновь, голос его был совершенно ровен: — Однако грязных приемов стоит опасаться в любом случае. Будь начеку. *** Временная резиденция в Пуяне не отличалась большими размерами, и конная площадка была намного скромнее императорских охотничьих угодий. Состязания в верховой стрельбе не предполагали ни охоты, ни поражения мишеней-сов, было лишь десять обычных мишеней, расставленных в ста шагах от скаковой дорожки. Побеждал тот, кто первым достигнет финиша, при этом наибольшее количество раз попав в «яблочко». Се Юнь приказал подвести своего белого коня, вскочил в седло и направился к краю беговой дорожки. Внезапно раздался насмешливый голос: — Господин Се так переживает за исход этого незначительного состязания, что решил лично сопровождать участников верхом? Хэлань Миньчжи стоял рядом с конем и небрежно потрепал белую гриву. Конь по кличке Могучий Бай, довольно смышленый, видимо, не питал симпатий к насмешливому аристократу — громко фыркнул и отвернулся. Се Юнь указал пальцами на запястье Хэлань Миньчжи, и тот ощутил, как невидимая сила ударила его по кости. Рука онемела, и он с криком: «Ай!», опустил ее. — Се, ты...! — Говори, если есть что сказать, — усмехнулся Се Юнь, — но не лезь руками, куда не следует. Он направил коня вперед, а Хэлань Миньчжи, глядя ему вслед, вдруг холодно усмехнулся: — Господин Се! Се Юнь не обернулся. Хэлань Миньчжи продолжил: — Глава секты Инь попросил меня передать Вам кое-что. — ... Се Юнь, слегка натянул поводья, и белый конь на мгновение замедлил шаг. Но лишь на мгновение — командующий императорской стражей по-прежнему не оборачивался, даже взгляд его не дрогнул. — Инь Кайян не попросил тебя, — произнес он с ленивой усмешкой, — а отдал приказ. Не дав Хэлань Миньчжи вставить ни слова, он спокойно направил коня прочь. *** Шань Чао и Юйвэнь Ху, каждый на коне, с луком за спиной и колчаном у пояса, стояли рядом на стартовой линии. Никаких фальшивых церемоний — оба упорно смотрели перед собой, делая вид, что соперника не существует. Се Юнь приблизился и бесшумно встал со стороны Шань Чао. И когда судья взмахнул флагом — два скакуна рванули вперед... а следом как молния помчался белый конь Се Юня! В сердце Юйвэнь Ху что-то екнуло. Се Юнь прикрывал этого выскочку. «Неужели исход соревнования так важен для него? Стал бы он так пристально следить за любым другим воином?» Горечь подкатила к его горлу, превратившись в ярость. Его конь, божественный жеребец на тысячу ли, уже подлетел к первой мишени. Юйвэнь Ху натянул тетиву — лук на тысячу ши прогнулся под его железной хваткой, и... — Вжих!.. — Вжих!.. Две стальные стрелы, выпущенные одна за другой, преодолели сотню шагов и вонзились в центр мишени с разных сторон одновременно! С трибун донесся восхищенный возглас императора: — Браво! Юйвэнь Ху, как опытный воин, не стал нервничать из-за временной ничьи и полетел вперед. Лишь мельком заметив, что Шань Чао отстает всего на полкорпуса, он удивился: «Когда этот монах из монастыря Цыэнь так хорошо овладел верховой ездой?» Он не знал, что Шань Чао еще подростком охотился на орлов в пустыне, отрубал их когти и тайком приносил наставнику. Возможно, наследственный дар предков-завоевателей скрывался в его крови — он начал тренироваться поздно, но улучшал навыки с пугающей скоростью, и в итоге он превзошел даже Се Юня в стрельбе и верховой езде. Приближалась вторая мишень. Юйвэнь Ху и Шань Чао синхронно прищурились, натянули тетивы — вжих! вжих! — и стрелы вновь одновременно и точно поразили цель. — Отлично! — император был в восторге. — Генерал Юйвэнь оправдывает свою славу, и гвардеец Шань тоже проявляет талант. У Нас поистине собрались лучшие воины! Императрица У едва сдерживала раздражение, подпирая подбородок рукой. Юйвэнь Ху ошибался: Се Юнь следил не за Шань Чао, а за его конем. Существовали десятки способов спровоцировать у лошади приступ — у одних только «Темных врат» было несколько тайных техник. А Хэлань Миньчжи, который даже во дворце, переполненном людьми, умудрялся домогаться служанок, тем более мог подстроить какую-нибудь грязную уловку. Се Юнь неотрывно скакал рядом. Тем временем соперники миновали восемь мишеней, но Шань Чао по-прежнему держался на полкорпуса позади — не обгоняя и не отставая. Восторженные крики императора уже разносились по всему полю. Однако гнедой ахалтекинец не проявлял ни малейших признаков недомогания. Бодрый и энергичный, он лишь прибавил ходу после того, как Шань Чао несколько раз резко пришпорил его, без намека на бешенство. «...Неужели Хэлань Миньчжи и вправду поставил на то, что Юйвэнь Ху, лучший среди трех армий, победит за счет своего мастерства?» Се Юнь нахмурился. В этот момент перед всадниками возникла девятая мишень. Юйвэнь Ху и Шань Чао одновременно выпустили поводья, схватили луки и натянули тетивы! И в тот же миг белый конь Се Юня встал на дыбы. — И-и-го-го! Жуткий крик коня разорвал воздух, и он забился в ярости, словно пораженный ударом молнии. Зрачки Се Юня резко расширились. Вспышкой в сознании мелькнула рука Хэлань Миньчжи, легонько коснувшаяся конской шеи перед стартом. Но теперь было уже поздно. Взбешенный конь на полном скаку — смертельная угроза. А этот мощный жеребец рванул с такой силой, что даже непревзойденного всадника швырнуло бы наземь. Се Юнь отчаянно натянул поводья, но безумная мощь коня уже вырвалась из-под контроля. Еще мгновение — и он едва не был сброшен под копыта! Произошло это так внезапно, что все вокруг остолбенели. Императрица У резко вскочила с места: — Се Юнь! Убей коня! Се Юнь выхватил кинжал из-за спины, но в последний момент, когда лезвие было уже в сантиметре от конской шеи, его рука дрогнула. ...Будь на этом месте человеческая шея, он бы уже успел раз восемнадцать раз вонзить в нее кинжал. Но это был его боевой конь. Дыхание Се Юня прервалось. Он резко отшвырнул кинжал прочь и вцепился в поводья, пытаясь силой укротить взбесившегося скакуна! Тем временем два стрелка тоже заметили неладное. Юйвэнь Ху выпустил стрелу, поразил мишень и обернулся; а Шань Чао, напротив, дрогнул — и его девятая стрела пролетела мимо цели! Он даже не взглянул на промахнувшуюся стрелу, резко развернулся и протянул руку к Се Юню. Все произошло за доли секунды — быстрее, чем успело бы моргнуть веко. Бешеный конь внезапно встал на дыбы с протяжным ревом, с силой в тридцать тысяч цзиней подбросив Се Юня в воздух; стоило отпустить поводья, — его бы растоптали копыта. Но в тот же миг Шань Чао буквально взвился в седле, удерживаясь только силой бедер, сжавших конский круп, обхватил Се Юня за талию и нечеловеческим усилием перетащил его к себе! Бам!!.. Шань Чао буквально прижал Се Юня к своей груди, обхватив его рукой, другой схватился за поводья, и прежде чем они успели перевести дух, последняя мишень уже возникла перед ними, словно вспышка молнии. Юйвэнь Ху, воспользовавшись моментом, уже пронесся мимо, всадив последнюю стрелу прямо в яблочко. ...Десять попаданий из десяти. А у Шань Чао девятая стрела пролетела мимо — исход состязания был предрешен. Шань Чао тихо выдохнул, натянул тетиву, затем резко сдвинул брови, и его острый, как у ястреба, взгляд прищурился. И тут Се Юнь услышал, как он прошептал ему прямо в ухо, чуть слышно: — Я еще могу победить.

***

Примечания

Ахалтекинец, небесный/божественный скакун (汗血宝马), букв. «драгоценный конь с кровавым потом» В китайской истории есть легенда о «небесных/божественных конях» из Ферганской долины, которых отождествляют с ахалтекинцами. В легенде говорится, что пот этих лошадей красный как кровь. Ахалтекинскую породу лошадей называют "лошадьми с кровавым потом" из-за особенностей их кожи и шерсти, которые создают впечатление, что они потеют кровью. Это связано с тонкой кожей, сквозь которую хорошо видны кровеносные сосуды, а также с небольшим количеством шерсти на теле. Это особенно заметно в области плеч и шеи, где кожа может казаться розоватой или красной из-за близко расположенных сосудов. Хэлань Миньчжи (贺兰敏之) Реальная историческая личность, брат Хэлань-ши. Реальный Хэлань Миньчжи был известен развратным поведением, включая насилие над служанками и женщинами из знатных семей и даже связь с бабушкой-императрицей (матерью У Цзэтянь). У Цзэтянь, возненавидев своих сводных братьев, усыновила племянника, дав ему фамилию 武 (Wǔ). Так он стал У Миньчжи (武敏之), официальным наследником рода У. В 671 году он был обвинен в осквернении помолвки собственной дочери, после чего У Цзэтянь лишила его статуса наследника рода У, сослала. По официальной версии, в ссылке он якобы покончил с собой. Если в романе сейчас 667 год, то ему осталось 4 года.

Глава 31. Шелковый платок

Как можно победить, уже потеряв одну стрелу? В это мгновение, достаточное лишь для вспышки молнии или искры от кремня, Шань Чао успел бросить только эти слова. Се Юнь не успел и рта раскрыть, как тот уже развернулся в седле, натянул тетиву и прицелился в мишень в сотне шагов перед собой. Армейская мишень была ростом со взрослого человека — не сказать, что маленькая. Но на расстоянии в сто шагов, да еще на бешено скачущем легендарном коне, даже человек с исключительным зрением видел лишь далекий пляшущий контур. ...Как можно уловить в этом мельтешении точку размером с игольное ушко, да еще с учетом ветра, скорости коня и тяжести лука в тысячу ши? Глаза Шань Чао сузились до щелочек. Ветер выл, копыта стучали, одежда хлопала, как парус, — весь мир вокруг бешено трясся, но он сам был неподвижен, как скала. В его глазах та крошечная точка вдали росла, росла, пока не превратилась в... ...ту самую стрелу. «...Стрельба требует зоркости, твердой руки и спокойного сердца. Видишь того лиса? Прицелься, учти ветер и расстояние, но не позволяй ничему постороннему тебя отвлечь». В памяти всплыла пустыня: юноша на коне, натягивающий тетиву, прищуривающийся, глядя вдоль древка стрелы... Его лицо, огрубевшее от ветра и песка, но с четким, благородным профилем, в тот момент было полно сосредоточенности и невероятного спокойствия. — Он пошевелился, — резко сказал ему молодой человек. — Стреляй! Юный охотник разжал сильные пальцы, и стрела с свистом понеслась к цели. Лис рывком вскочил, но в следующее мгновение стрела пробила ему голову, и он с глухим стуком рухнул на землю. Юноша спешился, подошел к добыче, осмотрел ее и покачал головой: — Я целился в глаз. Теперь шкура испорчена, из нее не сшить для Вас одежду, наставник. Его наставник был подобен глубокому озеру — никакие эмоции не могли нарушить гладь этого прекрасного лица. Лишь на миг в уголке его губ мелькнула улыбка. Юноша вернулся к наставнику, примерил лису к его плечу, словно прикидывая, сколько еще таких шкур понадобится на меховой плащ. Затем поднял подбородок, долго разглядывал его и вдруг выпалил: — Наставник, Вы ведь и правда красивый. Тот усмехнулся и развернулся, чтобы уйти. — Правда! Вы красивее, чем та девушка, которая на рынке продает вино... Нет, даже чем та танцовщица-ху в таверне! Юноша волоком тащил лису за собой, ведя коня, и продолжал разглядывать наставника, будто пытаясь понять, видел ли он кого-то прекраснее. Потом его внезапно осенило: — Но, наставник... Почему Вы никогда не выглядите счастливым? — Я не несчастлив, — ответил тот, не оборачиваясь. — Но Вы никогда не улыбаетесь мне, как та танцовщица ху! — ... Юноша приблизил лицо и спросил: — Вы недовольны, потому что я плохо учусь? Его черты еще хранили юношескую мягкость, но уже угадывались будущие высеченные линии взрослого мужчины. Наставник раздраженно мотнул головой — этот взгляд был ему слишком хорошо знаком — и отстранил его. — Как я могу сделать Вас счастливым? Победить в бою? Хотя нет, это будет оскорблением наставника и предательством предков. А если превзойду Вас в стрельбе? — ... — Но как я смогу понять, что превзошел Вас? — Юноша задумался, потом взгляд его упал на орлиный коготь у себя на груди, и он рассмеялся: — Наставник, когда я стану мастером, я добуду для Вас орла! Наставник тяжело вздохнул. — Решено, подождите меня! — Юноша уверенно хлопнул по луку. — Дайте мне время до следующего года — и я принесу Вам орла! Орла... Голос юноши из воспоминаний то приближался, то терялся в песчаном вихре. А Шань Чао, сидящий сейчас на коне, сейчас застыл, перестав дышать. В следующий миг он выпустил стрелу. Стальной наконечник пронесся через конную площадку, словно комета, и исчез вдали. Затем мишень зашаталась так сильно, что это заметили все. ...Попадание! Шань Чао даже не взглянул на результат. Он подхватил поводья, обхватив Се Юня, и крикнул: — Хэй! Гнедой конь, несущий двоих всадников, неизбежно замедлился. К тому же Юйвэнь Ху уже опередил их на несколько метров, и если бы не оглянулся после выстрела, отрыв был бы еще больше. Но даже так, благодаря яростному напору Шань Чао, гнедой рванул вперед с невероятной скоростью и пересек финиш, отстав всего на полкорпуса! Той же ночью... — Судья, проверяющий мишени, просто обалдел! Император лично велел разрубить мишень — и оказалось, что стрела Шань Чао вошла точно в оперение стрелы Юйвэнь Ху, расщепив его на четыре части! А сама стрела раскололась вдребезги — ее обломков даже не нашли!.. — Да ладно?! Значит, он попал в оперение? Но оно же размером с ноготь! Какая же это точность! — Да не только точность — силища! Стальную стрелу раскроил! Император так обрадовался, что тут же пожаловал Шань Чао тысячу золотых и должность заместителя командующего императорской стражи!.. — Кхм-кхм! — Шань Чао наконец не выдержал и резко прервал поток небылиц. Под пристальными взглядами окружающих он сдавленно пробормотал: — ...Не было никакой тысячи лянов золотом, да и заместителя командующего императорской стражи тоже не было... Хватит нести чепуху. Бездельничающие дворцовые гвардейцы громко рассмеялись, разгоряченные вином, и наперебой стали обнимать его, называя «братцем», после чего весело вернулись к еде и выпивке. Большинство гвардейцев императорской стражи происходили из аристократических семей, среди них было множество обладателей всяческих титулов и заслуг перед троном. Поэтому, когда во время Восточного шествия внезапно объявился Шань Чао, да еще и сразу в должности помощника командующего Се, многие восприняли это в штыки. Конечно, до открытых издевок или подлых подножек дело не доходило, но вот «забыть» позвать его на попойку или обозвать за глаза «лысым ослом» считалось в порядке вещей. Волосы Шань Чао, хоть и отросли за два месяца после ухода из монастыря Цыэнь, все еще были далеки от благородной прически с высокой заколкой, так что прозвище «лысый» хоть как-то оправдывалось. Два года, проведенные в буддийских практиках, научили Шань Чао сохранять сердце спокойным как вода, поэтому такая намеренная изоляция его совершенно не трогала. Он полагал, что после окончания шествия все разъедутся по домам и больше они не пересекутся. Но неожиданно он удачно вступил в собачье дерьмо: вчера он в одиночку жестоко потрепал Юйвэнь Ху, а сегодня на скаковой дорожке ошеломил всех мастерским выстрелом из лука и буквально выжег всем собачьи глаза. И вот «лысый осел» моментально превратился в «брата Шаня» — красивого и харизматичного, который с доблестью, потрясшей мир, принес славу Северной страже. — Теперь эти деревенщицы из Доблестной конницы поубавили спеси! Сам император сказал: «Северная стража одержала великую победу» Если эти наглецы посмеют еще хоть раз задрать нос — мы их покрошим! Шань Чао невольно потер нос и, прикрыв рот чашей, пробормотал: —...Не говорил он про «великую победу». Император назвал это ничьей. — Да это только потому, что Его Величество решил позволить сохранить лицо роду Юйвэнь! — даже не задумался У Тин, который брызгая слюной, расписывал, как была уродлива физиономия Юйвэнь Ху. — Знатные семьи заняли половину императорского двора, а род Юйвэнь — и вовсе первый среди них. Даже император избегает открыто связываться с их спесью. Иначе почему наш командующий Се раз за разом терпит выходки этого Юйвэнь Ху? Будь это кто-то другой — его бы уже избили до полусмерти, раздели догола и вышвырнули на улицу! Шань Чао: «...» — И потом, если бы Его Величество не был уверен в твоей победе, разве он одарил бы тебя и скакуном, и жеребенком? — У Тин с наслаждением закатил глаза и поучительно добавил: — Раз уж вступил в нашу императорскую стражу, помни — не посрами наш дух! Когда вернемся в столицу, с братьями проедешься мимо ворот Доблестной конницы. И пешком — ни шагу! Только верхом, на том самом гнедом, которого сегодня даровал тебе император! Шань Чао: «...» Линия подбородка У Тина была поразительно похожа на Се Юня — если закрыть верхнюю часть лица, их почти невозможно было отличить. Именно этот двойник когда-то изображал Се Юня, чтобы задержать Юйвэнь Ху. Пострадав от рук генерала, У Тин говорил с особой резкостью. А когда он закатил глаза, Шань Чао невольно вспомнил, что Се Юнь также смотрел на него... и поспешно взял себя в руки. — Шань Чао теперь на заметке у императора, — более рассудительно заметил другой гвардеец. — Сегодня было понятно, что Его Величество хочет повысить его, но из уважения к генералу Юйвэню не стал издавать указ сразу. Если за время Восточного шествия ничего не случится, по возвращении император под любым предлогом наградит его, и повышение гарантировано... — Ждем не дождемся пирушки сожженного хвоста! — молодежь галдела, обнимая друг друга за плечи: — Терем Чэньсинь в квартале Чанпин — берем его на всю ночь! Вперед! — Куда «вперед»? — раздался у входа ледяной голос. — Ну как же... — с ухмылкой обернулся У Тин — и чуть не лишился трех хунь и шести по. Чашка с вином упала и со звоном разбилась, когда он рухнул на колени. Сзади опрокинулись столы и стулья, посуда покатилась по полу. Гвардейцы, полумертвые от страха, забормотали: — Ком.. ко.. командующий! Се Юнь стоял в дверях, скрестив руки. Небесно-лазурный плащ, расшитая парчовая одежда и нефритовая подвеска цвета молодой листвы, идеально сочетавшаяся с плащом — этот наряд придавала ему утонченный и интеллигентный вид, в отличие от стандартной формы командующего императорской стражей. Жаль только, что лицо оставалось прежним — холодным и непроницаемым. Его взгляд, лишенный малейшего тепла, скользнул по склоненным головам, словно царапая каждого ледяными иглами. — Императорская резиденция — не место для ночных попоек! — голос Се Юня звенел как ледяная сталь. — Или вам не терпится, чтобы вас выволокли во двор и каждому всыпали по десять ударов плетью для укрепления памяти? У Тин украдкой оглядел товарищей — те дрожали, будто перепелки с подрезанными клювами — и понял, что помощи ждать неоткуда. — Г-господин командующий, — заикаясь, пробормотал он, — сегодня ведь… — Это я виноват, — Шань Чао опустил голову. — Все собрались, чтобы отметить мою победу на состязании. Если наказывать — так только меня. В эту секунду все гвардейцы подумали как один: «Братан… Ты спаситель!» Се Юнь медленно окинул взглядом Шань Чао — взглядом, от которого у молодых новобранцев могли отняться ноги. Затем он лишь фыркнул: — Хлопот от тебя не оберешься. Десять ударов пока откладываются. Иди за мной. «Прощай, герой…» — под взглядами товарищей, полными немого восхищения и скорби, будто они провожали его на верную смерть, Шань Чао вышел. На пороге он обернулся — гвардейцы в унисон помахали ему в воздухе несуществующими шелковыми платочками. *** Во внутреннем саду негромко журчал ручей и стрекотали ночные цикады. Серп луны висел в небе, заливая все бледным светом, и казалось, будто кусты и камни окутаны дымкой. Шань Чао молча шел за Се Юнем, лазурный силуэт которого скользил меж алых колонн. — Юйвэнь Ху или Хэлань Миньчжи не искали тебя потом? — небрежно спросил командующий. — Нет. — Шань Чао удивился. — А что? После того как император объявил ничью, лицо Юйвэнь Ху потемнело, но протестовать он не стал. Поблагодарив за милость, он развернулся и удалился, скрывая раздражение и не проронив ни слова. А вот Хэлань Миньчжи с сияющей улыбкой подошел, чтобы поздравить Шань Чао, и радостно отметил: — Северная стража уже дважды одержала верх над Доблестной конницей, и теперь, похоже, в столице не осталось войск, способных соперничать с вами. Титул «первого войска Поднебесной» уже не за горами! Хэлань Миньчжи принадлежал к тому типу людей, которые готовы навесить на тебя всевозможные громкие титулы, прежде чем ты хоть что-то совершил. И если титул «первое войско Поднебесной», заведомо способный вызвать недовольство императора, действительно будет получен, он же первым накинется с обвинениями в заносчивости и коварных замыслах. А если не будет, то станет повсюду высмеивать твое самомнение, как будто это не он сам и навешивал эти громкие ярлыки. Первый метод — яд, второй — подлость. Пусть приемы и нехитрые, но при постоянном применении способны изрядно досадить. Потому Се Юнь, стоящий рядом, тут же, с учтивой улыбкой, ответил: — Титул первого войска Поднебесной мы принять не посмеем. А вот кому принадлежит титул первого бесстыдника Поднебесной, мне как раз известно. Тогда Хэлань Миньчжи, по примеру Юйвэнь Ху, развернулся и удалился, гневно взметнув рукава. — Юйвэнь Ху — потомок знатного рода, честь для него очень важна. Ты дважды задел его достоинство, и он непременно захочет вернуть удар. Неизвестно лишь, когда и как он подставит тебе подножку в делах службы. А Хэлань Миньчжи — человек мрачный и злопамятный, в душе у него копится яд... Шань Чао прервал его: — У тебя с ним старая вражда? Се Юнь холодно ответил: — Я полагал, весь Чанъань уже знает, как я связал его по рукам и ногам и выбросил у ворот увеселительного квартала. — ... — Шань Чао мысленно согласился: именно на такое Се Юнь и был способен, но тут же спросил: — А до этого? Должна же быть причина, почему он среди белого дня во дворце Циннин осмелился приставать к служанке чтобы подставить тебя? В лунном свете большая часть лица Се Юня была скрыта тенью, но взгляд Шань Чао, способный разглядеть мишень за сотню шагов, сразу уловило едва заметную перемену в его выражении. ...Это что, смесь отвращения, неловкости и... чего-то еще, что сложно назвать? Шань Чао слегка насторожился, но Се Юнь лишь небрежно бросил: — Хэлань — один из тех, кто родился без мозгов. Пусть плещется в своем дерьме, зачем тебе пытаться понять логику идиота? Тоска по родственной душе или жалость к себе? Уголок глаза Шань Чао дернулся. — Я позвал тебя не для этого, — Се Юнь явно не хотел продолжать тему Хэлань Миньчжи и резко сменил направление: — Императрица хочет сделать тебя настоящим заместителем командующего императорской стражей. Но ты все еще считаешься монахом из монастыря Цыэнь, и официально назначить тебя нельзя. Что думаешь? — Что? Се Юнь не остановился, лишь бросил на него взгляд через плечо и раздраженно уточнил: — Ты вообще сможешь вернуться в монастырь Цыэнь? Первой мыслью Шань Чао было: «А почему нет? Разве императрица может уговорить Его Величество издать указ, силой принуждающий меня вернуться к мирской жизни?» Но затем он понял намек: он уже увидел роскошь дворца, соблазны увеселительных кварталов. Даже если его тело вернется в храм, душа останется здесь. Он рассмеялся и покачал головой: — Поднебесная не имеет границ, разве есть только Чанъань и Северная пустыня? Если дух спокоен, то даже в борделе можно найти покой Цыэня. А если нет — то и монастырь станет лишь домом из прогнивших досок. Почему я не смогу вернуться? Се Юнь ненадолго замолчал, затем внезапно приоткрыл губы. На мгновение Шань Чао подумал, что сейчас последует язвительный комментарий, но вместо этого тот лишь тихо выдохнул, выпустив белое облачко. Теплый пар, в на миг застыл в холодном воздухе, затем растаял без следа. — Твой дух... действительно всегда спокоен, — тихо произнес он, и было непонятно, звучало ли это как похвала или насмешка. Но это слово — «всегда» — прозвучало так странно, будто между ними уже что-то было. Сердце Шань Чао дрогнуло, и он осторожно окликнул: — Наставник?.. Се Юнь глухо ответил: — Мастерство — это товар для императорского двора. Это правило незыблемо с древности. Талант, прячущийся от мира, подобен нефриту, за который убивают. Даже если ты сам не хочешь славы, суетный мир найдет способ вытащить тебя: уговорами, хитростью, насилием... Был бы ты где-нибудь подальше от Чанъаня — еще куда ни шло. Но ты сам вошел через ворота Миндэ, прошел по улице Чжуцюэ с семизвездным мечом Лунъюань за спиной, вошел во дворец Дамингун — разве тебя к этому принуждали? Шань Чао не нашел, что ответить. — Если ты хотел укрыться от мира — разве мало других мест? Зачем ты пришел в Чанъань? Глаза Се Юня были опущены, профиль в лунном свете казался столь же холодным и совершенным, как нефрит у его пояса. Шань Чао смотрел на него — и внезапно ощутил нестерпимое желание сказать правду: — Только ради тебя... Се Юнь поднял взгляд. — ...чтобы найти тебя, — Шань Чао сглотнул, встретившись с ним взглядом. — Наставник, я забыл все, что было между нами в пустыне. Но будь то милость или обида, я не хочу просто так это терять. Чанъань прекрасен, но это не мой дом, а в северных степях небо велико, земля просторна, и нет ограничений. Когда все закончится... если ты захочешь вернуться со мной... Уголок губ Се Юня дрогнул — будто он услышал нечто нелепое: — Вернуться? Куда? Голос Шань Чао прервался, словно в горле застряло что-то горькое и твердое. — Отправка в Северную пустыню для меня — ссылка. А приезд в Чанъань — возвращение. Се Юнь окинул его взглядом из-под длинных, чуть приподнятых ресниц — в его глазах читалась легкая насмешка: — Благодарю за незаслуженную привязанность, ученик. Но в этом мире подавляющее большинство людей готовы на все ради власти и богатства. И твой учитель, к несчастью, — самый заядлый и жадный до денег карьерист среди всех. Взять тебя тогда к себе — было просто минутной прихотью. ...Эти его слова звучали так, будто намекали, что когда-то в пустыне именно Шань Чао помешал ему вернуться в Чанъань — и за это получил удар мечом. Был бы Шань Чао сейчас все еще в монастыре Цыэнь, ни разу не переступив его порога, глядя сейчас на ледяные глаза Се Юня, он, возможно, и впрямь решил бы, что стал жертвой очередной злобной насмешки. Но после отравления в Восточном дворце, резни в «Кузнице мечей», оказавшись среди бесконечных интриг императора, императрицы и наследного принца, он познал все темные глубины человеческой натуры. И теперь он видел: в этой насмешке лишь две части злости из десяти было направлено на других, а остальные восемь — на самого Се Юня. — ...Наставник, — наконец выдавил Шань Чао. Голос его звучал хрипло. — Ты уже обладаешь огромной властью и несметными богатствами. Чего еще тебе не хватает? Се Юнь уже собирался ответить, но вдруг резко поднял руку, веля Шань Чао замолчать. Тот обладал огромной внутренней силой, и его восприятие, возможно, было даже острее, чем у Се Юня. Просто из-за душевного смятения он ненадолго утратил бдительность. Теперь же он мгновенно уловил движение. Они незаметно для себя углубились во внутреннюю часть дворца. Неподалеку, за густыми ветвями деревьев и изогнутыми крышами, темная подозрительная фигура кралась вдоль алых колонн, торопясь к дальнему концу галереи. Шань Чао узнал его с первого взгляда и тихо прошептал: — Хэлань Миньчжи? Что делал посторонний чиновник в глубине внутреннего императорского дворца посреди ночи? Шань Чао почувствовал недоброе и уже хотел спросить, но Се Юнь, словно призрак, бесшумно рванулся вперед, скользнул сквозь кусты и бесшумно приземлился на резные перила галереи. ... Все-таки он — бывший убийца, его проворству и легкости Шань Чао мог только позавидовать. Сам он, подпрыгнув, вынужден был оттолкнуться от ветки, прежде чем приземлиться на каменные плиты галереи. Едва коснувшись земли, он поскользнулся, едва удержав равновесие. Взгляд упал под ноги — там было что-то скользкое. С любопытством подняв находку, он разглядывал изумрудный шелковый платок с вышитой в углу веткой ивы. Пусть Шань Чао и был провинциальным красавчиком, не избалованным роскошью, но на ощупь ткань явно была дорогой и не принадлежала служанке. Он машинально провел пальцами по вышивке — и вдруг мысль ударила, как молния. ...Пэй Цзылю! Это ее платок! Как он оказался на пути Хэлань Миньчжи?! В памяти всплыли грязные слухи о похождениях Хэлань Миньчжи, а затем перед глазами встала его крадущаяся тень, направлявшаяся вглубь дворца. Платок сжался в его кулаке. Подошедший Се Юнь взглянул и на мгновение потерял дар речи: — Пэй Цзылю… ей всего двенадцать. Хэлань Миньчжи действительно ищет смерти… Эти тихие слова сдавили сердце Шань Чао стальными тисками. Не раздумывая, он кинулся в сторону, где скрылся Хэлань Миньчжи. За поворотом галереи выстроились темные служебные флигеля — и лишь в самом дальнем углу мелькнул и погас слабый огонек. Если у Шань Чао и оставались сомнения, теперь они исчезли. Разве благородная барышня вроде Пэй Цзылю добровольно пришла бы на свидание в такую глушь? В этот момент в ночном ветре раздался приглушенный вскрик — настолько тихий, что, не обладай Шань Чао невероятным слухом, его можно было бы принять за шум ветвей. ... Плохо! В глазах Шань Чао мелькнула жестокость, и он уже сделал шаг вперед — как вдруг тяжелая рука опустилась ему на плечо. — Наставник... Если бы он присмортрелся, то заметил бы, что с Се Юнем творилось что-то странное. Подбородок его приподнялся, взгляд устремился вглубь темной рощи. Зрачки резко расширились, затем сжались. Даже сквозь свободные рукава угадывалось, как напряглись мышцы. — Не двигайся, — только и сказал он. Шань Чао, охваченный яростью, не сразу понял: — Что? Но Се Юнь лишь крепче сжал его плечо, и тогда до Шань Чао медленно дошло. Хэлань Миньчжи годами творил бесчинства и оставался безнаказанным не только потому, что был преемником рода императрицы У, но и благодаря покровительству Хэлань-ши, имевшей влияние на императора. Судя по его натуре, он не раз клеветал на Се Юня перед троном. А Се Юнь… Се Юнь не мог его убить, не навлекая беды на себя. Но если... эта крыса сама лезет под нож, все становится куда проще. Тем более, что род Пэй из Хэдуна — один из главных сторонников наследного принца. Почти все знают: госпожа Пэй — будущая невеста наследника. Если с ней что-то случится во дворце... если Восточный дворец потеряет такую опору... Леденящий холод, поднявшийся из самых глубин костей, сковал все тело Шань Чао. Даже сжатые зубы словно покрылись инеем. «Большинство в этом мире готовы на все ради власти и богатства»... Но разве ради этого нужно опускаться до подлости? До грязи, которая поглотит невинную девочку? Разве такая власть и богатство стоят того? Разве они не леденят душу? Шань Чао заговорил, его голос прерывался от хрипоты, каждое слово звучало как удар: — Отпусти... меня...

***

Примечания

Пирушка сожженного хвоста По легендам, в верховьях реки Хуанхэ существовали Драконьи Врата (龙门) — узкое ущелье с водопадом. Раз в год тысячи карпов собирались здесь, чтобы попытаться прыгнуть против течения. Только один из них, проявивший невероятную силу и упорство, преодолевал порог и превращался в дракона. Когда карп успешно преодолевает водопад Драконьих Врат, он теряет рыбью природу и трансформируется в дракона. Этот процесс сопровождается "сжиганием хвоста" (烧尾) — будто пламя небесной силы опаляет его, уничтожая последний признак рыбы. Без этого трансформация считается незавершенной.

Глава 32. Разоружающий

* «Разоружающий» (销兵人). Двойной смысл из-за многозначности иероглифов: «Человек, расплавивший/уничтоживший оружие» и «Человек, нейтрализовавший воина/соперника».

***

Се Юнь не ответил и не отпустил. Его лицо почти полностью скрылось во тьме, лишь в уголках глаз мерцал холодный блеск, словно острые льдинки. Шань Чао попытался вырваться, но рука Се Юня словно окаменела. Сделав резкий шаг вперед, он наконец высвободился из этого захвата. Пройдя пару шагов, он обернулся, собираясь что-то сказать — но в груди будто застрял ком горькой обиды, который невозможно ни проглотить, ни выплюнуть. — Она всего лишь ребенок… Он изо всех сил старался скрыть разочарование в голосе, но хрипотца выдавала его истинные чувства. «Хотя бы одно слово, Се Юнь… Хотя бы жалкую отговорку». Но Се Юнь молчал. Не шелохнулся, застыв словно каменная статуя. Шань Чао с силой зажмурился. В этот момент издалека донесся приглушенный звук — тихий, но будто острый крюк, впившийся в сердце и вырвавший из него кровавый кусок. Он резко вдохнул, тряхнул головой — и, не раздумывая больше, стремительно направился к дальнему служебному павильону! Позади него Се Юнь медленно завел руку за спину и с металлическим «вжух» извлек меч Тайа. Шань Чао полетел вперед стремительно, как ястреб, бросающийся на добычу, и в мгновение ока оказался у павильона. С размаху выбив дверь ногой, он ворвался внутрь. Тихий шорох внутри резко оборвался, и тут же раздался испуганный вопль Хэлань Миньчжи: — Кто там?! Пэй Цзылю, больше не в силах сдерживаться, разрыдалась: — Спасите! Спасите! Шань Чао широкими шагами вошел в комнату, схватил Хэлань Миньчжи за ворот и без лишних слов ударил его кулаком в лицо. Даже в ярости он сдержал силу удара — иначе мозги Хэлань Миньчжи вылетели бы через уши. Но и этого хватило. Изнеженный аристократ рухнул на пол, в глазах потемнело, в ушах зазвенело, а язык обжег вкус крови. Выплюнув половину зуба, он зашелся в бешенстве: — Кто посмел… Это ты?! Шань Чао развернулся, подхватил Пэй Цзылю — девочка рыдала, волосы растрепались, шпильки выпали. В панике она узнала его не сразу, била кулачками и кричала. Бросив взгляд на ее одежду, Шань Чао с облегчением отметил, что та хоть и помята, но цела. Сорвав с себя верхнюю одежду, он завернул дрожащую Пэй Цзылю и резко сказал: — Тише! Это я, не бойся! Девочка всхлипнула, сквозь слезы разглядела его — и тут же бросилась к нему, цепляясь руками: — Спаси… спаси меня, брат Шань! — Все позади, — он торопливо успокоил ее и попытался поднять на ноги, но перепуганная Пэй Цзылю не могла даже стоять. Пришлось взять ее на руки. И тут его в поле зрения мелькнул Хэлань Миньчжи — тот с трудом поднялся, глаза налились кровью. Ярость вскипела в Шань Чао с новой силой. Взгляд упал на чайник, стоявший на прикроватном столике. Одним движением он схватил его — и сжал ладонью. Хрусть! Фарфоровый чайник разломился пополам — ровно, будто разрезанный мечом. Одну половину Шань Чао швырнул на пол, а другую — зажал в кулаке, острой гранью наружу, и шагнул к Хэлань Миньчжи. Тот, едва держась на ногах, прислонился к стене и прохрипел: — Ты... Ты знаешь, с кем связываешься?! ...— Се Юнь тебе не рассказывал, кто я?! Шань Чао снова ударил его по лицу — кость под кулаком хрустнула как ломающийся лед. Хэлань Миньчжи снова отлетел, рухнув на пол! Пэй Цзылю вскрикнула от ужаса, судорожно цепляясь за Шань Чао. Тот крепче прижал ее, одной рукой успокаивая, а другой придавив Хэлань Миньчжи ногой к полу. Внешне он оставался холоден, но внутри бушевала ярость — слепая, неистовая, не находящая выхода. ...Откуда в нем этот гнев? Из-за испуганной девочки? Из-за зверства Хэлань Миньчжи? Или из-за чего-то более глубокого — разочарования, которое перешло в яростное желание возмездия? — Тварь, — сквозь зубы процедил Шань Чао, глядя на багровеющее лицо Хэлань Миньчжи. Он занес осколок — но не для убийства. Удар должен был разрушить поясничные меридианы — как знаток боевых искусств, Шань Чао знал: если повредить определенные точки, Хэлань Миньчжи никогда больше не сможет трогать женщин. Идеальное возмездие. Но Хэлань Миньчжи оказался трусливее, чем он думал. Изнеженный развратник завизжал, увидев острие, направленное вниз: — Стой! Ты не можешь меня убить! Ты хочешь, чтобы об этом узнали все?! Шань Чао замер. — Убьешь меня — и думаешь, это удастся скрыть? Императрица сейчас благоволит тебе, но к осени тебя казнят, а род твой сотрут с лица земли… Шань Чао резко рассмеялся, не скрывая презрения во взгляде: — У меня нет ни рода, ни семьи. Пусть попробуют стереть. В крайнем случае... «В крайнем случае можно вернуться в пустыню — охотиться, пасти коней. Под этим небом, на этой земле везде найдется уголок, где можно выжить. А все эти несбыточные мечты, от которых никак не избавиться... После сегодняшней ночи, пожалуй, пора наконец трезво взглянуть правде в глаза». Горький ком подступил к горлу, но Шань Чао яростно проглотил его. Он надавил ногой на Хэлань Миньчжи, и тот, задыхаясь, прохрипел: — Отлично... Молодец! Но если тебе наплевать на последствия, неужели тебе безразлично, что станет с этой девочкой? С этой… Пэй Цзылю?! Шань Чао замер. Даже рыдания Пэй Цзылю на мгновение стихли. — Если правда всплывет, именно ты погубишь ее репутацию! И тогда даже без императорского приказа семья Пэй сама выдаст ей белую шелковую ленту для удавки! В лучшем случае — сошлют в монастырь, хе-хе-хе… Всю жизнь молиться перед масляной лампадой, питаться постной похлебкой! Как думаешь, семья Пэй из Хэдуна будет тебе благодарна… или возненавидит всем сердцем?! Глаза Пэй Цзылю, полные слез, неестественно расширились. Ее лицо побелело, будто высеченное из мрамора. В тот же миг на Шань Чао накатило то же самое чувство, которое он испытал перед обугленным трупом служанки в «Кузнице мечей». От Цзяннани до столицы, от цзянху до императорского дворца — в этом мире для слабых везде один и тот же удел. Одна и та же беспомощность. Одна и та же безысходность. Шань Чао взглянул на Пэй Цзылю. Девочка дрожала, ее губы побелели, а тело окоченело как от мороза. Внезапно она подняла на него взгляд. Если бы ее взгляд мог обрести форму, это была бы рука утопающего, в отчаянии хватающаяся за соломинку. — ... — Шань Чао убрал ногу с Хэлань Миньчжи и отступил на шаг. Хэлань Миньчжи наконец выдохнул, с облегчением, что его всего прошибло холодным потом. Он еще не успел собраться с силами, чтобы подняться, как Шань Чао ледяным тоном произнес: — Если хоть одно слово об этом дойдет до чужих ушей… Хэлань Миньчжи уже открыл рот для язвительного ответа, но в этот момент Шань Чао спокойно поднял руку и сжал ладонь в кулак. Раздался тихий, но отчетливый хруст. Когда он разжал пальцы, от фарфорового осколка осталась лишь горстка белой пыли. Зрачки Хэлань Миньчжи резко сузились. — Таким будет твой конец, — глухо прозвучал голос Шань Чао. *** В глубине внутренней части дворца. Тени деревьев колыхались в темноте, шелестя листвой, словно стая змей скользила среди ветвей. Медленный, протяжный звон вынимаемого из ножен меча «Тайа» разрезал тишину. Се Юнь прищурился, и густые тени легли на его ресницы. В их глубине вспыхнул холодный блеск — по мере того, как тучи на небе закрывали луну, этот блеск становился все острее и тоньше. — Инь... Кай... Ян... — произнес он тихо, разделяя каждый иероглиф. В шелесте листьев наконец послышались приближающиеся шаги. Неясная фигура возникла на вершине недалекого дерева, словно с превосходством взирая на него из темноты. ...Казалось, он сошел по воздуху с самых небес. Незнающий человек мог бы принять его за сошедшего бессмертного даоса. Но Се Юнь знал: это всего лишь предельное мастерство в «Легком шаге по облакам» — техники, считавшейся лучшим цингуном Поднебесной за последние сто лет, хотя на практике чаще всего использовалась для... — Хороший ученик должен заместить наставника, а ты, почему-то, наоборот ждешь, что ученик спасет тебя, — человек на вершине дерева стоял неподвижно и смотрел свысока. Донесся его смешок: — Лазурный иньтянь, твоя ошибка действительно переходит все границы. — Притворяешься духом, изображаешь призрака. Дешевый спектакль, — тихо бросил Се Юнь. На лицо Инь Кайяна была надета серебряная маска — точная копия маски Се Юня. Черты нижней части лица, однако, выдавали более резкие и грубые скулы. Он стоял на тоненькой ветке, не толще пальца, но она лишь слегка склонилась под ним, создавая иллюзию, будто он парит в воздухе. Его черные одежды развевались на ветру, словно крылья ястреба, вознесшегося над миром. Внизу Се Юнь, чьи рукава тоже колыхались на ветру, стоял с мечом наготове. Он откинул прядь волос, которую порыв занес ему на лицо, и в полумраке его профиль напоминал статую, высеченную изо льда — лишь слабый зеленоватый отблеск во взгляде выдавал жизнь. Они замерли в немой дуэли. Се Юнь сжал рукоять меча, когда Инь Кайян внезапно произнес с нарочитой небрежностью: — Ошибаешься, Се Юнь. Без дешевого спектакля как бы четыре Священных рода дожили до наших дней? Как бы мы здесь оказались? Голос его не был громким, даже скорее приглушенным, но каждое слово звучало с неестественной четкостью, будто он говорил прямо у самого уха. Се Юнь проигнорировал этот выпад. — «Темные врата» покинули столицу годы назад. Ваше влияние в цзянху на пике. Зачем вам вдруг возвращаться? — спросил он, не отрывая взгляда. Инь Кайян усмехнулся: — Что ты только что сказал? — Зачем вдруг... — Предыдущая фраза. — ...влияние в цзянху на пике. — Вот именно. Раз уж доминируешь в цзянху, следующий шаг — вернуться во дворец, иначе так и останешься среди простонародья, не так ли? Выражение лица Се Юня слегка изменилось, но Инь Кайян сохранял расслабленную позу, будто только что вел ни к чему не обязывающую беседу. Даже легкая улыбка на его губах не дрогнула. — Секта «Духов и призраков» не доминирует в цзянху, — наконец произнес Се Юнь. — Удан, Шаолинь, Хуашань, Кунтун — великие школы рассыпаны по горам и рекам. Даже если вы убили старого хозяина «Кузницы мечей», простонародье выберет нового лидера... Инь Кайян прервал его, явно развлекаясь: — Как думаешь, почему я лично пришел сюда? Се Юнь отступил на шаг — и в этот момент Инь Кайян шагнул с вершины дерева. На мгновение он застыл в воздухе, а затем исчез. В следующий миг он появился прямо перед Се Юнем, и ладонь врезалась в его грудь! Ледяной поток внутренней силы хлынул в акупунктурные точки. Горький привкус крови заполнил горло Се Юня. Он сглотнул ее и отлетел назад! Все произошло за одно мгновение — в тот же миг, как тень Се Юня сместилась, клинок меча Тайа уже взмыл снизу вверх, описывая невероятно коварную и непредсказуемую траекторию. Этот удар можно было назвать вершиной фехтовального искусства, но Инь Кайян, будто обладая глазами по всему телу, лишь слегка сместился — и клинок пронесся мимо. В следующее мгновение он тоже выхватил меч. При появлении лезвия в воздухе будто распространилась черная дымка. Данн!!.. Мечи столкнулись, и в месте их соприкосновения вспыхнули искры, отразившись в глазах противников. Се Юнь попытался отступить, но Тайа был намертво скован черно-золотым клинком. Между ними было не больше половины чжана, и они, почти вплотную друг к другу пронеслись через двор внутреннего дворца. В темноте мимо Се Юня мелькали искусственные скалы, деревья, павильоны — его цингун достиг предела, а изумрудный холодный блеск в глазах разгорался все ярче. — В «Кузнице мечей» ты уже раскрывал печать, чтобы справиться с Цзин Лином, — усмехнулся Инь Кайян. — Неужели хочешь умереть здесь, активировав ее снова? Се Юнь дернулся, ощутив, как движение воздуха за спиной изменилось — на его пути возникло древнее дерево, и уклониться уже не было возможности. В этот момент кожа Инь Кайяна преобразилась. Светящиеся узоры поползли по его спине, шее, лицу, рукам, достигли пальцев, сжимающих меч, и наконец — самого клинка. — Тотем... Черной... Черепахи... — прошипел Се Юнь сквозь зубы. Инь Кайян улыбнулся и нанес удар. Меч, усиленный могучим тотемом, безжалостно давил на Тайа, заставляя его отступать. Когда отступать Се Юню было уже некуда, и он уперся спиной в дерево, Инь Кайян поднял другую руку, также покрытую узорами, и небрежно, почти ласково, приложил ладонь к его груди в районе сердца. ...Тишина. Никакого звука действительно не было, но Се Юню показалось, будто его внутренности разорвались одновременно, кости и сосуды рассыпались в прах, а весь мир после этого грохота погрузился в мертвую тишину. Его тело наполовину впечаталось в ствол дерева. От точки удара во все стороны разбежались трещины, а затем могучий древний ствол содрогнулся от самого основания, издав глухой стон. Кровь, которую Се Юнь до этого сдерживал, наконец хлынула из его горла. Алый поток устремился вниз. Инь Кайян в легком недоумении опустил взгляд — и увидел, что левая рука Се Юня беспомощно повисла, а в ладони зажат окровавленный обломок ножен. Острый обломок торчал из-под правого ребра самого Инь Кайяна. В критический момент Се Юнь использовал последние силы, чтобы расколоть серебряные ножны Тайа и обратить их в лезвие, ранив Инь Кайяна! — Кх... кх... — Инь Кайян прижал руку к ране, смахнул кровь с губ и рассмеялся. — Не зря я тебя учил. Прекрасно... Вижу, старые навыки ты еще не растерял. Символы начали стремительно бледнеть, отступая к спине, пока совсем не исчезли — словно их и не было. В то же время рана под его ребрами перестала кровоточить, а затем исчезла и боль. При активации тотема тело достигает предела возможностей — даже смертельные раны затягиваются за мгновения. Но после того, как он исчезает, наступает период стремительного упадка сил, сокращающий даже продолжительность жизни. Этот закон, который никто не мог обойти, действовал на всех. Кроме одного человека. Инь Кайяна. Тот стряхнул капли полузасохшей крови с полы одежды, неспешно подошел и приложил пальцы к точке за ухом Се Юня, нащупывая пульс. Кончики пальцев уловили слабый, едва заметный толчок. — Не умер, — произнес он тихо, и нельзя было понять, сожалеет ли он или испытывает облегчение. Глаза Се Юня были полузакрыты, взгляд под ресницами был мутным и расфокусированный. Если бы не едва заметное дыхание, можно было бы решить, что он уже мертв. Его лицо напоминало тонкий, почти прозрачный лист рисовой бумаги, и единственным цветным пятном были губы, покрытые кровью, — при лунном свете они казались жутковато-яркими, неестественно алыми на фоне общей бледности. Инь Кайян слегка наклонился и произнес ему в ухо с легкостью: — Слушай внимательно. ...— Первый император Цинь собрал все оружие Поднебесной в Сяньяне, переплавил его и отлил двенадцать бронзовых колоссов. Так он заложил основу единой империи на десять тысяч поколений. «Странствующие герои нарушают запреты силой меча» — поэтому, чтобы укрепить власть трона, нужно сначала уничтожить оружие. И правление дворца над так называемым миром рек и озер подчиняется той же логике. ...— Прерванное собрание мастеров «Кузницы мечей» теперь пройдет у горы Тайшань. Это редчайшая возможность. Взгляд Се Юня, до этого расфокусированный, наконец прояснился. Его пальцы дернулись в судороге. — Не шевелись, — Инь Кайян прижал его окровавленные пальцы и усмехнулся. — Как минимум, три месяца тебе нельзя браться за оружие. Лучше отдохни. Затем он отступил на несколько шагов и сделал вежливый жест, словно встречая старого друга, а его голос звучал почти дружелюбно: — Тебе лишь нужно широко раскрыть глаза и посмотреть, чем отличается «притворяться духом и изображать призрака» от подлинного... «управлять душами и быть демоном». *** Зал Цяньтай. Деревья покачнулись, и глухой гул растекся по земным жилам. На драконовом ложе император внезапно открыл глаза, в панике резко сел и закричал: — Императрица! Императрица! — Что случилось, Ваше Величество? — императрица У мгновенно проснулась и, даже не успев накинуть верхнее одеяние, только в ночные одеждах, принялась гладить императора по спине, одновременно обернувшись и крикнув: — Прислуга! Его Величество встревожен — подайте успокаивающий чай! Император схватил ее за тонкое запястье, знаком показав, что чай не нужен. Ему потребовалось несколько вздохов, чтобы успокоить сердце, готовое выпрыгнуть из груди: — Нам... Нам приснился сон... Императрица У нахмурилась: — Сон? Император, с которого градом катился холодный пот, кивнул. Казалось, он хотел что-то сказать, но не находил слов. Наконец он прошептал хрипло: — Нам снилось... что гора Тайшань разверзлась... и из-под земли поднялись двенадцать... двенадцать бронзовых колоссов, достигающих небес... В этот момент верная служанка с успокаивающим чаем вошла в покои дворца Цяньтай. Приподняв полог, она бесшумно приблизилась к императрице У и что-то прошептала ей на ухо. Та кивнула, отпуская ее, затем, немного подумав, повернулась к императору. — Ваше Величество, — ее голос звучал мягко, но с оттенком сомнения, — Инь Кайян из «Темных врат»... ожидает аудиенции у дверей дворца.

***

Примечания

Цзянху (江湖) Слово впервые используется в даосском трактате «Чжуан-цзы» (庄子), в притче о двух рыбах, умирающих в высыхающей луже, где одна утешает другую: «Лучше забыть друг друга среди рек и озер» (不如相忘于江湖). Это знаменитая классическая фраза, и встречается не только в романах о мире боевых искусств. Цзянху символизирует дикие, неосвоенные места — глухие озера и труднопроходимые речные протоки — до которых не могла дотянуться власть императора. Мир, в котором свои законы вместо императорских указов — кодекс чести, братские узы, личные обязательства и месть. Как раз в эпоху Тан стали очень популярными рассказы (часто на реальных событиях) о подвигах благородных разбойников, странствующих мастерах боевых искусств и монахах, врачах и торговцах — тех, кто не вписывался в упорядоченную конфуцианскую жизнь. Тогда и начал формироваться романтический образ цзянху. Потом из этих народных сказаний была собрана повесть «Речные заводи», которая считается основоположником суперпопулярного до сих пор жанра уся, китайских «рыцарских романов».

Глава 33. Лазурный шелк

— Шань Чао? — наследник престола Ли Хун приоткрыл дверь, осторожно заглянул внутрь и, помедлив, наконец робко вошел в комнату. — Гвардеец Шань?.. Брат Шань?.. В комнате никого не было. На столе лежали бумага и кисть, постель была скромной, но аккуратно заправленной, а выстиранная гвардейская форма аккуратным квадратом лежала у изголовья. Ли Хун нерешительно осмотрелся и вдруг заметил, что окно, выходящее во внутренний двор, приоткрыто. Он подошел и толкнул его. — Гвардеец Шань! За домом шла крытая галерея, и там, спиной к принцу, на перилах полулежал Шань Чао. Одной рукой он подпирал голову, в другой держал кувшин вина — весь его вид дышал безысходностью. Даже не видя его лица, по густому запаху алкоголя можно было понять, сколько он уже выпил. — Э-эй, осторожнее! — сердце Ли Хуна екнуло при виде его позы. — Не упади! Я сейчас подойду! Он отступил на пару шагов, выбежал из дома, обежал ряд гвардейских казарм и, запыхавшись, подбежал к галерее с противоположного конца. — Брат Шань! Что случилось? Шань Чао был пьян до красноты. Его взгляд бессмысленно уставился в небо за галереей, будто он не слышал вопроса наследника престола. Ли Хун ждал, уже собираясь повторить, когда он вдруг коротко хмыкнул и снова поднес кувшин ко рту. — Ничего, — равнодушно сказал он, приподнимаясь и похлопывая по перилам рядом. — Не называй меня братом. Садись, Ваше Высочество. Ли Хун на мгновение заколебался, но все же взобрался на перила рядом с ним, свесив ноги. Они беззаботно болтались в воздухе — в дворцовой среде такая поза считалась грубой и неприличной. Принц украдкой огляделся: стоял полдень, время, когда стража менялась с поста на обед, и длинная крытая галерея была совершенно пуста. Только тогда он расслабился и спросил: — Брат Шань... то есть гвардеец Шань, я три дня тебя искал! Что случилось? В душе Шань Чао клокотала мрачная ярость, но как можно было излить ее этому взращенному в тепличных условиях принцу? Он лишь горько усмехнулся: — Все в порядке. Благодарю за заботу, Ваше Высочество. Эти три дня я не в наряде. Ли Хун, умевший читать между строк, понимающе кивнул: — А-а... В резиденции тоже было тихо. Его Величество вдруг возжелал уединенных бесед с приближенными, но даже советник Дай не смог выяснить, с кем именно. Вот и весь предел влияния Восточного дворца на Пурпурный... Впрочем, никаких волнений не было, и мне тоже неожиданно выпало несколько спокойных дней. Он потянулся и рассмеялся: — Особенно пока императрица при дворе. Даже командующий Се не показывается — редкая возможность для Восточного дворца вздохнуть свободно. Шань Чао, возможно, из-за опьянения, не сдержался: — А командующий Се эти дни... Он резко замолчал, но слова уже сорвались с губ. Принц, не заметив темной тени, мелькнувшей на лице гвардейца, равнодушно пожал плечами: — Командующий на поправке. Хотя, называя вещи своими именами, вчера он отправил гонца в столицу — за личной служанкой. Дворцовые шепчутся, что та еще красавица. Пальцы Шань Чао судорожно стиснули кувшин. Служанка... Личная служанка... Наверное, Цзиньсинь? А может, это и не Цзиньсинь… В усадьбе Се хватает хорошеньких служанок — какая разница, кого он вызвал? Вино, которое он пил, будто превратилось в огонь, разлившийся по жилам. Сердце сжалось от горечи, и даже выдыхаемый воздух казался обжигающе горячим — настолько, что на мгновение у него перехватило голос. — «Распущенность» — это точно про него, — фыркнул Ли Хун, собираясь добавить что-то еще, но вовремя вспомнил, что Шань Чао теперь служит в дворцовой охране. С трудом сдержав презрение, он лишь протяжно вздохнул: — Ладно, не будем о них. Шань Чао поднял кувшин и молча сделал большой глоток. — Пьянство вредит здоровью, — с неестественной для его возраста рассудительностью сказал наследник престола. — Если поживешь во дворце подольше, поймешь: это место, хоть и самое величественное в Поднебесной, меньше всего подходит для своеволия. Позволишь себе лишний кусочек любимого блюда или пару дней с любимым человеком — и тут же найдется куча людей, готовых задавить тебя правилами и нравоучениями. Что уж говорить о лишней чарке вина… Как тут «утопить печаль в хмеле»? «Если бы ты знал, что я избил племянника императрицы… Завтра могут объявить приговор, и меня сошлют за три тысячи ли. Ваши дворцовые страдания мне, увы, не понять», — подумал Шань Чао. Но наследник и без того был чересчур мягок и раним, так что он лишь горько усмехнулся и сменил тему: — Если жизнь во дворце трудна, то как бесчисленные простолюдины за его стенами выживают в глубокой воде и обжигающем огне? Ты считаешь их свободными, но не понимаешь: за одно лишь твое пао, пару туфель или даже глоток риса из твоей чашки — множество людей, терпящих голод и холод, готовы, не глядя, променять свою свободу. — Я и не говорил, что хочу стать простолюдином, — Ли Хун, даже получив колкий ответ, не рассердился, а напротив, с завистью взглянул на него: — Будь у меня такие боевые навыки, как у старшего брата Шаня, я бы с мечом в руках путешествовал до края света! Уж точно не голодал бы и не мерз — но даже если бы пришлось, что с того?! «Чужая душа — потемки», — подумал Шань Чао. Не зная, смеяться ему или плакать, он лишь сдержанно махнул рукой, но принц вдруг серьезно сказал: — Ты не понимаешь. Иногда я действительно так думаю. Раньше я мог хотя бы поделиться этим с Пэй Цзылю… но теперь и ей не скажешь. Когда он упомянул ее, Шань Чао на мгновение замер с поднятым кувшином, но внешне остался невозмутим: — Почему? Ли Хун пристально посмотрел на него и в ответ спросил: — Ты даже от меня скрываешь? Неужели я в глазах людей настолько закостенелый, бессердечный и консервативный? Шань Чао: «...» — Цзылю мне все рассказала, — спокойно продолжил наследник. — Если бы не твоя помощь той ночью, ее жизнь была бы разрушена. Даже если бы семья Пэй отправила ее в монастырь, это было бы еще милосердным. Эх... Не думай, что это шутка. Конфуцианские кланы именно такие. В конечном счете, это я во всем виноват. Шань Чао не ожидал, что Пэй Цзылю во всем призналась наследнику. Видно, она еще слишком юна и наивно доверяет Ли Хуну. Но, с другой стороны, это говорит о том, какое мнение сложилось о характере принца среди его окружения. — Хэлань Миньчжи — настоящий зверь, — не сдержался Шань Чао. — Какое это имеет отношение к вам? Ли Хун прямо спросил: — Если бы Пэй Цзылю не была со мной, разве они стали бы преследовать ее? Шань Чао не нашелся, что ответить. — Они решили, что семья Пэй хочет выдать дочь за меня — и, по правде говоря, они не ошибаются. Его Величество тоже этого хочет. Поэтому, унизив ее, они нанесли удар по Восточному дворцу, по мне. В этом их истинная цель. Иначе с чего бы им строить козни против простой девушки? Ли Хун потянулся за кувшином, но Шань Чао одернул руку: — Слишком крепкое. Наследник не стал настаивать и лишь вздохнул. — Я не испытывал к ней особой привязанности, по крайней мере... поначалу, — Ли Хун задумался: — Но все эти интриги и сделки — дело рук Его Величества, клана Пэй и других заинтересованных сторон. Она же была просто девочкой, составившей мне компанию. Со временем я стал воспринимать ее как младшую сестренку... И вот к чему это привело. Шань Чао бросил взгляд на наследника и с удивлением отметил, что на лице этого самого знатного юноши империи появилось выражение безнадежности, совершенно не соответствующее его возрасту. — Не терзай себя. Главное — в конце концов все обошлось. — «Обошлось», — с горьким ударением повторил Ли Хун. — Все обошлось только благодаря тебе, брат Шань. Окажись на твоем месте я — беспомощный, опутанный запретами, — чем бы я смог ей помочь? Бесполезный наследник престола — вот кто я! Эти слова звучали непростительно дерзко. — Ваше Высочество! — немедленно одернул его Шань Чао. Принц резко замолчал. Неловкое молчание затянулось, пока Ли Хун наконец не выпалил с упрямой досадой: — Все равно я ничего не могу поделать! Буду держаться от нее подальше — и дело с концом! Шань Чао, и правда изрядно выпивший, вдруг почувствовал, как в его сознании вспыхнула абсурдная насмешка, и она невольно прорвалась в голос: — Если следовать такой логике, Ваше Высочество, то стоит вообще ни к кому не приближаться и ни с кем не общаться — тогда точно никого не подведешь и проживешь жизнь в кристальной чистоте, да? Ли Хун замер в ошеломлении. — Нет ничего постыдного в том, чтобы быть бессильным перед обстоятельствами. Но если у тебя даже желания действовать нет, если ты только пассивно отступаешь — куда это тебя приведет? — слова лились из Шань Чао будто сами собой, словно кто-то давно вложил их ему в сердце. — Поднебесная необъятна, но место, куда может отступить человек, — не больше квадратного цуня. Если ты откажешься даже от той ответственности, которую должен нести, в конце концов тебе останется лишь покорно ждать смерти. И разве это не позорнее всего? Наследник замер, оцепенел и Шань Чао. В этот миг в его сознании мелькнуло что-то смутное — будто знакомый, холодный, надменный голос когда-то произнес те же слова ему в ухо: «...Поднебесная простирается на тысячи ли, но место, куда ты можешь отступить, не больше квадратного цуня! В конце пути тебя ждет не только собственная гибель, но и смерть всех, кто стоит за твоей спиной... ...С этого момента ты можешь идти только вперед, и даже умирая — смотреть только перед собой. Позади тебя больше нет пути к отступлению!» — ... — Губы Ли Хуна дрогнули, словно он потерял дар речи. Наконец он прошептал хрипло: — Но... но я... Он резко замолчал, и бледность на его лице постепенно сменилась осознанием. В глазах вспыхнула невиданная прежде решимость: — Ты... ты прав. Я наследник престола — как я мог опуститься до таких жалких мыслей? Он спрыгнул с перил и, повернувшись к Шань Чао, твердо сказал: — Одна беседа с мудрецом стоит десяти лет учебы. В последнее время я, столкнувшись с неудачами, зашел в тупик. К счастью, старший брат Шань открыл мне глаза — теперь я знаю, что делать. Шань Чао, все еще со спутанными мыслями, еще не успел ответить, как Ли Хун поклонился и решительно зашагал к концу галереи. Вначале, когда он бежал сюда, шаги его были суетливыми, то теперь они стали быстрыми и твердыми. Даже со спины в нем чувствовалась разительная перемена. Шань Чао в задумчивости проводил его взглядом. В памяти всплыл другой образ — молодой человек, чей взгляд сквозь толщу забытых воспоминаний смотрел на него с нескрываемым разочарованием, решимостью и готовностью сжечь мосты. Затем он повернулся и ушел, не оглядываясь. Его собранные в хвост волосы развевались над плащом, пока он не исчез вдали, растворившись в бескрайних желтых песках. Шань Чао тяжело дышал, и голос его прозвучал хрипло: — ...Наставник. Он запрокинул голову, допил последний глоток вина и швырнул кувшин прочь. Затем, одним стремительным прыжком, взмыл на крышу, едва коснувшись черепицы — так легко, что даже не поднял пыли. Даже в таком пьяном и опустошенном состоянии его движение было стремительным, как прыжок зайца под когтями ястреба. В следующий миг он уже летел над карнизом, словно хищная птица, направляясь прямиком ко дворцу Цинлян. *** Дворец Цинлян, боковой зал. Шань Чао простоял неподвижно под окном почти час. Дворец Цинлян был резиденцией императрицы, но в последние дни она проводила время с императором в зале Цяньтай, в беседах с приближенными. Без хозяйки дворец опустел — не было видно ни служанок, ни евнухов. Дневная смена охраны тоже была немногочисленной, и Шань Чао, даже пьяный, легко избегал редкие патрули. Но он не знал, стоит ли ему войти. Он словно снова оказался в той лунной ночи, когда рука Се Юня тяжело легла ему на плечо, не позволяя ни шагнуть вперед, ни отступить. Чем занят Се Юнь сейчас? Сидит во внутреннем дворике, пьет чай и читает? Или, быть может, наслаждается обществом прекрасной служанки, обнимая ее нежные руки? Шань Чао был еще слишком молод — горячая кровь бурлила в его жилах, а хмель ударил в голову, лишив рассудка. Он тряхнул головой, пытаясь отогнать эти образы, но ревность и ярость уже поднимались в его груди. Стиснув зубы, он выхватил меч и острием поддел оконную защелку. Щелк... Нефритовый крючок внутри отскочил, и створка бесшумно приоткрылась. Шань Чао подцепил край окна пальцами и заглянул внутрь — но там оказались плотные занавеси, не пропускавшие ни луча света. — ... Нахмурившись, он чуть отодвинул ткань. В покоях царил полумрак, мерцал тусклый свет, но разглядеть что-либо было невозможно. Среди бела дня... Неужели он, в такое время...? Кровь в жилах Шань Чао словно застыла. Он уже готов был развернуться и уйти, но ноги не слушались. В этот момент неподалеку раздался едва слышный шорох — патруль возвращался. Времени на раздумья больше не оставалось. Шань Чао и сам не понимал, что творит. В момент, когда он шагнул вперед, ему казалось, что он сошел с ума, но повернуть назад было уже невозможно. В одно мгновение он проскользнул в окно, захлопнул створку и опустил занавес как раз в тот момент, когда стража появилась из-за поворота галереи. Шань Чао глубоко выдохнул и поднял взгляд. И замер. В центре зала стояло широкое ложе. Се Юнь сидел на нем вполоборота, скрестив ноги, с обнаженным торсом и закрытыми глазами. Обычно с такого расстояния трудно разглядеть, закрыты ли глаза, но ресницы Се Юня были необычайно длинными. Когда он опускал веки, они образовывали изящный изгиб, отбрасывавший легкую тень на скулы. Его волосы были стянуты на затылке лазурной шелковой лентой, но несколько прядей выбились у висков. Контраст между черными волосами и бледной кожей делал его похожим на статую — идеальную и неприступную, будто высеченную резцом мастера. Шань Чао едва заметно дрогнул, подавляя вспыхнувшее в груди неподобающее желание. В полумраке вокруг Се Юня медленно извивались бледно-голубые светящиеся полосы. Присмотревшись, можно было различить длинные усы, гриву, чешую и рога — словно несколько полупрозрачных... Лазурных драконов! Сердце Шань Чао бешено заколотилось, но он заставил себя успокоиться. Медленно поднимаясь по ступеням, он тихо позвал: — Наставник? Се Юнь не шелохнулся. — Наставник... Се Юнь?.. Ответа опять не было. Он присел перед ним и заглянул в лицо. Под глазами Се Юня залегли темные тени, а лицо выглядело изможденным, будто он не спал несколько суток. Шань Чао приложил руку к его губам — дыхание было едва ощутимым, но ровным, без признаков опасности. ...Он практикует технику? Или исцеляется? Если последнее, то неужели он ранен?! Шань Чао опустился на одно колено перед Се Юнем и схватил его за запястье, собираясь проверить пульс. Но в тот миг, когда его пальцы коснулись кожи, из воздуха внезапно вырвался сгусток света, принявший форму драконьей головы, и ринулся на Шань Чао! Инстинктивно подняв руку, он ощутил, как ладонь столкнулась с призрачным образом. Лазурное сияние разлилось, словно вода, окутав его легким свечением. — Се... Голос Шань Чао оборвался. Леденящий холод просочился сквозь свет, проникнув во внутренности, а затем взметнулся к мозгу, вырывая из глубин памяти потоки пожелтевших образов. Обрывки воспоминаний, словно калейдоскоп, промелькнули перед его глазами. В этот миг полумрак зала рассыпался на осколки в вихре образов, и перед Шань Чао возникла сцена, поразительно схожая с нынешней. Низенькая глинобитная хижина. Юноша сидит на краю кана, хмуро вглядываясь в лицо спящего молодого человека. Шань Чао всмотрелся в знакомые черты юноши, и дрожь пробежала по его спине. Это же он сам! Юноша с высокими скулами и глубоко посаженными глазами, с прямым, словно высеченным носом — в нем уже угадывались будущие мужественные черты. Но кожа его была грубой от пустынных ветров, и ничто в нем не напоминало о юношеской незрелости, лишь в глазах — легкая усталость и напряженная сосредоточенность. Как молодой волк, уже расправивший кости и отрастивший клыки, готовый вступить в пору зрелости. — Наставник... — прошептал юноша. На кане молодой Се Юнь дышал ровно, погруженный в беспамятство. Его лицо было мягче и нежнее, чем сейчас, в нем не было и тени той жесткости и коварства, которая появилась со временем от дворцовых интриг. Когда он спал, его профиль даже казался немного добрым. Юноша сглотнул и медленно наклонился. Зрачки Шань Чао резко расширились. Он смутно осознал, что сейчас произойдет, и из глубин души уже рвался немой крик: «Нет!..» «Только не это!» Но его тщетный протест ничего не изменил. Дрожащие губы юноши наконец коснулись губ Се Юня — легкое, робкое прикосновение, полное невысказанной страсти. Юноша отстранился, застыв над спящим, грудь его бурно вздымалась. Пальцы, впившиеся в простыню по обе стороны от тела Се Юня, то сжимались, то разжимались, сминая ткань в плотные комки. — ...Наставник... Шепот прозвучал едва слышно, но это слово ударило в сердце, словно разряд тока, смешав возбуждение и чувство вины. Он с силой зажмурился, с трудом оторвал взгляд и отпрянул — сначала на шаг, потом еще на один… А затем, словно боясь, что не сможет сдержаться, резко развернулся и выбежал, не оглядываясь. ...Поэтому он не увидел, как за спиной на кровати внезапно открылись глаза Се Юня. Взгляд его был темен и неподвижен, как поверхность глухого озера, вечно застывшего подо льдом. Он молча смотрел в потолок, не выражая ни единой эмоции, и лишь спустя долгие мгновения снова закрыл глаза. В глазах Шань Чао вновь замелькали обрывки воспоминаний, словно снежные хлопья, затем звезды померкли, и сцена переменилась. Глинобитная хижина в глубине Северной пустыни растворилась в пустоте, и в следующий миг в зале Цинлян раздалось оглушительное «Бах!» Ладонь Шань Чао с силой ударила о пол, сухожилия на тыльной стороне руки резко напряглись. В голове пульсировала лишь одна мысль: «Он знал... Он все знал!.. Он знал это с самого начала!» ... «Если ты продолжишь отступать, то не только погибнешь сам, но и потянешь за собой всех, кто стоит за твоей спиной... С этого момента у тебя есть только один путь — вперед! Потому что позади тебя — пропасть!» Вспышка озарения — и Шань Чао наконец вспомнил, что ответил тогда Се Юню: — Но... — израненный юноша тяжело дышал, стоя на коленях. Его взгляд, полный отчаяния, мольбы и фанатичной решимости, устремился на наставника: ...— Я не хочу уходить отсюда. И не хочу идти вперед. Весь этот бескрайний мир принадлежит им — какое он имеет отношение ко мне?! …— Я хочу только быть с наставником... Я... Я хочу навсегда остаться с наставником в этой пустыне! *** ...Тук-тук-тук! — Господин командующий, Вы здесь? Шань Чао вздрогнул и резко поднял голову. Дверь в зал снова затряслись под нетерпеливыми ударами. Прозвучал почтительный голос Ма Синя: — Господин командующий, Цзиньсинь-гунян пришла к Вам! Се Юнь по-прежнему сидел неподвижно, с закрытыми глазами, погруженный в медитацию. Светящиеся лазурные драконы по-прежнему обвивали его, а тот, который до этого бросился Шань Чао, теперь медленно кружил над головой Се Юня, рассыпая в воздухе мириады сверкающих пылинок. Шань Чао быстро огляделся — в пустом зале не было ни единого укрытия. Взгляд скользнул вверх, к потолочным балкам. Снаружи раздался смех Цзиньсинь: — Не беспокойтесь, если командующий в медитации, я войду сама. Дверь скрипнула, и в тот же миг Шань Чао взмыл вверх, молнией взлетев под крышу, и скрылся среди балок. В тот же самый момент Цзиньсинь, подобрав алую шелковую юбку, переступила порог зала. Она закрыла за собой дверь и грациозно направилась к Се Юню. Шань Чао прищурился, глядя сверху. С его позиции было видно, как алые волны ее юбки струились по лотосовой плитке, переливаясь с каждым шагом — неописуемо соблазнительно. Она поднялась по нефритовым ступеням, сняла вышитые туфельки и босыми, белоснежными ступнями подошла к Се Юню сзади, нежно вздохнув. ...А затем... Она подняла руку с накрашенными алыми ногтями — и на глазах Шань Чао ее пальцы мягко коснулись плеча Се Юня.

Глава 34. Природа дракона

* «Природа дракона» (龙性). Также может быть переведено как «характер дракона» — метафора неукротимого, деспотического характера.

***

Цзиньсинь, без сомнения, была прекрасна. В тот момент, когда ее пальцы коснулись обнаженного плеча Се Юня, девять призрачных теней лазурных драконов устремились к ней. В сияющем свете ее шелковая юбка соскользнула, красный наряд упал на пол, обнажив кожу от рук до груди — ослепительно белую и завораживающую. Полуобнаженная женщина стояла позади Се Юня с улыбкой на алых губах, и ее тело с прекрасными округлыми формами почти прижималось к его спине. Эта соблазнительная сцена могла взволновать кровь любого мужчины. Шань Чао тяжело дышал, его пальцы впились в балку. Под его рукой дерево треснуло, и многочисленные трещины мгновенно и бесшумно разбежались на несколько чи. — Лазурный... Инь... Тянь... — произнесла Цзиньсинь с улыбкой. Она, похоже, совсем не боялась драконов, кружащих вокруг. Ее пальцы скользнули по груди Се Юня и остановились у сердца. Затем она наклонилась, приблизив губы к его уху. Се Юнь внезапно открыл глаза. Он схватил ее руку, выкрутил запястье и резко швырнул на пол. Бум!!.. Цзиньсинь оказалась прижата лицом к полу, ее рука была завернута за спину. — ...Господин командующий совсем не ценит женскую красоту, — Цзиньсинь, у которой плечо и рука были неестественно вывернуты, а лоб прижат к холодному полу, побледнела от боли, но все же, тяжело дыша, выдавила соблазнительную и жалобную улыбку: — За... за что такой гнев? Разве Цзиньсинь чем-то провинилась? Се Юнь опустил веки, его взгляд оставался невозмутимым: — Ты совсем рехнулся, Мин Чунъянь? На балке лицо Шань Чао мгновенно изменилось. Цзиньсинь тоже замерла, ее чарующая улыбка сменилась выражением досады, а затем весь ее облик внезапно преобразился — и вот уже в захвате Се Юня оказался даос в широких зеленых одеждах! Он все так же держался элегантно и учтиво, в его руке даже был явно дорогой веер из персикового дерева. Будь он в другой позе — помахивая этим веером, несомненно смотрелся бы как истинный благородный господин. Но сейчас, с вывернутой рукой и сплющенным о пол лицом, этот благородный господин выглядел скорее забавно. Мин Чунъянь горько усмехнулся и смиренно спросил: — Господин Се действительно проницателен. Позвольте узнать, как Вы раскрыли мою уловку? Пальцы Се Юня, выкручивающие его локоть, сжались сильнее, и Мин Чунъянь вскрикнул от боли. Голос командующего, обычно такой спокойный и приятный, теперь звучал с явным отвращением: — Шарлатан и пустозвон. Где настоящая Цзиньсинь? — Цзиньсинь-гунян в полной безопасности, она лишь ненадолго уснула... Ай! Мин Чунъянь вскрикнул от боли, покрылся испарино, но, отдышавшись, выдавил на удивление искреннюю улыбку: — Отчего же господин Се так неприязненно настроен? Из-за того, что я, по Вашему мнению, обманул императрицу сладкими речами? Или потому что я рекомендован Инь Кайяном, главой «Темных врат», которого Вы избегаете? Се Юнь нахмурился, но не ответил. Мин Чунъянь с трудом повернул голову, и в его улыбке мелькнул намек на издевку: — Или, может, командующий просто не любит, когда к нему прикасаются мужчины? Пальцы Се Юня сжались — сустав локтя Мина хрустнул. — А-а-а-а! — Мин Чунъянь завопил с театральным страданием. — Больно-больно! Я болтал чепуху, прошу пощады! Его вопли были настолько переливающимся и вьющимися меж потолочных балок, что Шань Чао, сидя под крышей, невольно заткнул уши. Се Юнь разжал хватку и рявкнул: — Заткнись! Тот тут же послушно замолчал, жалобным взглядом моля о пощаде. Се Юнь холодно спросил: — Зачем ты пришел? — Командующий, только не нервничайте! — Мин Чунъянь заерзал. — Я просто услышал, что Вы тяжело ранены, и решил проведать давнего знакомого... Ай-я! — Проверить, не сдох ли я? — С Вашими девятью лазурными драконами Вы точно не умрете. Но если в ближайшие три месяца будете безрассудно сражаться... В глазах Се Юня мелькнула жестокость. Одной рукой твердо удерживая локоть Мин Чунъяня, другой он потянулся к его шее. Но тот, будто имея глаза на спине, в последний момент запрокинул голову с криком: — Нет-нет-нет! Остановитесь! Он начал извиваться как угорь, его тело на мгновение стало полупрозрачным. Се Юнь почувствовал, как его хватка ослабла. Когда образ Мин Чунъяня снова стал четким, тот уже стоял в чжане от него. — Пощадите, господин командующий! Мин Чунъянь пошатнулся, едва удерживая равновесие, и суетливо поправил сбившийся головной убор даосского алхимика-предсказателя. Казалось, он был в панике, но хитрая усмешка выдавала его: — Я и вправду пришел навестить раненого! Мои намерения чисты, как небо и земля! Командующий Се так очарователен, зачем же он прибегает к бессмысленному насилию при каждом удобном случае? Его маневр с исчезновением из захвата оказался подлинным, никаких фокусов, но Се Юнь не проявил ни удивления, ни гнева. Он лишь прищурился, изучая даоса задумчивым взглядом несколько мгновений, и после долгой паузы наконец произнес: — Неужели? Выкатывайся отсюда, тогда обойдемся без насилия. Мин Чунъянь искренне произнес: — А ведь я принес подарок для выздоравливающего... — Так унеси. — Командующий Се не желает знать, зачем вернулся мастер Инь на этот раз? В темноте на балке Шань Чао затаил дыхание. Се Юнь слегка приподнял уголки губ, но это была не улыбка, а холодная усмешка: — Разве ты не соратник Инь Кайяна? — Я всего лишь даос, особо интересующийся четырьмя родами Священных печатей, — Мин Чунъянь поправил одежду, уселся на пол, скрестив ноги и с изяществом обмахнулся веером. — Печати Лазурного дракона и Алого феникса веками истребляли друг друга, почти уничтожив свои рода. Нечасто можно увидеть такого Лазурного иньтянь, как Вы. Поэтому я и проявляю настойчивость. Прошу Вас не сердиться. Его способ вот так прямо заявлять о своей навязчивости был поистине удивителен. — Зато я видел много таких даосов как ты, — холодно ответил Се Юнь. — И еще больше отправил на тот свет. Раз уж ты гадатель, почему бы не предсказать, сколько тебе осталось жить? Мин Чунъянь улыбнулся: — Ведающий небесную волю не может предсказать свою судьбу. Но я уверен, что переживу Вас, командующий Се. Се Юнь холодно смотрел на него. — В «Кузнице мечей» Вы насильно раскрыли печать, чтобы победить Цзин Лина из секты «Духов и призраков», и уже тогда были на пределе сил. А теперь Инь Кайян нанес Вам удар в самое сердце и серьезно повредил меридиан, — Мин Чунъянь скользнул взглядом по груди Се Юня. — Если продолжите в том же духе, Вам не дожить даже до восшествия Золотого дракона на престол. Год-два, и Вы умрете от истощения. А я за это время точно не умру. Не так ли? Прежде чем Се Юнь ответил, сердце Шань Чао сидящего на балке сжалось. «Насильно раскрыл печать в "Кузнице мечей", чтобы победить Цзин Лина?» «Серьезное повреждение сердечного меридиана от руки Инь Кайяна?» «Когда это успело произойти?!» Мысли Шань Чао метались. Внезапно его осенило, и сердце кольнула невероятная догадка: «Неужели три дня назад...» Се Юнь сменил позу. Изначально сидя со скрещенными ногами он приподнял правое колено и оперся на него локтем. Длинные пальцы сплелись, а подбородок слегка приподнялся, оценивающе глядя на Мин Чунъяня. Эта поза делала его одновременно небрежным и смертельно опасным, с оттенком высокомерия. Будь это кто-то другой, подобное поведение вызвало бы лишь раздражение. Но в исполнении Се Юня оно обладало гипнотизирующей, властной притягательностью. — ...Говорят, носители печати Лазурного дракона — красавцы, а носители печати Алого феникса — красавицы. Вижу, это правда, — Мин Чунъянь вздохнул, обмахиваясь персиковым веером. — Жаль, что за такой невероятной красотой скрывается желание лишить этого скромного даоса жизни... — Еще одно лишнее слово, — спокойно произнес Се Юнь, — и у тебя не будет шанса прожить эти один-два года. Мин Чунъянь снова вздохнул: — Но если я умру, кто тогда расскажет Вам об истинных намерениях мастера Инь? Ведь это мой подарок выздоравливающему. Обычно речь этого даоса была полна туманных намеков, но на сей раз он выразился неожиданно прямо — видимо, опасаясь, что Се Юнь, известный своей вспыльчивостью, действительно лишит его жизни. В конце концов у даоса, пусть и предсказателя, жизнь только одна. Се Юнь все понял, но не подал виду: — Что задумал Инь Кайян? Мин Чунъянь действительно воздержался от колкостей. Он со стуком сложил веер и принял позу, будто готовясь к долгой беседе: — Командующий Се, как Вы считаете, что в этом мире является высшей властью? Се Юнь ответил без колебаний: — Сын Неба на престоле. — Сын Неба наследует Небесный мандат про праву рождения, и лишь одному из десятков тысяч дарована такая судьба. А что до людей, не рожденных в императорской семье? — ... — В цзянху, среди простых людей и мастеров боевых искусств, тоже есть свой Сын Неба, — Мин Чунъянь, словно читая мысли Се Юня, ткнул пальцем в воздух и усмехнулся. — Верно, это глава альянса улиня, приказов которого не смеют ослушаться. Услышав слова — «приказов которого не смеют ослушаться» — Се Юнь презрительно хмыкнул: — Инь Кайян хочет стать лидером улиня? Даже если отбросить вопрос, признают ли его крупные школы, какой реальной властью обладает этот титул? Откуда тут взяться «высшей власти»? Мин Чунъянь парировал: — А если он станет не лидером, а владыкой? В зале воцарилась тишина. Черты лица Се Юня, скрытые в полумраке, стали нечитаемыми. Шань Чао замедлил дыхание, сделав его почти неслышным. Спустя долгую паузу Се Юнь наконец произнес всего два слова: — Это невозможно. — Мастер Инь уже совершил многое, что другие считали невозможным. Какими бы средствами он ни пользовался, в итоге он всегда добивается своего, — Мин Чунъянь улыбнулся. — Почему Вы уверены, что на этот раз ему это не удастся? По выражению лица Се Юня было видно, что он не собирался оспаривать предыдущие слова, лишь покачал головой в ответ на последнюю фразу: — Восемь горных и четыре великие школы праведного пути... Сколько там признанных мастеров боевых искусств? Разве Инь Кайян сможет подчинить себе весь улинь, если не перебьет их всех? О каком владычестве может идти речь? Мин Чунъянь тут же парировал: — А почему бы и не перебить? Если до этого в зале было тихо, то теперь воцарилась мертвая тишина, будто воздух внезапно застыл. Холодный, как озерный лед, взгляд Се Юня даже не дрогнул, уставившись на Мин Чунъяня. Половину лица даоса скрывал персиковый веер, но на другой половине отражалась лишь непоколебимая уверенность без тени сомнений. Наконец Се Юнь медленно проговорил: — Что он собирается делать? Мин Чунъянь с хитровато-довольным выражением поманил его, предлагая приблизиться, но Се Юнь остался сидеть, не выражая ни малейшего желания сдвинуться с места. С легким вздохом поражения Мин Чунъянь сам подвинулся ближе и, приникнув к уху Се Юня, прошептал: — После того, как собрание школ улиня в «Кузнице мечей» было прервано, несколько крупных школ решили собраться на горе Тайшань для нового съезда, и как раз в то же время, когда должен состояться ритуал Фэншань... …— Поэтому мастер Инь поспешил к императору и, напомнив историю о том, как первый император переплавил оружие, чтобы отлить бронзовые статуи, предложил один план... Внезапно Шань Чао резко крикнул: — Осторожно! Этот окрик прозвучал как внезапный взрыв. Се Юнь резко вскинул взгляд и увидел, как Шань Чао стремительно бросился вниз, в воздухе выхватывая меч из ножен. Без малейшего колебания он рассек Мин Чунъяня сверху донизу, прежде чем тот успел среагировать! Ш-ш-шух!!.. Две половины тела Мин Чунъяня изящно откинулись назад, внезапно превратившись в стаю черных птиц, которые, хлопая крыльями, пронеслись через зал и устремились к потолочным балкам. Все события произошли в мгновение ока. Шань Чао с шумом приземлился и поднялся на ноги. На балках черные птицы сомкнулись вокруг неясного силуэта, и из этой стаи раздался смех Мин Чунъяня, прерываемый кашлем: — Я... я знал, что все не так просто... Я недооценил вас... кх-кх-кх... В голосе даоса была слышна боль — очевидно, сокрушительный удар семизвездного Лунъюаня нанес ему серьезный урон. Шань Чао, не тратя времени на объяснения, резко спросил: — Что ты задумал? — Ничего дурного, простое любопытство — командующий Се сам может это подтвердить, — снова закашлявшись, ответил Мин Чунъянь. — Но раз меня раскрыли... лучше я вернусь в другой раз. Прошу прощения у обоих, тысяча извинений! Силуэт в стае птиц с трудом склонился, пытаясь сделать прощальный поклон, затем резко отпрянул назад. Стая с грохотом вырвалась через высокие окна зала и исчезла в послеполуденном небе за пределами дворца. Послышался легкий стук — персиковый веер, который держал Мин Чунъянь, выскользнул в спешке из его рук и упал на пол. Шань Чао широко шагнул вперед, чтобы поднять веер, но Се Юнь остановил его жестом, сам наклонился и поднял его. На внешней стороне веера не было ничего подозрительного, но к внутреннему краю была прикреплена тонкая игла. Именно ее отблеск Шань Чао заметил, когда Мин Чунъян поднял веер близко к лицу Се Юня, и потому был вынужден раскрыть свое присутствие. Се Юнь вынул иглу, внимательно осмотрел ее и усмехнулся, прежде чем отбросить прочь. Шань Чао спросил напряженным голосом: — Она отравлена? — Нет. Он хотел взять пару капель крови. — Зачем ему кровь? Се Юнь не ответил, вместо этого окинув Шань Чао изучающим взглядом: — Ты как здесь оказался? Шань Чао почти забыл, зачем пришел, но этот вопрос вновь разжег в нем кипящую юношескую ярость. К счастью, хотя свет проникал внутрь через разбитое окно, в глубине зала все еще царил полумрак, и его слегка покрасневшие щеки и горящий взгляд не были слишком заметны. Лишь голос выдавал неестественное напряжение: — Не… неважно. Не видел тебя несколько дней, слышал, что ты заболел… Се Юнь не удостоил его ответа ни словом, ни даже малейшей эмоцией. Он просто развернулся и направился к широкому ложу на полу, поднял одежду и накинул ее на плечи. Окружавшее его сияние лазурных драконов, к этому времени уже рассеялось. В полутьме его обнаженный торс казался столь же безупречным, как мраморная статуя, но в следующий миг он скрылся под темными складками просторного одеяния. Пояс не был завязан, и его концы беспорядочно спадали на пол. Шань Чао скользнул взглядом по ним, отмечая, как темно-красный шелк отливает почти незаметным блеском. — Ты ранен? — Шань Чао с трудом оторвал взгляд, спросив хрипло. — Нет, — ответил Се Юнь. — …Инь Кайян приходил к тебе три дня назад? Голос Се Юня оставался ровным, без малейших колебаний: — Нет. Шань Чао нахмурился, но не стал допытываться дальше. За это время он уже успел понять: Се Юнь относился к нему, нельзя сказать, что плохо — даже, пожалуй, с необычной для своего обычного язвительного нрава снисходительностью. Но было одно, чего он никогда не делал, — не отвечал на вопросы. Се Юнь был никудышным наставником. Он поправил ворот одежды и, словно утомившись, повернулся, собираясь что-то сказать. Но не успел открыть рот, как Шань Чао внезапно поднял руку и прижал ладонь к его груди. Ладонь молодого мужчины пылала жаром, и мощный поток внутренней силы хлынул внутрь, растекаясь по меридианам от сердца к конечностям. Казалось, все повреждения в меридианах смягчились под воздействием этой густой, теплой энергии. Се Юнь замер на месте, и они стояли так, почти вплотную, глядя друг на друга. Прошло минут семь, прежде чем ци прошла полный круг по телу, и Шань Чао наконец опустил руку. — Не благодари, — тихо сказал он, не отводя взгляда. Се Юнь медленно выдохнул и усмехнулся: — Не льсти себе. Он направился к столу, но его походка теперь была заметно увереннее, чем прежде. В момент, когда они поравнялись, Шань Чао неожиданно спросил: — Что такое Лазурный иньтянь? Он спросил просто так, желая посмотреть на реакцию, ожидая, что Се Юнь, как и всегда, проигнорирует вопрос. Однако тот ответил — не оборачиваясь, на ходу, лишь слегка замедлив шаг. В его голосе прозвучала насмешка, когда он бросил всего четыре слова: — Природа дракона — это похоть. Шань Чао остолбенел. — Четыре Священных рода хранят чистоту своих печатей, заключая внутренние браки. Только род Лазурного дракона плодит внебрачных детей. Тех из них, в ком скрыта печать, зовут «скрывающими» — «инь». Тех, кто способен ее пробуждать, зовут «прирожденными» — «тянь». Поэтому «Лазурный иньтянь» — не комплимент. Если повторишь это слово — берегись, малыш. — ... — Шань Чао растерялся, но все же спросил: — А твой отец... или... мать... — Моя мать, — лениво ответил Се Юнь. — Она рано ушла. Когда свергнутый наследник престола Ли Чэнцянь после провала мятежа был сослан в Цяньчжоу, он, сгорая от обиды, мечтал о возвращении. Он услышал, что получив Лазурного дракона можно получить Поднебесную, и нашел меня. Как раз тогда Инь Кайян получил от императора приказ покинуть столицу и казнить его. Увидев меня рядом с принцем, взял с собой и привел в «Темные врата» — организацию, которая готовила убийц и шпионов для императорского двора... Сейчас они известны в цзянху как секта «Духов и призраков». Обрывками он упоминал об этом и раньше, поэтому Шань Чао догадывался, но не ожидал, что все было связано именно так. — А как ты потом стал командующим императорской стражей? — Жизнь полна неожиданностей, духовный мастер Синьчао, — протянул Се Юнь, и язвительные нотки в его голосе мгновенно перекинулись с себя на собеседника. — Вода стремится вниз, а люди — вверх. Ваш недостойный наставник — тот, кто ради славы и богатства готов карабкаться по головам. Разве Вы не знали? Шань Чао: «...» Первой реакцией любого человека было бы воскликнуть: «Нет, ты не такой!» Но Шань Чао вдруг осознал, что Се Юнь не притворяется. Он действительно беззастенчиво стремился к власти и даже готов был пойти на такое чудовищное преступление, как убийство наследника престола. Лицемерные слова утешения застряли у него в горле. «Изначально был благородным человеком — как же ты стал разбойником?» — эта жесткая фраза как нельзя лучше описывала Се Юня. — Зато ты свободен, — словно прочитав его мысли, произнес Се Юнь. Его голос прозвучал хрипло, с болезненной усталостью, но он продолжал медленно и четко: — Ты можешь остаться при дворе и реализовать свои амбиции; можешь вернуться в монастырь Цыэнь к буддийским сутрам и лампадам; можешь уехать обратно в Северную пустыню и мчать во весь опор на коне без оглядки... С самого начала я не ограничивал твой выбор. Все решения до сих пор ты принимал сам, и в будущем будет так же. Се Юнь стоял в пустом зале. Он выглядел очень усталым, его лицо, бледное, словно от долгого контакта со льдом, казалось лишенным всякого тепла. Он не припоминал старые долги, чтобы заставить Шань Чао принять предложение императрицы. Он даже не пытался его удержать. Но сейчас, глядя на эти изящные и изможденные черты, Шань Чао почувствовал, как из глубины души поднимается необъяснимый порыв — ему захотелось сделать что-то, что разгладило бы морщины на лбу Се Юня, уменьшило его усталость. Если только власть и статус могли сделать этого человека счастливым — тогда, возможно, он мог бы немного уступить, немного смириться... Если бы это лицо хоть ненадолго озарилось улыбкой... Если бы... Все, что копилось в его сердце три дня, внезапно сгорело в новом, более ярком и страстном чувстве. Брови Шань Чао дернулись, и он резко шагнул вперед, намереваясь схватить ледяные, почти синеватые от холода руки Се Юня, сложенные перед ним. — Я знаю, — он сглотнул, кадык резко дернулся на его крепкой загорелой шее. Голос звучал приглушенно: — Но если тебе правда будет трудно... с делом императрицы я, пожалуй, мог бы... В этот момент дверь зала пошатнулась от двух резких ударов. Голос Ма Синя прозвучал с той стороны, и даже сквозь дверь была слышна тревога: — Командующий! Командующий! Из Зала Цяньтай пришел устный указ Его Величества — срочное дело! Вас срочно вызывают на аудиенцию! Се Юнь резко отступил на шаг назад, избегая протянутой руки Шань Чао. Этот жест отказа был едва уловимым, но не оставил места неловкости — Се Юнь тут же громко спросил: — В чем дело? — Неизвестно! — Ма Синь выкрикнул в ответ. — Но говорят, Его Величество также вызвал нескольких великих генералов! А еще Ее величество велела передать, что раньше не могла отправить вестей: все эти три дня за закрытыми дверями с императором беседовал бывший глава «Темных врат». Инь Кайян! Костяшки пальцев Шань Чао, сжимающих рукоять меча, резко побелели. Глубокие, как темный омут, глаза Се Юня потемнели еще сильнее — на миг в них мелькнула жестокая тень, но тут же исчезла без следа. Когда он заговорил снова, голос звучал совершенно ровно: — Ясно. Передай в Зал Цяньтай, что я сейчас буду. Он повернулся к Шань Чао. Их взгляды встретились. Затем Се Юнь протянул руку — ладонь раскрыта вверх, длинные изящные пальцы замерли в жесте, напоминающем приглашение: — Пойдем со мной.

Глава 35. Демон

— Три ночи назад Нам приснился сон — земля разверзлась, реки повернули вспять, и из недр хлынул ослепительный золотой свет, словно разлилось целое море сияния... Император сидел, скрестив ноги, на бархатной подушке в теплом зале дворца Цяньтай, откинувшись на спинку из золотистого наньму. Он был облачен лишь в темно-пурпурное теплое одеяние, его голос звучал устало, лицо выглядело изможденным, с заметными темными кругами под глазами. В тесном павильоне собралась половина военной элиты империи: несколько великих генералов, включая командующих конницей, вспомогательными и пограничными войсками. Юйвэнь Ху в пурпурных одеждах с золотым поясом молча занимал центральное положение в их рядах. Се Юнь, облаченный в темно-красную форму командующего императорской стражей с белыми шелковыми узорами, стоял рядом с императрицей. Позади него, сжимая семизвездный меч Лунъюань, невозмутимо замер Шань Чао. Все присутствующие сохраняли каменные выражения лиц, генералы стояли, склонив головы, пока император продолжал: — Мы опасались неминуемой гибели, но ни один из верных подданных не явился на помощь. Когда же казалось, что спасения нет, из земных расселин хлынул свет, и медленно поднялись двенадцать бронзовых колоссов, достигающих небес, с надписями на груди... — Ваше Величество, - вмешалась императрица, тоже выглядевшая не лучшим образом после трех дней уединенных бесед, но благодаря крепкому здоровью сохранявшая твердость в голосе. — Все присутствующие преданы Вам безгранично. Будь реальная опасность, они немедленно бросились бы на помощь. Сны редко отражают действительность, не стоит придавать им излишнего значения. Ее слова немного разрядили атмосферу. Каждый мысленно согласился — сидишь себе, пьешь чай, и вдруг тебя вызывают ко двору с претензией: «Нам снилось, что вы предатели»! Черт побери, императрица выразила всеобщие чувства. Но император неожиданно махнул рукой, проявляя необычное упрямство: — Преданность наших советников Нам хорошо известна, и обсуждать это излишне. Однако сны часто предвещают реальные события — так было испокон веков. Как можно полностью их игнорировать? Императрица: «...» Все замерли в молчании — даже императрица не нашлась, что ответить. — Пробудившись от этого сна, Мы пребываем в смятении, не ведая, какое предзнаменование он несет. Однако бронзовые колоссы, верно, указывают на военную угрозу. Поскольку все вы, достопочтенные чиновники, — столпы государства, покрытые славой в битвах, Мы и призвали вас, дабы разгадать сей сон, — император обвел собравшихся тяжелым взглядом. — Что скажете? Голос императора звучал откровенно враждебно. Чиновники переглядывались, не решаясь заговорить. — Почему молчите? — недовольно спросил император. — Юйчи Юаньюй, начнем с тебя. В сердце Юйчи Юаньюя клокотало возмущение, но, как старший среди военачальников, он вынужденно шагнул вперед и склонился: — Отвечаю Вашему Величеству. Не ведаю толкования снов, но если из недр явились бронзовые колоссы, быть может, это знак грядущих великих побед, которыми Небеса вознаградят Ваше Величество... — Вздор! — холодно оборвал его император, переводя взгляд на Юйвэнь Ху. — Юйвэнь Ху? Главнокомандующий Юйвэнь, ощущая на себе сочувственные взгляды сослуживцев, глубоко вдохнул. — Ваше Величество, — он задумался на несколько мгновений, а потом твердо произнес: — Предание гласит, что Первый император конфисковал оружие по всей Поднебесной, отлил двенадцать бронзовых статуй и установил их у ворот Афангуна, но в смуте они бесследно исчезли. Осмелюсь предположить, что Вашему Величеству явились именно те самые двенадцать колоссов. Наконец-то мысли императора были произнесены вслух, и Юй Вэньху заметил, как тот слегка смягчился. — О? Тогда скажи, почему Нам приснились именно они? К этому моменту беседа обычно переходила в русло лести, и все к этому привыкли. Юйвэнь Ху не стал нарушать традиций: — Когда Первый Император совершил ритуальную поездку на гору Тайшань, он вписал свое имя в историю. Этот сон, несомненно, означает, что Ваше Величество повторило подвиги Первого императора, за что Небеса явили свое благоволение, разверзнув землю и ниспослав золотое сияние... Бах!!.. Юйвэнь Ху осекся — император с силой ударил ладонью по столу: — Все как один твердите одно и то же, словно сговорились дурачить Нас сладкими речами! В павильоне воцарилась гробовая тишина. — Если бы это было благословение Небес, почему же во сне Нас преследовали столь ужасающие видения? Вы попросту не желаете разделить Наши тревоги, отделываясь пустыми комплиментами! — Мы не смеем! — хором воскликнули чиновники, пав ниц. Император уже собирался продолжить гневную тираду, как вдруг раздался мягкий кашель. Спокойный, бархатистый голос произнес: — Ваше Величество. Все взгляды устремились на Се Юня, который вышел вперед и почтительно продолжил: — Осмелюсь задать вопрос, почему Вашему Величеству приснился этот сон? Император, хоть и относился к командующему дворцовой стражей с настороженностью, лишь хмуро фыркнул: — Разве не для того, чтобы узнать это Мы собрали вас здесь? Однако вы все... — Сны могут быть порождением собственных мыслей... или же навязаны извне тайными искусствами. — Се Юнь сделал паузу. — После пробуждения к Вашему Величеству являлся ли кто-то с визитом? Кто-то, кто знал содержание сна до мельчайших подробностей? Если да, то этот сон несомненно был навеян, и любые толкования бессмысленны. Прошу Вашего Величества рассудить здраво. Император замер. Придворные переглянулись в ошеломленном молчании. Придворные чиновники, вероятно, никогда еще не считали командующего Се столь приятным, как в этот момент. Но император, придя в себя, немедленно рассвирепел: — Чушь! Это ты слишком мнительный! Разве сны могут быть ненастоящими?! — Могут, — спокойно сказал Се Юнь. — «Темные врата» владеют множеством уловок и способов воздействия на сознание — не меньше нескольких десятков. Осмелюсь спросить: не появлялся ли внезапно Инь Кайян, глава «Темных врат», пропадавший без вести несколько лет? И не встречался ли он с Вашим Величеством? Если да, то это наверняка его рук дело. Достаточно схватить и казнить его — и все разрешится. Как только прозвучали слова «схватить и казнить», воздух в зале словно застыл. Звяк!.. Император в гневе разбил чайную чашку: — Дерзость! Не хочешь помогать Нам — ладно, но ты еще и... — Командующий Се ошибается. У дверей неожиданно раздался беспечный мужской голос. Все в изумлении обернулись — человек в черном одеянии с узорами из змей и серебряной маской. Заложив руки за спину, он спокойно переступил порог и улыбнулся: — Сразу заговорил о казни. Видимо, предательство наставников в вашем роду — традиция. Даже перед лицом Сына Неба и половины придворных он шагал с непринужденной легкостью, будто прогуливался по саду. Он появился так внезапно, что чиновники смотрели на него, как на чудовище. Только у Шань Чао резко напряглись мышцы спины. ...Как молодой волк, который только отрастил клыки и готовится бросить вызов вожаку стаи, он внезапно учуял угрозу от могучего чужака. Он знал, кто это. Тот, кто тридцать лет правил «Темными вратами», мастер высшего уровня на службе императорского двора, истинный глава темной секты «Духов и призраков». В дни его расцвета выражение «способен перевернуть небо и землю» не казалось преувеличением. Его преступления были столь многочисленны, что не хватило бы бамбуковых дощечек, чтобы их записать. Для многих он оставался легендарным исчадием ада. Инь Кайян. Тот самый Инь Кайян, что привел Се Юня в «Темные врата» и вырастил его. Се Юнь слегка повернул голову и отчеканил: — Глава Инь. — Ваше Величество, — Инь Кайян с легкой улыбкой поклонился под изумленными взглядами чиновников. Император сразу смягчился: — Любимому советнику Инь не нужно церемониться. Поднимитесь. Инь Кайян выпрямился и с улыбкой взглянул на Се Юня: — Командующий Се должен быть хорошо знаком с методами «Темных врат». Почему же Вы решили, что сон о двенадцати бронзовых колоссах — столь эфемерная вещь — может быть связан с нами? Голос Инь Кайяна не был ни громким, ни суровым, ни агрессивным. Он был наполнен внутренней силой как и у всех выдающихся мастеров боевых искусств, но все же был не так хорош, как у Се Юня, голос которого от природы был неповторимо прекрасен, хоть и холоден. Но когда он заговорил, его голос словно наполнился бурлящей энергией, проникающей прямо в мозг каждого присутствующего. Чиновники ощутили, как их разум и дух сковала невидимая сила, не оставляя возможности сопротивляться. Юйчи Юаньюй, Юйвэнь Ху и другие невольно отступили назад, в то время как Се Юнь остался стоять на месте, невозмутимо выдерживая насмешливый взгляд из-под маски Инь Кайяна. — Помимо предательства наставников и оскорбления предков, среди методов «Темных врат» есть еще и «Пляски великого духа», не так ли, мастер Инь? Инь Кайян промолчал. — Когда-то верные императору «Темные врата» самовольно покинули столицу, — холодно продолжал Се Юнь, — упали в травы цзянху, став сектой разбойников, и взяли оскорбительное для Его Величества название секта «Духов и призраков». Одного этого достаточно для смертного приговора. А теперь, едва императору приснился сон — вы тут как тут. Спросите сами у присутствующих чиновников – какое еще объяснение, кроме проделок «Темных врат», может быть у этого сна? Его слова вызвали одобрительные взгляды присутствующих. Императрица едва заметно кивнула, даже император на мгновение потерял дар речи. Однако Инь Кайян, улыбаясь, покачал головой, поднял руку и указал в воздухе на Се Юня: — А-Юнь, похоже, кроме этих четырех слов «притворяться духом, изображать призрака», тебе больше нечего придумать, чтобы очернить меня. Тонкие брови Се Юня дрогнули. — Но кроме «Пляски великого духа», у «Темных врат» есть и другие методы... Инь Кайян сделал паузу. В глубине его глаз, скрытых маской, мелькнул странный белый отблеск – холодный, как звезда в ночи, скользящий, как отблеск на воде. Он отразился в зрачках Се Юня, и тогда Инь Кайян с издевкой продолжил: — Вот наше истинное искусство. Похоже, тебе стоит освежить его в памяти, прежде чем цепляться к снам и бросать вызов «Темным вратам». Последнее слово растянулось в ушах Се Юня, как дьявольский напев, вонзаясь в сознание бесконечным эхом. Се Юнь не издал ни звука, не сделал ни движения. Но если бы кто-то внимательно наблюдал, то заметил бы, как его зрачки внезапно расширились в тот самый момент, когда в глазах Инь Кайяна вспыхнул тот странный свет. Все звуки и краски в павильоне превратились для него в водоворот, с ревом уносящийся вдаль. Тени людей растворились во тьме, бездна разверзлась у него под ногами. Невидимая исполинская рука схватила Се Юня и швырнула вниз — в мире иллюзий перед ним пронеслись причудливые образы, вырвавшиеся из могил памяти. — Методы «Темных врат», — снисходительно произнес Инь Кайян двадцать лет назад, опустившись на одно колено на травяной склон с тем же холодным насмешливым блеском в глазах. За грудой соломы съежился ребенок. Его худое тельце было едва прикрыто рваной стеганой кофтой, лицо посинело от холода, крошечные руки, покрытые обморожениями, судорожно сжимали собственный рот, сдерживая дрожь и рыдания. Сквозь щели в сухой траве он видел, как некогда всесильный наследный принц Ли Чэнцянь, с белой петлей на шее, багровел, чернел, бился в конвульсиях, словно пораженный молнией — но все усилия были тщетны. — Но я... я же... избранный Небом... Инь Кайян покачал головой, глядя на умирающего принца — в его взгляде читалось что-то среднее между презрительной усмешкой и жалостью: — Нет, Ваше Высочество, Вы никогда им не были. Традиционный метод «Темных врат» — выбрать истинно избранного Небом и, поддержав его, обрести величайшую власть. Но по сравнению с принцем Цзинь и принцем Вэй... Вы даже не рассматривались как возможный вариант. Глаза Ли Чэнцяня вылезли из орбит — казалось, они вот-вот лопнут. Из горла вырвался хрип, кровь хлынула из глаз, носа, ушей, превращая его лицо в подобие адского призрака. — Ты... демон... — Я еще не достиг того, чтобы меня по-настоящему называли демоном, — с улыбкой ответил Инь Кайян. Ли Чэнцянь уже не мог издать ни звука. Его посиневшие губы беззвучно шевелились, а глаза, затянутые паутиной кровавых прожилок, неподвижно смотрели в пустоту. Под этим взглядом Инь Кайян наконец выдохнул — этот вздох звучал почти как сожаление. Затем его руки, сжимавшие шелковый шнур, резко дернулись. Хрусть!.. Тихий треск сломанных позвонков. Тело Чэнцяня обмякло, затылок с глухим стуком ударился о землю. Он был мертв. Наследный принц Восточного дворца, будущий владыка Поднебесной, вот так, на пустынном холме за десять тысяч ли от столицы, завершил свою жизнь. Инь Кайян глубоко вздохнул, поднялся и отряхнул одежду. Он выглядел так спокойно, будто только что закончил чаепитие и вышел на прогулку — ни намека на то, что минуту назад он убил человека. Заметив его движение, ребенок за соломенной грудой в ужасе отпрянул, изо всех сил стараясь не выдать себя, и попытался бесшумно улизнуть. Но едва он пошевелился, Инь Кайян, словно имея глаза на затылке, резко обернулся: — Стоять. Его голос, наполненный внутренней силой, буквально подкосил ноги ребенка. Инь Кайян раздвинул траву и с удивлением произнес: — Такой маленький? Малыш, казавшийся еще более тщедушным из-за своей худобы, полусидел на коленях в густой траве, по размерам он действительно не отличался от кролика. Инь Кайян сначала предполагал, что за стогом прячется ребенок лет десяти, но теперь, увидев его, невольно пробормотал: — Ну и пристрастия у наследного принца... просто... Он явно ошибался в своих предположениях, но ребенок не понимал этого и в ужасе на четвереньках попятился еще на два шага. — Иди сюда, — ласково подозвал его Инь Кайян, помахивая рукой. — Не бойся, я сделаю это быстро. Малыш внезапно вскочил и бросился бежать! В мгновение ока Инь Кайян протянул руку и с легкостью схватил беглеца за шкирку, словно зайца, и, несмотря на отчаянное сопротивление, притянул его к себе. Его пальцы слегка сжались — еще чуть-чуть, и он без усилий свернет хрупкую шею ребенка. Для Инь Кайяна это и вправду было проявлением милосердия — если бы ребенок не сопротивлялся, все закончилось бы мгновенно, без малейших мучений. Но в этот момент ребенок, доведенный до крайней степени ужаса, наконец закричал: — Спа... спасите! ...— Мама! Ма-а-а-а-ама! Бах!!.. На самом деле звука не было, но в голове Инь Кайяна словно прогремел взрыв. Тело ребенка внезапно одеревенело, по его жилам внезапно хлынула невообразимая сила. Из-под рваной кофты прорвался светло-голубой свет, сформировав на коже замысловатые узоры — они стремительно расползлись по спине, рукам и шее, и впились в пальцы Инь Кайяна, сжимавшие его горло! Инь Кайян резко отпрянул, будто обжегшись. — Мама! — ребенок рухнул в траву, крича в истерике: — Мама, спаси меня! Ма-а-ма! Инь Кайян взглянул на свою руку: пальцы были изуродованы, кровь струилась по линиям ладони, а в ранах пульсировал зловещий синеватый свет. Но он проигнорировал боль, опустился на колени и пристально разглядел узор на теле ребенка. Тотем постепенно обрел форму: оленьи рога, жемчужина под подбородком — это был драконенок, еще не достигший зрелости. — ...Вот оно что, — тихо произнес Инь Кайян. — «Кто обретет Лазурного дракона — обретет Поднебесную». Ли Чэнцянь, даже в изгнании мечтавший о возвращении, сумел отыскать маленького Лазурного иньтяня... Крики ребенка становились все тише. Он лежал в траве, почти без сил. Одного движения было бы достаточно, чтобы отправить этого дракончика на тот свет. Но Инь Кайян не шевелился. Он лишь смотрел на безжизненное тельце, а затем... поднял его на руки и медленно понес вниз по холму. Труп Ли Чэнцяня с широко раскрытыми глазами остался далеко позади. Последний луч заката скрылся за горизонтом, холодный ветер гулял по пустынной степи, кружа сухие стебли травы. Долгая зимняя ночь распахнула свои крылья, медленно окутывая землю тьмой. Ребенок чуть приоткрыл глаза. Прошло много времени, прежде чем его затуманенный взгляд смог сфокусироваться. Растрескавшиеся губы несколько раз беспомощно дрогнули, прежде чем выдавить хриплый шепот: — ...Кто ты? ...— Куда ты меня везешь? Инь Кайян вскочил на коня, его плащ взметнулся и опал. В сгущающихся сумерках в глазах мужчины мерцал странный белый свет. Каждая деталь этой сцены отпечаталась в сознании ребенка с пугающей четкостью — даже спустя двадцать лет воспоминание не потускнело, вновь и вновь возвращаясь в ночных кошмарах. Это стало началом бесконечных ужасов и скитаний, которые ждали его впереди. — В ад, — равнодушно ответил Инь Кайян. Зрачки ребенка сузились от ужаса. Но Инь Кайян лишь рассмеялся, резко пришпорив коня, и они умчались вглубь зимней степи, растворяясь в ночи.

Глава 36. Биться чужим мечом

* «Биться чужим мечом» (借刀), букв. «Одолжить/взять взаймы меч», «воспользоваться чужим мечом». По нашему — «грести жар чужими руками».

***

—... и бросать вызов «Темным вратам». В теплом зале Цяньтай последние слова Инь Кайяна повисли в воздухе, пока он с улыбкой наблюдал за Се Юнем. Тот смотрел прямо перед собой, будто пытаясь что-то сказать, но не в силах издать ни звука. Никто не заметил, что зрачки командующего императорской стражей потеряли фокус, а сознание погрузилось в туман. Даже стоящие ближе всех Юйчи Юаньюй и остальные видели лишь двух мужчин, молча меряющих друг друга взглядами. Странная тишина длилась несколько долгих мгновений. Потом Инь Кайян закрыл и снова открыл глаза, спокойно повернувшись к императору: — Ваше Величество, относительно двенадцати бронзовых колоссов, я вполне ясно обозначил свое мнение за эти дни... Се Юнь оставался неподвижным, но в этот момент Шань Чао, чье внимание не ослабевало, внезапно вышел вперед под удивленными взглядами окружающих. Инь Кайян резко оборвал свою речь, обернувшись, чтобы остановить его, но было уже поздно — Шань Чао уверенно схватил Се Юня за запястье! Его внутренняя энергия устремилась по меридианам командующего, обжигающий поток пронзил тело, грубо вырывая сознание из плена иллюзий! — ...! Зрачки Се Юня резко сузились, затем расширились. Застрявший в горле воздух наконец вырвался наружу, и сознание прояснилось. Он резко повернулся к Шань Чао: — Ты... — В чем дело? — Инь Кайян внезапно с улыбкой прервал его. — Командующий Се плохо себя чувствует? Произнося это, он вновь блеснул тем самым странным белым светом в глазах — на этот раз направленным прямо на Шань Чао. Если с Се Юнем он обращался сдержанно, то сейчас атака была безжалостной. Там, где прежде было лишь предупреждение, теперь проявилось убийственное намерение. Однако Шань Чао отреагировал не так, как ожидалось. Он решительно встретил силу иллюзий Черной Черепахи лицом к лицу, но остался непоколебим, даже сделал шаг вперед, частично прикрыв Се Юня. В его голосе послышался лед: — Глава Инь, разве уместно так откровенно пренебрегать приличиями перед лицом Его Величества? — ... — На лице Инь Кайяна отразилось удивление, и он изучающе оглядел юного красавца с головы до ног: — ...Гвардеец Шань. Се Юнь резко схватил Шань Чао за руку под рукавом мундира: — Не смотри на него! Но тот не шелохнулся. Инь Кайян рассмеялся, игриво прищурившись. — Благодарю за напоминание, я проявил неучтивость, — он неожиданно вежливо склонил голову, но в его словах сквозила двусмысленность: — Гвардеец Шань и впрямь оправдывает свою репутацию... Похоже, умение А-Юня выбирать людей все еще вполне сносное. Придворные переглядывались в замешательстве. Если Се Юнь уже казался им загадочным, то Инь Кайян и вовсе выходил за границы понимания. Никто не осмелился проронить ни слова. — Приношу извинения, — Инь Кайян повернулся к настороженному императору и слегка склонился с улыбкой. — Просто, увидев столь выдающегося юного гвардейца, я не смог сдержать восхищения. ...— Что касается бронзовых колоссов, то за эти три дня я уже изложил свою позицию. Вспомните, как Первый император Цинь, конфисковав оружие по всей Поднебесной, отлил двенадцать статуй и тем самым заложил основу для вечного единства империи и обрел право на ритуальное жертвоприношение у горы Тайшань. Ныне Ваше Величество совершает Восточное шествие, следуя тем же путем, что и Цинь Шихуан. И вот Небеса, отвечая на это, явили Вам сон о двенадцати колоссах. Я полагаю, это знак свыше, призывающий последовать примеру древних и изъять оружие у населения. Едва он замолчал, в зале поднялся гул обсуждений. Император покашлял: — Не возражаю. Пусть драгоценный советник продолжает. Инь Кайян кивнул, игнорируя недоуменные взгляды сановников. — Управляя «Темными вратами» все эти годы, я, хоть и покинул столицу, скрываясь в мире цзянху, никогда не терял и капли преданности Вашему Величеству. Узнав о Вашем священном шествии на восток, я приказал расчистить путь и обеспечить охрану. Именно тогда до меня дошли тревожные слухи. Он сделал паузу. Несмотря на слова «тревожные слухи», видимая часть его лица оставалась безмятежной: — Согласно донесениям, группа так называемых героев мира боевых искусств, привыкших бунтовать и самовольно основывать школы, планирует воспользоваться церемонией жертвоприношения — событием, случающимся раз в тысячу лет — чтобы провести на горе Тайшань съезд мастеров улиня и избрать так называемого главу альянса улиня. — Мои соратники, возможно, не знают... — Инь Кайян усмехнулся, явно находя слово «соратники» забавным, — что этот глава альянса, по слухам, сможет отдавать приказы всем мастерам улиня и даже мобилизовать народное ополчение. И эти люди осмеливаются собираться в момент визита Вашего Величества, будто создавая второй двор в противовес императорскому! Их волчьи амбиции, думаю, не требуют пояснений. Чиновники переглянулись. Наконец, самый старший по рангу Юйчи Юаньюй нахмурился: — И каково Ваше предложение, глава Инь? — Вместо того чтобы вечно быть настороже — изъять все оружие в Поднебесной, — Инь Кайян произнес это с деланной искренностью: — Я предлагаю Вашему Величеству арестовать их всех и казнить. — Что?! — Чушь! — Как можно предлагать столь варварские меры? Это же не детские игры! В теплом зале тут же раздались возмущенные голоса. Даже императрица не удержалась: — Ваше Величество... — Тишина! — раздраженно прервал ее император. — Кто имеет возражения — пусть выскажется по порядку! Что за шумная толпа?! — Я мало знаком с делами улиня, — не выдержал Юйчи Юаньюй, и в его голосе явственно прозвучало осуждение, — но известно, что «Восемь гор праведного пути» и «Четыре великих клана» — Шаолинь, Удан, Кунтун и Эмэй — древние и уважаемые школы. Съезд альянса наверняка привлечет почтенных мастеров. Как можно арестовывать всех подряд? Столь жестокая мера лишь спровоцирует хаос! Предложение главы Инь неприемлемо — умоляю Ваше Величество подумать! Слова Юйчи Юаньюя были разумны, но после трех дней бесед с Инь Кайяном император не желал ничего слышать: — Значит, по-Вашему, Мы должны их бояться? Покровительствовать этим так называемым героям?! — Восточное шествие — дело величайшей важности! Благоразумие и осторожность превыше всего, особенно когда речь о безопасности Вашего Величества! — вмешался Юйвэнь Ху. — Даже если крайние меры необходимы, действовать следует постепенно, а не рубить сплеча! Инь Кайян парировал, не повышая голоса: — «Ся нарушают запреты силой меча». Если позволить им собраться у Тайшаня, это и будет настоящей угрозой. Если упустим момент, потом это уже не искоренить. Шум в зале нарастал. Император, твердо встав на сторону Инь Кайяна, горячо препирался с осторожными сановниками. Тем временем Шань Чао, крепко сжимая руку Се Юня, оттянул его в угол. — Ты в порядке? — тихо спросил он. — ... — На лице Се Юня не дрогнул ни один мускул. — «Цветы в зеркале, луна в воде». — Что? — Тайная техника Черной Черепахи — «Цветы в зеркале, луна в воде». Именно ее Инь Кайян попытался использовать на тебе своим взглядом. «Звучит как название сложной техники нэйгуна, — подумал Шань Чао, — но на мне это никак не отразилось. Неужели эта тайная техника Черной Черепахи такая ненадежная?» — Тот, кто свободен от желаний и несгибаем духом, неуязвим для этой атаки, — Се Юнь сделал паузу, и в его усталом голосе зазвучала насмешка, — ...Ладно, неважно. Он оглянулся: в зале две стороны все еще яростно спорили. Уголок его губ презрительно дернулся. Высвободив руку из захвата Шань Чао, он повернулся, чтобы вернуться в центр зала. Но едва он сделал шаг, как его запястье снова сжали. Се Юнь обернулся и увидел нахмуренного Шань Чао: — Куда ты? Се Юнь указал на покрасневших от крика генералов: — Думаешь, эта бесполезная толпа справится с Инь Кайяном? Шань Чао пристально посмотрел на него: — А если и не справятся? — Если они не справятся, император поступит, как советует Инь Кайян — отправит войска разгромить съезд мастеров улиня и перебьет все праведные кланы до последнего человека. Тогда секта «Духов и призраков» действительно объединит улинь, и нам останется только кланяться Инь Кайяну как Великому владыке. Се Юнь раздраженно фыркнул: — Тебе нравится такая перспектива? Любой из присутствующих в зале чиновников, услышав такие слова, содрогнулся бы от ужаса. Но Шань Чао лишь покачал головой, глядя в глаза Се Юню с выражением, в котором боролись сомнение и надежда. — Но даже если он объединит Поднебесную на тысячу лет... — медленно, почти шепотом произнес Шань Чао, — ...даже если его власть затмит солнце, какое это имеет отношение к нам? ...— Если мы уедем на край света и заживем своей жизнью, пусть даже вокруг льется кровь... Даже если он убьет императора и сам взойдет на трон, разве это будет нас касаться? Се Юнь не стал спорить. Даже привычная язвительная усмешка не тронула его губ. Прошло много времени, прежде чем его мышцы наконец расслабились, и он тихо, глубоко вздохнул. — Тебе, похоже, никогда не стать жертвой «Цветов в зеркале», — в его голосе звучала горькая самоирония. — Мое умение выбирать людей... Иногда я действительно безнадежно ошибаюсь. *** — Безрассудное развязывание войны не только запятнает имя Вашего Величества в веках, но и напрямую угрожает безопасности ритуала у горы Тайшань! Осмелюсь категорически не согласиться с предложением главы Инь и умоляю Ваше Величество проявить мудрость! Юйчи Юаньюй с размаху опустился на колени. Генералы, подхватив инициативу, тут же последовали его примеру, и в мгновение ока пол зала покрылся рядами склоненных фигур в пурпурных одеждах с золотыми поясами. Император наконец замолчал. Его взгляд скользнул по этим черным, сгорбленным спинам, прежде чем он нехотя вымолвил: — Раз так... Мы не исключаем возможности пойти на уступки... Все присутствующие обрадовались, но тут же император спросил: — Любимый советник Инь, есть ли у тебя другие предложения? Инь Кайян, совершенно невозмутимый, явно подготовился заранее: — Отвечаю Вашему Величеству: есть. — О? Говори. Се Юнь холодно наблюдал за их дуэтом, и, как он и ожидал, Инь Кайян спокойно продолжил: — Если массовая казнь неприемлема, есть иной способ обуздать этих своевольных героев — победить их по их же правилам. Остальные еще не поняли намека, но Юйвэнь Ху, выросший в знатной семье и видавший всевозможные уловки, вздрогнул и поднял голову. — Если титул лидера альянса улиня столь значим, нельзя позволить ему оставаться в руках простолюдинов, где его могут узурпировать злоумышленники, угрожая императорскому двору. Но если «Темные врата» примут участие в этом съезде под видом мастеров улиня и завоюют этот титул, все праведные школы подчинятся престолу, а их ученики станут орудием в руках Вашего Величества. ...— Конечно, «Темным вратам» в одиночку не одолеть альянс Удана, Шаолиня, Кунтуна и Хуашаня... Поэтому потребуется поддержка императорских войск. Инь Кайян сделал паузу, наслаждаясь всеобщим потрясением, затем с деланным любопытством спросил: — Ну как, достопочтенные сановники? По-вашему, этот способ лучше, чем всех казнить?

Глава 37. Цветы в зеркале

— Его Высочество дал согласие, — во дворце Цинлян временной резиденции императрица развернулась и села за стол. Шелковые одежды, расшитые золотыми фениксами и пионами, мягко распустились вокруг нее, когда она холодно произнесла эти слова. Теперь, когда император пришел к окончательному решению, из огромного дворца Цинлян императрица отослала всех, кроме Се Юня. Только Шань Чао, который пришел вместе с ним, остался стоять поодаль, за красными лаковыми дверями. Его высокий силуэт едва виднелся в переплетении света и теней. Наконец Се Юнь задал вопрос, который давно не давал ему покоя: — Инь Кайян когда-то самовольно покинул столицу с людьми «Темных врат»; император в ярости назвал их предателями с волчьей жадностью, обвинив в неблагодарности. Почему же теперь он вдруг так решительно встал на сторону Инь Кайяна? Император всегда был подозрительным, но сегодня его поведение разительно отличалось — это было очевидно для любого, кто имел глаза. — Я сама не понимаю… — императрица У тяжело вздохнула. — Три ночи назад император проснулся от кошмара, и сразу же Инь Кайян, которого не было видно все эти годы, внезапно явился на аудиенцию. Сначала император был раздражен, но, увидев его, вдруг стал покорным и тихим. Они заперлись на три дня, обсуждая государственные дела… — Разве Вы, Ваше Величество, не присутствовали? — Нет, — императрица У стиснула зубы. — Когда император вышел, он стал беспрекословно слушаться Инь Кайяна. Он не только забыл о прошлых провинностях «Темных врат», но и всеми силами теперь помогает ему получить титул главы альянса улиня, утверждая, что это лучший способ контролировать мир боевых искусств. Его слова и поступки... будто он стал другим человеком. Выражение лица Се Юня изменилось. Императрица внимательно наблюдала за ним и тут же спросила: — Что-то не так? Но Се Юнь помолчал некоторое время, затем произнес: — Ничего. Не дав ей возможности расспрашивать дальше, он резко сменил тему: — Помимо идеи уничтожить оружие Поднебесной, у него были какие-нибудь другие предложения? — Пока нет. Он говорит только о съезде мастеров улиня, не затрагивая ни дела гарема, ни наследника престола, ни государства. Ко мне он пока что проявляет почтительность. Пальцы императрицы сжали фарфоровую чашку чуть крепче, и голос ее стал более резким: — Но именно поэтому его замысел еще коварнее! Сейчас при дворе все еще сильны знатные семьи, и «Темные врата» не могут открыто урвать свою долю. Вот он и придумал такой ход: сначала использует доверие императора, чтобы завоевать влияние в народе, а потом… Дальше можно не продолжать, не так ли?! Императрица У, сокрушившая императрицу Ван, наложницу Сяо, погубившая Чжансунь Уцзи и Чжу Суйляна, полностью перевернувшая расклад сил среди кланов Гуаньлун, действительно обладала до предела острым политическим чутьем, вызывавшим уважение даже у самых искушенных. — Мы не можем позволить ему добиться своего, — холодно, по слогам, произнесла императрица У. — Император уже решил подавить мир боевых искусств, но если уж кому-то и суждено стать новым лидером альянса, то этим человеком ни в коем случае не должен быть Инь Кайян! Однако Се Юнь за столом покачал головой. Императрица спросила: — Что? — Инь Кайян действительно сильнейший в Поднебесной, — тихо сказал Се Юнь. — Если говорить только о боевом мастерстве… ему нет равных. Тот, кто сам не был частью мира боевых искусств, вряд ли мог бы понять абсолютную истинность этих слов. Императрица невольно нахмурила искусно подведенные брови: — Неужели во всей Поднебесной не найдется никого, кто мог бы его одолеть? Се Юнь не ответил. — Если бы императорская стража сначала измотала его в «бою на износ», а затем... — Это самоубийство. Императрица У вздрогнула от этих двух категоричных слов и неуверенно спросила: — Даже ты... не мог бы сразиться с ним? На этот раз Се Юнь молчал очень долго. Со стороны могло показаться, будто он мысленно взвешивает шансы за и против, но если бы кто-то пригляделся внимательнее, то заметил бы, что он просто смотрит в пустоту, следя за невесомой пылинкой, кружащей в воздухе. Императрица уже решила, что он забыл о ее вопросе, и собралась повторить его, как вдруг Се Юнь наконец заговорил, медленно и глухо: — ...Мог бы. ...— Если речь только о том, чтобы вступить с ним в бой. Воздух в зале застыл, словно тяжелая ледяная жидкость, медленно разливающаяся в тишине. Императрица колебалась, но наконец спросила: — ...Так ты сможешь победить его и занять место главы альянса улиня? *** Лунной ночью во внутреннем дворе. Вдали погасли дворцовые фонари, последние голоса растворились в холодном ветре. Вода в пруду, казалось, покрылась тонким слоем ледка — хрупким и прозрачным, словно намек на раннюю зиму. Се Юнь сидел на нефритовых перилах у пруда в меховой накидке, небрежно наброшенной на плечи. В руке он лениво покачивал сосуд с вином. Он не следовал моде столичных мужчин, собирающих волосы в высокие заколки с разукрашенными шпильками, чаще всего он просто стягивал их на затылке алой шелковой лентой. Сейчас выбившиеся пряди небрежно спадали вдоль шеи, и в темноте казались такими же мягкими и холодными, как вода. Видимо, он и правда изрядно захмелел — даже не попытался убрать их, лишь слегка ссутулился, рассеянно наблюдая за темной гладью пруда. Тихие приближающиеся шаги раздались за его спиной. Се Юнь не обернулся, только внезапно бросил: — Стой там. Шаги немедленно замерли. Оба хранили молчание, наконец Шань Чао спокойно произнес: — Хватит пить. Ты себя губишь. Се Юнь усмехнулся, запрокинул голову и сделал еще один большой глоток. Но в этот момент Шань Чао неожиданно шагнул вперед, мягко, но твердо обхватил его со спины, вырвал кувшин и бросил его на землю. Раздался звон, и вино «Весна Ханьского двора» пролилось на землю. Густой аромат тут же разлился в воздухе. — «Весна Ханьского двора»... — Се Юнь нарочито медленно растянул слова, насмехаясь. — Как расточительно. Капля этого вина стоит тысячу золотых, а ты просто разлил его. Неужели ты видел в жизни столько денег? Его голос, охрипший от хмеля, придавал даже насмешке какой-то неуловимый, смутный оттенок. — Твоя жизнь дороже, — ответил Шань Чао. Он подхватил плащ, готовый соскользнуть с плеч Се Юня, плотнее укутал его стройное, подтянутое тело, тщательно подоткнув мягкий мех вокруг горла. Его пальцы случайно скользнули по длинной, изящной линии шеи, и Шань Чао почувствовал, как пульс слабо и прерывисто дрожит под кожей, едва уловимый. В бледном лунном свете вены отливали синеватым мерцанием. Се Юнь закрыл глаза: — Конечно, моя жизнь дорога. Шань Чао спросил: — А что дороже — она или место главы альянса улиня? Ответа не последовало. Лишь спустя долгое-долгое время Се Юнь пробормотал, то ли в забытьи, то ли вполне осознанно: — Богатство ищут среди опасности... Шань Чао холодно возразил: — Императрица велела тебе обдумать это. Завтра ты должен дать ответ. Ты уже решил? Се Юнь по-прежнему не открывал глаз. Казалось, еще немного — и он погрузится в сон. Но Шань Чао стоял перед ним прямо, терпеливо, сдержанно, и неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем уголки губ Се Юня дрогнули — на мгновение, почти незаметно. — С нынешней силой Инь Кайяна стать первым в Поднебесной для него — пустяки. Весь этот спектакль с императором нужен лишь затем, чтобы вывести «Темные врата» из тени, пользуясь покровительством двора. Если не вмешаюсь я... вряд ли найдется кто-то, способный его остановить. ...— А если «Темные врата» выйдут на свет, изменить ход событий будет уже невозможно, — неторопливо говорил Се Юнь. — Реальная власть императрицы окажется под серьезной угрозой. В голосе Шань Чао прозвучала жесткая нотка: — Власть императрицы дороже тебе собственной жизни, да? Наконец Се Юнь открыл глаза и медленно повторил: — Богатство ищут в опасности, мой ученик. Шань Чао онемел под его насмешливым взглядом. — Власть остается властью, в чьих бы руках она ни была. Пока она существует, найдутся те, кто будет бороться за нее, гнаться за ней, забывая о родственных узах, готовые на все... Знаешь, что страшнее, чем рисковать жизнью в борьбе за власть? Шань Чао молчал. — Когда у тебя даже нет права сесть за игровой стол, — сказал Се Юнь. Он протянул изящный указательный палец и ткнул им в грудь Шань Чао. В лунном свете его кожа отливала фарфоровой белизной. — По сравнению с большинством людей в этом мире ты невероятно удачлив — тебе не нужно десятилетиями бороться, чтобы получить место за этим столом. Но запомни: твоя настоящая удача не в этом. А в том, что ты можешь спокойно встать и уйти, не заплатив никакой цены. Се Юнь спустился с нефритовых перил. Видимо, опьянение дало о себе знать — он пошатнулся, едва коснувшись земли, но Шань Чао мгновенно подхватил его. Тот высвободился, небрежно отмахнулся рукой и направился во внутренние покои — туда, где он обычно отдыхал во дворце Циннин. Шань Чао сделал движение, словно хотел последовать за ним, но сдержался. Он пристально смотрел, как фигура Се Юня удаляется к концу галереи, как он открывает дверь, переступает порог и ...как его колени подкашиваются! Но прежде чем он успел упасть, позади раздался свист ветра, и чьи-то руки крепко подхватили его! Это Шань Чао в решающий момент ринулся вперед, стремительно преодолев галерею, и поймал его на руки! На мгновение все тело Шань Чао окаменело, мышцы напряглись, словно скала, а мысли полностью опустели. —... — Он бессвязно пробормотал: — Ты пьян, я же говорил... Не смея опустить взгляд и увидеть выражение лица Се Юня, он, наполовину поддерживая, наполовину неся на руках, ввел его в комнату и уложил на кровать. В тот момент его сознание было настолько спутано, что он даже не помнил, какое расстояние преодолел от порога до кровати. Все его существо заполнило лишь ощущение от прикосновения к нему — будто тысячи крошечных электрических искр пробежали по телу. Очнувшись, он неосознанно отступил на несколько шагов, сжимая рукоять меча, и застыл у двери. Он стоял так, и вдруг понял, что в глубокой тишине комнаты за роскошными многослойными пологами было слышно лишь ровное, размеренное дыхание. Се Юнь уснул. Шань Чао невольно сделал шаг вперед. Помедлил. Затем еще шаг... Его шаги никогда еще не были такими неудержимыми и неуверенными одновременно. Его будто притягивала какая-то могучая неведомая сила, а он всеми силами пытался сопротивляться и отступить, пока не оказался в совершенно жалком положении. ...Тот лунный вечер в Чанъане несколько месяцев назад. Взгляд командующего императорской стражей, мелькнувший в окне кареты с приподнятой занавеской... ...И сейчас — едва уловимое дыхание, доносящееся из-за многослойных занавесей кровати... Эти образы смешались перед глазами Шань Чао, превратившись в надменное, насмешливое лицо, сочетавшее неземную красоту и невообразимую порочность. — Монах... — насмешливо проговорил тот человек, — похоже, связь между нами — роковая. Шань Чао опустился на одно колено у кровати и бережно сжал в своих руках безвольно опущенную ладонь Се Юня. Его взгляд словно магнитом притягивали розовые тонкие губы. — Наставник... — прошептал он. Одно лишь произнесение этого запретного, греховного слова наполняло его невероятным волнением. — Позволь поцеловать себя... и я... ...я сяду с тобой за этот игровой стол. ...я сделаю все ради тебя. Шань Чао дрогнул, медленно склонился, уже почти коснулся своими губами других, таких желанных... Но в последний момент резко остановился. Стиснув зубы, он мучительно зажмурил глаза, затем внезапно выпрямился во весь рост, заставив себя сделать шаг назад и отвернуться. Нельзя оглядываться. Нельзя. Шань Чао широкими шагами вышел из комнаты, захлопнув дверь так поспешно, что чуть не прищемил дрожащие пальцы, но даже не заметил этого. Он почти бежал по длинному коридору, спотыкаясь на ровном месте, чуть не упал на ступеньках, запутавшись в собственных ногах. Словно разбитая армия в беспорядочном отступлении. Ворвавшись в свою крохотную каморку в казарме гвардейцев, он с грохотом захлопнул дверь и судорожно выдохнул. И тут же дыхание застряло у него в горле. Белая молния, сопровождаемая свирепым ветром, обрушилась сверху прямо в его лицо! Цян!!.. В последнее мгновение Шань Чао выхватил меч и парировал удар. Клинки скрестились с оглушительным звоном, высекая ослепительные искры, которые на миг осветили лицо нападавшего! — Шань... Чао, — мужчина улыбнулся из-за клинка. — Давно наслышан о тебе. Как поживаешь? — ...Инь Кайян, — холодно ответил Шань Чао. Инь Кайян взмахнул рукой, и его меч с лязгом скользнул по клинку Шань Чао. Тот мгновенно сменил стойку, блокируя удар. В тесной каморке вспыхнули десятки вспышек ударов стали о сталь — за мгновение они успели обменяться несколькими смертоносными ударами. — Хоть А-Юнь и никудышный наставник, ты все же сильно вырос с тех пор, как проиграл мне в последний раз, — усмехнулся Инь Кайян. — Видно, талант у тебя и вправду есть. Шань Чао всей тяжестью клинка придавил меч противника, затем резко рванул вверх и нанес диагональный удар. Семь звезд Лунъюаня вспыхнули под воздействием его внутренней энергии, и убийственная аура меча описала причудливую дугу, направляясь прямиком к горлу Инь Кайяна! — Когда это я тебе проигрывал?! — крикнул Шань Чао. Инь Кайян вынужден был отступить, выпуская меч из рук. Лезвие прошло в миллиметрах от его шеи, не оставив и царапины. — Что такое? — Инь Кайян с показным удивлением поднял брови. — Неужели молодежь нынче до такой степени не умеет признавать поражение? Сам Инь Кайян явно не был молод, однако полумаска скрывала его возраст — лишь легкие морщинки в уголках губ, когда он улыбался, выдавали в нем человека, познавшего жизнь. Хотя они с Се Юнем оба скрывали лица, внешне они были полными противоположностями. Се Юнь от природы обладал редкой, запоминающейся красотой — даже маска не могла полностью скрыть его поразительные черты. А Инь Кайян в молодости, несомненно, был самым обычным человеком — ни уродливым, ни особенно привлекательным. Однако прожитые годы, зрелое обаяние и двадцать лет абсолютной власти над «Темными вратами» придали его облику необъяснимую харизму. Стоило ему появиться в толпе — и он привлекал бы не меньше внимания, чем сам Шань Чао. — Цзин Лин упомянул тебя в отчете о деле в усадьбе «Кузница мечей», и мне стало любопытно: каким ты стал? Инь Кайян сделал паузу, с интересом оглядывая Шань Чао с ног до головы: — «Цветы в зеркале, луна в воде» не действует лишь на тех, чья воля несокрушима, а сердце не ведает страха. Не думал, что беспомощный когда-то ребенок окажется первым человеком, совершенно невосприимчивым к технике. Поистине поразительно. Рука Шань Чао, сжимающая меч, была тверда, как камень: — Простите, я не помню прошлое. — ...Не помнишь? Шань Чао промолчал. Брови Инь Кайяна дрогнули — и вдруг он усмехнулся, будто что-то понял: — Так вот в чем дело! Он ринулся вперед стремительно, как ястреб, бросившийся на добычу. На этот раз он не пытался выбить меч — вместо этого, ловко парировав несколько ударов, он использовал свое мастерство цингуна, чтобы в мгновение ока оказаться рядом со Шань Чао и резко протянуть руку к его виску! Разве Шань Чао мог позволить ему такое? Он тут же развернулся, семизвездный Лунъюань взметнулся в воздух, ледяное лезвие рассекло пространство, устремившись к рукам Инь Кайяна! Но было уже поздно. Его ладонь, окутанная стремительным ветром, скользнула к затылку Шань Чао, чуть ниже уха, почти касаясь шеи. В следующее мгновение он отпрянул с невероятной скоростью — предельное мастерство лучшей техники цингуна в мире боевых искусств «Шаги по облачным ступеням». Казалось, он просто исчез на месте и тут же материализовался в углу комнаты, едва избежав сокрушительного удара семизвездного Лунъюаня, способного расколоть каменную глыбу! Шань Чао резко поднял руку, схватившись за затылок, и резко спросил: — Что ты сделал?! Он не видел, как от движения ладони Инь Кайяна тончайшая золотая игла выскользнула из акупунктурной точки за его ухом и бесшумно упала на пол и тут же исчезла. — Вот почему иллюзии на тебя не действуют! Я-то думал, что в этом мире действительно есть бесстрашные люди, а оказывается, ты просто забыл все, что могло бы тебя пугать. Инь Кайян покачал головой, цокая языком, затем хлопнул в ладоши и рассмеялся: — Техника, с которой Се Юнь вживил иглу в твой мозг, поистине гениальна. Мне потребовалось бы время, чтобы полностью ее разгадать… но и этого пока достаточно. Шань Чао уже хотел что-то сказать, но едва энергия поднялась к его горлу, как адская боль внезапно пронзила его затылок! Такой боли он никогда прежде не испытывал. Казалось, огромная тень, долго скрывавшаяся в глубинах его сознания, внезапно вырвалась на свободу, всплывая на поверхность. Она становилась все яснее, все ошеломляющее, ее давящая сила была такова, что перед глазами потемнело. В последний момент он увидел, как Инь Кайян медленно моргнул — и в его глазах вновь вспыхнул тот самый призрачный белый свет, что появлялся днем в теплом павильоне. ...Цветы в зеркале, луна в воде. Он снова использовал эту загадочную технику взгляда! — Давай посмотрим, чего ты больше всего боишься, и сможешь ли ты вырваться из иллюзии «Цветов в зеркале и луны в воде»... Голос Инь Кайяна звучал почти мягко, резко контрастируя с его холодными, загадочными глазами. В полумраке это производило еще более жуткое впечатление. Но Шань Чао не слышал. В его ушах голос Инь Кайяна и все окружающие звуки постепенно удалялись, превращаясь в холодный, далекий, туманный комок. То, чего он больше всего боялся. Шань Чао резко поднял руку, прижав ладонь ко лбу, его тяжелое, прерывистое дыхание разрывало ему грудь. Меч, пронзивший желтый песок под палящим солнцем, и кроваво-красный закат в глубине пустыни сплелись в его сознании в бесчисленные пятна света и тени. ...Он вспомнил. Се Юнь не впервые пытался убить его в тот день, когда они покидали пустыню. Был еще один раз. И тогда Се Юнь действительно, без сомнений, хотел его смерти.

Глава 38. Луна на воде

На краю пустыни даже небо было затянуто вечным слоем пыли. Рынок был переполнен людьми, под ногами клубился песок, в воздухе смешивались крики торгующихся, разговоры и смех. В загоне для скота то и дело раздавалось ржание лошадей и мычание коров. Юноша с подтянутой фигурой и кривым мечом на поясе отступил на несколько шагов, уворачиваясь от бегущих мимо детей, затем догнал своего спутника и спросил: — Почему сегодня так много народа, наставник? — Раз в месяц, — не оборачиваясь, ответил Се Юнь. — Как раз сегодня большая ярмарка. Он ненадолго остановился у цветочного лотка. Цветочного — громко сказано. Всего несколько корзин с мелкими белыми цветами, нитками стянутыми в букеты. Лепестки уже начали вянуть. За ними следила седая старуха-торговка, и ее лоток особенно выделялся среди грязного и шумного пустынного рынка. — Молодой человек... — старуха окинула юношу оценивающим взглядом и хрипло рассмеялась. — Такой красавец! Купи цветок для своей жены, а? — ...А? Выросший в пустыне паренек от природы был крепким. Когда-то Шань Чао был тощим, как щепка, едва доставая до груди Се Юня. Но прошло всего несколько лет — и теперь ростом он был выше своего наставника. Се Юнь был без маски, но с головы до ног закутан в серовато-белый льняной плащ, открывавший лишь глаза — красивые и глубокие. Шань Чао растерянно посмотрел на него, не ожидая, что старуха так ошибется, и густо покраснел: — Я... это не... мы… Се Юнь уже отвел взгляд от цветочных букетов и молча двинулся вперед. Шань Чао в панике извинился перед старухой и бросился догонять наставника. На рынке они обменяли соль, ткань и другие необходимые товары, а когда покидали городок, возвращаясь в пустыню, солнце уже клонилось к закату. Русло пересохшей реки отсвечивало в лучах заката золотисто-алым сиянием. У подножия холма стояла глинобитная хижина и войлок на крыше бился на ветру, издавая хлопающие звуки. Это был их дом. То самое место, где Шань Чао изначально чувствовал себя спокойнее и уютнее всего. Место, которое он любил больше всего на свете. Он зашел внутрь, сбросил поклажу и ловко принялся раскладывать ветки в очаге, собираясь развести огонь, как вдруг услышал за дверью хлопанье птичьих крыльев. В следующее мгновение Се Юнь быстрым шагом вышел во двор. — Наставник? Ответа не последовало. Шань Чао отложил хворост, вышел из кухни и замер в дверном проеме. Во дворе Се Юнь стоял к нему спиной, выпуская почтового сокола. Это был уже третий раз за последние полмесяца. С тех пор, как они поселились в этой пустынной глуши, их жизнь была полностью отрезана от внешнего мира. О каких-либо письмах и речи не шло — если не ходить на рынок, можно было неделями, а то и месяцами не видеть других людей. Но вот уже два года, как к ним начали прилетать почтовые соколы. Шань Чао даже не помнил, когда увидел первого, но знал, что чаще всего птицы приносили маленькие металлические трубки. Даже если внутри и была записка, она оказывалась не больше половинки листа — всего несколько слов. Такие послания приходили раз в три-четыре месяца. Шань Чао предполагал, что кто-то издалека поддерживает связь с Се Юнем, но всякий раз, когда он спрашивал об этом, наставник встречал его вопросы гробовым молчанием. «Он не такой, как я, — размышлял Шань Чао. — Наверное, у него есть семья». Родители, родственники, братья, друзья… А может, даже жена или возлюбленная, ожидающая его возвращения. — Наставник? Се Юнь не обернулся. — Наставник? — Шань Чао подошел ближе. — Опять пришло письмо? Се Юнь резко скомкал в руке клочок пергаментной кожи и повернулся. Выражение его лица показалось странным — тени легли на резко очерченные скулы, словно глубокие, неясные отблески на поверхности ледника. — Ничего особенного, — тихо сказал Се Юнь. — …Ты будешь писать ответ? Се Юнь покачал головой и, не проронив ни слова, направился в дом. В тот миг, когда они поравнялись, ветер подхватил его собранные в пучок длинные волосы, и кончики прядей скользнули по напряженному лицу юноши. Шань Чао внезапно обернулся, его губы дрогнули, комок подступил к горлу, и внезапная решимость нахлынула на него как волна : — …Твоя семья… торопит тебя вернуться? Се Юнь как раз переступал порог, и при этих словах его движение едва заметно замедлилось. Время растянулось до бесконечности, каждая секунда, словно подхваченная вихрем, неслась между ними в клубах желтого песка, уносясь к дюнам, где уже смыкались сумерки. — У меня нет семьи, — сказал Се Юнь. Он приподнял войлочную занавеску и, склонив голову, шагнул внутрь. В ту ночь Шань Чао лежал с открытыми глазами, вглядываясь в темный потолок, прислушиваясь к завывающему плачу ветра за окном и ровному, глубокому дыханию Се Юня рядом. Он поднялся и бесшумно подошел к кану, молча глядя на согретое теплом, ритмично дышащее тело в полумраке. Глинобитная хижина была крошечной, и на кане помещался лишь один человек. В ранние годы, когда Шань Чао был еще мал, Се Юнь укладывал его на кан, а сам спал на полу. Но с годами Шань Чао подрастал, и в какой-то момент в нем пробудилось сложное чувство — нечто среднее между юношеской привязанностью и мужским влечением, стыдливое, терпеливое, но исполненное порывистой жаждой обладания. Благодаря своему юношескому напору, он настоял на том, чтобы спать на полу, настойчиво устроив Се Юня на кане. Подобно зверю, охраняющему свою пару, — гордо и серьезно. Се Юнь уже крепко спал. Лунный свет, пробиваясь сквозь оконную решетку, падал на его бледную щеку, придавая коже мерцающий, холодный отблеск. Шань Чао пальцами в воздухе очерчивал контуры его лица — жадно, тщательно, раз за разом. В своей юношеской наивности он полагал, что так будет всегда — лишь они вдвоем в этом забытом богом краю, поддерживающие друг друга до последнего дня долгой жизни. Позже он узнал, что в мире много непреодолимых обстоятельств и неизбежных расставаний. Се Юнь сказал: «У меня нет семьи». Неужели правда нет? Се Юнь, пришедший извне. Се Юнь, принадлежащий к более обширному и оживленному миру. Се Юнь, получающий все больше писем с соколиной почтой. Неужели вдали, в том ярком, манящем мире, его никто не ждет? На следующий день, едва на горизонте забрезжил рассвет, Шань Чао уже уехал. Он мчался через пустыню, оставляя позади ночь, сливавшуюся с дюнами. Лишь к полудню он вернулся. У ворот маленького двора он соскочил с коня, привязал поводья и, полный оживления, распахнул калитку: — На... Се Юнь стоял посреди двора, выпрямившись во весь рост. В его пальцах был зажат небольшой кусочек пергамента, а ногти побелели от напряжения. Шань Чао рефлекторно обернулся и увидел маленькую черную точку, уносившуюся в небо — почтового сокола. — Наставник? — настороженно спросил он. Се Юнь отвел взгляд от неба, но не посмотрел на него. Его взгляд были расфокусирован и в то же время напряжен, будто он смотрел сквозь пустые пески перед собой — туда, где простиралась еще более безжизненная пустота. Шань Чао почувствовал внезапный, необъяснимый толчок тревоги и сделал шаг вперед: — Наставник? Что случилось? Только тогда Се Юнь словно очнулся: — ...М-м? — Опять письмо пришло? Се Юнь смотрел на клочок пергамента, прошло несколько мгновений, прежде чем он медленно сжал его в ладони. Его движения были плавными и размеренными, на лице не читалось никаких эмоций, но когда он сжал кулак, на тыльной стороне ладони резко обозначились вены: — ...Где ты был? Шань Чао машинально потянулся к груди, но слова застряли у него в горле. После краткого колебания он осторожно ответил: — Вспомнил, что вчера кое-что не купил, потому съездил на рынок... В обычное время Се Юнь непременно спросил бы, что именно он поехал покупать. Но сейчас он лишь рассеянно кивнул и вдруг произнес: — Подойди сюда. В выражении лица и голосе Се Юня не было ничего необычного, но Шань Чао прожил с ним бок о бок столько лет, что какое-то смутное предчувствие вдруг сжало ему сердце, задев самые потаенные струны души. Он нерешительно пошел вперед, но с каждым движением его мышцы все больше напрягались. Когда он приблизился к Се Юню вплотную, изогнутый меч у него за спиной вдруг издал легкий вибрирующий звон. Шань Чао одной рукой придержал рукоять меча, не отрывая взгляда от глаз Се Юня: — Я... я купил тебе кое-что... Се Юнь покачал головой и беззвучно произнес одно слово. Зрачки Шань Чао резко сузились. Это слово ясно читалось по губам: — Про-щай... Ледяной свет меча рванулся к лицу. Шань Чао молниеносно отпрыгнул назад с хриплым криком: — Се Юнь! Вших!!.. Меч Лунъюань обрушился сверху, срезав несколько прядей волос надо лбом, и в следующее мгновение они рассыпались в пыль под воздействием убийственной ауры! Этот смертоносный удар был настолько внезапным, что не будь у Шань Чао тревожного предчувствия, заставившего его насторожиться, меч уже перерубил бы ему шею! — Зачем?! — отчаянно вскрикнул Шань Чао. — Наставник! Это я! Что ты делаешь?! Се Юнь не ответил. Его меч внезапно изменил траекторию, и приемы непревзойденного мастера в мире боевых искусств обрушились на Шань Чао с громом и вихрем, намереваясь рассечь его пополам! У Шань Чао не осталось выбора. С лязгом он выхватил меч — и тут же звон металла, оглушительный, будто десятки ударов слились воедино, заполнил пространство. Вспышки искр ослепительно сверкали даже при дневном свете! — Ты хочешь меня убить?! — Шань Чао изо всех сил удерживал опускающийся на него меч, слыша, как его клинок трескается под давлением. — Почему?! Что случилось?! Се Юнь по-прежнему молчал. Шань Чао взорвался от ярости. Резким движением он отбил Лунъюань и в следующую тысячную долю мгновения контратаковал — чем сильнее его был гнев, тем выше становилось его мастерство. Даже почти сломанный изогнутый клинок внезапно пересилил легендарный меч! Се Юнь отступил, холодный и невозмутимый. Годы тренировок с мечом в «Темных вратах» проявились сейчас в полной мере. В решающий момент Лунъюань парировал смертоносный удар, и острие изогнутого клинка промчалось в сантиметре от переносицы Се Юня! — Остановись! — прокричал Шань Чао, его голос сорвался и охрип. — Се Юнь! Остановись сейчас же! Се Юнь будто не слышал. На нем не было серебряной маски, но его прекрасные черты застыли в бесстрастном выражении, словно покрытые слоем чего-то более изысканного, совершенного и ледяного. Казалось, внутри не осталось ничего от прежнего человека. Только холодный незнакомый убийца. Бездушная машина смерти, не ведающая ни эмоций, ни боли. Данн!!.. Лунъюань в третий раз ударил в ту же точку на клинке Шань Чао. Трещина мгновенно расширилась, и с пронзительным звоном, режущим барабанные перепонки, изогнутый меч разлетелся на куски! — Се... Юнь!!! Лунъюань рассек воздух, и Шань Чао отлетел, как запущенная стрела. В мгновение ока острие меча пронзило его тело, мощный удар подбросил Шань Чао в воздух! Бум!!.. Он тяжело рухнул на землю. Осколки разлетевшегося клинка рассыпались вокруг, а в груди внезапно стало сначала холодно, затем горячо. Опустив взгляд, он увидел, что одежда на груди рассечена поперечным ударом — рана длиной больше чи и глубиной в полцуня уже наливалась кровью. — ... Зрачки Шань Чао расширились, дыхание участилось. Внезапно его накрыла тень. Он поднял голову. Се Юнь стоял над ним, Лунъюань замер у его горла, холодный, как лед. Никогда еще Шань Чао не ощущал смерть так явно и... нелепо. Все произошло слишком быстро — слишком, быстро чтобы успеть оказать сопротивление; слишком быстро, чтобы понять что это: трагедия или нелепый, жуткий сон. Он медленно покачал головой, не отрываясь от глаз Се Юня, и наконец хрипло выдавил: — ...Почему? Се Юнь, будто безжизненный призрак, не реагировал ни на что. Он лишь перехватил меч, начал медленно поднимать его — и вот-вот должен был опустить на шею Шань Чао... Но в этот момент его движение прервалось. Его взгляд застыл на одной точке на груди Шань Чао — пристальный, неподвижный, будто вросший в нее. Шань Чао последовал за этим взглядом и увидел: его верхняя одежда вместе с внутренним карманом была рассечена ударом меча, и из кармана выглядывал букет цветов. Капли крови, попавшие на белоснежные лепестки, создавали резкий, болезненный контраст. Это было то, что он тайком купил на рынке, полный радостного ожидания, прежде чем помчаться назад во весь опор. Грудь Се Юня слегка вздымалась, его дыхание становилось все тяжелее, а в глазах, казалось, боролись ошеломление, отчаяние и что-то еще — невыразимое, проваливающееся в темную бездну. — ...Уходи... — прошептал он, сделав шаг назад, а затем резко крикнул: — Уходи! Шань Чао был потрясен: — Ты... — Убирайся! — Се Юнь с силой воткнул меч в песок и жестко произнес: — Даю тебе шесть часов, чтобы исчезнуть. С этого дня между нами все кончено. Живым или мертвым — не попадайся мне! ...— Если я когда нибудь еще увижу тебя — клянусь, ты умрешь. Убирайся!

Глава 39. Волчья стая

Тонкая цепочка следов вилась по пустыне, постепенно растворяясь в густой, холодной темноте. Ветер с резким свистом подхватил песчинки, когда Шань Чао с глухим звуком воткнул подобранную сухую ветку в желтый песок, используя ее как опору, с трудом взбираясь на дюну. Скоро стемнеет. Дневная жара сменилась резким холодом, поверхность пустыни остыла, а вдали уже слышался пронзительный вой волчьей стаи. Прожив столько лет на северной границе, Шань Чао знал: наступление ночи означает смерть. Сейчас главное — найти укрытие за дюной, развести огонь, добыть воды и перевязать рану. Иначе запах крови привлечет волков, и безоружный он точно не доживет до рассвета. Шань Чао сполз с дюны, тяжело рухнул на песок и откинулся назад, его глаза, безжизненные, как у мертвеца, тупо уставились в серое небо. От падения рана на груди вновь раскрылась, и кровь просочилась сквозь небрежные повязки, но Шань Чао почти не чувствовал боли. Словно все силы высосали из его тела, оставив только кровавое онемение после невыносимых мучений. Се Юнь не последовал за ним. Он много раз оглядывался назад, но видел лишь бескрайние пески и свои следы, уже поглощаемые пустыней. Больше ничего. «Почему он так внезапно изменился?» «Как он мог по-настоящему решиться убить меня?» Шань Чао, словно ходячий мертвец, с трудом поднялся и собрал сухие корни пустынного тополя у дальнего берега пересохшей реки. Потерев их о камни, он развел огонь. Вскоре ночь, словно черное покрывало, окутала все вокруг. Пламя костра тихо потрескивало и слабо освещало его лицо, холодное и землисто-бледное. Ночь тянулась медленно, а звезды сияли ослепительно. Прошло почти двенадцать часов. Чем сейчас занят Се Юнь? О чем он думает? Шань Чао поднял глаза к бескрайнему ночному небу, и внезапно в памяти всплыл похожий момент много лет назад — Млечный Путь, протянувшийся через осенние небеса, превратившийся в бурлящее море звезд. Тогда, еще ребенком, он впервые почувствовал, что близок к смерти. Но прежде чем сознание погрузилось в вечную бездну, он увидел обращенный к нему спокойный и мягкий взгляд. «Моя фамилия Се, имя — Юнь». «Говорят, один день наставник — на всю жизнь отец. С этого момента я буду твоим наставником». — Хах-кха-кх... — Шань Чао издал хриплый, горький смешок, который тут же перешел в кашель с привкусом крови. С последним проблеском надежды он обернулся, пытаясь разглядеть вдали за пеленой песчаного ветра тот самый знакомый силуэт из воспоминаний. Но под лунным светом перед ним простиралась лишь пустыня, над которой плыл непрестанный волчий вой. Шань Чао медленно повернул голову обратно — и вдруг замер. Краем глаза он уловил что-то, отчего ледяной холод пробежал по всему позвоночнику. Волки. За ближайшей дюной мерцали десятки зеленых огоньков, постепенно приближаясь. Это была стая северных пустынных волков! Медлить было нельзя. Шань Чао выхватил из костра горящую ветку — и в тот же миг огромный волк, ростом почти по пояс человеку, с рыком бросился на него, окутанный звериным смрадом. Шань Чао резко вскочил и со всей силы обрушил горящее дерево на голову хищника! — Ау-у-у! Одинокий волк не смог выдержать столь точного и яростного удара мастера боевых искусств — с визгом он отлетел в сторону. Ночью в пустыне часто появлялись хищники. Оглядевшись, Шань Чао увидел небольшую стаю из семи-восьми волков. Поверженный вожак — огромный одноглазый серый волк — уже поднимался, весь в крови, шерсть на загривке ощетинилась, делая его еще более свирепым. Волки, видимо, поняли, что он один и безоружен. Но, опасаясь костра, они не решались подойти ближе, лишь медленно сужали кольцо, издавая угрожающее рычание. Прямые брови Шань Чао дернулись, мышцы рук напряглись, он сжимал палку так, что побелели костяшки пальцев. Безоружный, он понимал: костер сможет сдерживать зверей лишь недолго. Если все семь-восемь волков нападут разом — положение станет безнадежным... Се Юнь велел ему уйти, но не оставил ни шанса на спасение. Они оба знали: выжить в этой пустыне — уже чудо. Неужели все закончится сегодня? Горечь внезапно сжала сердце Шань Чао, но раздумывать было некогда — вожак с ревом вновь ринулся вперед, как выпущенная стрела! Шань Чао резко увернулся и в последний миг, когда сверкающие клыки уже почти впились в его горло, точным движением схватил волка за гриву и со всей силы ударил горящей головней по морде! Вожак взвыл, яростно загребая передними лапами. Шань Чао не успел понять, сколько ран оставили когти на его руках и груди, как сзади другой волк уже настиг его — с громким — шлеп! — когтистая лапа впилась в мускулистое плечо. ...Волчья хватка за плечи — излюбленный прием степных хищников. Опытные кочевники знают: обернувшись на этого волка, человек подставляет горло под смертельный укус. Не раздумывая, Шань Чао, рискуя получить новый удар от вожака, отпустил гриву, схватил впившуюся в плечо лапу и, используя ее как рычаг, резко наклонился, швырнув напавшего через себя! Бум!!.. Серый волк кубарем покатился по песку, но в хаосе схватки Шань Чао тоже потерял равновесие и упал на землю. Воспользовавшись моментом, взбешенный вожак ринулся вперед, чтобы вцепиться в него клыками. Шань Чао даже не попытался уклониться — ярость переполнила его. Железной хваткой он впился пальцами в волчью шею и начал методично избивать морду тяжелыми ударами. Вожак отчаянно царапался, но костяшки Шань Чао со свистом врезались в череп, и брызги крови — то ли человеческой, то ли звериной — заливали его лицо и грудь. — Аррх! — отброшенный волк тряхнул головой и в бешенстве бросился назад, вонзив клыки в бедро Шань Чао. Тот взревел от боли, но собрав последние силы, нанес вожаку сильнейший удар — из глазниц, ноздрей и пасти хлынула алая пена. Он отшвырнул прочь почти пятидесятикилограммовую тушу, затем поднялся и, схватив валявшуюся рядом тяжелую ветку, со всего размаха ударил по волку, вцепившемуся в его ногу. Эта демонстрация свирепости ошеломила их. Когда они опомнились, вожак, издыхая, уже катился по песчаной дюне к ее подножию, его шкура превратилась в кровавое месиво. Подняться он уже не мог. Стая ответила пронзительным, завывающим хором. Все звери приготовились к атаке, новый самец выступил вперед и повел остальных в стремительном броске. Шань Чао, пошатываясь, поднялся на ноги, но нога с раненым бедром подкосилась, и он упал на колени, ослабев от потери крови. «Все?.. — промелькнуло в его сознании. — Это... конец?» Он был весь залит кровью, его лицо, шея, грудь, руки и ноги были покрыты глубокими и мелкими ранами. С пальцев, пропахших звериной вонью, на песок капала волчья кровь. Из-под разорванного ворота одежды мелькнуло что-то белое и Шань Чао поднял руку, чтобы достать это. Это был увядший букет. Он поднес цветы к губам, дрожащими устами коснувшись увядших лепестков в ледяном поцелуе. В тот же миг смертоносный вихрь обрушился на него — чудовищные тени взмыли над его головой, а в лунном свете сверкнули клыки, холодные, как взгляд самой смерти. Еще мгновение — и пятеро волков вцепятся в его тело, разорвут глотку и выпустят внутренности... Но вдруг еще более стремительный поток воздуха рассек темноту. Он услышал, как просвистели стрелы — и металлический наконечник, вращаясь, пробил череп ближайшего волка. Туша с глухим стуком рухнула на песок. Шань Чао резко распахнул глаза — и увидел в отдалении стройную фигуру с луком, холодно взирающую на побоище. Губы Шань Чао, залитые кровью, дрогнули. Он хрипло прошептал: — ...Се Юнь? Тем временем Се Юнь уже выхватил из колчана три стрелы, одним движением натянул тетиву и прицелился. Волки мгновенно ощутили угрозу, но было поздно. Пальцы лучника разжались — и со свистящим воем стрелы сбили трех передних волков прежде, чем те успели рвануться в атаку. Оставшиеся двое, то ли от замешательства, то ли опьяненные запахом крови, ринулись через трупы сородичей... В последний прыжок. Се Юнь встретил их абсолютно бесстрастным лицом. Левой рукой он опустил лук, правой — молниеносно выхватил меч. Ци семизвездного Лунъюаня со страшной силой рассекла ночной воздух, сверкнув дугой, подобно удару Паньгу, когда тот рассек хаос на небо и землю. Две волчьих туши, разрубленные пополам, с тяжелым стуком упали на землю. Се Юнь вложил меч в ножны, натянул тетиву лука и нацелился на Шань Чао. Тот замер, не успев осознать происходящее, когда стрела пролетела в цуне от его уха и с глухим звуком пригвоздила к земле еще живого серого волка — того самого, что был ранен, но еще не испустил дух. — Се… — голос Шань Чао дрогнул, дыхание стало прерывистым. — ...Наставник. Дюна была залита кровью и усеяна клочьями плоти. Костер, задавленный тушами волков, наконец погас, выпустив последнюю струйку дыма. Двое мужчин стояли друг напротив друга, и долгое время тишина между ними не нарушалась. — Прошло шесть часов, — наконец холодно произнес Се Юнь. Он снова поднял лук, и Шань Чао заметил, что на тетиве лежит последняя стальная стрела, и теперь она направлена прямо на него. Голос Се Юня, хриплый и безжизненный, прозвучал на ветру, пока он смотрел в глаза ученику, которого сам вырастил: — Я дал тебе шанс сбежать… но ты им не воспользовался. В тот миг неведомый порыв заставил Шань Чао подняться. Несмотря на глубокие, до кости, раны, он, шатаясь, сделал шаг вперед, с отчаянием протянув к Се Юню руку. Но тот лишь покачал головой. В уголке его глаза, казалось, мелькнул слабый отблеск... — Если будет следующая жизнь… пожалуйста, пусть мы больше никогда не встретимся. Он разжал пальцы. Тетива взвыла, и стрела, словно комета, рассекла густую, ледяную тьму Северной пустыни, пронзая годы переплетенных воспоминаний — смеха, слез и тоски. Наконечник вращался в воздухе, и, когда зрачки Шань Чао резко расширились, он уже был в цуне от его лба...

Глава 40. Божества и бодхисаттвы

*«Божества и бодхисаттвы» (神佛). В разговорной речи выражение «уповать на 神佛» означает надеяться на чудо, на вмешательство высших сил в безвыходной ситуации.

Божества (神) — это божества природы, духи предков, покровители ремесел и т.д

Бодхисаттвы (佛)— просветеленные буддийские святые – Будда Шакьямуни, Гуаньинь, Дицзан-ван и др.

***

В тесной комнате казармы Шань Чао стоял на коленях, одной рукой вцепившись в пол. Его дыхание было тяжелым, хриплым, словно у раненого зверя. В глазах Инь Кайяна мерцал белый свет, подобно вращающемуся колесу Инь-Ян. Он пристально смотрел на тело Шань Чао, напряженное, как камень, и сделал шаг вперед, протянув ладонь к его темени. — Значит, смерть действительно близка. Возможно, из-за крови Лазурного иньтянь, текущей в жилах Се Юня, Инь Кайян испытывал к нему странное, необъяснимое снисхождение. Но оно никак не распространялось на ученика Се Юня, в особенности на этого юнца, чья сила уже начинала представлять для него угрозу. — Прощай, — равнодушно бросил Инь Кайян. Но в этот момент Шань Чао резко поднял голову. Его взгляд, до этого бессмысленный, внезапно сфокусировался, и он перехватил руку Инь Кайяна, нависшую над ним! — Зачем... убивать меня...? Каждое слово вырывалось сквозь стиснутые зубы. Грань между иллюзией и реальностью исказила его жесткие черты, делая лицо жестоким и диким — словно у красивого, но опасного безумца. Инь Кайян нахмурился — и из его рукава выскользнул короткий клинок. Но он не успел атаковать. Шань Чао резко крикнул, его голос прозвучал как лезвие, рассекающее тишину: — Зачем убивать меня?! Бум!!.. Семизвездный меч Лунъюань вылетел из ножен. Шань Чао сжал рукоять, и в следующее мгновение обрушил на мир удар, от которого содрогнулись небеса и земля. Лицо Инь Кайяна исказилось. Он рванулся назад, но вдруг почувствовал холод — а затем жгучую волну боли. Грудь была рассечена, разлетелись алые капли. И тут же его как щепку отбросило в воздух мощной волной энергии освобожденного и разъяренного древнего божественного клинка. *** Дворец Цинлян. Малый буддийский зал. Императрица, неподвижная как изваяние, стояла на коленях на шелковом футоне. Ее руки, украшенные золотыми наперстками с драгоценными камнями, были сложены в молитве. Отблески свечей скользили по узорам из нефрита и рубинов, рассыпаясь призрачным светом. За ее спиной шлейф из парчи, расшитой золотыми нитями, струился по полу, словно бесчисленные пионы, застывшие в момент расцвета. Дверь храма скрипнула — тихо, как вздох. Се Юнь переступил порог. Его глаза, прищуренные от тусклого света, скользнули по рядам буддийских изваяний, чьи каменные лики безмятежно взирали на него сверху вниз. Тогда Императрица заговорила, ее голос был тихим, как шелест шелка: — Люди пребывают в вечном заблуждении. Они цепляются за мираж, называя это «стремлением»… Се Юнь не стал смотреть на нее. Его ответ прозвучал в такт мерцающим свечам: — Всякое стремление — это страдание. Императрица долго вздыхала, наконец открыла глаза и, повернувшись на коленях к Се Юню, спросила: — Ты все обдумал? Она говорила о предстоящей схватке с Инь Кайяном за пост главы альянса улиня на съезде мастеров боевых искусств у горы Тайшань. Се Юнь не ответил сразу. В храме бодхисаттвы склонили милостивые лики, а небесные стражи сверкали гневными очами; двенадцать архатов, выстроившихся вокруг, взирали сверху на ничтожных смертных у их ног. Благовония поднимались белой дымкой, медленно расползаясь по воздуху, проникая в щели между позолоченной плиткой и инкрустациями из золотистого наньму. Наконец он заговорил, но не отвечая на вопрос, а продолжая буддийскую сутру, прозвучавшую ранее: — «Всякое стремление — страдание, все формы — иллюзия. Покойся в недеянии, следуй течению перемен, и даже мириады сущностей станут пустотой, не оставив и следа желаний…» — «Покойся в недеянии», — с холодной усмешкой повторила императрица. — Если бы мы действительно последовали этим словам, уже давно сгнили бы в монастыре Ганье! Она резко поднялась, шагнула к Се Юню и, сверкающим властным взглядом впилась в его глаза: — Неужели за какие-то семнадцать лет ты забыл, как Инь Кайян затащил тебя в «Темные врата», где ты между жизнью и смертью проходил бесчеловечные испытания? Сколько раз ты был на волосок от гибели?! — ... — Даже если ты забыл,то я не забыла, как меня изгнали из дворца в монастырь Ганье под предлогом монашества, а на деле в заточение, где каждый день — только бирюзовые светильники, древние будды, объедки и холодная похлебка! Каждое слово гулко отражалось эхом от храмовых стен. Се Юнь отвел взгляд, не в силах выдержать ее напор, но императрица не отступала, будто пыталась проникнуть взглядом в самую глубину его сознания. Императрица продолжила с горечью: — Ты знаешь, через что мы прошли в те годы, Се Юнь. В холоде и голоде, до которых никому не было дела, в болезнях, о которых никто не думал. Каждый день, после чтения сутр и черной работы, я смотрела на отражение в колодезной воде и видела, как моя молодость медленно угасает. И каждый день спрашивала себя: как я допустила, чтобы моя жизнь дошла до такого? ...— Потому что у нас не было власти! — ее голос задрожал от волнения. — Перед теми, кто действительно держит в руках жизнь и смерть, мы — ничтожные муравьи, которых можно раздавить одним движением. Се Юнь резко закрыл глаза, но императрица золотым наперстником приподняла его подбородок. — ...Однако, — голос Се Юня звучал хрипло и глухо: — съезд мастеров боевых искусств — слишком серьезное дело. Это не то, что Вы себе представляете... И шансы против Инь Кайяна крайне малы... Императрица резко перебила: — Се Юнь, прошло семнадцать лет. Мы дошли до этого момента — и ты не хочешь пойти еще дальше? Брови Се Юня дрогнули: — ...Что Вы имеете в виду? — Ты думаешь, я прошу тебя выступить лишь ради власти над цзянху? Нет, — императрица холодно усмехнулась: — Мы бросаем вызов самому Сыну Неба, Владыке Поднебесной, который стоит за Инь Кайяном! Се Юнь, кажется, уловил нечто в ее выражении лица и прищурил глаза в немом вопросе. — Когда раскрылось покушение на Юйвэнь Ху, император вызвал меня на допрос перед собравшимися знатными родами. Если бы ты не вступился в критический момент, в тот день эти пережитки прежней династии растерзали бы меня живьем. А потом, когда Юйвэнь Ху потребовал сослать тебя за три тысячи ли, я два часа умоляла императора на коленях, но все напрасно. Мне оставалось лишь в бессилии проводить тебя за городские ворота... Императрица сделала паузу. Она и без того была высока, а теперь, гордо подняв голову, смотрела на Се Юня свысока, почти сравнявшись с ним. — Вот что значит власть в чужих руках, понимаешь? В этих дворцовых стенах никакие почести не надежны, если они зависят от других. Если мы хотим жить как люди, а не как рабы, мы должны крепко держать верховную власть в своих руках! Наконец Се Юнь понял скрытый смысл в ее словах. Его глаза прищурились, и лишь после долгой паузы он медленно произнес: — ...Но Вы и так уже правите совместно с императором как Второй Святейший Владыка… «Два Святейших Владыки, равное правление императора и императрицы, такого не бывало с древних времен. Это все равно что разделить империю пополам. Если еще и подчинить наследника престола, она несомненно станет править как регент при будущем императоре. Она уже добилась этого — зачем ей продолжать бороться с императором за власть? Чего еще она хочет?» — Этого. Мало. — отчеканила императрица, и добавила ледяным тоном: — Разве можно терпеть чужого на краю своей кровати? Обычный человек на его месте уже рухнул бы на колени, но Се Юнь стоял неподвижно. Наконец, он процедил сквозь стиснутые зубы: — ...Неужели Вы хотите... Императрица пристально посмотрела на него, затем медленно провела рукой по его юному красивому лицу. — Ты помнишь, как мы впервые встретились? Лицо Се Юня окаменело. Он не проронил ни слова. Императрица продолжила, ее голос прозвучал мягче: — Тебе было всего несколько лет. Инь Кайян отправил тебя на испытание с убийцами из «Темных врат», но они бросили тебя по пути. Ты был ранен, у тебя был жар, и ты случайно оказался у стен монастыря Ганье... ...— Я размочила лепешку в воде и просовывала через щель в стене, пытаясь накормить тебя. Ты был так слаб, что не мог глотать, только извергал желчь с кровью. Никогда не видела ребенка, перенесшего столько мучений... ...— Я умоляла монахинь найти лекаря, но никто не обратил на меня внимания. Даже чашку теплой каши для тебя добыть не удалось. В конце концов я просто сидела у стены, глядя на твое неподвижное тело, и много раз думала, что ты уже мертв. Ее ногти, покрытые ярким лаком, скользнули по виску Се Юня, создавая жуткий контраст с его ледяной кожей. В мерцании свечей этот контраст выглядел пугающим и прекрасным. — Тогда я впервые подумала: если бы я была не опальной наложницей, а настоятельницей этого монастыря... если бы у меня была хоть капля свободы или право позвать лекаря — смогла бы я спасти этого ребенка? ...— Так и сегодня я думаю: если бы я не была скованной дворцовыми интригами императрицей... если бы обладала абсолютной властью, даже вошла в историю подобно Трем Владыкам и Пяти Императорам... сложилось бы все иначе? Се Юнь резко вдохнул, запрокинув голову, будто пытаясь подавить нахлынувшие эмоции. Воспоминания, жестокие и кровавые, пронзили его словно молния, разрывающая тучи, задевая самые уязвимые уголки души. Лишь спустя долгие мгновения он отступил на шаг. Ее пальцы соскользнули с его лица. В ее искусно подведенных глазах мелькнуло что-то, похожее на слезу. Се Юнь медленно, с непоколебимой решимостью, опустился на колени. *** Снаружи зала для медитаций, вдоль каменных коридоров, факелы потрескивали на стенах. Деревянная дверь, ведущая боковые покои, где жил Се Юня, со скрипом отворилась. За ней показался Шань Чао — его грудь тяжело вздымалась, в руках он сжимал семизвездный Лунъюань, а глаза покраснели от усталости. Настороженно озираясь, он сделал шаг вперед, двигаясь неуверенно, словно пьяный. — Число активаций печати Лазурного дракона в жизни ограничено, — голос Се Юня звучал тяжело, поднимаясь вверх вместе с дымом благовоний, чтобы затем раствориться в белесой дымке. — Я уже использовал ее несколько раз. Дальше — огромный риск... ...— Но Инь Кайян одержим идеей стать владыкой цзянху. Он не остановится перед массовой резней. Без активации печати у меня нет ни единого шанса противостоять ему. Пальцы императрицы сжались в дрожащий кулак, золотые наперстки впились в ладонь — казалось, лишь так она могла сдержать охватившую ее волну бессильной ярости. Подобное чувство она испытывала лишь дважды в жизни: впервые — когда наблюдала, как ее новорожденная дочь, принцесса Аньдинсы, постепенно перестает дышать, и вот сейчас. Се Юнь поднял голову, встречая ее взгляд: — Я сделаю все возможное. Если по счастливой случайности мы победим, это станет первым камнем в основании нашего пути, если же по несчастью проиграем — такова участь игрока. С древних времен под каждым троном лежат груды белеющих костей. Многочисленные божества и бодхисаттвы с высоты смотрели на них глазами, исполненными спокойствия и сострадания. Императрица У наконец стиснула зубы, остановив дрожь в дыхании, подняла два сомкнутых пальца, указала на пространство над буддийским залом и слово за словом серьезно произнесла: — Клянусь, если однажды я взойду на трон зала Цзычэнь, обязательно сделаю так, чтобы Се Юнь и его потомки из поколения в поколение жили в роскоши и почете, будучи вторыми после одного человека и выше десятков тысяч… Се Юнь же покачал головой: — В этом мире много дорог, но даже если Вы выберете гору мечей и море огня, я последую за Вами, потому что с очень давних времен мои жизнь и смерть, слава и позор уже связаны с Вами, и до сих пор это не изменилось. Императрица закрыла глаза, ощущая, как едкие и обжигающе горячие сдерживаемые слезы отступают от глаз. Спустя долгое время она наклонилась и оставила короткий поцелуй между бровей Се Юня, вблизи глядя в его зрачки, тихо сказала: — Я знаю. За дверью буддийского зала зашелестела одежда, взгляд Шань Чао сквозь щель в двери окаменел на месте. Потрясение, отчаяние, ревущая ревность и ярость одновременно взорвались в нем, бушующее пламя с грохотом поглотило весь разум, прежде чем он успел осознать, его рука уже поднялась и легла на дверное полотно! — ... Тонкая дверь в этот момент оказалась тяжелой, как тысяча цзиней. Грудь Шань Чао вздымалась, лишь спустя долгое время он заставил себя вернуть ладонь, в последний раз взглянул на Се Юня, развернулся и ушел, не оглядываясь.

***

Примечания

Три владыки и Пять императоров Три Владыки Нюйва (女娲) — богиня, создавшая людей из глины и починившая небо, Фу Си (伏羲) — научил людей рыболовству, охоте и создал триграммы, Шэнь-нун (神农) — «Божественный Земледелец», открывший лекарственные травы и земледелие. Пять Императоров (五帝) Правители «золотого века», олицетворяющие идеальную власть: Хуан-ди (黄帝, «Желтый Император») — центральная фигура, объединитель племен, изобретатель медицины и календаря, а также мудрые правители, передававшие престол не по наследству, а по заслугам: Чжуань Сюй (颛顼), Ди Ку (帝喾), Яо (尧) и Шунь (舜). Принцесса Аньдинсы (安定思公主) При жизни она не успела получить имя, оно было дано ей посмертно. Буквально означает «принцесса, успокоившаяся и вспоминаемая». 安定 – «успокоиться», 思 – «вспоминать, грустить о ком-то». Императрица Ван не имела детей, и как старшая жена, навестила новорожденную. Это был жест вежливости и соблюдения придворного этикета. После ее ухода ребенок остался один. Потом император пришел посмотреть на ребенка, и обнаружилось, что девочка задушена. У Цзэтянь разыграла сцену удивления и ужаса, и на вопрос «кто был здесь?» ей оставалось только назвать имя единственной гостьи — императрицы Ван. Она обвинила императрицу в убийстве своего ребенка. У императора Гао-цзуна не было причин сомневаться в любви матери к своему ребенку. Мысль о том, что мать может убить своего младенца ради политической интриги, была настолько чудовищной, что казалась невероятной. В то же время, у императрицы Ван, казалось, был мотив – ревность и ненависть к удачливой сопернице. Но, по мнению многих историков, у императрицы не было никаких оснований действовать настолько открыто и безрассудно и убивать девочку, которая даже не могла бы стать наследницей престола. Это была изощренная провокация, которая окончательно уничтожила репутацию императрицы Ван. Гао-цзун поверил в ее виновность и окончательно отвернулся от нее. Это открыло У Цзэтянь путь к трону.

Глава 41. Жертвоприношение знамени

* «Жертвоприношение знамени». В древнекитайской военной традиции это ритуальное жертвоприношение перед битвой, под боевым знаменем, для того, чтобы получить благословение духов.

Кроме побоища, здесь подразумевается и неявная битва между императрицей и Инь Кайяном. А жертвенный барашек – Се Юнь...

***

На девятый день императорская процессия покинула временную резиденцию, направившись на восток. На двадцать первый день священное шествие достигло подножия горы Тайшань, остановившись в уезде Фэнгао. По высочайшему повелению за городскими стенами возвели три жертвенных алтаря: Фэнсы, Дэнфэн и Цзянчань. В первый день нового года император начал величественную церемонию Фэншань. Три дня будет длиться священный ритуал. В первый день император со свитой совершит жертвоприношение Небу у подножия горы Тайшань, на алтаре Фэнсы. Во второй — поднимется на вершину Тайшаня, где на алтаре Дэнфэн запечатает нефритовые скрижали с молитвами. На третий день императорская чета вместе отправится к алтарю Цзянчань на горе Шэшоу вознести дары духам Земли. Именно там императрица должна будет совершить свой торжественный обряд. А тем временем... Мастера боевых искусств, словно в насмешку над императорской церемонией, собирались на горе Суран — там, где когда-то император У-ди приносил жертвы Земле. Суран возвышалась на северо-восточных склонах Тайшаня, всего в десятке ли от места, где нынешний Сын Неба совершал свои священные обряды. *** Канун нового года. Чанъань. Топот копыт на улице Чжунчжэн разорвал ночную тишину. В переулках вспыхнули огни, чиновники в панике закричали: — Кто смеет ездить в запретный час?! — Стоять! — Ловите его! Дон! Дон! Дон! Тревожные звоны огласили улицу, но вороной конь с белыми «носочками», не сбавляя хода, стрелой пролетел мимо величественных красных ворот монастыря Цыэнь. Молодой человек в черном, с мечом за спиной, внезапно поднялся в седле, рывком взмыл в воздух, перемахнул через высокую монастырскую стену, оставив разъяренных преследователей далеко позади. *** У монашеской кельи. Сидящий в медитации духовный мастер Чжиюань вздрогнул. Он отвел взгляд от ночного неба, взял чайник и медленно наполнил две пустые чаши перед собой. Прошло несколько мгновений, прежде чем сзади раздались шаги. Не оборачиваясь, мастер Чжиюань хрипло произнес: — ...Синьчао. Из темноты появилась фигура Шань Чао. Его плечи были напряжены, глаза воспалены от бессонницы. Четко очерченные губы сжались в ледяной решимости, но во всем его облике читалось, что он был на грани безумия. Любой, кто сначала подвергся пытке «Луной в воде», а затем три дня и три ночи мчался верхом без отдыха, выглядел бы точно так же. — Я ждал тебя... — духовный мастер Чжиюань задумчиво посмотрел в небо. — Ты видишь ту звезду? Шань Чао молча подошел к нему вплотную и резко обернулся. В ночном небе невероятно яркая звезда медленно, но неудержимо двигалась к зениту. — Когда я увидел ее, то понял — ты придешь, — духовный мастер Чжиюань взглянул на чай перед собой и усмехнулся. — И, конечно... те, кому положено, тоже это знают. Шань Чао больше не смотрел на звезду над головой. Сверху вниз он устремил взгляд на своего учителя, с которым провел последние два года, и произнес: — Я пришел просить Вас об одном одолжении. Дховный мастер Чжиюань промолчал. — Когда два года назад Вы подобрали меня у ворот монастыря, я забыл все свое прошлое потому, что кто-то вживил золотую иглу мне в затылок. В улине мало кто владеет таким искусством, поэтому кроме того, кто это сделал, я не знаю никого, кто мог бы извлечь иглу. Но после долгих раздумий я вспомнил, что два года назад, когда Вы лечили мои раны, то использовали золотые иглы, вводя их вдоль позвоночника, чтобы исцелить поврежденные меридианы... Шань Чао поднял руку и прикоснулся к точке у основания черепа, медленно продолжая: — Если учитель сможет помочь еще раз, Шань Чао будет безмерно благодарен и непременно щедро отблагодарит в будущем. Но, как и ожидалось, духовный мастер Чжиюань покачал головой. Его изможденное лицо в тени выглядело особенно усталым, когда он ответил: — Этот ничтожный монах не способен на это. Шань Чао спросил: — Учитель не умеет или не может? На этот раз Чжиюань долго молчал, прежде чем ответить: — Не могу. Шань Чао размашистым движением откинул полу одежды и с достоинством опустился за стол. Его орлиные глаза, темные и проницательные, пристально впились в мутные глаза старого мастера. — Один человек хотел меня убить. Он сделал паузу после этих слов — вдали, за пределами квартала, сквозь ночную тьму доносились крики столичной стражи, проводившей обыски, постепенно затихающие в направлении главной улицы Чжуцюэ. Но духовный мастер Чжиюань, сидевший напротив, не проявлял ни малейшего намерения звать на помощь. Он лишь перекатил между пальцами буддийские четки и спокойно спросил: — И что же? Пальцы Шань Чао, сжимавшие рукоять семизвездного меча Лунъюань, слегка расслабились. — Этот человек дважды пытался убить меня — и оба раза всерьез. После того, как я потерял память и был принят в монастырь Цыэнь, он знал, где я. Но он не только не пытался больше убить меня, но даже приложил много усилий, чтобы защитить. — Шань Чао пристально смотрел на монаха: — Скажите, учитель, почему? Духовный мастер Чжиюань покачал головой: — Спроси об этом у того, кто хотел тебя убить. Какое это имеет отношение к ничтожному монаху? Но Шань Чао не отступился: — Если это не имеет к Вам отношения, почему тогда Вы отказываетесь извлечь иглу, которую он вживил мне в мозг? Боитесь его? Или потому что Вы с ним заодно?! Взгляд духовного мастера Чжиюаня опустился на стоявший перед ним остывший, нетронутый чай. После долгой паузы он тяжело вздохнул: — ...Синьчао, ты ведь даже еще не пил чая... — Не нужно, — холодно оборвал его Шань Чао. — Сначала ответьте мне. Рука духовного мастера, потянувшаяся к чаше, замерла. Наконец он медленно произнес: — Ты сказал, что этот человек защищал тебя... Как именно? — В день праздника полнолуния середины года, когда наследник престола посетил монастырь Цыэнь, Вы выбрали именно меня, простого послушника, прожившего в монастыре всего два года, чтобы преподнести ту чашу с отравленным кислым морсом. Я должен был умереть после того, как попробовал его... но накануне... Шань Чао резко вдохнул. В его памяти как наяву возникла лунная ночь в Чанъане, похожая на эту, и развевающиеся белые одежды... Он закрыл глаза и произнес: — Накануне вечером у ворот монастыря Цыэнь я случайно встретил командующего Северной стражей... и выпил поданную им чашу чая со снежным лотосом... Духовный мастер Чжиюань с горечью усмехнулся: — Так вот в чем дело!.. Се Юнь заранее дал тебе снежный лотос, дающий неуязвимость к ядам, поэтому ты и остался жив! Не дав закончить фразу, он внезапно схватил чашу и одним глотком выпил остывший чай! Шань Чао не успел остановить его. Духовный мастер Чжиюань кашлянул дважды и указал на чашу перед учеником: — Синьчао... теперь твоя очередь. Брови Шань Чао резко приподнялись. Он стремительным движением выплеснул содержимое своей чаши в кусты — и тут же раздалось легкое шуршание: листья, на которые попала жидкость, мгновенно почернели и завяли! В уголках губ духовного мастера Чжиюаня выступила черная кровь. По его лицу расползалась синева, когда он с горькой улыбкой прошептал: — Се Юнь... раскусил заговор Лю Бинцзе... И он знал, что я могу воспользоваться случаем устранить тебя... Потому заранее дал свой единственный снежный лотос... Он судорожно закашлялся, забрызгав стол ядовитой кровавой пеной. Шань Чао вскочил, прижав ладонь к его груди, и влил в угасающее тело чистую ци — но духовный мастер Чжиюань лишь слабо покачал головой: — А если бы... я не велел тебе подать морс? Если бы не хотел твоей смерти?.. Се Юнь продумал... каждую мелочь... — Почему?!! — Шань Чао тяжело дышал, не веря собственным ушам. — Почему Вы хотели меня убить, учитель?! Два года Вы заботились обо мне! Вы спасли меня у ворот монастыря! Духовный мастер Чжиюань судорожно поднял ледяную руку и схватил Шань Чао, вливавшего ци в его грудь, за запястье — жест, требовавший отпустить. — Меня... слишком долго держали на коротком поводке... Всех нас... — Кто?! — взорвался Шань Чао. — Се Юнь?! Духовный мастер Чжиюань затрясся в предсмертных судорогах, в горле хрипло клокотало он захлебывался кровью. Его взгляд помутнел, в последний раз скользнув по лицу Шань Чао, которое уже расплывалось в его глазах. — Тогда... из-за тебя... твоего рождения... Все оказались втянуты... — Золотой дракон взмывает с Северной пустыни... Золотой дракон... с севера... Зрачки Шань Чао резко сузились, затем расширились. — Он не убил тебя... потому что ты нужен ему... — духовный мастер Чжиюань из последних сил приподнял голову, будто пытаясь приблизиться к уху, но голос его стал едва слышным шепотом: — Осторожен... будь осторожен... ...— Осторожен... с Се... Юнем... Черная кровь хлынула из его рта. Голова духовного мастера Чжиюаня бессильно упала, и его веки сомкнулись. Шань Чао била чуть заметная дрожь. Прошло несколько мгновений, прежде чем он опустил уже остывшее тело настоятеля на землю и отступил на полшага. Во мраке его грудь судорожно вздымалась, и лишь спустя долгое время дыхание успокоилось. Лунный свет очертил резкие линии его профиля — высокий нос, сжатые губы — превратив в статую, высеченную из мрамора безжалостным резцом. Он склонился в последнем глубоком поклоне перед телом, развернулся и исчез в новогодней ночи Чанъаня. На небесах Большая Медведица и Полярная звезда пылали ослепительным светом, поднимаясь к зениту. *** На следующий день, в первый день нового года, у горы Тайшань. Городские ворота с грохотом распахнулись. Императорская процессия хлынула из них, и в мгновение ока склоны покрылись золотистыми знаменами с вышитыми драконами. В сопровождении растянувшейся на несколько ли процессии император покинул уезд Фэнгао и поднялся к алтарю Фэнсы. Императрица У во главе чиновников склонилась в поклоне, возглашая «Десять тысяч лет!». Море пурпурных одеяний и нефритовых поясов простиралось до самого горизонта. По завершении церемонии император сошел с алтаря и, в сопровождении Инь Кайяна, с улыбкой направился к ожидавшим его у ворот чиновникам. Императрица слегка повернула голову и тихо спросила Се Юня: — Где Шань Чао? За спиной Се Юня, где должен был находиться помощник командующего стражей, уже несколько дней зияла пустота — на второй день после новости, что Се Юнь будет бороться за пост главы альянса улиня, Шань Чао бесследно исчез. Видимо, окончательно разочаровавшись, он навсегда покинул своего поглощенного жаждой власти наставника. Холодная усмешка скользнула по губам Се Юня: — Не знаю. Императрица уже собиралась что-то сказать, как вдруг издалека донесся возглас: — Докладываю! Гонец из «Темных врат» на всем скаку подлетел к платформе, одним прыжком взмыл в воздух, оттолкнувшись от спины лошади, и приземлился на колени позади Инь Кайяна: — Докладываю главе! Первый этап турнира на горе Суран завершен. Победители: Лу Туншэн с горы Куньлунь, Ван Канъюй с горы Хуашань, Шэнь Юньшэн с горы Эмэй, Чжоу Юй с горы Цинчэн и Чэнь Хайпин из Хуайнани. Они договорились продолжить бои завтра! Император с интересом спросил: — Какой у них уровень? — Безвестные ничтожества, — равнодушно ответил Инь Кайян и приказал гонцу: — Передай секте «Духов и призраков»: завтра Цзин Лин зачистит арену состязаний. Сопротивляющихся убивать на месте. — Есть! Гонец прыгнул с платформы высотой в несколько чжан, мгновенно оседлал коня и исчез в том же направлении. Императрица резко приподняла тонкие, как крылья стрекозы, брови. Помолчав, она нерешительно переспросила Се Юня: — ...Неужели правда безвестные? Се Юнь не ответил. Инь Кайян, стоявший за спиной императора, безмолвно поднял взгляд. Глава «Темных врат» был облачен в черные одежды с вышитыми серебряными узорами, изображающими питонов, которые развевались на ветру. Его мрачный облик резко контрастировал с белоснежной формой императорской стражи Се Юня. По обе стороны от императорской четы — черное и белое, атмосфера была напряженной и наполненной скрытым противостоянием. Се Юнь холодно произнес: — Победите сначала, потом говорите. *** На следующий день император взошел на вершину Тайшань, где на алтаре Дэнфэн запечатал нефритовые скрижали, возвестив об этом Поднебесной. Тем временем в десяти ли от горы. На вершине горы Суран, возвышался гигантский алтарь. Рядом с ним был установлен столб такой толщины, что трое человек не смогли бы обхватить его. На вершине столба развевалось знамя с огромными иероглифами: «Великое состязание по боевым искусствам». Знамя гордо реяло под хмурым небом. Вокруг алтаря собрались ученики разных школ. Пятеро победителей вчерашних боев стояли на открытой площадке, и вот, голос старца Чанцин-цзы, главы школы Удан, разнесся над горой: — ...Секта «Духов и призраков» захватила власть, угнетая героев Центральных равнин! Сегодня все благородные школы собрались здесь, чтобы искоренить это зло!.. Внезапно внешние ряды ахнули от ужаса. Чанцин-цзы поднял глаза — и его голос оборвался. Оказалось, что на площадку снизу со всех сторон полетели цепи с крюками из темного железа. Сотни черных фигур в масках, цепляясь за них, взобрались на гору и с ревом налетели со всех сторон, в мгновение ока достигнув вершины Сурана и окружив арену! Чанцин-цзы громовым голосом, от которого задрожали небеса, вскричал: — Кто посмел явиться сюда?! — Раз уж весь улинь собрался здесь, почему не пригласили секту «Духов и призраков»? Толпа в шоке обернулась — сотни черных фигур расступились, открывая дорогу юноше с огненно-красными волосами и прекрасным лицом, за спиной которого сверкали огромные крюки. С улыбкой он поднялся на алтарь и сделал общий поклон: — Цзин Лин, первый ученик секты «Духов и призраков». Услышал, что вы выбираете лидера улиня и решил поучаствовать. Надеюсь... на ваше снисхождение. На мгновение воцарилась тишина, затем площадь взорвалась криками и проклятиями: — Мы собрались, чтобы уничтожить секту «Духов и призраков», а ты смеешь претендовать на пост лидера?! — Беспримерная наглость! Неужели думаешь, что в Центральных равнинах не осталось героев?! — Гнать его! Немедленно! Чанцин-цзы ударил о землю Алмазным посохом, затем поднял его, нацелив на Цзин Лина: — Секта «Духов и призраков» грабит и убивает людей! Вы уничтожили десятки малых школ, не говоря уже о недавней резне в усадьбе «Кузница мечей». Сегодня здесь собрались праведные школы, а не подонки вроде вас! Убирайтесь! Но Цзин Лин лишь усмехнулся, глядя на старца: — Это нелогично. Раз глава альянса улиня определяется поединком, то участвовать может любой мастер боевых искусств, включая секту «Духов и призраков». Разве что... старейшина уже понял, что никто здесь не способен меня одолеть, и потому... Лицо Цзин Лина, способное заставить трепетать сердца юных дев, сейчас было искажено неприкрытой жестокостью. Чанцин-цзы сжал посох, но юноша уже повернулся к пяти кандидатам. Его голос, тихий и почти мягкий, прорезал пространство, будто лезвие: — Что, герои вдруг струсили? Чжоу Юй с горы Цинчэн и Чэнь Хайпин лично сталкивались с Цзин Лином во время резни в «Кузнице мечей» и онемели от ужаса. Только Лу Туншэн с горы Куньлунь, чья школа давно враждовала с сектой «Духов и призраков» из-за артефакта и потеряла там учеников, рванулся вперед: — Демон! Осмелился бросать вызов героям! Порву!.. — Брат Лу, стой! Чжоу Юй и Чэнь Хайпин одновременно схватили его за руки. В тот же миг вспышка стали — быстрее, чем мгновение ока — пронеслась в воздухе. Тут же Лу Туншэн почувствовал, как братья силой пригнули ему голову, и ледяной порыв острием скользнул по волосам! Вжих!!.. Лу Туншэн в ужасе резко обернулся — позади него во флагшток с размаху вонзился огромный крюк из темной стали! Сотни клинков в мгновение ока сверкнули на площадке. — Как ты посмел поднять руку на собравшихся?! — в гневе прогремел Чанцин-цзы. Однако Цзин Лин лишь лениво встряхнул запястьем и усмехнулся: — Жаль... Еще чуть-чуть — и первая голова сегодняшнего дня украсила бы наше знамя. Без тени смущения он направился к флагштоку. Толпа расступилась перед ним, будто сама не понимая, почему отступает. — Этот мир рек и озер слишком долго пребывал в спячке, — бросил он через плечо, даже не удостаивая присутствующих взглядом. — Настолько долго, что вы вообразили, будто детские игры позволят вам почивать на лаврах былой славы Центральных равнин... Мир да благоденствие, песни да танцы... Кто-то должен снова взмутить эти стоячие воды. Показать вам, что такое настоящая буря. — Ч... чего ты хочешь? — голос Лу Туншэна дрогнул. Цзин Лин остановился перед флагштоком, оглянулся — и уголок его губ приподнялся в вызывающей усмешке. В следующее мгновение второй крюк с его спины взмыл в воздух. Мощный взмах — удар, способный расколоть горы и осушить реки! Бух!!.. Оружие, словно вобравшее в себя силу первозданного хаоса, обрушилось на флагшток — и исполинское бревно, которое не смогли бы обхватить и трое, с треском переломилось пополам. Под ошалевшими взглядами оцепеневшей толпы оно медленно рухнуло. Взметнув в небо знамя «Величайший турнир боевых искусств», оно беспомощно и с оглушительным гулом упало, подняв тучу пыли. — Ну что?! — Голос Цзин Лина, подобный раскату грома, потряс окрестности, словно грохот рушащейся горы. — Неужели никто не осмелится принять вызов?! Толпа зрителей в ярости вскочила на ноги, сотни голосов слились в гневном реве! Но на площадке царила мертвая тишина. Глава школы Удан, пятеро претендентов на пост главы альянса, старейшины крупнейших школ — все стояли, будто вкопанные, лица их позеленели. Они переглядывались, но ни у кого не находилось слов. — Раз уж никто не решается… — Цзин Лин, не спеша, наклонился, выдернул из обломка флагштока свой крюк. Теперь в его руках сверкали оба оружия. Он стоял над толпой, как хищник над добычей, и в его глазах медленно разгорался холодный, безумный огонь. А голос звучал почти ласково: — Что ж… Тогда ни один из вас сегодня не уйдет живым. Даже Чанцин-цзы побледнел. И в этот момент Цзин Лин вскинул голову, и его приказ прозвучал, как удар гонга: — Воины секты «Духов и призраков»! Черные тени, до этого момента неподвижно окружавшие арену, мгновенно пришли в движение. Со всех склонов, из-за каждого камня — блеснули клинки, как волчья сталь! — Убивать всех подряд, пока кто-нибудь не выйдет на бой! ...— Если и дальше будете отсиживаться, я вырежу здесь каждого — до последнего пса! Старейшины рванулись вперед как один. Даже Чанцин-цзы, до этого сдерживавшийся, сжал посох и шагнул навстречу кровавой бойне. Но в этот момент Цзин Лин внезапно усмехнулся. Подняв крюк из темной стали, он указал его острием в одну точку среди толпы и холодно бросил своим подручным: — Только смотрите, не заденьте одного человека. ...— Давно не виделись, вестник Юнь. Толпа всколыхнулась — под пристальными взглядами сотен глаз ученики боевых школ в замешательстве расступились, показав фигуру, до этого момента безмолвно сидевшую среди зрителей. Белоснежные одежды, свободно ниспадающие складками; пояс, расшитый узорами. Капюшон скрывал волосы, лишь один иссиня-черный локон выбивался у виска, падая на грудь. Полумаска скрывала верхнюю часть лица, оставляя видимыми только холодные, прекрасные глаза, без тени страха смотревшие на блестящее лезвие крюка, направленного прямо в его сторону. ...Это был Се Юнь.

Глава 42. Парное оружие

* «Парное оружие». Не только про сталь, но и про людей, действующих в бою слаженно, словно парное оружие.

***

— Вестник... Вестник Юнь из секты «Духов и призраков»! Большинство тех, кто сидел внизу, были простыми учениками. Кто-то рядом с Се Юнем в ужасе воскликнул: — Когда ты успел пробраться сюда?! — Не бойтесь! Нас... нас же больше! — Вместе схватим этого демона! В этот момент на возвышенной площадке арены в уголке рта Цзин Лина промелькнула презрительная усмешка. Ловким движением запястья он раскрутил свой крюк Дохунь. Огромный крюк весом в сто цзиней в его руке стал легче крылышка цикады. Свист рассекаемого воздуха — и в следующее мгновение крюк молнией метнулся к Се Юню, на миг задержался у его плеча, затем взмыл в небо, описывая смертельную дугу... Вверх хлынули фонтаны крови... Несколько ближайших к Се Юню учеников боевых школ в мгновение ока лишились голов! Тихий шелест ткани — и белоснежные одежды Се Юня окропили алые брызги. Последняя капля крови медленно скатилась по его лицу, холодному, как лед. Бух! Бух!.. Обезглавленные тела рухнули на землю. Кругом раздались крики ужаса! — Не благодари, — ледяная усмешка скользнула по губам Цзин Лина, когда он ловко поймал возвращающийся крюк. Се Юнь медленно закрыл глаза. ...В тот самый миг, когда его длинные ресницы сомкнулись, будто невидимый фитиль догорел до конца. Черные тени убийц секты «Духов и призраков» ринулись в толпу. Бесчисленные клинки сверкнули в мрачном небе, а затем обрушились на живую плоть — как ножи на спелые дыни. — Спасите! Спасите! — Убивают! Убивают! Даже ученики именитых школ не могли противостоять закаленным в резне убийцам. Площадь превратилась в хаос — отрубленные конечности, лужи крови, самый настоящий ад на земле! Чанцин-цзы с ревом разъяренного льва, ударил посохом о землю и бросился на Цзин Лина: — Я принимаю твой вызов! — Осторожнее, мастер даос! — крикнули одновременно Чжоу Юй, Чэнь Хайпин и Лу Туншэн, обнажая мечи. Цзин Лин не испытывал ни малейшего страха. Будь перед ним один противник или двое — он сражался одинаково безжалостно и мастерски. Его парные крюки Дохунь, словно смертоносные клыки, разбивали любое оружие, оказавшееся рядом. Чудовищная сила его ударов была такова, что от отдачи сломанного оружия даже крепкие ладони мастеров боевых искусств лопались до крови. Среди атакующих выделялся Ван Канъюй с горы Хуашань — старший и наиболее искусный. Видя, что пожилой Чанцин-цзы не сможет парировать двойную атаку крюков, он бросился вперед с глубоким возгласом: — Мастер даос! Я помогу! Его меч с оглушительным лязгом перехватил левый крюк Цзин Лина. В воздухе вспыхнула ослепительная сноп искр от столкновения металла: — Мастер даос! Я с тобой! Но Чанцин-цзы вдруг побледнел: — Канъюй, берегись! Его левая рука намного сильнее! — ...Первый. Еще не смолкло эхо его слов, как Цзин Лин резко развернул левую руку, проведя крюк под клинком Ван Канъюя под немыслимым для обычного человека углом. Зрачки Ван Канъюя сжались в точку — но отступать было поздно. Даже Лу Туншэн из школы Кунтун, ближе всех стоявший к нему, не успел даже шагнуть ему на помощь. Острие крюка змеей скользнуло под руку Ван Канъюя, и рассекло его тело по диагонали. Чудовищная сила удара приподняла верхнюю половину тела в воздух, будто тряпичную куклу. Бух!.. Разрубленное тело рухнуло на землю. Глаза мертвеца все еще были широко раскрыты — смерть настигла его быстрее, чем боль. В оглушительном хаосе раздались крики толпы, и тут же потерялись в грохоте боя. Чжоу Юй, Чэнь Хайпин и Лу Туншэн ринулись вперед в едином порыве. Три клинка, три смертельных удара с разных сторон — и все неотвратимые. Правый крюк Цзин Лина все еще был заблокирован Алмазным посохом Чанцин-цзы. Трое нападающих отрезали все пути к отступлению. А позади него, сверху, ученица с горы Эмэй Шэнь Юньшэн уже замахнулась парными кинжалами, целясь ему в висок. Сеть затянулась. Каждый следующий шаг — смерть. Вырваться невозможно. И вот тогда, в этот миг, во взгляде Цзин Лина мелькнуло ледяное, как зимний ветер, презрение. Вшших!.. Даже под сокрушительным давлением Алмазного посоха Чанцин-цзы в тысячу цзюней, Цзин Лин ухитрился резко развернуться. Тот самый крюк, что только что рассек Ван Канъюя, взметнулся вверх — и с хищной точностью впился в воротник Шэнь Юньшэн, все еще находившейся в прыжке. — Шэнь-гунян! В следующее мгновение Цзин Лин раскрутил ее тело в воздухе, словно щит, и с размаху швырнул навстречу трем смертоносным клинкам! — Бросьте мечи!!! Пронзительный окрик Чанцин-цзы прозвучал слишком поздно. Чжоу Юй, Чэнь Хайпин и Лу Туншэн побледнели как смерть и инстинктивно разжали пальцы. С пронзительным криком Шэнь Юньшэн пролетела в цуне от лезвий и с оглушительным грохотом врезалась спиной в обломки деревянной колонны, на которой раньше развевался флаг съезда. Из ее рта хлынул поток алой крови. Она была на волосок от смерти — малейшая задержка, и три меча разрубили бы ее тело на части под разными углами. ...Но Шэнь Юньшэн, единственная девушка, осмелившаяся выйти на состязание за титул лидера альянса улиня, превосходила всех присутствующих мужчин в силе духа. Когда ее тело от отдачи отбросило от колонны, истекая кровью, она из последних сил метнула свои парные кинжалы школы Эмэй в Цзин Лина! Вжих!!.. Недалеко от них Чэнь Хайпин резко нахмурился — кинжалы школы Эмэй, разрезая ветер, отклонились от траектории и устремились к краю платформы для поединков. В это время Чанцин-цзы, вращая Алмазный посох с яростью урагана, вместе с Чжоу Юем с горы Цинчэн и Лу Туншэном с горы Кунтун сражался в смертельной схватке с крюками Дохунь. У Цзин Лина не было ни секунды передышки. Чэнь Хайпин даже не задумываясь подхватил ногой свой упавший меч, ловко поймал его в воздухе и в тот миг, когда кинжалы молнией проносились мимо, точным движением ударил по ним плоской стороной клинка. Точность и расчет этого удара были такими, что никто бы не поверил, что так можно, не увидев это своими глазами. Под воздействием удара парные клинки слегка изменили траекторию, ускорились — и в следующее мгновение вонзились в правое плечо Цзин Лина! Чвак!.. Послышался тихий звук рассеченной плоти. Тело Цзин Лина дернулось, и правый крюк Дохунь со звоном упал на землю. — Отлично! — прогремел Чанцин-цзы. Его Алмазный посох обрушился вниз, превратившись в бесчисленные размытые тени, накрывая Цзин Лина градом ударов! И в тот же миг Чжоу Юй и Лу Туншэн выложились по полной. Несмотря на то, что они сражались вместе впервые, в этот момент их клинки «Небесный меч Цинчэна» и «Семь смертельных ударов Кунтуна» достигли невероятной слаженности, полностью перекрыв Цзин Лину все пути к отступлению и вынудив принять лобовое столкновение с этим стальным ураганом. ...Великое искусство школы Удан: «Истинный ян, не знающий пределов». Мощь внутренней энергии, неудержимая и всесокрушающая, обрушилась на него с такой силой, что даже мимолетного касания хватило бы, чтобы разорвать человека на части! В глазах Цзин Лина отразились тысячи теней от посоха, и в тот же миг вспыхнул ледяной, кровожадный блеск. У него не было пути к отступлению. Но он и не думал отступать. Схватив оставшийся левый крюк Дохунь, он полностью игнорировал кровавую рану на правом плече. Лезвие крюка поднялось под тем же углом, под которым он раньше рассек колонну с флагом состязаний. Время остановилось. Отблески клинков, свист ветра, крики и брызги крови — все замерло, превратившись в неподвижный фон. Лишь точка темного света в ладони Цзин Лина, сжимающей рукоять, вспыхнула, словно ядовитая змея. Она поползла вверх по лезвию, окутав его жуткими сполохами, напоминающими змеиное жало. И в следующий миг... крюк обрушился вниз. Данн!! Удар, способный расколоть горы и осушить моря, столкнулся с Алмазным посохом. По площадке от Цзин Лина во все стороны разошлись жуткие трещины, будто камень под ногами превратился в паутину. Расколотые каменные плиты взметнулись вверх, подхваченные ударной волной, а в точке столкновения Алмазного посоха и крюка раздался оглушительный звон. Дзынь!!.. Чанцин-цзы широко раскрыл глаза. Перед его глазами, полными неверия, Алмазный посох — сокровище школы Удан, столетиями передававшееся в школе от поколения к поколению, способное потрясать горы, — был разрублен напополам нечеловеческой силой! В уголках губ Цзин Лина появилась улыбка, от которой кровь застыла в жилах: — Второй. Все произошло в мгновение ока. Никто, даже сам Чанцин-цзы, не успел и глазом моргнуть. Когда посох разломился, возникла отдача невероятной мощи. Конец посоха, который сжимал Чанцин-цзы, вырвался из руки, со страшной силой ударил его в грудь, затем, вращаясь в воздухе, с громким стуком врезался в висок Лу Туншэна, не успевшего и бровью повести! — Брат Лу! — Мастер даос! У присутствующих чуть глаза не вывалились из орбит от шока и ярости. Тела Лу Туншэна и Чанцин-цзы, с фонтанами крови, рухнули на землю с таким оглушительным стуком, что у окружающих замерли сердца. Чжоу Юй и Чэнь Хайпин бросились вперед, но увидели, что Лу Туншэн лежал на спине, его череп был размозжен обломком посоха, а из проломленного виска вытекала густая смесь крови и мозгов. Тело конвульсивно дергалось — спасти его было невозможно. Эта шокирующая сцена буквально парализовала их на месте. Чжоу Юй стоял смертельно бледным, беззвучно шепча: — Брат Лу… А позади них Шэнь Юньшэн, с трудом подтянувшись на руках, подхватила окровавленное тело Чанцин-цзы. Грудь даоса была изувечена до неузнаваемости — сквозь разорванную ткань были видны белые ребра, торчащие из кровавого месива. Хотя он и не скончался на месте, как Лу Туншэн, его состояние было крайне тяжелым. — Мастер… — Шэнь Юньшэн зарыдала, потеряв самообладание. — Мастер даос! — Бегите… — прошептал Чанцин-цзы прошептал, и его голос звучал, как легкое дуновение. Чэнь Хайпин поспешно бросился вперед, прижав пальцы к шее старейшины, чтобы передать ему ци и исцелить раны. Но холодная дрожащая рука вдруг с силой сжала его запястье: — Он… применил темную технику. Не вступайте с ним в прямой бой… Чэнь Хайпин стиснул зубы: — Мы обязаны отомстить за братьев Ван и Лу! Однако Чанцин-цзы отчаянно замотал головой и, собрав последние силы, вырвался из объятий Шэнь Юньшэн, с трудом поднявшись. — Я останусь. А вы — немедленно возвращайтесь, объедините силы всех школ и разгромите секту «Духов и призраков»... Вы еще молоды… Не тратьте свои жизни здесь понапрасну... Чэнь Хайпин стремительно бросился вперед, преграждая ему путь: — Нет, мастер даос! Глухой удар сотряс землю. Вдалеке Цзин Лин поднял крюки Дохунь и воткнул их в землю с обеих сторон от себя. Ветер горных вершин трепал его окровавленные одежды и алые волосы, делая похожим на зверя, обнажившего клыки — исполинского, готового разорвать любого. Лезвия его крюков были покрыты клочьями плоти — это были останки Ван Канъюя, ученика горы Хуашань. Его изувеченное тело лежало неподалеку, а глаза, полные ужаса, все еще смотрели в хмурое небо. Чжоу Юй отшатнулся, прошептав хрипло: — Чудовище… Цзин Лин рассмеялся. На его юношески прекрасном лице застыла пугающая улыбка. Он поднял крюк и медленно указал на Чжоу Юя, Чэнь Хайпина и Шэнь Юньшэн: — Третий. — Четвертый. — Пятый. Лица присутствующих исказились от ужаса. Чжоу Юй стиснул зубы и крикнул: — Брат Чэнь! Чэнь Хайпин понял намек. Описав мечом изящную дуге, он шагнул вперед вместе с Чжоу Юем, не сговариваясь прикрыв собой Шэнь Юньшэн и Чанцин-цзы. Кровожадная ухмылка Цзин Лина расползлась еще шире: — Не торопитесь... Мы успеем. В «Кузнице мечей» я пощадил вас двоих, но сегодня отправлю одного за другим на Западные небеса… Не успев договорить, он услышал яростный рык Чжоу Юя и Чэнь Хайпина, который бросились на него, забыв о смерти! Исход схватки не вызывал сомнений. Еще перед атакой на главу школы Удан, будь тот еще способен сражаться, Цзин Лин, возможно, подумал бы дважды. Но против двух юных героев улиня он сражался с той же легкостью, что и в «Кузнице мечей», где они не смогли нанести ему ни одного удара. Но отступать им было нельзя. Позади них были тяжело раненые старец и девушка. Если они дрогнут, как смогут после этого называть себя людьми?! Цзин Лин удивленно хмыкнул: он не ожидал, что отчаявшиеся жертвы в безвыходной ситуации проявят такую свирепость. Десятки обменов ударами — а они не сдавались, напротив, с каждой раной их атаки становились еще сильнее, превращая бой в изматывающее противостояние. Он шагнул вперед, блокируя атаки крюками Дохунь. Как и ожидалось, Чэнь Хайпин с залитым кровью лицом взревел и нанес удар мечом, намеренно оставляя грудь незащищенной — ясно, что он готов был погибнуть, лишь бы утащить врага за собой. Цзин Лин усмехнулся: — Ты? Серьезно? Левый крюк взметнулся вверх, высекая искры от столкновения с мечом. Удар отшвырнул Чэнь Хайпина и Чжоу Юя на несколько шагов. Изможденный Чэнь Хайпин не выдержал — от удара, способного сломать ребра, из его горла вырвался фонтан крови, и он со стуком рухнул на колени. За спиной раздался душераздирающий крик Шэнь Юньшэн: — Господин Чэнь!!! Чжоу Юй, у которого вся правая половина тела была багровой от ран, прохрипел сквозь слезы: — Не подходи... Бегите! Но Шэнь Юньшэн, собрав последние силы, уже поднялась на ноги. Она проигнорировала слабые попытки Чанцин-цзы удержать ее и бросилась вперед с отчаянной решимостью! К этому моменту парные кинжалы школы Эмэй уже вылетели из ее рук, Чжоу Юй и Чэнь Хайпин истекали кровью, и все понимали — шансов на победу не осталось. Смерть уже расправила крылья, накрыв каждого своей тенью. В руках Цзин Лина парные крюки Дохунь вспыхнули зловещим черным сиянием. Отблески света в его глазах приобрели оттенок кровавого безумия, превращая его в бога убийств, восставшего из кровавых глубин преисподней. — Вот и ты, — его взгляд упал на Шэнь Юньшэн, вырвавшуюся вперед. Зрачки Шэнь Юньшэн резко расширились. И в этот момент Чэнь Хайпин, который еще секунду назад не мог подняться с колен, внезапно вскочил перед ней, неизвестно откуда собрав последние силы. — Беги! — прорычал он, занося меч в последний раз навстречу опускающемуся на его голову огромному крюку. ...Это был его последний удар. Самый яростный. Самый прекрасный. Тот, что навсегда останется в памяти выживших. Чжоу Юй, спотыкаясь, бросился вперед. Горячие слезы наконец хлынули из его глаз: — Брат Хайпин!!! Вшух!!.. Никто не успел разглядеть, откуда появилась мелькнувшая белая тень. Рукава взметнулись на ветру, когда фигура, оттолкнувшись от плеч Чжоу Юя и Шэнь Юньшэна, стремительно пронеслась вперед. Пролетая мимо Чэнь Хайпина, не замедлившись, описав невозможную для обычного человека дугу, она выхватила меч из его ослабевших рук. Чжоу Юй хрипло выкрикнул: — Кто? Данн!!.. Пряди волос взметнулись от ветра, рукава одежд опали... Фигура застыла к ним спиной вполоборота, остановившись на острие крюка Дохунь, который Цзин Лин не успел отдернуть. Затем он поднял голову. Легкая маска сорвалась с лица, открыв полуопущенные глаза, разрез которых протянулся четкой изящной дугой. Чэнь Хайпин прошептал, и голос его задрожал от неверия: — Се... Се Юнь?! Цзин Лин уставился на человека перед собой — такого близкого, и все же недосягаемо высокого. Его покрасневшие глаза наконец выразили удивление. Раздался звон — древний меч Тайа вышел из ножен и оказался в ладони Се Юня.

Глава 43. Угроза

В тот миг их противостояние выглядело поистине ошеломляюще: Цзин Лин изо всех сил замахивался своим крюком Дохунь, в то время как Се Юнь, с развевающимися одеждами, словно падающая птица, будто и вовсе невесомый, стоял на колене на самом острие крюка, парящего в воздухе, и выхватывал из-за пояса древний меч Тайа. ...Мгновением раньше он выхватил у Чэнь Хайпина его меч, и теперь в руках у него оказалось два клинка, скрещенных перед собой в оборонительной стойке. — Говорили, тебе в течение трех месяцев нельзя использовать боевые искусства. Не думал, что ради этих людишек ты все же решишься применить силу, — медленно проговорил Цзин Лин. — Я думал, ты уже давно избавился от такой слабости, как девчачья жалость. — У меня ее и не было, — ответил Се Юнь. Но Цзин Лин лишь усмехнулся, и каждое его слово будто сочилось ядовитой кровью и убийственной аурой: — …Нет. Была. Глаза Се Юня, пронзительные и прекрасные, как отточенный клинок, чуть прищурились. Он больше не стал тратить слов на перепалку, лишь бросил через плечо Чэнь Хайпину: — Почему еще здесь? Чэнь Хайпин замер, но Чжоу Юй тут же опомнился, рванув вперед, чтобы подхватить его под руку: — Шэнь-гунян! Помогите даосу, мы отступаем! Но Чэнь Хайпин, не отрывая взгляда от спины Се Юня, вскричал: — Нет! Он один не выстоит! Я должен... Се Юнь усмехнулся и, не удостоив молодых людей дальнейшими разговорами, ринулся в бой с мечами наготове. Его атака была стремительной, как удар молнии. Прежде чем Чэнь Хайпин успел договорить, два клинка уже со звоном встретили в воздухе могучие крюки Дохунь. От точки столкновения оружия пронесся шквал воздушной волны, сопровождаемый оглушительным — «дзынь» — меч Тайа остался недвижим, а вот стальной клинок Чэнь Хайпина, не выдержав удара, разломился пополам! Се Юнь, будто предвидев это, обеими руками надавил на Тайа, сокрушительной силой отбросив оба крюка на несколько шагов назад. — Если даже оружие ни на что не годится, то люди — тем более, — холодно бросил Се Юнь, стоя к ним спиной. — Уходите! Чжоу Юй, изо всех сил удерживая Чэнь Хайпина, воскликнул: — Мы здесь только мешаем! Бежим! Тем временем внизу уже кипела кровавая битва. Старейшины главных школ вместе с учениками отчаянно сдерживали убийц из секты «Духов и призраков». Постепенно чаша весов начала склоняться в их пользу. Молодые люди были тяжело ранены, и лишь Шэнь Юньшэн держалась чуть лучше остальных. Поддерживая друг друга, они поспешили вниз с горы — туда, где располагался лагерь их школы, чтобы послать гонцов за подкреплением. Нынешний съезд мастеров улиня с самого начала отличался от предыдущих. Из-за особых обстоятельств многие признанные мастера не явились, чем и воспользовалась секта «Духов и призраков», получив преимущество. К счастью, представителей благородных школ было больше, и те постепенно перехватили инициативу. Оставалось лишь продержаться до прибытия подмоги... — Что это?! — вдруг вскричал пораженный Чжоу Юй. Они остановились на каменном утесе, и вдали, сквозь чащу леса у подножия горы, увидели бесчисленных солдат в блеске доспехов, мчащихся к вершине под ржание коней. — Императорские войска? — недоумевал Чжоу Юй. — Неужели они прибыли истребить отступников? Их лица на мгновение просветлели: если императорские войска прислали хорошо вооруженных элитных воинов, то совместно с силами благородных школ улиня уничтожить секту «Духов и призраков» не составит труда. Они решили подождать и рассмотреть их поближе, как вдруг Чанцин-цзы с трудом приоткрыл глаза, внимательно всмотрелся в бесконечные ряды войск вдали — и внезапно изменился в лице: — Беда! Быстро прячемся! — Что?! — Эти войска прибыли не для уничтожения секты «Духов и призраков», а против нас! — в порыве отчаяния старый даос не стал церемониться, грубо схватив ошеломленных Шэнь Юньшэн и Чжоу Юя за руки, он хрипло прошептал: — Не время объяснять! Быстро за мной — мы спустимся по тайной тропе! Молодые люди не понимали, что происходит, но старый мастер с горы Удан пользовался непререкаемым авторитетом и никогда не болтал попусту. В мгновение ока все собрались и, не раздумывая, последовали за Чанцин-цзы на тенистый склон горы. Через некоторое время, достаточное для скромной трапезы, тяжело дыша и стискивая зубы от усталости, они обнаружили узкую, почти незаметную расщелину в скале посреди горы. К этому моменту все уже были на пределе сил, и потому, не раздумывая, по одному, затаив дыхание, втиснулись внутрь, чтобы хоть немного передохнуть. К счастью, расщелина вела в более просторную пещеру. Едва протиснувшись, все буквально рухнули на холодный влажный камень, тяжело дыша. — Почему Вы решили, что войска пришли за нами? — с трудом выдавил из пересохшего горла Чжоу Юй, едва найдя в себе силы говорить. Чанцин-цзы лишь горько усмехнулся и не ответил. — Мастер? — не выдержал и Чэнь Хайпин, настороженно глядя на даоса. Даже изможденная Шэнь Юньшэн, прислонившаяся к стене, с вопросительным взглядом повернулась к нему. Но губы старика дрогнули, будто он хотел что-то сказать, и его отяжелевшие веки опустились. Схватившись за окровавленную грудь, он с трудом переводил дыхание, в его хрипах явственно читалась боль. Старый даос явно держался из последних сил. Чэнь Хайпин, пошатываясь, поднялся и, подойдя к Чанцин-цзы, приложил ладонь к его спине. Собрав последние силы, он без лишних слов направил ци в старого мастера. На мгновение на лице даоса появился румянец, но тут же он, шатаясь, отстранился и гневно воскликнул: — Что ты делаешь, мальчишка?! Этот старый даос уже одной ногой в могиле, как ты смеешь тратить свою жизнь на меня! — Наставник, — искренне произнес Чэнь Хайпин, — сейчас мы все в одной лодке. Если императорские войска действительно пришли уничтожить школы боевых искусств, то наши братья по оружию, которые все еще на вершине горы... Чанцин-цзы замер, увидев тревогу на лицах Чжоу Юя и Шэнь Юньшэн, которые смотрели на него в немом ожидании. — ...Айя.. — наконец тяжело вздохнул старый мастер, и на его осунувшемся лице появилась горькая улыбка. — Вы, молодежь… знаете ли, почему на этот съезд мастеров улиня великие школы прислали лишь старейшин, а сами главы школ не явились? Трое застыли в оцепенении. — Грешно... — Чанцин-цзы поднял глаза к небу. — Грешно...! ... — Секта «Духов и призраков» появилась на севере несколько лет назад. Они щедро тратили золото, имели собственные отряды, поглощали земли мелких школ и быстро расширялись. Местные чиновники смотрели на это сквозь пальцы, и ходят слухи, что у них были влиятельные покровители даже в столице — Чанъане… ...— Главы великих школ давно заподозрили неладное. После нескольких лет тайных расследований выяснилось, что эта загадочная секта связана с организацией убийц, которую когда-то использовал... нынешний император перед восхождением на трон. Чанцин-цзы сделал паузу и медленно произнес: — Она называлась... «Темные врата». — Секта... — Чжоу Юй ахнул. — «Темные врата»?! Шэнь Юньшэн вскричала в ошеломлении: — Значит, секта «Духов и призраков» служит императору?! Внезапно от входа в пещеру раздался ленивый голос: — И да, и нет. — Кто там?! Все, насторожившись, разом обернулись. В свете, падающем извне, виднелась одинокая фигура — худощавая, опирающаяся на меч в своей руке. Окровавленные пряди волос спадали с висков на шею, путаясь в развевающихся одеждах. Чэнь Хайпин тяжело дыша, наконец выдавил: — Се... Юнь... Еще до того, как он договорил, все напряглись. Даже Чанцин-цзы, до этого корчащийся от кашля, с трудом поднялся и, шатаясь, шагнул вперед, заслоняя собой молодых. Но Се Юнь лишь усмехнулся — так тихо, что смешок тут же растворился в горном воздухе. Затем он шагнул вперед. Только теперь все разглядели: его светлые одежды были покрыты кровавыми пятнами. Шаги оставались твердыми, но дыхание выдавало усталость — он явно был ранен. Не обращая внимания на напряженные взгляды, он прошел вглубь пещеры, нашел относительно сухое место у камня и опустился спиной к стене. Первым не выдержал Чжоу Юй: — Командующий Се... Что Вы имели в виду? Се Юнь расстегнул пояс, даже не удостоив взглядом Чжоу Юя: — То, что сказал. — Да как... — Командующий Се! — Чанцин-цзы резко оборвал юнца, затем обратился к Се Юню с подчеркнутой вежливостью: — Простите старика за бестактность, но нас гложет тревога. Мы видели императорские войска у подножия горы. Скажите, как дела на вершине? Уцелели ли наши братья по оружию? Этот вопрос горел в сердцах всех присутствующих — взгляды впились в лицо Се Юня. Но тот молчал. Он стянул левую полу одежды, обнажив плечо — будто высеченное из мрамора, обернутое снежным шелком. Но от ключицы до впадины плеча зияла рваная рана длиной в ладонь, из которой, не переставая, текла кровь. У всех перехватило дыхание. ... След от крюка Дохунь. Чуть выше — и удар пришелся бы в шею. С легким треском Се Юнь разорвал пояс руками, обмотал ладонь белой тканью и начал методично вытирать кровь. — …Мы благодарны Вам за помощь, командующий Се… — хрипло проговорил Чанцин-цзы, подавив кашель. — Но умоляю, скажите, что на вершине?.. — Чем больше спрашиваешь — тем быстрее умрешь, — равнодушно бросил Се Юнь. — Лучше подумайте, как спасти свои шкуры. Этот откровенно грубый ответ заставил Чанцин-цзы подавиться словами. Чжоу Юй вскричал: — Неужели двор действительно встал на сторону отступников против всего улиня? Что они замышляют?! Се Юнь усмехнулся: — Завтра сами узнаете. Он явно пришел не для разговоров. Чжоу Юй, раз за разом получая от ворот поворот, в отчаянии шагнул вперед: — Командующий Се! Речь идет о жизни и смерти... Хлоп!.. Чэнь Хайпин схватил его за руку, взглядом ясно давая понять: хватит. Затем он подошел к Се Юню и, опустившись на одно колено, почтительно сложил ладони: — Командующий Се. Се Юнь продолжал обрабатывать рану, не обращая на него никакого внимания. ...— Когда-то на Западном озере мне довелось Вас увидеть... тогда я вел себя легкомысленно и дерзко, за что достоин смерти. Но Вы не только не покарали меня, но и дважды спасли от крюков Дохунь... Это больше, чем просто доброта. Чэнь Хайпин склонился в глубоком поклоне: — Великая милость не требует слов благодарности. Не будь Вашего снисхождения — я бы уже дважды погиб. Его речь дышала искренностью, но туманное упоминание о «дерзком поведении» прозвучало двусмысленно, особенно из уст «первого элегантного молодого господина Цзяннани». Остальные невольно переглянулись, бросая на Чэнь Хайпина странные взгляды. Се Юнь по-прежнему игнорировал его, перевернул пропитанную кровью полосу ткани и снова прижал к ране. Чэнь Хайпин сделал глубокий вдох и продолжил: — Сегодняшние события застали нас врасплох. Мы беспокоимся за наших товарищей на вершине, поэтому и говорим так резко. Однако командующий Се — важный чиновник империи. Уже само то, что Вы пришли нам на помощь, невероятно. Если Ваши обязанности не позволяют ответить на этот вопрос, мы не смеем настаивать... ...— Но мы не можем оставаться в стороне, когда решается судьба наших братьев по оружию. Поэтому нам придется покинуть это убежище и вернуться на вершину, к арене состязаний, — Чэнь Хайпин поднял голову, прямо глядя в глаза Се Юню, и твердо произнес: — Благодарим командующего за спасение. Если нам суждено пережить этот день, мы непременно явимся лично, чтобы выразить свою признательность. Если же нет... что ж, значит, такова наша судьба. Тогда в следующей жизни, став травой или с кольцом в клюве, мы непременно воздадим вам за Вашу доброту! Се Юнь: «...» Он разжал пальцы — белая полоска ткани уже полностью пропиталась кровью, но рана по-прежнему кровоточила. Все затаили дыхание, наблюдая за ним, но его прекрасный, словно вырезанный из нефрита профиль оставался холодным и невозмутимым. Длинные ресницы прикрывали глаза, скрывая любые эмоции. Наконец Шэнь Юньшэн, собравшись с духом, отстегнула с пояса вышитый платок и дрожащей рукой протянула его: — Командующий Се... Пожалуйста... Се Юнь поднял взгляд, остановив его на нежно-сиреневом платке с вышивкой. Ладонь Шэнь Юньшэн покрылась ледяным потом — ей никогда еще не приходилось держать руку на весу с таким трудом. Несколько секунд растянулись в мучительную вечность, прежде чем Се Юнь, не проронив ни слова, отвел взгляд. Под взглядами всех собравшихся он оторвал новую полосу от своего верхнего одеяния, скомкал ее и прижал к ране. — Вы все меня неверно поняли, — равнодушно начал Се Юнь. — Я вас спас не ради благодарности. Просто Цзин Лин с детства изучал темные искусства, вы по сравнению с ним слишком слабы — без помощи просто погибли бы. ...— И точно также — потому что вы слабы — мне лень рассказывать о ситуации на вершине горы, не из-за служебного долга. Вы ничего не измените. Какой толк оттого, что вы что-то узнаете. ...— А насчет твоего «отблагодарить в следующей жизни»... — Он насмешливо приподнял бровь, глядя на Чэнь Хайпина. — Я только-только вытащил вас, а вы уже рветесь обратно, на верную смерть. Это и есть ваша благодарность? У знаменитых школ улиня весьма убогие представления о воздаянии за добро. Словосочетание «верная смерть» заставило всех побледнеть, отбросив даже обиду на его колкости: — Что?! — Почему «верная смерть»?! — Войска и вправду идут уничтожить арену состязаний! — Чжоу Юй вскочил, лицо его побелело. — Я старший ученик! Учитель доверил мне младших братьев! Как я могу бросить их?! Чэнь Хайпин попытался остановить: — Брат Чжоу! Но Чжоу Юй, обезумев от тревоги за товарищей по школе Цинчэн, уже мчался к выходу. Рука Чэнь Хайпина схватила пустоту. Не успел он подняться, как свист рассек воздух — и в следующее мгновение раздался звон! Чжоу Юй замер как вкопанный: прямо перед ним, вонзившись в землю, дрожал клинок Тайа. Подняв глаза, он встретил ледяной взгляд Се Юня. — Слишком поздно, — ледяным тоном произнес Се Юнь. В этот самый момент земля под ногами внезапно содрогнулась, с потолка посыпалась пыль, а ледяной ветер с горного ущелья ворвался в пещеру. Все в замешательстве подняли головы, еще не понимая, что происходит, как вдруг с вершины горы раздался низкий, мощный, обволакивающий мужской голос. Несмотря на огромное расстояние, он звучал так отчетливо, будто раздавался прямо у них в ушах: — Восемь гор благородных школ, четыре великих клана, весь улинь — слушайте мой приказ!.. — Ч-что происходит?! — Кто это?! — Что он сказал?! Се Юнь едва слышно выдохнул, сквозь зубы процедив: — Инь Кайян… — Я — глава секты «Духов и призраков». Сегодня мой ученик убил Ван Канъю с горы Хуашань и Лу Туншэна с горы Кунтун, ранил главу школы Удан Чанцин-цзы и взял в плен лучших учеников всех школ. Мы одержали победу на съезде мастеров улиня и по праву заслуживаем титул лидера альянса! Все разом выбежали из пещеры. Снаружи грохот сотрясал небеса, птицы в панике метались в воздухе. Отсюда не было видно фигуры на далекой вершине, но голос гремел, поднимаясь к самым облакам: — Если в этом мире найдется тот, кто осмелится оспорить мое право, завтра у подножия горы Шэшоу, где император совершает священные обряды, я установлю арены состязаний. Там мы встретимся! Если кто-то победит моих учеников — я откажусь от титула. Если же никто не осмелится бросить вызов — я объединю весь улинь под своим началом и приведу его к ногам Сына Неба! Тучи птиц взметнулись в небо, а гулкий голос еще долго раскатывался в воздухе, оглушая всех своим эхом. — Какое высокомерие! — Шэнь Юньшэн, не в силах поверить услышанному, сжала кулаки. — Это же откровенный вызов! — Что замышляет секта «Духов и призраков»?! — Мы не можем позволить ему победить! Сердце Чэнь Хайпина также закипело от ярости, но, прежде чем он успел что-то сказать, краем глаза он заметил, как Се Юнь внезапно схватился за плечо, скривившись от боли, и прислонился к мокрой скале за спиной. — Что с Вами?! — Чэнь Хайпин тут же бросился к нему, но увидел, что рана вновь раскрылась, и кровь уже проступает сквозь ткань. ...— Вы... Се Юнь отстранился, поправил одежду и холодно бросил: — Пустяки. Чэнь Хайпин тяжело дышал, в горле у него стоял ком. Прошло несколько мгновений, прежде чем он смог выдавить: — Командующий Се... Вы дважды спасали меня в смертельной опасности... а я даже не знаю... Се Юнь бросил на него мимолетный взгляд. Прямодушие молодого человека, граничащее с глупостью, его осторожные, сдержанные, но пылкие жесты — все это напомнило того, кто давно должен был быть за тридевять земель. Се Юнь закрыл глаза и, спустя мгновение, устремил взгляд к багровому небу на горизонте. — Тебе лучше и не знать, — равнодушно произнес он. *** Тем временем у подножия горы Тайшань. Всадник на взмыленном коне мчался, словно вихрь, и у самого подножия резко осадил скакуна, заставив того встать на дыбы! — И-го-го! Конь с гулким стуком опустил копыта на землю. Сидевший на коне сильный красивый юноша окинул взглядом горные вершины. Во мраке его глаз отразились клубящиеся тучи и холодный блеск семизвездного Лунъюаня в его руке. Промедлив мгновение, он прищурил глаза и, резко пришпорив коня, вскрикнул: — Н-но!

***

Примечания

Притчи о благодарности Первая притча о том, что даже после смерти дух готов жертвовать собой, чтобы отплатить за доброту. Старик Вэй Кэ (魏颗) пощадил жизнь дочери своего слуги, которую должен был принести в жертву для погребения отца, нарушив обычай. Позже, в битве, он увидел, как таинственный старик сплел траву в ловушку, запутав ноги вражеского генерала, и тем спас ему жизнь. Ночью дух дочери слуги явился во сне и сказал, что это она превратилась в траву, чтобы отблагодарить за милосердие. Вторая – о том, что благодарность превыше смерти. Ян Бао (杨宝) в детстве спас раненую ласточку, выходил ее и отпустил. Через годы к нему прилетела ласточка с золотым кольцом в клюве. Кольцо стало фамильной реликвией, принеся потомкам Ян Бао богатство и удачу.

Глава 44. Лента для волос

Второй день первого месяца. Императорская резиденция у подножия горы Тайшань. Дежурный евнух, обходящий дворец, завернул за угол галереи и вдруг замер, почувствовав неладное. — Кто здесь?.. Не успел он договорить, как из-за кустов вылетел небольшой камешек и со свистом ударил его в шею. Бух!.. Евнух упал наземь, потеряв сознание, даже не успев вскрикнуть. Шань Чао в мгновение ока взмыл на крышу, бесшумно приземлившись на глянцевую глазурованную черепицу. В несколько легких шагов он перепрыгнул узкий промежуток между боковым павильоном и внутренними покоями, замерев на коньке карниза. ...С момента прибытия императора в резиденцию он, как помощник командующего дворцовой охраной, не раз проверял эти места и прекрасно изучил планировку. Инь Кайян, вернувшись ко двору, большую часть времени не отходил от императора, удерживая того под неусыпным контролем. Поэтому, если Шань Чао хотел найти Инь Кайяна, это был единственный способ. Опустившись на одно колено, Шань Чао уже собирался приподнять черепицу, как вдруг замер и резко поднял голову, устремив взгляд вниз. Лунный свет, подобный широкой реке, разлился по извилистым галереям, окутав нефритовые перила и алые колонны морозной дымкой. Человек в свободных, колышущихся на ветру одеждах медленно шел по галерее. В руке он держал тусклый бледно-голубой стеклянный фонарь, рукава и полы одеяний тонули в сумраке, словно у призрака, пришедшего с той стороны. Глухая, едкая ревность поднялась из самых глубин сердца Шань Чао. Это был Се Юнь. ... С раненым левым плечом. Шнурок воротника не был завязан и висел свободно, левая планка одежды слегка распахнулась, обнажив под лунным светом стройную шею и слои бинтов под тканью. Шань Чао не нужно было гадать, что заставило Се Юня рисковать жизнью. На свете была только одна причина, по которой он брался за оружие. Власть. Он участвовал в сегодняшнем состязании на горе Суран. Шань Чао сильно зажмурился, глубоко вдохнув ледяной ночной воздух, словно пытаясь причинить себе боль. Когда он снова открыл глаза, Се Юнь уже пересек галерею, поднялся по нефритовым ступеням и остановился перед задними покоями дворца. Раздался скрип, кто-то изнутри открыл перед ним алые ворота, и Се Юнь переступил порог. ...Кто это? Это не мог быть Инь Кайян, он не открыл бы. Неужели сегодня с императором находилась императрица? Шань Чао взялся за плитку черепицы, накрыл ее другой рукой и с силой дернул. Послышался приглушенный треск — глазурованная плитка раскололась пополам. В открывшейся щели виделся край алой юбки — это действительно была императрица! — Ты ранен? — нахмурилась императрица У. Се Юнь молча покачал головой и спросил: — Как император? Сын Неба в желтом ночном одеянии лежал на боку, его лицо подергивалось от беспокойного сна. Се Юнь провел пальцами по точке сна у его виска — легкое, как перо, прикосновение, — и вскоре дыхание императора стало ровным и глубоким, а тело расслабилось. — Почему Инь Кайяна нет здесь? — спросил Се Юнь, одной рукой поправляя волосы у затылка, даже не оборачиваясь к императрице. Та замялась: — Инь Кайян... кажется, ранен. — Что? — В день отъезда из Пуяна одна из моих доверенных служанок доложила. Прислуживая императору, она заметила, что Инь Кайян кашлял, сжимая грудь. На вопрос Его Высочества он ответил, что все в порядке... но служанка разглядела кровавое пятно на его одежде — будто рана от меча. Императрица мрачно нахмурила брови: — Я хотела вызвать Хэлань Миньчжи, чтобы выведать подробности... Но на следующий день ту служанку нашли утонувшей в пруду. Никаких доказательств так и не нашли... ...— С тех пор Инь Кайян избегает всех. Он появляется только наедине с императором, а если есть посторонние — исчезает. Будто смертельно боится, что узнают о его ране... И сегодня он отсутствует потому, что император принял меня. «Надо же. И кто мог ранить Инь Кайяна?» В глазах Се Юня мелькнуло понимание — он, кажется, что-то вспомнил, — но тут же с усмешкой покачал головой: — Понятно. Обычно его волосы были небрежно стянуты темно-красной лентой. Но сейчас он собрал их в ладони, приподнял и вынул что-то из прядей на затылке. В тусклом свете свечи стало видно, что это золотая игла длиной в три цуня, тонкая как паутинка. Если бы не золотистый отблеск, ее почти невозможно было бы разглядеть даже в ладони. На крыше зрачки Шань Чао резко сузились. — Что это? — удивленно воскликнула императрица У. — Игла умиротворения духа, — ответил Се Юнь. ...— Давным-давно за пределами Великой стены существовала секта, владевшая искусством плавления мистического золота в сверхъестественном огне. Инь Кайян, узнав об этом, вырезал всех ее членов и забрал золото и создал двенадцать таких игл. Он протянул иглу императрице: — Введенная особым способом в затылок, она стирает память. Если же воткнуть ее в висок или точку жэньчжун, она делает разум неуязвимым для иллюзий и темных чар. Голос Се Юня стал твердым: — Завтра на состязании у горы Шэшоу, если я окажусь на грани поражения или смерти от руки Инь Кайяна... прошу императрицу вонзить эту иглу в висок императора. Рука императрицы застыла в воздухе. — Что если я случайно убью его?! Се Юнь лишь усмехнулся в ответ. Повисла долгая пауза. Наконец императрица поняла намек. Ее голос дрогнул: — Ты сказал, что игла делает разум неуязвимым… Неужели император… — Разве Вы не замечали, что с тех пор, как Инь Кайян вернулся ко двору и провел три дня наедине с императором, он стал его слепым орудием, словно марионетка? Императрица У вздернула брови. — Люди с печатью Черной черепахи от природы сильны в иллюзиях, и ходят слухи, что они способны управлять разумом других. Но я не уверен, применял ли Инь Кайян какие-либо техники к императору. Единственное, что я знаю точно — если применял, то он вкладывает очень много своей энергии в управление его сознанием. Если разрушить заклятье марионетки, это нанесет Инь Кайяну сокрушительный удар. Се Юнь сделал паузу, пристально глядя на императрицу: — Но если император не находится под контролем, то я не могу гарантировать, что введение золотой иглы в висок не подвергнет его жизнь опасности... Пальцы императрицы дрогнули — она словно боялась принять иглу. — Неужели нет другого способа проверить, находится ли император под влиянием иллюзий? — спросила она без особой надежды. — Нет, — тихо ответил Се Юнь. Их взгляды встретились. В покоях мерцал свет свечей, позолоченная красная мебель и нефритовые занавеси тонули в тенях, отбрасывая лишь намеки на роскошь и сокрытые здесь тайны. — Поэтому я и прошу Ваше Величество принять решение об использовании золотой иглы только если моя жизнь будет висеть на волоске... — наконец произнес Се Юнь, и его слова растворились в морозной тишине ночи: — Инь Кайян намного старше меня и находится в расцвете сил. Даже если я активирую свою печать, Лазурный иньтянь вряд ли сможет противостоять зрелому носителю истинной печати Черной Черепахи... Этот единственный способ, который я могу придумать сейчас, чтобы его ослабить. Императрица У долго смотрела на поблескивающую иглу. Время, казалось, застыло в этом высоком пустом зале. Наконец она медленно протянула руку... В этот момент с крыши донесся едва слышный треск. Шань Чао резко отдернул руку, но было уже поздно — сломанный край глазурованной черепицы не выдержал его веса и лопнул. Се Юнь мгновенно поднял голову: — Кто здесь? С шорохом взметнулись полы одежды — Шань Чао бросился прочь. В тот же миг Се Юнь, словно комета, вылетел из покоев, устремившись к крыше! — Стой! Но тот, не обратив внимания на окрик, уже растворился в ночи черной тенью. Се Юнь не мог позволить себе шума — ночная тайная встреча в императорских покоях требовала скрытности, ему оставалось только самому броситься вдогонку, молча преследуя исчезающий силуэт. Красные карнизы, изумрудная черепица мелькали под ногами, сливаясь в размытый фон. В мгновение ока пейзаж сменился — они оказались в императорском саду. Лунный свет пробивался сквозь густые кроны, вокруг царила глубокая тишина, лишь где-то вдали смутно доносился стук ночного сторожа. Се Юнь остановился. Он огляделся, и выражение его глаз постепенно сменилось от настороженности к спокойствию. Наконец он отпустил рукоять Тайа и тяжело выдохнул. Использование цингуна требовало предельной концентрации ци, и рана на левом плече вновь разошлась. В невидимом для глаз месте кровь медленно просачивалась сквозь бинты. Се Юнь поднял руку и прижал к ране. — ...Шань Чао? — хрипло спросил он, вглядываясь в ночную тьму: — Зачем... ты вернулся? Северный ветер налетел с края небосклона, скользнул меж дворцов и взметнул пряди волос у его висков. Знакомый холодный голос наконец раздался откуда-то сверху, из-за его спины: — Вернулся посмотреть, как ты достигнешь вершины власти... или найдешь бесславный конец. ...— Завтра, что бы ни случилось, — я не стану помогать тебе. Се Юнь, казалось, уже ожидал этих слов. Он закрыл глаза и тихо усмехнулся: — Так и должно быть. Эти четыре слова, произнесенные тихо и почти нежно, вонзились в грудь Шань Чао, как кинжал. В горле встал ком с металлическим привкусом. Сознание Шань Чао помутнело, и прежде, чем последний звук растаял в воздухе, он уже бесшумно спикировал вниз, подобно хищной птице, оказавшись за спиной Се Юня. В тот миг его затылок был так близко, что его можно было коснуться. Так беззащитно близко. Достаточно лишь протянуть руку, чтобы сжать пальцы на этом изящном, уязвимом горле. ...Если бы мгновение застыло, это была бы картина предельного напряжения. Однако в следующий миг Шань Чао протянул руку и схватил алую шелковую ленту, которой были стянуты волосы Се Юня. Легким движением он дернул — и темные пряди рассыпались, как водопад. Се Юнь резко обернулся и увидел Шань Чао, сжавшего ленту в ладони. Его красивое лицо было очень близко, а глаза сверкали яростью, мукой… и легкой одержимостью. Се Юнь замер. Тогда Шань Чао поднес ленту к губам, коснулся ее легким поцелуем — и в тот же миг, оттолкнувшись от земли, взмыл ввысь, словно ястреб. Через мгновение его силуэт растворился в лабиринте дворцовых теней, озаренных лунным светом.

***

Примечания

Использование цветовой символики Использование цветов довольно строго регламентировалось, цвет был одним из символов отличия. По цвету одежды, кареты, дома уже можно было определить статус человека. Про кареты было в первой главе. Крыши главных императорских зданий покрывались желтой глазурованной черепицей – исключительная привилегия императора. Только у императора могли быть желтые (позолоченные) кареты, лошади золотой масти, желтые одежды. Изумрудная глазурованная черепица была «второй по рангу». Ею покрывали крыши второстепенных дворцов (дворцы принцев, библиотек, садовых павильонов). Крыши храмов, имеющих высокий статус, дарованный императором, или домов высоких чиновников по исключительному благоволению императора тоже могли покрываться такой черепицей. Для других важных храмов часто использовалась лазурная черепица. Простым людям, торговцам, низшим чиновникам использовать глазурованную черепицу любого цвета было категорически запрещено, также как и красить карнизы и колонны в красный цвет. Цвет их построек был строго ограничен серым, белым и темными оттенками. Нарушение этих правил привести к серьезному наказанию.

Глава 45. Жертвоприношение у подножия

* «Жертвоприношение у подножия». Имеются в виду и подножие священного алтаря, и подножие горы, на которой проходит состязание за лидерство в улине.

***

На следующий, третий день первого месяца, ворота дворца Фэнгао с грохотом распахнулись, и императорская процессия медленно двинулась по главной дороге. Желтые знамена церемониального шествия извивались, поднимаясь к вершине горы Шэшоу. Величественные ворота вздымались на десять чжанов, а жертвенный алтарь Цзянчань терялся в облаках — девяносто девять ступеней из белого нефрита уходили ввысь, и конца им не было видно. Чиновники, и дворцовые, и военные, склонились в почтительном поклоне, а император с императрицей, сопровождаемые наследником престола, поднялись к воротам. Облачившись в парадные одежды, они стали ждать благоприятного часа, чтобы начать восхождение к вершине алтаря Цзянчань. У подножия ворот, где находились первые ряды чиновников, выстроились каменные беседки для высших чинов — там, за развевающимися шелковыми занавесями, в окружении придворных, преклонили колени Дай Чжидэ, Чжан Вэньгуань, Пэй Янь и другие влиятельные мужи империи. Се Юнь обернулся. Его взгляд скользнул за спины шумящей толпы, устремившись к противоположному склону горы. Там секта «Духов и призраков» установила двенадцать арен состязаний, и на каждой из них путь преграждал мастер боевых искусств. Эти препятствия тянулись от подножия до самой вершины Шэшоу, бросая вызов всему улиню Центральных равнин. Тот, кто сумеет пройти все двенадцать ступеней и взойдет на вершину, станет лидером улиня, и тогда восемь благородных школ на горах и четыре великих клана склонятся перед ним, готовые служить. — Секта «Духов и призраков», на которую ополчился весь улинь Центральных равнин, открыла арены состязаний. Знаешь, сколько смельчаков явилось на вызов? Се Юнь перевел взгляд. Инь Кайян стоял рядом, безучастно наблюдая за развевающимися на ветру золотистыми знаменами. — ... — Меньше двадцати, — усмехнулся Инь Кайян. — ...И что? — Власть — заманчивая штука, все жаждут ее. Поэтому, когда секта «Духов и призраков» начала поглощать другие школы и земли, каждый спешил громко возмутиться. Но власть также вселяет страх. Когда эти люди узнали, что за нами стоит императорский двор — они струсили. Вместо себя прислали молодых и горячих учеников на это представление под названием «Съезд мастеров улиня», а сами остались в тени, дергая марионеток за ниточки. ...— Если бы я организовал состязание у подножия горы Суран, претендентов было бы в десять раз больше. А сейчас не набралось и двадцати, — Инь Кайян вздохнул с досадой. — Напрасно я готовился, даже мастеров на препятствиях расставил больше двадцати. Они не понижали голос, и придворные украдкой бросали на них взгляды, но, встретившись глазами с Инь Кайяном, тут же отводили взор. Се Юнь холодно спросил: — Ну и что? Даже если сегодня тебя назовут лидером, разве школы станут тебя слушать? — Станут, — равнодушно ответил Инь Кайян, — это вопрос времени. Лицо Инь Кайяна скрывала маска, но по очертаниям подбородка и стройному крепкому телу невозможно было угадать его возраст. В нем чувствовалась несокрушимая сила, лишенная малейших следов увядания. Он излучал грозное величие, подобное исполинским позолоченным статуям в храмах, будто стоит этому божеству гневно вспыхнуть и опустить длань, как все живое обратилось бы в прах. Эта подавляющая аура невольно внушала трепет и покорность, но Се Юнь знал, что на самом деле такой эффект возникал из-за практики Инь Кайяном «Искусства Войны» в сочетании с наследственной техникой внушения Печати Черной Черепахи. Военное искусство — это путь обмана. Се Юнь отвел взгляд, услышав едва уловимый смешок Инь Кайяна. — Сопротивление поначалу неизбежно. Но одни пойдут по течению, другие примкнут к сильнейшему, третьи будут искать лазейки чтобы получить выгоду... Последних будет становиться все больше, ибо человек по природе своей создан, чтобы подчиняться и повиноваться, так было тысячу лет. ...— Да я и не собираюсь править ими, — рассеянно добавил Инь Кайян. — Я уже предложил Его Величеству после подчинения улиня ввести для всех школ систему воинского набора и уравнивания земельных наделов. Этого уже достаточно, чтобы покончить с нынешними порядками цзянху, где каждый управляет сам по себе. Иначе как ты думаешь, почему Сын Неба оказывает мне такую поддержку? Бровь Се Юня едва заметно дрогнула. Слова Инь Кайяна звучали как намек, что он не прибегал к технике марионеток с императором. — Но одна лишь воинская повинность подорвет основы улиня Центральных равнин. Ты встретишь яростное сопротивление. Как тогда поступишь? Инь Кайян усмехнулся: — А-Юнь, помнишь, в юности ты всегда бунтовал против «Темных врат»? Как я тогда поступал? Се Юнь на мгновение замер. — И когда... — спустя долгую паузу Се Юнь снова заговорил, его голос звучал холодно, как лед, — когда ты подавишь все школы, уничтожив каждого, кто осмелится перечить, и объединишь улинь... что будет следующим шагом? Инь Кайян не ответил. Его взгляд скользнул к далеким воротам. На высоких воротах развевались императорские замена. Там, у подножия устремленных в небо нефритовых ступеней к алтарю Фэншань, стояли бок о бок император и императрица в парадных одеяниях. Это была вершина власти — Священный Престол, вобравший в себя все могущество и богатство Поднебесной. — Не смотри на меня так... — медленно произнес Инь Кайян, ощущая на себе невыразимый взгляд Се Юня. — Ты прекрасно знаешь, что в этом мире никто не понимает нас так, как понимаем мы друг друга. ...— Разве не поэтому я когда-то забрал тебя с пустоши Цяньчжоу в Чанъане? Потому что надеялся... что через сто лет все это перейдет в твои руки. Се Юнь приоткрыл рот, но не нашел возражений. Лишь спустя долгое время он тихо выдохнул — так тихо, что слова едва не унесло ветром: — А знаешь, почему я тогда готов был отправиться в изгнание на Северную границу, лишь бы порвать с «Темными вратами»? Губы Се Юня дрогнули, обнажив зубы в улыбке, полной язвительной насмешки: — Потому что я вырос, а ты еще не умер. С вершины величественных ворот раздался голос: — Благоприятный час настал! Пусть Священный Владыка восходит на алтарь! Едва затихли последние слова, как придворные тут же поправили многослойные парадные одеяния императора, верховный жрец почтительно склонился, указывая путь, а наследник престола почтительно сопроводил императора к ступеням. Императрица У сделала шаг, чтобы последовать за ними… И в этот момент несколько стражников, стоявших у ворот, внезапно вышли вперед и молча встали между императрицей и императором. Императрица с первого взгляда узнала в них убийц «Темных врат» — их лица скрывали стальные маски. Сердце ее сжалось от дурного предчувствия. — Что вы делаете?! — холодно спросила она. — Ваше Величество, — один из воинов склонил голову, сложив руки в формальном приветствии, но его голос звучал сухо и бесстрастно, — ради безопасности Его Величества, наш глава предложил, чтобы император первым совершил обряд подношения Земле. После того, как он завершит церемонию и спустится с алтаря, Ваше Величество сможет подняться отдельно. — С каких это пор такое условие? Почему мне ничего не было известно? — Ваше Величество, глава удостоился аудиенции на рассвете. Его Величество уже дал согласие. — В церемонии Фэншань каждое действие заранее предопределено верховным жрецом и чиновниками. Как можно перед лицом всей Поднебесной вдруг менять порядок?! — голос императрицы внезапно зазвучал резко и непреклонно. — Ваше Величество, что Вы скажете? Император обернулся, казалось, колеблясь. За нитями нефритовых подвесок, свисавших с его короны, взгляд его был мутным и несфокусированным. Прошло несколько мгновений, прежде чем он нерешительно открыл рот. Но императрица У не стала ждать его ответа. — Кроме того, — с напором продолжала она, — когда Ваше Величество будет читать молитвы, кому-то нужно держать нефритовые скрижали. Если я не взойду на алтарь, неужели Вы станете делать это сами? Это смехотворно! — ... — взгляд императора переметнулся к убийцам из «Темных врат». — Мы... находим слова императрицы... весьма разумными... — Ваше Величество! – неожиданно выступил наследный принц. До этого момента остававшийся почти незаметным, он вдруг ощутил на себе взгляды всех присутствующих. Особенно леденящий, подавляющий безмолвной властью взгляд матери пронзил его, вызвав привычный с детства страх. Чем старше он становился, тем холоднее и острее становился этот взгляд, наполненный чем-то, что заставляло его съеживаться. Он инстинктивно хотел отвести глаза, но в сознании мелькнул образ: зрелый, решительный мужчина с мечом и чашей вина в руках, свободный и благородный: «Поднебесная необъятна, но место, куда может отступить человек, — не больше квадратного цуня... Если бездействовать перед лицом смерти, разве это не самая постыдная кончина?..» — Ваше Величество! – стиснув зубы, наследный принц преклонил колено, бросая вызов материнскому взгляду. — Как наследник престола, я должен возвестить Небу и Земле, принести жертвы горам и рекам. Позвольте мне сопровождать Вас на алтарь, дабы исполнить долг сына и преемника! И с этими словами он склонился в глубоком поклоне. Воздух будто застыл. Наследный принц ощущал, будто тысячи игл впиваются ему в спину, а на висках проступила испарина. Прошла вечность...или всего лишь мгновение... когда над головой раздался голос императора, в котором явно слышалось облегчение: — Слова наследника разумны! Да будет так – пусть сопровождает Нас на алтарь. Пальцы императрицы в драгоценных наперстниках судорожно сжались. В рукаве золотая Игла успокоения духа вонзилась ей в ладонь, но она даже не вздрогнула. В это же время, в роще древних кедров на отдаленном склоне, Шань Чао, полуприсев на толстой ветви, привычным жестом положил ладонь на рукоять семизвездного меча Лунъюаня и прищурился. Мастерству лучника сопутствовала острота зрения — даже на таком расстоянии он ясно видел, как застыла у подножия лестницы фигура императрицы в головном уборе феникса и парадном облачении, в то время как император с наследником начали медленное восхождение по девяносто девяти нефритовым ступеням, сопровождаемые почтительными поклонами свиты. Неужели... в плане Се Юня возникла неувязка? Первым порывом Шань Чао было крепче сжать рукоять, все мышцы напряглись, как у хищной птицы перед броском — но в следующее мгновение он с ироничной усмешкой разжал пальцы. Подняв руку, он бросил взгляд на алую шелковую ленту, туго обвивавшую его запястье. Тем временем у подножия ритуальных ворот... Придворные, подчиняясь ритму церемониальной музыки, склонились в поклоне. Лишь Се Юнь, устремив взгляд на вершину тридцатиметровых ворот, внезапно ощутил неладное и рванулся вперед. ...В следующий миг раздался металлический звон! Длинный меч, преградив путь, резко ударил его в грудь. Ножны меча были кроваво-алыми, а прикосновение к клинку обжигало холодом. На черном металле золотом сияли три замысловатых иероглифа: «Синьтинхоу». Проследив взглядом за линией клинка, Се Юнь встретил насмешливый взгляд Инь Кайяна, который лишь отрицательно покачал головой. — Докладываю! Гвардеец, нарушив церемониал, ворвался в беседку и со стуком опустился на колени за спиной Се Юня: — Командующий! Глава школы Кунтун, Цзян Юань, прорвался к восьмой арене, но был тяжело ранен вестником Лэй из «Темных врат», Лэй Чжунтаном, и выбыл из боя! Помощник главы школы Хуашань, Ван Чунхэ, достиг одиннадцатой арены, но получил удар в голову от старшего ученика «Темных врат» Цзин Лина, сейчас его состояние неизвестно! Остальные претенденты уже повержены! — Вот видишь, — Инь Кайян усмехнулся, будто наблюдал за занимательным зрелищем, — Я же говорил, что по-настоящему биться будут лишь горы Кунтун и Хуашань. Остальные лишь делали вид... Лицо Се Юня оставалось невозмутимым. Медленно, цунь за цунем, он двумя пальцами отстранил клинок от своей груди: — Сколько человек в секте «Духов и призраков» уже освоили эту отступническую технику? Инь Кайян с любопытством вложил меч в ножны, но не ответил. Се Юнь резко развернулся к гвардейцу: — Прикажи Ма Синю взять меч Тайа и прорваться на одиннадцатую арену!

Глава 46. Роковая связь

* «Роковая связь» (孽缘), букв. «греховная/роковая/несчастливая связь» или «порочные узы». Таким же словом назвал Се Юнь связь между ним и Шань Чао во второй главе.

Это устоявшееся понятие, которое описывает глубокую, деструктивную, ядовитую связь между людьми, чаще всего любовную. Это отношения, обреченные на страдания, приносящие боль обоим, но в силу каких-то причин (любви, долга, кармы) из них невозможно выйти. Не просто злая судьба, а именно связь, отношения, несущие в себе разрушение и порок.

***

Гвардеец склонился в поклоне и стремительно удалился. — Тц-тц-тц, — Инь Кайян покачал головой. — Так вот почему ты перед ссылкой в Северную пустыню украл из оружейного подземелья «Темных врат» мечи Лунъюань и Тайа… Ты знал, что древние священные клинки подавляют действие «Трактата об очищении мозга», да? — Я знаю куда больше, чем ты думаешь, — холодно ответил Се Юнь. — Но, как видишь, болтаю куда меньше. Типичная для Се Юня манера ответа. Инь Кайян рассмеялся и, со звоном воткнув Синьтинхоу в землю, продолжил: — Я кое-что слышал о твоем помощнике по фамилии Ма. Когда семью Ма арестовали за связи с Чжу Суйляном, ты вытащил его из-за необычайного таланта, взял под свое крыло, а заодно вызволил и его родню. Говорят, он блестяще фехтует, но заносчив, любит похабные шутки и успел перессориться со всеми чиновниками... — Полагаю, эти слова больше подходят Цзин Лину, — безжалостно оборвал его Се Юнь. Инь Кайян покачал длинным пальцем: — Нет, их нельзя сравнивать. — … Они долго мерялись взглядами, прежде чем Инь Кайян небрежно бросил: — После сегодняшнего дня один из них станет трупом. Разве можно сравнивать живых и мертвых? Се Юнь молчал. Наконец, спустя долгую паузу, он тихо усмехнулся: — Оказывается, эти слова Цзин Лин перенял у тебя. На северном склоне горы Шэшоу двенадцать платформ для боевых состязаний, извиваясь по горной тропе, напоминали вздыбленного дракона, рвущегося к окутанной туманом вершине. Одиннадцатая платформа была обнесена колючей оградой. Цзин Лин в боевом облачении с короткой курткой и сапогах из оленьей кожи, с вызывающе красными волосами, небрежно собранными в хвост, с резким движением оторвал располосованный рукав, обнажив мускулистую руку с глубокой кровавой раной… — Еще один смертник осмелился подняться... — его мрачные глаза, полные презрения, уставились на Ма Синя, — Кто дал тебе право носить меч Тайа?! Состояние Ма Синя было немногим лучше. В ответ он лишь вызывающе усмехнулся: — И этот рыжий щенок, у которого еще молочные зубы не выпали, называет других смертниками? — Ты!.. — Цзин Лин в ярости поднял крюк Дохунь, окровавленное острие которого было теперь направлено на Ма Синя, — Где ты научился «Двенадцати формам Разящих Туч»? Се Юнь тебя обучал? Ма Синь язвительно парировал: — Разве тот, кто не справляется даже со мной, имеет право называть по имени моего командующего? Ярость Цзин Лина достигла предела, но внезапно он затих. — Мне следовало знать, Се Юнь слеп в выборе людей уже не первый день... — холодно произнес он. Глаза его постепенно налились багровым оттенком, а в ладони, сжимавшей рукоять крюка, вспыхнуло черное сияние, медленно расползаясь по всей поверхности массивного оружия: — Лишь твоя кровь сможет искупить его роковую ошибку. Ма Синь вздрогнул. Не успел он опомниться, как Цзин Лин внезапно исчез на месте и в тот же миг возник вновь — окровавленный крюк уже просвистел в воздухе перед его лицом! *** — Докладываю! ...— Ма Синь ранил Цзин Лина из секты «Духов и призраков», схватка идет на равных! ...— Цзин Лин внезапно усилился и ранил Ма Синя! — Командующий! Ма Синь тяжело ранен, едва не потерял оружие — что прикажете?! Се Юнь резко обернулся. Еще один гонец стремительно приближался, крича: — Срочный доклад! Секта «Духов и призраков» перешла к убийствам — Ма Синь при смерти! Он не выдержит! Инь Кайян стоял в стороне, будто наблюдал за представлением. В этот момент из толпы вырвался последний гвардеец, уже открывая рот для доклада — но прежде чем он успел издать звук, в воздухе мелькнула тень! Гвардеец не успел среагировать. Чья-то рука тяжело легла ему на плечо, используя его как опору, прежде чем фигура стремительно исчезла вдалеке. — Ко... мандующий? — ошеломленно пробормотал гвардеец, наконец выдохнув. У арен секты «Духов и призраков» всадники Доблестной конницы плотным кольцом окружили местность. Внезапно в толпе раздались возгласы — люди начали поднимать головы. Как стрела, рассекающая небо, силуэт промчался по воздуху с такой скоростью, что невозможно было разглядеть лицо — лишь развевающиеся рукава, мелькающие между горных вершин и каменных платформ. Он направлялся к одиннадцатой арене. ...Цзин Лин поднял глаза. Мощная энергия внезапно вырвалась из фигуры, несущейся на ветру. Вихрь поднял воздушные потоки, закрутив их воронкой от земли вверх, а затем разметал во все стороны. В следующий миг Се Юнь появился, преодолевая встречный ветер, его одежда развевалась за спиной на встречном ветре , а светящиеся татуировки на шее, руках и лодыжках сложились в ясные очертания Лазурного дракона! Беззвучный драконий рев прозвучал в пустоте. Се Юнь пронесся мимо Ма Синя, который в изумлении поднял голову, и в тот же миг выхватил у него из окровавленной руки рукоять меча Тайа. Бам!!.. Се Юнь приземлился, выпрямился и без лишних слов обрушил Тайа вниз с силой урагана. Дзынь!!.. Меч столкнулся с крюками Дохунь. — Командующий! — хрипло выдохнул Ма Синь, и кровавая нить выступила у него в уголке рта. Цзин Лин наклонился вперед, мышцы его рук напряглись до предела — вся его сила давила на два черных крюка из темной стали. Но Се Юнь, удерживая меч лишь одной рукой, выстоял против этого сокрушительного удара! Напряжение было так велико, что земля под его ногами треснула с сухим щелчком, выбросив в воздух осколки камней. — Уйди, — не оборачиваясь, бросил Се Юнь Ма Синю. Тот с трудом ловил воздух, каждое дыхание обжигало горло: — Командующий, Вы... должны... — Уйди! — ... — Ма Синь наконец отступил на шаг, дрожа всем телом: — ...Будьте... осторожны... — Печать Лазурного дракона... — через скрещенные клинки Цзин Лин пристально смотрел на Се Юня, его алые зрачки пылали: — Раньше я думал, у тебя просто одержимость из-за отклонения ци. Оказалось, в мире существует нечто настолько демоническое. Неужели, дойдя до такого состояния, ты осмелился раскрыть печать? Ты что, намеренно хочешь умереть от моей руки? — Видно, Инь Кайян рассказал тебе немало о четырех Священных печатях, — спокойно ответил Се Юнь. Цзин Лин резко усилил нажим, крюки и меч со звоном разошлись. Оба отпрыгнули назад, и замерли в противостоянии. — Есть последние слова? Можешь высказаться, — насмешливо процедил Цзин Лин. — Может, из уважения к прошлому, я даже... В следующий миг платформу накрыл вихрь стремительных ударов — клинки скрещивались, словно ливень, бьющий по лепесткам груши. Сквозь звон мечей пробился хриплый, наглый смех Цзин Лина: — Ха-ха-ха! Даже договорить не даешь, старший? Ты что... испугался? Се Юнь резко изменил амплитуду удара. Вжих!!.. Пронзительный скрежет металла резанул по барабанным перепонкам. Меч Тайа под немыслимым углом скользнул по внутренней кромке крюка. Цзин Лин не смог противостоять этой сокрушительной силе — крюки дрогнули, оставив без защиты грудную клетку. В решающий момент Се Юнь развернулся боком и с холодным превосходством нанес ладонью прямой удар в грудь противника! ...Его пальцы были изящны и белы, а сомкнутые ладони выглядели скорее элегантно, чем угрожающе. Но в момент соприкосновения с телом Цзин Лина узоры на коже растеклись по всей кисти, словно ожил настоящий дракон! Бум!!.. Мощный толчок отбросил Цзин Лина в воздух! Пфф!.. Цзин Лин всей спиной врезался в ограду с шипами, тут же выплюнув кровь, после чего отлетел назад и рухнул на землю. С трудом поднявшись, он, даже не глядя вверх, резко поднял крюк, блокируя опускающийся удар меча Тайа! ... Удар был наполнен такой мощной внутренней энергией, что даже полы одежды Се Юня колыхались без ветра. Когда Цзин Лин принял удар, вены на его обнаженной руке вздулись, как канаты. — Не испугался, — холодно проговорил Се Юнь, глядя на него из-под полуопущенных ресниц, — просто раздражаешь. Боюсь, если ты продолжишь трепаться о прошлом в «Темных вратах», мне придется убить тебя, чтобы было потише. — ...Да, — Цзин Лин выдавливал слова сквозь зубы, — я так и думал... ты ничего не помнишь... Его окровавленные пальцы вдруг сжались, и черный свет, словно молния, пополз вверх по крюку, а зрачки полностью заполнились кровавым оттенком. Зловещая аура вокруг него сгустилась в разы. В следующий миг он рванулся вперед. Мелькнула дуга холодного света — атака обрушилась на Се Юня с утроенной силой! В считанные секунды они сошлись в десятке ударов, создав вокруг себя ледяной туман из клинков, где невозможно было разглядеть даже силуэты оружия! Ма Синь, которого только что подхватили товарищи, обернулся и вскрикнул: — Командующий, осторожно! ...Но Се Юнь стоял недвижимо в эпицентре смертоносных атак, и в воздухе, заполненном бесчисленными тенями Тайа, раздался пронзительный рев Лазурного дракона. Рев потряс всю платформу одиннадцатой арены, заставив землю под ногами зрителей содрогнуться. Волна паники прокатилась по толпе, подняв клубы пыли. — Демонические техники губят и других, и тебя самого. Лучше не увлекайся ими. Услышав эти слова, Цзин Лин внезапно замер — казалось, в его сознании вспыхнуло какое-то воспоминание. Лишь на мгновение, но в смертельной схватке и этого было достаточно. Меч Тайа, словно осенний ветер, сметающий листву, подхватил крюки и одним движением вырвал их из рук Цзин Лина! Тяжелые, в половину человеческого роста, крюки, вращаясь, взмыли в воздух, заставив толпу внизу в панике отхлынуть. Зрачки Цзин Лина сузились до кровавых точек, но в тот миг он показал, почему носит титул «Первого убийцы Поднебесной». Он резко выхватил кинжал из-за спины и молниеносным движением взметнул лезвие к шее Се Юня! Пшшх!.. Кровь брызнула в воздух. Лезвие остановилось в сантиметре от яремной вены, схваченное безоружной ладонью Се Юня. — Ты и раньше говорил мне то же самое, — ледяным тоном произнес Цзин Лин. Первой реакцией Се Юня было нахмуриться, но внезапно его взгляд скользнул по кинжалу. Он был изысканной работы: рукоять из потускневшего от времени золота, украшенная мелкими изумрудами, лезвие было неестественно острым. Но что-то в этом оружии было смутно знакомым. Се Юнь пригляделся. У основания рукояти, в месте, где ее касались пальцы Цзин Лина, проступал выжженный иероглиф — «Юнь». Как вспышка, в сознании мелькнули обрывки памяти. Алые волосы Цзин Лина наконец совпали с размытым силуэтом из прошлого... — Что-то вспомнил, вестник Юнь? ...— Этот кинжал подарил мне ты. И этот шрам — тоже твой подарок... Цзин Лин медленно развернул руку. На внутренней стороне мускулистого предплечья, под хмурым небом, четко проступил темный шрам — будто нарочно выставленный напоказ перед глазами Се Юня. — Но все это мелочи. Забыл — не страшно... Все равно сегодня ты умрешь здесь. Его губы искривились в улыбке. Казалось бы, такое выражение лица должно было заставить девичьи сердца трепетать — но в глазах пылала неприкрытая злоба. — ... Се Юнь впервые так пристально всматривался в его черты — будто пытался наконец разглядеть, кто перед ним. Спустя долгие секунды он тихо выдохнул: — Так это ты… *** —Эй, ты! Кто такой? Чего здесь торчишь? Красноволосый мальчишка, свесившись с ограды, небрежно вытер окровавленную щеку. Лунный свет пробивался сквозь разбитые ставни Запретной темницы, ложась на пыльные связки соломы и земляной пол. В глубине, спиной к свету, сидел на коленях чей-то силуэт. То ли без сознания, то ли отупевший от заточения, он не реагировал на вопросы. Мальчишка раздраженно цыкнул: — Эй, с тобой говорят! Ты живой там? — ... — Из какого ты отряда? Как зовут? — ... — Эй! Его врожденный взрывной нрав дал о себе знать. Нащупав на стене отколовшийся камешек, он швырнул его в спину молчавшего: — Я спрашиваю! Какой отряд? За что запихали сюда? Камень глухо упал на землю. Спина незнакомца дрогнула, но ответа так и не последовало. В конце концов мальчик не выдержал. Он с ухмылкой перелез через стену, кряхтя спрыгнул на землю, вдруг задел лопатку, травмированную недавней поркой, и тут же непроизвольно цокнул. Он считал свое заточение несправедливым, но таковы были порядки «Темных врат» — красивые мальчики здесь всегда становились мишенью для смертельных опасностей. Чтобы выжить, ему приходилось быть агрессивнее и свирепее, как голодному волчонку, рвущемуся к добыче. Только так он мог защитить себя в этом мире, где царил закон силы, и где никогда не видели солнечного света. Но несправедливость была еще и в том, что он действительно не ожидал, что в критический момент ударит так глубоко и жестоко, и уж тем более не думал, что тот похотливый старший ученик умрет так легко... Мальчишка поднялся из стога сена, отряхнул солому с одежды и небрежно отряхнул ладони. Засохшая кровь убитого на них уже превратилась в темно-коричневые корки, которые легко осыпались под ноги после этого жеста. — Эй! — мальчик направился к человеку в углу: — Ты живой? Все нормально? Его шаги резко замерли. Лунный свет, медленно смещаясь, высветил половину лица под маской. Человек стиснул зубы, будто изо всех сил сдерживал что-то внутри, руки глубоко впились в землю — зрелище было поистине пугающим. — Ты... — мальчик настороженно отступил на шаг: — Ты в порядке? Грудь незнакомца слабо вздымалась, и лишь через паузу он едва покачал головой. — У тебя отклонение ци? Позвать кого-то? Ответа не последовало. Внезапно человек скрючился, как натянутый лук, с висков градом покатился пот. — Эй, мне кажется, ты... — мальчик резко замолк, его зрачки расширились от изумления, отражая невероятную картину при лунном свете. Тело незнакомца внезапно начало излучать слабое свечение, бледные узоры, словно живые, поползли по коже, одновременно подняв волну холодного и колючего, как иглы, воздуха! Животный страх вспыхнул в мальчике — он развернулся, чтобы бежать, но в тот же миг незнакомец резко обернулся, схватил его и с силой швырнул о стену! — А-а-а! Мальчик со стуком рухнул на землю. Еще не оправившись от боли и головокружения, он почувствовал, как чья-то рука впилась ему в горло. Воздух стремительно покидал легкие, перед глазами поплыли темные пятна. Даже отчаянные попытки вырваться, даже укусы — ничто не помогало. В тумане сознания он услышал резкий звук рвущейся ткани — его одежду грубо разорвали. — ...! ... — Тварь! Ублюдок! Отпусти! Все произошло слишком быстро. Подавляющее превосходство в силе сделало сопротивление бессмысленным. Мальчик с ужасом осознал, что сейчас произойдет. Ярость и отвращение ударили в голову. Будь у него возможность кричать, он бы уже выкрикивал самые страшные проклятия, посылая к черту все восемнадцать поколений предков этого безумца. Но его горло было сжато так сильно, что он мог лишь издавать хриплые, булькающие звуки, беспомощно царапая воздух. Бам!!.. То ли безумец действительно потерял рассудок, то ли просто не успел среагировать — но его серебряная маска со звоном слетела от случайного взмаха детской руки. Громкий звук, кажется, на мгновение вернул его в сознание. Он инстинктивно разжал пальцы. Мальчик тут же схватился за горло, судорожно кашляя до слез, в ярости хрипя: — Урод! Старый извращенец! На помощь, скорее, помогите... Его голос осекся. Перед ним оказался... потрясающе прекрасный юноша. Черты его лица, искаженные болью и безумием, при лунном свете все же сохраняли невероятную, завораживающую красоту. Такое лицо не смог бы изобразить самый искусный художник, не смог бы описать самый виртуозный поэт. Даже сейчас, когда он беспомощно скорчился на грязном полу, в припадке безумия, казалось, будто он один освещает всю тюремную камеру, заставляя всех вокруг терять дар речи. Мальчик замер в сантиметре от него, инстинктивно затаив дыхание. Все — борьба, крики о помощи — мгновенно вылетело из головы.

***

Примечания

«Трактат об очищении мозга» (洗髓经) Согласно легенде его создал Бодхидхарма (Дамо), основатель школы Чань-буддизма и патриарх шаолиньских боевых искусств. Увидев плачевное физическое состояние монахов после долгих часов медитации, Дамо передал им два трактата: «Трактат о преобразовании мышц/сухожилий» (易筋经), для укрепления физического тела, силы и выносливости и «Трактат об очищении мозга/костного мозга» (洗髓经) — для очищения и преобразования внутренней, глубинной энергии и сознания. Считается, что «Трактат о преобразовании мышц» был более доступен и распространился шире, а «Трактат об очищении мозга» был эзотерическим, закрытым учением, передававшимся лишь немногим посвященным ученикам. Он считается утраченным в результате разрушения Шаолиня цинскими войсками и все известные сегодня тексты — подделки или вольные интерпретации.

Глава 47. Удар по лицу

* «Удар по лицу». Лицо в Китае это синоним чести, достоинства, не просто личная гордость, а публичная репутация, от которой зависела судьба всего рода.

***

Позже, вспоминая тот день, Цзин Лин осознал: это было его первое впечатление о Се Юне — сложная смесь страха, отвращения и... странной зависти. Но в тот далекий год он не успел ничего понять. Юноша перед ним внезапно резко откинулся назад, ударившись затылком о стену. От тяжелого глухого стука — бум! — вздрогнул даже Цзин Лин. Боль от удара, кажется, ненадолго вернула юноше сознание. Держась за голову, тот поднялся, сделал шаг вперед. Цзин Лин не осмелился издать звука. Он лишь смотрел, как тот, шатаясь, прошел мимо, в полубреду дошел до железной решетки и... одним ударом снес замок толщиной в запястье, после чего бесследно исчез во тьме. — ... Лишь когда его взгляд уловил качающиеся в воздухе обломки замка, Цзин Лин наконец ощутил ледяной пот на спине. Резкая боль в руке заставила его взглянуть вниз — на правом предплечье четко виднелись четыре кроваво-черных отпечатка пальцев, оставленных той железной хваткой. — Вот почему на следующий день ты увидел меня с перебинтованной рукой на тренировочном поле, — прорычал Цзин Лин сквозь зубы. Се Юнь все еще сжимал лезвие клинка в ладони. Он отвел взгляд от кинжала и тихо произнес: — А потом ты взял у меня этот кинжал и при всех убил ученика, с которым тренировался в паре... — Ты слышал звук, с которым он рухнул замертво? — ледяным тоном спросил Цзин Лин. — Все, что я хотел тебе доказать, было в этом звуке. Услышал ли ты его? Се Юнь закрыл глаза. Его пальцы, сжимавшие лезвие, медленно сомкнулись сильнее, заставив металл жалобно заскрипеть. — В тот день... — тихо произнес он, — мне не следовало давать тебе этот клинок. Лезвие кинжала с хрустом разлетелось в его ладони на осколки и разлетелось, смешавшись с брызками крови. Цзин Лин окаменел от шока — в следующий миг перед глазами мелькнула тень, и Се Юнь, рванувшись вперед, провел двумя пальцами по его шее. — ..! Невидимая сила, словно лезвие, пронзила плоть, разрывая мышцы и меридианы! Цзин Лин рухнул, кровь хлынула изо рта. В помутневшем сознании он успел заметить удаляющуюся спину Се Юня, без колебаний мчавшегося вперед, туда, где последняя арена секты «Духов и призраков», подобно чудовищу, возвышалась на отвесной скале. У подножия алтаря на вершине горы Шэшоу чиновники в ужасе отпрянули — рукава одежд Инь Кайяна взметнулись, превратившись в черный вихрь, устремившийся к финальной битве турнира боевых искусств! *** Императрица У, стоя у нефритовых ступеней, нахмурившись, наблюдала, как император читает молитвы Небу и Земле. Ее взгляд внезапно поймал удаляющуюся тень Инь Кайяна — и ее дыхание перехватило. Человек, чье имя гремело на вершине мира боевых искусств, чьи методы держали дворец в страхе десять лет... наконец вступил в бой. Императрица резко расправила лоб. Сжимая в одной руке Иглу успокоения духа, другой она отбросила длинные мечи стражников и шагнула на ступени алтаря! — Ваше Величество, остановитесь! Императрица У не замедлила шага. Шлейф ее золотисто-алого платья с вышитыми фениксами развевался за ней, когда она, не оборачиваясь, бросила: — Кто посмеет меня остановить?! Два стражника переглянулись. В этот решающий момент на лестнице раздался тяжелый топот шагов — более десятка убийц «Темных врат» во главе с молодым командиром ворвались на площадку. Стальные мечи со звоном скрестились, образуя перед императрицей непроходимую стену! Императрица У наконец остановилась, уставившись на знакомое лицо командира. Его взгляд беспокойно метнулся в сторону. — Хэлань Миньчжи, — ледяным тоном произнесла она, выделяя каждый слог: — Значит, ты окончательно перешел на сторону Инь Кайяна и бросаешь мне вызов? — Ваше Величество преувеличивает, — поспешно ответил Хэлань Миньчжи: — Глава Инь лишь поручил мне охранять Его Величество, никакого скрытого умысла... — Тогда почему ты преграждаешь мне путь? Неужели я представляю угрозу для Сына Неба?! Под давлением ее взгляда молодой человек невольно дрогнул, но тут же окинул взглядом окружавших его вооруженных людей. Сглотнув, он сделал глубокий вдох, поднял подбородок и выпалил: — Тогда осмелюсь спросить, зачем Вашему Величеству скрывать в рукавах оружие?! Лицо императрицы дрогнуло. — Видимо, оно действительно есть. Разве мог глава Инь не догадаться, что может прийти в голову командующему Се? — Хэлань Миньчжи, набравшись смелости, сделал шаг вперед. — Прошу Ваше Величество проявить чистосердечие и показать то, что Вы прячете в рукаве! Недалеко от двенадцатой боевой платформы Шань Чао, полуприсев на ветке дерева, сжимал рукоять Лунъюаня так, что суставы побелели от напряжения. Инь Кайян наконец появился у последнего рубежа. Встретившись в воздухе с Се Юнем, они скрестили удары — их ци взорвалась от столкновения, подобно штормовым волнам, опрокидывающим море! Всадники Доблестной конницы были отброшены назад, как щепки. Инь Кайян плавно опустился в эпицентре урагана, но не коснулся земли. Его серебряно-черные одежды, развевающиеся в воздухе, придавали ему вид повелителя: — Печать Лазурного дракона почти исчезла из этого мира, А-Юнь. Тебе не следовало вмешиваться. — Разве? — Се Юнь поднял взгляд, и в глазах не было ни тени страха. — Тогда прежде чем исчезнет Лазурный дракон, пусть исчезнет и Черная черепаха. Как насчет этого? Инь Кайян покачал головой: — Печать Черной черепахи изначально... Внезапно он замолчал. Лазурное сияние, подобное кольцам дракона, обвило клинок Тайа в руке Се Юня. Древний меч запел, дрожа от жажды крови. Резким движением Се Юнь взметнул меч — и в воздухе вновь раздался древний рев дракона! На этот раз он был громче и ближе, чем у одиннадцатой арены. Все у платформы в ужасе подняли головы, страх молнией пронзил толпу. — Слышите?! Что это?! — Что за звук?! — Дракон! — в ужасе закричал кто-то. — Лазурный дракон! Инь Кайян нахмурился. В этот момент Се Юнь рванулся вверх, и стремительные вихри ци сформировали в небе гигантского Древнего дракона, рев которого потряс землю. Чудовище разинуло пасть, готовое поглотить Инь Кайяна целиком! — ...Превращение в дракона, — пробормотал он. Он выхватил Синьтинхоу, клинок которого уже дрожал в ножнах, и со всей силы нанес удар. Сталь рассекла воздух, едва парировав обрушившиеся на него клыки дракона. Но в следующий миг клинок издал предсмертный стон. Этот проклятый меч, передававшийся из рук в руки со времен династии Хань, завибрировал в его руках. Тысячи заточенных в нем душ восстали из стали, оглашая округу леденящим кровь воплем! — А-а-а! Призраки!!! — Спасите! — Бежим, быстрее!!! Люди в панике бросились врассыпную. Се Юнь, стоя в эпицентре бури, холодно произнес: — Иллюзия. Лицо Се Юня, белое как смерть, оставалось бесстрастным. Непоколебимо стоя в эпицентре демонического ветра, он взметнул меч Тайа к небу. Древний клинок с яростным воем рассеял мириады призрачных душ вокруг него, они устремились к облакам, издав на прощание горестный вопль — столь мощный, что даже небеса содрогнулись! Инь Кайян бросил взгляд вверх. В тот миг, когда иллюзия миллионов призраков рассеялась, Синьтинхоу под давлением драконьих клыков издал металлический стон — и лезвие треснуло! — ...Впечатляет, — негромко воскликнул Инь Кайян, резко отдернув меч и отпрыгнув назад. Но Се Юнь не дал ему и шанса на отступление. Он ринулся вперед, а Лазурный дракон, приняв материальную форму, обрушился на Инь Кайяна с сокрушающей мощью. В схватке среди облаков Инь Кайян, беспомощный перед воплотившимся драконом, был отброшен к отвесной скале! ...Се Юнь настиг его в воздухе и нанес удар наотмашь слева. Ослепительная молния вспыхнула при столкновении Тайа и Синьтинхоу. Ударная волна разошлась кругами, и скала за спиной Инь Кайяна мгновенно покрылась паутиной трещин! Под градом разлетевшихся камней Инь Кайян, глядя в лицо Се Юню, стоявшему прямо перед ним, вдруг усмехнулся: — А-Юнь, ведь жертва здесь я. Почему же тогда это ты выглядишь так, будто умираешь? Се Юнь не удостоил его ответом. Его запястье напряглось — и Синьтинхоу покрылся новыми трещинами. ...В бесчисленных осколках расколотого клинка, как в зеркалах, отразилось лицо Се Юня: прозрачно-бледное, будто вся кровь ушла из него. — Ты слышал легенды о том, как печать Лазурного дракона превосходила всех четырех Священных, как даже в битве с Алым фениксом она обратила в бегство Золотую девятиглавую птицу... Но задумывался ли ты, А-Юнь, что ты — всего лишь недоросший дракончик? Улыбка Инь Кайяна стала шире. Скала, к которой он прислонился, начала зловеще вибрировать: — А я — Черная черепаха, достигшая пика своего могущества. Вибрация прекратилась. Воцарилась гробовая тишина. И тогда — гора взорвалась. Гигантские валуны взлетели в небо, а в рушащемся ущелье появилась гигантская Черная черепаха! Лазурный дракон взревел среди урагана, его тело изогнулось, готовое к атаке. Но Черная черепаха подняла ногу, массивную как горный хребет, и сокрушительным ударом отбросила дракона. Сила, сравнимая с падением метеорита, швырнула Лазурного дракона в пропасть. Черная черепаха тоже ринулась вниз, и ее змеиный хвост, скрытый под панцирем, оставил в воздухе черный светящийся след. Бум!!!... Два чудовища, рожденные сверхъестественной силой, яростно сражались в пропасти — желто-черная кровь хлестала во все стороны, драконья чешуя дождем сыпалась вниз. Вскоре Лазурный дракон, зажатый в частоколе зубов Сюаньу, издал мучительный рев, пронзающий кости и разум. Се Юнь внезапно выплюнул сгусток темной крови, будто клинок пронзил его грудь! — Я же предупреждал... — прозвучал голос Инь Кайяна, — тебе не следовало раскрывать печать. Он поднял Синьтинхоу, и демонический клинок превратился в молнию, пересекающую ущелье, устремившись к Се Юню с сокрушающей силой! Лишь в этот момент узор Черной черепахи начал расползаться по плечу Инь Кайяна. Из всех четырех Священных печатей только Черная черепаха достигла вершины могущества. Она наконец явила свое змеиное тело, закованное в панцирь черепахи, и подняла глаза к небу. У подножия отвесной скалы оставшиеся солдаты в ужасе задрали головы: — Что это... — Смотрите! Оно вернулось! — О, нет! Плохо! Ма Синь, вырвавшись из рук товарищей, вскричал: — Командующий, осторожно! Но Се Юню некуда было отступать. Первый удар Синьтинхоу пронзил десятки чжанов пространства. Второй, третий — с каждым взмахом сила Черной черепахи делала клинок тяжелее. Се Юнь отчаянно отступал к платформе боевой арены, с трудом отбивая удары, способные расколоть саму землю. На четвертом ударе Синьтинхоу вспыхнул кровавым светом. На пятом — меч Тайа издал пронзительный стон. На шестой атаке молнии с лезвия Синьтинхоу перекинулись на Тайа, прожгли рукоять и опалили руку Се Юня до мяса. Седьмой удар. Инь Кайян, объятый аурой электрических разрядов, словно воплотившийся демон, прогремел: — Преклони колени! Данн!!... Тайа встретил лезвие Синьтинхоу, рассыпав множество искр. Се Юнь не смог удержаться. Струя крови хлынула на остатки меча. Но это была не алая кровь смертного — а густая желто-черная жидкость, истинная кровь Священной печати, что появляется лишь в предсмертный миг. Се Юнь достиг предела. Как человек он уже умирал. Инь Кайян поднял меч, в последний раз глядя в глаза Се Юню: — Ты преклонишь передо мной колени? Се Юнь, тяжело дыша, ответил: — Нет. Инь Кайян наконец закрыл глаза, и холодно нанес восьмой удар. Синьтинхоу вспыхнул ослепительными молниями. Ударная волна, наполненная ревом, испарила желто-черную кровь с обломка клинка Тайа в мгновение ока, и сбросила тело Се Юня вниз. Се Юнь рухнул на платформу двенадцатой арены, и в следующий миг большая ее часть была стерта в порошок ударом Синьтинхоу! Девятый удар. В глубине ущелья Черная черепаха наконец сомкнула ряды шиповидных зубов, превратив грудь Лазурного дракона в кровавое месиво. Тук... Тук... Тук... Изуродованное обнажившееся сердце дракона отчаянно сжималось в последний раз. Голова дракона в муках взметнулась вверх, издав предсмертный, полный отчаяния рев, прежде чем исполин с грохотом рухнул вниз! Инь Кайян замер в воздухе, тихо прошептав: — Прощай, А-Юнь. Все, что последовало за этим, произошло в одно мгновение. Синьтинхоу обрушился вниз с силой, способной расколоть горы и осушить моря. Раскаленные молнии и пламя слились в разрушительный поток, устремившись к истекающему желтой кровью Се Юню среди руин. Се Юнь, поднялся, шатаясь, как от встречного вихря. И тут... Его полностью проявившийся тотем Лазурного дракона внезапно ожил! Голова дракона, прежде покоившаяся на шее, поползла вверх по лицу, собрав сияние в правом глазу. В тот же миг, в десятках чжанов от них, Шань Чао щелчком пальца высвободил семизвездный меч Лунъюань. Невидимая ци вышедшего из ножен клинка разошлась как ударная волна, рассекая пространство, уничтожая кустарники, скалы и вековые деревья. Высоко в небе Инь Кайян почувствовал неладное, резко нахмурившись: — Кто... Его слова заглушил удар. Синьтинхоу, тяжелый как тысяча гор, уже замер в половине цуня от лица Се Юня. Время и пространство застыли, превратившись в леденящую душу картину перед катастрофой. И тут же отшатнувшееся и падающее тело Се Юня было подхвачено чьей-то рукой, а семизвездный Лунъюань с ревом ворвался в эпицентр схватки... Кланг!!!.. Столкновение клинков породило ослепительный мощный взрыв. Сотни молний, будто из ниоткуда, поглотили воздух, камни и обломки платформы, беззвучно испепелив все в бескрайнем пламени. Се Юнь, тяжело дыша, поднял взгляд. ...В цуне от него стоял Шань Чао. Весь рушащийся мир отражался в его темных глазах, словно пламя, пылающее в бездне.

***

Примечания

Потеря лица Публичная потеря лица грозила бесчестьем всего рода, если это был чиновник или аристократ. Она могла стать серьезным препятствием для заключения брака (особенно для девушки), для продолжения карьеры и доступа к получению образования. В Древнем Китае среди знатных семей из-за потери лица могли даже пойти на самоубийство, например, чиновники или ученые — из-за клеветы, девушки — из-за изнасилования. В главе с попыткой изнасилования Пей Цзылю об этом и говорит Хэлань Миньчжи — если семья Пэй узнает о том, что с ней случилось (хотя ее даже пальцем тронуть не успели, но все равно уже позор), семья сама выдаст ей шелковую ленту, чтобы повеситься. Среди простого люда самоубийство из-за потери лица случалось очень редко — помощь в тяжелом крестьянском труде ценилась больше достоинства. А вот среди торговцев — реже, чем в аристократических кругах, но бывало. Человек, не вернувший долг или не выполнивший обязательства мог покончить с собой, чтобы его семья сохранила лицо и имела возможность совершать новые сделки. В конфуцианстве самоубийство с целью вернуть лицо поощрялось, но в даосизме считается грехом, нарушающим естественный порядок.

Глава 48. Драконица

Губы Се Юня дрогнули, но с них не сорвалось ни звука. И так он не отрывал взгляда от Шань Чао, пока они медленно вращались в воздухе, озаренные всполохами пламени, пока не опустились на краю полуразрушенного утеса. — ... — когда Се Юнь наконец открыл рот, горло заполнило горячей кровью, и голос вышел хриплым, едва слышным: — Почему ты не ушел? Шань Чао отвел взгляд и тихо выдохнул: — ...Наставник. Инь Кайян плавно опустился в десяти метрах от них, и с искренним интересом протянул: — Шань. Чао. Удар семизвездного Лунъюаня, заряженный яростью самой земли, не только рассеял сокрушительную атаку Синьтинхоу, но и отбросил самого Инь Кайяна. Рукав его серебряного халата с изображением змеи порвался, обнажив жутковатую белую татуировку на руке. Поглаживая подбородок, Инь Кайян громко рассмеялся: — Ты вообще знаешь, кто сегодня вышел на эту арену состязаний? Неужели и ты метишь в лидеры улиня? Шань Чао опустил Се Юня на землю, но крепко продолжал поддерживать, обхватив за плечи: — Что дает этот титул? Какое жалование платят? Инь Кайян фыркнул: — Жалование, пожалуй, не предусмотрено. Зато будет власть над всеми школами, непререкаемый авторитет, вечная слава в истории... Он был уверен — такой горячий молодой человек не устоит перед славой. Однако Шань Чао лишь усмехнулся: — Я знаю другой способ войти в историю. Прямо сейчас. ...— Если я убью тебя, то очищу императорский двор от скверны и избавлю императора от твоих манипуляций — разве это не обессмертит мое имя в веках? Взгляд Инь Кайяна резко потемнел. Шань Чао толкнул Се Юня себе за спину, выхватил меч и ринулся вперед — все в одно мгновение. Он уже стоял перед Инь Кайяном, когда семь звезд на мече Лунъюань вспыхнули ослепительным светом, направляя удар к горлу противника! Внизу Ма Синь вскрикнул: «Шань Чао?!», но тут же опомнился и закричал подчиненным: — Заберите командующего и окажите помощь, быстро! Однако, когда несколько гвардейцев бросились на платформу, Се Юнь, опираясь на обломок колонны, поднял руку, останавливая их. — Командующий, Вы тяжело ранены, нельзя медлить... — Прочь, — сказал Се Юнь. Со звоном он воткнул Тайа в землю, и встал на ноги, используя меч как опору. Подчиненные с тревогой наблюдали, как таинственный узор вокруг его правого глаза пульсировал как живой, словно собираясь опутать глазное яблоко. ...Он действительно достиг предела. Но казалось, что новая, незнакомая и неистовая сила поднималась из глубины его израненного тела. В этот момент его взгляд был прикован к смертельной схватке неподалеку. — Разрушь! — вскрикнул Инь Кайян. Синьтинхоу взметнул кроваво-яростный демонический вихрь, превратившись в тысячи стремительно вращающихся лезвий, которые буквально разорвали в клочья накрывшую небо ци семизвездного Лунъюаня. Мечи скрестились несколько десятков раз в мгновение ока. В эпицентре схватки невидимые взгляду удары мечей сплелись в смертоносную стену, неумолимо надвигающуюся в пустоте, словно жуткая, расширяющаяся мясорубка. Все, что касалось ее — даже огромные обломки деревьев и камней — мгновенно превращалось в пыль, разлетаясь во все стороны! — Хороший меч! — Инь Кайян резко перевел клинок в горизонтальный блок, и с оглушительным — «бам!» — намертво заблокировал семизвездный Лунъюань. Жилы на руке Шань Чао вздулись, но его меч не мог продвинуться дальше ни на волос. — Говорят, под действием «Цветов в зеркале, луны в воде» ты видел, как Се Юнь пытался убить тебя снова и снова... — насмешливо произнес Инь Кайян. Шань Чао стиснул зубы, не отвечая. — И ты хочешь знать, почему... — Инь Кайян улыбнулся, и в его зрачках вспыхнул призрачный белый свет. В этот миг он активировал смертоносную иллюзию «Цветов в зеркале». Мерцающий свет расширялся, строя целый мир грез прямо в воздухе перед ним. Но в тот же миг Шань Чао, без тени эмоций, вывернул Лунъюань под немыслимым углом, вырвав клинок из-под Синьтинхоу — и рассек Инь Кайяна пополам! Кровь взметнулась к небесам, обрывки плоти разлетелись в стороны. Тело Инь Кайяна медленно рухнуло с высоты. Шань Чао вложил меч в ножны и отступил на шаг. В его холодных глазах отразилась картина из смешанных кровавых брызг и черных теней. В следующий миг он резко развернулся и нанес сокрушительный удар мечом. Дзынь!!!.. Меч в последнее мгновение клинок едва успел заблокировать Синьтинхоу, бесшумно замахнувшийся для удара у него за спиной. Еще мгновение — и тот отсек бы ему голову. Инь Кайян, не получивший ни царапины, с фальшивым сожалением вздохнул: — Какой догадливый... Шань Чао ледяным тоном процедил: — Я же говорил, твои обезьяньи пляски на меня не действуют. Неужели не дошло? Но Инь Кайян лишь поднял указательный палец левой руки и покачал им: — Молодой человек, не надо торопиться. Се Юнь вдруг резко побледнел и крикнул: — Осторожно! Не успели слова прозвучать, как Шань Чао метнулся назад. ...Из глубины ущелья за спиной Инь Кайяна с ревом поднялось гигантское чудовище — тело змеи, панцирь черепахи. Оно распахнуло пасть к небу, обнажив бесчисленные ряды клыков, подобных лесным чащам. Между зубов застряли огромные обломки чешуи и капли черно-желтой драконьей крови. Зловонное дыхание словно ураган пронеслось над землей и ударило в лицо. — Сюань… — Шань Чао оцепенело прошептал. — Сюаньу? Черная черепаха сделала шаг — и земля содрогнулась. Многие, не успев бежать, рухнули на колени. Чудовище выбралось из пропасти, его громадное тело нависло над Инь Кайяном, и кроваво-красные глазки на уродливой голове медленно повернулись, уставившись в Шань Чао. Тот отступил на полшага. Но вдруг Черная черепаха учуяла что-то, знакомое и враждебное. Ее взгляд прошел сквозь Шань Чао и впился в Се Юня! Все произошло за несколько мгновений. Шань Чао, следуя взгляду чудовища, резко обернулся на Се Юня, и их взгляды скрестились. Он даже рта не успел раскрыть, как Черная черепаха с грохотом рванулась вперед. Миновав Шань Чао, она без колебаний атаковала почти беззащитного Се Юня! В этот момент, когда решался вопрос жизни и смерти, Шань Чао не задумываясь бросился вперед, успев схватить его и кувыркнуться в сторону. В следующее мгновение огромные клыки Сюаньу вонзились в землю в цуне от их спин! Шань Чао, закрывая Се Юня от ударов о землю, плотно прижимал ладонью его голову к основанию своей шеи. Как только их перекат, вызванный инерцией от мощного толчка, остановился, он тут же отпустил его и принялся осматривать: — Ты в порядке? — ... — Се Юнь тяжело дышал и лишь молча указал на его руку. Только тогда Шань Чао почувствовал боль — внешняя сторона его руки была уже изрезана острыми камнями, струилась кровь, а кое-где виднелась вывернутая плоть. — Черт, что это за тварь?! — выругался Шань Чао, когда Черная черепаха с яростным ревом снова ринулась вперед, сметая все на своем пути. Она был настоящим чудовищем — скалы трескались, деревья ломались, их толстые стволы, словно тофу, разрывались его клыками и проглатывались за пару укусов. Шань Чао, поддерживая Се Юня, уворачивался, прячась за валунами на узкой горной тропе, и вдруг резко развернулся, мечом отразив внезапную атаку Инь Кайяна. — Я же говорил, не торопись с выводами... — Заткнись, черепаший ублюдок, — грубо оборвал его Шань Чао. Се Юнь хотел остановить его, но было уже поздно. Инь Кайян внезапно замер, и через мгновение холодная улыбка тронула его губы: — ...Какой смелый молодой человек. На этот раз у Шань Чао действительно не осталось времени на колкий ответ. Инь Кайян отвел меч в сторону, развернулся и резко опустил руху вниз — от кончиков пальцев до запястья, локтя и плеча его плоть начала демонически трансформироваться, превращаясь в гигантскую когтистую лапу, которая схватила Шань Чао за шею и с ревом швырнула его в воздух! Се Юнь резко выхватил меч Тайа и блокировал обрушившуюся на него исполинскую лапу, резко крикнув: — Шань Чао, осторожно! Сюаньу заметила, как из-за валуна на нее внезапно вылетела человеческая фигура, и, не раздумывая, подняла ногу, чтобы раздавить ее. Это был удар тяжестью в тысячу цзюней — даже Лазурный дракон Се Юня не мог сравниться с такой мощью. Если бы удар достиг цели, от Шань Чао не осталось бы ни единой целой косточки — в мгновение ока он превратился бы в кашицу кровавых пузырей на земле. Однако в последнее мгновение перед тем, как черепашья лапа обрушилась вниз, тень Шань Чао промелькнула в воздухе. На клинке его меча Лунъюань все семь звезд Большой Медведицы вспыхнули ослепительным светом, какого не видели прежде. Инь Кайян почувствовал неладное и поднял взгляд. Клинок Лунъюаня рассек небеса, протянув за собой ослепительный след. И в этот миг оно вновь явило легендарное зрелище: мощь древнего меча рассекла мир, и его сияние отразилось в ночном небе, мерцая вместе со звездами. ...Семизведный Лунъюань породил небесное сияние, как и прежде, в созвездиях Ковша и Быка! Меч вонзился в черепашью лапу, прорезав прочную чешую словно мягкую глину, и вышел наружу с другой стороны, омытый ее кровью. Черная черепаха исторгла рев, полный ярости и боли. Отрубленная лапа с грохотом рухнула на землю, подняв клубы пыли, а гигантский зверь со стоном повалился на бок! Вдалеке Шань Чао приземлился, перекатившись, и с трудом поднялся на ноги. Его руки дрожали от перенапряжения, а плечи, спина, руки, даже ногти — были залиты кровью. — А-Юнь... — тихо произнес Инь Кайян, — этот твой ученик… только что пробудил все семь звезд Большой Медведицы на Лунъюане... Се Юнь из последних сил удерживал меч Тайа, когда Инь Кайян продолжал: — Легенды гласят, что получивший Лунъюань и Тайа обретет Поднебесную. Но я знаю только один тип людей, способный пробудить все семь звезд на этом мече. Их взгляды встретились. — И что? — ледяным тоном спросил Се Юнь. — Ничего, — Инь Кайян отклонил руку Се Юня, держащую Тайа, оттеснил его в сторону и шагнул вперед. — Просто теперь я наконец понял, почему ты тогда проделал путь в тысячи ли от Чанъаня до Северной пустыни только чтобы найти этого человека. С мечом Синьтинхоу в руке Инь Кайян направился к Шань Чао, одновременно подняв ладонь в сторону корчащейся на земле Сюаньу. Священный зверь, почуяв жесткий приказ хозяина, медленно поднял массивное тело на трех уцелевших лапах и развернул голову. Мышцы на его теле неестественно вздулись, принимая смертоносную боевую стойку. Шань Чао обернулся и встретился взглядом с багровыми глазами чудовища — его бровь дернулась. Инь Кайян произнес с беспощадной легкостью: — Убей его. Не потребовалось повторять. Гигантская черепаха издала безумный рев и, сметая на пути расколотые скалы, понеслась на Шань Чао со скоростью молнии! Кто мог ожидать, что это тяжело раненное священное животное сохранит такую стремительность и ярость. В этот раз Шань Чао почти не имел времени даже на защиту — его тут же отбросило ураганным порывом, он ударился о скалу, и изо рта хлынула кровь. Инь Кайян настиг его мгновенно. Скрестились мечи, и сотни ударов прозвенели за одно дыхание, клинки и энергетические волны переплетались в ослепительном хаосе. А затем змеиный хвост Сюаньу обрушился сверху, отшвырнув Шань Чао на десяток чжанов. Он рухнул на землю, уже не чувствуя боли, только горячая соленая влага хлынула из груди и захлестнула горло, не успев излиться наружу. — Сюаньу! — резко скомандовал Инь Кайян. Чудовище ринулось вперед, пасть разверзлась, чтобы раздавить Шань Чао… И в этот миг воздух рассек светящийся клинок. — Лови! — выкрикнул Се Юнь. Шань Чао взмыл вверх с неестественной скоростью, рука молнией схватила Тайа — идеальный момент, идеальная синхронность. Данн!!... Сложенные крест накрест легендарные мечи приняли на себя клыки Сюаньу. Затем, используя силу противника против него самого, он резко оттолкнулся. Отлетев на несколько чжан, он устойчиво приземлился рядом с Се Юнем. Это была идеальное исполнение техники — только мастер, чье тело закалено до предела, мог совершить такой контрудар в мгновение ока. — Черт возьми! Да что это за тварь такая?! Се Юнь холодно ответил: — Это... Сюаньу — истинный облик Инь Кайяна, порождение силы одного из четырех Священных существ. Она существует вне пяти элементов… Так мы ее не убьем. Она бессмертна. Шань Чао в ярости воскликнул: — Тогда как заставить ее исчезнуть?! Се Юнь ненадолго замер, затем тихо ответил: — Тебе нужно добраться до алтаря Цзянчань. Шань Чао застыл в оцепенении. И тут в его сознании внезапно всплыли слова, сказанные Се Юнем императрице той ночью во дворце Цзычэнь: «...если я буду на грани поражения или смерти от рук Инь Кайяна, прошу императрицу вонзить эту иглу в висок императора...» «...если заклятье марионетки будет разрушено, это нанесет Инь Кайяну сокрушительный удар. Это единственный способ, который я могу придумать сейчас, чтобы его ослабить...» Сюаньу с рычанием подняла свою чудовищную голову, вновь поворачиваясь к ним. Шань Чао схватил Се Юня за запястье и резко сказал: — Ты не можешь оставаться здесь один! Идем со мной! Но Се Юнь лишь покачал головой. Он мягко прикрыл руку Шань Чао своей ладонью, затем осторожно освободился от его хватки. — У алтаря Цзянчань выставлена усиленная стража. Я буду для тебя лишь обузой. К тому же... сейчас Инь Кайян жаждет только твоей смерти. Пока я здесь, я смогу задержать его еще ненадолго. Шань Чао уже открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент Се Юнь поднял на него взгляд. Уголки его розовых губ слегка приподнялись — это была лукавая и мягкая улыбка: — Ты правда думал, что я уже не способен на большее? Так недооцениваешь своего наставника? Когда он улыбнулся, Шань Чао почувствовал, будто его сердце сжали стальные тиски. Сознание помутнело, боль отступила — осталось лишь невыразимое тепло, хлынувшее из самых глубин его существа. В следующий миг тотем на лице Се Юня ожил, линии поползли вверх, наконец достигнув зрачка. Его левый глаз остался прежним, но правый внезапно стал ярко-лазурным. У ног закружился вихрь, взметнулся вверх и превратился в поднимающегося дракона. ...Инь Кайян замер. Он в недоумении поднял взгляд. В небесах над ними тяжелые тучи смыкались в воронку, из нее били молнии, озарявшие мир призрачным светом. Из пустоты медленно возникла тень, сравнимая с горным хребтом, и без тени страха явила миру свое истинное, величественное обличье. — ...Как это возможно... — прошептал Инь Кайян. Чистейшая лазурь чешуи. Пять когтей древнего золота. Существо, повелевающее бурями, способное достигать небес и пронзать землю. Это был не тот юный, не до конца сформировавшийся дракон Се Юня. Это было другое существо — зрелая, невероятно мощная самка дракона, которая по всем законам уже должна была исчезнуть из этого мира. Инь Кайян медленно выдохнул и отозвал Сюаньу обратно. Теперь он наконец понял, кем была эта драконица.

Глава 49. Дух дракона

* «Дух дракона». Обыгрывается как прямое значение, так и образное – «дух/сущность императора»

***

У подножия алтаря Цзянчань ледяной ветер трепал золотые знамена над воротами. Императрица У резко отступила на несколько шагов от скрестившихся со звоном мечей и гневно воскликнула: — Ну, смелее! Кто посмеет обыскивать меня?! Ее голос прогремел, словно удар грома среди ясного неба, даже опытные убийцы «Темных врат» на мгновение замерли. — М-мы не смеем оскорбить Ваше Величество, — с усилием выдавил Хэлань Миньчжи, не отрывая взгляда от властных глаз императрицы. — Но если Ваше Величество чисты перед Небом и действительно не прячете оружия, стоит лишь показать руки, скрытые в рукавах, и все станет ясно. Императрица усмехнулась: — Ты хочешь, чтобы сама императрица оправдывалась перед тобой? Кто ты такой? Хэлань Миньчжи стиснул зубы, не в силах отвести взгляд от ее рук, спрятанных в складках парчовых рукавов. — Ты перешел на сторону Инь Кайяна, — холодно продолжила императрица, — а значит, предал и род У, и род Хэлань. Отныне ты всего лишь псина «Темных врат». Но что ты будешь делать, когда и они вышвырнут тебя, как ненужную тряпку? — ... — Инь Кайян когда-то без колебаний вышвырнул тебя обратно в семью Хэлань, а теперь ты снова льнешь к нему, как жалкий попрошайка. Неужели ты всерьез веришь, что предатель своего рода может надеяться на хороший конец?! Каждое ее слово резало, как клинок, оставляя на лице Хэлань Миньчжи следы незримых пощечин. Его губы задрожали от ярости и унижения. — Господин Хэлань... — раздался голос из рядов убиц «Темных врат». Голос прозвучал как предостережение, заставив Хэлань Миньчжи вздрогнуть. В его глазах медленно разгоралась ненависть, и, обращаясь к императрице, он сквозь зубы процедил: — Ваше Величество, не нужно мне напоминать о верности роду... В те годы, когда меня отправили в «Темные врата» заложником, используя как пешку для выстраивания отношений с Инь Кайяном, разве кто-то думал о моей безопасности? Кто-то вспомнил хоть на миг о родственных чувствах? Брови императрицы взлетели. — Когда княгиня Вэй вошла во дворец, Ваше Величество поклялись не только не чинить ей бед, но и оказывать всяческую поддержку. И что сейчас? Когда моя матушка умирала от тяжелых родов Вы держали на руках А-Жэня, стояли у ее ложа и клялись воспитывать шестого принца как собственного сына. И где теперь эта клятва?! Впервые за долгие годы кто-то настолько откровенно, без намеков и прикрас, высказывал тайну происхождения шестого принца вот так, в глаза. Пальцы императрицы У в рукавах сжались в белые от напряжения кулаки, ногти впились в ладони. Мучительный плач, казалось, прорвался сквозь тучи, миновал плотные ряды почетного караула и стражу у ворот, и, наполненный холодной влагой, пронесся сквозь лес скрещенных мечей. Хэлань Миньчжи, указывая на императрицу, взревел: — Взять ее! Убийцы «Темных врат» бросились вперед. Императрица сжала в ладони холодящую Иглу умиротворения духа, но прежде чем она успела крикнуть: «Стоять!», — ее взгляд уловил в стороне мелькнувшее движение. Она резко повернула голову. На фоне хмурого неба крепкая стройная фигура взмыла вверх с криком, предупреждающим всех: — Здесь убийцы! Меч Лунъюань со звоном вырвался из ножен, словно падающая звезда рассекая небо, и одним взмахом перерубил десятки летящих стрел! Глухо стукнув подошвами о камень, человек вскочил на высокие ворота. Без единого слова он взмахнул запястьем — и меч полетел вперед. ... Лунъюань, вращаясь в воздухе, рассек пространство сверкающей дугой. На глазах у всех он промчался в цуне от лица императрицы, перерубив пополам несколько мечей — стальные лезвия со звоном разлетелись на куски. Следом раздался оглушительный удар. Меч с такой силой вонзился в обветренную от времени каменную кладку, что вошел в нее полностью, и только рукоять осталась снаружи, еще долго вибрируя от удара! Императрица У, глядя на неожиданного спасителя, прерывисто дышала, и лишь через несколько мгновений прошептала, не веря собственным глазам: — Шань... Шань Чао? *** Палочку благовоний назад. Гигантский дракон медленно склонил с небес свою голову, показывая покрытую чешуей шею и длинные усы, развевающиеся в поднявшемся ураганном ветре. Шань Чао, вонзив Лунъюань в землю для устойчивости, в изумлении разглядывал мерцающий в облаках силуэт Лазурного дракона: — Это… что? Та самая легендарная раскрытая печать? Се Юнь усмехнулся, но объяснять ничего не стал. Почему-то сейчас его лицо уже мало напоминало живого человека — если приглядеться, под прозрачной как бумага кожей проступали едва заметные темные прожилки и пятна. Словно души умерших из иного мира с ревом пробуждались в его теле. — Я долго не продержусь, — спокойно сказал Се Юнь, — полчаса — мой предел. На алтаре Цзянтань явно что-то пошло не так... Сначала надо разрушить заклятье марионетки, которое Инь Кайян наложил на императора... На вершине горы в нескольких ли отсюда император поднимался на алтарь под крики чиновников: «Десять тысяч лет!». Темные тучи, окутанные зловещим сиянием, стремительно сгущались над ними. Шань Чао глубоко вдохнул холодный влажный воздух. Непроизвольно ему вспомнилось, как императрица У поцеловала Се Юня в лоб той ночью; вспомнилось, как наконечник стрелы пронзал ночную тьму над пустыней; а потом — свои твердые слова: «Что бы ни случилось — я не стану помогать тебе...» Пронзительное разочарование и горечь снова накрыли его с головой. Но теперь они были направлены не на того, кто столько раз пытался убить его. А на самого себя. ...На свое слабовольное «я», которое все же не удержалось и бросилось в бой. На это «я», которое, даже выкладываясь изо всех сил, не смогло исполнить желание того, кто так дорог! Шань Чао сглотнул, вытащил семизвездный Лунъюань и тихо сказал: — Возьми. Тайа уже поврежден... Но Се Юнь отвел его руку: — Не надо. Твой путь будет более опасным. Его пальцы были ледяными и удивительно нежными. Шань Чао резко отвернулся, сердце бешено колотилось, но он не мог найти слов. Се Юнь продолжил: — Пообещай мне кое-что. Введи золотую иглу в висок императора, а затем останься на алтаре, чтобы помочь императрице завершить ритуал. Не приходи сюда. Если я погибну, Цзиньсинь передаст тебе все мое состояние. Тогда... весь мир будет перед тобой, иди куда захочешь. Только не возвращайся больше в Чанъань. Се Юнь внезапно остановился. Спустя мгновение он протянул руку, и его пальцы скользнули по резким чертам лица Шань Чао, стирая полузасохшую кровь, которая брызнула на него при отсечении лапы Сюаньу. Точно так же когда-то он вытирал с лица своего ученика пыль и пот. Точно так же много лет назад молодой Се Юнь склонился, чтобы поднять избитого мальчишку из шатра работорговца и унести на своей спине. — Иди, — произнес Се Юнь. — ...Отлично, — сказал Инь Кайян, глядя как Шань Чао покидает поле боя. Он понимал, что не сможет его остановить и даже не попытался вмешаться. Вместо этого он лишь усмехнулся и медленно захлопал в ладоши. — Неужели твоя ссылка в Северную пустыню все это время была частью твоего плана? Се Юнь не ответил. — Сколько поколений даосских мастеров потратили свои жизни, чтобы вычислить, где взойдет новая Полярная звезда. Сколько сил у тебя ушло на то, чтобы подчинить ее себе еще до восхождения к зениту?.. — Инь Кайян рассмеялся. — Скрытые нити, тянущиеся через тысячи ли… А-Юнь, твоя расчетливость поистине пугает. Се Юнь наконец оторвал взгляд от удаляющейся фигуры Шань Чао. На фоне гигантского драконьего силуэта, простирающегося от земли до небес, он поднял меч Тайа, и его ладонь медленно провела по потрескавшемуся клинку древнего лезвия: — Стыдно признать, но ни того, ни другого я не добился... Узоры на его коже, стали ярче и активно расползлись по его руке, перетекая на меч. Лезвие вспыхнуло ослепительным синим светом — и в мгновение ока стало как новое! — Вместо пустых угроз, — губы Се Юня искривила насмешливая улыбка, — может, лучше взглянешь на куда более серьезную опасность перед тобой?.. Наставник... Огромный дракон кружил в море облаков, как вдруг заметил в глубине ущелья молодого Лазурного дракона с распоротым брюхом — и замер. В следующий миг раздался рев, полный такой неистовой ярости, что, казалось, небеса раскололись. Драконица спикировала вниз и смела Сюаньу со всей мощью удара! Со времен легендарной битвы, когда Лазурный дракон в одиночку противостоял всему роду Алых фениксов с мечом в руках, мир не видел столь грандиозного и устрашающего зрелища. Драконица волочила Сюаньу по ущелью, ее панцирь крошился под ударами, обломки летели во все стороны. Беззвучный вопль священного зверя эхом разнесся в поднебесье, и ударная волна прокатилась, сокрушая вековые деревья на склонах. Огромное, словно бесконечное, тело дракона извивалось в бешенстве, сотрясая горы. Глыбы, сорвавшиеся со склонов, сталкиваясь с его чешуей, высекали снопы искр и рассыпались в пыль. Острые, как лезвия, осколки камней, клочья плоти, куски панциря Сюаньу, на всем их пути усеяли землю, образуя зловонную тропу. А в конце ее раздался пронзительный визг и звук рвущейся плоти — драконица прижала Сюаньу к скале и живьем разорвала ее панцирь! Инь Кайян, исторг изо рта черную кровь и едва успел поднять меч, чтобы парировать удар Се Юня. — Жестоко… — прохрипел он. В глазах Се Юня, один из которых был черным, а другой — лазурным, отразилась ужасающая картина битвы. Он холодно сказал: — Сдавайся, наставник Инь. Ты проиграл. Однако Инь Кайян лишь развернул клинок. Синьтинхоу и Тайа сошлись в серии молниеносных ударов, пока не замерли в смертельном блоке. Убийственная энергия расходилась от них круговыми волнами: — Да ну? Смертная аура твоей матери уже проявляется. Как долго ты еще продержишься? Се Юнь слегка нахмурился. — Сюаньу уже была серьезно ранена Полярной звездой. Будь это истинная печать взрослого Лазурного дракона, одного удара хватило бы, чтобы разорвать ее в клочья. Но то, что ты призвал — всего лишь последний след, оставленный Лазурным драконом в этом мире, — Инь Кайян сделал паузу. — Эта техника передачи драконьей души запрещена. Я видел ее лишь в древних свитках... Твоя мать перед смертью оставила часть себя внутри тебя, не так ли? Се Юнь молчал. Внезапно Инь Кайян сложил два пальца и ткнул в правый глаз Се Юня, мерцающий лазурью: — ...Этот глаз? Се Юнь уклонился, отступив и высвобождая меч из его блока. В небесах сформировался луч синего света, упал на клинок ослепительной вспышкой и обвил его, словно дракон. Вокруг Тайа мгновенно зазмеились жуткие электрические разряды длиной в несколько чжан! — Да, — холодно произнес Се Юнь, стоя посреди паутины причудливо извивающихся смертоносных молний. — Но я умру только после тебя. Он резко развернул запястье — Тайа с ревом превратился в дракона и устремился к Инь Кайяну! Бум!!.. —... — Не... не плачь... В темной комнате изящные, но очень холодные пальцы женщины снова и снова гладили лицо малыша. Ее взгляд был полон нежности и тоски: — Не плачь. Мама не оставит тебя. Мама всегда... всегда будет с тобой... Мальчик рыдал, слезы ручьями катились по щекам, падая на циновку. — Я не позволю, чтобы тебя топтали и обижали... чтобы алчные людишки использовали тебя... ...— Чтобы ты скитался на чужбине, терпел голод, холод и всю жизнь страдал... Ее ногти вонзились в его веко, растянули глазницу до предела и аккуратно вынули глазное яблоко. Пронзительные крики ребенка разрывали тишину, но женщина, сжимая еще теплый глаз, стиснула зубы и вырвала собственный правый глаз, окутавшийся чистым лазурным светом. Затем она вставила его в глазницу сына... — ...Пусть мои глаза следят за тобой... Слезы наконец хлынули из ее прекрасных очей: — Пусть я увижу твое богатство, славу и счастье... ...— Пусть я увижу, как ты взойдешь на вершину, недосягаемую для простых смертных... Бум!!.. Ударная волна стремительно взмыла вверх, подхватив с собой бесчисленные обломки камней, и с силой обрушилась вниз, пригнув к земле все окрестные травы. Когда пыль медленно осела, взгляду открылась картина: Синьтинхоу скрестился с Тайа в смертельной схватке, высекая ослепительные искры, в точке их соприкосновения воздух дрожал от чудовищной силы. — А-Юнь... — Инь Кайян, тяжело дыша, прислонился спиной к скале. Его голос звучал мягко, почти как шепот: ...— У тебя идет кровь из правого глаза. Синьтинхоу отчаянным усилием рванулся вперед, рассекая раскаленный воздух, и мощным взмахом отбросил Тайа! *** В тот же миг, на горе у подножия алтаря. Шань Чао спрыгнул с каменной стены, окружающей алтарь, и с грохотом приземлился, подняв клубы пыли. Он был похож на бога войны, сошедшего с небес. Перед ним столпились убийцы «Темных врат», но он, не дрогнув, схватил ближнего за горло, свернул ему шею, выхватил у него меч и смел всех с пути одним широким взмахом, очистив пространство вокруг себя! — Схватите его!!! — безумно завопил Хэлань Миньчжи. —Кто коснется — умрет! — прогремел в ответ Шань Чао, и его голос, подобно грому, пронесся над полем боя. Звон стали слился в единый оглушительный грохот. Шань Чао в одиночку прорвал окружение. Несколько убийц, едва успев скрестить с ним оружие, были отброшены взмахами меча, словно соломинки. Хэлань Миньчжи уже открыл рот для проклятия, как вдруг увидел, как Шань Чао стремительно взмыл в воздух, буквально пронесясь по головам ошеломленной стражи, и в мгновение ока оказался перед ним! — Осторожно! — крикнула императрица У. Шань Чао развернулся и нанес удар. Стальной длинный меч, словно колесо смерти, рассек пополам убийцу, пытавшегося атаковать его сзади! Фонтаны крови взметнулись вверх. Отрубленная кисть руки со шлепком упала к ногам императрицы в одеянии, украшенном золотыми фениксами. Она на миг замерла — но тут же, даже не взглянув на нее, развернулась, прошла сквозь кровавое поле боя, подошла к стене и с силой выдернула семизвездный Лунъюань из каменной кладки: — Чао-эр! Даже не обернувшись, Шань Чао ловко поймал в воздухе брошенный ему клинок. ...В тот миг их взаимодействие достигло совершенства. Левой рукой он блокировал длинным мечом удар троих убийц, а правой — взмахнул мечом. Удар, сокрушающий все на своем пути, превратил врагов в кровавое месиво! — Вперед! Прикрывая императрицу, он схватил ее за руку и стремительным прыжком преодолел несколько десятков чжан, приземлившись у подножия девяноста девяти ступеней нефритовой лестницы, ведущих к алтарю Цзянчань. Позади раздался исступленный рев Хэлань Миньчжи, убийцы «Темных врат» бросились в погоню. Шань Чао слегка склонил голову, но взгляд его так и не упал на императрицу: — Прошу прощения за дерзость, Ваше Величество. Он не стал спрашивать императрицу о том, как она назвала его, забывшись в минуту опасности; если прислушаться, в его тоне даже сквозила ледяная отстраненность. И все же, в сердце императрицы неожиданно что-то дрогнуло — сильно, до боли. Он пришел в Чанъань из далекой Северной пустыни, вступил под эти низкие свинцовые тучи, в эту кровавую бойню, где царила беспощадная жестокость. И когда он, покрытый ранами, прорывался сквозь лес мечей и смертельные ловушки, в тот миг ей вдруг почудилось, что в нем мелькнуло ее собственное отражение. ...Та часть ее самой, что была неотрывно связана с ним узами крови, знакомая и чужая одновременно, живущая в самой глубине души.

Глава 50. Отсеченная рука

* «Отсеченная рука». Также в значении «отрезанный ломоть».

***

Император над алтарем высоко поднял винный кубок, а над ним тучи сгустились в стремительный вихрь, глухо рокочущий грозовым ревом. У подножия алтаря Цзянчань, поднимающегося к самым небесам, внезапно раздался шум. Наследный принц обернулся — и в его глазах застыло изумление. Императрица У стремительно взбегала по нефритовым ступеням, а за ее спиной взметнулся порыв смертоносного ветра. Не сбавляя шага, она лишь увидела, как Шань Чао резко развернулся, взметнув стальной длинный меч. Дзынь!!.. Ослепительная вспышка, искры, звон стали — удар пришелся в считанных цунях от ее виска. Вслед за этим раздался вопль убийцы «Темных врат», и чье-то массивное тело покатилось вниз по ступеням... — Шань Чао, осторожно! — крикнула императрица У. Он не ответил. Развернувшись, он схватил ее за плечо и рванул вперед с такой силой, что они словно взмыли в облака, приземлившись на десятки ступеней выше. Императрица мельком заметила кровавое пятно, расплывающееся у него на плече, и вскрикнула: — Что это? Как тебя ранили? — Пустяки, — коротко бросил он. — Ты знаешь, что там с Се Юнем? — Нет. Императрица почувствовала, что в его словах сквозит какая-то глухая неприязнь к ней, но не смогла понять, чем это могло быть вызвано. Ей тут же пришло в голову, не узнал ли он чего-то... но, внимательно изучив его лицо, она не обнаружила никаких намеков на это. — Медлить нельзя, — лишь кивнула она. — Нам нужно подняться как можно скорее. — Царственная матушка?! Наследный принц стремительно спустился с вершины алтаря по нефритовым ступеням. Не успев ничего спросить, он одним взглядом охватил преследующую их вооруженную толпу — и лицо его исказилось от потрясения: — Что происходит? Почему брат Шань Чао здесь? — Прочь с дороги! Подхватив подол, императрица У одним шагом перемахнула через пару ступеней, но в этот момент сзади донесся исступленный вопль Хэлань Миньчжи: — Ваше Высочество! Императрица с оружием замыслила покушение! Остановите ее! Принц побледнел. Пока он застыл в нерешительности, Шань Чао, даже не оборачиваясь, метнул длинный клинок назад! Он со свистом рассек ледяной ветер, пронесясь над головами, как падающая звезда. В последний миг, прежде чем он смог пронзить Хэлань Миньчжи, несколько людей «Темных врат» бросились вперед, отталкивая его. Клинок вонзился в землю, пролетев в цуне от его лица. — По-покушение?! — забыв о страхе, принц поспешно преградил путь императрице. — Матушка! Отец совершает троекратное подношение вина! Умоляю, остановитесь! — Священный император находится под контролем предателей! — гневно воскликнула императрица У. — Немедленно пропусти нас! — Каких предателей? Отец в полном сознании! Матушка, осторожнее со словами! Императрица замерла, будто впервые заметив какую-то странность в сыне, и оглядела его с головы до ног. Губы принца были плотно сжаты, а в глубине глаз читалась неуверенность — неизбежный след материнского деспотизма. Раньше, оставшись с ней один на один с ней, он бы уже отступил, не осмелившись даже перечить. Но сегодня он стоял непоколебимо, словно выросшая перед ней стена. Ее четырнадцатилетний первенец, уже сравнявшийся с ней ростом, в золотых одеждах наследника с вышитыми морскими драконами. Нефритовые подвески его короны мелко дрожали в такт учащенному дыханию. Императрица У глубоко вздохнула, и ее острый взгляд впился в глаза наследника: — Хун-эр, сегодня ты твердо решил порвать с матерью, да? Принц вздрогнул: — Разве с давних пор царственная матушка не считает сына гвоздем в глазу, от которого надо избавиться, чтобы обрести покой? Позади них бушевала битва — рев атакующих, грохот падающих тел, звон стали и вопли раненых сливались в оглушительный шум. Металлический запах, то ли от клинков, то ли от кровавых ран, наполнял ледяной ветер, который трепал роскошные одежды матери и сына. — Когда я рожала тебя, мне следовало предвидеть этот день... — медленно проговорила императрица. — ...Судьба играет нами. Такова воля Небес. Внезапно она шагнула вперед. Принц в ужасе бросился преградить путь — но императрица без колебаний пнула его ногой, опрокинув на ступени! — Матушка! Он в отчаянии ухватился за ее ногу, не давая пройти. Императрица отвесила ему пощечину — началась неистовая борьба. В этот момент Шань Чао, отбросив очередную волну убийц «Темных врат», мечом Лунъюань рассек воздух. Меч высвободил дугообразный световой клинок, пронесшийся на несколько чжанов, прежде чем раствориться в воздухе. — Ваше величество! — крикнул он, стремительно приближаясь. Мать и сын одновременно подняли головы. — Дайте мне Иглу успокоения духа! В тот миг императрица У едва могла поверить своим глазам — она не ожидала от этого юноши такой решимости и беспощадности. Но тут же из глубин ее души поднялось странное, почти материнское облегчение: — Лови! Шань Чао поймал в воздухе золотую иглу под пронзительный вопль наследного принца: — Брат Шань Чао! Что ты задумал?! Не удостоив его ответом, он взмыл на вершину алтаря Цзянчань. На высокой платформе император, дрожащими руками проливая жертвенное вино на землю, обернулся и хрипло спросил: — Что происходит? Кто смеет шуметь? Ты… Шань Чао? В его взгляде мелькнуло доверие к молодому и статному телохранителю, напряжение слегка спало — но прежде, чем император успел полностью расслабиться, его глаза упали на золотую иглу в руке Шань Чао. — Погоди… что ты задумал?! Стража! Стража! Шань Чао уверенно подошел ближе, почтительно сложил руки: — Простите меня, Ваше Величество. И в следующее мгновение вонзил золотую иглу прямо в висок императора! ...Удар был молниеносным и точным. Император даже не успел вскрикнуть. Его тело затряслось в конвульсиях, и он с глухим стуком рухнул на колени. Шань Чао подхватил его. Из виска тонкой струйкой сочилась кровь, лицо исказилось в мучительной гримасе, кожа стала мертвенно-бледной. Из горла вырывались лишь хриплые, булькающие звуки — зрелище было поистине ужасающим. И тут в голову Шань Чао пришла страшная мысль: «А что, если император не был одержим?» Если нет, то сейчас он совершает убийство императора. Даже если у него нет девяти поколений родни для казни, его самого непременно ждет расчленение живьем. Лицо Шань Чао оставалось невозмутимым, но в глубине глаз мелькнула горькая усмешка, адресованная самому себе: когда наступил худший из возможных моментов, его первым чувством оказался не страх смерти и не гнев на судьбу, а тревога. Тревога за жизнь Се Юня — сможет ли он одолеть Инь Кайяна? Тревога за его будущее — сможет ли он добиться своего без помощи Шань Чао? Он опустил взгляд на свое запястье с алой лентой, концы которой бились на сильном ветру. Когда-то ему казалось, что в дикой спешке примчаться из монастыря Цыэнь в Чанъане во дворец Фэнгао было пределом унижения. Но потом он бросился в смертельную схватку с Инь Кайяном на двенадцатой арене. Он думал, что это и есть самое дно. Но всякий раз, когда приходилось делать выбор, он с удивлением обнаруживал, что способен пресмыкаться еще больше. Еще больше заискивать ради капельки милости. — Кх... кх... — из горла императора вырвались клокочущие хрипы. Его мутные глаза вдруг обрели фокус, и он выплюнул сгусток кровавой пены! Шань Чао ловко уклонился. Дрожащие руки императора вцепились в него, и после долгой паузы тот наконец выдавил хриплое: — Мы… почему Мы… как Мы здесь оказались? Камень свалился с души Шань Чао. В этот самый момент на алтарь ворвалась императрица У, преследуемая убийцами «Темных врат». Увидев сцену перед ними, те побледнели: — Ваше Величество! — Ваше Величество, — громко воскликнула императрица, — прежде выслушайте меня! Блуждающий взгляд императора наконец остановился на Шань Чао: — Ты… расскажи… что с Нами?.. — Ваше Величество находились под влиянием заклятья марионетки Инь Кайяна. По приказу командующего Се я ввел Иглу успокоения духа в височную щель, чтобы вернуть Вам рассудок, — кратко объяснил Шань Чао и поднялся. — Мне необходимо спешить на помощь командующему Се. Прошу прощения за то, что оставляю Вас. Император воскликнул: — Постой! Императрица У сделала шаг вперед, ее лицо выражало нерешительность — у Шань Чао сейчас был идеальный момент для обвинений. Малейшего намека хватило бы, чтобы обратить гнев императора против «Темных врат» и еще больше возвеличить собственные заслуги. Но тот даже не удосужился обратить на это внимания. Повернувшись, он лишь слегка склонился в почтительном, но крайне нетерпеливом поклоне: — Ваше Величество, командующий Се сейчас в смертельной опасности. Медлить нельзя. Позвольте мне сначала помочь ему, а затем вернуться для принятия наказания. Император был ошеломлен. Он даже не успел произнести: «Любимый подданный, останься и защити нас!» — как Шань Чао, не оборачиваясь, уже шагал прочь. Проходя мимо императрицы, он даже не удостоил ее взглядом. Императрица повернулась, глядя в его спину, и выражение ее глаз было неописуемым. Ее, пережившую бесчисленные дворцовые интриги и подковерные битвы, внезапно будто накрыло какое-то тревожное предчувствие. Но, сжав дрожащие пальцы, она не проронила ни слова. *** К северу от горы Шэшоу, в глубине ущелья... Массивное змеиное тело Сюаньу было разорвано на части, панцирь полностью оторван, и лишь окровавленное туловище билось в луже черной крови в предсмертной агонии. Древний дракон, сжимая в пасти огромный, как дом, панцирь, яростно рвал его, словно мстя. В мгновение ока он превратился в изодранные лоскуты. Внезапно Лазурный дракон замер, его шея оцепенела, а из горла вырвался низкий, устрашающий рев. Дзиинь!!.. Меч Тайа, вращаясь в воздухе, отлетел на несколько чжан и с глухим звоном вонзился в скалу неподалеку. Се Юнь резко развернулся, но не успел сделать и шага, как перед ним возник Инь Кайян с поднятым клинком. — Хватит, — спокойно произнес Инь Кайян. Левый глаз Се Юня оставался нетронутым, но правый истекал кровью, которая струилась по его бледному, почти прозрачному лицу до самого подбородка. Яркий контраст между алым и белым был пугающе резким. Однако его выражение лица оставалось ледяным и непоколебимым. Он поднял руку и схватил узкое лезвие Синьтинхоу — татуировка на его ладони вспыхнула ослепительным светом, заставив клинок дрожать от ужаса. Хлоп!.. Инь Кайян сжал запястье Се Юня, вынуждая его медленно отпускать меч: — Ты уже на пределе, А-Юнь. Столько лет кропотливых расчетов — тебе стоит остаться в живых, чтобы увидеть плоды своих трудов. Даже если тебе удастся возвести Полярную звезду на законный трон... Се Юнь резко вскинул взгляд: — Шань Чао! Инь Кайян инстинктивно обернулся. В этот самый момент Се Юнь рванулся к Тайа. Инь Кайян мгновенно понял, что его обманули, и молниеносно нанес удар, но Се Юнь уже кувыркнулся в сторону, выхватил меч и с оглушительным звоном — «Данн!» — блокировал Синьтинхоу. Инь Кайян нахмурился, уже готовый усилить атаку, как вдруг ощутил пронзительно-холодную убийственную ауру. ... Плохо. В последний момент он успел лишь слегка отклониться — и почувствовал, как его левая рука сначала онемела, а затем ее обожгло адской болью. Кровь хлынула, будто прорвав плотину, разлетаясь во все стороны — левая рука Инь Кайяна была отрублена по локоть! Шань Чао развернул клинок, рассекая сгустившийся воздух. За долю секунды Инь Кайян, с яростно вспыхнувшими тотемами, сумел поднять меч и в цуне от собственного горла блокировать удар Лунъюаня! Шлеп!.. Мечи скрестились в воздухе, брызнула алая кровь, а отрубленная рука глухо шлепнулась под ноги. — Зачем ты вернулся?! Шань Чао застыл, услышав второй, еще более яростный вопль Се Юня: — Зачем ты вернулся?!!! Инь Кайян разразился долгим смехом, отшатнулся и, к изумлению Шань Чао, внезапно поднял обрубок руки! Ветер со всех сторон стремительно сгустился, превратившись в серый вихрь, который устремился к обрубку. В эпицентре воронки мерцал белый свет, постепенно обретая очертания тотема Черной черепахи, спиралью поднимаясь от плеча к локтю. — Это место — последняя арена состязаний мастеров улиня... — Инь Кайян, захлебываясь кровавой пеной, кашлял и смеялся одновременно. — Пусть я проиграл, но раз ты поднялся сюда, значит принял вызов. ...— Тебе предстоит сразиться с Се Юнем на жизнь или на смерть, победить или проиграть, чтобы решить, кто станет новым лидером альянса улиня, сокрушившим секту «Духов и призраков»! Услышав слова «на жизнь или на смерть», Шань Чао в ярости крикнул: — Что за бред?! — и бросил взгляд на Се Юня, но увидел, как тот отступил от мучительной боли, опершись о скалу, его лицо искажали противоречивые эмоции. — Позволь преподнести тебе подарок, — с хриплым смехом произнес Инь Кайян. — То, что ты безуспешно искал на всем пути из Северной пустыни в столицу... В воздухе материализовалась серебристая рука, медленно соединяясь с культей. Тотем Черной черепахи полностью втянулся в кожу. С громовым вскриком Инь Кайян взметнул руку — и бесчисленные озлобленные духи, вопя, устремились в его сжимающуюся ладонь! Шань Чао, противостоял урагану, вонзив Лунъюань в землю, чтобы сохранить равновесие... И вдруг ощутил ледяной укол в затылке. Тончайшие, почти невидимые золотые иглы выскользнули из его меридианов, сверкнули в воздухе — и были схвачены ладонью Инь Кайяна. Иглы успокоения духа! Зрачки Шань Чао резко сузились, затем расширились до предела. Он инстинктивно обернулся к Се Юню, но тот, согнувшись, тяжело дышал, и не видел этого мгновения. — ...Воспоминания. Инь Кайян наконец выдохнул последнее слово, усмехнулся, и в его глазах вспыхнул призрачный свет, словно отражение луны в воде. Шань Чао резко прижал ладонь ко лбу, на котором набухли вены. Его сознание мгновенно затопили обрушившиеся с небес осколки памяти! — ...Зачем ты убиваешь меня?! ...— Почему ты заставляешь меня умирать?! ...— Ты спас меня, вырастил, учил читать и сражаться — лишь для того, чтобы сегодня самому прикончить меня?! В безбрежной пустыне, освещенной луной, острый конец меча упирался в покрытый кровью лоб подростка. Тот, дрожа, поднял взгляд — по лезвию, к его холодному блеску — и в знакомых прекрасных глазах, смотрящих свысока, увидел собственное жалкое отражение. — Тебе не следовало рождаться в этом мире. А я вырастил тебя и обучил — разве не вправе потребовать компенсацию?.. ...— Даже если я расскажу тебе всю правду сейчас... как ты собираешься отплатить мне? На краю обрыва Шань Чао издал звериный рев, вцепившись руками в голову. Его взгляд метался между осознанностью и бредом. Сознание беспомощно металось между реальностью и видениями. Все образы сплелись воедино, доводя его до исступления — он уже не понимал, где находится. Инь Кайян с изысканной учтивостью склонился: — Дальше разбирайтесь сами... И, подпрыгнув, растворился в воздухе под отдаленный рев Сюаньу. Шань Чао, все еще дрожа, поднял голову — и увидел, как Се Юнь, сжимая Тайа, шагнул к нему навстречу.

Глава 51. До самого сердца

* До самого сердца» (钻心). Буквально — несколько значений: «добраться до сердцевины», «пронзающий до сердца». То есть «добраться до сути», «пронизывающая сердце боль», ну и буквально — «пронзить сердце».

***

— Наставник, подождите меня! В бескрайних желтых песках звенели верблюжьи колокольчики. Босоногий подросток взбежал на дюну, остановился за спиной молодого человека и, упираясь руками в колени, перевел дух. Потом выпрямился с любопытством: — Наставник, на что Вы смотрите? Ветер гнал золотистые песчинки к горизонту. В глазах молодого человека отражалась бескрайняя лазурь. Наконец он тихо произнес: — На родину... На лице подростка отразилось недоумение. Молодой человек одной рукой слегка сжал его плечо, а другой указал на восток — туда, где за горами, реками и бескрайними песками солнце поднималось над линией горизонта: — Там стоит великий город. Восемь рек обнимают его, все страны мира склоняются перед ним, покой и процветание царят в его стенах... ...— Это твоя родина. Место, где ты родился. На краю обрыва у горы Шэшоу воздух вдруг застыл, наполненный смертельной угрозой. Шань Чао, тяжело дыша, отступил назад. Он зажмурил веки, потом широко раскрыл глаза, пытаясь разглядеть приближающуюся фигуру. Но его зрение оставалось затуманенным — единственное, что он мог ясно видеть в этом калейдоскопе образов, был медленно поднимающийся клинок Тайа в руках Се Юня. — Десять тысяч стран склоняются перед престолом... вечный мир и процветание... ...— Там ты был рожден. Деревянная дверь с грохотом распахнулась. Лунный свет и ледяной ветер ворвались в темную хижину — юного Шань Чао, изможденного и окровавленного, Се Юнь грубо втолкнул внутрь. Наставник швырнул его за шиворот, и подросток с размаху тяжело рухнул на пол. — Чего ты хочешь? — с трудом поднимаясь, он вцепился в ледяные пальцы наставника, словно утопающий хватается за последнюю соломинку. — Скажи, чего ты хочешь! Я отдам тебе все! Все, что у меня есть! Моя жизнь... — Твою жизнь, — холодно произнес Се Юнь. Шань Чао застыл. Его зрачки сузились от ужаса. — Я спас тебе жизнь. Разве я не могу забрать ее обратно? Подросток разжал пальцы и отшатнулся. Слезы подступили к глазам. — Зачем так жестоко... — прошептал он в отчаянии, наконец выдавив давно скрываемую тайну: ...— Я... я люблю тебя, наставник... ...— Я люблю тебя… Но прекрасное лицо Се Юня оставалось бесстрастным, будто высеченным изо льда. Даже его слова, произнесенные тихо и четко, словно застыли в воздухе: — Я тебя не люблю. Глухой стук — спина подростка ударилась о глиняную стену. Эти стены когда-то были его самым теплым убежищем, местом, где он рос среди бескрайних песков. Каждая царапина на них — отметина, оставленная им за эти долгие годы. Подросток медленно сполз по стене, словно последняя капля надежды и тепла покинула его, и безвольно опустился на колени. — Это… из-за почтовых соколов? — хрипло прошептал он. — Кто-то приказал тебе убить меня… да? В ответ — лишь гнетущая тишина. Воздух между ними сгустился, превратившись в лед, сковавший горло. — Умоляю, наставник... Скажи, кто этот человек, — подросток поднял заплаканное, перемазанное кровью лицо, слезы катились по щекам. — Я убью его. Даже если мне придется ползти на коленях, даже если это будет стоить мне жизни... Тогда ты станешь свободным. Мы сможем вернуться к тому, что было раньше... Сможем жить вместе в этой пустыне, как всегда... Хорошо? ...— Давай просто... сделаем вид, что ничего этого не было. Ты останешься моим наставником, а я — твоим учеником... Хорошо? Его отчаянные рыдания разносились ветром, огибая серебристые дюны, чахлые кустарники и темные речные протоки. Вдали мерцали холодные звезды. Весь шум мира разом исчез, оставив лишь одинокую хижину на краю горизонта вечности. Прошло очень много времени, прежде чем Се Юнь наконец сделал шаг вперед. Он остановился перед юношей и холодно взглянул сверху вниз на его умоляющие глаза: — Ты сказал, что готов на все... Так сможешь ли ты снова подняться на вершину этого мира для меня? Подросток остолбенел. — Если ты завоюешь величайшую власть и высочайший статус, если будешь править империей, повелевая всеми землями... тогда мы сможем вернуться к тем дням, когда ничего не случилось. Но способен ли ты на это? — ... — губы подростка дрожали. Он долго молчал, потом недоверчиво покачал головой: — Что... что ты имеешь в виду под «снова»? ...— Подожди. Се Юнь... — Шань Чао, едва удерживаясь на ногах, уперся Лунъюанем в каменную расщелину. Его сознание уплывало: — Ты сказал «снова»... Значит ли это, что ты... Губы Се Юня зашевелились, будто он что-то говорил, но в ушах Шань Чао стоял только оглушительный звон. Головокружение и боль сплелись воедино, безжалостно испепеляя последние остатки его рассудка. Он лишь увидел, как Се Юнь поднимает руку — и Тайа обрушивается на него. Данн!!.. Лунъюань скрестился с Тайа, и в воздухе зазвенел неприятно-долгий, затухающий отзвук. — Отпусти! — Се Юнь резко дернулся, высвобождая руку из хватки подростка, и указал на тонкую полоску пыли, поднимавшуюся на горизонте. — Они уже близко, ты слепой?! Мне нужно уходить! Хочешь умереть — не тащи меня за собой! Многодневный переход вымотал подростка до предела, и этот толчок стал последней каплей — он рухнул на песок, полностью обессилев. Палящее солнце прожигало кожу, раскаленные волны воздуха обжигали легкие. Грубый песок мгновенно покрывал тело волдырями. Се Юнь шагал прочь, уже отойдя на десяток шагов, когда подросток, собрав последние силы, поднялся и, спотыкаясь, бросился вслед, схватив его за запястье! — На... наставник... — его потрескавшиеся губы кровоточили. Из-за обезвоживания кровь была густой, смешиваясь с грязью на подбородке. — Скажи мне... тебе правда нужно возвращаться? Неужели нельзя... Се Юнь резко обернулся — и взгляд подростка, полный отчаянной решимости, впился в него, словно взгляд израненного волка, загнанного в тупик. — Кроме того, к чему ты стремишься... денег, власти... были ли в тебе хоть какие-то чувства ко мне? ...— Чувства учителя к ученику, неважно, какие ... хоть какая-то любовь? Пыльная полоска на горизонте вилась, становясь все ближе. Се Юнь раздраженно выдохнул, схватил руку подростка, сжимавшую его из последних сил, и резко разжал пальцы, в последний раз повторив: — Если не хочешь умереть — проваливай. Уходи! Подросток пошатнулся и рухнул на колени в песок. Се Юнь развернулся и ушел, даже не оглянувшись. Его решительно удаляющаяся спина слилась в памяти подростка с человеком, который когда-то откинул полог шатра и вошел внутрь, встретившись взглядом с избитым ребенком. Тогда, в тот миг, он всем сердцем поверил, что это стало началом всей любви и надежды в его жизни. Но лишь сейчас он осознал, насколько абсурдной была эта иллюзия. Его не любили. И не было никакой надежды. Все, что казалось прекрасным, оказалось ложью, пропитанной расчетом и выгодой. — Се Юнь… — подросток вцепился в песок, раздирая ладони в кровь. Боль вырывала из него хриплые, отчаянные вопли: — Се Юнь!.. Се Юнь!.. Это имя кровавым раскаленным тавром вжигалось в его сердце снова и снова. А вдали Се Юнь, будто раздраженный этими криками, резко обернулся и рявкнул: — Заткнись! Подросток в отчаянии помотал головой. — Я просто использовал тебя! Мне нужна величайшая власть и положение второго после императора! Ты больше не представляешь ценности, ты бесполезен! Проваливай! ...— Если не хочешь умереть — поднимайся и убирайся отсюда! Кланг!!.. Мечи вновь столкнулись, заставив содрогнуться окружающие скалы. Обломки камней и пыль обрушились на содрогающиеся плечи Шань Чао. — Ты готов? — без тени эмоций произнес Се Юнь, развернув Тайа плавной дугой. Шань Чао невольно наморщил лоб. Его взгляд был мутным, сознание — спутанным. Яростное пламя ненависти пожирало каждую нервную клетку, лишая его способности видеть и слышать происходящее вокруг. У подножия полуразрушенной платформы начали собираться разбежавшиеся было солдаты. Вдали Ма Синь уже спешил с отрядом императорской стражи. — Ты готов? — повторил Се Юнь. Взгляд Шань Чао наконец сфокусировался. В его глазах, впившихся в лицо Се Юня, появился багрянец. Тайа развернулся под коварным углом и обрушился сверху вниз, прямой удар в сердце, удар, который показался Шань Чао до боли знакомым. — Говорят, что в созвездии Ковша и Быка явилось пурпурное сияние — это дух двух мечей, пронзающих небеса. Один зовется Тайа, другой — Лунъюань... Самый яркий фрагмент памяти обрушился на него, заполняя все сознание: — Лунъюань... сегодня прервет твою жизнь... В тот миг меч, два года пронзающий его в ночных кошмарах, слился с нынешней стремительной атакой Тайа. Все превратилось в ледяные глаза Се Юня из его иллюзии. — Лунъюань... ...— ...сегодня прервет твою жизнь. Клац!!.. Шань Чао железной хваткой сжал рукоять меча. Под кроваво-красным солнцем он рассек бушующие пески, обрушившись на тот самый смертоносный удар двухлетней давности. Невдалеке Ма Синь закричал: — Нет! Пшших!!.. Кровь хлынула, толчками выплескиваясь под хмурое небо. Все смешавшиеся звуки на утесе растворились в серой безмолвной дымке, все хаотичные видения и воспоминания разом отступили. Время замедлилось до полной остановки. Только Тайа вырвался из ослабевших пальцев Се Юня и вращаясь, пролетел в воздухе. ... Лунъюань вошел в левый бок Се Юня, пройдя в цуне от сердца, и окровавленное лезвие вышло со спины! Шань Чао содрогнулся всем телом, крик вырвался из его горла прежде, чем он осознал это: — Се Юнь!!! Но было уже поздно. Се Юнь опустился на колени, его дыхание прервалось от боли, удивления и шока, и он медленно рухнул на землю.

Глава 52. До глубины костей

— Прижмите рану! Крепче! — Командующий! — Рана расходится! Кипяченые бинты, сейчас же! Хлестал проливной дождь, собирая кровь в извилистые ручьи, стекающие по каменным ступеням дворца. Бессчетные слуги с кувшинами горячей воды и свертками ткани сновали туда-сюда, никто не останавливался возле Шань Чао, никто даже не бросал в его сторону взгляда — словно он был пустым местом. Ледяной зимний дождь промочил Шань Чао насквозь, и цепенящий вязкий холод просачивался до самой глубины костей, пронизывающий как иглы. Он не чувствовал своего тела, только взгляд был неотрывно прикован к окровавленному порогу в нескольких шагах от него. — Не останавливается! — из-за дверей раздался отчаянный крик. Звуки харканья кровью, топот ног и панические возгласы слились воедино, пока резкий окрик императрицы У не перекрыл весь этот шум: — Немедленно созвать всех дворцовых лекарей! Быстро! Дворцовая служанка выбежала за дверь, потеряла туфельку, и, даже не оглянувшись, пропала за стеной дождя. Из покоев тут же раздались крики: — Порошок для ран! — Сыпьте еще, быстрее! Тело Шань Чао, до этого окаменевшее, наконец дернулось — он, пошатнувшись, бросился вперед. Но в следующий миг перед ним со звоном скрестились два клинка – это двое гвардейцев, следивших за ситуацией, резко обнажили мечи, преграждая путь. Кто-то крикнул: — Пришел мастер Мин! Мин Чунъянь появился в конце галереи, его фигура словно плыла в воздухе. Там, где он проходил, гвардейцы почтительно опускались на одно колено. Раньше все знали, что Се Юнь терпеть не может этого пройдоху, но сейчас при его виде в сердцах людей вспыхнула странная надежда. Шань Чао судорожно сглотнул, и наконец из пересохшего горла вырвалось: — Мастер Мин… Мин Чунъянь замедлил шаг и удивленно приподнял бровь при виде серого как пепел лица молодого гварцейца: — Ты что… Но Ма Синь резко шагнул вперед, даже не взглянув на Шань Чао, и с поклоном произнес: — Мастер, прошу сюда. Глаза Шань Чао наполнились кровью, голос сорвался на шепот: — Умоляю Вас… Мин Чунъянь помолчал, затем тихо вздохнул и махнул рукой: — Иди за мной. — Нет! — яростно уперся Ма Синь, — Он, чтобы завладеть титулом главы альянса улиня, предал нашего командующего и попытался убить его! Эта неблагодарная тварь...! — Лечение может потребовать его участия, — холодно прервал его Мин Чунъянь. — К тому же, как поступать с этим человеком, должен решить сам командующий Се... Идем. В комнате царила суета. Императрица У стояла у порога, ее пальцы в золотых наперстниках впились в мраморную ширму с такой силой, что рука дрожала от напряжения. За ширмой несколько человек столпились у залитого кровью ложа. Увидев Шань Чао, они подняли головы, сверкая глазами. Мин Чунъянь быстро подошел к кровати, взглянул — и резко наморщил лоб. Сквозная рана от клинка, тонкая как лезвие, была на левом боку Се Юня. Хотя ее уже засыпали императорским кровоостанавливающим порошком, кровь продолжала течь, смывая лекарство. От потери крови его лицо, покрытое холодным потом, и обнаженный торс приобрели мертвенную белизну. Казалось, в полумраке комнаты его кожа просвечивала насквозь, проявляя синеватые, едва пульсирующие вены. Мин Чунъянь привычно вытер руки горячей тканью, наклонился, ощупал рану и произнес: — Нужно переливание крови. В комнате воцарилась тишина. Императрица У распахнула глаза: — Пе-реливание?.. — Командующий потерял слишком много крови. Он на грани смерти. Нужно взять кровь здорового молодого мужчины и влить ему, чтобы восполнить потерю ци и крови, — Мин Чунъянь оглядел присутствующих. Взгляд скользнул по гвардейцам, и он нахмурился: — В идеале подошла бы козья кровь, но сейчас нет времени. Кто-нибудь из вас... — Я. Шань Чао шагнул вперед. В комнате повисла тишина. Ма Синь взорвался: — Убирайся к черту! Позвольте мне! — Верно, проваливай с дороги! — Я! Возьмите мою кровь! — Мастер Мин! Я… — Тихо! — Мин Чунъянь резко хлопнул по ложу, повысив голос: — Подходящего донора еще нужно найти! Принесите чаши с водой! Присутствующие переглянулись в недоумении, но иного выхода не было — вскоре перед ними стояли две керамические чаши. Мин Чунъянь капнул кровь Се Юня в каждую, затем добавил по капле от Шань Чао, Ма Синя и остальных. Через мгновение лишь в одной чаше две алые капли, словно живые, слились воедино. Ма Синь впился взглядом и взметнулся: — Что это значит?! Мин Чунъянь достал из рукава необычайно тонкую серебряную трубочку и твердо заявил: — Кровь и ци должны соответствовать друг другу. Объяснения сейчас излишни — только гвардеец Шань подходит. Осмелюсь просить: для взятия крови нужны тишина и чистота. Пусть ее величество и остальные временно удалятся. Странный инструмент вызвал шепот в толпе. Несколько человек нервно шагнули вперед, но императрица У резко подняла руку: — Всем выйти! — Ваше величество, мы… Тонкая серебряная трубочка с обоих концов была соединена с золотыми иглами, явно из того же мистического золота, что и Игла умиротворения духа. Вся эта конструкция выглядела пугающей и загадочной. Присутствующие в замешательстве переглянулись, не решаясь пошевелиться, а некоторые даже порывисто шагнули вперед, словно желая что-то сказать. Но тут же императрица резко остановила их: — Назад! Императрица сделала глубокий вдох, затем тихо, но четко произнесла: — Слушайтесь мастера Мина. Императрица, хотя и испытывала крайнюю тревогу, но раньше сама видела, как Мин Чунъянь одной иглой вылечил давние головные боли императора, поэтому приказала всем отойти и сама вышла из комнаты. В последний момент перед тем, как полностью закрыть дверь, она бросила взгляд через щель. Она увидела, как Шань Чао стоит на коленях у кровати: одна его рука была уже проколота золотой иглой Мин Чунъяня для забора крови, а другой он крепко сжимал холодную бледную руку Се Юня, лежавшую без движения. С того места, где она стояла, казалось, что их с Се Юнем ладони полностью сплелись, не оставив ни малейшего зазора. В глазах императрицы У промелькнули изумление, шок и недоверие. Но затем она стиснула зубы, не сказав ни слова, и тихо закрыла дверь. *** Тихий щелчок — в комнате снова воцарилась тишина. Профиль Се Юня сливался с серыми тенями, даже его губы приобрели синеватый оттенок, и ресницы лежали на щеках черными веерами. Мин Чунъянь вставил вторую золотую иглу в локтевой сгиб Се Юня, вытер пот и тревожно сказал: — Это... должно сработать. Подождем. Если почувствуешь дискомфорт, сразу скажи мне... Но Шань Чао не слушал. Он непрерывно передавал внутреннюю энергию через ладонь в ослабленные меридианы Се Юня. Все его зрение, весь его слух, все его ощущения были сосредоточены на этом неподвижном силуэте на кровати. Казалось, в этот момент в мире не существовало ничего, кроме них двоих, связанных теперь даже кровью. Вся ненависть, ревность и боль в этот момент превратились в пепел, постепенно утопая в ледяном отчаянии. Мин Чунъянь вытряхнул из рукава множество флаконов разного размера, выбрал несколько, вскрыл их и, смешав порошки с дворцовым целебным бальзамом, начал посыпать рану на левом боку Се Юня. Неизвестно, из чего был сделаны эти порошки, но комната наполнилась густым ароматом, перебившим даже запах крови. Постепенно кровотечение замедлилось, и вскоре толстый слой лекарства окончательно остановил его. — Готово. Осталось только полностью остановить кровь, а дальше... Прекрати! — Мин Чунъянь вздрогнул: — Достаточно! Тебе что, жизнь не дорога? Он потянулся, чтобы убрать серебряную трубку, но Шань Чао прикрыл руку, не давая прервать переливание. Быстрая потеря крови уже ослабила его настолько, что он едва мог двигаться — в то же мгновение он пошатнулся и чуть не рухнул на пол. Мин Чунъянь сказал: — Я не говорил тебе сливать из себя всю кровь в него! Немедленно остановись! — ...Все в порядке, — упрямо пробормотал Шань Чао. Его губы потрескались и посерели, все тело выглядело изможденным, но в глубине глаз горел необычный, почти азартный огонь. — Все в порядке... ничего... я еще могу... — Ты умрешь! Какой в этом смысл?! Мин Чунъянь в гневе взмахнул рукавом, собираясь сказать еще что-то, но вдруг почувствовал неладное и резко обернулся. На кровати Се Юнь, оказывается, уже приоткрыл глаза. — ...Командующий Се? Мин Чунъянь шагнул вперед, а за ним пошевелился и Шань Чао, но тут же застыл на месте, словно ноги его внезапно налились свинцом. Мин Чунъянь с беспокойством спросил: — Вы в порядке? Взгляд Се Юня, скрытый за опущенными ресницами, был расфокусированным, туманным и неясным. Возможно, благодаря перелитой крови, под его тонкой, словно ледяная корка, кожей проступил слабый румянец — казалось, малейшее прикосновение заставит ее рассыпаться на тысячи трещин. Кризис еще не миновал. Этот человек, командовавший десятками тысяч гвардейцев Северной управы, окруженный бесчисленными таинственными и жестокими слухами, стоявший на вершине могущества империи, должен был быть твердым, как клинок, и холодным, как лед. Но сейчас он выглядел хрупким и слабым. Казалось, достаточно было обхватить это изящное горло, слегка сжать — и жизнь легко уйдет из него. Мин Чунъянь наклонился, но Се Юнь поднял руку, останавливая его. В тишине комнаты дыхание звучало неестественно громко. Под пристальными взглядами двоих Се Юнь опустил руку к своей левой руке и с трудом, но решительно вытащил иглу. — Командующий!.. — голос Мин Чунъяня дрогнул. Сдавленные всхлипы, словно ломающийся лед, медленно просочились в застывший воздух. Шань Чао судорожно вдохнув, Шань Чао зажал рот кулаком, но его плечи неудержимо вздрагивали. — Уходи... — тихо и хрипло произнес Се Юнь. Шань Чао внезапно шагнул вперед и, дрожа, схватил его руку, опустившись на одно колено: — Нет! Я виноват... я правда не хотел... пожалуйста... Се Юнь молча покачал головой. — Ты... если ты чего-то хочешь — я дам все что угодно... Если хочешь чтобы я что-то сделал — я все сделаю для тебя... Пройду горы мечей и море огня, в лепешку расшибусь ради тебя... все, что захочешь — я все смогу... Только умоляю, не прогоняй меня… Он прижал ладонь Се Юня к своему лбу. Слезы градом катились по гордой горбинке его носа и падали на окровавленные шелковые покрывала. — Владыка рек и гор, гроза четырех морей... — в его голосе прорывалось отчаяние, граничащее с безумием. — Если бы только можно было вернуться, когда еще ничего не случилось... совсем ничего... в те дни… Но Се Юнь медленно высвободил руку. — Уходи, — прошептал он, в изнеможении закрывая глаза. — Ты свободен. *** Во второй год эры Линьдэ император Гао-цзун, в сопровождении гражданских и военных чинов, и императрица У, во главе придворных дам внутренних и внешних покоев, собрав послов и вождей всех стран, совершили Священное шествие на восток к горе Тайшань для проведения ритуала Фэншань. Были возведены три ритуальные террасы — «Танцующий журавль», «Десять тысяч лет» и «Благодатное облако», провозглашен новый девиз правления — Цяньфэн, и высечены на камне хвалебные надписи, прославляющие добродетели правителей. Императорская милость осветила всю Поднебесную, даровав всеобщую амнистию. Чиновникам гражданского и военного ведомств третьего ранга и выше пожаловали повышение в титуле, а четвертого ранга и ниже — повышение в ранге. В первый год под девизом Цяньфэн Двое Святейших Владык в сопровождении свиты и почетного караула вернулись в столицу. Командующий Северной стражей Се Юнь из-за тяжелых ран не мог передвигаться. По высочайшей милости императорской четы ему разрешили остаться в загородном дворце Фэнгао до весны, когда он сможет вернуться в столицу. — Я не уйду. Вечером только что выпал снег, и императорский сад у дворца Цинлян утопал в белоснежном безмолвии. Императрица, закутанная в серебристую лисью накидку и облаченная в алые шелковые придворные одеяния, с золотой шпилькой с изображением феникса, украшенной драгоценными камнями и нитями жемчуга, стояла под цветущей сливой. Ее острый, проницательный взгляд скользнул к человеку позади нее. Шань Чао, чьи плечи уже покрылись снегом, стоял неподвижно, как меч, воткнутый в сугроб. Его стройная фигура в одеждах, стянутых на запястьях и талии, дышала непоколебимой решимостью. — Его Величество и я уже решили по возвращении в столицу даровать тебе официальную должность и титул, — императрица чуть повысила голос, — но ты отказываешься? — Благодарю Ваше Величество за милость, — ответил Шань Чао. — Но командующий между жизнью и смертью, и моя вина тяжела. Я не могу уйти. Прошу прощения. Его слова не были громкими, даже звучали мягко, но императрица почему-то уловила в них непреклонную, неоспоримую твердость. — Даже если ты хочешь остаться, чтобы ухаживать за ним, — холодно усмехнулась императрица У, — разве командующий вообще желает тебя видеть? Говорят, прошлой ночью ты снова простоял у ворот его покоев до рассвета, а он так и не открыл тебе дверь. Это правда? — ... — Даже если останешься в резиденции — это ничем не поможет. Лучше вернись в столицу и помоги мне удержать контроль над Северной стражей. Это будет куда полезнее для твоего командующего. К тому же, на арене состязаний мечи слепы — разве Се Юнь может всерьез считать тебя врагом? Возможно, когда он вернется в столицу и увидит твою преданность, вся неприязнь растает. Разве это не идеальный исход? Императрица чувствовала, что сказала уже все — и уговоры, и угрозы. Но в ответ ее по-прежнему встречало молчание. Неподалеку евнух с фонарем обогнул галерею, за ним шла склонившаяся служанка с подносом. Снег скрипел под их шагами. Они несли лекарства в боковые покои. Императрица У повернулась и несколько мгновений разглядывала Шань Чао. Этот молодой человек уже давно перерос ее. Его черты, словно отлитые из темной стали, были резкими, мужественными и холодными. Его фигура была сильной и подтянутой, способной заставить трепетать сердца девушек из внутренних женских покоев. Но его волосы по-прежнему были короткими, а из-под облегающих манжет униформы гвардейца виднелись черные буддийские четки, перевязанные алой лентой. От него все еще веяло аскетизмом храмовой жизни — будто тень строгого монашеского воспитания так и не покинула его. Императрица прищурилась, задумчиво наблюдая за ним: — Так чего же ты хочешь на самом деле? — Ваш слуга заслуживает смертной казни, — ответ Шань Чао был по-прежнему лаконичен. — Когда командующий поправится, я лично сопровожу его в столицу и тогда буду готов принять любое наказание. Такой упертый, что игла не войдет, и вода не просочится — императрица уже не знала как на него повлиять. Будь у нее в руках свитки, она бы непременно швырнула бы их ему в лицо: — То есть, пока Се Юнь не поправится, ты и шагу не сделаешь отсюда? Намерен стоять у ворот дворца Цинлян, как цепной пес, да? — Да. — Я уже раздобыла тысячелетний линчжи! Завтра же отправлю гонцов в столицу, чтобы доставили его сюда для вашего командующего. Даже мертвого им можно воскресить! — ... — Неужели не можешь подождать и пару дней?! — императрица У не могла поверить его упрямству, ее голос стал ледяным. — Шань Чао! Да о чем ты вообще думаешь целыми днями?! В ее словах явно сквозил двусмысленный намек, но Шань Чао лишь на мгновение замер, затем резко поднял взгляд: — Вы нашли тысячелетний линчжи? Это был разговор курицы с уткой. Императрица уже готова была засмеяться от бессилия и наконец отказалась от попыток уговорить его. Резким движением она отбросила рукав одеяния за спину: — Хорошо! Сам разбирайся с последствиями! Я еще готова закрыть глаза, но вот Его Величество... — Когда его доставят? — перебил Шань Чао. Императрица окончательно вышла из себя. — Я сказала все, что хотела. Дальше сам решай! — холодно бросила она и, развернувшись, ушла, гневно взмахнув рукавом. В тот вечер, когда императрица вернулась в свои покои после ужина и собиралась спросить о подготовке к завтрашнему отъезду в столицу, ее доверенная служанка вдруг вбежала с докладом: — Ваше Величество! Гвардеец Шань похитил Ваш приказ о доставке тысячелетнего линчжи и, воспользовавшись моментом перед закрытием ворот, покинул резиденцию! Сейчас он уже мчится в Чанъань! Фарфоровая чашка выскользнула из рук императрицы и со стуком упала на стол. — Что?! Императрица У резко поднялась, ее ум лихорадочно работал. — Знает ли об этом командующий Се? Немедленно готовьте паланкин, я направляюсь в боковые покои! Когда служанка уже повернулась, чтобы выполнить приказ, императрица внезапно осознала что-то и остановила ее: — Стой! Командующий Се знает? — Согласно докладам из боковых покоев, командующий Се все еще в забытьи. Мы не осмелились тревожить больного... Императрица медленно опустилась обратно в кресло. В ее глазах мелькнула неопределенная мысль, и лишь после долгой паузы она махнула рукой: — Уходите. Раз он еще не знает, то пусть пока и не узнает... И чтобы я больше ни от кого не слышала об этом. Доверенная служанка, долго служившая императрице, почувствовала скрытый смысл в словах «пусть пока и не узнает». Она вздрогнула, покорно кивнула и осторожно удалилась. *** Три дня спустя Шань Чао, преодолев тысячу ли, достиг Чанъаня, получил линчжи во дворце и, не теряя ни мгновения, помчался обратно той же дорогой. Через горы и реки, сквозь дожди и ветры, сменяя на почтовых станциях загнанных насмерть лошадей, он наконец вернулся в загородный дворец Фэнгао. У боковых покоев тихо падал мелкий снежок, и земля утопала в белизне. Младшая целительница из помощниц Мин Чунъяня приняла линчжи и скрылась за дверью. Спустя время она вышла на крыльцо и, грациозно сложив руки в традиционном приветствии, тихо сказала: — Господин Шань, прошу Вас вернуться. Линчжи уже передан, вскоре будет приготовлено лекарство. Шань Чао стоял у подножия ступеней, снежинки таяли в его волосах и на ресницах. Глаза, красные от бессонных ночей, и тень щетины на резко очерченном подбородке делали его похожим на изможденного духа. Голос звучал хрипло, будто пропущенный через наждак: — Командующий эти дни… — Уже лучше. Сегодня даже ненадолго смог приподняться. Шань Чао промолчал, но не уходил, словно что-то не решаясь спросить. Наконец, глубоко вздохнув, он тихо произнес: — А он… сказал что-нибудь?.. — Ничего особенного, — голос целительницы сверху прозвучал слегка недоуменно. — Только… велел передать, что принял лекарство, и просил Вас вернуться. Больше ничего. Шань Чао замер, словно покрытый снегом каменный истукан. Спустя долгое время он снова тихо выдохнул: — Понятно… Развернулся и медленно зашагал прочь. В боковом павильоне топилась жаровня, а оконная решетка была приоткрыта. Се Юнь, закрыв глаза, полулежал у окна, укутанный в белоснежную лисью шубу. Его исхудавшее, бледное лицо почти сливалось с мехом — два оттенка белого, неотличимых друг от друга. Мин Чунъянь отложил медицинский трактат и, покачав головой, вздохнул: — Раньше я знал, лишь то, что командующий Се достиг вершин мастерства в боевых искусствах. Теперь же я вижу, что он к тому же в совершенстве освоил и все тридцать шесть стратагем — недаром он взлетел на такую высоту... Се Юнь не ответил. Мин Чунъянь искоса взглянул на него, но увидел лишь безмятежное лицо, словно человек и вправду дремал. Спустя мгновение даос не выдержал и усмехнулся: — Победить без боя: отпустить — чтобы поймать. Командующий, Ваш ход поистине гениален. Остается лишь склонить голову в восхищении! Ресницы Се Юня даже не дрогнули. Его лицо напоминало замерзшую поверхность озера — ни тени эмоций. Лишь через некоторое время он поднял руку и бесшумно закрыл оконную створку, разом отрезав комнату от метели.

***

Примечания

Алтари Многоуровневые террасы со ступенями, на вершине которых стоит жертвенник. «Танцующий журавль» (舞鹤台) — алтарь Фэнсы (封祀坛). В первый день император совершает жертвоприношение Небу, это подготовительный этап. (Танцующий журавль символизирует благорасположение Небес). «Десять тысяч лет» (万岁台), — алтарь Дэнфэн (登封坛). На второй день император запечатывает нефритовые таблички, это основной ритуал. («Десять тысяч лет» – обычное пожелание долголетия императору). «Благодатное облако» (景云台) — алтарь Цзянчань (降禅坛). На третий день император и помощник совершают жертвоприношение земле, это завершающий ритуал. (Благодатное облако несет дождь и урожай земле).

Глава 53. Тоскующее сердце

* «Тоскующее сердце». В оригинале – «子衿», букв. «Твой воротник».

«Твой воротник» — название стихотворения из «Книги песен», древнейшего поэтического сборника Китая. Стихотворение очень известное, эталон выражения любовной тоски, и каждый китаец сразу поймет посыл. Так что название главы — произвол переводчика.

***

В первый месяц под девизом правления Цяньфэн императорская процессия в сопровождении тысяч слуг и охраны покинула уезд Фэнгао. Загородный дворец погрузился в тишину долгой зимы. Дверь бокового павильона оставалась запертой весь день, и лишь младшая целительница с чашей лекарства изредка появлялась на пороге, оставляя за собой змейку следов на снегу, которая вскоре тихо исчезала под новыми хлопьями. Мин Чунъянь наведывался туда раз в три дня — проверял пульс, корректировал рецепты. Его визиты становились все короче, что означало: самое опасное позади. Порой, уходя, он замечал Шань Чао — тот сидел на ветви гинкго, методично полируя лезвие Лунъюаня. Ткань, пропитанная талым снегом, скользила по стали. Под одеждой на его запястье иногда мелькали бусины черных буддийских четок, нанизанных на алую ленту. Однажды Мин Чунъянь остановился и окликнул его снизу: — Эй! Шань Чао замер. — Не войдешь? — ... — Зайдешь проведать? — Мин Чунъянь кивнул в сторону дворика. — Уже очнулся, сидит один! Однако Шань Чао лишь замер на мгновение, затем перевернул клинок и продолжил полировать его, будто не слышал вопроса. Мин Чунъянь испустил долгий вздох. Белое облачко пара растворилось в ветре, несущем колючий снег. Иногда, когда было подходящее настроение, Шань Чао доставал бамбуковую флейту. Ее визгливые, тоскливые звуки чаще всего не попадали в ноты. Теперь, когда дворец опустел, кроме редкого шороха метел слуг да ночных стуков колотушки сторожа, через окно бокового флигеля были слышны лишь эти обрывистые мелодии. Однажды глубокой ночью Се Юнь погасил свечу и присел на край кровати, как вдруг флейта замолкла. Он подумал, что Шань Чао ушел, но спустя паузу мелодия возобновилась, на этот раз четкая, мощная и непрерывная, похожая на песню кочевников с просторов Северной пустыни. Се Юнь долго стоял у окна, прислушиваясь, затем накинул одежду и распахнул дверь. Шань Чао, сидевший на высокой ветке у ворот, резко поднял голову при звуке шагов. Двор застыл в тишине. Лунный свет окутывал снег на крыше и галерее, отбрасывая призрачные блики на каменные колонны. Наконец Шань Чао пробормотал: — Я... разбудил тебя? Се Юнь не ответил. — ... — Спустя долгую паузу Шань Чао пошевелился: — ...Я уйду. Когда он поднялся, с его плеча осыпался снег. Он уже собирался уйти, как вдруг услышал за спиной голос Се Юня: — Тебе не нужно так себя мучить. Шань Чао застыл, на мгновение решив, что ослышался. Затем он вздрогнул как от удара током, и по его телу прокатилась волна жара. — Ты... — он медленно обернулся, — Что ты сказал? — Тебе не нужно так себя мучить, — повторил Се Юнь, и его ровный тон ничуть не изменился. — На арене состязаний каждый рискует жизнью. Мечи слепы. Не стоит переживать. Это был их первый разговор за всю долгую зиму. Шань Чао раскрыл рот, но слова застряли в горле. Лишь спустя паузу он хрипло выдавил: — Но я... не хотел ранить тебя. — Почему? Шань Чао спрыгнул с дерева, и его ноги утонули в глубоком снегу с тихим скрипом. Се Юнь стоял под навесом, Шань Чао — посреди двора. Всего десять шагов между ними, но это расстояние казалось непреодолимым. Шань Чао глубоко вдохнул, и холодный воздух обжег его легкие так, что боль прояснила сознание. Это было что-то вроде самобичевания — жестокое, но отрезвляющее. — Потому что я люблю тебя, — прошептал он.

...— «Такой лазурный твой воротник, такое тоскующее мое сердце... Один день без тебя — как три месяца тянется».

Ветер внезапно налетел, подхватив поземку снежной крупы, взметнул полы одежд, открыв алую ленту для волос, повязанную на запястье Шань Чао. — «Такой лазурный твой воротник...» — бесстрастно произнес Се Юнь. Каждый из этих четырех слов звучал нарочито протяжно, будто он долго смаковал их во рту, прежде чем отпустить на ветер. Затем, словно подумав о чем-то забавном, спросил: — Ты знаешь, что означает это стихотворение? — ... — «Такой лазурный твой воротник, такое тоскующее мое сердце…» ...— «Лазурный воротник» — это воротник одеяния ученого, а «лазурная подвеска» — его нефритовый жетон. Некоторые утверждают, что из-за упадка и смут в царстве Чжэн школы пришли в запустение, ученые и студенты разбрелись кто-куда, и потому в этих строках звучит упрек ушедшим от тех, кто остался — стихи о тоске однокурсников. Но я так не думаю. ...— Это, без сомнения, стихотворение о любви. Молодой человек говорит о влечении сердца к тому, с кем учился, и хочет добиться взаимности. Кадык Шань Чао резко вздрогнул. Он сжал кулаки, и короткие ногти впились в ладони до крови. — Тогда... — медленно продолжил Се Юнь, — привязанность, которую ты испытываешь к своему наставнику... Какая она? Шань Чао заговорил дрожащим голосом. Несмотря на все усилия сдержаться, в его словах слышалось прерывистое, сдавленное дыхание: — Такая... как в этом стихотворении... Влечение сердца к тому, с кем учился... ...— Я хочу... назвать тебя своей женой... Се Юнь закрыл глаза. Звезды зимней ночи сияли ослепительно, словно река Млечного пути хлынула с небес, уносясь в вечную бездну. Они стояли друг напротив друга под этим звездным потоком, будто время и пространство перестали существовать, оставив лишь два безмолвных силуэта. — Невозможно, — спустя долгие мгновения тихо произнес Се Юнь. Он развернулся, бесшумно открыл дверь и исчез за красными стенами и нефритовыми крышами дворца. *** Зима медленно отступала, снег то шел, то таял. В день, когда лед наконец треснул, Се Юнь срезал цветущую ветвь с персикового дерева в углу сада и поставил ее в белоснежную фарфоровую вазу на подоконнике. В третьем месяце эпохи Цяньфэн императорская процессия вернулась в столицу, начались массовые награждения чиновников. Императрица У прислала из столицы весенние одеяния для командующего императорской стражей. Гонец на одном дыхании преодолел восемьсот ли, доставив их в загородный дворец Фэнгао вместе с кратким указом: «Гвардеец Шань отличился на состязании мастеров боевых искусств. Дарую ему титул, усадьбу, золото и служанок. Приказываю немедленно вернуться в столицу для принятия должности. Ослушание недопустимо». Шань Чао принес этот золотистый свиток в боковой павильон, где Се Юнь стоял у окна, с персиковой веточкой в руке, меняя для нее воду. Слушая Шань Чао, он слегка водил по горлышку светлой нефритовой вазы своими белоснежными пальцами, и вдруг с ветки осыпались несколько лепестков и упали на самшитовую оконную раму. — Ясно, — равнодушно сказал он. — Тогда уходи. Рана у его сердца уже затянулась, но Шань Чао знал: под одеждой должны остаться рубцы от сквозной раны. Морозная энергия меча Лунъюань повредила сердечные меридианы Се Юня, а принудительное раскрытие печати подорвало основы его здоровья. Даже с приходом весны он не снимал теплую лисью шубу, а его лицо сохраняло неестественную бледность. Перед весной его состояние внезапно ухудшилось — однажды ночью поднялась сильная лихорадка, начались судороги, рана открылась и начала кровоточить. Мин Чунъянь приказал раскалить жаровню докрасна, вызвал Шань Чао, и они долго растирали тело Се Юня крепким вином, пока к утру температура наконец не спала. После этого Се Юнь метался в жару несколько дней, не мог проглотить ни воды, ни еды. Когда он очнулся, было ясно с его телом и жизненной силой произошло что-то нехорошее. Но он не спрашивал о своем состоянии, а Мин Чунъянь не настаивал на объяснении. Се Юнь уже не был двадцатилетним юношей с неиссякаемой энергией, подорванное здоровье восстанавливалось с трудом — даже пережив эту зиму, он, возможно, потратит годы, чтобы вернуть прежнюю форму. Он вернул персиковую ветвь в белую нефритовую вазу и подошел к другому окну, чтобы налить воду в баночку из розового стекла, где стояла веточка белой магнолии. Только он вынул ее — увядшие лепестки тут же рассыпались на пол. Се Юнь покачал головой, бросил голый стебель обратно в банку и поднял глаза: — Почему ты все еще здесь? Шань Чао замолчал. Снаружи еще стояли весенние холода, но внутри было так тепло, что можно было обойтись легкой одеждой. Се Юнь стоял у окна, кутаясь в меховой плащ, меч Тайа был брошен на стол неподалеку. Выбившаяся прядь волос из небрежно собранных лентой волос упала на его шею. —... Когда ты возвращаешься в Чанъань? — спросил Шань Чао, отводя взгляд. — Посмотрим, — небрежно бросил Се Юнь. Для Се Юня, с его страстью к власти, дотерпеть до весны уже было непросто. Как только станет теплее, он несомненно тут же отправится в столицу, к своему месту на вершине империи. Шань Чао протянул руку, будто собираясь заправить выбившуюся прядь за ухо Се Юня, но тот резко поднял ладонь, блокируя его движение. Они молча посмотрели друг на друга несколько мгновений, затем Шань Чао резко развернулся, распахнул дверь и вышел, широко шагая. Словно разгромленная армия, отступающая в бессилии. *** Если бы время продолжало течь все так же лениво и неспешно, тот разговор между ними, случившийся глубокой зимой, незаметно затерялся бы в вихре лет и бесшумно исчез словно растаявший снег, не оставив и следа. Однако ни Шань Чао, ни Се Юнь не ожидали, что одно неожиданное происшествие внезапно изменит безвыходный расклад этой ситуации. ...Произошло это глубокой ночью два дня спустя. Шань Чао внезапно проснулся ото сна без видимой причины, ощущая непонятную тревогу. Он взглянул на изголовье — семизвездный меч Лунъюань дрожал в ножнах, словно чувствуя беду. Грудь Шань Чао высоко всколыхнулась. Он резко поднялся, схватил меч и выпрыгнул в окно. В последний момент он протянул руку и схватил ветку белой магнолии, которую специально сорвал вечером и поставил в воду. Ночной дворец был погружен в тишину. В темноте слышался лишь легкий шелест его шагов по ветвям. Меньше, чем за время чашки чая, он достиг бокового павильона. Не горело ни одного огонька, а ворота, к его удивлению, оказались приоткрытыми. В его сердце мелькнуло тревожное подозрение, и он замер на месте. И в этот момент окно павильона распахнулось изнутри, и несколько теней выпрыгнули наружу. Зрачки Шань Чао резко сузились... Одна из фигур несла на руках безжизненное тело. Это был Се Юнь!

***

Примечания

«Твой воротник» 青青子衿，悠悠我心。 纵我不往，子宁不嗣音？ 青青子佩，悠悠我思。 纵我不往，子宁不来？ 挑兮达兮，在城阙兮。 一日不见，如三月兮！ Практически буквальный перевод. «Лазурный, лазурный твой воротник... Тоскующее, тоскующее мое сердце. Я не могу уйти, но ты — почему не пришлешь весточку? Лазурная, лазурная твоя подвеска... Тоскующая, тоскующая моя душа. Я не могу уйти, но ты — почему не придешь? И брожу бесцельно, и мечусь туда-сюда, и стою на башне городской стены... Один день не вижу тебя — и как три месяца он тянется». Прим. 悠 – «тоскливый/далекий/долгий». В одном слове — тоска от долгого расставания с далеким другом. Лазурный воротник В те времена цвет и фасон одежды был довольно строго регламентирован и сразу указывал на социальный статус человека и род занятий. Лазурный воротник (子衿) – деталь униформы студентов и ученых в государственных академиях и школах, устойчивая метафора для образованного, талантливого человека, потенциального государственного деятеля. Позже великий полководец и правитель Цао Цао использовал его первую строку «青青子衿，悠悠我心» в своем стихотворении «Короткая песня» (短歌行). В нем она означала уже не тоску влюбленной девушки по студенту государственной академии, а тоску правителя по талантливым чиновникам и генералам, которых он хотел бы видеть на своей службе. Генерал Цао Цао Тоже интересная личность, очень спорная и очень яркая историческая фигура. Блестящий правитель, полководец и писатель, в Троецарствии — главный антигерой, жестокий, подозрительный и вероломный. Его девиз — «Лучше я предам мир, чем мир предаст меня». Однако, он пытался объединить страну, раздираемую гражданской войной, принести стабильность, и его своеобразные методы, были вполне эффективными для своего времени.

Глава 54. Дурман

Первым порывом Шань Чао было позвать на помощь, но он тут же осознал — дворец Фэнгао почти пуст, а немногочисленная стража далеко во внешней части дворца. Даже если они услышат, не успеют. К тому же, если Се Юнь даже не сопротивлялся, значит, его одурманили — если начать схватку, те люди могут навредить ему? Пока он колебался, те несколько человек уже скрылись в ночи, унося Се Юня. Шань Чао мгновенно принял решение. С семизвездным мечом Лунъюань в руках он ринулся в погоню. Защита дворца оказалась слабой — похитители быстро преодолели стену и направились к городским воротам. Шань Чао держался на расстоянии, разглядев пятерых-шестерых человек с превосходным цингуном, которые передавали Се Юня друг другу на ходу. Меньше, чем за время легкой трапезы, они достигли городских ворот. Фэнгао не был крупным городом, но на ночь городские ворота запирались. Несколько сонных стражников с алебардами лениво патрулировали у входа. Похитители в черных одеждах, поначалу притаившиеся на крышах ближайших домов, переглянулись, и главный из них выпрыгнул вперед с коротким кинжалом. — Кто там?! — Кто идет... а-а! Раздались несколько глухих ударов, и тела всех стражников упали на землю. Тут же остальные похитители выстрелили из скрытых в рукавах трубок отравленными стрелами в караульных на стене. Вжих!.. Вжих!.. Начальник караула рухнул замертво, не успев даже издать звука. Шань Чао, спрятавшийся за углом улицы неподалеку, остолбенел. Он полагал, что эти люди неизбежно застрянут у ворот, и тогда достаточно будет поднять тревогу — сбежится стража, и даже с крыльями за спиной им не уйти. Но городские ворота пали так быстро и бесшумно, что стало ясно: эти люди очень хорошо обучены. Кто они? Более того, оружие, из которого они стреляли — это несомненно арбалеты! В то время легкие арбалеты среди столичных войск были редкостью. Обычно использовали тяжелые осадные орудия вроде огромных станковых арбалетов. Лишь Северная стража, известная своей щедростью, выдавала компактные арбалеты — но такие легкие и смертоносные, какие были у этих людей, Шань Чао видел только у капитанов вроде Ма Синя. Брови Шань Чао на мгновение нахмурились — похитители быстро раскрутили лебедку, приоткрыли ворота, и выскользнули из города! Медлить было нельзя. Шань Чао рванулся вперед и увидел, что у дороги их ждала подготовленная повозка с возницей. Сердце упало — никакой цингун не догонит лошадей, а подмога не успеет. Если они скроются, их и след простынет. Куда и зачем они похитили Се Юня?! Возница натянул вожжи и замахнулся кнутом. В последний момент Шань Чао пригнулся, метнулся под высокое днище повозки и ухватился за ось, едва кони начали движение и подняли копыта. — Но-о! Лошади сорвались с места, подняв облако пыли, и повозка помчалась по дороге в ночь. Шань Чао пришлось несладко. Хотя у него и был превосходный цингун благодаря развитой внутренней силе, но вес самого тела от этого меньше не становился. Пока повозка тряслась по каменистой дороге, он наглотался пыли и несколько раз едва не сорвался с бешено болтающейся оси. К счастью, повозка была большая, внутри теснилось несколько человек, и никто не заметил лишнего пассажира под ее дном. Примерно через полчаса езды, когда руки Шань Чао уже онемели от напряжения, возница наконец крикнул: — Прибыли! Это были единственные слова, произнесенные за весь путь. Повозка резко остановилась, несколько человек вышли и быстро направились вперед. Шань Чао выждал несколько минут, не шевелясь, словно бестелесная тень, затаив дыхание и сердцебиение. Лишь когда снаружи воцарилась полная тишина, нарушаемая только стрекотом сверчков в траве, он медленно выпустил обитую металлом ось, треснувшую от его железной хватки и выскользнул из-под повозки. Перед ним стоял полуразрушенный храм. Шань Чао прищурился, бесшумно перекатился и исчез в тени у стены — как раз в тот момент, когда человек в черной одежде у входа обернулся. — ..? Тот прошел пару шагов, осмотрелся, но ничего не заметил. Тем временем Шань Чао, уже прильнул к крыше, и осторожно приподнял кусок треснувшей черепицы. —... Во дворце Фэнгао никого не было, мы выбрались незамеченными. Убили нескольких стражников у городских ворот и не привлекли внимания местной стражи... В глубине полуразрушенного храма тускло мерцал огонек свечи. Бессознательного Се Юня положили на соломенную подстилку. Рядом в небрежной позе сидел молодой человек в перчатках из оленьей кожи. Скрестив пальцы под подбородком и упершись локтями в колени, он молча слушал доклад подчиненного. Отблески пламени выхватывали его дерзкие огненно-красные волосы, и подчеркивали красоту и мощь фигуры — это был Цзин Лин! Пальцы Шань Чао вцепились в черепицу так, что на тыльной стороне ладони выступили вены. — ...Из местного ответвления секты уже сообщили — все готово, на рассвете двинемся к «Темным вратам»... — Сколько дали снадобья? — резко прервал Цзин Лин. — Одну чашу, но он выпил только половину. По идее, это не должно было пройти так гладко, но вестник Юнь не приходил в себя всю дорогу... Цзин Лин кивнул и лениво махнул рукой: — Ступай. Подчиненный поклонился и бесшумно отступил, тщательно прикрыв за собой дверь. Цзин Лин развернулся сверху вниз посмотрел на Се Юня, который все это время неподвижно лежал на соломе, свернувшись калачиком. Забытье Се Юня был беспокойным, его брови были слегка нахмурены, будто он по-прежнему размышлял о чем-то неразрешимом. Затянувшаяся на всю зиму болезнь оставила на нем неизгладимый след — даже в теплом мерцании свеч его лицо казалось бледным, с легким оттенком угасания. Но черты его оставались непередаваемо прекрасными. Истинная красота — в костях, а не в коже, а командующий императорской стражей обладал идеальными пропорциями, которые слабость и истощение только подчеркивали, вызывая непроизвольный трепет. Цзин Лин протянул руку, проведя пальцем по тени у крыла носа Се Юня. По прошествии стольких лет юношеская красота Се Юня, стирающая грань между мужской и женской, поблекла. Однако он казался все таким же юным, как в его воспоминаниях, когда он метался и выгибался в лунном свете, изнемогая от мучительной боли и одержимости, и каждое его движение приковывало взгляд. Он ничуть не изменился. Изменился только Цзин Лин. Из испуганного, беспомощного ребенка он превратился в жестокого, могущественного человека, способного без колебаний причинять боль. Дыхание Цзин Лина стало глубже, в глазах вспыхнул странный блеск. Его пальцы скользнули по холодной и нежной коже щеки, спустились к шее и ключицам, задержались на хрупкой боковой линии шеи, медленно поглаживая ее. Свеча заколебалась, тихо потрескивая. — Вестник Юнь... — хрипловато прошептал Цзин Лин. В этот момент прошлое и настоящее слились: юноша, который лежал на нем в том запретном подземелье, повалив его на пол; его длинные волосы, водопадом спадающие с плеч, его обнаженное горячее тело, тесно прижимающееся к нему... воплотился в человеке, который с ровным дыханием лежал перед ним в полумраке, пробуждая в памяти рваные, греховные стоны. Дыхание Цзин Лина стало горячим, сердце забилось часто и глубоко. Он медленно стянул одежду с плеч Се Юня. В тот же миг крыша обрушилась! Шань Чао на лету развернулся в облаке кирпичной крошки, и выхватил меч из ножен. Лунъюань высвободился с ледяной вспышкой и отбросил Цзин Лина на несколько шагов! — Ты!.. — взревел Цзин Лин. С глухим стуком Шань Чао приземлился, подхватил Се Юня одной рукой и выставил меч перед собой. Цзин Лин узнал его в мгновение ока. Ярость, смешанная с унижением, вспыхнула в нем: — Держите его! Снаружи послышался дробный стук шагов — пятеро убийц из «Темных врат» ворвались внутрь. Шань Чао холодно усмехнулся, развернулся и со всей силы ударил мечом. Дзынь!!.. Лунъюань с оглушительным звоном перехватил в воздухе косой удар крюка Дохунь. Еще до того, как мощная отдача успела отозваться в запястьях, он использовал силу удара, чтобы резко оттолкнуться вверх! Под треск падающей черепицы Шань Чао, закрывая Се Юня собственным телом, пролетел сквозь дождь камней и оказался на крыше. Кровь из маленьких и больших ран уже проступила на виске и плечах. Мгновение промедления — и все будет потеряно. Словно ястреб, пикирующий на добычу, он рванулся к повозке у дороги! Цзин Лин с криком выскочил из из храма: — Арбалеты! Вжих!!.. Стрелы рассекли воздух, и время замедлилось, разбившись на бегущие картинки, словно в затянувшемся смертельном прыжке. Первая стрела — Шань Чао резко развернулся в воздухе, и наконечник стрелы просвистел у самого плеча, бесшумно вонзившись в дерево. Вторая стрела — черный конь у дороги поднял голову. Шань Чао рассек привязь и вскочил в седло с Се Юнем на руках. Конь взвился на дыбы, стрела чиркнула по его копыту и воткнулась между камней. Третья стрела была в полете — и в этот момент Се Юнь открыл глаза. Его реакция была рефлекторной, но столь мгновенной, что даже Шань Чао не успел даже удивиться. Он резко сжал плечо Шань Чао и поднял ладонь навстречу стреле. Раздался хлопок — и стальная стрела оказалась зажатой в его руке! Но его ослабленные пальцы не удержали раскаленный металл, и стрела упала в пыль. — Се Юнь! — воскликнул Шань Чао. Поодаль Цзин Лин отшатнулся, и его глаза расширились от ужаса — будто кровь в жилах превратилась в лед. Се Юнь судорожно вздохнул и обмяк, закрыв глаза. Шань Чао завернул его в полы своей одежды, убил мечом другого коня и дернул поводья: — Нно-о-о! Это похищение было задумано Цзин Лином в строжайшей тайне — его сопровождало лишь несколько подручных и две лошади. Он и представить себе не мог, что их смогут выследить. Теперь, когда одна лошадь была угнана, а вторая убита, люди из «Темных врат» безнадежно отстали, оставшись на дороге далеко позади. Шань Чао проявил все свои превосходные навыки верховой езды, в стремительной скачке по камням и лесам, но спустя полчаса его насторожило необычное хлопанье крыльев в ночи. Он прищурился, всматриваясь в темное небо, и вдруг различил силуэт — почтовый сокол «Темных врат»! Как они нашли нас?! Мгновенно осенило — лошадь. «Темные врата» — организация тайных убийц при дворе, у них полно хитростей. Достаточно подмешать в воду для лошади ароматное снадобье для слежки, и даже за десятки ли сокол найдет беглецов. Но зачем им похищать Се Юня? Это приказ Инь Кайяна? Или сам Цзин Лин решился на это? Шань Чао мгновенно соскочил с коня и шлепнул его по крупу. Испуганный гнедой рванул в горную чащу, а он, закутав Се Юня в плащ, побежал на звук ручья. За поворотом тропа резко спускалась к пещере, скрытой у потока. Шань Чао замер. Бродить ночью по горным тропам было смертельно опасно. Даже если он сам мог идти, холод неизбежно вытянет тепло из тела Се Юня. Сейчас нужно было срочно найти укрытие, развести огонь и дать ему отдохнуть. Единственный выход — дождаться рассвета, выйти на дорогу и вернуться в город. Шань Чао, придерживая Се Юня одной рукой, раздвинул заросли у входа в пещеру и шагнул внутрь. К счастью, через несколько шагов пещера расширилась, а земля под ногами оказалась относительно сухой. Ветер остался снаружи и выл глухо в скалах. Он снял свой плащ, расстелил его на земле и осторожно уложил Се Юня. Но тут же заметил неладное... Дыхание Се Юня стало частым, ресницы дрожали, а холодный пот пропитал виски и острые скулы. Температура явно поднималась. — У него жар. В этой глуши, без лекарств и помощи, высокая температура могла стать смертным приговором.

Глава 55. Пещера *NSFW*

...Что теперь? Отправляться обратно в город? Шань Чао сразу отверг эту мысль. Мало того, что Цзин Лин, возможно, все еще ищет их с людьми, — Се Юнь сейчас в таком состоянии, что он не сможет пройти с ним путь в десятки ли холодной ночью. Он может просто рухнуть на полдороги. Дыхание Шань Чао срывалось, пока он заворачивал Се Юня в свой плащ. Он быстро вышел из пещеры, смочил одежду в ледяном ручье и вернулся, чтобы растереть ему руки и ноги. Этому методу он научился у Мин Чунъяня, того странного даоса, предсказателя-алхимика, но — то ли вода испарялась не так быстро, как крепкое вино, то ли обтирания одних лишь конечностей было недостаточно — Се Юнь в беспамятстве продолжал слабо метаться, его брови болезненно нахмурились. В такой момент Шань Чао мало о чем мог думать, он расстегнул пояс Се Юня, распахнул его одежду и принялся обтирать все тело, одновременно тихо называя его по имени. И тут он понял, что дела становятся хуже. При высокой температуре не бывает столько пота, а кожа Се Юня сейчас была ледяной и полностью покрыта холодной испариной. Жар сменился стремительным падением температуры — всего за несколько мгновений его тело превратилось в ледышку! ... То одурманивающее снадобье было не простым... Шань Чао немедленно влил внутреннюю энергию в меридианы Се Юня, с трудом стабилизировав бурлящую ци и кровь. Одновременно он распахнул свою одежду и прижал его к груди, пытаясь согреть теплом своего тела. Видимо, это помогло: Се Юнь, плечи и спина которого были до этого напряжены от спазма, наконец расслабился, издав дрожащий выдох, и бессильно склонил голову в изгиб шеи Шань Чао. Снадобье, использованное «Темными вратами», оказалось слишком сильным для него. Его меридианы еще не восстановились, и это спровоцировало отклонение ци... В голове Шань Чао пронеслись обрывочные, беспорядочные мысли. Он упорно смотрел в темноту пещеры, не решаясь опустить взгляд. Поза была очень неудобной: Се Юнь почти свернулся в калачик рядом с ним, и, поскольку плащ почти не грел, инстинктивно прижимался к его горячей груди, словно проявляя покорность. Шань Чао беспокойно пошевелился, одной рукой он, обнимая, поддерживал Се Юня за спину, а другая рука бестолково болталась в воздухе. Через некоторое время он осторожно положил ее Се Юню на затылок, пытаясь слегка отодвинуть его голову от своей шеи. Но, по непонятной причине, стоило его руке лечь на шею Се Юня, как она вдруг ослабла, будто вся сила в одно мгновение испарилась. Щекой Се Юнь касался его ключицы; ровное, слабое дыхание обжигало его напряженные как камень мышцы. Казалось бы, легкие, едва уловимые выдохи — но Шань Чао чувствовал их всем телом, будто все его нервы собрались в этом одном месте, заставляя ощущать каждый трепетный след тепла. Шань Чао был еще молод. Какой бы крепкой ни была его воля, внезапно вспыхнувший внутри огонь оказался сильнее. ...Понимает ли Се Юнь, что это он? Он же поймал арбалетный болт — наверняка видел, кто рядом с ним. Может, даже инстинктивно защитил именно его? Значит, может быть, в его сердце есть хотя бы капля нежности к нему? Хотя бы чуть-чуть больше, чем к этому мерзкому Цзину? Шань Чао глубоко вдохнул, но влажный, ледяной воздух пещеры, вместо того, чтобы остудить легкие и прояснить сознание, казалось, превратился в груди в раскаленный поток, устремившийся вниз, к уже наливающемуся жаром, твердеющему телу. Жгучая жажда потекла по его венам, устремляясь прямиком в мозг. Это было неправильно. Противоестественно. Шань Чао никогда еще не осознавал этого так ясно. Но вкус греха всегда такой пьянящий — стоит лишь представить его, и он заставляет трепетать от сладости и страха. ...Если я просто поцелую его... ...Это ведь не такой уж большой грех? Только один поцелуй… Шань Чао наклонился, порывисто вдохнул и прильнул к прохладным мягким губам... Это ощущение было поистине ошеломляющим. Будто кто-то облил его изнутри огненным маслом, а потом бросил искру — мгновенное пламя охватило все тело, сжигая разум. Прежде чем он сам понял, что делает, он уже прижал Се Юня к каменной стене, одной рукой прихватив его волосы у корней, а другой — взяв пальцами за подбородок, заставляя того запрокинуть голову. Поцелуй был страстным, прерывистым, неискусным. Шань Чао не умел целоваться — но инстинктивно понимал, что нужно углублять, владеть, и оттого, что он был слишком возбужден для того, чтобы сглотнуть слюну, его губы стали влажными. «Значит... вот это как...» — подумал он. Казалось, все его страстные мечты вдруг обрели исполнение. Он хотел растянуть этот миг на вечность, но в то же время новый, еще более нетерпеливый голод неконтролируемо поднимался из глубины, охватывая каждую клетку его тела. Этот голод он знал слишком хорошо. Сколько раз он пробуждался от таких спутанных, грешных снов, задыхаясь от желания — и каждый раз это было для него то ли безжалостной плетью, выбивающей последние остатки благопристойности, то ли цветком, распустившимся во тьме, который неумолимо манил его сделать последний, непоправимый шаг. И вот сцена, которую он представлял в мечтах бессчетное количество раз, стала реальностью. Се Юнь лежал без сознания, прижатый им к земле, с едва приоткрытыми губами, на которых поблескивала влага. Стоило Шань Чао протянуть руку — и последняя одежда спадет с его тела, обнажая все без остатка. Мышцы спины и плеч Шань Чао напряглись, грудь учащенно вздымалась. Одной рукой он прижал руку Се Юня над головой, сплетая пальцы и ощущая жар его ладони. Другая его рука впилась в землю, будто пытаясь что-то удержать, и тыльная сторона ладони мелко дрожала. ...Нравлюсь ли я этому человеку? ...Если бы он знал, что я сейчас делаю... согласился бы он? Шань Чао, словно зачарованный, вновь и вновь гладил губы Се Юня, даже осторожно проникая пальцем в его чуть приоткрытый рот. Каждое легкое касание заставляло его трепетать от возбуждения. На таком расстоянии друг от друга, меньше чем в несколько цуней, Шань Чао ловил губами его дыхание, и оно превращалось в густой мед, окутывая сознание сладостной, грешной иллюзией. ...Возможно... он бы согласился. ... Наверняка я ведь тоже ему немного нравлюсь... Душа Шань Чао, казалось, разрывалась напополам. Одна половина готова была, забыв о достоинстве, броситься перед ним на колени; отдать все, что есть; молить хоть о капле милости. Другая — рвалась в первобытной греховной жажде вонзить когти в его сердце, жаждала растерзать человека под ним, поглотить целиком, полностью сделав своим без остатка. — Наставник... Хриплый шепот сорвался с губ Шань Чао. Ладонь, будто движимая неведомой силой, скользнула под одежду, обхватив обнаженное тело Се Юня. Она проскользила по изящным линиям спины, очертила лопатки, спустилась вдоль позвоночника к глубокому изгибу поясницы... В тот же миг кровь в жилах Шань Чао вспыхнула яростным пламенем. В сознании с сухим щелчком лопнула незримая струна. ... Это мое. ... Это слабое, податливое тело, которое совсем не может сопротивляться, отныне будет моим. *** Шань Чао приник к нему жадным, почти звериным поцелуем. Его и без того напряженный до боли член болезненно пульсировал, терся о внутреннюю поверхность бедер Се Юня, и каждое прикосновение посылало в мозг волны жгучего наслаждения. Он грубо мял его ягодицы, инстинктивно понимая, чего хочет, но не зная, как достичь желаемого. Неукротимая страсть разрывала его изнутри, заставляя глаза покраснеть. — ...Наставник... Наконец он разжал пальцы, впившиеся в запястье Се Юня, и силой повернул его лицо к себе. — Взгляни на меня... ну же, взгляни... Глаза Се Юня были плотно закрыты, его дыхание срывалось на беспорядочные стоны. И в этот момент мужской инстинкт Шань Чао, доведенный жарким желанием до предела, сработал сам собой, и его член уперся в нужное место. Толкнувшись в узкий проход несколько раз, он несдержанно и резко, грубо преодолевая сопротивление неподготовленного тела, двинул бедрами вперед. — А-а! Тело Се Юня дернулось, как от удара током. Дикая боль пронзила его сознание, почти вырвав его из забытья: — ...А-а... Шань… Шань Чао тоже тяжело ахнул. Хотя внутри оказалась лишь головка, волна острого наслаждения уже накрыла его с головой. Ладонью он накрыл глаза Се Юня, прижался губами к его рту, заглушая протест, и медленно, но неумолимо стал проталкиваться глубже. Он чувствовал, как под его напором узкий проход мучительно растягивается до предела. Боже, как хорошо... Это невероятно хорошо... Опираясь лишь на локоть, он всем весом придавил Се Юня, заставив его гордое тело беспомощно раскрыться и покориться ему. Ощущения пылали в жилах, словно огонь, испепеляя последние крупицы разума. В голове осталась лишь одна мысль: «Теперь я понимаю, почему все женятся... Какое же это невероятное блаженство!» Шань Чао будто открыл новую вселенную. Задыхаясь от возбуждения, он игнорировал слабые попытки сопротивления. Его разъяренный член снова безудержно вошел в узкий проход, и на этот раз сила толчка была настолько велика, что раздался откровенный хлюпающий звук. Он даже не подозревал, насколько глубоко вошел. От нахлынувшей волны наслаждения он охнул и склонил голову, чтобы впиться в губы Се Юня, как вдруг понял, что что-то не так. ...Се Юня била дрожь по всему телу , его дыхание стало прерывистым и хриплым. Шань Чао мгновенно встревожился. Он прижал ладонь к груди Се Юня, вливая в его меридианы потоки внутренней энергии, и лишь тогда понял, что тот дрожит от боли, не в силах издать ни звука. Пальцы Се Юня впились в землю, оставляя глубокие царапины. Зрачки Шань Чао сузились. Он провел рукой вниз — конечно же, плотный плащ, в который было завернуто тело Се Юня, промок насквозь от холодного пота. — ... Шань Чао замер, не решаясь пошевелиться. Его мускулы напряглись до дрожи, сдерживая страстное желание пронзить его глубже. Лишь спустя долгие мгновения он почувствовал, как дыхание Се Юня наконец выравнивается, а его тело слабо затрепыхалось под ним, пытаясь вырваться. ...Эти попытки были жалкими против веса и силы Шань Чао, мягкий проход в итоге резко сжался, словно пытаясь вытолкнуть горячий член из своей глубины. Но ощущение посасывания, которое возникло при этом, привело к тому, что член Шань Чао возбудился до предела, и стал еще больше. — Нас... Наставник, не двигайся... — хрипло прошептал Шань Чао, прижимаясь губами к его уху. — Не шевелись... Я не сделаю тебе больно... Только... только не двигайся... Се Юнь приоткрыл рот, будто пытаясь что-то сказать, но вместо слов сорвался на прерывистый стон. Шань Чао начал медленно выходить — намеренно замедленные движения лишь усиливали контакт, заставляя каждую набухшую вену на члене плотно скользить по нежным стенкам. Это ощущение было почти унизительным. Взгляд Се Юня затуманился, голос сорвался. Он попытался свернуться калачиком, собрав последние силы, чтобы избежать жестокого яростного члена этого зверя, но безрезультатно. Ощутив движения тела под собой Шань Чао не смог сдержаться и снова глубоко вошел в него! — А-а… Ты… — Се Юнь запрокинул голову, его пальцы судорожно впились в землю, но Шань Чао тут же накрыл его руку своей ладонью. — Пре…крати… Но Шань Чао уже не мог. Он покрывал его жадными поцелуями — лицо, шею, тонкие, изящные плечи, оставляя на коже следы зубов. Тем временем его бедра двигались все быстрее: сначала он пытался выдерживать медленный, почти сдержанный ритм, каждый раз достигая предельной глубины, но не выходя полностью, растягивая вход до болезненного предела. Но очень скоро самообладание оставило его. Его глубокие безостановочные толчки становились все более резкими, необузданными, почти яростными. Изнутри раздавались непристойно влажные звуки. — Я люблю тебя… — тяжело дыша, повторял он в самое ухо Се Юню: — Слышишь? Я люблю тебя. Понимаешь?.. Но Се Юнь не мог слышать. Его тело уже не выдерживало этой бешеной, испепеляющей страсти, а Шань Чао, копивший свое желание так долго, теперь выпускал ее с ужасающим неистовством. Он перевернул Се Юня на живот и вошел снова — теперь еще глубже, еще невыносимее и жестче. Внутренний проход Се Юня безуспешно сжимался, пытаясь сопротивляться вторжению, но Шань Чао уже ничего не останавливало. Уткнувшись лицом в шею Се Юня, он раз за разом глубоко проталкивался в него, слыша бессознательные стоны, впиваясь зубами в нежную кожу и, наконец, излился внутрь — так глубоко, что горячая жидкость заставила Се Юня содрогнуться. Но даже после этого его возбуждение не ослабло. Шань Чао нетерпеливо выдохнул, слегка отстранился, но лишь для того, чтобы через мгновение снова вонзиться в него, как дикое животное.

Глава 56. Связанные судьбой *NSFW*

Второй раз Шань Чао не был таким торопливым. Ему казалось, что яростные и резкие движения усилят страдания Се Юня. Поэтому он намеренно задерживал свои толчки на середине, несколько раз полностью вынимая член и продолжая целовать покрасневшие глаза Се Юня, пока не начинал чувствовать, что обнаженное тело в его объятиях расслабляется, прежде чем снова войти в него. Ненадолго сознание Се Юня, казалось, прояснялось, но его сил хватало лишь на прерывистые стоны. Остатки дурмана в крови парализовали его волю, оставляя разум в тумане. И все же, где-то в глубине души он четко понимал, что с ним происходит. Даже в кромешной тьме он узнал того, кто был перед ним. Это был Шань Чао. Он знал. Даже без физической близости, за годы жизни вдвоем в пустыне, в изоляции от внешнего мира, между ними возникла странная, почти интимная связь. Во всем мире не было никого, кто был бы связан с ним так глубоко и абсурдно, как Шань Чао. Благодаря естественной смазке на второй раз ему было намного легче. Жгучая боль сменилась постепенно нарастающим удовольствием. Шань Чао был очень возбужден. Он был словно дикий зверь, впервые попробовавший конфету — уже не мог забыть ее сладость. Не в силах сдерживаться, он жадно целовал губы Се Юня, и чувствовал, что они больше не холодные как лед, а трепещущие и жаркие. Если бы здесь было светло, он увидел бы, как они покраснели и стали влажными от поцелуев. Шань Чао не имел опыта и не понимал причины такого изменения, но это придало ему смелости. Он сел, приподнял Се Юня, и глядя в его лицо, насадил его на свой член. — ...А-ах! Резкая смена позиции вырвала у Се Юня прерывистый стон. Шань Чао тут же приподнял его за ягодицы, прижал его лоб к своему, ловя его учащенное дыхание своими губами, а затем медленно и осторожно опустил вниз, изменив угол проникновения и погружаясь еще глубже. Губы Се Юня дрогнули, словно он беззвучно произнес несколько слов. Шань Чао был уверен, что это вряд ли были нежности, но все же улыбнулся с легкой горечью и поцеловал его вспотевшую щеку. Поза лицом к лицу сделала для него проникновения особенно ощутимым и глубоким. Колени Се Юня, раздвинутые бедрами Шань Чао, то поднимались, то вновь опускались навстречу каждому толчку, пока в пылу страсти не соскользнули с края плаща и не ударились о землю. Шань Чао тут же остановился, обхватил его обессиленное тело, притянул к себе и нежно потер покрасневшие колени. — ...Больно? Се Юнь лишь закрыл глаза, не в силах вымолвить ни слова. Шань Чао позволил ему прижаться лбом к своему плечу, и под тяжестью тела его вход вновь поглотил горячий член. Мягкие стенки бессильно сжимались, словно засасывая его, и реагируя на жгучее вторжение. Но в этот раз — может, из-за смены позы, может из-за того, что во второй раз он мог впустить его глубже, — когда член Шань Чао достал определенной точки внутренней стенки, его внутренние мышцы вдруг резко сжались, будто от удара током. Се Юнь мгновенно оцепенел, а затем снова задрожал всем телом. Неужели больно? Шань Чао не понимал, но продолжал ритмично входить в него, раз за разом толкаясь в это то же место. И каково же было его изумление, когда Се Юнь внезапно сдавленно вскрикнул, выгнулся и попытался вырваться! Шань Чао тут же понял его намерение и крепко схватил за талию, не давая ускользнуть, затем начал насаживать его на себя яростней и быстрей. Его движения были грубыми, некоторые толчки пролетали мимо чувствительной точки, но большинство попадали прямо в цель, вызывая у Се Юня волны невыносимого удовольствия. Его тело отозвалось на них мгновенно: изнутри хлынула влага, заливая внутреннюю поверхность бедер. — А-ах… М-м… Выгнутое от наслаждения тело Се Юня стало похоже на туго натяную тетиву. Лента, удерживающая волосы, почти развязалась, и мокрые пряди рассыпались по плечам. Даже в полутьме пещеры было видно, что внешние уголки его глаз покраснели, а на ресницах заблестели слезы. Шань Чао с восхищением собрал эти черные волосы в горсть, снова и снова касаясь алой лентой с запясться бледной шеи Се Юня. Под таким напором, в руках Шань Чао, от его неистовых толчков в чувствительную точку, Се Юнь почти достиг оргазма. Почти — потому что Шань Чао не был полностью уверен. Он был настолько возбужден, что почти потерял рассудок от наслаждения, и знал только, что когда он вошел в него до упора и начал изливаться, тело в его объятьях, дрожащее и напряженное как струна, постепенно обмякло, грудь Се Юня тяжело вздымалась, а кожа блестела от влаги. Но он не знал, кончил Се Юнь или его силы были окончательно истощены. Обнимая его, Шань Чао прижимался лбом к его влажной коже, покрывал его поцелуями, и наконец выскользнул наружу. Две порции спермы вытекли по дрожащим бедрам, смешавшись с другими следами их страсти. Он закутал Се Юня в одежду, прижал к груди и покрыл поцелуями его лицо — от трепещущих век до влажных щек, — словно боясь, что тот исчезнет. Но Се Юнь неловко сопротивлялся, отворачиваясь. Шань Чао решил, что ему все еще больно, и принялся успокаивающе гладить его спину, но безрезультатно. Лишь через несколько мгновений он понял: он нечаянно придавил его волосы. Он тут же освободил прядь и нежно растер кожу головы. Се Юнь затих. Неясно, был он в забытьи, или просто не осталось сил даже пошевелиться. Шань Чао развязал синюю ленту в волосах Се Юня и немного неуклюже начал расчесывать их пальцами, распутывая каждую прядь. Потом собрал все волосы вместе, зажал один конец ленты зубами и аккуратно завязал ее. За стенами пещеры царила ясная лунная ночь. Прерывистые трели цикад смешивались с шелестом ветра, несущего ароматы горных трав. Шань Чао притянул Се Юня ближе, коснувшись губами его макушки. Плащ окутывал их сплетенные тела, а обнаженная кожа — от плеч до бедер — соприкасалась, едва ощутимо скользя в такт движениям. — Тебе еще больно? — тихо спросил он. Но ответа не последовало. С горькой усмешкой Шань Чао прижался виском к бесстрастному лицу Се Юня. Внезапно в памяти всплыли древние строки — он даже не помнил, когда именно Се Юнь учил его этому стиху. Но в этой призрачной ночи слова звучали так отчетливо, будто вчера они еще лились с его губ: «Связали пряди, стали мужем и женой. В любви и верности друг друга нет сомненья.

И радость сердца будет нашей в эту ночь, прекрасны и нежны в миг единения.

Но помнит воин – ждет его далекий путь, встает средь ночи — долго ль до утра?

И Шэнь, и Чэнь бледнеют в небесах. Иду, иду. Прощаться нам пора».

Четвертая стража уже миновала, луна перешла на западную часть неба, и звезды скоро поблекнут в предрассветном сумраке. Как только на востоке проступит бледная полоска зари, эта ночь хаоса, страсти и безрассудства закончится, навсегда похороненная в глухих горах. Никто не узнает о случившемся. Даже Се Юнь, возможно, не вспомнит. Только Шань Чао будет знать, что именно здесь он провел свою ночь связанных прядей. *** На рассвете на дороге появились водовозы из придорожной станции. Шань Чао предъявил жетон, и слуги, узнав охрану императорского дворца Фэнгао, поспешили доставить их в город. Действие зелья на Се Юня ослабло, но он всю дорогу молчал, закрыв веки. Неясно было — спит или просто не желает реагировать. Шань Чао закутал его в плащ так, что снаружи виднелась лишь бледная, как мрамор, щека под капюшоном. Чиновник принял его за раненого стражника, но расспрашивать не посмел — лишь украдкой бросал взгляды. Его наблюдения, впрочем, не остались незамеченными. Шань Чао резко поднял голову, и их взгляды скрестились — холодный как лезвие взгляд будто пронзил чиновника насквозь. Тот почувствовал, будто невидимая сила обожгла ему лицо, и по спине проступил пот. Опомнившись, он засуетился, закивал и поспешно отвернулся. Когда они достигли дворца Фэнгао, небо уже серело на востоке. Величественные здания, похожие на горную гряду, тянулись до горизонта, золотые стены и изумрудные крыши терялись в дымке. Шань Чао, неся Се Юня на руках, пересек пустынную площадь, прошел по каменной дороге и остановился у древнего гинкго у бокового павильона. Он медленно поднялся по ступеням, дверь скрипнула под его рукой. Се Юнь, прижавшись лицом к его рукаву, не проронил ни слова. Шань Чао переступил порог. Последние отблески ночи отступили за его спиной, уступая место рассвету. В комнате все оставалось так, как они оставили прошлым вечером: догоревшие свечи, наполовину полная чашка чая на столе. Он раздвинул шелковые пологи ложа, бережно уложил Се Юня и, опустившись на одно колено, в последний раз коснулся его губами. Се Юнь наконец открыл глаза, устремив на Шань Чао неподвижный взгляд. Солнце еще не взошло. Свинцовый свет зари просачивался сквозь резные оконные рамы, окутывая комнату призрачным полумраком. В застывшем воздухе медленно кружились пылинки, и только их прерывистое дыхание нарушало тишину. Прошло немало времени, прежде чем Шань Чао снял с плеча семизвездный Лунъюань. С металлическим звоном он извлек клинок наполовину и протянул меч Се Юню. — Если хочешь убить меня — сделай это сейчас. На отполированной стали отразились прищурившиеся глаза Се Юня. Клинок шириной в три чи сверкало смертельным ледяным блеском. Наконец Се Юнь поднял руку и сжал рукоять. Но вместо того, чтобы обнажить клинок, он с резким — «цзян!» — втолкнул меч обратно в ножны. Шань Чао замер. Се Юнь указал на дверь и процедил, четко выговаривая каждое слово: — Убирайся отсюда.

***

Примечания

Стихотворение Су У (苏武) «Прощание с женой» (留别妻) Практически буквальный перевод в тексте, даже в рифму получился в этот раз. Шэнь и Чэнь (参辰) – созвездия Ориона и Скорпиона, которые находятся на противоположных частях неба и никогда не видны одновременно: когда одно восходит — другое заходит. Другое их название — 参商 (Шэнь и Шан). У Мэн Сиши (梦溪石), автора «Тысячи осеней», «Несравненного» и др., есть одноименный роман, и есть очень хороший перевод.

Глава 57. Поминальный зал

На третий день из Чанъаня прибыл посланник с военным отрядом, чтобы сопроводить командующего гвардией Северной управы обратно в столицу. И этим посланником, несущим императорский указ на желтом шелке, оказался не кто иной, как главнокомандующий Юйвэнь Ху. Конница с каретой направилась на север. Карета, просторная и роскошная, словно комната, мягко покачивалась на кочках. Се Юнь откинул занавеску тонкими пальцами и бросил холодный взгляд назад: за кортежем, среди леса алебард над доспехами, черная фигура на вороном коне держалась на почтительном расстоянии, не приближаясь и не отставая. Се Юнь опустил занавеску. Он подошел к резному грушевому столу и сел. Вскоре раздался стук в дверцу кареты: — Командующий Се? Не утруждая себя ответом, Се Юнь перевернул на донышко две пустые фарфоровые чашки на лакированном подносе. Как он и думал, дверь открыли, не ожидая разрешения, и внутрь вошел мужчина в серебряных доспехах. Юйвэнь Ху. — ...Его Величество, узнав о том, что командующий Се оправился от ран, был несказанно рад и повелел мне доставить столетний женьшень из дворцовых запасов, а также несколько пар жемчужных линчжи... Се Юнь поставил одну чашку перед собой, другую — перед гостем, и взялся за чайник. Юйвэнь Ху мгновенно изменился в лице, на котором отразились настороженность и подобострастие: — Нет-нет, как же это возможно, чтобы Вы... — «Золотая жемчужина» — первый весенний сбор. Доблестная конница явно не бедствует, — лениво заметил Се Юнь, наполняя пустую чашку. — Раз уж не из моего кармана, то чего тут стесняться? Юйвэнь Ху: «...» — Великий генерал Доблестной конницы Юйвэнь Ху преодолел тысячи миль чтобы забрать больного в Чанъянь. Мне нечем отплатить за его привязанность и дружбу. Давайте же выпьем за Вас чаю вместо вина, — он поставил чайник и приподнял бровь: — Что-то не так? Юйвэнь Ху накрыл свою чашку ладонью, не отрывая глаз от Се Юня. Пить он явно не собирался. В карете повисла тишина, нарушаемая лишь стуком колес. Се Юнь спокойно выдержал его взгляд — настолько уверенный, что в конце концов Юйвэнь Ху сдавленно кашлянул: — Между нами говоря, Се Юнь... я здесь не просто так. ... — Старый генерал Су Динфан скончался. Се Юнь тихо ахнул. Уездный князь Син, Су Динфан, служивший двум императорам, Тай цзуну и Гао-цзуну, Великий посол умиротворения Лянчжоу, скончался на семьдесят пятом году жизни. При жизни он громил кочевников на востоке и западе империи. На востоке покорял Когурё и усмирил Пэкче. На западе разбил тибетцев в битве у Ухая — имея тысячу воинов, он разгромил армию из восьмидесяти тысяч и стал легендой Поднебесной. В третьем году под девизом правления Луншо, когда армия Тубо захватила на востоке государство Туюйхунь, расположенное в Цинхае между Тубо и Китаем, весь двор осознал нависшую угрозу. И тогда император отправил Су Динфана в Лянчжоу — держать оборону. Но с древних времен дивные красавицы и великие воины в чем-то похожи — судьба редко дарует им седину. Су Динфан погиб, исполняя свой воинский долг. Император, потрясенный утратой, пожаловал ему посмертный титул «Чжуан» («Достойный») и приказал доставить тело в столицу для погребения со всеми почестями. — После смерти старого генерала в обороне Лянчжоу осталась дыра, — продолжил Юйвэнь Ху. — И императрица, и наследный принц уже потирают руки... — Ушедший человек — не дайкон, выдернутый из грядки, — холодно прервал его Се Юнь. — Какая еще «дыра» осталась после него? Юйвэнь Ху осекся, поняв, что выбрал неудачное слово. — В Лянчжоу требуется новый командующий обороной, и это лакомый кусочек, — кашлянул Юйвэнь Ху. — Императрица превратила Внутренний двор в неприступную крепость, но большинство чиновников поддерживают наследного принца. Противостояние достигло точки кипения. К тому же старый генерал Су оставил Лянчжоу в образцовом порядке — Тубо в ближайшие годы вряд ли рискнут напасть. По сути, это готовые военные лавры… — Ты хочешь занять этот пост? — спросил Се Юнь. — У императрицы нет поддержки в армии. Вместо того чтобы уступать Восточному дворцу, лучше выдвинуть человека, который не будет ей мешать. Юйвэнь Ху встретил насмешливый взгляд Се Юня и проникновенно сказал: — Ты целую зиму отсутствовал при дворе и, вероятно, не знаешь: после того, как наследный принц взошел вместе с императором на алтарь на горе Шэшоу, его влияние при дворе и в стране резко возросло — уже слышны приглушенные призывы сделать его регентом. Вещи остались прежними, но люди изменились; ушел человек — остыл чай. Се Юнь, подняться со дна обратно на вершину не так-то просто. Тебе тоже понадобится мощная поддержка, чтобы в армии мы могли взаимно прикрывать друг друга, как рога буйвола. Се Юнь задумался, но промолчал. — Изначально у Его Величества не было намерения призывать тебя в столицу. Императрица несколько раз поднимала этот вопрос, но каждый раз он уходил от ответа, переводя тему. Полмесяца назад наследный принц представил ко двору советника Дай Чжидэ, и император повысил его до чиновника третьего ранга с правом решающего голоса. Возражения императрицы не имели эффекта… ...— Дай Чжидэ жаждет мести и немедленно выдвинул нескольких молодых аристократов на должности в Северной управе, надеясь, что в твое отсутствие кому-то из них удастся занять пост заместителя командующего императорской стражей. Юйвэнь Ху говорил спокойно: — Изначально Его Величество склонялся к согласию, но перед подписанием указа вдруг заколебался и спросил приближенных: «Разве пост заместителя командующего императорской стражей не был обещан Шань Чао? Он же недавно отличился на состязании мастеров улиня и спас Нашу жизнь!» — поэтому решение отложили. Брови Се Юня едва заметно дрогнули. — В тот момент императрицы не было рядом, а я находился у порога императорского приемного зала. Услышав это, я при всех, включая Дай Чжидэ, подошел и доложил: «Гвардеец Шань сопровождает командующего Се Юня в резиденции Фэнгао, а он уже оправился от ран. Их можно призвать в столицу». Его Величество, выслушав, сказал: «Тогда пусть Се Юнь возвращается». В карете вновь повисло молчание. Юйвэнь Ху наклонился вперед, опершись на стол, и пристально посмотрел в чуть прищурившиеся глаза Се Юня. — Вот почему я здесь — встретить тебя по императорскому указу. Можешь, когда вернешься, проверить мои слова. Можешь еще несколько дней подумать о вакансии в Лянчжоу. Но мою искренность ты уже видел. Он поднялся и направился к выходу. Уже протянув руку к двери, он услышал наконец голос Се Юня: — Не нужно. Юйвэнь Ху замер. — Я уговорю императрицу по поводу Лянчжоу. И сделаю все возможное в остальном. И еще… Юйвэнь Ху обернулся, и на его лице отразилось еле скрываемое облегчение: — Что? Се Юнь, закутанный в светло-серый лисий плащ, поднял взгляд из-под капюшона, усмехнулся, протянул руку и поднял перед собой полную чашу давно остывшего чая. Запрокинув голову, он осушил ее одним глотком. — Чай не отравлен, — усмехнулся он, мягко поставив пустую чашу на стол вверх дном. Лицо Юйвэнь Ху покраснело. Он развернулся и вышел. *** Десять дней спустя кортеж прибыл в столицу. Командующий Северной стражей явился во дворец на аудиенцию к Двум Святейшим Владыкам и надолго задержался во дворце Циннин. Тем же вечером императрица У явилась к императору и добровольно отказалась от ранее предложенной кандидатуры на пост начальника обороны Лянчжоу, выдвинув вместо этого главнокомандующего Доблестной конницей. После кончины почтенного военачальника предстояло не только успокоить его разрозненных сторонников и доставить гроб с телом в столицу для погребения, но и срочно решить вопрос о преемнике. Император изначально склонялся к кандидатуре придворного из числа знати, лояльной лично ему, но императрица и наследник престола так яростно спорили, так что он не решился высказаться открыто. Ситуация была сложной. Если поддержать императрицу — весь двор взбунтуется, если встать на сторону наследника — императрица не примет. В последние дни император буквально рвал на себе волосы от беспомощности. И потому, когда императрица У предложила кандидатуру главнокомандующего, император задумался. Юйвэнь Ху происходил из знатной семьи, его статус был безупречен, и он никогда не примыкал ни к одной из придворных фракций. Пусть он и молод, но разве Су Динфан в свое время не был назначен вопреки возрасту? Кого бы ни выбрали, все равно потребуется опытный генерал для надзора. Государь задумался, а затем наконец кивнул: — Слова императрицы разумны. Императрица У беззвучно выдохнула. Если бы кто-то внимательно присмотрелся, то заметил бы, как наконец расслабились ее слегка напряженные скулы. — Завтра состоятся похороны старого генерала Су, указ объявим послезавтра, — устало вздохнув, император положил руку на пальцы императрицы, покрытые темно-красным лаком. — Мы весьма довольны, что императрица проявила уступчивость... Ах, в конце концов, ты же наша императрица! В глазах императрицы У мелькнул какой-то отблеск, она улыбнулась и кивнула. *** В день похорон уездного князя Син половина главных улиц столицы была заставлена траурными павильонами. Главная улица Чжунчжэн предстала взору в белоснежных украшениях, заполненная прибывшими на церемонию аристократами и чиновниками. Правящие император и императрица лично посетили усадьбу уездного князя Син, чтобы выразить соболезнования. Перед гробом император не раз прослезился, издал указ о посмертном присвоении титула начальника округа Ючжоу и прочих почестей, о которых нет нужды подробно говорить. Над усадьбой развевались белые траурные флаги, центральные ворота были распахнуты настежь. После выражения соболезнований императорскую чету с поклонами проводили в покои для отдыха, в то время как остальные чиновники по очереди подходили, чтобы отдать последние почести. Вдалеке, облаченный в белые траурные одежды, Се Юнь переступил через высокий порог. Ростом Се Юнь особо не выделялся и издалека не привлекал взглядов, но едва появившись, сразу оказался в центре всеобщего внимания. Со всех сторон послышались перешептывания, мгновенно разлетевшиеся по всему переднему двору: — Разве это не командующий Се?.. — Говорят, вернулся в столицу только вчера... — Прихвостень тирана, сеющий смуту при дворе! Как этот предатель уцелел в Фэнгао?! — ... Под крышей галереи Шань Чао, до этого шагавший с мечом позади императора, внезапно остановился и медленно обернулся. Се Юнь будто не замечал многочисленных ненавидящих взглядов. Он прошел через передний двор, утопающий в белых траурных флагах, затем переступил порог поминального зала и замер перед гробом. Собравшиеся в зале чиновники инстинктивно расступились, отступив назад, и вокруг Се Юня неожиданно образовалось пустое пространство. — Ма Синь, — позвал он. Ма Синь тут же подошел, взял три благовонные палочки и, склонившись, подал их. Се Юнь принял палочки, взмахнул полу одежды и опустился на колени. Затем он медленно и торжественно склонился в первом поклоне. Шепот вокруг резко оборвался, и в зале воцарилась гробовая тишина. Затем Се Юнь выпрямился и склонился во второй раз. Однако, когда его лоб почти коснулся земли, из толпы внезапно вырвалась пожилая женщина, опирающаяся на служанку. Стукнув тростью о пол со звонким — «бум!» — она срывающимся от ярости голосом крикнула: — Эй, по фамилии Се! Как ты посмел явиться сюда?! Вышвырните его вон! — Матушка! — люди из усадьбы уездного князя бросились к ней: одни уговаривали, другие пытались увести. Но пожилая госпожа Су упрямо стояла на месте со слезами на глазах: — Это ты в те годы клеветал и льстил вышестоящим, это из-за тебя старого князя, когда ему уже было за семьдесят, отправили на северо-западную границу, а теперь он умер там! Ты, Се! Старый князь всю жизнь был честным и прямым, никогда никому не вредил, чем он тебе помешал?! Ты, подлый придворный интриган... — Госпожа! — старший внук уездного князя побледнел от ужаса и, кажется, готов был своей рукой закрыть ей рот: — Император находится в задних покоях! Умоляю, замолчите! Эй, проводите госпожу в ее покои! Среди окружающих были и шокированные, и напуганные, и те, кто сочувственно вздыхал, но большинство просто стояло в стороне, ожидая продолжения спектакля. Се Юнь поднялся под тяжестью множества взглядов. Его прекрасное лицо оставалось абсолютно бесстрастным, и он вновь склонился в поклоне. — Ты!.. — госпожа Су вся дрожала от ярости. Не в силах сдержать гнев, она внезапно замахнулась тростью и со всей силы ударила Се Юня по голове! В этот момент Се Юнь как раз совершал третий поклон, склонившись перед гробом. Трость, просвистев в воздухе, была направлена прямиком в его голову. Раздались возгласы ужаса. Казалось, Се Юнь примет удар без сопротивления, но в тот же миг в зал, словно черная стрела, ворвалась тень... Бах!!.. Шань Чао, опустившись на одно колено перед старой госпожой, подставил руку под удар, приняв его на себя! В усадьбе князя Син у всех переменились лица. Старший сын семьи невольно выкрикнул: — Гвардеец Шань! Се Юнь, завершив третий поклон, плавно поднялся и двинулся вперед. Будто ничего не произошло, он обошел остолбеневших людей и поставил благовония перед гробом. — Возможно, госпожа Су пребывает в заблуждении... — произнес Шань Чао. — Но сегодня мой командующий прибыл исключительно для выражения соболезнований. Прошу Вашего великодушия... Старая госпожа остолбенела. Зато старший внук быстро сориентировался: он тут же бросился поднимать Шань Чао, осыпая его извинениями, и тут же распорядился позвать лекаря. Шань Чао вежливо отклонил эту заботу. В этот момент он заметил, как Се Юнь, завершив церемонию, развернулся и направился к выходу. Поспешно попрощавшись с семьей князя и еще раз извинившись, он устремился вслед за Се Юнем. *** Главный двор усадьбы князя Син, состоявший из трех соединенных дворов, был просторным, уединенным и утопал в зелени. Поскольку все собрались у переднего двора и поминального зала, здесь царили тишина и заброшенность, лишь изредка нарушаемые всплесками отдаленного шума. Шань Чао, быстро миновав галерею, крикнул: — Се Юнь! Се Юнь слегка замедлил шаг, но не остановился и продолжил идти. Шань Чао, сделав три шага за два, протянул руку и схватил его за плечо. Его голос, низкий и хриплый, выдавал не скрываемое нетерпение и тоску: — Наставник... Се Юнь вынужденно остановился и уже собирался стряхнуть его руку, но Шань Чао спросил: — Зачем ты пришел сюда? Я… я не видел тебя полмесяца. Я хочу просто услышать твой голос. Если бы императрица У, наследник престола или кто-либо другой услышали такой тон, они ни за что не поверили бы, что эти слова принадлежат Шань Чао. ... Они были полны унизительного смирения, почти мольбы — это было совсем не похоже на того Шань Чао, который когда-то бросил императору в лицо: «Обсудим, когда я вернусь». — ... — Се Юнь слегка повернул голову, окинул Шань Чао взглядом и равнодушно произнес: — Разве ты уже не увидел? Шань Чао запнулся. — ...Вчера Его Величество принял меня, даровал усадьбу и слуг, велел сначала обустроиться... Официальный указ о назначении выйдет через пару дней. Он также спросил мое мнение... Се Юнь холодно опустил ресницы. С высоты своего роста Шань Чао отлично видел легкий изгиб внешнего уголка его глаз. Он резко замолчал, кадык судорожно дернулся, сглатывая. — Усадьба находится совсем рядом с усадьбой Се… Я несколько раз прошел этот путь туда и обратно… Всего две тысячи триста двадцать семь шагов. Влажный перед дождем аромат трав и листвы, подхваченный ветром, пронесся по галерее, покачнув висевший неподалеку у входа колокольчик и заставив его негромко мелодично зазвенеть. За углом мелькнул край одежды — императрица У в изумлении отступила назад. После мгновения колебаний, она затаила дыхание и осталась стоять на месте. — Если скакать верхом, можно добраться за время, пока остывает чашка чая… И по пути во дворец тоже удобно проезжать мимо… — проговорил Шань Чао едва слышно, нервно пошевелив пальцами, словно порываясь протянуть руку к Се Юню, но в последний момент сдержавшись. В галерее вновь воцарилась тишина — даже доносящиеся издалека голоса постепенно затихли, растворившись в глубинах усадьбы. Наконец Се Юнь холодно бросил в ответ: — Какое мне до этого дело? Он резко развернулся, широким движением отбросив рукав, и твердыми шагами сошел с галереи. Пройдя сквозь буйную зелень сада, он исчез за узорчатыми воротами. Неподалеку императрица У, не отрываясь, смотрела на профиль Шань Чао. Ее пальцы, стиснутые в рукавах в кулак, дрожали, а в груди поселился леденящий страх — теперь сомнения, терзавшие ее, окончательно подтвердились. Щелк... Позади раздался звук — кто-то наступил на сухую ветку. Императрица У резко обернулась, ее зрачки мгновенно сузились! — Ваше… — она почти бессознательно выдохнула: — Ваше Величество?

***

Примечания

Битва у озера Ухай (Иртыш) Цифры войск в разных источниках различаются, но суть, что под началом Су Динфана было немногочисленное отборное войско, состоящее из кавалерии союзных кочевников и пехоты. Со стороны тибетцев — армия, превосходящая в 6-10 раз. Он разделил войско на пехоту и кавалерию. Пехоту под командованием Жэнь Ясяня направил в атаку в ущелье. Основные силы тюрок, увидев колонну, атаковали ее. Но пехота стойко держала оборону. В это время Су Динфан возглавил кавалерию и совершил невероятный обходной маневр через снежные перевалы, считавшиеся непроходимыми, появился там, где его совсем не ждали — у озера Ухай, в самом сердце ставки тюркского кагана. В стане тюрок началась паника. Они оказались зажаты между пехотой Жэнь Ясяня и кавалерией Су Динфана. Битва превратилась в избиение и тюркская армия была полностью разгромлена.

Глава 58. Поздняя весна

Император скользнул взглядом мимо императрицы У, увидел юного гвардейца под дальним навесом и слегка нахмурился. В тот миг в голове императрицы все смешалось. Она понимала, что должна что-то сказать, но лишь стиснула зубы — у нее не нашлось ни единого оправдания. Спустя мгновение император тихо вздохнул, затем неожиданно рассмеялся, качая головой: — Юность... ...Что? ...И все? Императрица остолбенела, затем резко обернулась. Ее взгляд уловил, как Шань Чао с легкой тоской опустил глаза и направился в сторону, противоположную той, куда ушел Се Юнь, скрывшись за поворотом галереи. Тут же до нее дошло, чем были вызваны слова императора. С его точки обзора место, где только что стоял Шань Чао, выходило прямо на узорчатые ворота. В тот самый миг, когда Се Юнь скрылся за ними, следом прошла служанка в бледно-зеленых одеждах, неся в руках лакированный поднос с золотой росписью, и грациозно проследовала во внутренний двор. Император не заметил Се Юня. Он лишь снисходительно пошутил: — Молоко на губах не обсохло, еще не обзавелся семьей и пожалуйста — сразу растаял при виде служанки… Ни капли самообладания. Императрица У наконец глубоко выдохнула — напряжение отпустило. — Гвардеец Шань еще молод, — ее губы дрогнули в натянутой улыбке. — Раз уж Ваше Величество пожаловало ему усадьбу, почему бы не подарить пару служанок? Чтобы обустройство шло быстрее… И в знак заботы о молодых чиновниках. Император одобрительно кивнул: — Мудрое предложение. Пусть та самая девушка с подносом перейдет к нему. Лишь бы это не помешало будущему браку — у нас уже есть планы. Императорская чета направилась к павильону у воды. Вдруг император, заложив руки за спину, неожиданно остановился и взял супругу за руку: — С тех пор, как мы встретились, прошли уже десятки лет… Императрица рассмеялась: — Внезапные слова, Ваше Величество. С чего бы? — Ах… — император оживился. — Увидев Шань Чао, я вспомнил юность. Как когда-то в саду, заметив тебя, забыл обо всем на свете и просто стоял, провожая тебя взглядом. Наверное, выглядел так же потерянно! А теперь ты — императрица. Вот что значат юношеские чувства… С этими словами он, улыбаясь, переступил порог. Но за его спиной императрица У резко замерла. Через ее сознание промчались шок, сомнение, тревога — в глазах отразилась невероятно сложная гамма эмоций. А через мгновение ее черты застыли в твердой решимости. В тот вечер император остался ночевать в Дворце Циннин. За ужином императрица У, нарушив обычай, сама налила суп императору и мягко произнесла: — Прошу Ваше Величество простить Вашу недостойную наложницу. [1] Император удивился: — В чем же провинилась императрица? У-хоу слегка замешкалась, затем вздохнула: — Насчет кандидатуры на пост начальника обороны Лянчжоу… После размышлений я пришла к выводу, что Юйвэнь Ху — не лучший выбор. Первой мыслью императора было, что царственная супруга пытается протолкнуть своего ставленника. Его лицо слегка потемнело, но он сдержался: — О? И почему же? Императрица начала обстоятельно: — В третий год под девизом Луншо Его Величество назначили Чжэн Жэньтая и Дугу Циньюня командовать войсками в Лянчжоу. Первый — потомок знаменитого чиновника Северной Ци, второй — сын главы Трех палат предыдущей династии. Они оба снискали громкую воинскую славу и могли достойно поддерживать взаимодействие с ветераном Су Динфаном. Позже Чжэн Жэньтай скончался от болезни, а Дугу Циньюня отправили на восточный фронт, главнокомандующим походных войск Ялюского округа, где он помог Ли Шицзи разгромить Синсон. Положение в Когуре день ото дня становилось все яснее… Император понял. За этим многословием скрывались два слова: «взаимодополнение и сдерживание». Юйвэнь Ху, хоть и знатного рода, слишком долго был в столице — в Лянчжоу его авторитет не сравнится с влиянием рода Дугу. — Тогда у императрицы есть другой кандидат? Император произнес это очень медленно. Императрица У уловила в его тоне осторожность и предупреждение, но не дрогнула. Она лишь улыбнулась: — В данный момент все военные силы империи сосредоточены на Корее, а в отношении Тубо мы придерживаемся оборонительной тактики — в ближайшие два-три года крупных действий не предвидится. По мнению Вашей недостойной наложницы, следует оставить Дугу Циньюня командующим в Лянчжоу, а из столицы направить к нему молодых офицеров для обучения. Это позволит закалить новых командиров на будущее... Императрица вновь коснулась того, что давно тревожило императора, — особенно после смерти Су Динфана... Великие полководцы стареют... Но кто придет им на смену? Закаленные в боях ветераны поколения покойного императора Тай-цзуна, один за другим уходили — кто по болезни, кто по старости. Скоро их не останется вовсе. А на другом конце необъятных земель империи Тан, пусть правитель Тубо Лу Дунцзань тоже клонился к закату, но его сыновья — все как один выдающиеся личности. Они твердо держали в руках империю, построенную отцом. Император задумался. В дворце Циннин воцарилась тишина, нарушаемая лишь струйками благовоний, поднимавшихся из золотых курильниц. — Тогда... кого, по мнению императрицы, следует отправить в Лянчжоу? — наконец медленно произнес он. В его голосе не осталось и тени прежней настороженности. Императрица улыбнулась и нежно коснулась руки супруга. *** На следующий день был обнародован указ: «В связи с кончиной Су Динфана, посла по умиротворению Лянчжоу, назначаем Дугу Циньюня главнокомандующим регионов Лян и Шань с одновременным направлением группы молодых офицеров на границу для подготовки к будущим кампаниям...» Список назначений был написан на свитке алой шелковой бумаги. Высоко подняв его обеими руками, гонец галопом поскакал в усадьбу Шань Чао — ту самую, которую пожаловали ему всего пару дней назад, и не успели даже толком отремонтировать. *** Вечерний ветер шелестел в сухой траве, багровое солнце клонилось к горизонту. Над дорогой у городских ворот клубилась желто-серая пыль. Шань Чао потрепал шею коня и в последний раз обернулся, глядя на величественные городские ворота вдали. На ухабистой дороге его силуэт вытянулся длинной тенью, словно клинок, затаившийся в ножнах. От городской стены падала огромная тень, солдаты с алебардами двигались вдоль нее, как медленные черные точки, а в небе, каркая, кружили вороны, усаживаясь на ее зубцы. Дорога была пустынна до самого горизонта. Шань Чао повернулся, глубоко вздохнул и поднял хлыст — но вдруг замер. Впереди, на белом коне, сидел человек и пристально смотрел на него. — ...Се Юнь... — хрипло прошептал Шань Чао. Возможно, из-за случая во дворце Фэнгао, когда его чуть не похитили, или по другой причине, о которой стыдно было даже подумать... Но с той ночи он никогда больше не видел Се Юня одного. Тот всегда был окружен толпой людей — чиновниками, гвардейцами, слугами, горничными... Лишь однажды, в усадьбе уездного князя Син, они ненадолго остались вдвоем, да и то — на заднем дворе, где в любой момент мог появиться кто угодно. Но сегодня Се Юнь действительно был один. За его спиной расстилалась бескрайняя равнина, а дорога стрелой уходила к горизонту, залитому багрянцем заката. Шань Чао стиснул поводья в кулаках, а потом, набравшись решимости, двинул коня вперед. Внезапно Се Юнь высвободил из складок плаща меч — семизвездный Лунъюань — и резким движением бросил его прямо в руки Шань Чао. — Ты кое-что забыл, — холодно сказал он. ...Это было прошлой ночью. Перед отправкой войск Шань Чао в одиночку прискакал к его усадьбе и тайком оставил меч у алых ворот. Шань Чао ловко поймал ножны, и в его глазах мелькнуло что-то невысказанное. — Меня ждет долгий путь... Не знаю, когда я вернусь в столицу. Если в бою что-то случится... жалко будет потерять Лунъюань, — пробормотал он. Се Юнь молчал. Шань Чао поднял руку, будто собирался коснуться его... Но на полпути рука бессильно опустилась. — Боишься потерять меч после смерти? — Се Юнь язвительно рассмеялся. Он угадал тайные мысли Шань Чао, которые тот не решался высказать вслух. Он не хотел умирать. Но не потому, что боялся смерти. Его мучило другое: если Се Юнь действительно хочет избавиться от него, почему не убьет его сам, а отправляет умирать в далекий Лянчжоу? Он готов был сам подставить шею под меч Се Юня и умереть от его руки, но не хотел быть убитым за тысячи ли от столицы, и остаться зарытым в безвестной могиле где-то на границе. Шань Чао глубоко вдохнул, закинул Лунъюань за спину и поднял взгляд с улыбкой: — Ладно... Я все равно сделаю, что прикажешь. Лишь бы ты... Он хотел бы сказать: «Лишь бы ты перестал ненавидеть меня», но эти слова так и не прозвучали. В свете закатных лучей его юное, мужественное лицо озарилось теплой улыбкой. Се Юнь вздернул подбородок, и этот жест придал его взгляду надменную отстраненность. Затем уголки его губ дрогнули: — Знаешь, почему жена уездного князя Син ненавидит меня? Шань Чао нахмурился. — В третьем году под девизом Луншо тибетский советник Лу Дунцзань объединился с западными тюрками из племени Гунъюэ и напал на оазисы Шелкового пути — Цюцы и Люлэ. На следующий год пал Туюйхунь, и Чанъань дрогнул. В то время старый генерал Су уже жил в отставке, но, услышав новости, хотел добровольно отправиться на границу. Вот только жена умоляла его остаться… ...— Тогда генерал тайком послал мне конскую шкуру — намек, что он готов сложить свои кости в бою на границе, и к тому, что они будут отправлены домой просто завернутыми в шкуру. В ответ я отослал ему боевого коня и лук. А когда императрица спросила о кандидатуре для Лянчжоу — предложил Су Динфана. ...Оказывается, вот как все было?! Шань Чао внезапно вспомнил тот день в поминальном зале — пожилую госпожу Су со слезами на лице, яростно проклинающую Се Юня за клевету, лесть и политические интриги. Его сердце сжалось от противоречивых чувств, и он не знал, что сказать. Тем временем Се Юнь спокойно продолжил: — Старый генерал Су действительно пал в бою, но род князя Син с тех пор возненавидел меня до глубины души. Даже его бывшие подчиненные в Лянчжоу теперь питают отвращение к дворцовой императорской страже... Шань Чао резко перебил его: — Тогда почему ты не скажешь правду его семье? Се Юнь усмехнулся: — Какую правду? Старый генерал Су — легендарный полководец, символ воинского духа. А я — интриган. Как ты думаешь, какая правда могла бы их устроить? Взгляд Шань Чао дрогнул. Он не отрываясь смотрел на Се Юня. Тот холодным, оценивающим взглядом окинул Шань Чао с головы до ног, словно решив, что больше говорить не о чем. Наконец он взмахнул плетью, указывая на уходящую вдаль дорогу: — Ладно, проваливай. Белый конь нетерпеливо топнул копытом и медленно пошел вперед, проходя мимо Шань Чао. Се Юнь поднял руку, поправляя развевающийся на ветру плащ. И в тот самый момент Шань Чао больше не смог сдерживаться — он резко схватил Се Юня за запястье! — ...Наставник... — голос Шань Чао дрожал, изо всех сил пытаясь сдержать бушующие в груди эмоции. — Я уезжаю, и неизвестно, на сколько лет. Ты в столице... будь осторожен. Если однажды я добьюсь славы... я вернусь с войсками... Се Юнь резко вырвал руку и крикнул: — Заткнись! Его крик эхом прокатился по пустоши. Вдалеке, у городских ворот, солдаты в замешательстве замерли, уставившись в их сторону. — Ты до сих пор считаешь себя одним из Северной стражи?! — Се Юнь вцепился в воротник Шань Чао, и его голос был ледяным. — Ты отправляешься в Лянчжоу — за тысячи ли отсюда! Отныне название «императорская стража» к тебе не имеет никакого отношения! Даже если ты сгинешь на границе — это не будет касаться моей Северной управы никак! — Наставник!.. — взмолился Шань Чао. Не дав ему договорить, Се Юнь со всей силы ударил его плетью и сбил с коня! — Проваливай! — в гневе бросил Се Юнь, глядя на него сверху вниз: — С сегодняшнего дня императорская стража рвет с тобой все связи! Твоя жизнь и смерть — только на твоей совести! Убирайся! Развернув коня, Се Юнь умчался, не оглядываясь, подняв за собой вихрь пыли, и исчез у городских ворот. Шань Чао, стоя на одном колене в пыли, спустя долгие мгновения наконец поднял руку и с силой прижал ладонь ко лбу. По его мужественному лицу скатились две горячих слезы. ...Его рукав слегка сполз от этого движения, обнажив крепкое запястье, обмотанное алой лентой для волос. Ее конец развевался на ветру, а буддийские четки, прежде нанизанные на ленту, исчезли. Вдали закатное солнце клонилось к западу, птицы возвращались в гнезда, а по бескрайней равнине гулял ветер, гоняя волны пожухлой травы. Сумерки сгущались, устремляясь к бездонному небосводу. Шел первый год под девизом Цяньфэн, поздняя весна. В Когуре вспыхнула междоусобица — регент бежал, и династия Тан направила восьмидесятитысячную армию на восток, к Ляодуну. Пламя войны разгоралось неудержимо. Императорский двор издал указ, даровав Нохэбо титул великого князя Цинхая. Войска на западе, в Лянчжоу и Шаньчжоу, давно были готовы к бою и ждали сигнала к атаке. Тубо захватил двенадцать округов народов Цян, но его главный советник Лу Дунцзань слег от болезни. Его сын Лунь Циньлин, возглавив войска вместо отца, постепенно становился главной угрозой на западных рубежах империи. Одинокий всадник мчался на запад, растворяясь в багряных отсветах заката, пока не превратился в едва заметную точку на просторах Цинхайского фронта.

~ Конец второго тома ~

***

Примечания

Оазисы Шелкового пути, Цюцы и Люлэ, царство Туюйхунь Коридор Хэси (или Ганьсу) — ключевой отрезок Великого шелкового пути, практически единственный пригодный для караванов и армий маршрут, связывающий центральный Китай и Центральную Азию. Это длинная и относительно узкая цепь оазисов и плодородных равнин, примерно на 1 000 км, ограниченная горными хребтами и пустынями. Цюцы (龟兹) и Люлэ (琉勒) – оазисные города-государства на Великом шелковом пути. В романе используются их древние названия. Сейчас это Куча(库车县) и Кашгар (喀什市). Царство Туюйхунь (吐谷浑) — буферное государство между Китаем и Тибетом. До событий романа Китай уже его разгромил и сделал своим вассалом. Здесь описывают, как его отвоевывает Тибет. ПС. По итогу, Тибет его захватит и сделает частью своей империи. Обширные пастбища и контроль над важным участком Великого шелкового пути значительно усилят Тибет, и на пару сотен лет сделают его основным соперником Китая династии Тан. Племена Гунъюэ (弓月部). Кочевое объединенное племя западных тюрков, контролировавшее регион к северу от Тянь-Шаня.

Глава 59. Божество смерти

«Семь добродетелей и стратегия дракона раскрывают нефритовый шатер,

Грохот барабанов из кожи крокодила и звон бронзовых гонгов разносится на тысячи ли.

Мрачные горы Иньшань скрывают высокие укрепления в горьком тумане,

Одинокая луна над рекой Цзяохэ освещает лагерь за лагерем.

Восемь лет спустя. Западный край, река Цзяохэ. Войска раскинули лагеря вдоль красных горных хребтов, бесчисленные кони бродили у песчаной реки, утоляя жажду. На закате удары гонга возвестили конец учений, солдаты возвращались в лагерь, и их сапоги поднимали золотистую пыль, мерцающую в лучах заходящего солнца. Кто-то откинул войлочный занавес шатра. Высокий мужчина, поправив короткий кинжал за поясом, широко шагнул наружу. В отличие от обычных солдат, на нем не было доспехов — только легкая холщовая рубаха, облегающая мускулистые плечи и длинные ноги. В руке он небрежно сжимал меч в потрепанных ножнах, обмотанных тряпьем. Лишь рукоять, обтянутая пожелтевшей от времени акульей кожей, выдавала высокое качество оружия. Проходящие мимо солдаты тут же остановились и отдали честь. Мужчина молча кивнул и направился к шатру главнокомандующего. В шатре. Слуги убрали остатки трапезы и вновь накрыли на стол — вино, закуски и сладости. На гостевое место, сверкая золотом и серебром на изукрашенных одеждах, с добродушной улыбкой опустился тучный старик: — Неужели это знаменитая на всю Поднебесную «Нефритовая хрустящая гора»? Господину Сяо не стоило так беспокоиться, Ваш покорный слуга вовсе не… — Ваше Высочество слишком любезны, — Сяо Сые огладил бороду. — Вы сумели разгромить армию Тубо, лично возглавив войско Юйтяня, и решились сопроводить принцессу ко двору императора— этот подвиг запомнится в веках. К чему церемонии? Великий князь царства Юйтянь переглянулся с закутанной в легкое покрывало принцессой и рассмеялся: — Полно, полно! После очередного тоста великий князь отложил палочки и тяжело вздохнул: — Увы, хоть мы и отразили нападение Тубо, это ненадолго. Четыре гарнизона Анси уже не раз переходили из рук в руки, а шпионы Тубо, смешавшись с местными, неотличимы от них... — Вы опасаетесь нападения по пути в Чанъань? — спросил Сяо Сые. — Если говорить без утайки, — правитель развел руками, — в битве у Красных скал полегло почти все мое войско. Лишь благодаря коннице династии Тан мы удержали победу. Теперь войск катастрофически не хватает. Чтобы безопасно добраться до Чанъаня, придется забрать половину армии — но тогда... Сяо Сые усмехнулся: — Вы боитесь, что в Ваше отсутствие Тубо снова нападет? Правитель печально кивнул: — Малое царство, слабый народ — что поделать?.. Великий князь царства Юйтянь, Фушэ Сюн, был дородным мужчиной, увешанный всевозможными украшениями из рубинов, сапфиров, изумрудов и кошачьих глаз. Бесчисленные золотые и серебряные ожерелья звенели при каждом его движении, а когда он говорил, то забавно покачивал головой. К счастью, принцесса Юйтяня оказалась стройной и изящной, с яркими, выразительными чертами лица — ничуть не похожей на своего отца. Иначе это обернулось бы трагедией — причем не только для нее самой, но и для правящего дома Ли. Визит правителя Юйтяня с дочерью, скорее всего, преследовал цель брачного союза — и кандидатом, вне сомнений, был наследный принц. Сяо Сые взглянул на принцессу и мысленно вздохнул с облегчением за будущего императора. — Ваше Высочество, не тревожьтесь о безопасности, — улыбнулся он. — Его Величество, узнав о Вашем решении принести вассальную присягу, был несказанно рад и повелел выделить для сопровождения одного из наших самых отважных генералов... — Осмелюсь спросить, кого именно? — оживился великий князь Юйтяня, но тут же вспомнил что-то, и его глаза загорелись. — Ах да! Я еще не поблагодарил Вас, господин Сяо, за того молодого генерала, который пришел нам на помощь в ущелье Красных скал! На расстоянии сотни шагов его стрела пробила шлем тибетского военачальника Цигули насквозь! Войска ревели от восторга… За дверью раздался сдержанный низкий голос: — Главнокомандующий Сяо. Тот расплылся в улыбке и поднялся: — Наконец-то! Входи же! Полог шатра приподнялся, впуская косые лучи заката. Глаза всех присутствующих обратились ко входу, и в шатер шагнула четко очерченная падающими со спины лучами фигура, окутанная пылью и холодом западных границ. До этого момента правитель Юйтяня сохранял добродушную улыбку, но теперь его взгляд мгновенно изменился. ...Это был второй раз, когда он видел это лицо. Впервые он встретил этого человека на поле боя в ущелье Красных скал, где кровь лилась рекой. Тогда правитель лично повел пятьдесят тысяч войск в поход, сжег обозы и провиант армии Тубо, и в клубах дыма вражеская армия начала отступать на юг. Победа была уже близка… Но тут Цигули привел восемьдесят тысяч подкрепления, окружив поле битвы. К тому моменту у армии Юйтяня оставалось лишь десять тысяч бойцов, включая не более трех тысяч конницы, а перед ними стояли восемьдесят тысяч отдохнувших отборных воинов Туфаня, пехота и конница. Войска противника усыпали горы и долины, и великий князь уже готовился увидеть гибель своего царства. Четыре гарнизона Анси давно роптали под гнетом налогов Тубо и жаждали перейти под крыло династии Тан, и Туфань не упустил бы шанса стереть Юйтянь с лица земли. К тому же, Цигули славился на весь западный край одной особенностью — он не брал пленных. Сражаться — смерть. Сдаться — смерть. Стиснув зубы, великий князь приказал доставить на поле боя горючее масло и огненные камни, готовясь поджечь все ущелье и погибнуть вместе с врагом. Войска затянули прощальную песню, и воины уже готовились швырнуть бочки с маслом в долину… Но в этот момент раздались крики, и на горизонте взметнулось алое знамя с иероглифом «Шань». — Войска Тан… — Это танская армия! — Подкрепление из гарнизонов Анси идет к нам! Великий князь Юйтяня оттолкнул телохранителей и, едва держась на ногах, взобрался на возвышение. И тогда он увидел. Один всадник отделился от строя и помчался вниз по склону, его алебарда рассекала ряды врагов, словно кровавый смерч, прорубающий путь через всю армию! Тибетский генерал Цигули с громовым ревом бросил вызов и уже готов был ринуться в бой, как вдруг молодой командир развернулся — его длинная алебарда рассекла от макушки до пят одного из всадников Тубо позади него. Затем, бросив алебарду, он выхватил гигантский лук из-за спины. То, что произошло дальше, навсегда врезалось в память каждого, кто был на поле боя. Генерал натянул тетиву, и стальная дуга изогнулась, как полная луна. Сотня чжан расстояния перед ним были похожи на непреодолимую пропасть. Рев ветра, языки пламени, грохот копыт — все исчезло. В тот миг мир замер. Алмазная стрела пронеслась через поле боя словно падающая звезда, вращаясь в полете. Рука Цигули так и осталась сжимать рукоять меча, когда в следующий миг стрела пробила ему горло. Мощь удара была такова, что голова оторвалась от тела и отлетела в сторону! На мгновение битва замерла в тишине — а затем рев десятков тысяч воинов взметнулся к небесам, превратившись в ударную волну, прокатившуюся по долине! Молодой генерал осадил коня, обнажил свой меч и, не оглядываясь на подходящую тяжелую кавалерию, крикнул: — В атаку!!! Битва в ущелье Красных скал вошла в историю: армия Юйтяня, имея лишь десять тысяч бойцов, соединились с подкреплением в десять тысяч из гарнизона Анси, с легкостью получили голову вражеского генерала на поле боя. Затем, воспользовавшись подъемом боевого духа они выстроили кавалерию в железную цепь и, используя рельеф местности, наголову разгромили восемьдесят тысяч воинов Тубо, усеяв горы и долины трупами. Юйтянь, оказавшись в безвыходном положении, сумел контратаковать и изгнал Тубо со своей земли — и весь Западный край наконец склонился перед Великой Тан. После битвы первым делом правитель Юйтяня отправился разыскивать танского военачальника. Однако, когда он нашел его на берегу реки, перед ним предстала неожиданная картина. Молодой мужчина сидел боком к нему на речном камне, скрестив ноги. Брызги крови, оставшиеся на его простой одежде после боя, лишь подчеркивали леденящую холодность его черт. Он был полностью поглощен тем, что вырезал что-то из дерева коротким кинжалом. Только сейчас у правителя появилась возможность как следует рассмотреть его, и в голове мелькнула единственная мысль: «Какой красавец!» — В чем дело? Великий князь царства Юйтянь опешил, но тут же осознал, что вопрос задан имено ему. Он поспешно ответил: — Помощь генерала сегодня — милость, которую я и мое царство не забудем до конца дней. Я специально пришел выразить благодарность. Хотя война еще не полностью завершена, в день грядущей победы я устрою пир, и очень прошу генерала оказать мне честь своим присутствием... Молодой генерал поднялся, одним легким прыжком преодолев расстояние от камня до берега. Он сунул деревянную фигурку в карман и направился к лагерю, бесстрастно бросив через плечо: — Не нужно. Правитель Юйтяня остался стоять, ошеломленный такой бесцеремонностью. Когда он пришел в себя, генерал уже был далеко на другом берегу. *** В последующие дни великий князь Юйтяня был слишком занят восстановлением порядка и заботой о подданных, и не мог побольше выведать о том генерале. Однако он не забыл молодого бога войны, который на глазах у десятков тысяч воинов сразил вражеского полководца. Теперь, совершив визит к Сяо Сые, он лелеял надежду узнать о нем подробнее, но не ожидал, что их встреча произойдет так внезапно — даже раньше, чем он успеет задать вопрос. — Этот ничтожный воин приветствует... Сяо Сые подхватил его под руки с отеческим упреком: — Что так поздно явился? Подойди, представься — это Его Высочество великий князь царства Юйтянь, Фушэ Сюн, а это принцесса Шадали. Они скоро отправляются на восток для аудиенции у Его Величества... Молодой военачальник повернулся и, сдержанно сложив ладони в приветствии, произнес ровным голосом: — Ваше Высочество. Когда он склонил голову, князю стало видно, что его прямые брови поднимаются вверх подобно клинкам мечей, а в глубине глаз — ледяных, бездонных, не отражавших ни единого луча света — читалась такая пугающая отрешенность, что невольно пробегал холодок по спине. Пальцы принцессы Шадали дрогнули на краю стола. Она шепнула отцу на ухо: — Аба, посмотри в его глаза... они такие... «...такие холодные», — мысленно закончил великий князь Юйтяня. «...Потому что он убил множество людей». Но вслух он лишь жестом сдержал дочь и с сияющей улыбкой поднялся: — Какая честь! Мы с генералом словно Шэнь и Чэнь на небосводе — так долго не могли встретиться! Господин Сяо, осмелюсь спросить — как зовут этого доблестного воина? Сяо Сые с удовольствием представил: — Ваше Высочество слишком любезны. Это Шань Чао. Именно он возглавит отряд, который сопроводит Вас с принцессой в Чанъань. Прислуга! Генерал Шань еще не кушал — подайте новые блюда на стол, с бараниной! Обе стороны обменялись церемониальными приветствиями и уселись. Повара внесли железную подставку с жареным бараном и принялись нарезать мясо. Когда слуги попытались налить вино, Шань Чао остановил их жестом: — Просто воды. Правитель Юйтяня удивленно улыбнулся: — Генерал Шань не пьет вина? Тот отрицательно мотнул головой, затем повернулся к Сяо Сые во главе стола: — Командующий, что значит «сопровождать великого князя в Чанъань»? Сяо Сые одобрительно хмыкнул: — Ты еще не в курсе. Его Высочество, восхищенный мудростью и доблестью нашего императора, решил сопроводить принцессу ко двору и принести вассальную присягу от всего царства... Война закончилась — пришло время восстанавливать страну. Четыре гарнизона Анси, годами страдавшие под гнетом Тубо, были полностью разорены. Чтобы выжить на границе с ненасытным Туфанем, оставалось одно — примкнуть к богатой и могучей империи Тан. Поэтому правитель Юйтяня, не теряя ни дня, сразу после битвы предоставил Небесной династии прошение о вассалитете. Император, обрадованный таким поворотом, немедленно утвердил его и издал указ,в котором повелевал Шань Чао — самому отличившемуся в боях молодому генералу — не только сопроводить великого князя в столицу, но и лично явиться для награждения. Сяо Сые был доволен: Шань Чао — его ближайший соратник, и повышение пойдет тому на пользу. Великий князь Юйтяня тоже был в восторге по понятным причинам. Неожиданно Шань Чао, выслушав все, после паузы поднялся: — Прошу простить, командующий Сяо. — В чем дело? — нахмурился Сяо Сые. — Этот ничтожный воин не может оставить военные дела. Награды могут подождать. Прошу командующего назначить другого. Первой реакцией Сяо Сые было недоверие — ему показалось, что он ослышался. Затем его лицо потемнело: — Что ты сказал?! — ... — Разве можно ослушаться императорского указа? Ты рехнулся?! Это же награда, а не наказание! Какой смысл отказываться?! — ... Сяо Сые резко махнул рукой: — Хватит! Завтра же сдашь дела и готовься в путь! Решение принято! — Командующий, — наконец заговорил Шань Чао. Его взгляд был спокоен и непроницаем, словно ничто не могло оставить в нем след: — Этот ничтожный воин не может выполнить приказ. Прошу простить. Сяо Сые поперхнулся вином — ему буквально перехватило дыхание. Шань Чао слегка склонился в формальном поклоне и направился к выходу из шатра. В этот момент повар, ранее разделывавший баранью ногу, отступил на шаг от пустого стола Шань Чао и повернулся к правителю Юйтяня. Сяо Сые на возвышении кашлял так, что, казалось, вот-вот задохнется; слуги бросились подавать ему чай. Великий князь, сидевший ниже, размышлял, как бы вежливо удержать Шань Чао, когда краем глаза заметил приближающегося повара. Не всматриваясь, он небрежно махнул рукой: — Отойди, мне ничего не на... В тот миг, когда никто не ожидал, в глазах повара мелькнула зловещая тень. Он сделал резкий выпад вперед. Великий князь инстинктивно отпрянул, и в следующее мгновение холодный клинок блеснул в воздухе: повар схватил нож для мяса и занес его для удара! Принцесса Шадали вскрикнула: — А-а-а! Бам!!.. Великий князь неосознанно заслонился первым, что попалось под руку. Лезвие разнесло вдребезги фарфоровое блюдо. Повар схватил князя за руку и занес нож для второго удара — прямо в лицо. В этот миг Шань Чао обернулся, и его брови резко нахмурились. Когда острие ножа оставалось в считанных дюймах от искаженного ужасом лица правителя... Вжик!!.. Металлический свист разрезал воздух — короткий кинжал, вращаясь, вонзился в руку нападавшего с такой силой, что раздался мокрый хлюпающий звук! Кинжал глубоко вонзился в плечо повара, острие вышло с другой стороны, и фонтан крови брызнул во все стороны. В следующее мгновение разделочный нож с грохотом упал на землю! — Генерал Шань! Это крикнула принцесса Шадали. Шань Чао с каменным лицом опустил руку, только что метнувшую кинжал. Он двигался так быстро, что казалось, будто исчез и материализовался вновь в одно мгновение. Одной рукой он скрутил сопротивляющегося нападавшего и рявкнул: — Ко мне! За дверью шатра тут же раздались топот сапог — ворвавшиеся солдаты побледнели от ужаса. Правитель Юйтяня, пошатываясь, поднялся, опрокинув стол с посудой. Принцесса Шадали тут же увела отца в угол шатра. Сяо Сые в ярости ударил по столу, его лицо все еще было красно от кашля. Он ткнул пальцем в повара и прошипел: — Ты кто такой?! Принцесса вскрикнула в гневе: — Господин Сяо, что это значит?! — Шадали! — резко оборвал ее правитель. В шатре воцарилась напряженная тишина. Все прекрасно понимали: если бы великого князя Юйтяня убили в шатре командующего империи Тан, это стало бы не просто конфликтом двух государств. Последствия потрясли бы весь нестабильный Западный край. — Кто этот убийца?! Лицо повара неестественно исказилось — казалось, он что-то слизнул с зубов и готов был проглотить. — Стой! Он хочет принять яд! Не успел Сяо Сые договорить, как железные пальцы Шань Чао сжали горло нападавшего. Легкий, но точный нажим — и повар закашлялся, выплюнув на землю красную пилюлю. — Кх-кх...! Убийца в бессильной ярости дернулся, но Шань Чао уже передал его солдатам. Подняв пилюлю, он внимательно осмотрел ее. — Человек из Тубо, — спокойно произнес он. Под всеобщими пристальными взглядами он подошел к настороженной принцессе Шадали и положил яд перед ней: — «Красный хрусталь» — секретный яд из дворца Тубо. По нему можно проследить корни заговора. Затем он развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из шатра. На берегу реки сгущались сумерки. Клин журавлей чертил небо, а боевые кони ржали, уносясь к дальнему лагерю. Молодой генерал сидел в одиночестве среди камней. Легкие доспехи покрывали его плечи, за спиной виднелся длинный меч, а в руках он вертел неоконченную деревянную фигурку. Спустя некоторое время в отдалении раздались шаги, и вскоре послышался голос Сяо Сые — мягкий, почти отеческий: — Шань Чао. Шань Чао убрал деревянную резную фигурку, а Сяо Сые, подоткнув полу одежды, поудобней устроился рядом на корточках и заговорил: — Допрос того наемника дал результат. Это человек из Тубо — один из воинов Цигули, которому ты на поле боя пробил череп стрелой. Он проник в лагерь несколько месяцев назад и лишь сейчас решил отомстить... Когда он договорил, Шань Чао молча кивнул, а Сяо Сые тяжело вздохнул: — Поезжай в Чанъань, Шань Чао. Указ скреплен печатями императора и императрицы — его нельзя игнорировать. Почему ты отказываешься от такой чести? Шань Чао сидел, скрестив ноги, пальцы его скользили по жесткой акульей коже ножен семизвездного меча Лунъюаня, а резкие черты лица тонули в тени лучей, освещающих его со спины. Сяо Сые изучающе посмотрел на него и осторожно спросил: — Ты... отказываешься из-за какого-то человека в столице? Пальцы Шань Чао замерли. Сяо Сые высказал смутную догадку: — ...Из-за командующего Северной стражей?

***

Примечания

Четверостишие, написанное автором 七德龙韬开玉帐，千里鼍鼓叠金钲。 阴山苦雾埋高垒，交河孤月照连营。 Метафоры и отсылки: «Семь добродетелей и стратегия дракона» (七德龙韬). «Семь добродетелей» (七德) — конфуцианская концепция идеального воина: верность, мужество, дисциплина и т.д. «Стратегия дракона» (龙韬) — отсылка к «Лун Тао» (龙韬) — разделу древнего военного трактата «Шесть секретных учений». «Нефритовый шатер» (玉帐). Символ ставки главнокомандующего. «Барабан из крокодиловой кожи» (鼍鼓). В древности такие барабаны использовались для передачи сигналов в армии. «Бронзовый гонг» (金钲). Такие использовались для управления войсками на марше. «Горы Иньшань» (阴山). Горный хребет на границе Внутренней Монголии, который в эпоху династии Тан был рубежом обороны от кочевников. Вот и они, а то непонятно было, к чему то стихотворение в предисловии... «Горький туман» (苦雾). Горький – метафора трудностей, тяжелых условий, неопределенности. «Река Цзяохэ» (交河). Оазис в Синьцзяне, стратегический пункт на Шелковом пути. «Одинокая луна» (孤月). Метафора тоски — солдат по дому, Шань Чао по Се Юню… Сяо Сые (萧嗣业) Потомок аристократической семьи с севера Китая, он владел языками кочевых племен, понимал их обычаи и часто выполнял дипломатические и военные поручения на границе. В реальной истории, главнокомандующим он был назначен позже, в 679 году, для подавления крупного восстания потомков тюркских каганов. Вначале он одержал несколько побед, но потом поддался на уловку тюрков, которые сделали вид, что сдаются. Однако ночью они внезапно напали, удар был сокрушительным, его армия была полностью разгромлена. За эту ошибку он был арестован, сослан и вскоре умер в изгнании. Четыре гарнизона Анси(安西四镇), букв. «Четыре гарнизона Усмиренного Запада» Для контроля над коридором Хэси Китай ранней Тан создал четыре ключевые военные базы в городах-государствах: — Цюцы(龟兹) — совр. уезд Куча (库车), — Люлэ/Шулэ (琉勒/疏勒) — совр. г. город Кашгар (喀什), — Юйтянь (于阗) — совр. г. Хотан (和田), — Суйе (碎叶) — совр. руины Суяб в Киргизии. Потом расположение этих стратегических крепостей менялось в зависимости от военно-политической обстановки на западной границе империи. Они управлялись протекторатом Анси, расположенном в Цюцы (Куче).

Глава 60. Жена

Когда Шань Чао прибыл в Лянчжоу, за ним тянулся шлейф слухов. Одни говорили, что он — восходящая звезда Северной стражи: после спасения императора во время церемонии на горе Тайшань его даже прочили в заместители командующего. Другие шептались, что он — изгой, ранивший на состязании мастеров улиня самого Се Юня, командующего императорской стражей, едва не лишив того жизни, и за это был изгнан из Северной управы. Слухи плодились и расползались, но одно все знали точно: в день отъезда Шань Чао из столицы Се Юнь лично явился к городским воротам и сбил его с коня ударом плети. Этот удар не только удовлетворил гнев командующего гвардией Северной управы, но и провел четкую черту между Шань Чао и бывшими братьями по оружию. По иронии судьбы, именно это сделало его первый год в Лянчжоу терпимым — сторонники Су Динфана хотя бы не чинили ему открытых препятствий. Однако Дугу Цинъюнь, тогдашний командующий Лянчжоу, все равно его невзлюбил. Первые четыре года на северо-западе Шань Чао занимался тыловой работой: прикрывал отступление, охранял обозы, провиант. Его имя редко мелькало в донесениях, а если и упоминалось — мимоходом. Столица о нем и не вспоминала. Все изменила битва у Дафэйчуань у озера Цинхай в первый год под девизом Сяньхэн, в одночасье сделавшая Шань Чао знаменитым. После смерти советника Тубо Лу Дунцзаня на втором году под девизом Цяньфэн его старший сын — Цзань Сижо — возглавил правительство, а младший — Лунь Циньлин — армию. Позже, в годы под девизом правления Сяньхэн, они повели четыреста тысяч воинов, захватили Четыре гарнизона Аньси и вынудили войска Тан отступить в Сичжоу. Когда эти вести достигли столицы, император в ярости, несмотря на возражения императрицы У, назначил главнокомандующим «Похода на Лхасу» Сюэ Жэньгуя, а потомков прославленных полководцев — Ашина Даочжэня и Го Дайфэна — его заместителями. С армией в пятьдесят тысяч человек они двинулись на северо-запад. Шань Чао, к тому времени уже четыре года служивший в Лянчжоу, был определен под командование Го Дайфэна. Позже Сяо Сые выяснил, что это был единственный случай, когда во дворце хоть кто-то попытался помочь Шань Чао — кто-то яростно возражал против его назначения к Го Дайфэну и настаивал, чтобы Шань Чао либо отправили с Ашина Даочжэнем усмирять Западный край, либо отправили к главным силам Сюэ Жэньгуя на Цинхайском поле сражений. В тех условиях это выглядело не иначе как попытка погубить Шань Чао, и на то были две причины. Во-первых, Цинхайское поле сражений располагалось в высокогорном регионе. Сюэ Жэньгуй повел туда тридцать тысяч всадников, совершенно не адаптированных к местному климату и рельефу, с задачей захватить Ухай — место, известное своими ядовитыми испарениями. А если учесть, что против них стояла армия Тубо в четыреста тысяч человек, в случае прямого столкновения что они могли бы сделать? Разве что завалить Хуанхэ своими трупами. Во-вторых, Го Дайфэн оставался в лагере при Дафэйчуане с двадцатью тысячами человек, отвечая за охрану провианта и снаряжения — позиция куда более безопасная. Любой бы решил, что тот, кто настаивал на таком предложении, явно желал смерти Шань Чао. Сяо Сые подозревал, что и сам Шань Чао понимал это — неизвестно только, насколько ясно. Однако вскоре ситуация изменилась. Го Дайфэн, будучи потомком прославленного генерала, не испытывал особого почтения к Сюэ Жэньгую и после захвата Ухая ослушался приказа — самовольно снял лагерь и двинулся к фронту с обозами, надеясь стяжать воинскую славу. Шань Чао как заместитель командующего яростно протестовал, но его голос как младшего офицера ничего не значил. Несколько дней он отчаянно пытался предотвратить это, едва не поплатившись головой — лишь заступничество других офицеров спасло его от казни по приказу Го Дайфэна. Последовавшее за этим стало настоящей трагедией. Едва Го Дайфэн выступил из лагеря, как попал в засаду, устроенную Цзань Сижо, который заранее подготовился к такому. Двести тысяч воинов Тубо окружили двадцать тысяч солдат Тан — произошедшее можно было назвать лишь бойней. Повсюду валялись подожженные обозы и тела павших с широко раскрытыми от ужаса глазами. Когда вести достигли передовой, Сюэ Жэньгуя на месте срыгнул фонтаном крови. Сюэ Жэньгуй, подобно храбрецу, отрубающему себе руку, немедленно приказал оставить Ухай и отступать к Дафэйчуань — решение было верным, но исправлять ошибки уже было поздно. На обратном пути его тридцать тысяч легких кавалеристов окружили четыреста тысяч тяжеловооруженных воинов Тубо. И так полегла вся армия, приняв смерть за родину. Если бы не подчиненные, которые удержали его, Сюэ Жэньгуй тут же покончил бы с собой. И тем, кто, весь в крови, прорвался к нему в последний момент и вырвал меч из его рук, был Шань Чао. Когда Го Дайфэн нарушил приказ и снялся из лагеря, только Шань Чао почуял опасность. Он приказал своим воинам выступать в полном снаряжении, поэтому только его отряд выдержал первый град стрел. Затем, когда их окружили, и Го Дайфэн приказал всему войску защищать обозы, лишь Шань Чао велел своим бойцам бросить все припасы и прорываться. И им действительно удалось вырваться из кольца двухсоттысячной армии Тубо. А потом Шань Чао развернулся и в одиночку кинулся обратно на поле боя, сквозь горы трупов и реки крови, чтобы вытащить Го Дайфэна. От Дафэйчуаня до Ухая путь пролегал через извилистые горные тропы, их мучал лютый холод и разреженный воздух, а за спиной преследовали бесчисленные войска Тубо. Эти сотни ли смерти Шань Чао прошел, буквально прорубая себе дорогу. Когда его алебарда застревала в костях убитых, он бросал ее, хватая новую у поверженных врагов. Не раз его доспехи разбивались, а тело покрылось ранами — кровь и куски плоти уже невозможно было отличить, свои они или вражеские. Он был подобен льву, вырвавшемуся из кровавого ада. Узнав об этом, тибетский советник Цзянь Сижо приказал объявить по всей армии: тому, кто возьмет Шань Чао живым, достанется щедрая награда, а принесшему его голову — тысяча золотых. В конце концов Го Дайфэна охватил последний порыв благородства, и он велел Шань Чао бросить его и спасаться в одиночку. Каково же было его изумление, когда Шань Чао покачал головой: — Нет. Прежде чем Го Дайфэн успел растрогаться, тот продолжил: — Двадцать тысяч воинов погибли из-за твоего неповиновения приказу. Разве позволят тебе армейские законы так легко смыть вину смертью? И тогда Го Дайфэн тоже срыгнул полный рот крови. Шань Чао сражался от рассвета до заката, а затем всю ночь прорывался сквозь вражеские ряды, балансируя на грани жизни и смерти как на лезвии клинка. Пешим он уничтожил более тысячи врагов, и и даже двадцать тысяч воинов не могли бы остановить его. К рассвету следующего дня он наконец добрался до Ухая, где соединился с основными силами, и вырвал меч из рук Сюэ Жэньгуя. ...Именно тогда Го Дайфэн и понял, что легенды о «воине, способном семь раз прорваться сквозь десятки тысяч врагов», были правдой. После полного разгрома при Дафэйчуане империя Тан была вынуждена заключить перемирие с Тубо. Перед отходом советник Тубо, Цзань Сижо, лично прибыл, желая увидеть молодого генерала в черном плаще, серебряных доспехах и с мечом Лунъюань, который в одиночку прорвался через сотни ли врагов. Но Шань Чао уже получил приказ вернуться в Лянчжоу — «завершив дело, отряхнул одежды, не оставив ни славы, ни заслуг». Тубо не смогли поймать даже его тени. После битвы император пришел в ярость: Сюэ Жэньгуй был разжалован в простолюдины, Го Дайфэн избежал казни, но лишился всех титулов, остальные офицеры были либо повышены, либо понижены. Лишь Шань Чао, находившийся в далеком Лянчжоу, получил указ о трехступенчатом повышении. Это стало одной из загадок, над которыми позже ломал голову Сяо Сые. В последние годы борьба между императрицей У и наследным принцем достигла крайнего накала. Все назначения и смещения чиновников неизменно встречали сопротивление — либо со стороны императрицы, либо со стороны наследника. Лишь стремительное повышение Шань Чао прошло беспрепятственно, получив одобрение обеих сторон. Вспоминая, как перед битвой кто-то при дворе яростно возражал против подчинения Шань Чао Го Дайфэну, Сяо Сые все больше задумывался. Четыре года Шань Чао провел в гарнизоне, и этот таинственный покровитель не проявлял к нему никакого интереса — пока накануне битвы у Дафэйчуаня не вмешался столь решительно. То ли он желал Шань Чао смерти на поле боя... То ли разглядел в надвигающейся катастрофе то, что не видели другие? Кто же был тот человек, и какие тайные мысли скрывались в его сердце? Над бескрайними просторами последние лучи заката постепенно растворялись в наступающих сумерках. На линии горизонта, где пустыня встречалась с небом, глубокие оттенки индиго, темно-синего и серо-голубого сливались, как размытая тушь, а в вышине уже мерцали первые холодные звезды. Ветер с речной сыростью пролетел над каменистой равниной. Сяо Сые бросил взгляд на Шань Чао — его резкий профиль в свете костра казался невероятно суровым и непроницаемым. — Я слышал, что когда-то ты сам попросил разрешения покинуть столицу... и тогда Се Юнь, командующий гвардией Северной управы, при всех высек тебя плетью, — осторожно начал Сяо Сые. — Но Се Юнь жесток и высокомерен со всеми без разбора. Если ты до сих пор избегаешь его лишь из-за того случая... то это, пожалуй, излишне. Шань Чао не ответил. — К тому же, ты заработал немало военных заслуг. Императору нужен лишь подходящий повод, чтобы наградить тебя. Вот и сейчас — поручение сопровождать правителя Юйтяня и его дочь ко двору... Это прекрасный шанс заявить о себе. Возможно, Его Величество специально предоставляет тебе эту возможность... — Главнокомандующий действительно считает, что моих заслуг достаточно? — неожиданно прервал его Шань Чао. Сяо Сые на мгновение замер: — А разве нет? Шань Чао усмехнулся. Хотя всего лишь тонкие губы на его мужественном лице слегка дрогнули в подобии улыбки — настолько мимолетной, что ее можно было и не заметить, — Сяо Сые знал: для Шань Чао это было поистине редчайшее проявление эмоций. — Нет, — прозвучал ответ. — Недостаточно. Шань Чао поднялся, подошел к реке, снял сапоги и зашел в ледяную воду. Согнувшись, он принялся смывать с рук древесную стружку, оставшуюся после резьбы. Ошеломленный Сяо Сые последовал за ним и после долгого молчания не выдержал: — Ты... За эти годы мы участвовали в десятках, если не сотнях сражений. Я не говорю о ветеранах Сюэ Жэньгуя на озере Цинхай, но даже здесь, в Четырех гарнизонах Аньси, разве ты не второй после меня? Чего же тебе еще не хватает? Шань Чао покачал головой. — Восемь лет на службе — и даже о жене не подумаешь? — с укором продолжил Сяо Сые. — Даже если рвешься к подвигам, следует навещать семью. Иначе какая разница между твоей супругой и вдовой? То, что у генерала Шаня наверняка есть жена, было известно многим. Жизнь на границе сурова, каждый бой может стать последним, завтрашний день не обещает ничего. Многие воины в увольнении посещали публичные дома — если не для утехи, то хотя бы для душевного успокоения. Но Шань Чао никогда. Его главными способами скоротать время были чтение книг и бесконечная резьба по дереву. Если владение мечом Шань Чао можно было назвать совершенным, то с резьбой выходило неожиданно плохо. Первые попытки заканчивались тем, что дерево ломалось после нескольких надрезов. Позже заготовки хоть как-то держали форму — угадывалась человеческая фигура, но выходила то кривоносой, то с непропорционально короткими ногами. Любопытные молодые воины, подметив это, смеялись и шутили, что генерал Шань вырезает свою жену. И Шань Чао никогда их не поправлял. Сяо Сые заподозрил, что он и сейчас сидел на берегу один, занимаясь вырезанием. Он уже хотел что-то сказать, как вдруг Шань Чао сбросил верхнюю одежду, обнажив мускулистую спину, и с плеском нырнул в реку. Спустя некоторое время он вновь появился на поверхности, отряхнув капли воды, и с горькой усмешкой произнес: — Ничего. Моя жена меня не любит. — ... — Сяо Сые на мгновение онемел, затем вздохнул: — Ты... ты... ты... не говори глупостей! Какая жена сможет любить мужа, который исчез на восемь лет?.. В общем, приказ императора и мой приказ — закон! Если ты еще считаешь меня своим командиром, даже не думай ослушаться! Если в столице тебя не окажется, и гнев императора обрушится на нас, я не стану тебя прикрывать!.. Сяо Сые уговаривал его еще долго, перебирая все возможные доводы — от логики до угроз, — пока не охрип. В конце концов, он добавил, уже без сил: — Если ты снова упрешься, я оставлю армию и лично отправлюсь в столицу просить прощения перед ироном! Понял?! Шань Чао, покачиваясь на воде, тяжело вздохнул: — Понял. Только тогда Сяо Сые успокоился, велел ему не переохлаждаться и направился в лагерь. — Ах, да, — вдруг обернулся он. — Когда будешь в столице, захвати кое-какой подарок. Необязательно лично нести в усадьбу Се — передашь через Северную управу... Шань Чао нахмурился: — Усадьбу Се? — М-м... Пару лет назад, когда все силы бросили на Ляодун, на северо-западе не хватало снаряжения. Я отправил гонцов в столицу, и в итоге командующий императорской гвардией Се лично замолвил слово перед императрицей... С тех пор поставки и зимняя одежда идут исправно. Нехорошо не поблагодарить. Морщина между бровей Шань Чао стала глубже. Сяо Сые между тем продолжал: — К счастью, к твоему приезду в столицу свадьба еще не начнется — успеешь. Шань Чао резко замер. — ...Какая свадьба? Сяо Сые удивился: — Ты разве не знаешь? Они уставились друг на друга через речную отмель. Шань Чао стоял по грудь в ледяной воде, и его тело постепенно теряло чувствительность. — Посланник из столицы упоминал об этом в прошлый раз... А-а, ты тогда как раз уезжал в Лянчжоу, — Сяо Сые хлопнул себя по лбу. — Говорят, командующий Се скоро женится. Торжество намечено на конец года, кажется. — ... Губы Шань Чао дрогнули. Когда он наконец заговорил, в голосе проскользнула едва уловимая хрипота: — Это... брак по указу? — Нет, по его собственной воле. — Сяо Сые усмехнулся. — Говорят, девушка — неизвестно откуда, не из знатного рода. Кто знает, где он ее откопал? Впрочем, командующему уже за тридцать — пора бы и о семье подумать. Над рекой повисла мертвая тишина. Лишь ветер свистел среди камней, а их неровные тени удлинялись в предвечернем свете. Шань Чао с головой погрузился под воду, оставив на поверхности лишь цепочку пузырьков, которые постепенно исчезли в течении. Наступила долгая тишина. Сяо Сые уже невольно сделал шаг вперед, но в этот момент с громким всплеском Шань Чао вновь появился на поверхности. Он провел рукой по глазам, вытирая воду, и глухо произнес: — Ясно. Я поеду. *** Великий князь Юйтяня Фушэ Сюн вместе с принцессой и вождями племен своего царства отправился в столицу глубокой осенью первого года под девизом правления Шанъюань, чтобы предстать перед Сыном Неба и принести дань, выражая желание всего народа подчиниться Великой Тан. Император и императрица милостиво приняли эту весть и повелели генералу Наместничества Анси Шань Чао с отрядом в пятьсот воинов сопровождать послов. Шань Чао принял указ. *** За десять тысяч ли отсюда, в усадьбе Се. Лунный свет Чанъаня заливал пустынный внутренний двор. В тени галереи шелестели цветы и деревья, а с улицы издалека доносился глухой стук колотушки ночного сторожа. Се Юнь закрыл донесение с западной границы и почти неслышно выдохнул. Он поднялся и направился в спальные покои, его широкие рукава, озаренные лунным светом, мягко колыхались, а белоснежный шелк отсвечивал приглушенным блеском. В этот момент в дальнем конце галереи появилась изящная женская фигура — в руках она несла теплую накидку и уже сделала шаг навстречу, чтобы поприветствовать его, но Се Юнь лишь поднял ладонь, останавливая ее. — Иди отдыхай, — устало произнес он, переступил порог спальни, и с размаху захлопнул за собой дверь

***

Примечания

Сюэ Жэньгуй (薛仁贵), «Несгибаемый генерал Тан» Как и Су Динфан, выходец из низов, заслуживший свою славу талантом и силой духа. В бою против Когуре он лично в бою убил вражеского генерала, что принесло ему первую славу и повышение. Самым известным его подвигом является «Битва у озера Цинхай (Куконор)». По легенде, перед битвой с тюрками Сюэ Жэньгуй выехал вперед и тремя стрелами подряд убил трех лучших вражеских воинов. Это настолько деморализовало противника, что его армия сдалась почти без боя. Но в битве у крепости Дафэйчуань в 670 году он потерпел сокрушительное поражение из-за того, что его заместитель Го Дайфэн ослушался приказа. Как главнокомандующий, он понес ответственность за это поражение. Он был разжалован и сослан на несколько лет, что стало огромным падением после столь блестящей карьеры. Однако позже он был помилован и возвращен на службу уже в преклонном возрасте для участия в новых кампаниях против тюрков. Так что он стал символом способности пережить поражение и опалу, достойно вернуться и продолжить служить долгу. Поэтому и «несгибаемый генерал». Ашина Даочжэнь (阿史那道真), «Тюркская кровь на службе Тан» Потомок Ашина Шээра (阿史那社尔), тюркского кагана, перешедшего на сторону Тан. В битве при Дафэйчуане проявил отчаянную храбрость, выжил, но не смог предотвратить разгрома армии. Его отец, Ашина Шээр сначала воевал против династии Тан, но потом по разным причинам вместе со своим оставшимся войском перешел на службу к императору Тай-цзуну. Тот даровал знатному тюрку титул генерала, выдал за него замуж свою сестру, принцессу, и полностью доверил командование несколькими частями армии Тан. Ашина Даочжэнь, его сын, вырос уже в Китае и был лояльным подданным империи благодаря мудрой политике императорского двора по отношению к его отцу. Китайцы часто принимали на военную службу в кавалерию выходцев из кочевых племен. Содержать кавалерию дорого и сложно, кроме того, у оседлой нации не было таких навыков конного боя, как у кочевников, буквально «рождающихся на лошади». Поэтому император Тай-цзун стремился ассимилировать кочевые племена, которые жили на границах, сами разводили и содержали лошадей, обучали своих детей по своим традициям. В обмен на пастбища, торговые привилегии и защиту империи они обязаны были предоставлять конных воинов по первому требованию. Го Дайфэн (郭待封), «Наследник позора» Печально известен тем, что не подчинился приказу главнокомандующего в битве при Дафэйчуане, и в веках остался как виновник сокрушительного поражения армии Тан против Тибета. Разумеется, виноват. И собрал на себя все шишки — и свои, и чужих добавили, наверняка, и никто уже не будет разбираться. Го Дайфэн был сыном уважаемого генерала, который отличился при императоре Тай-цзуне и погиб в бою во время кампании в Цюци. Такое происхождение сразу открыло ему путь к высокой военной карьере и постам. Сюэ Жэньгуй, понимая, что тяжелая армия с обозами не сможет быстро маневрировать на высокогорном тибетском плато, приказал оставить основные силы и обозы с провизией и снаряжением под командованием Го Дайфэна в укрепленном лагере у реки Дафэйчуань. Сам же, во главе легкого конного отряда решил совершить быстрый рейд вглубь вражеской территории, чтобы захватить инициативу и разбить тибетцев до того, как они соберутся с силами. Го Дайфен презирал Сюэ Жэньгуя за его простое происхождение, считал для себя унизительным оставаться охранять обозы пока тот пожинает лавры военной славы. Он вывел свои тяжелые, медлительные войска и обозы из укрепленного лагеря, чтобы следовать за Сюэ Жэньгуем. Об этом узнал тибетский полководец, налетел, разгромил и все забрал. Сюэ Женьгуй оставшись без поддержки тыла на вражеской территории был вынужден отступать и в итоге потерпел сокрушительное поражение. Го Дайфэн навсегда один во всем виноват. Одиночный прорыв Чжао Юня (赵云单骑救主) Эпичная сцена из классического романа «Троецарствие» (三国演义). Участники: — Лю Бэй (刘备), милосердный правитель. Идеальный, добродетельный и гуманный будущий император, который начинал как бедный разносчик соломенных сандалий. — Чжао Юнь (赵云), идеальный генерал. Безупречно верный своему правителю, рассудительный, мудрый, легендарный воин, не проигравший ни одной схватки. — Цао Цао (曹操), деспот и тиран. Главный антагонист, ценящий, однако, таланты, и желающий заполучить вишенку Чжао Юня на свой тортик. Драма: В бою с армией Цао Цао Лю Бэй вынужден отступать, и в хаосе его семья и сын-младенец оказываются отрезанными и потерянными в тылу врага. Генерал Чжао Юнь, известный преданностью и доблестью, в одиночку возвращается вглубь вражеского расположения. Разыскивая семью правителя и пытаясь спасти младенца, он мечется по полю сражения, семь раз входя и выходя из вражеского окружения. Цао Цао наблюдает за битвой с высокого холма, окруженный своими советниками. Он видит, как одинокий вражеский воин на белом (наверное) коне яростно сражается и курсирует себе туда-сюда-обратно сквозь его огромную армию. Цао Цао, хитрый, мерзкий и коварный, однако прекрасный стратег и ценитель талантов, загорается желанием заполучить такого красавчика себе на службу. Он приказывает не стрелять в него из арбалетов и взять живьем. Понятно — никто не может. В конце концов, когда Чжао Юнь с младенцем за пазухой окончательно уходит к своим, кто-то из советников сообщает Цао Цао, что этот воин — генерал Чжао Юнь из армии Лю Бэя. Цао Цао с сожалением и с еще большим уважением признает: «Преследовать уже бесполезно. Подобный герой — это дар небес. Как жаль, что он служит Лю Бэю!»

Глава 61. Цветы

Закатное солнце отражалось в бескрайних песчаных дюнах, рассыпаясь ослепительными бликами. Караван из сотен верблюдов уже несколько дней двигался по пустыне, следуя вдоль реки Цзяохэ через бывшие земли Шачэ на восток. Благодаря алым знаменам Наместничества Анси и до зубов вооруженному отряду путь проходил спокойно — даже самые отчаянные пустынные разбойники не решались нападать. Шань Чао, сидя на верблюде, прищурился, окидывая взглядом местность с вершины дюны, затем издал долгий пронзительный свист. Недалеко караван медленно остановился, и заместитель генерала подошел, сложив руки в приветствии: — Генерал? — Разбить лагерь, — Шань Чао развернул верблюда. — Готовимся к ночевке. Охранники быстро установили палатки под защитой каменного утеса, разожгли костры и начали готовить еду. Дым от костров столбом поднимался в безветренном пустынном воздухе, а вдали золотисто-алый закат заливал пески, словно расплавленное золото, создавая захватывающее зрелище. Шань Чао сидел на дюне в стороне, он отхлебнул из фляги и откусил кусок лепешки с бараниной. — Генерал, — раздался за его спиной мелодичный голос. Он обернулся: принцесса Шадали, укутанная в расшитый золотом плащ, смотрела на него с улыбкой: — А я думала, Вы вообще не пьете. Шань Чао повернулся и кратко пояснил: — Ночью в пустыне даже вода замерзает. Крепкий напиток поможет согреться. Раздался легкий шелест — принцесса Шадали подошла ближе и, подобрав подол, присела на камень в нескольких шагах от него. — Генерал, кажется, отлично знает пустыню? — ... — Я заметила, как искусно Вы находите воду и определяете направление в пути. Да и местную пищу едите без отвращения. Неужели раньше жили в пустыне? Шань Чао молчал, сохраняя безучастное выражение лица, и лишь спустя долгую паузу неохотно промычал: — М-м. Шадали, похоже, была готова к такой сдержанной реакции. Легко сменив тему, она продолжила с улыбкой: — Того наемника, которого Вы схватили в командном шатре, мой отец уже допросил. Это действительно был смертник из свиты тибетского генерала Цигули. Они собирались убить отца на территории империи Тан, чтобы сорвать союз между Юйтянем и великой династией... Она искоса взглянула на Шань Чао: — К счастью, их коварный замысел провалился. Кстати, я так и не поблагодарила Вас, генерал. Именно с Вашей помощи мой отец остался жив. Только что приготовленная баранина в лепешках еще была терпимой на вкус, но, остывая, становилась отвратительно жирной и дурно пахнущей. Однако Шань Чао, казалось, совершенно не обращал внимания на вкус — он быстро покончил с едой, отряхнул крошки с рук и сказал: — Не нужно. Не дав Шадали закончить, он поднялся, собираясь уйти с дюны. — Эй! — громко окликнула его принцесса. — Генерал! Шань Чао на мгновение замер. — Я слышала, Вас спрашивали, почему Вы не хотите сопровождать меня и отца в столицу? Вопрос прозвучал прямо и неожиданно. Шань Чао, похоже, не знал, что ответить, и промолчал. Неподалеку заместитель генерала с миской рисовой похлебки направлялся к нему из лагеря. Увидев эту сцену, он остановился: — Генерал... — Принцесса ошибается, — Шань Чао повернулся и уставился в ее темные, сияющие как самоцветы, глаза. — Этот ничтожный воин не отказывается сопровождать Его Высочество. Просто... Его голос резко оборвался, а взгляд прошел мимо принцессы, будто он увидел что-то вдалеке. Его зрачки сузились от напряжения. Шадали озадачилась. Оглянувшись, она увидела, что за бескрайними барханами и каменистой равниной вдали поднимается облако пыли — словно сильный ветер стремительно несется в их сторону. — Увести принцессу! Свернуть лагерь, к бою! — Шань Чао стремительно спустился с дюны и резко скомандовал: — Разбойники идут! Разбойники? Шадали еще не успела осознать происходящее, как помощник генерала бросил чашу, мгновенно подхватил ее и потащил к шатрам. Воины, сидевшие группами у палаток и котлов, будто на пружинах, разом вскочили на ноги. Зазвенели мечи и копья, и в мгновение ока все уже сидели верхом на конях и верблюдах, плотным кольцом окружив стоянку. Правитель Юйтяня вышел из шатра и торопливо подошел к коню Шань Чао: — Генерал, как обстоят дела… — Вели своим людям вернуться в шатры. — Не нужна ли вам помощь? — тревожно спросил великий князь. — Мои воины хоть и немногочисленны, но искусны в верховой езде и стрельбе из лука. Если требуется… Вжих!!.. Холодный клинок сверкнул перед лицом князя, и в лезвии отразилось его внезапно перекосившееся лицо. — Все, кроме моих всадников — в шатры! — ледяным тоном произнес Шань Чао. — Ни шагу наружу, что бы Вы ни услышали. Кто выйдет, будет сам в ответе за свою жизнь или смерть! Вперед! — Аба! — вскрикнула Шадали. Великий князь вздрогнул и отступил, но, собрав волю в кулак, быстро позволил страже увести себя обратно в шатер. Топот копыт приближался, и вскоре земля под ногами слегка задрожала — даже вино в серебряных кубках на столах расплескалось. Служанки, дрожа от страха, крепко сжимали руки принцессы Шадали, их лица были белы, как снег. Шадали выпрямила спину, собираясь их успокоить, как вдруг за толстой войлочной стеной шатра раздался приглушенный лязг металла, а следом — чей-то вопль и глухой удар тела о землю. — А-а-а-а! — вскрикнула одна из служанок. — Убивают, убивают! Шадали резко зажала ей рот ладонью: — Тише! Грохот, от которого содрогалась земля, и боевые кличи слились воедино — битва началась в мгновение ока. Сердце принцессы бешено колотилось, она пыталась взять себя в руки, но все тело предательски дрожало, даже губы тряслись. Со всех сторон доносились лишь леденящие душу звон клинков и крики боли. Войлочный шатер казался одиноким островом посреди бушующего моря, где следующая волна могла нахлынуть с любой стороны, готовая в любой момент поглотить его. Внезапно Шадали что-то вспомнила. Спотыкаясь, она бросилась к ложу, дрожащими руками открыла шкатулку и извлекла спрятанный на дне украшенный самоцветами кинжал, сжимая его в ладони. Холод металла словно придал ей каплю мужества, но едва она обернулась, как голоса ворвались в шатер, а вслед за этим кто-то распахнул вход — и внутрь ворвался облаченный в кожаную броню разбойник! — А-а-а-а! Служанки в панике бросились врассыпную, поднялась невообразимая суматоха. С окровавленным тесаком в руке бандит окинул шатер взглядом, его глаза остановились на Шадали с кинжалом — и он бросился вперед! Шадали оцепенела от ужаса. Она понимала, что должна сопротивляться или хотя бы бежать, но, увидев окровавленное лезвие перед собой, будто лишилась всех сил — даже пошевелиться не могла. — Принцесса!!! — истошно завопила служанка. Вжих!!.. Разбойник уже подбежал к Шадали, но в тот миг, когда его нога коснулась земли, в шатер ворвалась ослепительная, как падающая звезда, стальная вспышка — и пронзила его насквозь! Брызнула кровь. Шадали в ужасе наблюдала, как из груди бандита показался окровавленный наконечник стрелы. Он пошатнулся и рухнул замертво. — А-а-а-а! — Принцесса! Принцесса! Шатер огласился криками. Служанки, спотыкаясь о перевернутую утварь, бросились к принцессе. Шадали все еще была парализована страхом. Ее взгляд медленно оторвался от кровоточащего тела и устремился ко входу — туда, где вдали, на боевом коне, Шань Чао опускал лук, приняв после выстрела прежнюю позу. Бесстрастно развернувшись, он скрылся из виду. Среди мелькания клинков и рева сражения он выглядел словно дух-защитник — непоколебимый и несокрушимый. Натиск разбойников вскоре был подавлен обученными воинами, и те, отступая, растворились в пустынных просторах. Но Шань Чао не последовал принципу «преследовать разгромленного врага не следует». Вместо этого он приказал войскам броситься в погоню, чтобы уничтожить всех разбойников до последнего. Он знал: в пустыне действует закон джунглей — только беспощадная расправа над осмелившимися напасть могла посеять страх среди прочих алчных шакалов, жаждущих поживы, заставив их дрожать от ужаса. Вскоре поле боя сместилось вдаль, и в лагере остались лишь груды трупов разбойников и лошадей. Густой запах крови витал в воздухе. Собравшись с духом, Шадали высунулась из шатра, вглядываясь в даль. — П-принцесса... — дрожащая служанка попыталась догнать ее, но не осмелилась выйти, лишь робко позвала из-за полога: — Вернитесь, принцесса… Генерал Шань приказал н-не выходить… — Разбойников уже разгромили! — сердито прошептала Шадали. — Тише, не беспокой отца! Служанка тут же притихла. Шадали задумчиво обвела окрестности глазами, и внезапно вспыхнувшее желание переросло в решимость. Ее пальцы крепче сжали рукоять кинжала. Принцесса бросилась к задней части лагеря, где, как она и предполагала, были привязаны боевые кони. Перерубив узду, она ловко вскочила в седло и крикнула: «Но!» От лагеря вглубь пустыни тянулся кровавый след сражения — то тут, то там валялись обезглавленные или пронзенные стрелами тела разбойников. Шадали летела стремительно, и уже через полчаса резко осадила коня у подножия каменистого холма. Прямо перед ней расстилалось огромное багровое от крови пятно, превратившее желтые пески в кровавое месиво. Всадники плотным кольцом окружили площадку, на которой, помимо вспоротых конских животов и разбросанных тел, возвышались пять-шесть деревянных столбов. К каждому столбу спиной был привязан пленный разбойник. Шань Чао, сжимая длинный меч, сошел с коня. Шадали вдруг все поняла — ее зрачки резко расширились, а рука инстинктивно прикрыла рот. Разбойники тоже осознавали свою участь: кто-то яростно дергался, пытаясь вырваться, кто-то бился в истерике, а иные выкрикивали самые грязные проклятия. Но как бы они ни вели себя, красивые черты лица Шань Чао оставались абсолютно бесстрастными — будто застывшая маска, за которой не было ни капли эмоций. Меч взметнулся. Бум!.. Голова первого разбойника взлетела в воздух и с глухим стуком покатилась по песку. Его губы еще несколько раз судорожно дернулись, прежде чем лицо окончательно застыло. Второй бандит дико завопил, но уже через мгновение и его голова отлетела в сторону, а из перерубленной шеи хлынула алая фонтаном кровь. Затем третий… четвертый… Когда очередь дошла до последнего, тот уже обмочился от страха. Шань Чао резко взмахнул клинком — ослепительная вспышка стали — и тело разбойника распалось пополам от левого плеча до правого бедра! — А-а-а! Раздался испуганный вскрик. Всадники обернулись и увидели Шадали, которая в ужасе присела за скалой, дрожа всем телом. Шань Чао резким движением стряхнул кровь с лезвия. Алая дуга брызг протянулась на несколько метров по песку. Шань Чао вложил меч в ножны и, пройдя сквозь ряды воинов, остановился перед Шадали. — Принцесса, — холодно произнес он. Шадали постепенно перестала дрожать и, с трудом подняв голову, стараясь не смотреть на окровавленные тела, прошептала: — Почему... зачем Вы... Фигура Шань Чао, освещенная сзади, вырисовывалась четко и резко, словно занесенный меч посреди бескрайних песков. Наконец он тихо ответил: — Этот человек убил моего солдата. Шадали замерла. Шань Чао развернулся: — Строиться. Проводить принцессу в лагерь. Шадали импульсивно сделала два шага вперед, но не успела ничего сказать, а всадники уже выстраивались в колонну. Вороной конь нетерпеливо бил копытом у столба. Шань Чао направился к нему, но вдруг остановился. Его взгляд уловил что-то среди камней. Он свернул к одинокой скале. Шадали неотрывно следила за ним. Он опустился на одно колено перед расщелиной, где рос скромный кустик с белыми цветами и изумрудной сердцевиной. Шадали остолбенела. Шань Чао осторожно сорвал несколько цветков и, порывшись в доспехах, будто искал, куда их положить. Но в доспехах не было места для цветов. Он замер в нерешительности. В этот миг принцесса Шадали, словно движимая необъяснимым порывом, неожиданно подошла к нему и сняла с пояса стеклянный флакон для благовоний: — ...Вот. Шань Чао на мгновение задержал на ней взгляд, прежде чем взять флакон: — Благодарю. Он вытряхнул дорогие благовония без тени сожаления, затем своими мозолистыми и окровавленными пальцами бережно поместил цветы внутрь, закупорил флакон и спрятал его за пазуху. Шадали, долго колеблясь, не выдержала: — Что это за цветы? — «Лунный лик», — ответил Шань Чао. — Они цветут только в пустыне, обычно на северных окраинах. Если их высушить, долго сохраняют аромат. Если заварить их как чай, успокаивают ум. Шадали слегка опешила. — Мое нежелание возвращаться в столицу — это личная причина. К твоему отцу и к тебе это не имеет отношения. Когда Шань Чао поднялся, чтобы уйти, Шадали поспешно окликнула его: — Эй! — ... — Ты... подаришь эти цветы... своей возлюбленной? На сей раз Шань Чао молчал так долго, что Шадали уже решила, что ответа не дождется. И когда она собралась сдаться, вдруг услышала его короткий смешок, в котором звучала едва скрываемая горькая насмешка над собой: — Нет. Не подарю. Останутся у меня.

Глава 62. Надвигающиеся тучи

Дворец Циннин, внешний кабинет. ...«Великий князь царства Юйтянь подвергся нападению в пустыне. Генерал Динъюань Шань Чао с отрядом в пятьсот воинов дал бой, уничтожив более двухсот бандитов, истребив всю шайку разбойников. В настоящее время они уже достигли пограничной заставы». Се Юнь медленно прочитал донесение, доставленное специальным гонцом, и отложил его в сторону. Кабинет был обставлен с изысканной роскошью. Хотя стояла уже глубокая осень, в хрустальных вазах стояли пышные белые пионы с изумрудной сердцевиной. За жемчужными нитями занавеса виднелись циновки с нефритовой отделкой и алые шелковые ковры, а золотая курильница источала драгоценный аромат амбры. Все это сочеталось с мягким, глубоким голосом, прозвучавшим с восточной стороны кабинета: — Выражение «истребив» слишком расплывчато. Я уже наказала гонца. После дополнительного допроса выяснилось, что нападавших было двести двенадцать человек — все уничтожены. Главарь разбойников и его приближенные обезглавлены... ...— Одного из них, зарубившего солдата, генерал Шань Чао разрубил мечом пополам. В шайке не осталось ни одного выжившего. — Императрица У сделала паузу. — Честно говоря, я не ожидала, что у Шань Чао теперь такие методы... А ты как думаешь? Се Юнь поднес чашку с чаем к губам, подул на пар. Его взгляд за белой дымкой казался нечитаемым. Помолчав, он отпил глоток и произнес: — Восемь лет могут изменить любого. — Хм, в твоих словах есть правда. — Императрица У усмехнулась. — В семнадцатый год под девизом Чжэньгуань, когда я впервые увидела императора, который еще был наследным принцем, и восемь лет спустя, когда я вернулась во дворец из монастыря Ганье... Мое состояние духа было совершенно разным, будто небо и земля поменялись местами. Что уж говорить о восьми годах на границе, где каждый день видишь смерть? — ...Просто похожи от того, что связаны кровными узами, — бесстрастно произнес Се Юнь. Императрица У слегка удивленно взглянула на него. Се Юнь сидел за столом вполоборота, веки опущены — лишь резко очерченный изгиб внешних уголков глаз выдавал напряжение, в то время как плотно сжатые губы не оставляли и намека на мягкость. — Ты что, хвалишь его? — спросила императрица У. Се Юнь не ответил. — С тех пор, как на съезде мастеров боевых искусств во время ритуала Фэншань прошло состязание, я впервые слышу от тебя доброе слово о Шань Чао. Когда ты настаивал, чтобы он отправился с Сюэ Жэньгуем на Цинхайское поле сражений, я и вовсе решила, что ты решил сжить его со свету. Даже думала найти момент, чтобы вас, учителя и ученика, примирить. Императрица У смотрела на Се Юня с едва уловимым испытанием в глазах, но он лишь покачал головой: — Не нужно. Эти два коротких слова прозвучали, словно стальной клинок, обрубивший гвоздь. Затем он поднял руку и прижал ладонь к груди в области сердца: — Моя старая рана болит в пасмурные дни. Каждый год я вынужден принимать мафэйсань. Первые две зимы после состязания были особенно невыносимы. Каждую ночь, просыпаясь в холодном поту, я мечтал вернуться на ту арену у горы Тайшань… ...— И проткнуть этого негодного ученика мечом, — ледяным тоном закончил Се Юнь. — Тогда всего этого удалось бы избежать. Императрица У погрузилась в молчание. В покоях воцарилась тишина. За алыми оконными занавесями слышалось щебетание птиц, порхающих среди ветвей, их легкий шорох то приближался, то затихал вдали. — ...В тот год я отправила приказ в Северную пустыню, и велела тебе убить его прежде, чем ты вернешься в столицу. Но ты проявил милосердие и отпустил его, — спустя некоторое время императрица вздохнула, и в ее голосе прозвучал укор: — Что толку теперь об этом говорить? Уголок губ Се Юня холодно дрогнул в подобии улыбки. —Ладно, хватит об этом! — Императрица У резко сменила тему, постучав костяшками пальцев по краю стола — ее привычный жест, когда она обдумывала проблему. И действительно, следом раздался ее низкий, уверенный голос: — Головные боли Его Величества становятся все серьезнее, в последнее время зрение его совсем ослабло. Он намерен полностью передать мне бразды правления и официально назначить меня регентом. Однако фракция Восточного дворца активно сопротивляется, а советники и вовсе открыто предлагают императору доверить государственные дела наследному принцу. Это крайне затруднительная ситуация! — Видимо, советники уже забыли, какая участь постигла род Шангуань И, — заметил Се Юнь. В первый год под девизом правления Линьдэ Шангуань И посоветовал императору низложить императрицу У. В то время император, встревоженный растущим влиянием супруги, склонялся к этому предложению и даже велел тому составить соответствующий указ. Однако кто-то предупредил императрицу во дворце Циннин. Действуя молниеносно, она среди ночи ворвалась во дворец Цзычэнь, напрямую потребовав у императора объяснений. Тот, оказавшись в безвыходном положении, переложил всю вину на советника и сказал, что был введен им в заблуждение. Тогда императрица У обрушила на Шангуань И всю свою ярость — его схватили, бросили в тюрьму, а затем казнили весь его род. Кто на самом деле повинен в смерти Шангуань И — император или императрица, — остается спорным вопросом. Но, как бы то ни было, с тех пор, когда императрица У присутствовала на дворцовых советах, ни один чиновник уже не осмеливался высказать ни малейшего возражения. — Тогда было одно время, теперь — другое. Сегодня уже нельзя заставить чиновников подчиняться лишь казнями — нужен двойной подход, — императрица У повернулась к Се Юню, и в ее голосе появились мягкие нотки. — Я вызвала тебя сегодня именно потому, что есть нерешенный вопрос, который хочу обсудить. Се Юнь принял вежливую позу, всем видом показывая, что готов слушать. — Хотя гвардия Северной управы — под твоим контролем, и внутренние дворцовые покои надежно защищены, моя власть над столичными войсками по-прежнему слаба. Причина в таких людях, как Юйвэнь Ху. Они как флюгеры — поворачиваются по ветру и никогда не подчинятся мне искренне. Завоевать доверие этих аристократов старой закалки — дело не одного дня. Но в последние два года Его Величество все чаще выказывает желание отречься от престола, поэтому вопрос контроля становится критически важным. Императрица сделала паузу, затем медленно продолжила: — Вот почему я настояла, чтобы Шань Чао сопровождал правителя Юйтяня в столицу. Я рассчитываю оставить его здесь насовсем, чтобы он стал моей опорой. В дальнейшем я планирую доверить ему важный пост... Лицо Се Юня оставалось бесстрастным. Императрица встретилась с ним взглядом, и ее тон стал почти ласковым: — Сможешь ли ты принять это, Се Юнь? Пожалуй, лишь один Се Юнь во всей Поднебесной удостаивался такого вопроса от У Цзэтянь перед тем, как она принимала окончательное решение. Но его взгляд и выражение лица не изменились — в них читалась почти идеальная выдержка. Даже такая проницательная женщина, как императрица У, не смогла бы разглядеть на этом безупречном лице ни единой эмоции, которую не хотела бы видеть. — Между мной и Шань Чао — старая вражда, как Вашему Величеству известно, — промолвил Се Юнь. Ответ нисколько не удивил императрицу У. Затем Се Юнь слегка склонил голову — жест покорности: — Но если Ваше Величество считает это правильным, действуйте без сомнений. С тех пор как двадцать лет назад я вошел во дворец, все, что я делал, служило лишь одной цели — исполнению Ваших желаний. Этот раз — не исключение. Императрица рассмеялась. Она поднялась, раздвинула жемчужные шторы и остановилась перед столом Се Юня. Протянув руку, она сверху вниз провела пальцами по его лицу, затем коснулась места, где был шрам от раны над его сердцем: — Я знаю, что здесь... на первом месте всегда были лишь я и ты сам. Без тени эмоций на лице Се Юнь ответил: — Так и есть. — Но я могу пообещать тебе одно, — императрица наклонилась и села так, что их глаза оказались на одном уровне. Она взяла левую руку Се Юня, лежавшую на столе, и мягко произнесла: — Сейчас я прошу тебя смириться, но это вынужденная мера. Придет день, и за каждую твою рану мы потребуем расплаты. Се Юнь, в тот день, когда я взойду на престол, Шань Чао умрет — и ты сможешь лишить его жизни собственной рукой. Как тебе это? Правая рука Се Юня под столом резко сжалась. Но движение было едва заметным, скрытым широкими рукавами. Затем он встретил взгляд императрицы, слегка улыбнулся и тихо сказал: — Хорошо. *** — Ваше Величество, помедленнее... Землю только что полили, камни скользкие, а Ваше здоровье еще не совсем... Задыхающийся евнух безуспешно пытался угнаться за наследным принцем, который, не обращая внимания на предостережения, стремительно миновал двор: — Наставник Лю так редко бывает во дворце, я просто обязан нанести ему визит вежливости. Все эти дни, запертый в покоях, я пил эти горькие отвары — это просто невыносимо! Сегодня наконец хорошая погода... Внезапно принц замер. В конце двора, под крытой галереей, девушка в скромных белых одеждах с нефритовой шпилькой в темных волосах, испуганная шумом, отдернула руку от ветки гибискуса и обернулась. Ее черты были изящны, лицо — миловидным. На фоне ослепительных дворцовых красавиц она не казалась яркой, но в момент, когда она повернулась, вся пышная растительность сада превратилась в блеклый фон. Она словно сошла с классической картины, написанной тушью, — в ее глазах словно играл легкий свет на водной глади, заставляя невольно затаить дыхание. Наследный принц остолбенел. — Ваше величество, подождите подданного... — евнух, подбежав, едва не врезался в спину принца и ахнул — Ой! Девушка взглянула на евнуха, затем на золотистые одежды принца, сделала шаг назад и, сложив руки в традиционном приветствии, с легкой улыбкой опустилась в поклоне: — Простая девушка приветствует наследного принца. — ... — Наследный принц замер с приоткрытым ртом, затем, слегка кашлянув, намеренно смягчил голос: — Не нужно церемоний. Осмелюсь спросить... откуда Вы родом и что привело Вас сюда? *** Дворец Циннин. — Уже поздно, тебе пора возвращаться, — поднялась с улыбкой императрица У. — Выпал такой погожий денек — по пути можешь прогуляться, это полезно для здоровья. Се Юнь встал и поклонился, готовясь удалиться, когда вдруг императрица передумала: — Подожди, я пройдусь с тобой — после долгой беседы нужно размять ноги. Только тогда верная служанка осмелилась войти, неся накидку и нефритовый веер, чтобы сопроводить императрицу. Но когда девушка сделала шаг вперед с накидкой, У Цзэтянь остановила ее жестом: — На улице вовсе не холодно — зачем укутываться для короткой прогулки? Убери. — Ваше Величество отличается крепким здоровьем, — заметил Се Юнь. Императрица бросила взгляд на его руки, скрытые в рукавах, и с улыбкой спросила: — Тебе холодно? Се Юнь лишь молча покачал головой, не давая определенного ответа. Императрица У шла впереди, а Се Юнь отставал на полшага, непринужденно беседуя с ней. Вместе они вышли за ворота дворца Циннин. Стоял полдень. Когда они приблизились ко входу в императорский сад, все встречные слуги, завидев их, тут же падали на колени, не смея поднять глаз. Императрица, казалось, что-то вспомнила и внезапно спросила: — Ты пришел один? А твоя невеста? — Ждет снаружи, — ответил Се Юнь. — Как идут приготовления к свадьбе? — Благодарю Ваше Величество за заботу. Все в основном готово. Императрица кивнула, собираясь что-то добавить, как вдруг нахмурилась: — Хм? Проследив за ее взглядом, Се Юнь увидел у пруда под галереей, среди кустов гибискуса, белую фигуру, прислонившуюся к стволу дерева. Перед ней, что-то оживленно рассказывая, стоял не кто иной, как наследный принц. — Мяожун! — окликнул ее Се Юнь. Девушка в белом обернулась и, увидев его, сразу же озарилась улыбкой, затем склонилась в поклоне: — Простая девушка приветствует императрицу! Наследный принц, явно не ожидавший здесь встретить императрицу и Се Юня, на мгновение окаменел, затем поспешно поклонился. За ним разом опустились на колени все евнухи. Императрица медленно подошла, ее взгляд скользнул от темных волос Мяожун к принцу. На лице ее читалась задумчивость, но это не было неодобрением. — Поднимитесь, — наконец произнесла она, затем спросила: — О чем вы беседовали с таким оживлением? Наследный принц не осмелился сразу подняться, его взгляд по-прежнему был прикован к земле у ног императрицы: — Докладываю Вашему Величеству, Ваш сын случайно проходил здесь, увидел незнакомую девушку в ожидании и позволил себе задать ей несколько вопросов... Императрица промолвила: «Хм», затем пояснила: — Неудивительно, что ты ее не узнал. Это госпожа Ян — невеста командующего Се. Их свадьба состоится в конце года. В сердце принца что-то до боли сжалось. Он никак не ожидал такого поворота. Помимо изумления, его охватило странное чувство потери. Эти сложные эмоции сплелись воедино, лишив его дара речи. Непроизвольно он бросил украдкой взгляд в ее сторону. Девушка стояла рядом с Се Юнем. Оба в белых одеждах, с темными волосами и прекрасными, изысканными чертами лица, они выглядели идеально подходящей друг другу парой, отчего в душе принца поднялось щемящее чувство собственной неполноценности. — Да... Ваш сын оказался слеп, что не распознал этого. Принц снова склонился в поклоне, собираясь что-то добавить, но императрица безжалостно прервала его: — Довольно. Раз ты наследный принц, твои слова и поступки должны быть безупречны. Возвращайся и хорошенько обдумай мои слова. Можешь идти. Хотя слова императрицы были обращены к принцу, они невольно задели и Ян Мяожун. Готовые сорваться с ее губ слова в защиту принца застряли в горле, а лицо слегка побледнело. Принц покорно ответил: «Слушаюсь», и нехотя удалился. Этот небольшой, но значимый эпизод повис в воздухе, оставив всех в неловком напряжении. Императорский сад погрузился в гнетущую тишину. Се Юнь, видя это, не стал затягивать прощание. Ссылаясь на неотложные дела в Северной управе, он вежливо попрощался с императрицей. Императрица У явно не испытывала симпатии к госпоже Ян, лишь холодно фыркнула, позволив им удалиться. Се Юнь взглядом дал понять Мяожун следовать за ним. Они шли молча, один за другим, покидая императорский сад. Примерно за время, необходимое для чашки чая, они достигли северных ворот внутреннего дворца. Убедившись, что вокруг никого нет, Мяожун наконец недовольно начала: — Почему императрица так... Се Юнь поднял указательный палец, жестом веля замолчать. Затем он раскрыл правую ладонь, впервые показав то, что до сих пор крепко сжимал в рукаве. Лицо Мяожун мгновенно исказилось от ужаса. Ладонь Се Юня была изуродована и разорвана до мяса, явно от того, что в нее впивались ногти стиснутых в кулак пальцев. Кровь вокруг ран уже успела засохнуть.

Глава 63. Красота

После того как крупнейшая банда пустынных разбойников была полностью уничтожена, путь правителя Юйтяня на восток стал спокойным. Лишь изредка встречались мелкие группы желающих легкой поживы, но любые организованные нападения прекратились. Шань Чао действовал по четкому принципу: всех, кто осмеливался нападать, убивали на месте. Даже если кому-то удавалось бежать, их неизменно ловили и обезглавливали — в назидание остальным. Вскоре слава о «свирепом генерале Диньюане» разнеслась по всей пустыне, достигнув даже зЗападного края. Теперь к их каравану не осмеливалась подлететь даже муха. Все в караване испытывали трепет перед генералом, включая правителя Юйтяня, который так и не смог найти подход к этому холодному, как сталь, молодому военачальнику. Только принцесса Шадали была исключением. После того как она стала свидетельницей жестокой расправы над разбойниками, и ее с «почетным эскортом» вернули в лагерь, целые сутки она не могла взять в рот ни крошки. Стоило ей закрыть глаза, как перед ней вставали кровавые видения: то разбойник с торчащей из груди стрелой, падающий к ее ногам; то Шань Чао, без эмоций разрубающий человека пополам, и внутренности, развалившиеся по земле... Ночью Шадали несколько раз просыпалась в ужасе, а наутро у нее поднялась температура. Каравану пришлось остановиться. Никто не осмелился везти больную принцессу дальше, рискуя усугубить ее состояние. Остановка затянулась на несколько дней. Для миссии это не было проблемой, но боевые кони требовали корма, а армия — воды. Если принцесса не поправится в ближайшее время, лошади останутся без пищи. На шестой день Шань Чао лично явился в шатер правителя Юйтяня и вежливо осведомился: — Как здоровье Ее Высочества? Великий князь, сидя у ложа дочери в позе лотоса, выглядел озадаченным: — Благодарю генерала за заботу. Шадали уже лучше, но аппетит так и не вернулся. Лекарь осматривает ее трижды в день и говорит, что жар спал. Если отдохнет еще пару дней, можно будет... Шань Чао резко кивнул и отрезал: — Пусть Ее Высочество собирается. Выступаем сегодня. Все в шатре остолбенели. Принцесса Шадали с трудом перевернулась и слабо, но гневно воскликнула: — Почему? У меня ужасно болит голова! Хотя бы до завтра... Шань Чао присел на корточки, чтобы оказаться на уровне ее лица, и устремил взгляд в ее глаза, которые от ярости казались особенно яркими: — Ваше Высочество. — ... — Мой наставник говорил, что женщинам в этом мире живется нелегко, а потому к ним следует проявлять снисхождение. Увы, я не перенял у него ни одной добродетели — включая эту. ...— Сегодня мы выступаем. В противном случае с этого момента паек и вода для послов будут нормироваться и распределяться войском. Он поднялся и слегка склонил голову перед ошеломленным правителем: — Прошу Ваше Величество хорошенько обдумать мои слова... Я ухожу. Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел. Принцессу Шадали, едва живую от жары, с помощью служанок усадили на верблюда. Она смотрела на спину Шань Чао впереди и скрежетала зубами, мечтая подбежать и пнуть его что есть силы. — Принцесса... — служанка осторожно подала сладости и медовую воду, тихо уговаривая: — Пожалуйста, хоть немного подкрепитесь... Солнце сегодня беспощадно палит... Все эти дни у Шадали совсем не было аппетита. Даже вид лепешек с бараниной напоминал ей о той кровавой бойне, отчего она слабела все больше. Но теперь, когда Шань Чао заставил их выступить в путь, выбирать не приходилось. Собрав последние силы, она проглотила несколько кусочков сладостей и выпила всю медовую воду. Видимо, пища и свежий ветер немного взбодрили ее, потому что она решительно вытерла рот и сунула пустую пиалу обратно в руки служанке: — Принеси еще медовой воды! Под палящим солнцем влага испарялась мгновенно, а пот забирал последние силы. Шадали апатично свесилась с верблюда, без счета поглощая воду чашу за чашей. К вечеру, когда лагерь наконец разбили, она еле слезла на землю. К этому моменту Ее Высочество была настолько голодна, что при виде жареной бараньей ноги у нее загорелись глаза. Она схватила ее и с жадностью съела больше половины, затем осушила почти весь кувшин с водой, который подала служанка, и наконец облегченно вздохнула. Она снова чувствовала себя живой! Довольная, Шадали потянулась у костра, как вдруг ее осенило: — ...Нам же ограничили воду? Служанка кивнула. — Тогда что я сегодня пила? Первой мыслью Шадали было: «Значит, генерал Динъюань только делает вид, что бессердечен, а на самом деле сделал для меня исключение». Но затем служанка робко покачала головой: — От... отвечаю Вашему Высочеству: вода, которую Вы пили сегодня, была из личного запаса генерала Шаня... Лагерь расположился вдоль каменистого склона. Шадали, плотнее закутавшись в меховую накидку, поднялась по усыпанной песком тропинке на вершину. Лунный свет, не встречая преград, заливал бескрайнее море песка. Камни и кристаллы отражали его дробными бликами, а вдали редкие пустынные тополя с голыми иссохшими ветвями тянулись к ночному небу. Шань Чао сидел спиной к ней, скрестив ноги на почерневшем от времени валуне, почти сросшемся с землей, и что-то вырезал. Шадали замедлила шаг, затем, поколебавшись, все же подошла и нерешительно произнесла: — ...Генерал Шань. Шань Чао не обернулся. Только теперь Шадали разглядела, чем он занят — вырезал деревянную фигурку. Работа выходила, мягко говоря, неважно: у деревянного человечка были неестественно длинные ноги, короткое туловище, а черты лица съехали набок, так что нос и рот почти слились. Присмотревшись, Шадали поняла в чем дело — кинжал у Шань Чао был неподходящий, его боевое крепкое лезвие не годилось для тонкой работы. Да и кусок дерева, видимо подобранный в пустыне, был уже совсем трухлявый и плохо поддавался резьбе. Шадали моргнула и осторожно спросила: — Генерал... это вы вырезаете...? Внезапно ее осенило: — ...ту самую возлюбленную, которой хотели подарить Лунный лик? Пальцы Шань Чао замерли. Он не ответил, а затем резким движением переломил фигурку пополам и отбросил обломки. — Нет, — холодно бросил он. — Разве я выгляжу как человек, которого кто-то может полюбить? Шадали пришла сюда, чтобы поблагодарить, но этот вопрос заставил ее остолбенеть. — Как это возможно? Генерал Шань... э-э... ... хорош собой, прославился в юности, достойный сын достойных родителей... безжалостный... ой, то есть... Запинаясь и украдкой вытирая пот, она вдруг заметила, как Шань Чао искоса взглянул на нее. Его резкие, будто высеченные из камня черты лица исказила едва уловимая усмешка: — Я не достойный сын достойных родителей. Вырос в бедности и сирота. Шадали: «...» — Генерал, не принижайте себя! Пусть Вы иногда суровы, но как можно Вас не полюбить? Просто девушки Центральных равнин слишком скромны, не то что мы, хуннские девушки. Мы искренние и пылкие! Шадали разглядывала профиль Шань Чао, освещенный луной — такой мужественный и выразительный — и почему-то сердце ее учащенно забилось, а щеки заалели: — ...К тому же генерал добрый, и внешность у вас... прекрасная, и боевые навыки впечатляют... Шань Чао усмехнулся, но в его улыбке не было радости: — А если то, что у меня есть, ей не нравится; а что нравится — того у меня нет? Шадали растерянно переспросила: — Тогда что же ей нужно? Шань Чао ненадолго задумался, прежде чем медленно ответить: — Власть. Положение. Богатство. Амбиции. Шадали слегка растерялась. «Неужели знатные девушки Центральных равнин действительно ценят все это? Вот это да... они и вправду амбициозны!» — Если человек ценит только это, то зачем вообще добиваться его расположения? У каждого свои устремления — нельзя же заставить их изменить. Ее амбиции не делают ее плохой, но как можно быть вместе, если ваши ценности противоположны? Почему бы не найти девушку... которая разделяет Ваши взгляды? Произнося последние слова, принцесса снова покраснела, но в темноте это было незаметно. Шань Чао лишь безучастно покачал головой: — Если бы человеческие сердца менялись так легко, в мире не было бы столько несчастных влюбленных. Он убрал кинжал, поднялся с камня и отряхнул руки от опилок. Каждое его движение дышало собранностью и решительностью. Он не был изысканным, как знатные аристократы, но в его мужественной твердости была особая притягательность. «Если бы человеческие сердца менялись так легко...» Шадали мысленно повторила эти слова несколько раз, и в груди у нее вдруг защемило. — ...Эй! Увидев, что Шань Чао уходит, она невольно окликнула его, но тут же запнулась. Шань Чао обернулся, нахмурившись: — М-м? Шадали крутила в пальцах золотой колокольчик, свисающий с ее накидки, и рисовала носком туфельки круги на песке. Наконец она робко пробормотала: — А что... что в ней такого особенного? Что Вам в ней нравится, генерал Шань? Шань Чао замолчал. Безбрежная пустыня Западного края лежала перед ними. Ледяной ветер с горных вершин скользил над песками, пролетал мимо заставы Юймэнь, и дальше — вдоль Великой стены уносился в далекую Северную пустыню. В той пустыне стояла покинутая глинобитная хижина. Ветер играл потрепанной войлочной крышей, и она издавала мерные хлопки: «хлоп... хлоп...» Шань Чао усмехнулся, но в его улыбке слышалась скорее грусть: — Наверное, потому что она красивая. *** — Я красивая? — Шадали отложила бронзовое зеркало и, подперев щеку, уныло спросила служанку. Прошло больше двух недель. Послы наконец пересекли пустыню, миновали заставу Юймэнь и, следуя через Сучжоу и Ляншань вдоль реки Вэй, вышли на тракт, ведущий в столицу. Юная принцесса больше не болела, но целыми днями была вялой и апатичной, что не на шутку тревожило служанку. Правитель Юйтяня лично приводил лекарей, но те лишь разводили руками, заключая, что это «последствия долгого пути и акклиматизации», и советовали отдохнуть по прибытии в Чанъань. — Да разве Вы не красивая? — служанка тут же отложила работу и закивала. — Ваше Высочество — самая прекрасная девушка на всем Западе! Даже цветы краснеют от стыда перед Вашей красотой! Разве может быть иначе? Шадали тяжело вздохнула и плюхнулась на кровать, не говоря ни слова. Неужели у такого жестокого и холоднокровного человека, как генерал Динъюань, есть возлюбленная? Красивая ли она? Насколько красивая? Шадали задумчиво провела пальцами по своей нежной коже. Ее волосы были чернее смолы, глаза сияли как самоцветы, а алые губы словно сами по себе были подкрашены медом. Ее кожа — здорового золотистого оттенка — была гладкой, как шелк, без единого изъяна. С детства все твердили, что ее кожа похожа на драгоценный атлас. Но с тех пор, как они въехали в центральные земли, все знатные девушки, которых они встречали в почтовых станциях, были хрупкими, бледными, с лицами, напудренными, как снежные хлопья, и говорили они тихими, нежными голосами... Шадали попыталась представить, как должна выглядеть возлюбленная генерала, но в конце концов лишь фыркнула с пренебрежением. *** В начале двенадцатого месяца первого года эпохи Шанъюань, после почти двух месяцев пути, послы Юйтяня наконец въехали в столицу. Под руководством чиновников Хунлусы их разместили в Сыфангуане. А генерал Динъюань Шань Чао, как командир сопровождающего отряда, еще не отчитавшийся о выполнении миссии и не имевший в столице усадьбы, пригодной для жилья, тоже поселился на территории Сыфангуаня. Чанъань! Императорский город! Пышный, богатый, переполненный людьми! Принцесса Шадали, до этих пор томившаяся в своих девичьих мечтах, наконец отвлеклась, увидев, сколько всего интересного происходит в гостевой резиденции. Ей не терпелось выйти на улицы и окунуться в эту роскошь. Но правитель Юйтяня знал: иностранным послам перед аудиенцией у императора нельзя разгуливать где попало. Особенно если его дочь, возможно, готовят к браку с наследным принцем. Один неверный шаг — и последствий не избежать. Однако маленькую принцессу слишком долго баловали. Два дня уговоров, капризов и слез — и великий князь, наконец, сдался: — Ладно... Но только если генерал Шань Чао согласится сопровождать тебя! Иначе — ни шагу за ворота! С тех пор, как послы Юйтяня прибыли в столицу, Шань Чао становился все мрачнее. Его брови были нахмурены, словно на душе лежала тяжелая, невысказанная ноша. Особенно после заселения в гостевую резиденцию. Он не выходил из своих покоев, будто заключенный, ожидающий приговора. Шадали несколько раз умоляла его выйти с ней, но он отказывался, ссылаясь на дела. В конце концов, раздосадованная принцесса закатила такой скандал, что великому князю пришлось лично явиться к генералу с богатыми дарами. Только тогда Шань Чао неохотно согласился. Шадали наконец добилась своего и была вне себя от радости. Она подвела глаза, похожие на спелые виноградины, подкрасила губы рубиновой помадой и надела роскошное платье из парчи с золотой вышивкой. Юная, прекрасная и полная жизни, она напоминала цветущий пион. Но когда Шань Чао вышел с мечом за спиной, он лишь мельком взглянул на сияющую принцессу и равнодушно произнес: — Идем. Шадали: «...» Принцесса фыркнула и, задрав подбородок, пошла вперед быстрым шагом, пересекая двор Сыфангуаня. Даже не оглянулась, проходя по извилистым крытым галереям. Но в конце галереи оказались ступеньки. Шадали была так занята мыслями о том, кто шел у нее за спиной, что не заметила их и, резко завернув за угол, вскрикнула: — Ой! Сапожок Шадали из кожи ягненка соскользнул со ступеньки, она потеряла равновесие и кубарем полетела вниз по лестнице! В этот миг в голове принцессы мелькнула лишь одна мысль: «Это будет больно». Но прежде чем она успела что-либо предпринять, кто-то молниеносным движением крепко ухватил ее под руку, удерживая от падения. — А-а! Шадали пошатнулась, сердце бешено колотилось. Еще не обретя устойчивость, она резко обернулась. ...Взгляд скользнул по тонким, изящным пальцам, сжимающим ее руку, затем поднялся выше... и застыл на лице, красота которого буквально лишила ее дара речи. — Какой... прекрасный, — пронеслось в голове. В отличие от грубоватой мужественности Шань Чао, черты этого человека были настолько безупречны, что почти пугали своим холодным совершенством. Облегающее парчовое одеяние подчеркивало стройный силуэт — широкие плечи, узкую талию и длинные ноги. Белоснежная ткань редкого западного качества казалась тусклой по сравнению с фарфоровой бледностью его кожи. Разглядывая голубоватые вены на его шее, Шадали даже подумала: — Да у него кожа прозрачная! Принцесса сглотнула. Ее мысли спутались. Прежде чем она собралась что-то сказать, незнакомец медленно поднял ресницы и окинул ее высокомерным взглядом. — ... Шадали всегда считала, что генерал Шань Чао с его жестокостью и ледяной сдержанностью — это верх устрашения. Но сейчас ее вдруг пронзил совершенно новый, незнакомый страх, поднимающийся из самых глубин души. В следующий момент краем глаза она заметила кое-что. Позади незнакомца стояли несколько чиновников Хунлусы — и они смотрели на него с подобострастием. — Спа... — выдохнула она, запинаясь. — Спасибо... Незнакомец отвел взгляд и небрежно отпустил ее руку. Шадали пошатнулась, но удержала равновесие и в поисках поддержки обернулась — и тут увидела Шань Чао. Он стоял под крытой галереей, и в нем было что-то... странное. На первый взгляд ничего не изменилось: все те же нахмуренные брови, плотно сжатые губы, осанка, напряженная, как натянутый лук. Но принцессе показалось, что в нем появилось что-то неуловимое, что-то... необычное. И вдруг она поняла — это был взгляд. Никогда прежде она не видела, чтобы генерал Шань так пристально смотрел на кого-то такими глазами.

Глава 64. Верность и доблесть

* «Чжунъу» (忠武). Кроме буквального значения, еще и генеральский титул.

***

Главный зал резиденции для иностранных гостей. Никто не ожидал, что указ императрицы придет так внезапно. Все послы Юйтяня собрались в главном зале, преклонив колени на серебристых каменных плитах с узором лотосов. Чиновник из Хунлусы зачитал пространный указ, написанный цветистым слогом, в котором говорилось о нездоровье императора, о том, что императрица временно берет на себя управление государством, восхвалялась преданность Юйтяня Поднебесной, и разрешалось в подходящий день явиться на аудиенцию. Все вожди царства Юйтянь поклонились до земли, только великий князь царства Фушэ Сюн и принцесса Шадали, следуя обычаям западных краев, совершили глубокий поклон. Шадали выпрямилась и краем глаза заметила командующего императорской стражей Се Юня. Он сидел в резном кресле из черного тополя с узором из лотосов на восточной стороне зала, медленно помешивая чай. Его осанка была изысканной, словно он сошел с картины, но в нем было что-то леденящее, заставляющее держаться на расстоянии. Шадали вспомнила изображения демонов на храмовых фресках, проступающие сквозь дым жертвенных трав — настолько ужасные, что пробуждали первобытный страх. Она осторожно отвела взгляд, размышляя, что невероятная красота, достигнув предельной степени, искажается и становится подобной невероятному уродству — и то, и другое вызывает опасливый трепет в глубинах души. — Цинь-цы! — чиновник протяжно завершил чтение указа и поспешил помочь Шань Чао подняться: — Генералу Динъюань пришлось нелегко в этом долгом пути, полном тягот, не так ли? Уголок губ Шань Чао дрогнул в улыбке, в которой не было ни капли радости: — Пустяки. — Генерал Динъюань годами нес службу на западных границах. Ваш труд и заслуги поистине достойны восхищения! Слава о подвигах генерала в Четырех гарнизонах Анси уже долетела до столицы. Их Величества высоко оценили Вашу доблесть, а императрица лично распорядилась обеспечить генералу достойное вознаграждение... Чиновник из Хунлусы, всегда хорошо осведомленный, явно уже узнал о планах императрицы возвысить молодого военачальника — иначе он не стал бы так поспешно льстить и заискивать. Но Шань Чао легким движением руки остановил его: — Этот генерал прибыл издалека, но еще не отчитался о выполнении приказа. Не смею принимать похвалы. Чиновник вдруг вспомнил об этом и запнулся. Тем временем Шань Чао развернулся и направился к восточной части зала. При всеобщем внимании он остановился перед Се Юнем и извлек из-за пазухи свернутый в трубку указ, обернутый золотой нитью. Это был тот самый императорский свиток с приказом для Шань Чао сопровождать посланников Юйтяня в столицу, который был отправлен ему из Чанъяня два месяца назад. Шань Чао опустился на одно колено, выпрямив спину с непоколебимой твердостью скалы — истинно воинская выправка и безупречные манеры: — Этот генерал, исполняя указ, сопровождал великого князя царства Юйтянь и послов в столицу. Путь занял два месяца. Ныне мы прибыли благополучно — миссия выполнена. ...— Вот полученный мной указ. Прошу проверить и принять его обратно. Этот генерал откланивается! С этими словами он слегка склонил голову и, подняв руки, почтительно поднес указ. Се Юнь отпил чай, бережно поставил фарфоровую чашку на стол и только потом, словно снизойдя уделить каплю внимания происходящему, приподнял ресницы и бросил взгляд на Шань Чао. В зале воцарилась мертвая тишина — все затаили дыхание. Взгляд Шань Чао был неподвижно устремлен на изысканные серебряные узоры каменных плит. И тогда Се Юнь наконец произнес первую фразу за восемь лет их разлуки: — Собрался откланяться — куда? — ... — Шань Чао хрипло ответил: — Назад в Тарим, в Наместничество Анси. — Я разрешал тебе уходить? Сквозь тонкую ткань одежды на спине Шань Чао отчетливо проступили напряженные мышцы. Се Юнь выхватил указ из его рук, поднялся и направился к выходу, лишь мимоходом бросив фразу, предназначенную только для Шань Чао: — Останешься здесь. Без моего приказа — никуда не выходить. Он переступил порог, не удостоив никого взглядом, и его фигура в дверном проеме зала, погруженного в полумрак, словно растворилась в ослепительном свете зимнего Чанъаня. Шань Чао оставался на одном колене, плечи слегка вздымались, словно он с трудом сдерживал какие-то эмоции. Затем он внезапно поднялся и, к изумлению послов Юйтяня, широкими шагами бросился вдогонку! От резиденции Сыфангуань дорога вела в переулок Маоэр, а потом — на оживленную улицу Чжуцзюэ. Шань Чао оперся на перила галереи, ловко перемахнул через них и перевел взгляд за высокие красные ворота. ... Там неподалеку, у входа в переулок, стояла карета. Се Юнь, спиной к нему, направлялся к дверце, его встречала хрупкая девушка в желтом платье и уже протянула руку, чтобы помочь войти. Шань Чао замер. Девушка улыбнулась, ее взгляд на мгновение встретился с ним, а затем спокойно скользнул в сторону. Се Юнь не оглянулся, поднялся в карету, и она медленно тронулась в сторону шумных улиц Чанъаня. *** Легкий стук колес. В карете курились успокаивающие благовония. Ян Мяожун опустила занавеску окна и с улыбкой спросила: — Когда тебя отправили в ссылку на северную границу, это было чтобы присматривать за ним? Се Юнь ненадолго задумался, затем коротко ответил: — М-м. — По чертам лица — у него хорошая судьба. Но с таким происхождением у него только два пути: либо неслыханное величие, либо смерть без могилы. Третьего не дано. Хм... Оба варианта весьма вероятны. Се Юнь неожиданно произнес: — Я не позволю ему умереть без могилы. Ян Мяожун просто болтала без задней мысли и остолбенела от такой фразы. Затем ее мысли метнулись в другом направлении: — Потому что он неизбежно окажется на стороне императрицы? — ... — Се Юнь, — Ян Мяожун нежно положила свою изящную руку на его ладонь, лежащую на коленях: ...— Ты уже сделал для императрицы слишком много. Пора остановиться. Человеческие желания постепенно растут, а ее амбиции становятся все опаснее. твое положение при дворе тоже... Я боюсь, что однажды ты... Се Юнь резко открыл глаза, и в его голосе прозвучало предупреждение: — Мяожун. Они несколько мгновений смотрели друг на друга. Грудь Ян Мяожун вздымалась от волнения. Наконец она нахмурила брови: — Се Юнь! ...— Императрица теперь полностью контролирует власть. Его Величество несколько раз пытался отречься в пользу наследного принца, но ее сторонники всякий раз блокировали это — она хочет трон! Неужели ты до сих пор этого не видишь? Се Юнь молчал. Ян Мяожун глубоко вдохнула, в ее голосе появилась хрипотца и мольба: — Мои способности ограничены, я не вижу всех деталей будущего. Но поверь мне: в итоге императрицу похоронят с обрядами, подобающими императрице-матери. Понимаешь, что это значит? ...— Все ее замыслы рухнут! Все, что ты для нее сделал, обречено на провал! — И что? — холодно парировал Се Юнь, пристально глядя на нее. Ян Мяожун, сраженная его бесстрастным тоном, на мгновение онемела. — Ты... даже зная, что это бессмысленно, все равно готов слепо ей служить? — Ты не понимаешь, — ответил Се Юнь. — Что я не понимаю? Что в детстве ты попал в руки Инь Кайяна, Черной черепахи, а она тайно помогала тебе немного? Но ведь прошло уже больше двадцати лет, и ты все это время позволял использовать себя! Разве ты уже не расплатился с ней сполна за ту ее доброту? Се Юнь мягко высвободил руку из ее ладоней, откинулся на бирюзовую подушку, расшитую золотыми драконами, и устало покачал головой: — Зря я позволил тебе так свободно разгуливать. Ты стала слишком беспечной. Это опасно. Ян Мяожун готовилась к жаркому спору, но не ожидала такой мягкой, почти печальной реакции. Она взглянула на его безупречные черты, изящную шею и слегка поникшие плечи — и в сердце неожиданно потеплело. С легким упреком она пробормотала: — ...Какая опасность? Когда это истинные потомки Лазурного дракона боялись смертных? Кто сможет мне навредить? — У смертных есть своя жестокость, — бесстрастно заметил Се Юнь. В глазах Ян Мяожун промелькнула искра. Она медленно провела рукой по холодному, прекрасному профилю Се Юня и тихо спросила: — Этому уроку тебя научила мать? Се Юнь не отстранился, но и не ответил на прикосновение. Лишь спустя долгое время произнес, почти как вздох: — Не помню... Возможно. *** Шел десятый день пребывания послов Юйтяня в столице. Тринадцатый день двенадцатого месяца первого года под девизом правления Шанъюань. Императрица У повелела устроить грандиозный пир. Дворец Чанлэ сверкал огнями и украшениями. Десятки вождей царства Юйтянь вместе с великим князем и принцессой удостоились приглашения. Небесная музыка лилась с нефритовых высот, ветер доносил смех наложниц. Теплый ночной ветерок, наполненный ароматами, проникал в зал. Золотые плиты пола были покрыты алыми коврами. Танцовщицы кружились, звеня бубенцами на стопах. Свет сотен сияющих жемчужин озарял море винных чарок, а веселые голоса долетали до самых небес. Во главе пира стояли два поставленных рядом стола — для императора и императрицы. Однако перед началом пира у императора разболелась голова, и он велел передать, что придет позже. Лишь императрица У в парадном желтом одеянии с вышитыми золотыми фениксами, с украшениями из голубиной крови и девятью нитями тяжелых жемчужин, с улыбкой приняла троекратный поклон посланников Юйтяня. Дары полились рекой. Сменилась очередная группа танцовщиц. Гости разгорячились от вина. Императрица У отложила серебряные палочки, подняла взгляд и произнесла: — Генерал Динъюань. Изначально Шань Чао должен был сидеть на несколько мест дальше, но перед началом пира императрица У неожиданно распорядилась посадить его рядом с собой. Так он оказался всего в полушаге от главного стола — даже ближе, чем наследный принц, сидевший с другой стороны. Шань Чао склонился: — Слушаю. — За восемь лет ты возмужал и закалился, — взгляд императрицы, полный материнской нежности, скользнул по нему, прежде чем она одобрительно кивнула: —Раньше ты был юнцом, который осмелился нарушить приказ и проскакать через всю страну, только чтобы заполучить мой гриб линчжи. А теперь стал куда серьезнее — видимо, война закаляет характер. Ответ Шань Чао был сдержанным: — Благодарю Ваше Величество. Я не заслуживаю такой похвалы. — Почему же? Ты одержал славные победы и благополучно доставил великого князя царства Юйтянь ко двору. Ты заслужил высокую должность и награды. Императрица указала на кувшин с вином на своем столе: — Поднесите это. Евнух поспешил подойти. Императрица сказала: — Поднести этот кувшин генералу Чжунъу. Ступай. Сквозь шум пира слова «генерал Чжунъу» прозвучали отчетливо, заставив окружающих замереть. Но евнух быстро опомнился, поднял кувшин с рубиново-красным вином и преклонил колени перед Шань Чао: — Поздравляю генерала Шаня! Генерал совершил великие подвиги, и теперь его ждет головокружительная карьера! Тут же раздались поздравления со всех сторон — повышение с «Динъюань» до «Чжунъу» означало прыжок через четыре ранга, а намек императрицы на дополнительные титулы для человека его возраста и вправду означал невероятный взлет. — Генерал Шань — молодой талант, опора государства! — Поистине достойное звание, наши поздравления! — ... Лицо Шань Чао оставалось невозмутимым, будто невидимая стена отделяла его от окружающих льстецов. Он лишь склонился в благодарности за награду, даже прямые и острые как мечи брови не дрогнули, когда он принял кувшин. ...Однако, садясь обратно, его взгляд скользнул поверх позолоченных дворцовых украшений и кружащихся танцовщиц, устремившись к противоположному концу зала. Се Юнь полулежал за столом, потягивая чай. Прядь волос спадала на грудь от виска, длинные ресницы отбрасывали тень на точеный профиль носа и красивых губ. Ян Мяожун, изящными движениями легких рук со смехом положила серебряными палочками зимний бамбук в его фарфоровую тарелку. Шань Чао огромным усилием воли заставил себя не измениться в лице и с трудом отвести взгляд. Он поднял кувшин и осушил его одним глотком. — Успел ли генерал увидеться с командующим Се после возвращения? — императрица У подперла щеку, улыбаясь. Тон ее был легким, будто светская беседа: — Взгляни туда. Это госпожа Ян — невеста, которую командующий сам выбрал полгода назад. В конце месяца будет свадьба. Ее украшенный изумрудами наперстник стукнул по столу, и она многозначительно взглянула на Шань Чао: — Знаешь, как они познакомились?

Глава 65. Противоречия

* «Противоречия». Несогласия в общении. Противоречивое поведение. В романе почти ни одной главы, название которой не обыгралось бы с разных сторон.

***

Шань Чао плавно поставил кувшин и, взглянув на императрицу, жестом предложил ей продолжить. Императрица У едва не выказала своего восхищения, но ограничилась легкой улыбкой: — Почти полгода назад в Лянчжоу произошло серьезное преступление — были похищены военные поставки для северо-запада. Местный чиновник быстро схватил банду разбойников, казнил их и закрыл дело. Однако, когда доклад дошел до столицы, командующий Се заподозрил коррупцию среди чиновников и попросил моего разрешения лично отправиться под прикрытием в Лянчжоу. В итоге он выкорчевал десятки замешанных в махинациях чиновников. ...— Когда он вернулся, с ним была эта девушка. По его словам, они встретились во время расследования... Разумеется, подробности этой встречи известны только им. ...— Командующий Се очень привязан к госпоже Ян — не только держит ее при себе, но и часто просит у дворца новомодные безделушки для нее, — тон императрицы стал игривым. — Во дворце был особый комплект украшений из редкого нефрита в виде змей, госпожа Ян всего лишь дважды взглянула на него, а Се Юнь уже потребовал его для нее... Мне пришлось уступить — просто невыносимо. Шань Чао на мгновение закрыл глаза, затем спокойно сказал: — Ваше Величество заботится о подданных — Ваша щедрость известна всем. Разумеется, Вы не стали отказывать. В свете свеч и сияющих жемчужин, среди роскоши пира, профиль Шань Чао казался твердым, как скала — непоколебимым перед любыми бурями. Императрица У мысленно вздохнула, и в ее голосе прозвучали нотки сожаления: — ...И ты уже не юнец. Восемь лет в походах, а семьи так и нет. Я действительно чувствую себя в долгу... Шань Чао ответил: — Этот ничтожный воин недостоин таких милостей. — Мы с императором непременно подберем тебе достойную невесту среди знатных девиц столицы, — промолвила императрица У, и в ее глазах мелькнул огонек. На этот раз в ее улыбке сквозила редкая искренность: — Пусть это будет наградой за твою... преданную службу империи! Шань Чао поднялся и поклонился: — Благодарю Ваше Величество за заботу. Его голос звучал ровно и бесстрастно, словно гладь безмятежного озера. И никто не мог разглядеть яростно бушующих течений под этой гладью. Ян Мяожун тихо спросила: — Что с тобой? Се Юнь, который уже несколько раз отказывался от тостов, заменяя вино чаем, слегка сдавил ладонью грудь в области сердца и кашлянул. На его лбу обозначилась легкая складка, но он лишь отмахнулся: — Ничего. Просто шум утомил. Выйду подышать. Ян Мяожун тут же встала, чтобы последовать за ним, но Се Юнь остановил ее жестом: — На улице холодно. Останься. — Тогда хотя бы надень меховую накидку... Се Юнь кивнул, давая понять, что услышал ее, и, оставаясь практически незамеченным, обошел несколько столов, после чего вышел через боковую дверь зала. Мелодии флейт и барабанов плыли по ветру, отчетливо слышные даже на таком расстоянии. Се Юнь некоторое время стоял у пруда, чувствуя, как его легкие наполняются холодным, острым как нож, зимним воздухом дворца Дамингун. На фоне этих леденящих уколов старая рана в боку, оставшаяся после удара мечом, казалась уже не такой болезненной. Каждую зиму боль возвращалась — один-два раза. Видимо, в этом году снова пришло время пить отвар мафэйсань. Се Юнь размял запястье и повернулся — и вдруг замер. В нескольких шагах от него, под навесом крыши, стояла высокая молчаливая фигура. Тьма окутывала ее безмолвной тенью, и из темноты донесся глухой голос: — Если ты был в Лянчжоу, почему не нашел меня? Се Юнь, казалось, на мгновение опешил, но тут же, не меняя выражения лица, парировал: — Зачем мне тебя искать? Я ехал не ради тебя. Луна сместилась на запад, наконец осветив профиль Шань Чао. Глубокий взгляд из-под высоких бровей был горящим и твердым, а резкие черты лица не оставляли места для мягкости — совсем не так, как восемь лет назад. Тогда в нем, несмотря на всю решительность, еще чувствовалась неистребимая юношеская пылкость и нетерпение. Теперь же, после бесчисленных сражений и кровавых битв, эта пылкость превратилась в сдержанную, терпеливую силу, лишь изредка проявляющуюся в глубине его глаз. Взгляд Се Юня едва заметно дрогнул. Он отвел глаза и направился к противоположному концу галереи, но в тот момент, когда он поравнялся с Шань Чао, тот внезапно протянул руку и крепко схватил его за локоть. — Четыре года назад на озере Цинхай... — голос Шань Чао звучал ровно, но в его глубине таилась необъяснимая мощь, вызывающая трепет: ...— Во время размещения в Дафэйчуане император лично приказал мне поступить под командование Го Дайфэна и с ним охранять лагерь. Никто при дворе не возразил. Только один человек яростно выступал против, требуя отправить меня с Сюэ Жэньгуем на штурм Ухая — и это был ты. ...— После поражения Го Дайфэн вернулся в столицу, и император, помня о заслугах его отца и брата, хотел смягчить наказание. Только один человек публично перечислил восемь тяжких преступлений Го Дайфэна — от неповиновения приказам до упущенной победы, вынудив императора разжаловать его. И это снова был ты... — Ну и что? — холодно парировал Се Юнь. — У меня были политические разногласия с Го Дайфэном. Разве не естественно воспользоваться моментом? ...— Нет, — Шань Чао сильнее сжал его локоть, словно железными тисками, и вынудил развернуться лицом к лицу. Теперь их дыхание смешивалось, и малейшие эмоции в глазах не могли укрыться. ...— После поражения на Цинхае меня повысили и перевели в Люлэ. В то время Наместничество Аньси почти не имело влияния, и чиновники постоянно задерживали наше жалованье. Когда Сяо Сые отправил гонцов в столицу, только ты, прикрываясь именем императрицы У, тайно надавил на министерство финансов — и с тех пор поставки в Люлэ больше не задерживались... Губы Се Юня дрогнули, будто он собирался что-то возразить, но Шань Чао наклонился еще ближе. Теперь их носы почти соприкасались: — Императрица У держит всю власть в своих руках, а ты стоишь на втором месте после нее. Зачем бы тебе лично ехать в Лянчжоу расследовать дело о коррупции? — Просто не терплю несправедливости, — ледяным голосом ответил Се Юнь. — Тогда скажи... — Шань Чао произнес это настолько тихо, что слова почти растворились в ночи, — ...почему среди оружия, отправляемого в Люлэ, иногда попадалось оружие со следами клейма гвардии Северной управы, которые кто-то пытался затирать наждаком? Се Юнь не ответил. Вокруг царила тишина, только приглушенные звуки музыки и смеха долетали из дворца Чанлэ. Лунный свет смешивался с огнями фонарей, играя бликами на поверхности пруда. Шань Чао разжал пальцы, отпустив локоть Се Юня, и медленно провел ладонью по его холодной щеке, словно касаясь драгоценного фарфора, который страстно желал взять, но боялся разбить. — Все эти годы я безумно по тебе скучал... — он наклонился к его уху: — А ты? вспоминал обо мне? Се Юнь тронул пальцами место над сердцем: — Каждую зиму, когда старая рана дает о себе знать — да. Мечтал убить тебя. Он резко оттолкнул мускулистую руку Шань Чао и направился к дворцу Чанлэ. Но не успел сделать и двух шагов, как сильные пальцы впились в его плечо, развернули — и в следующее мгновение губы Шань Чао грубо прижались к его рту. Се Юнь замер в оцепенении, позволив тому разомкнуть свои зубы. Мужской запах, пропитанный пылью дальних дорог, заполнил все его существо, проникая с каждым вдохом глубоко внутрь. За всю жизнь он не помнил, чтобы кто-то целовал его. Воспоминания о той темной пещере восемь лет назад были настолько смутными, что он так и не смог ясно восстановить их в памяти. Бах!!.. Се Юнь резко оттолкнул Шань Чао с такой силой, что тот ударился спиной о каменную колонну, и раздался глухой удар! — Восемь лет — а ты так и не излечился от своей болезни в голове?! — гневно воскликнул Се Юнь, разворачиваясь, чтобы уйти. Но в следующий момент Шань Чао схватил его руку, вытащил кинжал из-за спины и вложил в его ладонь, затем направил лезвие прямо на свою грудь: — Хочешь убить меня в отместку? Давай! Разве не этого ты всегда хотел? Се Юнь попытался выпустить кинжал, но пальцы его были крепко сжаты сильной рукой Шань Чао. Он никак не мог высвободиться — лезвие неумолимо приближалось к груди Шань Чао, направляемое его же рукой. — Мой разум и вправду болен. Болен с тех самых пор, как десять лет назад я увидел тебя в Северной пустыне. Разве ты не знал? — Отпусти! — Зачем так утруждаться — держать меня на крючке, и в то же время жениться на другой? Почему бы просто не заколоть меня ножом — это хотя бы будет прямо и решительно? — Заткнись и пусти! — Я хотел отдать тебе всю оставшуюся жизнь — ты отказался. Тогда возьми хотя бы мою смерть! Се Юнь отвесил пощечину, от которой голова Шань Чао резко дернулась в сторону. Дзынь!.. Се Юнь швырнул кинжал на землю, его грудь тяжело вздымалась. — Если ты будешь спокойно торчать в столице, — его лицо почти скривилось от ярости, — через несколько лет сам собой найдется кто-то, чтобы прикончить тебя. Мне даже не придется марать руки… Но Шань Чао сжал дрожащие пальцы Се Юня и развернул его к себе. В лунном свете его мужественное лицо было до боли прекрасным, а в глубине глаз впыхивали огни — словно искры нежности, прорывающиеся из темной бездны. — Ладно, — сказал он. — Без твоего приказа я не уйду из Чанъаня. Внезапно Се Юня почувствовал холодок в глубине своего сердца. Он знал: если в отношениях между людьми одна сторона слишком долго доминирует над другой, то, несмотря на любые перемены, остается привычка смотреть на слабого свысока. Так недавно он смотрел на Шань Чао на встрече с послами Юйтяня. Но сейчас он внезапно ощутил, насколько шатким было это превосходство. Восемь лет командования в кровавых битвах пробудили в Шань Чао врожденную, но долго подавляемую жажду доминирования. Сердце внутри этого возмужавшего и окрепшего тела изменилось — он стал твердым, непоколебимым, достаточно сильным, чтобы выйти из-под контроля Се Юня. И все же он выбрал демонстрацию покорности — словно дикий хищник, спрятавший когти, и смиренно склоняющий голову. ...И такое противоречие вызвало у Се Юня невольную дрожь.

Глава 66. Соединиться в браке

Се Юнь медленно высвободил свои пальцы из ладони Шань Чао. Движение его было легким и осторожным настолько, что он и сам мог не осознавать этой сдержанности. — Чего ты хочешь на самом деле? — спросил Се Юнь, глядя прямо в глаза Шань Чао. Ледяной зимний ветер пробирался сквозь извилистые галереи дворца Чанлэ, шелест листьев у пруда растворялся в тишине. Шань Чао молчал. — Ты провел восемь лет в боях, вернулся с триумфом, императрица лично пожаловала тебе титулы, земли и богатства. Слуги и прекрасные наложницы вот-вот наводнят твою усадьбу. Послы Юйтяня все еще во дворце — ты помог им отразить нападение Тубо, и вскоре император объявит о вассалитете всего Юйтяня. Это политический капитал, о котором большинство в столице не смеет и мечтать. ...— Но сейчас ты стоишь здесь. И говоришь мне... что скучал. Се Юнь сделал паузу, затем медленно, отчеканивая каждое слово, спросил: — Чего ты на самом деле добиваешься, Шань Чао?! Шань Чао усмехнулся в ответ, поднял руку и подтянул рукав, показав ленту на запястье — выцветшую до бледно-красного, но все еще крепко завязанную. — Я скучал по тебе, — произнес он почти нежно, — в том самом смысле, как в тех стихах, где юноша признается в любви тому, с кем учился когда-то, и надеется на взаимность. В этот миг сердце Се Юня словно сковал лед. Будто он вновь оказался в той далекой зимней ночи восемь лет назад, когда среди пустых павильонов загородного дворца Фэнгао с плачем гулял холодный ветер, а они стояли друг напротив друга в снегу под сияющими звездами. И этот юноша, которого он сам вырастил, сказал ему: «Я хочу... назвать тебя своей женой. Ты согласишься?» В те дни он еще робко бормотал: «Я... разбудил тебя? Я уйду...» Тогда он еще был нерешителен и, получив отказ, с болью развернулся и ушел, оставляя на снегу длинную цепочку одиноких следов, пока не исчез вдали. И Се Юнь понимал: сейчас все по-другому. — Но мне не нужна твоя любовь, — хрипло и с напором сказал он. На лице Шань Чао не отразилось ни удивления, ни боли — будто он заранее ждал этих слов. — Я хочу лишь жить в этом мире спокойно. Обрести заслуги, сопровождая дракона, и держать в руках эту силу. Спать без тревог. Купаться в богатстве и власти, смотреть на жалкую толпу с недосягаемой высоты, и в конце умереть своей смертью... И знаешь, что главная угроза всему этому?! Се Юнь с силой сгреб воротник Шань Чао и, уставившись на него ледяным взглядом, отчеканил каждое слово сквозь стиснутые зубы: — Твоя проклятая, безумная любовь! Последнюю фразу заглушил порыв ветра, с шумом пролетевший по галерее. Резкое движение растревожило старую рану у сердца. Се Юнь оттолкнул Шань Чао и прижал ладонь к груди, пытаясь унять боль. Но тот не отшатнулся и продолжал стоять перед ним непоколебимо как скала, не отводя глаз: — Если пожелаешь — все это будет твоим. Губы Се Юня сжались в тонкую нить. Он не произнес ни слова. — Но когда ты говоришь о заслугах, полученных в сопровождении дракона... — Шань Чао произнес медленно, выделяя каждое слово, — ...какого именно дракона? *** Пир во дворце Чанлэ. Прошло уже достаточно времени, чтобы закончить трапезу, но Се Юнь так и не вернулся. Ян Мяожун смотрела на пустующее место рядом, поколебалась, но в конце концов, воспользовавшись моментом, когда никто не обращал на нее внимания, поднялась и вышла через боковую дверь. В саду дворца Чанлэ росла роща сливовых деревьев, их ветви густо усыпали алые цветы, источающие в лунном свете тонкий аромат. Ян Мяожун шла по вымощенной камнем тропинке, наслаждаясь лунным сиянием и прохладным цветочным благоуханием, и постепенно ее тревоги стали рассеиваться. Вскоре она остановилась у старого, причудливо изогнутого дерева. Она уже собиралась осмотреться в поисках Се Юня, как вдруг услышала за спиной неуверенный голос: — Госпожа Ян? Удивленно обернувшись, она увидела под цветущими ветвями юношу в золотистых одеждах. Он был худощав и выглядел несколько болезненным, но черты его лица дышали благородством. — ...Наследный принц Ли Хун? Принц, казалось, был искренне рад, но в то же время смущен. Он на мгновение замешкался, не зная, что сказать, но когда Ян Мяожун склонилась в почтительном поклоне, поспешно сделал шаг вперед: — Госпожа Ян, не нужно церемоний! Пожалуйста, поднимитесь! Она все же завершила поклон, затем с легкой улыбкой спросила: — Разве Ваше Высочество не должны быть на пиру? Что привело Вас сюда? Наследный принц хотел что-то сказать, но зашелся кашлем, хриплым и болезненным. В последние годы здоровье принца заметно ухудшилось, а недавно у него и вовсе начались приступы кровавого кашля. Придворные лекари осматривали его множество раз, но так и не смогли определить причину, ограничившись общими фразами о переутомлении от государственных дел. Однако сам принц знал правду — это было последствие жестокого отравления в храме Цыэнь, после которого он чудом выжил, но яд так и не был полностью выведен из его тела. — Ваше Высочество, Вам необходимо беречь себя, — нахмурилась Ян Мяожун. — Пустяки, просто сезонный недуг, — принц поднял голову и улыбнулся. — Я... я увидел, что Вы вышли, и последовал за Вами. Эти слова прозвучали многозначительно. Ян Мяожун на мгновение застыла, в душе ее зародилось смутное подозрение. Но она быстро взяла себя в руки, проглотив вопрос: «Зачем Вы последовали за мной?», и вместо этого сказала с легкой улыбкой: — Командующий Се перебрал с вином и вышел подышать воздухом в сливовый сад. Я ищу его. Кстати, Ваше Высочество, зачем называть меня «госпожой Ян»? Через несколько дней Вам нужно будет обращаться ко мне: «госпожа Се». Неизвестно, понял ли принц намек, но он будто окаменел на месте. Ян Мяожун уже решила, что разговор окончен, как вдруг принц сглотнул и медленно произнес: — Позвольте сказать Вам нечто, что может показаться неуместным... и заранее прошу прощения. Командующий Се... человек холодный и безжалостный. Вы же, госпожа Ян, так нежны и добросердечны... Зачем Вам выходить замуж за такого человека? Се Юнь — неподходящая партия для Вас! Сказав это, он словно обрел смелость и устремил на Ян Мяожун горящий взгляд. Она онемела. В сливовом саду воцарилась абсолютная тишина — даже ветер, казалось, замер. Прошло несколько мгновений, прежде чем она с легкой грустью вздохнула и, подняв изящную белоснежную руку, коснулась ближайшей ветви сливы: — Скажите, Ваше Высочество, что это? Принц неуверенно ответил: — Ветка... — Какая именно ветка? — Темная, сухая, покрытая снегом... Вероятно, к утру садовники ее срежут. Разве не так? Ян Мяожун мягко развернула ветку. Снег осыпался, обнажив другую сторону — усыпанную алыми цветами. — Видите, Ваше Высочество? Стоит лишь немного изменить угол зрения — и мир перед Вами преображается. С Се Юнем то же самое. Вам он видится как заноза в глазу, тогда как для меня он — заботливый и теплый человек, мой будущий супруг. Она между делом сорвала цветок сливы и вплела его в волосы у виска: — А что до того, подходит ли он мне... Разве можно судить об этом до свадьбы? Слова ее, казалось, заворожили принца. Он повторял их про себя, словно зачарованный, и лишь спустя долгий миг горько усмехнулся: — Видимо, я просто родился не в то время... Жаль, что нам не суждено было встретиться раньше. Ян Мяожун тактично проигнорировала последние слова, сосредоточившись на первой части фразы: — Ваше Высочество, не принижайте себя так. Вы — наследник престола сегодня и император завтра. В ваших руках будущее империи и благополучие народа. Какое уж тут «не то время»? — Неужели? — резко парировал принц. — А я полагал, что окружение Се Юня уже давно решило, что судьба империи должна быть вручена в другие, женские, руки. Разве это не называется «не то время»? — Ваше Высочество ошибаетесь, — голос Ян Мяожун прозвучал неуверенно, — нынешняя позиция Се Юня тесно связана с его прошлым, но кто бы в будущем ни взошел на престол, он будет служить верно, как и подобает чиновнику... Эти оправдания казались ей самой ужасно неубедительными, но лучшего она придумать не смогла и лишь тяжело вздохнула. Одно слово возражения от принца — и она бы окончательно растерялась. К счастью, принц не стал продолжать. Он лишь горько усмехнулся: — Я понимаю. Затем, неожиданно мягко улыбнувшись, добавил: — Но в словах: «жаль, что мы не встретились раньше», отрицать нечего, не так ли, госпожа Ян? Ян Мяожун растерялась, в сердце ее шевельнулось сочувствие. Она уже собиралась подобрать подходящий ответ, как вдруг послышались торопливые шаги. К принцу подбежал преданный евнух из Восточного дворца и почтительно доложил: — Господин! Император уже вышел из дворца Цзычэнь и направляется во дворец Чанлэ для аудиенции с послами Юйтяня. Прошу Вас вернуться! Принц кивнул Ян Мяожун и направился обратно во дворец. *** В десятке шагов от них, в другой части сливового сада, где никто не мог ее видеть, юная служанка затаила дыхание и начала осторожно отступать, стараясь не издать ни малейшего шороха. Выбравшись из сада, она бросилась бежать, ловко петляя среди запутанных коридоров дворца Чанлэ. Обогнув несколько мраморных ширм у заднего входа, она проскользнула в главный зал и, спрятавшись за драпировкой, тихо позвала: — Сестрица! Перед занавесью шло оживленное пиршество — император еще не прибыл. Приближенная фрейлина императрицы У, услышав зов, с удивлением обернулась, затем незаметно подошла к занавесу. — ...Где тебя носило? Императрица как раз спрашивала... — Я видела в сливовом саду наследного принца... — служанка дрожала, лицо ее побелело. — Он был... с той госпожой Ян, невестой командующего Се... — Император прибывает! Все во дворце Чанлэ пали ниц. Распахнулись дворцовые ворота, заиграли церемониальные мелодии. Император, опираясь на руки придворных дам, проследовал к трону и, окинув взглядом собравшихся, милостиво произнес: — Господа, поднимитесь! Слуги тут же помогли подняться великому князю Юйтяня с принцессой и свитой. Начальник Хунлусы выступил вперед, принял из рук послов богато украшенный позолотой список даров и передал евнухам, которые тут же преподнесли его императору. Государь остался доволен и щедро одарил гостей. Великий князь Юйтяня с приближенными трижды склонились в земном поклоне, благодаря за милость. Внизу, среди гостей, Ян Мяожун украдкой взглянула на Се Юня и тихо спросила: — Где ты был? Се Юнь вернулся позже нее и выглядел неважно, лишь молча покачав головой. От холода его лицо приобрело странную прозрачность с легкой синевой. Но губы, напротив, неестественно алели, создавая резкий, вызывающе яркий контраст с ледяной бледностью кожи. Ян Мяожун пристально разглядывала его, сомневаясь, не ошиблась ли она в предположениях, но Се Юнь резко отвернулся, избегая ее взгляда. Ян Мяожун почувствовала неладное: — Ты... Вдруг ее голос оборвался — она заметила кое-что краем глаза. Неподалеку, рядом с императрицей, Шань Чао пристально наблюдал за ней. Ходили слухи, что этот закаленный в восьмилетних боях на северо-западе генерал беспощаден и жесток. Но сейчас Ян Мяожун не видела в нем ни капли свирепости — только уверенное спокойствие. Однако это спокойствие напоминало глубокие воды, где под поверхностью скрываются опасные течения, вызывающие невольную настороженность. Шань Чао вежливо кивнул ей, затем налил себе бокал виноградного вина, поднял его в ее сторону и осушил залпом. — Поднимите принцессу! — с игривым оживлением распорядился император, затем добродушно обратился к правителю Юйтяня: — Вы слишком усердствуете! Дорога в столицу была долгой, зачем же везти с собой такую драгоценность? Великий князь поспешно ответил: — Как Ваше Величество находит мою дочь? По обычаю, ответ должна была дать императрица, следуя церемониалу — расхвалить красоту, образованность и добродетели принцессы... За годы в качестве императрицы У Цзэтянь сотни раз участвовала в подобных беседах. Но на этот раз, прежде чем она открыла рот, император воскликнул: — Ваша дочь — истинная жемчужина Западного края! Сегодня я убедился, что ее слава вполне заслуженна! Императрица У поперхнулась. Великий князь Юйтяня почувствовал неладное, но, застигнутый врасплох перед лицом всего двора, продолжил по заранее подготовленному сценарию: — Осмелюсь признаться Вашему Величеству, я привез свою дочь в столицу с единственной целью — оставить мое самое дорогое сокровище в Небесной империи, дабы скрепить вечным союзом согласие наших народов... По ритуалу, император должен был восхвалить наследного принца, заверить, что его сын достоин руки принцессы, пообещать для дочери великого князя почетное место при дворе, вроде титула «Второй супруги наследного принца», демонстрируя тем самым благосклонность к вассальному государству. Но император поступил иначе. С тех пор как У Цзэтянь, получив власть после ритуала на горе Тайшань, отравила Хэлань-ши, в задних покоях дворца давно не видели юных красавиц. Мутный взгляд императора скользнул по принцессе Шадали, и на его лице появилось довольное выражение. — О? Вечный союз, говорите? — просияв, обратился он к великому князю Юйтяня. — Значит, Фушэ Сюн, ты хочешь преподнести свою дочь в дар мне?

Глава 67. Почтительный дар

Великий князь царства Юйтянь остолбенел. Принцесса Шадали тоже замерла, ее прекрасное лицо вмиг побледнело. — Ну что, Фушэ Сюн? — довольным тоном переспросил император. Правитель Юйтяня был человеком хоть и тучным, но с быстрым умом и реакцией. Мигом оправившись от шока, он твердо возгласил: — Да, великий император! Я желаю преподнести свою дочь Вам в знак вечной преданности царства Юйтянь Великой Тан! Император громко рассмеялся встал с трона и лично поднял правителя с колен. Слезы выступили на глазах Шадали, но она стиснула зубы, не позволяя им пролиться. — А-аба… — чуть слышно прошептала она. Потом она обернулась к Шань Чао. При свете свечей ее глаза сияли, как драгоценные жемчужины, а слезы наконец скатились по нежным щекам. Шань Чао спокойно встретил ее взгляд — и отвернулся. *** — Императору уже под пятьдесят, а он заявляет права на шестнадцатилетнюю принцессу Юйтяня… Невероятно… Пир завершился. Чиновники расходились, и Се Юнь с Ян Мяожун шли бок о бок через обширный двор перед дворцом Чанлэ. Впереди шла дворцовая служанка с фонарем, но она была в отдалении и от шума холодного и сырого ночного ветра не могла расслышать вздох Ян Мяожун. Се Юнь огляделся и, убедившись, что поблизости никого нет, тихо проговорил: — Императрица уже не утруждает себя борьбой с юными девицами. Выдать ее замуж за императора будет лучше, чем за нашего наследного принца, так что хватит болтать. Ян Мяожун удивилась: — А что плохого в титуле Второй супруги наследного принца? Ответа не последовало. Она подняла глаза и в полумраке разглядела странное выражение на лице Се Юня. — ...М-м? Почему молчишь? — Наследный принц слаб здоровьем. В последние годы у него участились приступы кровавого кашля. Не раз император собирался отречься в его пользу, но всякий раз откладывал из-за этого. Два года назад, когда император уехал в Восточную столицу, то оставил принца управлять Чанъанем — но тот все дела передал своим приближенным советникам, Дай Чжидэ и Чжан Вэньгуану, а сам даже не вникал... Ян Мяожун перебила: — То есть выходит, выйти замуж за принца — стать вдовой? — Возможно, даже ... — Се Юнь сделал паузу, — вдовой при живом муже. Лицо Ян Мяожун исказилось. — Благородная супруга наследного принца Пэй за два года супружеской жизни так и не родила. При дворе шепчутся, будто он не способен к супружеской жизни. Император, услышав это, усомнился и недавно подарил принцу восемь придворных девушек — чтобы проверить, правда ли это... — Се Юнь умолк. — Но даже со слабым здоровьем принц лучше императора! — воскликнула Ян Мяожун. — Императору столько же лет, сколько великому князю Юйтяня! Болезнь принца можно вылечить, а годы императора не вернуть обратно! Се Юнь, погруженный в тяжелые раздумья, невольно усмехнулся, услышав ее слова, и легонько ткнул ее в лоб: — Ты же образована. Разве не знаешь: «под небом нет земли, что не императорская, и на земле нет человека, что не императорский подданный»? Владыка, восседающий на троне, держит в руках жизнь и смерть каждого. Кого захочет — того и возьмет. Кто может сопротивляться? Даже если речь о благородной принцессе вассального государства, перед императорской волей... Внезапно он осекся, будто что-то вспомнив. — Я просто высказала свое мнение, а ты уж так серьезно все разобрал, — рассмеялась Ян Мяожун, но, обернувшись, тут же удивилась: — Что с тобой? Лицо Се Юня стало мрачным, словно его осенила внезапная мысль, погрузившая его в глубокие размышления. Ян Мяожун позвала его дважды, прежде чем он наконец очнулся. — Ничего, — равнодушно ответил он. — Просто подумал о... некоторых вещах, которые ждут впереди. За полгода знакомства Ян Мяожун ни разу не видела такого выражения на его лице. Она уже собиралась расспросить его подробнее, как вдруг служанка с фонарем впереди остановилась. Высокая статная фигура стояла у дороги и, повернувшись, произнесла с легкой улыбкой: — Командующий Се, госпожа Ян. Ян Мяожун резко замерла. В лунном свете перед ней стоял Шань Чао — тот самый, что поднимал за нее тост на пиру, и от него исходило незримое давление. — Что тебе нужно? — ледяным тоном спросил Се Юнь. Ян Мяожун не была уверена, но ей почудилось, будто все тело Се Юня напряглось, а его спина выпрямилась в жесткую, словно выточенную изо льда, линию. Если ее ощущения не обманывали, такая реакция могла быть только при встрече с давним врагом, которого глубоко опасаются. Однако Шань Чао держался подчеркнуто вежливо и даже галантно: — После возвращения в столицу я еще не нанес официального визита, потому спешил представиться. Прошу прощения у наставника и... будущей госпожи наставницы. С этими словами он действительно склонился в почтительном поклоне. Се Юнь не отвечал. Шань Чао не выпрямлялся. Тишина вокруг стала гнетущей, воздух словно загустел и затруднял дыхание. Ян Мяожун растерянно переводила взгляд с одного на другого, а потом робко проговорила: — Генерал Чжунъу... не стоит столь почтительных церемоний. Пожалуйста, поднимитесь. Шань Чао послушно выпрямился. Его красивое лицо теперь освещала легкая улыбка. Когда он хмурил свои прямые как мечи брови, его холодные глаза вселяли страх, но стоило ему смягчиться, и в нем появлялось мужественное обаяние, располагающее к себе. — Ночь глубока, и роса тяжела. Не смею больше задерживать. Наставник, госпожа, будьте осторожны по пути домой. Ян Мяожун искоса взглянула на Се Юня — тот по-прежнему хранил ледяное молчание. Пришлось ей снова взять инициативу: — Мой супруг перебрал с вином, так что не станем задерживать генерала... Прошу Вас, будьте осторожны на обратном пути. Шань Чао понимающе кивнул, еще раз поклонился и удалился. — Се Юнь? — тихо, с беспокойством позвала его Ян Мяожун. Плечи Се Юня наконец расслабились. Он медленно выдохнул — в холодном ночном воздухе на миг повисло белое облачко. — Пойдем, — хрипло сказал он. *** С высокого балкона дворца Чанлэ было видно, как стройная женская фигура взяла Се Юня под руку. Ночной ветер колыхал их одежды, пока они под светом единственного фонаря медленно пересекали площадь, чтобы исчезнуть в темном провале дворцовых ворот. Императрица У отвела взгляд. За ее спиной дрожащий голос приближенной служанки доложил: — Наследный принц сказал: «Неужели госпожа Ян станет отрицать, что мы встретились слишком поздно?» Госпожа Ян замялась, будто опечалилась... Они так и стояли в сливовом саду, не находя слов... Императрица холодно фыркнула. Служанка тут же замолчала, ясно ощутив, как ледяной ветер пробирается за воротник. Прошло несколько мгновений, прежде чем императрица неспешно произнесла: — Вот уж действительно... вкус у Се Юня... действительно ужасен. — К-командующий Се слишком долго служил в Северной управе, среди мужчин... Ему легко ошибиться в женщинах... — заикаясь, пробормотала служанка. — Да и в мужчинах он разбирается не лучше. Служанка тут же замолчала, увидев, как императрица У равнодушно махнула рукой: — Принеси мне лакированную шкатулку с золотыми фениксами под моим столиком для макияжа. Служанка поспешно кивнула и бросилась выполнять приказ. Вскоре она вернулась на высокую террасу, почтительно протягивая изысканную шкатулку. Императрица нажала на скрытый механизм, и из нижнего отделения выдвинулся потайной ящичек. Внутри, на бархатной подложке, лежали два восковых шарика — красный и черный, каждый размером с ноготок мизинца. — Восемь лет назад, когда Се Юнь лечился в загородном дворце Фэнгао, Мин Чунъян ухаживал за ним всю зиму. Позже, вернувшись в столицу, он предстал передо мной. Я спросила, кому он намерен служить — императору, мне или четырем знатным родам? В знак преданности мне он преподнес эти два зелья с противоположным действием. Императрица достала красный шарик и протянула его служанке. — Изначально я приберегала это для другого... Но придется использовать раньше срока. Дрожащими руками служанка приняла зелье, пока императрица продолжала: — Отнеси это Хуан Цзыюаню из ведомства по внутренним делам. Пусть передаст служанке, отвечающей за благовония в покоях Восточного дворца. Он знает, что делать. Подавив ужас, служанка склонилась в поклоне: — Слушаюсь. *** На следующий день в усадьбе командующего императорской стражей. Вернувшись прошлой ночью уже после третьей стражи, Ян Мяожун, измученная усталостью, сразу отправилась спать. Проснувшись на следующее утро, она узнала от слуг, что Се Юнь после возвращения омылся и провел большую часть ночи в одиночестве во дворе, молча потягивая вино. Только под утро он наконец лег отдыхать. В голове Ян Мяожун неожиданно всплыл образ мужчины, уходящего вчера в лунном свете на площади у дворца, и его нарочито вежливая улыбка на прощание, хотя он и ночная попойка Се Юня, казалось, никак не были связаны. Она невольно покачала головой и сказала: «Понятно». Затем, немного подумав, она распорядилась: — Пойди и попроси дворцового лекаря приехать в усадьбу, чтобы позаботиться о командующем Се... Хотя, нет. Просто скажи, что я нездорова, не упоминай про командующего и не привлекай лишнего внимания. Старшая служанка невольно прониклась уважением к будущей госпоже и поспешно удалилась, чтобы выполнить поручение. В этот момент Ян Мяожун все еще пребывала в полном недоумении. Однако, умывшись и отправившись в зал для завтрака, она сразу же столкнулась с первым ударом судьбы за этот день. В зале стройными рядами стояли на коленях слуги — все незнакомые, явно не из усадьбы Се. Они синхронно подняли лакированные подносы, украшенные золотом, на которых сверкали золотые слитки, драгоценные камни, жемчуга, нефритовые безделушки, каллиграфические свитки и картины. И без того изысканный интерьер зала теперь буквально ослеплял роскошью. Даже привыкшая к богатствам из кладовых дома Се Ян Мяожун остолбенела. — Это… что? Управляющий, до этого озабоченно обсуждавший что-то с незнакомцами, увидев ее, словно обрел спасителя. — Госпожа Ян! Вы как раз вовремя! Эти вещи доставили из усадьбы генерала Чжунъу с самого утра. Они настаивают, чтобы мы выбрали что-то для себя. Это же просто... Полгода назад управляющая служанка усадьбы Се, Цзиньсинь, перешла в Северную управу, а новый управляющий оказался неопытен. Запыхавшись, он даже не мог толком объяснить ситуацию. Ян Мяожун, чувствуя досаду, уже собиралась велеть ему перевести дух и говорить спокойно, как вдруг за спиной раздался усталый голос: — Что здесь происходит? Все обернулись. Се Юнь переступил порог, его длинные волосы были небрежно собраны, а лицо выдавало похмельную усталость. Средних лет мужчина, разговаривавший с управляющим, оживился, поспешно сделал глубокий поклон и почтительно произнес: — Приветствую командующего Се! Наконец-то Вы здесь! Я второй управляющий усадьбы генерала Чжунъу, моя фамилия — Чэнь. Сегодня утром нашему дому была оказана великая милость — император и императрица пожаловали нам земли и богатства. Генерал, ознакомившись с дарами, сказал: «Как мне, военному, использовать все эти богатства?» — и велел нам принести их сюда, чтобы командующий Се выбрал первым. Это скромная компенсация за те годы, которые генерал провел вдали от Чанъаня, не имея возможности служить Вам лично. Прошу, взгляните! Под всеобщие потрясенные взгляды управляющий Чэнь повернулся, взял у слуги поднос, покрытый красным шелком, и с сияющей улыбкой сдернул ткань. Раздались сдержанные возгласы — на подносе лежала толстая стопка свитков: земельных актов и дарственных! Се Юнь не проронил ни слова и не пошевелился. Если прошлой ночью его лицо было мрачным, то сейчас оно просто не было похоже на человеческое. Оно больше напоминало безупречную ледяную глыбу — даже изгиб бровей и веер длинных ресниц не смягчали холод в его глазах, от которого кровь стыла в жилах. — Ваш генерал приказал… — он медленно, отчетливо выговаривал каждое слово, — чтобы я выбрал первым? Управляющий Чэнь втянул голову в плечи, его пухлое лицо расплылось в улыбке: — Да-да-да, именно так! Генерал сказал: выбирайте как пожелаете, если хоть немного понравится — можете вообще все оставить в усадьбе Се, в любом случае для него нет разницы! Пожалуйста!

***

Примечания

Альянс знатных родов Исторически, нашлись отсылки к альянсу семи родов при династии Тан, но не четырех. В основном это достигалось заключением браков строго между собой, благодаря чему богатство, статус и влияние сохранялось и росло внутри этой закрытой группы. Императорским властям было очень влиять на них или ослабить какую-то одну семью, так как за нее тут же вступались другие, связанные с ней родством. Они могли совместно контролировать торговые пути, ремесленные производства или земли. Оказывали друг другу финансовую и политическую поддержку, продвигали своих по службе. Еще император Тай-цзун, Ли Шиминь, сам из древнего аристократического рода Ли, начал работу над снижением влияния старой аристократии, которая могла представлять угрозу его правлению. Он приказал составить реестр знатных родов, в котором знатность определялась не древностью и богатством, а заслугами перед престолом и страной. У Цзэтянь, дочь торговца, тоже продолжила эту тенденцию, издав несколько законов, систему экзаменов, и замещая потомков древних семей на чиновничьих постах на лояльных себе людей, исходя из их способностей. Это не кланы Гуаньлун, с которыми она боролась. В тот альянс входило несколько десятков семей, в том числе и род Ли, который основал династию Тан.

Глава 68. Рыбья кость

* «Рыбья кость». Отсылка к идиоме «рыбья кость в горле» (如鲠在喉).

***

Се Юнь наконец поднялся и медленно прошелся вдоль ряда подносов. Императорские дары были разложены поровну на каждом блюде. Видимо, Шань Чао, приняв во внимание размеры зала в резиденции Се, приказал просто навалить золото и драгоценности на подносы, и теперь каждый из них высился словно гора и сиял роскошью. Но сейчас лицо Се Юня было белее, чем огромные жемчужины перед ним, и даже алое сияние из трех ларцов с рубинами цвета голубиной крови не могло сделать его чуть розовее. В зале стояла гробовая тишина, все затаили дыхание, наблюдая, как он обошел все подносы и остановился перед первым из них. На подносе возвышалась ослепительная гора кораллов. Се Юнь уставился на нее и произнес, четко выговаривая каждое слово: — …Ваш генерал сегодня забыл принять лекарство? — Благодарим за заботу! — тут же рассыпался в благодарностях управляющий Чэнь. — Наш генерал крепок, как дуб, лекарства ему не требуются! Будьте спокойны! Се Юнь резко схватил что-то, свисающее с коралла, и размахнулся, чтобы швырнуть это на пол: — Забирайте все обратно! Управляющий Чэнь рванулся, как толстый заяц, сорвавшийся с привязи, и вцепился в руку Се Юня: — Командующий Се! Императорские дары нельзя повредить! Умоляю, пощадите! Все слуги побледнели. Се Юнь, задержанный этим отчаянным жестом, замедлился, и Чэнь успел вырвать предмет и бережно вернуть его на поднос. Ян Мяожун присмотрелась — это был небольшой стеклянный флакон. Хотя такая вещь и была дорогой, она не являлась редкостью, а на фоне бесценной горы кораллов казалась и вовсе невзрачной. Но Ян Мяожун удивило другое — внутри флакона лежал засушенный цветок: белые лепестки, зеленые листья и бирюзовая сердцевина. Несмотря на то, что он высох, его изящная форма все еще была различима. — Раз не принял лекарство — пусть примет! — в ярости крикнул Се Юнь. — Убирайтесь отсюда! Управляющий Чэнь, обладай он хоть дьявольской смелостью, не осмелился бы перечить командующему императорской стражей в его же усадьбе. Скорчив обиженную гримасу, он принялся рассыпаться в извинениях, кланяться и поспешно ретировался вместе со свитой. Слуги в панике на цыпочках выскользнули из зала. Управляющий усадьбы Се колебался, не проводить ли гостей, но Се Юнь процедил сквозь зубы: — Закрыть ворота! Если кто-то из резиденции генерала Чжунъу снова явится — гнать взашей! Управляющий подумал: «Генерал сейчас — восходящая звезда столицы. Неужели можно вот так запросто плевать ему в лицо?» Но никто не смел перечить Се Юню в гневе, и он лишь пробормотал: — Д-да… конечно… будем исполнять… Гнев Се Юня не утих. Он даже не притронулся к завтраку и, взмахнув рукавом, ушел. Ян Мяожун смотрела ему вслед и вдруг почувствовала странное недоумение. Разве рука у Се Юня… настолько слаба? Если бы он действительно в ярости хотел швырнуть флакон, разве управляющий Чэнь, смог бы его остановить, даже если бы уперся изо всех сил? Как ему это удалось? — Госпожа Ян? Госпожа Ян? — она очнулась, увидев перед собой бледного управляющего, который шепотом спросил: — Может, стоит послать кого-то в усадьбу генерала извиниться? Все-таки они пришли с дарами, а мы их вот так... — Не нужно, — вздохнула Ян Мяожун. — Пока что будем следовать указаниям командующего Се. Если бы управляющей по-прежнему была Цзиньсинь, она никогда не осмелилась бы даже предложить такое. Но сейчас весь дом, включая саму Ян Мяожун, считал совет управляющего разумным. Она интуитивно чувствовала, что отношение Се Юня к его ученику было... сложным. На поверхности — очевидное раздражение, но не совсем отвращение. Казалось, за всеми этими непонятными поступками скрывался глубокий страх. Но это было совершенно необъяснимо. Генерал Чжунъу стремительно взлетал к вершинам имперской власти, это само по себе было редкостью. Что еще более необычно, это то, что он относился к Се Юню по прежнему подчеркнуто уважительно, почти заискивающе. Се Юнь провел с ним многие годы в пустыне. Следуя логике, сейчас самое время пожинать плоды этой политической инвестиции. Почему же он так публично, так жестко отвергал его? Ян Мяожун планировала обсудить это с Се Юнем, когда он успокоится. Но тот не дал никому шанса — после обеда сразу уехал в Северную управу. Пришлось ей коротать время за чтением, пока сумерки не окутали усадьбу. Повсюду зажгли фонари и свечи. Ближе к ужину к ней вбежал запыхавшийся управляющий с искаженным от тревоги лицом: — Госпожа Ян! Беда! Из резиденции генерала Чжунъу снова прибыли! — Но разве командующий не приказал закрыть ворота? Поступите, как он велел. Управляющий замотал головой, его лицо скривилось, будто он пожевал горькой полыни. Ян Мяожун удивилась: — Что такое? И тут на нее обрушился второй удар судьбы за этот день: — Н-не можем... Пришел сам генерал Чжунъу... Ян Мяожун поспешно вышла в главный зал. В сгущающихся сумерках перед ней вырисовывалась высокая статная фигура, стоявшая спиной. Незнакомец вдруг обернулся и улыбнулся. И в этот миг, на фоне темных от сумерек каменных плит и теплого света фонарей в конце длинной улицы, качающихся от ветра, это мужественное лицо, тронутое жизненными испытаниями, ии эти глаза, словно холодные звезды мерцающие под прямыми бровями вразлет, произвели на нее неизгладимое впечатление. — Госпожа Ян, — с улыбкой произнес Шань Чао, — я слышал, сегодня мой наставник разгневался. Я не мог оставаться в неведении, поэтому пришел проведать его и извиниться. Прошу Вас, простите мою настойчивость. Ян Мяожун остолбенела. Шань Чао склонил голову в легком, безупречно вежливом поклоне. Вся его фигура — широкие плечи, прямая спина, длинные ноги — излучала искренность и благородство. — Генерал, Вы слишком почтительны... — У нее не оставалось выбора. Она отступила на шаг: — Мой супруг еще не вернулся. Не желаете ли войти и подождать? *** В цветочном зале усадьбы Се жемчужные шторы отделяли комнаты друг от друга, серебристый фарфор стоял на алых коврах. Служанка, опустив глаза, подала чай, и Ян Мяожун распорядилась: — Попросите управляющего послать гонца в Северную управу — пусть доложат командующему Се, что прибыл генерал Чжунъу. Служанка мягко поклонилась и удалилась. Шань Чао огляделся вокруг: невдалеке стояла многоярусная витрина из черного розового дерева; на стене висели тонко прорисованные картины цветов и птиц; в углу стояла массивная ширма с пейзажем из эмали и украшенная нефритовыми персиковыми ветвями. Легкий дымок с успокаивающим ароматом медленно поднимался из курильницы — поистине здесь царили богатство и утонченный вкус. Хотя за окном была середина зимы, в зале было тепло, как весной. У оконного проема в белоснежной нефритовой вазе стояли веточки пятилепестковой сливы мэйхуа. Взгляд Шань Чао ненадолго задержался на них, и он улыбнулся: — Наставник по-прежнему любит цветы и птиц, как в старые времена. Ян Мяожун слегка смутилась: — Сегодня мой супруг лишь недавно оправился от вчерашнего... его настроение было не на высоте, и он прогнал Ваших слуг… — Пустяки, это я проявил бестактность. — Шань Чао, казалось, слегка смутился и сложил руки в почтительном жесте. — Позже управляющий объяснил, что императорские дары не подлежат свободной передаче. Гнев наставника вполне оправдан. Он даже не дал Ян Мяожун придумать оправдание — сам предоставил идеальное объяснение вспышке Се Юня. Более того, его слова звучали настолько искренне и тактично, что она на мгновение растерялась: — М-м… Генерал, Вы очень любезны… — Командующий Се оказал мне неоценимую помощь. Это самое малое, что я могу сделать. Их взгляды встретились. Шань Чао сидел прямо, его осанка излучала уверенность, а открытое выражение лица невольно вызывало симпатию. Ян Мяожун не выдержала и отвела глаза, сделав глоток чая: — Я знаю, что мой супруг провел несколько лет на северной границе… Вероятно, вместе с Вами? Вы тогда были еще совсем юным? Она, конечно, уже слышала о тех прошлых событиях от Се Юня, а сейчас просто поддерживала разговор. Однако Шань Чао, казалось, совершенно этого не замечал. Он улыбнулся и вздохнул: — Да. В те годы я был всего лишь маленьким рабом тюрков, из-за моей непокорности меня жестоко избивали. Если бы не командующий Се, который выкупил меня, я бы к настоящему моменту умер раз восемнадцать. Потом я рос с командующим Се в Северной пустыне. Мы каждый день тренировались, учились, охотились, ходили на рынок... Охотились на лис, снимали шкуры и обменивали их на соль, копали колодцы в пустыне, черпали воду, собирали дикие травы. Несколько раз попадали в страшные песчаные бури, и каждый раз командующий Се выводил меня. Хотя в жизнь тогда была тяжелой, но, вспоминая об этом сейчас, я чувствую, что это было счастливое время. Шань Чао слегка потупил взгляд и вздохнул. ...Преимущество красивых мужчин в том, что стоит им только сделать грустное лицо, как женщины невольно проникаются сочувствием. «Этот генерал, достиг высокого положения, но не забыл старых благодеяний... Редкое достоинство», — подумала Ян Мяожун, и ее голос стал еще мягче: — Я знала, что мой супруг был в изгнании на севере, но не слышала о таких подробностях. Шань Чао улыбнулся и бросил на нее быстрый взгляд. — На что смотрит генерал? — На супругу наставника. Ян Мяожун вспыхнула. — Честно говоря, вчера при первой встрече Вы не произвели на меня особого впечатления. Пожалуй, даже вызвали легкое разочарование, — с легкой грустью покачал головой Шань Чао. — В детстве я считал учителя совершенным и всемогущим, и думал, что ему под стать может быть лишь знатная красавица, достойная титула принцессы. Поэтому вчера у дворца Чанлэ я подумал: «Почему учитель выбрал эту девушку, а не настоящую принцессу?» ...— Но сегодня, общаясь с Вами, я понял, как сильно ошибался. Ваши утонченность и благородство не идут ни в какое сравнение с пустыми светскими красавицами. Это я был слеп. Он встал, почтительно сложил руки и склонился в глубоком поклоне: — Прошу прощения за мою вчерашнюю непочтительность... — Ах, генерал, что Вы делаете! — Ян Мяожун тут же поднялась и помогла Шань Чао выпрямиться. — Не стоит таких церемоний! Шань Чао позволил ей помочь себе подняться. Их взгляды встретились — и оба рассмеялись. ...Эти слова Шань Чао были крайне дерзкими, но именно поэтому первоначальная неловкость между ними растаяла, уступив место странному ощущению близости. Они обменялись еще несколькими любезными фразами, и управляющий пригласил их к ужину. Шань Чао немедленно сделал вид, что собирается уйти, но как Ян Мяожун могла выпроводить гостя в такой момент? Она настоятельно пригласила его остаться, он немного поцеремонился — и в итоге «сдался». Все это было крайне странно: утром слуги Шань Чао были с позором изгнаны, Се Юнь в ярости приказал закрыть ворота — это был сокрушительный удар по репутации генерала. Но вот, тем же вечером, сам Шань Чао ужинал в усадьбе Се, как почетный гость, словно ничего не произошло. И никто не видел в этом ничего подозрительного. И никто не замечал, как ритм этой дуэли постепенно перехватывает человек с обманчиво честным лицом и безупречными манерами. *** Стол накрыли в павильоне в глубине сада — путь из зала занимал полчаса. Они неспешно шли через сад и беседовали. Шань Чао говорил изысканно и остроумно, щедро разбавляя рассказы забавными историями с западных границ. Ян Мяожун смеялась, прикрывая рот рукой, и думала, что среди всех, кого она встретила после отъезда из родного дома, Шань Чао, несомненно, входит в тройку самых выдающихся. — Воины Тубо искусны в построении боевого порядка. Перед атакой их кавалерия спешивается, облачается в тяжелые доспехи и образует «железную цепь», которую не пробить обычным мечом. Однажды я придумал способ: облил хвосты быков горючей смесью, поджег и погнал их на ряды Тубо. Ян Мяожун слушала как завороженная, но вдруг взгляд Шань Чао на чем-то остановился, и он резко замолчал. Она с любопытством последовала за его взглядом и увидела лишь небольшой горячий источник, утопающий среди зелени, от которого поднимался легкий пар и отражался в его глазах, полных грусти. — Что-то не так, генерал? Шань Чао закрыл глаза. На мгновение на его всегда безупречно спокойном лице мелькнула тень страдания, но, когда он вновь открыл глаза, в них уже светились привычные тепло и невозмутимость: — Я вспомнил, как вернулся в Чанъань. Тогда, стоя у ворот, я дал управляющему меч Лунъюань, прося аудиенции. Командующий велел впустить меня... Я дошел до этого источника и увидел его здесь, погруженного в воду. С тех пор прошло восемь лет. Он огляделся вокруг и увидел, что ручей, искусственные горки и цветы остались прежними; неподалеку из-за ветвей сливы проглядывал угол павильона с резной глазурованной черепицей, где располагался кабинет. — В усадьбе Се ничего не изменилось. Даже наставник выглядит так же молодо. Изменился только я. Его вздох прозвучал глубоко и печально. Сердце Ян Мяожун дрогнуло, и она невольно спросила: — Ваш наставник все еще заботится о вас. Почему же теперь вы стали врагами? — Из-за наследного принца, — ответил Шань Чао. Ян Мяожун остолбенела. Шань Чао словно не заметил ее явно изменившегося выражения лица и, шагая вперед, улыбаясь сказал: — Наставник долгие годы следует за императрицей, между ними давно установились необыкновенные отношения. А про меня можно подумать, что я — на стороне наследного принца. ... — Хотя наставник много раз строго наказывал мне держаться подальше от Восточного дворца, но если я действительно так поступлю, то когда наследный принц взойдет на престол и начнет сводить старые счеты, кто же сможет защитить наставника перед новым императором? ...— Поэтому за эти годы накопилось много недопониманий, и постепенно сложились вот такие отношения, полные противоречий. Ян Мяожун сдавленно проговорила: — Я тоже думаю, что наследный принц... не такой уж плохой человек... «Если наследный принц — не плохой человек, то кто же тогда?» Никто не произнес ответ вслух. Они вместе вошли в павильон во внутреннем дворе, где на столе уже были расставлены многочисленные блюда, а над двумя чашами с ароматным рисом поднимался теплый пар. — Наследный принц добр и учтив, это так. Но силы в столице переплетены крайне сложно. Госпожа Ян, не советуйте командующему Се менять позицию — одно неверное движение, и усадьба командующего императорской стражей окажется под ударом. Ян Мяожун замерла с палочками в руках. Шань Чао, сидевший напротив, тщательно удалял кости из рыбы и спокойно продолжил: — Сейчас император изъявляет желание отречься все чаще, а императрица реагирует все резче. В Чанъане сейчас очень напряженное время. Наставник — единственный человек, которого я считаю своей семьей. Так было и так останется. Что бы ни случилось с наследным принцем, я сделаю все, чтобы защитить наставника. Только теперь Ян Мяожун по-настоящему растрогалась. Она не сразу нашла слова и наконец тихо произнесла: — Генерал Чжунъу... — Вот, возьмите кусочек рыбы. Шань Чао положил перед ней нежное белое мясо приготовленного на пару морского карася. Ян Мяожун присмотрелась и с удивлением обнаружила, что он поставил перед ней небольшую нефритовую чашу, в которую сложил все кусочки рыбы, пропитанные соусом и тщательно очищенные от костей. — Что Вы делаете? Прикажите слугам вынуть кости! — Командующий Се любит рыбу, — мягко произнес Шань Чао. — Слуги могут оставить косточку, и он поранится. Лучше я сам. Ян Мяожун застыла на месте. В этот момент служанка приподняла занавес и, грациозно склонившись, доложила: — Госпожа Ян, командующий Се вернулся! Се Юнь сбросил белоснежную лисью накидку в руки управляющего и широкими шагами вошел в зал. Его развевающиеся рукава несли с собой морозный воздух, а прекрасное лицо сохраняло ледяное выражение. Его ясные глаза, лишенные каких-либо эмоций, пристально уставились на Шань Чао, хотя слова были обращены к управляющему: — Разве я не говорил, что всех из усадьбы генерала Чжунъу нужно гнать вон?! — Се Юнь! — немедленно вскочила Ян Мяожун, и в ее голосе прозвучал упрек: — Генерал Шань — мой почетный гость! Что плохого в том, что он пришел с визитом?! Се Юнь замер у стола. Его глаза прищурились, отчего черные брови и удлиненные глаза казались еще выразительнее. Идеальные как у фарфоровой статуи черты его лица выдавали сдерживаемый гнев. Шань Чао неспешно отложил палочки, поднялся и, слегка наклонившись вперед, с легкой усмешкой произнес: «Наставник, Вы вернулись».

Глава 69. Тайная цель

* «Тайная цель» (密旨). Несколько значений из-за многозначности иероглифов — «тайный указ», «тайная цель», «скрытый смысл».

***

В павильоне воцарилась мертвая тишина. Се Юнь и Шань Чао долго стояли друг против друга — в глазах первого клубилась темная буря, второй же сохранял спокойную уверенность. Ян Мяожун тихо предупредила: — Се Юнь! Наконец Се Юнь медленно опустился на место, словно сделал глубокий вдох, и взял серебряные палочки. Если бы кто-то пригляделся, то заметил бы, что его пальцы слегка дрожат — признак того, что он едва был способен сдерживать эмоции. Шань Чао какое-то время наблюдал за этим, затем отвел взгляд. Обед прошел словно с костью в горле. После еды служанки осторожно убрали стол и подали чай, и Шань Чао, будто ничего не произошло, улыбнулся: — Сколько лет уже не пил с наставником за душевной беседой... Давайте лучше вина. Ян Мяожун невольно взглянула на Се Юня. Командующий императорской стражей почти не притронулся к еде, его ладонь лежала на нефритовой чаше, наполненной нежным рыбным филе, лицо было холодным и каменным, а уголки губ — словно скованы льдом. Прошло несколько мгновений, прежде чем он выдавил: — Подайте вина. — ...Се Юнь... — с беспокойством позвала его Ян Мяожун. — Иди отдыхать, — резко оборвал он. — Все слуги могут выйти. Никому не нужно здесь оставаться. Ян Мяожун беспомощно взглянула на Шань Чао, и тот в ответ слегка виновато моргнул ей. Она втайне боялась, что Се Юнь сейчас запустит чашу прямо в лицо генералу, но поделать ничего не могла — ей оставалось, оглядываясь через плечо, увести всех слуг. *** Когда в зале остались только они вдвоем, Се Юнь наконец громко стукнул нефритовой чашей о стол. Несколько капель соуса брызнули на глянцевую поверхность черного розового дерева. — Ты мне угрожаешь? — ледяным тоном спросил он, указывая на пятна. Шань Чао рассмеялся: — Конечно нет. Госпожа Ян ничего не заметила. Но если наставник хочет так думать... что ж, пусть будет так. Он взял кувшин с вином, налил до краев в чашу из белого нефрита и собственноручно поставил перед Се Юнем. Движения его были одновременно почтительными и непринужденными — словно взрослый мужчина ухаживает за возлюбленной — с неподдельной заботой, не терпящей отказа. — Где ты познакомился с госпожой Ян? — с улыбкой спросил Шань Чао. — Я не должен перед тобой отчитываться, — холодно ответил Се Юнь. — Не волнуйся, я правда ничего ей не сказал. Видишь, наставник... я обычно стараюсь не делать того, что может тебя рассердить. Эти слова прозвучали так искренне, что Се Юнь мгновенно повторил с сарказмом: — Это ты-то стараешься не делать того, что может меня рассердить? Шань Чао склонил голову, наливая себе вина: — Ты хочешь спросить, почему я не остановился той ночью в пещере восемь лет назад? Повисла гробовая тишина. Шань Чао поднял взгляд с улыбкой: — Но ведь на самом деле я не рассердил тебя тогда, да? Воздух, казалось, превращался в лед, каждый вдох резал легкие как лезвие. Шань Чао смотрел на Се Юня, сидевшего в шаге от него. Он ожидал, что тот взорвется от ярости, потеряет самообладание, швырнет чашу ему в голову... Но вместо этого Се Юнь не шелохнулся. Спустя мгновение его губы искривились в крайне насмешливую улыбку: — Да уж. Я вложил в тебя столько сил и времени. Просто убить тебя сейчас — значит потерять все вложения! Шань Чао слегка удивился. Глядя на насмешливый блеск в глазах Се Юня, он внезапно осознал — эта злость была направлена не на него. Это была глубокая, скрытая ненависть к себе самому. — ...Не будем об этом, — быстро сказал он, поднимая бокал и осушая его одним глотком. Затем перевернул чашу, демонстрируя пустое дно: — Выпьем, Се Юнь. Столько лет в разлуке — ты мог бы и поприветствовать меня как положено. Се Юнь под взглядом Шань Чао долго оставался неподвижным. Наконец он взял нефритовую чашу и, с каменным лицом, выпил вино. — Вчера после пира во дворце Чанлэ я наведался к наследнику в Восточный дворец, — Шань Чао сменил прежнюю напористость на расслабленную манеру речи: — После свадьбы у наследника вроде бы согласие в семье, но здоровье все хуже — за время нашей беседы у него несколько раз был приступ кашля. Говорит, еще зима не прошла, а у него уже несколько цзиней столетнего женьшеня ушло. Поэтому я, увидев сегодня среди императорских даров женьшень и линчжи, велел отправить их в Восточный дворец… — Флюгер, — усмехнулся Се Юнь. — Ты про меня? — Шань Чао улыбнулся. — Но я ведь и так из фракции Восточного дворца. От его взгляда не укрылось, как напряглись желваки Се Юня. После долгой паузы тот вдруг холодно хмыкнул: — Драгоценные лекарства, дарованные императрицей, ты передал в Восточный дворец, а то, что осталось, отправил в мою усадьбу... Тебе надоело ждать смерти наследника? Или ты хочешь утянуть под воду всю Северную управу? — М-м, — невинно глядя на него, Шань Чао покачал длинным пальцем: —Ошибаешься. — ... — Сначала я отослал все тебе, а уж после твоего отказа отдал наследному принцу... Се Юнь, я не стану давать тебе что-то второсортное. Се Юнь на мгновение потерял дар речи. Шань Чао подлил ему вина из кувшина и вздохнул: — Но благодаря тебе теперь вся столица знает, что я, едва вернувшись, кинулся за твоим расположением и получил пощечину. Завтра на аудиенции наверняка наслушаюсь колкостей... Когда я собирался к тебе, как раз приехала целая повозка новогодних гостинцев из Восточного дворца — в знак сочувствия. Се Юнь не проронил ни слова. — Наследник — хороший человек, — вздохнул Шань Чао. — Значит, ты поддерживаешь Восточный дворец только потому, что считаешь, что хороший человек непременно станет хорошим императором? Шань Чао мягко ответил: — Если кто-то не может стать даже хорошим человеком — как же он справится с ролью хорошего императора? Се Юнь провел рукой по виску, словно ощущая усталость, и раздраженно бросил: — Ты пришел сегодня, чтобы склонить меня на свою сторону? Склонить на свою сторону... Хотя атмосфера мгновенно накалилась, в тот миг перед глазами Шань Чао промелькнула старая-старая сцена. ...Он стоял в каменном коридоре, окруженный сыростью, мраком и непроглядной тьмой. Через приоткрытую дверь он увидел, как в позолоченном, наполненном благовониями храме величественная императрица У наклонилась и оставила поцелуй на лбу Се Юня, преклонившего перед ней колено. Он закрыл глаза. Пламя свечи отбросило тень на его резкие скулы, но ни один мускул не дрогнул на его лице. — Нет, Се Юнь. Ты волен выбирать, на чьей стороне тебе быть... — тихо произнес Шань Чао. — Когда-нибудь я изменю твою позицию. Но не сейчас. Неведомо почему, но между бровей Се Юня едва заметно дрогнула легкая морщинка. Однако прежде чем его вечно сомневающийся ум, привыкший взвешивать каждое слово, успел до конца осмыслить эту фразу, Шань Чао тихо поставил винную чашу на стол, поднял взгляд и спросил: — Но все же хочу спросить: каким, по-твоему, должен быть хороший император? Всего сутки назад у пруда под сливовыми деревьями во дворце Чанлэ этот же мужчина с точно таким же выражением лица спрашивал: «Когда ты говоришь о заслугах, полученных в сопровождении дракона... Какого именно дракона?» И сейчас он повторил тот же намек с той же интонацией, без малейших изменений. Взгляд Се Юня мгновенно переменился. Раздался скрип отодвигаемого стула. Он резко встал на ноги и направился к выходу: — Уже поздно. Уходи. Провожать не буду! — Се Юнь! — резко окликнул его Шань Чао. В следующий миг его запястье сжала чья-то рука, а за спиной оказалось крепкое, пышущее жаром тело. Се Юнь тут же развернулся, нанося удар ладонью — в воздухе даже прозвучал легкий, подобный драконьему, рев. Шань Чао не осмелился принять прямой удар, и за долю секунды, используя хитрую технику, смягчил направленную на него убийственную силу. Он отступил на несколько шагов в угол зала, после чего с громким — шлеп! — перехватил летящую в него ладонь. Пламя свечи бешено заколебалось от взметнувшихся рукавов, и в мелькающем свете под длинными ресницами Се Юня было невозможно разглядеть, что творилось в его глазах. Шань Чао сомкнул пальцы, крепко сжимая его руку в своей ладони. Вокруг воцарилась тишина. Шань Чао поднес к лицу Се Юня чашу, которую держал в другой руке. В ней мягко колыхалось рубиновое вино. — Наставник, — тихо произнес Шань Чао, вглядываясь в глаза Се Юня с близкого расстояния, — я лишь хотел предложить тебе выпить со мной эту чашу вина, прежде, чем ты уйдешь. Как прощание. Се Юнь прищурился. Напряжение в его плечах наконец ослабло. Он взял чашу и одним глотком осушил ее. А затем разжал пальцы — и нефритовая чаша разбилась вдребезги о пол! ...Шань Чао усмехнулся, отступил на шаг и, не сводя с него взгляда, почтительно склонился. Затем повернулся и твердыми шагами направился к резным деревянным дверям зала. Три шага. Пять шагов. Семь шагов. Внезапно он замер на месте. Позади раздалось приглушенный, прерывистый вдох, а затем хриплый голос Се Юня выдохнул: — Слу... слуги... Шань Чао резко обернулся и успел подхватить Се Юня в тот самый миг, когда тот бессильно рухнул вперед. — Хотя ты остерегаешься большинства ядов в этом мире, тебе и в голову не пришло, что это может быть простое снотворное, — прошептал он, целуя покрытый испариной лоб Се Юня. В его глазах читалось легкое торжество от удавшегося трюка, но в то же время — переполняющая, безотчетная нежность. ...— Ты слишком устал… Иногда нужно дать себе возможность спокойно выспаться без забот. Шань Чао подхватил Се Юня на руки, с нежностью погладил его шею и, не отрываясь, вгляделся в его лицо. Спустя несколько мгновений он поднялся, распахнул дверь — в самом конце коридора, как он и ожидал, стояла Ян Мяожун. Она обернулась на звук и удивленно воскликнула: — Генерал Шань?! Однако тут же опомнилась и тут же велела слугам: — Быстрее, помогите командующему! — Командующий Се перебрал с вином и уснул, не совладав с хмелем. По неосторожности разбил чашу, — с виноватым видом объяснил Шань Чао. — Я не успел его предостеречь... Как могла Ян Мяожун винить его? Она тут же распорядилась отнести Се Юня отдыхать, а сама принялась извиняться перед Шань Чао и упрашивать его остаться в усадьбе на ночь. Тот, разумеется, вежливо отказался. Ян Мяожун, будучи женщиной, не могла настаивать и лично проводила его до ворот. Был уже поздний час, ночь окутала все густым мраком. В переулках эхом разносились удары ночного сторожа, долго отражаясь от стен. Шань Чао стоял на ступенях перед алыми воротами, его взгляд скользнул мимо Ян Мяожун и устремился туда, где слуги помогали Се Юню добраться до внутренних покоев. Через мгновение он опустил глаза, вежливо поклонился и сказал: — Ночью холодно, госпожа Ян, Вам лучше вернуться. Не простудитесь. Каждое его движение и слово дышали безупречной учтивостью и зрелостью. И все же Ян Мяожун не могла отделаться от странного ощущения из-за того мимолетного взгляда, который Шань Чао только что бросил на Се Юня. В тех глазах не было ни улыбки, ни мягкости — только мимолетная вспышка сложных, глубоких и невероятно острых чувств. Но это было лишь мгновение. — ...Желаю генералу счастливого пути, — Ян Мяожун отступила за ворота, склонив голову в почтительном поклоне. — Сегодня мой супруг повел себя неподобающе. Завтра я лично явлюсь к Вам с извинениями. Шань Чао покачал головой, давая понять, что в этом нет нужды, затем развернулся и растворился в ночи, густой как черная тушь. Хотя Ян Мяожун проживала в другом дворе усадьбы, на обратном пути она специально зашла проведать спальню мужа. Се Юнь уже спал — его лицо было удивительно безмятежно, дыхание ровное и глубокое, а обычно бледные зимой щеки слегка порозовели от вина. Вроде бы ничего подозрительного. Но перед ней все еще стояла та картина, которую она увидела, случайно бросив прощальный взгляд на Шань Чао — как в темноте мерцали его глаза, наполненные необъяснимым — твердым и холодным и в то же время невероятно пылающим — выражением. Легкое беспокойство заставило ее приказать служанке: — Сходи ко вторым воротам, пусть слуги проверят, далеко ли ушел генерал Чжунъу. Служанка удалилась и через некоторое время вернулась с докладом: — Госпожа, слуги говорят, генерал Шань уже далеко. — Надо было отправить с ним провожатых… — пробормотала Ян Мяожун. — Госпожа? — Ничего. — Она глубоко вздохнула, подавляя странное предчувствие, и с вымученной улыбкой добавила: — Я просто слишком мнительна. Пойдем отдыхать. *** В тот же момент, за пределами усадьбы Се. Шань Чао замер, всматриваясь в смутные очертания внешней стены в ночи. Его зрачки сузились, словно у хищника, готовящегося к нападению. Затем он, легко подпрыгнув, едва коснулся вершины стены и, не издав ни звука, исчез в темных глубинах внутреннего двора особняка Се. Усадьба командующего запретной стражей, казавшаяся посторонним невероятно таинственной, сохранила ту же планировку, что и восемь лет назад. Шань Чао, и без того прекрасно знавший дорогу, еще раз убедился в этом по пути на ужин. Теперь без труда обошел всех дозорных и оказался перед дверью кабинета. После спальни хозяина это было самое охраняемое место в усадьбе. Се Юнь крепко спит и не появится здесь неожиданно среди ночи. А кроме него, никто больше не осмелится войти. Хотя мысль о том, что Се Юнь, беззащитный, спит неподалеку, заставляла кровь Шань Чао горячо струиться в жилах, он глубоко вдохнул, подавив дрожь и жаркий порыв, сломал оконную решетку и проник в кабинет. Он окинул взглядом помещение — в лунном свете книжные полки и письменный стол отбрасывали размытые тени. Где же это может быть? Шань Чао не зажигал свет, полагаясь лишь на остроту своего зрения. Он обыскал каждый шкаф, каждую деталь интерьера — тщательно, бесшумно, но не нашел и намека на потайное отделение. «...Если бы у меня были документы, настолько важные, что от них зависела бы жизнь, и я не хотел бы уничтожать их без крайней необходимости... Где бы я их спрятал?» Он еще раз медленно осмотрел комнату, в этот раз цунь за цунем — и вдруг его осенило. Взгляд устремился к потолочным балкам, погруженным во тьму. Шань Чао взмыл в воздух, с ловкостью ночной совы перевернулся и ухватился за балку. Методично, потратив время, достаточное для основательной трапезы, он ощупал каждую балку, каждый участок стены — и наконец в углу обнаружил едва заметную щель. — ...! Вспомнив привычки Се Юня, он уверенно нажал на определенное место. Дзинь.. Раздался легкий звук, и потайной отсек открылся. В тусклом лунном свете под слоем пыли поблескивала серебристая трубочка. Много лет назад в пустыне молодой Се Юнь, стоя во дворе, поймал пикирующего почтового сокола и снял с его лапки точно такую же серебристую трубочку. Шань Чао думал, что его руки будут дрожать от волнения, но в этот решающий момент пальцы оказались странно холодными и уверенными. Он открыл контейнер, и извлек пожелтевший от времени пергаментный свиток. Кожа постарела и пожелтела, но знаки, сделанные киноварью, сохранили яркость, и теперь они, слово за словом, отпечатывались в его сознании: «Се Юнь, прими императорский указ: возвращайся в столицу один, без промедления. Убей Чао. Написано в двенадцатом месяце первого года под девизом Лидэ». Шань Чао тяжело задышал и медленно опустил свиток. Десять лет воспоминаний нахлынули на него разом. Прошлое превратилось в бурлящий поток, смешав в себе скорбь, отчаяние, боль и слезы, — все это поглотило его память целиком. Он вспомнил бескрайние пески северной пустыни, залитые лунным светом, повсюду валялись трупы волков, а в воздухе еще витал запах крови. У подножия дюны Се Юнь натянул тетиву, в его глазах мелькнул слабый отсвет, когда он произнес: «Если будет следующая жизнь… пожалуйста, пусть мы больше никогда не встретимся». Затем он разжал пальцы, и стрела, вращаясь, помчалась прямо к Шань Чао. В тот миг юный Шань Чао, неведомо откуда взяв силы, рухнул на колени, и под действием силы тяжести скатился вниз по дюне. В последнее мгновение стрела пролетела в цуне от его лица! Он, весь в пыли, поднялся, окровавленной рукой вцепился в одежду Се Юня и с силой прижал его к песку! Бух!.. Песок взметнулся в воздух. Подросток, сидя верхом на Се Юне, кричал, срывая голос: — Что происходит?! Почему ты хочешь меня убить?! Я… я люблю тебя, я... люблю тебя! Его крик разносился далеко по пустыне, словно вой смертельно раненого одинокого волка. Се Юнь отвернулся и закрыл глаза. Его била дрожь. Зрачки юноши резко сузились — он увидел, как по лицу Се Юня пробежала влажная дорожка. Слеза.

Глава 70. Цветы персика

* «Цветы персика» – образно «любовные отношения».

***

Северная управа. Тихонько скрипнула покрытая пылью дверь архивного хранилища, и тусклый свет масляной лампы потек внутрь, выхватывая из темноты бесконечные ряды книжных полок, уходящих ввысь. Шань Чао закрыл за собой дверь и вошел. Это было место, где хранились канцелярские записи Северной стражи, но ничего сверхсекретного — императорские указы особой важности оставались у командующего стражей, а здесь лежали только сухие отчеты о перемещениях чиновников или передислокации войск, аккуратно рассортированные по годам. Светильник в руке Шань Чао отбрасывал неровные тени, и его шаги были бесшумными как падающее перо. Он скользил между стеллажами, почти касавшимися потолка, и наконец остановился. На деревянной полке висела пожелтевшая от времени бумажная бирка — «20–23 годы под девизом Чжэньгуань». Шань Чао достал пожелтевший и ставший хрупким от времени журнал и, следуя указателю разделов, начал его просматривать, скользя пальцами по убористым рядам знаков: «Такого-то числа, такой-то военачальник с отрядом "Гэн" выехал из столицы в Цянь по указу...» Он просмотрел все до конца, аккуратно вернул книгу на место и взял следующую. В огромном, заполненном тьмой зале горел лишь одинокий огонек лампы, временами дрожавший от движений Шань Чао. На стене качался его гигантский, словно призрачный, силуэт, усиливая ощущение мрачной таинственности. Время текло неторопливо, ночное небо за окнами уже начало светлеть, отливая свинцово-серым. Но Шань Чао не торопился, методично перебирая архивные записи, пока вдруг не замер на месте. Его взгляд упал на одну из строк, испещренную мелкими иероглифами: «В конце второго месяца заместитель командующего Сун Чун отправился с ношей к Золотым горам». Золотые горы на Северной границе. Шань Чао наконец нашел нужную ему информацию. Закрыв книгу, он тяжело вздохнул. В конце эпохи правления под девизом Чжэньгуань стража Северной управы впервые отправилась так далеко на север, и причем заместитель командующего лично возглавил экспедицию. И впервые в записи не было слов «по императорскому указу». «Се Юнь не обманул меня», — подумал он, — значит, я и правда родился в феврале». *** Десять с лишним лет назад, в пустыне... Юный Се Юнь отправился на рынок, привязав добычу к спине лошади. Он вернулся с мешками риса, муки, масла и соли — а еще с веткой персика, сорванной бог знает где. Он налил в чашку немного воды, поставил в нее ветку и ушел на кухню месить тесто. Когда его смуглый тощий ученик вернулся с тренировки — на столе уже дымилась миска лапши с яйцом и зеленым луком. Мальчишка подбежал, прыгая от радости, не обращая внимания на обжигающий бульон, жадно втянул в рот лапшу и тут же зашипел от ожога. Он торопливо спросил: — Наставник, наставник, откуда эта лапша? Почему ты сам не ешь? Се Юнь сидел у низенького потрескавшегося оконного проема хижины и в тусклом свете сумерек выводил на каменной плите иероглифы из «Луньюя», готовясь к весенним занятиям с учеником. Не поднимая головы, он спокойно ответил: — Сегодня твой день рождения. Приготовил тебе лапшу долголетия. — ...День рождения? Се Юнь взял с подоконника чашку с водой: — Вот, подарок тебе. Маленький Шань Чао замер, приняв чашку. В воде стояла цветущая персиковая веточка — нежные розовые цветы и ярко-зеленые листья, покачивающиеся на поверхности воды. Это был первый проблеск весны среди бескрайних пустынных песков. — Ты родился, когда зацветают персики, — подтолкнул Се Юнь пальцем покрытый пылью лоб ученика. — Похоже, твоя судьба — смущать сердца. *** Глубокой зимой в Чанъане ночная тьма, где не видно собственной руки, понемногу отступала. На темно-синем небе проступали очертания туч. Шань Чао, цингуном перелетая с крыши на крышу Северной управы, бесшумно преодолел несколько чжанов и замер на карнизе. Вдали у дворцовых ворот тускло светились красные фонари. Он глубоко вдохнул, готовясь продолжить путь, как вдруг ощутил прохладный порыв воздуха у затылка! Шань Чао даже не обернулся, и его рука мгновенно отразила удар. В следующий миг он уже скрестил клинки с нападавшим, их схватка была мгновенной словно вспышка, и оба рухнули с крыши вниз. В момент приземления Шань Чао наконец разглядел противника: фарфоровая кожа, угольно-черные волосы, гибкий стан — это была Цзиньсинь! Она была одета в белый женский доспех с красными узорами, который подчеркивавший ее воинственную грацию, и, кажется, совсем не удивилась встрече. Короткий кинжал в ее руке блеснул, устремляясь к горлу Шань Чао. Тот уклонился на шаг, контратакуя ударом в спину, но Цзиньсинь ловко развернулась и парировала. За считанные секунды они успели обменяться десятком ударов. Это был глухой уголок какого-то заброшенного двора, заросший бурьяном и скрытый от глаз. Здесь, на маленьком клочке земли, разгорелась смертельная схватка: клинок Цзиньсинь чертил в сумерках сияющие серебристые дуги, пока Шань Чао не поймал момент и не ударил ребром ладони по ее запястью. Раздался хруст смещающейся кости! — А-а! Шань Чао подхватил падающий кинжал, схватил Цзиньсинь за затылок и с силой вдавил в землю. Бух!.. Холодное лезвие прижалось к ее шее. — Давно не виделись, госпожа Цзиньсинь, — медленно произнес он. Сила Шань Чао, способная разрубить человека пополам, была поистине ужасающей. От удара о землю Цзиньсинь едва не потеряла сознание, она кашляла, с трудом приходя в себя. — Ты... чудовище... — хрипло усмехнулась она. — Совсем не знаешь жалости к прекрасному полу... Серые предрассветные лучи скользнули по каменным чертам Шань Чао, в которых не было ни капли тепла. Даже голос звучал абсолютно бесстрастно: — Раньше я знал, что это такое. Но однажды в Цинхае, после капитуляции Цюци, женщины и дети вышли открыть городские ворота. Наш авангард вошел без опаски — и тогда те женщины и дети забросали их горящими факелами и кувшинами с нефтью... С тех пор для меня нет разницы между мужчиной и женщиной. Цзиньсинь язвительно фыркнула: — А твой наставник до сих пор бережно относится к женщинам. Видно, ничему хорошему ты у него так и не научился. — Возможно, он просто не знает, как это — быть преданным женщиной, — равнодушно ответил Шань Чао. — Ошибаешься. Твой наставник всю жизнь страдал из-за женщин, — Цзиньсинь попыталась вправить вывихнутое запястье, но в таком положении это было практически невозможно. ...— Эй, — окликнула она, — я не буду звать подмогу, отпусти меня. Шань Чао не шелохнулся. Лишь спустя несколько долгих минут он постепенно ослабил хватку. Цзиньсинь перекатилась в сидячее положение и со щелчком вправила кость, тяжело выдохнув. С ее лба катился пот. — Ты имеешь в виду императрицу У? — неожиданно спросил Шань Чао. Цзиньсинь только загадочно улыбнулась, не подтверждая и не отрицая. — Что ты здесь делаешь? — насмешливо задала она встречный вопрос. Шань Чао собирался задать ей тот же вопрос, но подумал, что ее появление здесь, скорее всего, связано с тем, что в усадьбе поселилась Ян Мяожун, и не стал. — Просто искал кое-какие старые вещи, — сказал он. — В Северной управе полно тайн, похороненных во тьме. Какую именно ты ищешь? Шань Чао повертел в руках кинжал. Хотя его движения казались расслабленными, Цзиньсинь прекрасно понимала — малейший неосторожный шаг, и клинок мгновенно окажется у нее в горле. — Одно событие из прошлого, о котором знает только Се Юнь. Неважно, — наконец произнес он. — О-о, — многозначительно протянула Цзиньсинь, — твое происхождение? Рука Шань Чао замерла. — Откуда тебе знать? — Генерал Чжунъу, — Цзиньсинь подперла щеку изящной рукой, в глазах ее заиграл насмешливый огонек. — Если бы в Чанъане узнали, что изнеженный и избалованный Се Юнь годами жил в глуши, глотая пыль, ради того, чтобы вырастить тебя, все бы кинулись расследовать твое происхождение. Неудивительно, что и тебе самому это любопытно. Я ожидала, что ты придешь сюда, с того самого дня, как в столицу прибыли послы Юйтяня. Ну и вот — я была права. Брови Шань Чао сдвинулись. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, как вдруг за стеной послышались шаги патруля. Рассвет уже разгорался — время смены караула. Когда звуки шагов затихли, Шань Чао пристально посмотрел на Цзиньсинь: — Что ты знаешь? Скажи мне, и я отблагодарю тебя. Цзиньсинь фыркнула, будто услышала невероятно смешную шутку. Она изящно прикрыла алые губы тонкими пальчиками, и ее от природы соблазнительные глаза прищурились: — Отблагодаришь? Чем? Деньгами? Землей? Драгоценностями? Не обижайся, генерал Чжунъу, но твое состояние, пожалуй, намного скромнее моего. ...— К тому же, — она сделала театральную паузу, — ты ведь ни князь, ни император... Даже если захочешь пожаловать мне титул княгини — не сможешь. Во взгляде Шань Чао мелькнуло понимание, он прищурил глаза. — Наоборот, у тебя сейчас одни проблемы, — улыбаясь, продолжила Цзиньсинь. — Стоит мне крикнуть, и в этих дворцовых стенах, на территории Северной управы, даже если у тебя вырастут крылья... Приближающиеся шаги патруля снова раздались вдалеке. Гвардейцы прошли за стеной, и звон их доспехов и оружия особенно ясно разносился в предрассветной тишине. — Если бы ты хотела закричать, закричала бы уже давно, — Шань Чао приподнял бровь и указал в сторону стены: — Кричи, да погромче, а то вдруг не услышат. Цзиньсинь промолчала. Тяжелые шаги удалялись в сторону дворцовых ворот и постепенно затихли в утренних сумерках. Шань Чао смотрел на Цзиньсинь сверху вниз, улыбаясь, и опустил руку. — Однажды ты поймешь, что моя благодарность очень ценна. Конечно, это зависит от того, захочешь ли ты поверить. Но сейчас, что бы ты ни сказала, тебе ничего не угрожает, — Шань Чао не отводил от нее прищуренных глаз. Его глубокий взгляд излучал невероятное давление, проникая прямо в ее душу. Он, медленно проговаривая слово за словом, спросил: — Где сейчас заместитель командующего стражей Северной управы Сун Чун, который двадцать с лишним лет назад отправился в Северную пустыню? Цзиньсинь долго молчала. Вдали на темно-синем небе начал разливаться свет, словно бледно-голубая краска, растекающаяся по огромному полотну. Стаи птиц поднялись с горизонта, заполняя небо. — ...Ты должен пообещать мне кое-что. Цзиньсинь сделала паузу, прежде чем продолжить: — Что бы ни случилось в будущем, как бы высоко ты ни поднялся, ты не сделаешь ничего, что могло бы подставить твоего наставника, и не причинишь ему вреда... Если нарушишь клятву, пусть твой род прервется, а небеса покарают тебя. Ты готов поклясться? — Я даю клятву, — Шань Чао прислонился к низкой стене, скрестив руки на груди, и, глядя на нее сверху вниз, произнес эти три слова. Потом он добавил: — Я также могу поклясться, что однажды отблагодарю тебя. Цзиньсинь криво усмехнулась, скептически пожав плечами: — Да ну? Шань Чао даже не стал спорить. Она на мгновение задумалась, затем, поправив рукава, небрежно сказала: — Я видела Сун Чуна только один раз... ...— В тот день, когда впервые встретила твоего наставника. На улице Чжунчжэн, у ворот монастыря Цыэнь. *** Глубокой ночью, на широкой улице Чжунчжэн, юная уличная артистка пряталась в тени, глядя на площадку перед высокими воротами монастыря Цыэнь. В ее глазах плескался ужас. Перед воротами стоял израненный молодой человек. Его белая одежда была залита кровью, лицо осунулось от долгого пути, грудь тяжело поднималась. Он опирался на меч, чтобы не упасть, но, несмотря на это, стоял прямо — его стройная, гибкая фигура излучала такую убийственную ауру, что у окружающих кровь стыла бы в жилах. В его объятиях был юноша, лицо которого невозможно было разглядеть в кромешной темноте — лишь было видно, что его тело безвольно поникло, очевидно, он был без сознания. — ...Что и следовало ожидать от печально известного вестника Юнь из «Темных врат», — холодно проговорил стоящий на ступенях старый монах в кашьяпе, перебирая четки. — Смог уйти от преследования элитных гвардейцев Северной управы, пронести его прямо под носом у той женщины в самое сердце столицы... Впечатляет. — Вы мне льстите. Только я уже отрекся от «Темных врат». Голос молодого человека был очень приятным, удивительно мягким, с легкой хрипотцой — таким, что забыть его было невозможно. Но сейчас этот мелодичный голос звучал жестко, даже жестоко: — Впрочем, благодарю за комплимент. Я привез его сюда специально для Вас. Миссия выполнена, и я доволен. Не хотите взглянуть, насколько он похож на того младенца, которого Вы больше десяти лет назад вывезли из столицы в корзине? — Заткнись! — монах взорвался от ярости. — Это он во всем виноват! Если бы его не было, разве все дошло бы до такого?! Зачем ты притащил его сюда?! — Потому что я оставлю его в монастыре Цыэнь, — ледяным тоном заявил молодой человек. Монах тяжело задышал, его руки, сжимающие четки, задрожали. Луна, выглянув из-за туч, осветила прекрасный профиль молодого человека, и странную улыбку, тронувшую его губы: — Разве не забавно, насколько его судьба похожа на твою, Чжиюань? Все считают, что он умер в Северной пустыне — точно так же, как все думают, что ты погиб у Золотых гор. Никто не знает, что ты скрываешься в Цыэне. И никто не знает, что твоя семья инсценировала гибель в пожаре и теперь живет в поместье всего в двадцати ли от столицы... Лицо монаха исказилось. — Я проезжал мимо того поместья по дороге сюда, — улыбка молодого человека стала шире, и в лунном свете отчетливо читалась ледяная жестокость в его глазах. — Твой первенец как раз отметил месяц со дня рождения — такой пухленький, улыбался мне... — Что ты с ними сделал?! — прорычал Чжиюань. — Ничего, — спокойно ответил молодой человек. Он поднялся по ступеням, оставляя на белом мраморе роскошного входа в Цыэнь грязные кровавые следы. Поравнявшись с монахом Чжиюанем, он бережно опустил бесчувственного юношу у высоких алых ворот монастыря. — Если ты не тронешь моего, я не трону твоих. Сохрани жизнь моему ученику — и я гарантирую покой всей твоей семье до конца их дней, — не оборачиваясь, он тихо добавил: — Не бойся, Сун Чун. Для тебя это выгодная сделка. Лицо монаха побелело. Прошло несколько мгновений, прежде чем он сквозь зубы выдавил: — Сун Чун мертв! В этом мире остался лишь монах Чжиюань! Молодой человек обернулся и улыбнулся: — Хорошо. Лунный свет упал на его лицо. Несмотря на окровавленную одежду и дорожную пыль, в этот миг он казался существом не от мира сего: — Тогда в этом мире нет и Шань Чао — есть лишь монах Синьчао. Чжиюань глубоко вдохнул, с усилием беря себя в руки. Он опустил четки, нить которых уже почти порвалась от того, что он с неконтролируемой силой сжимал их. — ...Я сохраню ему жизнь. Но только жизнь. На рассвете я выйду и подберу его. Больше не глядя на молодого человека, он резко развернулся, монашеские рукава разлетелись, и храмовые ворота с грохотом захлопнулись. Улица вновь погрузилась в тишину. Лунный свет струился по каменным плитам, вдали слышался неясный стрекот цикад. Прячась в тени, уличная артистка сжимала край своей одежды, боясь издать хоть малейший шорох. Перед ней молодой человек, стоявший спиной, наконец пошевелился — он бережно положил меч рядом с бездыханным телом юноши. Затем он наклонился, и его прекрасно очерченные, холодные губы коснулись окровавленного лба юноши. Артистка остолбенела. Молодой человек поднялся, и его до этого напряженные плечи слегка расслабились. Он развернулся и, пошатываясь, начал спускаться по ступеням. Его шаги были неровными, слабость от потери крови затуманивала зрение — и вот он уже споткнулся и рухнул на землю! ...! — девушка инстинктивно прикрыла рот рукой. Прошло немало времени, прежде чем она осмелилась снова вдохнуть. Тело в темноте лежало совершенно неподвижно. ...Неужели мертв? Неведомая смелость наполнила ее. После долгих колебаний она вышла из укрытия и, остановившись в нескольких шагах, присела на корточки. — Эй... — дрожащим голосом позвала она. Ответа не было. — ...Эй, ты умер? Дрожащая девушка сделала шаг вперед. Пальцы юноши, безвольно лежавшие на земле, вдруг дернулись, и он открыл глаза. Они были прекрасны — в лунном свете они напоминали мерцающий цветной хрусталь, а затем в них вспыхнула теплая, мягкая улыбка. Страх девушки немного утих, но она все еще оставалась настороже: — Тебе... тебе нужно позвать лекаря? Юноша протянул ей руку. — Поможешь мне подняться? — спросил он с той же улыбкой. Девушка колебалась очень долго, но наконец взяла его за руку и помогла ему встать. — ...Как тебя зовут? — Се Юнь. — Меня... меня зовут Цзиньсинь. «Парчовое сердце, узорные уста». В конце длинной улицы холодный ветер гнал над землей утреннюю тяжелую влагу. Вдали величественный дворец Дамингун поднимался к небесам. А две фигуры, поддерживающие друг друга, медленно растворились в предрассветном сумраке огромного ночного Чанъаня.

***

Примечания

Свитки и книги Во времена императора Гао-цзуна (первая половина VII века) основной формой письма были свитки — длинные листы бумаги или шелка, которые наматывали на деревянный стержень. В конце VII — начале VIII века (это уже намного позже правления Гао-цзуна) начали появляться свитки, сложенные гармошкой, которые могли вкладываться в плотные корочки. Они использовались в основном для буддийских сутр, так легче было их использовать. Предшественники современных книг — например, 蝴蝶装, «переплет в виде бабочки», когда листы сгибались и склеивались по сгибу — появились только в эпоху династии Сун (в X-XIII веках). Однако во времена ранней Тан были еще и 册子装 — «собранные брошюры» — непрошитые стопки листов бумаги с разными записями. Если они были собраны в какую-нибудь папку, то ее уже можно было бы закрыть. В Северной управе в романе, скорее всего, именно такие стопки разных записей и записок, сгруппированные по годам и вложенные в какие-то папки. Буддийские сутры переписывали на свитки в монастырях, ок. Но кто бы стал переписывать на свитки записки о перемещениях чиновников и войск Северной стражи? Но это и не исторический роман. «Легкое чтение», как автор в предисловии написала. Хорошая шутка.

Глава 71. Отказ от брака

Двадцать третьего дня двенадцатого месяца Двое Святейших Владык в сопровождении чиновников прибыли на главную площадь Тайцзигуна, чтобы совершить жертвоприношение Небу и проводить старый год. Грандиозная процессия растянулась на огромной площади в несколько ли. Цветы и украшения простирались до самого горизонта, церемония длилась с полудня до вечера. Император и императрица восседали в передней части императорского шатра, по обе стороны от них стояли наследник престола и его младшие братья: Ли Сянь — князь Юн, Ли Сянь — князь Чжоу, Ли Дань — князь Цзи. Чиновники гражданских и военных палат выстроились согласно рангам. Поскольку это был канун Нового года, после долгих молитв начались танцы и угощения. Изысканные яства сменяли друг друга на столах. Император, желая подчеркнуть заслуги царства Юйтянь, присоединившегося к империи, посадил великого князя с принцессой рядом с собой, а Шань Чао, всегда ему угождавшего, разместил чуть поодаль. Шань Чао не проявлял особого интереса ни к дворцовым яствам, ни к танцам. Он сидел, опустив взгляд, погруженный в свои мысли, как вдруг император с улыбкой спросил: — Любимый подданный, о чем задумался? Или, может, еда тебе не по вкусу? Взгляды чиновников устремились на нового фаворита, их лица выражали самые разные эмоции. То что император обратился к нему, да еще и заметил, что тот почти не притрагивался к еде, было знаком особого внимания. Но вопрос был щекотливым — любой ответ мог стать поводом для насмешек знатных чиновников. Шань Чао встал и мягко ответил: — Благодарю Ваше Величество за заботу. Отвечаю императору, что действительно не совсем привычно. Император заинтересованно поднял брови: — О? — Восемь лет я провел в походах на границе и привык к пище западных племен. В суровые зимы мы с солдатами согревались крепким вином, поэтому дворцовые напитки мне непривычны. Прошу прощения у Вашего Величества. Ответ получился естественным и плавным, но в то же время тонко напомнил о тяготах пограничной службы. Император пришел в восторг: — Да, это наша оплошность! Подать генералу Чжунъу крепкого вина! Придворные тут же передали приказ по цепочке, и вскоре подали новый кувшин с вином. Шань Чао налил себе полную чашу, опрокинул ее одним глотком и с почтительным поклоном произнес: — Благодарю Ваше Величество за щедрость. — Хорошо, хорошо! — Императору явно нравилась такая манера поведения. В порыве вдохновения он даже велел налить себе крепкого вина, отхлебнул и, причмокнув, спросил: — Как тебе вино, любимый подданный? — Насыщенное послевкусие, поистине превосходный напиток, — Шань Чао сделал паузу, затем продолжил: — Однако по сравнению с грубым вином, что я делил с товарищами в лагере, ему все же не хватает... определенного оттенка. Прошу прощения у Вашего Величества. Все присутствующие мысленно ахнули, подумав об одном и то же: «Да хватит уже!» Понятно, что можно разок покрасоваться, чтобы завоевать расположение императора, но зачем перегибать палку? Если так хочет обратно на границу — пусть прямо сейчас и просит разрешения уехать в пески! Они и не подозревали, что Шань Чао и вправду мечтал вернуться на северо-западные поля сражений. Военачальнику в столице было делать нечего — только на поле боя он мог стяжать славу, возвыситься и достичь вершин власти. Император, кажется, уловил этот намек — его брови слегка сдвинулись, и он задумался. — Я тоже хочу крепкого вина! — внезапно раздался звонкий детский голосок. К Шань Чао протиснулась маленькая девочка в розовой лисьей шубке и с золотой шпилькой с изумрудом. Нахмурив бровки, она требовательно ткнула пальчиком: — Дай мне это вино! Дай! Шань Чао, не ожидая такого, непроизвольно подхватил ее на руки: — Что тебе дать? — Это вино! — Тайпин! — раздался сдержанный, но властный окрик. Из-за спины императора появилась императрица У. Только теперь все поняли: перед ними младшая дочь императорской четы, принцесса Тайпин — дитя, купающееся в лучах родительской любви. Той самой принцессе Тайпин, которая годы спустя станет могущественной правительницей, сейчас едва исполнилось одиннадцать. С персиковым румянцем на фарфоровой коже и алыми губками, она была воплощением капризной шаловливости. Няньки тщетно пытались ее успокоить — девочка настаивала на своем: — Хочу крепкого вина! Шань Чао хотел поставить ее на землю, но в суматохе никто не мог усмирить любопытствующую принцессу, да и император лишь смеялся, поощряя ее. В конце концов императрица и няньки сдались. Шань Чао, вздохнув, обмакнул чистые палочки в вино и поднес к ее губам. Как только капли коснулись языка, личико Тайпин сморщилось, словно пирожок. Присутствующие еще не успели понять, что произошло, а Шань Чао уже прикрыл ее рот ладонью. — Пфе! — принцесса тут же выплюнула вино ему прямо в руку. Даже императрица не смогла сдержать улыбки и поспешно велела подать влажную тканевую салфетку. Тайпин наконец смутилась. С пунцовыми щечками, она теребила край платья, неловко выскользнула из объятий Шань Чао и, не смея взглянуть на него, бросилась к матери. — Генерал Чжунъу действительно неподражаем, — рассмеялся император. — Кажется, Тайпин наконец встретила того, кто ее обуздает. Придворные одобрительно зааплодировали, только императрица У на мгновение задумалась, и по ее лицу пробежала тень. А рядом с ней Се Юнь словно не замечал происходящего. Его взгляд был прикован к танцующим девушкам, и он совершенно не реагировал на пристальный взгляд Шань Чао, буквально прожигавший его. Император уже собирался что-то сказать, как вдруг чиновник из Хунлусы поспешно вошел в зал и что-то шепнул на ухо распорядителю-евнуху. На лице евнуха отразилось беспокойство, после недолгого колебания он кивнул, поклонился императору и императрице У, затем приблизился и тихо доложил. — О? Тубо передали государственную грамоту? — нахмурился император. — Подайте ее мне. Евнух поднес толстый свиток, запечатанный в пергамент из бараньей кожи. Император лично вскрыл печать и, склонившись к императрице У, развернул документ. Первое, что бросилось в глаза, были написанные густыми чернилами строки: «...умна, проворна, благородна и добродетельна, посему мы просим руки принцессы Тайпин, дабы скрепить вечный союз между нашими родами...» Шло празднование Малого Нового года, Юйтянь только что принес клятву верности — как Тибет осмелился просить брачного союза? В глазах императрицы У появился холодный блеск: — Ваше Величество! — Тубо слишком осмелел! Этому не бывать! — с силой хлопнув свитком, строго сказал император. — Однако нужен достойный отказ. Дайте мне обдумать подходящий ответ... Внезапно он перевел взгляд в левую сторону зала и замолчал. Там принцесса Тайпин снова вырвалась от няньки и подбежала к столу Шань Чао, надменно указав на огромный кусок жареной говядины. Это блюдо было приготовлено по рецепту кочевников — крупный кусок мяса, обильно приправленный острыми специями и зажаренный на открытом огне, отличался от традиционных придворных яств. По правилам, его нужно было есть, отрезая серебряным ножом тонкие ломтики. Увидев интерес принцессы, Шань Чао взял нож и спросил: — Позвольте мне отрезать Вам кусочек? — Я сама! — выхватив у него нож, она важно отрезала почти половину большого куска и вскрикнула: — Ой! Почему тут кровь?! — Так и должно быть. — Как можно есть мясо с кровью? — Так оно нежнее. Принцесса Тайпин подняла кусок мяса на кончике ножа, смело разглядела его и заявила: — Хм! Если оно окажется не нежным — казню за обман императорской особы! Отправив мясо в рот и прожевав, она, широко раскрыв блестящие глаза, объявила: — Воняет кровью... но правда нежное. Ладно, прощаю! Уголки губ императора дрогнули в улыбке, его взгляд задумчиво задержался на них. Императрица У, пристально наблюдая за его выражением лица, внезапно ощутила, как в сердце поднимается абсурдная и ужасная мысль... — Славный паренек, — после жертвоприношения на горе Тайшань император как-то небрежно пошутил о Шань Чао: — Была бы Тайпин постарше, можно было бы и зятя такого подыскивать... Пальцы императрицы впились в подлокотники. Почти дрожа, она резко воскликнула: — Ваше Величество! Но император, казалось, не уловил испуганного предостережения в ее голосе. Едва прозвучали эти слова, как он уже весело произнес: — Генерал Чжунъу? Шань Чао поднялся: — Подданный здесь. Императрица У резко повернулась к Се Юню, но тот, не зная содержания послания Тубо, лишь поднял голову, слегка нахмурив брови в недоумении. Рядом с ним Ян Мяожун, до этого увлеченно смотревшая на танцы, заметила неладное и тихо спросила: — Се Юнь? — Ты только что вернулся в столицу, в твоем доме нет близкого человека, который мог бы о тебе позаботиться, — слишком уж пусто, — император улыбнулся и небрежно указал на кружащихся в танце девушек: — Как насчет того, чтобы я подарил тебе двух прекрасных танцовщиц? В сердце императора уже зрел план свадьбы, но вопрос был задан крайне искусно — он хотел понять, что за человек Шань Чао: обрадуется ли такой милости или, подобно древним героям, заявит: «пока гунны не разбиты, о каком доме может идти речь»? Окружающие не понимали подоплеки, но все взгляды устремились на Шань Чао. Тот на мгновение замер, затем, сложив руки в формальном жесте, прямо взглянул на императора: — Благодарю Ваше Величество за милость, но я недостоин такой чести. Лицо императрицы У исказилось, она тут же начала кивать Се Юню, умоляя его как-то спасти ситуацию. Выражение лица императора тоже изменилось — на нем появилась искренняя заинтересованность: — О? Почему? Если ты молод и не женат, у меня есть идея... — Потому что у меня уже есть брачное обязательство, — сказал Шань Чао. — И поэтому вынужден отказаться от Вашей щедрости. Прошу прощения. С этими словами он склонился в глубоком поклоне. В зале воцарилась мертвая тишина. Лица императора и императрицы стали весьма выразительными. Пальцы Се Юня, сжимавшие палочки, внезапно замерли, и Ян Мяожун сразу это заметила. — У тебя... есть брачное обязательство? — император был ошеломлен. — Когда и где ты его заключил? — Отвечаю Вашему Величеству: это произошло много лет назад, когда я скитался в пустыне. С тех пор прошло уже более десяти лет. Хотя по разным причинам я так и не смог привести невесту в дом, но что бы ни случилось — даже если море превратится в поле, и горы сравняются с землей, — в моем сердце живет лишь один человек. Я надеюсь, что однажды смогу открыто отправиться за ней и привести ее в свой дом. Это желание не умрет во мне до самой смерти. Шань Чао поднялся и, глубоко вдохнув, четко произнес: — А потому милость Вашего Величества я вынужден отвергнуть. Пир продолжался, за стенами шатра звучали музыка и песни, но в этом тесном императорском шатре атмосфера стала странной и напряженной. Пальцы Се Юня задрожали. Вскоре раздался легкий щелчок — он перевернул серебряные палочки и положил их на стол, затем встал и, взметнув рукавами, вышел. Император смотрел на Шань Чао, словно не мог понять, как только что выбранный им идеальный зять так внезапно исчез. Поначалу он сомневался в этом молодом генерале, не принадлежавшем к знатному роду, и не был уверен в своем выборе. Но теперь, узнав, что у того уже есть суженая, почувствовал сожаление и не удержался от вопроса: — Разве ты так уверен, любимый подданный? Ведь прошло уже столько лет. Что, если твоя избранница уже вышла замуж... или умерла? — Она не умерла, — усмехнулся Шань Чао. — А если выйдет замуж, я подожду, пока ее муж умрет, и тогда снова возьму ее в жены. Император всегда считал себя человеком глубоких чувств, и в другой ситуации он, несомненно, похвалил бы такие слова и, возможно, даже назвал бы Шань Чао родственной душой. Но сейчас, когда объектом отказа стала его собственная дочь, он почувствовал себя слегка униженным. После паузы он лишь мягко промолвил: — Любимый подданный, ты слишком упрям. — Генерал Чжунъу именно потому и кажется упрямым, что он человек честный и прямодушный, — поспешила вставить императрица У. — Ваше Величество, дела с Тубо не столь срочны. Давайте подождем до следующего года и тогда уже решим, как поступить. Зачем торопиться с окончательным решением сейчас? — ... Император решил, что императрица У просто считает разницу в возрасте между Шань Чао и маленькой принцессой слишком большой. При всех собравшихся он не мог развивать эту тему и после паузы лишь махнул рукой со вздохом: — Ладно, ладно… Генерал Шань, это было просто праздное любопытство. Садитесь. Только тогда Шань Чао извинился, скользнул взглядом по лицу императрицы У, на котором явно читалось облегчение, и невозмутимо вернулся за свой стол. Никто не понял что крылось за этой короткой сценой. Вскоре слуги убрали остатки трапезы, подали новые вина, фрукты и сладости, а музыканты заиграли на шелковых струнах и бамбуковых флейтах. Танцовщицы сменили наряды и вновь вышли в зал, кружась в грациозном танце. Шань Чао, сославшись на то, что перебрал вина и хочет пройтись, извинился перед императорской четой и покинул пир. Задний сад Тайцзигуна был тих и безлюден. Пруды и цветники давно покрылись ледяной корочкой, только сосны и кипарисы зеленели среди сугробов. Шаги Шань Чао мягко хрустели по насту. Он свернул в галерею — и вдруг замер. Холодное лезвие меча прижалось к его горлу. Его взгляд скользнул по желобку клинка к рукояти — длинные, сильные пальцы сжимали ее так, что суставы побелели, словно лед. — … Взгляд Шань Чао чуть изменился, в уголке рта дрогнула едва заметная усмешка: — Неужели за пару искренних слов, наставник, Вы готовы скрестить клинки с учеником, которого сами вырастили? С другой стороны пруда, из-за каменной колонны галереи, появилась стройная женская фигура. Увидев замерших в противостоянии мужчин, она резко остановилась.

***

Примечания

Крепость вина По общепринятому мнению, при династии Тан дистилляции алкоголя еще не было, она получила развитие намного позже. Поэтому все спиртные напитки были слабоалкогольными. Самый распространенный спиртной напиток при династии Тан — рисовое/зерновое вино (米酒/黄酒), крепостью 5-7%. Это ферментированный и нефильтрованный напиток из зерна (чаще — риса). Его полагалось пить подогретым. В книгах о Древнем Китае под вином подразумевается именно оно, его пьют герои стихов Ли Бо и Ду Фу, его пьют и странствующие мастера боевых искусств в уся и исторических романах. Так что ни Вэй Усянь, основатель темного пути из «Магистра дьявольского культа», обнимающий свои горшочки с «Улыбкой императора»; ни Байли Дунцзюнь, бог вина из «Песни о юности»; ни Чжоу Цзышу, непростой бродяжка со своей неизменной фляжкой из тыквы-горлянки в «Далеких странниках», алкашами не были и не обладали нечеловеческой устойчивостью к алкоголю — просто у них это легкий, ароматный напиток для души. Виноградное вино попадало в Китай по Шелковому пути. Император Тай-цзун привез мастеров-виноделов и приказал наладить производство виноградного вина в самом Китае. Оно было дорогим и экзотическим напитком, доступным только верхушке элиты. Крепкое вино — это то же самое рисовое вино крепостью максимум 15%, которая достигалась использованием особых видов дрожжей и технологии. В главе речь идет о двух типах алкоголя: произведенный во дворце спиртной напиток (宫制酒水) и горячее/крепкое вино (烈酒). Дворцовое вино, которое в больших количествах выставили на столы, – скорее всего рисовое или пшеничное, ароматное и сладковатое. Вряд ли даже император стал бы выставлять для широкого застолья много виноградного вина, но это лишь имхо. Дикие или культивируемые в те времена дрожжи погибают при достижении концентрации алкоголя около 12-15%. Так что крепкое вино, которое привык пить Шань Чао на границе — это не 40-градусная водка. Вино это, скорее всего, горькое и терпкое на вкус, калорийное, густое и мутное. Оно считается грубым солдатским напитком не столько из-за высокого содержания алкоголя, сколько из-за вкуса и консистенции.

Глава 72. Пробуждение печати

— Той ночью ты проник в мой кабинет, — голос Се Юня звучал за спиной, словно лед, скользящий по зимней воде. — Что ты искал? В отдалении женская фигура на мгновение застыла, затем бесшумно отступила в тень колонн, скрывшись от глаз. — Ты хочешь убить меня, наставник? — спокойно спросил Шань Чао. — Тогда уж постарайся и сделай это. Если я выживу, тебе придется туго. Се Юнь резко пнул его, заставив пошатнуться вперед, и тут же бросился в атаку с мечом! Спасли Шань Чао лишь его боевые инстинкты, отточенные годами сражений — он едва увернулся в последний момент, движения его были стремительны, но точны. Развернувшись, он попытался вырвать Тайа из рук Се Юня. Военачальник пограничных войск — не командующий дворцовой охраной, входить во дворец с оружием ему запрещено, и теперь это стало его слабостью. Но разве Се Юнь позволил бы обезоружить себя? Он тут же изменил атаки, оттесняя Шань Чао назад. Но и тот сражался яростно. Вместо того чтобы отступать под натиском, он, напротив, кинулся вперед, одну руку направив к горлу Се Юня, а другую — к рукояти Тайа. — Безрассудный! — взорвался Се Юнь, поднимая клинок ему навстречу. Обычный человек в такой момент отчаянно постарался бы увернуться, но Шань Чао действовал напролом, будто готовый к взаимному уничтожению. Меч сверкнул как змеиное жало, и обрушился на его грудь! В последнее мгновение Шань Чао резко остановился. Веко Се Юня дернулось — было уже поздно менять траекторию меча. Он неловким движением развернул меч, еле успев остановить удар перед тем, как кровь брызнула на снег. — Наставник... Се Юнь со всей силы ударил его ногой в грудь — бух! — Шань Чао грохнулся на землю, и в тот же миг острие меча Тайа уперлось ему в горло. — Хочешь умереть — иди утопись в пруду! — резко бросил Се Юнь. — Какого черта ты лезешь под чужой меч?! Катись отсюда! И чтоб ноги твоей больше не было у моего дома! Он резко развернулся, чтобы уйти, но Шань Чао, быстро поднялся и схватил его за руку: — Постой, Се Юнь! Из-за пазухи он достал висевший на золотом шнурке небольшой стеклянный флакон с засушенными белыми цветами. — Ты женишься... а мне нечего тебе подарить. Когда в пустыне на нас напали разбойники, я казнил их атамана — и на том самом месте нашел эти цветы. Подумал... может, тебе понравятся. Одной рукой он держал Се Юня, другой — аккуратно покачивал флакон на шнурке. В стекле отражалось его лицо — печальное, но с улыбкой. ...— Помнишь, когда ты водил меня на рынок, мы увидели торговку с букетами цветов? Ты хотел купить, но ушел. Денег у нас тогда не было... В пустыне мы годами выживали как могли, даже соль и воду находили с трудом, не то что бумагу и тушь для моих занятий... ...— В ту ночь я только и думал — где бы достать тебе цветов. Но на следующее утро торговка уже ушла. И я подумал: где в пустыне можно найти такие белые цветы? ...— Я ехал на коне вдоль реки Керулен больше часа, пока солнце не поднялось высоко, и нашел их в расщелине у воды. Связал в букет и помчался назад, пока они не завяли... Но вернувшись, я увидел тебя стоящим во дворе… Шань Чао покачивал флаконом. Несмотря на кровавые воспоминания, в его глазах была лишь тихая грусть: — Все, что было потом... словно смутный сон — как ни стараюсь, не могу вспомнить деталей. Се Юнь прищурил свои острые, как лезвия, глаза и через мгновение холодно произнес: — Иногда забвение — это благо, а настойчивые поиски истины — не что иное, как добровольное стремление к смерти. — Но ведь это забытое является доказательством существования человека, не так ли? Они стояли друг напротив друга — один выше, другой ниже. На отполированной поверхности меча отражались их лица, а над ними — серое зимнее небо Чанъаня. Спустя несколько мгновений Се Юнь с усмешкой фыркнул через нос, высвободил свою руку из цепкой хватки Шань Чао и, слегка наклонившись, пристально вгляделся в ясные и глубокие глаза молодого человека. Он негромко сказал: — Если ты добьешься успеха своими силами, взлетишь до лазурных облаков, и мне однажды придется раскрыть тебе всю правду, чтобы сохранить свою жизнь — что ж... Тогда будем считать, что ты это заслужил. Но до того момента все твои действия — не более, чем самоубийство. Разница лишь в том, умрешь ты раньше или позже. Он вложил меч в ножны и отступил на шаг. Но на этот раз, прежде чем он успел уйти, Шань Чао резко поднялся, схватил его за плечи и крепко обнял его! — Я... я знаю, наставник. Я знаю, что ты всегда защищал меня, — не обращая внимания на сопротивление, он прикасался губами к уху Се Юня, его голос дрожал и звучал хрипло: — Я многое забыл, но кое-что я всегда помнил... Се Юнь, дрогнув, будто от удара током, вцепился в его мускулистую руку, пытаясь оттолкнуть, но его гневная отповедь замерла на губах. — Все эти восемь лет. Каждый раз, когда я был на волосок от смерти на поле боя — я думал о тебе. Я думал — что будет, если я умру? Заплачешь ли ты? Будет ли тебе хоть немного грустно? Кадык Шань Чао дрогнул, он вдохнул теплый воздух с запахом волос Се Юня. Его дыхание коснулось уха Се Юня — легкое, почти как поцелуй, жаркое и неуловимое. *** За каменной колонной с другой стороны цветочного пруда Ян Мяожун стояла, крепко прижав руку ко рту, ее лицо побелело от шока. Порыв зябкого ветра пролетел по галерее, заставил ее вздрогнуть и наконец прийти в себя. На мгновение она машинально подняла онемевшую от долгого стояния ногу, отступила на несколько шагов назад, почти насильно оторвав взгляд от силуэтов Шань Чао и Се Юня поодаль, затем развернулась и поспешно зашагала прочь. Как это возможно? Что они... что они вообще делают? Из-за такого расстояния она не могла разобрать конкретных слов, но движения Шань Чао были видны отчетливо. Когда он достал из-за пазухи тот небольшой стеклянный флакон, давно подавленные сомнения снова всплыли в ее памяти. Какими должны быть отношения, чтобы мужчина, вернувшийся с войны, пронес цветы сквозь долгий путь в тысячи ли, и отправил их в усадьбу Се среди золота и драгоценностей?

«Подаришь персиковый цвет — нефритом одарю в ответ,

Но не отдарок просто так – привязанности вечной знак».

...И это вовсе не было знаком почтения ученика к наставнику. И не попыткой только что вернувшегося в столицу генерала угодить влиятельному чиновнику. Это... это было признание в любви! В голове Ян Мяожун стоял гулкий звон, и она совершенно не замечала, куда идет, даже не осознавала, что уже вышла за пределы внутреннего дворца. Погруженная в смятение, она внезапно на что-то наткнулась и непроизвольно вскрикнула. — Госпожа Ян?! Что вы здесь делаете? Голос был до боли знакомым, а в его интонациях был слышна неподдельная радость. Ян Мяожун подняла глаза и лишь через мгновение осознала: — Ва… Ваше Высочество. — Почему Вы не на пиру в Тайцзигуне? — Наследник престола тут же удержал ее от поклона, а его восторг сменился тревогой. — Что с Вами? Вы выглядите такой бледной... Ян Мяожун была слишком взволнована, чтобы ответить, лишь покачала головой. Наследник встревожился еще больше: — Вам нехорошо? Немедленно позвать лекаря! — Пожалуйста, не беспокойтесь, Ваше Высочество, — Ян Мяожун наконец пришла в себя и поспешно остановила его. — Я просто... просто вышла подышать воздухом. Простите, что осмелилась побеспокоить Вас. Глядя на полное участия лицо наследника, она почему-то почувствовала, как сердце гулко забилось. Какая-то струна в глубине сознания то ослабевала, то вновь натягивалась, вызывая необъяснимое беспокойство. Это ощущение разительно отличалось от прежней растерянности. Ян Мяожун не могла понять, была ли это просто реакция на потрясение или что-то иное. Окружающее расплывалось перед глазами, словно она парила в облаках, и лишь обоняние оставалось острым. В воздухе будто витал странный аромат — неуловимый, но настойчивый. Он быстро заполнил ее нос и горло. — Госпожа Ян, может, Вы перебрали с вином? Или Вам стало душно на пиру? — Наследник усадил ее на каменную скамью в саду, распорядился принести бархатную подушку и лично подал чашку горячего чая. — На улице холодно. Пожалуйста, согрейтесь. Ян Мяожун слабо улыбнулась, ощущая, как сдавливает в груди. Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, но таинственный аромат в воздухе лишь сгустился. Чтобы подавить подкатывающую тошноту, она приняла чашку и сделала несколько глотков. Однако вода, казалось, тоже пропиталась тем странным запахом, отчего ей едва не стало дурно. — С Вами все в порядке, госпожа Ян? — наследник престола видел неладное. — Ваше Высочество... Вы ничего не чувствуете? Принц лишь недоуменно покачал головой. «Должно быть, это игра воображения от волнения», — подумала Ян Мяожун, с трудом отвечая на его расспросы, и вновь отпила горячего чаю. — С той самой встречи в сливовом саду я не могу перестать думать о Ваших словах... Они тронули меня до глубины души и дали повод для долгих размышлений... Голос наследника в ее ушах звучал глухо, будто доносился из-под воды. Ян Мяожун опустила взгляд на поднимающийся от чашки пар, ее дыхание стало частым и поверхностным, грудь заметно вздымалась. Внезапно вопрос ворвался в ее сознание как гром среди ясного неба: — Что Вы думаете об этом, госпожа? — О чем? — О том, что Вы сказали мне тогда — что судьба империи теперь в моих руках... Госпожа Ян? Девушка почти вскочила с места и проговорила с натянутой улыбкой — Прошу прощения, Ваше Высочество... Может, пройдемся в другом месте? Наследник, разумеется, не мог отказать, и даже обрадовался такому повороту. Он поспешно отослал своих немногочисленных слуг подальше и зашагал рядом с Ян Мяожун по дорожке, выложенной галькой. Хотя девушка была погружена в свои мысли, принц чувствовал, что каждый миг этой прогулки бесценен. В его сердце попеременно вспыхивали то восторг, то грусть, то надежда — он несколько раз порывался заговорить, но так и не решился. Молчать в такие редкие мгновения наедине казалось непозволительной роскошью. Промучившись с чашку чая, наследник наконец кашлянул и осторожно спросил: — В последнее время Вы редко бываете во дворце. Чем занимаетесь? Ян Мяожун отчаянно хотелось зажать нос, чтобы не чувствовать этот въедливый назойливый запах. Но перед наследником она не могла позволить себе такой бестактности и лишь торопливо ответила: — Скоро свадьба, занимаюсь приготовлениями. Прошу меня простить, Ваше Высочество. Тень пробежала по лицу принца: — Ах, да, конечно... Помолчав, он как бы невзначай поинтересовался: — А где командующий Се? Еще на пиру? Едва открыв рот, Ян Мяожун вдруг ощутила, как из глубины души поднимается необъяснимый гнев — стремительный, почти неконтролируемый, обжигающий кожу: — Не знаю! Наследник удивился: — А? Ян Мяожун замерла с приоткрытыми губами. Незнакомая, неудержимая ярость, смешавшись с непонятным запахом, сдавила ей грудь и разлилась по всему телу. Когда она заговорила, ее голос стал хриплым до неузнаваемости: — Ваше Высочество знает, какие отношения у командующего Се с генералом Чжунъу Шань Чао? «Не надо было спрашивать», — пронеслось у нее в голове. Но какая-то неистовая, не поддающаяся контролю сила заставила вырваться эти слова. Ее руки, сжимавшие чашку, дрожали, кончики пальцев побледнели. На фарфоре внезапно появилась паутинка тонких трещин. — Генерал Шань... — Наследник, ни о чем не подозревая, вздохнул. — Генерал Шань, конечно, человек прямодушный, но слишком привязанный к прошлому. Когда-то он служил в Северной страже, и поэтому испытывает к командующему Се особое уважение. Но вот сам командующий... так и не простил Шань Чао согласие с назначением на границу и отъезд, и с тех пор постоянно чинит ему препятствия... — И это все? Голос Ян Мяожун был ледяным и резким, совсем не таким, как обычно. Наследник нахмурился: — Да, конечно... Госпожа, что с Вами? Ян Мяожун сделала шаг вперед. Ее взгляд стал настолько пронзительным, что казалось, она вот-вот прожжет принца насквозь: — Неужели между ними только это?! Зрачки наследника резко сузились. В следующее мгновение он в ужасе отпрянул, едва не прикусив язык: — Г-госпожа Ян?! Постойте! Стойте! Слуги, сюда! Слуги, услышав тревогу, бросились к ним — и замерли в оцепенении. Ян Мяожун разжала пальцы. Чашка со звоном разбилась о гальку. Она судорожно прижала ладони к груди, ее дыхание стало тяжелым и прерывистым. По ее плечам, шее поползли жуткие узоры — словно татуировки. Борода, жемчужина под челюстью, обратная чешуя на горле... Это был дракон. Впервые в жизни, под воздействием этого коварного, смертоносного аромата, Ян Мяожун пробудила свою Печать.

***

Примечания

Дракон и жемчужина Жемчужина дракона — очень многозначный символ. Это не просто «сокровище», которое он стережет. Это его душа, сила, его мудрость и право на власть. Сияющая жемчужина — символическое изображение сконцентрированной энергии Ци, источника жизни и силы дракона. Без этой жемчужины дракон теряет свою мощь. Или алхимический символ пилюли бессмертия, которую он охраняет или сам создал в результате долгой духовной практики. Символ его бессмертия и могущества. В буддизме жемчужина ассоциируется со знанием, просветлением и истиной, которой обладает дракон. Она символизирует его мудрость и духовное превосходство над другими существами. Дракон, играющий с жемчужиной, символизирует вечное движение, погоню за мудростью и истиной, которые никогда не могут быть полностью достигнуты. Также дракон — это символ императора Китая. Жемчужина в этой паре символизирует законность власти, Небесный мандат, который воплощает император. То, что дракон держит жемчужину в лапах или во рту/под подбородком символизирует, что он ее полновластный хозяин. Стихотворение «Айва» из «Книги песен» «诗经·卫风·木瓜» «Книга песен» («Шицзин») — сборник древнекитайской поэзии.

投我以木瓜，报之以琼琚。

匪报也，永以为好也。

Буквальный перевод

«Подаришь мне айву — я отплачу нефритом (самоцветами).

Но это не просто ответный дар — а залог вечной привязанности (любви)».

ПС. Все "остихотворенные" переводы в тексте - от переводчика, поэтому нет ссылок на известных поэтов. С одной стороны - лень искать. С другой - переводить древнюю китайскую поэзию - отдельный кайф =) Но поскольку все же основная цель - сохранить исходный текст, его смысл и настроение, то это почти всегда белый стих, нет цели уложиться в рифму.

Глава 73. Белый дракон

Се Юнь вернулся на пир в сопровождении слуги. К этому моменту вино и блюда уже убрали, подали фрукты и сладости. На площадь опустились сумерки, но вокруг царило праздничное оживление — слуги готовились запускать фейерверки. Место Ян Мяожун рядом с ним пустовало. — Где ты был? — императрица У наклонилась к нему, понизив голос. Се Юнь покачал головой. По какой-то причине его охватило странное беспокойство. Когда он взял серебряные палочки, одна выскользнула из пальцев и со звоном упала на пол. Он прожил в этих роскошных и коварных дворцовых стенах долгие годы. Его интуиция не раз спасала его от опасности. Но на этот раз все произошло слишком внезапно. Се Юнь бросил вторую палочку на стол и уже собирался что-то сказать, как вдруг из глубины парка дворца Тайцзигун донеся глухой звук взрыва! — Уже запустили фейерверк? Он поднял взгляд — и в этот момент в зал вбежала служанка с перекошенным от ужаса лицом. Девушка бросилась к императрице У и что-то зашептала ей в ухо. Та вскочила, с грохотом задев стол и кресло: — Что?! В зале воцарилась мертвая тишина. Служанка, дрожа, опустилась на колени: — В-ваше Величество... Госпожа Ян внезапно обезумела и захватила наследника престола... Ч-что теперь делать?! *** Парк был оцеплен стражами в три ряда, каждый с обнаженным мечом, готовый к бою. Внезапно раздался пронзительный крик евнуха: — Прибыл Сын Неба! — Прибыла Небесная Императрица! Толпа мгновенно расступилась. Император бросился вперед с воплем: — Хун-эр! Императрица У грозно потребовала объяснений: — Что здесь происходит?! Все взгляды устремились в одну точку. На просторной поляне среди деревьев лежало огромное существо с оленьими рогами, перламутровой чешуей на груди, змеиным телом — ослепительный белый дракон! Чудовище длиной в четыре-пять чжанов смотрело на людей горящими глазами, его массивное тело свивалось кольцами, а шея изгибалась в угрожающем жесте. Но ужаснее всего было то, что под его когтистой лапой лежал окровавленный человек в расшитых золотом одеждах — наследник престола Ли Хун! Шепот ужаса пронесся по толпе: — Дракон… Это дракон! — Явление истинного дракона! Если бы не критическое состояние наследника, многие уже рухнули бы на колени. Даже у императора задрожали губы и подкосились колени. Наконец он прохрипел: — Н-не истинный дракон! Истинный дракон никогда не напал бы на наследника Великой Тан! Императрица У уже открыла рот, но тут подбежали чиновники во главе с премьер-министром Дай Чжидэ и Чжан Вэньгуаном — ярыми конфуцианцами. Не успев перевести дух, они завопили: — Не паникуйте! Это однозначно злобный дракон! — Убейте чудовище и спасите наследника! Немедленно! Злобный дракон или истинный — если наследник погибнет здесь, головы всех присутствующих тут же полетят с плеч. Стражи, не раздумывая, натянули луки, дрожащими руками целясь в белого дракона, как вдруг раздался резкий окрик: — Прекратите! Шань Чао рявкнул: — Се Юнь! Командующий императорской стражей вышел вперед, бросив через плечо приказ: — Все назад, немедленно! Он уверенно шагнул к дракону, сверкающему глазами. Императрица У побледнела и резко толкнула Шань Чао: — Чего стоишь?! Останови его! Шань Чао уже рванулся было вперед, но вдруг уловил в ее голосе что-то, заставившее его замереть в сомнениях. В этот миг его колебаний Се Юнь поднял ногу и твердо ступил вперед. В тот же момент по его спине побежали светящиеся узоры — протянулись вниз по рукам к пальцам и вверх по шее к бесстрастному лицу. Шань Чао внезапно все понял. Его зрачки расширились. — Мяожун... — Се Юнь в центре всеобщего внимания говорил с хрипотцой, но спокойно. — Все хорошо. Выходи, Мяожун. Дракон наклонил голову, уставившись на Се Юня, стоявшего у его когтей. Гвардейцы в ужасе отшатнулись. Шань Чао схватился за меч: — Се Юнь! Назад! — Прочь! — взорвался Се Юнь. — Никакого оружия! Все назад! Гвардейцы в нерешительности опустили луки, замер и Шань Чао. В этот момент раздался шорох листвы, и из-за деревьев позади дракона, пошатываясь, появилась фигура. Это была Ян Мяожун. Но сейчас она была мало похожа на прежнюю себя. Половина ее тела покрылась густой вязью магических узоров, вид был жуткий и завораживающий. Кожа на незатронутых участках казалась неестественно белой. Ее дыхание было хриплым и прерывистым, грудь бурно вздымалась, а в глазах горел нечеловеческий блеск. Она напоминала зверя, готового в любой момент броситься на жертву. — Иди ко мне. Все хорошо, — голос Се Юня звучал напряженно, но ровно. Он снял с пояса меч Тайа, показал его Ян Мяожун и резким движением отшвырнул в сторону гвардейцев. Меч со стуком упал на землю, и никто не осмелился поднять его. — Ты в безопасности. — Се Юнь раскрыл ладони. — Подойди, Мяожун. Взгляд Ян Мяожун прилип к Се Юню. Запах сородича должен был успокаивать, но его явное превосходство — сила, холодная решимость — наоборот усиливали ее тревогу. Она вцепилась пальцами в кору дерева, судорожно отдирая ее. Послышался треск — крупные куски древесины посыпались на землю. Сосна опасно закачалась. Белый дракон, казалось, почувствовал ее состояние. Его шея выгнулась еще сильнее — явный признак готовности к атаке — и из горла вырвался низкий угрожающий рев. Императора уже силой отвели подальше. Теперь он, вне себя от ярости и страха, кричал: — Он убьет его! Стреляйте, немедленно! — Подождите! — Императрица У резко схватила его за руку. — Все в порядке, Мяожун. Ты меня не узнаешь? — Се Юнь протянул руку, словно не замечая ни дракона, ни скорчившегося под его когтями наследника. Его взгляд был ободряющим: — Иди сюда. Ничего страшного. Давай... Ян Мяожун наконец сделала шаг вперед — ее тело дрожало. — Хорошо, вот так, хорошо... — Голос Се Юня стал еще более мягким, почти ласковым. — Подойди ближе... Под пристальными взглядами сотен людей Ян Мяожун медленно шла вперед. С каждым шагом от ее ступней расходились невидимые волны силы, оставляя трещины на промерзшей земле. Прошли то ли годы, то ли мгновение, но наконец она остановилась в паре шагов от Се Юня. — Мяожун, — тихо сказал он, — ты держишь одного человека. Отпусти его, и мы поговорим. Хорошо? Несмотря на огромную толпу, стояла такая тишина, что можно было услышать малейший кашель. Все взгляды были прикованы к покрытой таинственными узорами половине лица Ян Мяожун. — ... Она приоткрыла рот, будто собираясь что-то сказать — и воздух словно застыл. В следующий миг она внезапно исчезла и тут же материализовалась перед Се Юнем, со всей силы толкнув его ладонью в грудь! Шань Чао метнулся вперед, меч Лунъюань с звоном вырвался из ножен! Началось столпотворение. Среди всеобщего смятения Се Юнь, опираясь на руку, резко поднялся с земли — и первым делом не стал защищать открытую для удара грудь, а оттолкнул Шань Чао! — Назад! Шань Чао отлетел на несколько шагов. В этот момент Се Юнь поднял ладонь — и со всех сторон хлынули потоки воздуха, взметнув вверх его волосы и развевающиеся одежды. Шань Чао внезапно осознал ужасные последствия: — Се Юнь! Не раскрывай печать! Но было уже поздно. Узоры, до этого ненадолго остановившиеся, ожили на теле Се Юня, и начали расрастаться словно ядовитые плети, покрывая большую часть его кожи. В следующий момент под хмурым небом прогремел гром, и очертания полупрозрачного Лазурного дракона проступили сквозь облака, раздался оглушительный рев! — А-а-а-а! Перед лицом превосходящей силы сородича, окончательно потерявшая рассудок Ян Мяожун издала яростный вопль и бросилась в атаку, пытаясь ударить ладонью в темя Се Юня! Но его реакция была быстрее. Еще до того, как удар достиг цели, его пальцы впились в ее запястье. В следующие мгновения их фигуры слились в вихре движений — за считанные секунды они успели обменяться десятком ударов. Стиль Ян Мяожун, несмотря на ее хрупкость, был невероятно изощренным и смертоносным. Каждое ее движение было направлено в жизненно важные точки. Се Юню пришлось принять несколько ударов, но он, казалось, вообще не чувствовал боли. В момент абсолютной концентрации он уловил первую уязвимость в ее обороне. И в этот миг перешел от защиты к атаке. Его ладонь перехватила летящий кулак, а нога с силой ударила Ян Мяожун, подкинув ее в воздух! Бах!!.. Она пролетела несколько чжан и врезалась спиной в дерево с такой силой, что с ветвей посыпались иглы и снег. — Р-р-р-р! Белый дракон тут же взревел и метнулся вперед. Но в тот же миг неподвижный до этого Лазурный дракон в облаках ожил. Он тут же прижал Белого дракона к земле, вонзив клыки в его шею! Их взаимодействие было безупречным. Пока Белый дракон извивался от боли, Се Юнь метнулся вперед, буквально проскользнув вдоль бьющегося гигантского тела, и выхватил из-под его когтей едва дышащего наследника. — Ваше Высочество! — Быстрее, к наследнику! Се Юнь стремительно отступил на несколько шагов и, развернувшись, швырнул наследника в сторону толпы! Если бы принц упал на землю после такого броска, даже если до этого был жив, от удара череп точно разлетелся бы вдребезги. Ближе всех оказался Шань Чао — у него не было выбора. Он бросился вперед, поймал наследного принца в воздухе и тут же проверил дыхание. И его пылающее сердце мгновенно оледенело... Принц был весь в крови. Он больше не дышал.

Глава 74. Истинная печать

Руки Шань Чао слегка дрожали. В голове крутилась лишь одна мысль: «Что теперь делать?» Жизнь Ян Мяожун, причастность Се Юня, странное поведение императрицы У... Все подозрения мгновенно сложились в единую картину, центром которой стал лежащий перед ним бездыханный наследник престола. Внезапно в сознании Шань Чао промелькнули обрывки воспоминаний. Он непроизвольно нахмурился, и перед глазами пронеслись спутанные образы... — А-ах! — юноша, лежащий без сознания на песке, судорожно дернулся, перевернулся на бок, и его вырвало кровавой песчаной жижей. Когда наконец его перестало рвать, он вытер рот и попытался сесть — но тут же вскрикнул от боли, схватившись за грудь. Песчаная буря только что утихла, оставив после себя опустошение. На груди юноши зловеще чернел огромный синяк, ребра под странным углом проваливались внутрь — они были явно сломаны. — Пф-фф... — сидевший на коленях рядом молодой человек облегченно опустился на песок. — Ч-что случилось, наставник? — голос юноши дрожал, каждое слово отзывалось резкой болью. — Я думал, умру... когда стена рухнула и похоронила меня... — Не умрешь, — устало ответил тот. Он указал на перелом и сказал: — Ты просто временно перестал дышать. Я надавливал на грудь почти час, сломал два ребра, но вернул тебя к жизни... Привяжи дощечки и пойдем — скоро новая буря. Надавливал на сердце. Шань Чао не понес наследника к толпе. Игнорируя даже отчаянные крики императрицы У, он дрожащими руками уложил принца на землю и начал ритмично надавливать сложенными ладонями на грудную клетку. Он потерял счет времени. Не замечал гвардейцев, пытавшихся его оттащить. Только надавливал — и отпускал, надавливал — и отпускал. Вся окружающая суматоха превратилась в размытый далекий фон. Вдруг пронзительный крик разрезал воздух: — Очнулся! — Его Высочество пришел в себя! — Кх! Кх-кх-кх!.. — Принц забился в кашле, глаза закатились, из горла хлынула кровавая пена. Парк огласили восторженные и злобные крики. Гвардейцы бросились уносить принца, лекари с аптечками мчались через рощу, Северная стража окружила площадь плотными кольцами — настоящий ад на земле. Шань Чао продолжал стоять на коленях, его руки дрожали. Казалось бы, не такая уж сложная процедура, но он был полностью опустошен, покрыт холодным потом, и несколько гвардейцев не могли его поднять. — Рр-аа!.. Неподалеку раздался яростный, полный бессилия рев. Шань Чао, тяжело дыша, поднял взгляд. Белый дракон, извивающийся как гигантская змея, и еще более огромный призрак Лазурного дракона сплелись в смертельной схватке среди деревьев. Сосны ломались с оглушительным треском и медленно падали на землю. Ян Мяожун, вся в синяках, ударила Се Юня в грудь, отбросив его назад, а затем вцепилась ему в горло! Шань Чао, шатаясь, поднялся на ноги. Это было поистине ужасное зрелище. Он видел, как раскрывается печать Се Юня — ничего общего с этой безумной, полной ненависти агрессией Ян Мяожун. Неужели такова разница между истинной печатью и иньтянем? Теперь стало ясно, почему члены рода Лазурного дракона искали партнеров среди других родов. Чистокровные потомки, раскрывая печать, превращались в боевые машины, не ведающие боли — они неистово сражались до последнего вздоха! Шань Чао не знал, стоит ли вмешиваться. Се Юнь превосходил Ян Мяожун и в боевом мастерстве, и в силе печати. Он явно не сдерживался в ударах, лишь необходимость сохранить ей жизнь мешала ему разделаться с ней окончательно. Ладонь, сжимавшая рукоять Лунъюаня, стала влажной от пота. Се Юнь явно не хотел постороннего вмешательства. Может, стоит еще немного понаблюдать? — Р-р-р-а-а-а! В этот момент Белый дракон в муках взметнул голову, его чешуя покрылась темно-охристой кровью. Ян Мяожун, будто не в силах вынести истощающую боль, разжала пальцы на горле Се Юня и вцепилась в собственные виски! Се Юнь с хриплым кашлем развернулся и резким ударом локтя отправил Ян Мяожун на землю. Она опрокинулась на спину, и на мгновение казалось, что сознание окончательно покинуло ее. Се Юнь откинул ее волосы и достал что-то из-за пазухи — тончайшую иглу, что едва заметно дрожала в его окровавленных пальцах, тускло поблескивая золотом. Но в этот самый момент офицер Северной управы, улучив шанс, скомандовал: — Стрелы! Шань Чао резко обернулся с криком: — Прекратите! Десятки стрел прошили сосновую рощу. Белый дракон издал оглушительный рев, и в воздух взметнулся дождь из кровавой чешуи. Ян Мяожун, глубоко связанная с драконом, мгновенно пришла в себя и, взревев, выбила иглу из рук Се Юня! Все произошло слишком внезапно. Се Юнь не успел среагировать, а Ян Мяожун уже бросилась на него в яростной атаке. Хотя она сохраняла человеческий облик, ее движения выдавали в ней древнего зверя, загнанного в угол. Се Юнь не мог обезвредить ее, не рискуя убить. А тем временем Белый дракон, разъяренный болью, начал бешено биться, его хвост швырнул десяток стражников в воздух. Крики боли смешались со стуком падающих тел. Многие, истекая кровью, теряли сознание на месте. Ма Синь спешно вывел императорскую чету с наследником из парка и, едва земля перестала дрожать, бросился обратно. Он быстро организовал кольцо окружения из гвардейцев Северной управы и, охрипнув от напряжения, скомандовал: — Лучники, стрелы! Продвигайтесь вперед! Всем вперед! Шань Чао схватил его за руку: — Нет! Дайте Се Юню разобраться самому! Ма Синь со всей силы ударил его в бок, а потом вцепился в воротник. Его глаза, налитые кровью, сверкали от ярости: — Мне важен только командующий! Кто эта тварь — мне плевать! Из-за нее командующему придется нести ответ перед Восточным дворцом. Почему я должен заботиться о ее жизни?! Шань Чао потерял дар речи. Ма Синь взмахнул рукой: — Стрелы! Новый град стрел пронесся через парк. Одни со звоном отскакивали от драконьей чешуи, другие впивались в израненное тело, доводя Белого дракона до исступления. Земля содрогалась под его яростью. И в этот момент Лазурный дракон стремительно обвил своим телом Белого, полностью укрыв его от атак. Гвардейцы в изумлении опустили луки. Даже Ма Синь остолбенел. Неподалеку Ян Мяожун, вся в крови, прижала Се Юня к дереву, вцепившись в его одежду. — ...Мяожун, — голос Се Юня срывался, но тон был ровным и настойчивым. Кровь со лба стекала по его вискам, оставляя алые дорожки на бледной коже и собираясь каплями на подбородке. Он выглядел изможденным, но его взгляд оставался ясным и спокойным — он прямо смотрел в безумные глаза Ян Мяожун. Ян Мяожун слегка вздрогнула. Ее сознание было настолько спутанным, что она уже находилась на грани полного срыва. Однако Се Юнь перед ней не вызывал страха или отчуждения — напротив, он казался до боли знакомым, тем самым человеком, что жил с ней бок о бок все эти месяцы, глубоко отпечатавшись в ее подсознании. — Все хорошо, Мяожун. Ты просто приболела, — тяжело переводя дух, говорил Се Юнь. — Помнишь, как мы впервые встретились? Острые ногти Ян Мяожун впились в одежду Се Юня. Жестокость еще не покинула ее лица, но на нем уже проявились неуверенность и колебание. — На почтовом тракте у подножия гор Гуаньшань в Лянчжоу... Я возвращался в столицу со своим отрядом. За всадниками тянулся длинный ряд тюремных повозок с государственными преступниками. Ты неожиданно спустилась с горы, встала на дороге, преградив путь, и при всех потребовала, чтобы я вышел и поклонился тебе... ...— Я спросил из кареты: «Почему я должен кланяться тебе?» А ты ответила: «Раз мы встретились — значит, связаны судьбой». Слушая спокойные и размеренные слова Се Юня, Шань Чао внезапно изменился в лице. Его пальцы под рукавами начали едва заметно дрожать. ...То же самое произошло восемь лет назад у ворот монастыря Цыэнь, когда он встретил Се Юня. Колесо судьбы совершило полный оборот, вернувшись к исходной точке, но главным героем истории стал уже другой человек. — Тогда я ответил: «Если каждая встреча означает связь судьбой, то в этом мире слишком много связанных со мной людей — лучше и не видеться». Ты же рассердилась и закричала: «Ты — Лазурный иньтянь, а я — Истинная печать! Как смеешь ты не кланяться мне при встрече?!» В уголке губ Се Юня дрогнула улыбка. Он с ободряющей сосредоточенностью смотрел на нее и спросил: — А помнишь, что я тебе тогда ответил? Ян Мяожун долго молчала. Ее взгляд то расфокусировался, то вновь становился осознанным. Воздух в сосновом парке будто застыл. Гвардейцы Северной стражи сжимали луки, но не решались действовать — сцена замерла в напряженном ожидании. Внезапно за оцеплением послышались беспорядочные шаги. Дай Чжидэ, Чжан Вэньгуан и другие важные чиновники из фракции Восточного дворца поспешно прибыли с подкреплением. Едва успокоившаяся Ян Мяожун вздрогнула от шума, в ее движениях вновь проявилось беспокойство. Она несколько раз порывалась обернуться. Се Юнь вовремя окликнул ее: — Мяожун? Его голос от природы был низким и бархатистым. Обычно твердый и холодный, сейчас он звучал нарочито мягко — настолько, что пробуждал глубокий отклик. Ян Мяожун вздохнула и наконец снова посмотрела на него. Се Юнь повторил: — Помнишь, что я тебе тогда ответил? — ... Ее потрескавшиеся до крови губы шевельнулись, но звука не последовало. — Я сказал: «Хоть я никогда не чтил традиции Священных родов и иерархию печатей, но раз ты просто маленькая девочка — выйду встретиться с тобой». Се Юнь сделал паузу и улыбнулся: — И после этой встречи ты последовала за мной из северо-западных земель в Чанъань. Жестокость на лице Ян Мяожун постепенно рассеивалась, уступая место растерянности. — Ты не хотела быть запертой в четырех стенах, повторяя монотонную жизнь предков. Мечтала увидеть Чанъань, куда стекаются послы со всего света, и побывать в Восточной столице Лояне во время цветения персиков. Но и в мире людей ты не нашла счастья — ведь это не наше место. Нам... не следует быть здесь. Последние слова прозвучали почти как шепот. Се Юнь поднял руку — Ян Мяожун инстинктивно отпрянула, но его пальцы все же скользнули по ее щеке. — Когда мы впервые встретились… я не должен был позволять тебе следовать за мной. — В его голосе дрогнула горечь. — Я отправлю тебя обратно в Лянчжоу… Хорошо? Ян Мяожун на мгновение замерла, затем медленно разжала пальцы и начала отступать шаг за шагом. Ее глаза, не отрываясь, смотрели на Се Юня — казалось, она наконец пробуждалась от кошмара, и в глубине зрачков медленно проступало осознание: — Се… Юнь… И в этот момент в кольцо гвардейцев, оцепивших парк, стремительно ворвался Дай Чжидэ, и его окрик взорвал тишину как гром: — Воля императора! Наследник престола тяжело ранен — немедленно казнить дракона-убийцу! Цинь-цы! Гвардия Восточного дворца единым движением натянула луки. Се Юнь резко обернулся: — Нет! Но было уже поздно. Ливень стрел обрушился на них. Белый дракон, до этого покорно лежавший на земле, укрытый кольцами Лазурного дракона, внезапно взметнулся в ярости — с невероятной силой он мгновенно разорвал путы призрачного Лазурного дракона и в беспамятстве кинулся на толпу. А Ян Мяожун, поддавшись внезапному порыву, вскинула голову, и с воплем набросилась на ближайшего к ней человека, Се Юня. В ее движениях вновь вспыхнула та же безжалостная ярость, что и прежде! Лунъюань со звонким вздохом вырвался из ножен. Шань Чао молнией метнулся вперед, прикрывая собой Се Юня, и, не оборачиваясь, крикнул: — Беги! Пш-ш!.. Взметнулся фонтан крови. Весь хаос вокруг внезапно замер, словно мгновенно скованный льдом. Острие стрелы вошло в спину Ян Мяожун и пробило грудь насквозь — так быстро, что она даже не успела понять. В глазах Се Юня — впервые в жизни — вспыхнула неприкрытая растерянность и неверие. Он окаменел, дрожа всем телом, не в силах сделать и шага. Ян Мяожун смотрела на него. В последний миг ее глаза наполнились прозрачными слезами, которые покатились по когда-то нежным щекам. Но из уголков губ уже струилась алая кровь — и ни звука больше не вырвалось. Бух... Ее тело безвольно рухнуло на землю. И наступила тишина.

Глава 75. Ночное бдение

* «Бдение у гроба» (守灵). В Китае это традиционный обряд: родственники или близкие по очереди дежурят у тела 3–7 дней, чтобы проводить душу (согласно поверьям, она еще находится рядом) и проявить к ней уважение.

***

Три дня спустя, усадьба Се. Скрипнула резная деревянная дверь, распахнувшись наружу. Бледный свет заката просочился в сумрачный погребальный зал, нарисовав на каменных плитах длинную тень Шань Чао. В глубине зала, спиной к нему, неподвижно сидел на коленях Се Юнь — перед гробом из черного лакированного дерева. Шань Чао обернулся: во дворе стоял Ма Синь, отчаянно жестикулируя: «Хватит тянуть! Входи уже!» Бесшумно вздохнув, Шань Чао переступил порог и закрыл за собой дверь. Зал был увешан белыми погребальными флагами. На алтаре — белые цветы и свежие фрукты. Гроб, массивный и плотно сколоченный, громоздился как монолит. Шань Чао долго смотрел на него, не в силах представить, что хрупкая девушка, еще несколько дней назад полная жизни, теперь навеки запечатана в нем. Внезапно весь абсурд и нелепость нахлынули на него, до боли сжав сердце. Он поставил около Се Юня чашу с женьшеневым отваром, затем подошел к алтарю, взял благовония и совершил три поклона. — …Ты тоже пришел уговаривать меня смириться с утратой? — внезапно раздался за его спиной хрипловатый голос Се Юня. Шань Чао обернулся. Се Юнь не смотрел на него — его взгляд, казалось, был прикован к какой-то точке в пустом воздухе. В полумраке он напоминал статую — застывшую и безмолвную. — Нет, — тихо ответил Шань Чао. — Мертвых не воскресить, и горевать естественно. Я лишь пришел напомнить: не истязай себя слишком сильно. Он опустился на одно колено рядом с Се Юнем, протянув ему чашу с женьшеневым отваром, но тот мягко отстранился: — Не могу. За эти три дня он, конечно, не отказывался от еды совсем, но мог только кое-как проглотить воду и рис. Его лицо осунулось и приобрело неестественную сероватую бледность. Когда он поднял руку, рукав, до этого лежавший на полу, приподнялся — и Шань Чао с изумлением заметил, что под ним, среди ровного слоя пепла от сожженных погребальных денег, был чистый пол. Это значило, что Се Юнь сидел неподвижно уже очень долгое время. — Я не истязаю себя, — вдруг тихо произнес он. — Просто не могу принять это. И как бы он мог принять? Никто не ожидал, что все произойдет так внезапно... так необратимо. Шань Чао помолчал, затем вздохнул: — Все же... выпей хоть глоток. Разве душе Ян Мяожун будет спокойно на небесах, если ты в таком состоянии? Произнося это, он испытывал невыразимо противоречивые чувства. Се Юнь только покачал головой, и на его губах мелькнула усталая, печальная улыбка. Шань Чао поставил чашу на пол и, расправив полы одежды, опустился рядом. — Расскажи о Ян Мяожун, — сменил он тему. — Почему она была Белым драконом? Почему не Лазурным? — Она была еще ребенком, — сказал Се Юнь. ...— Тогда в Лянчжоу, когда я услышал, как она требует, чтобы я вышел из кареты, я сразу понял — она совсем юная. Любой, кто хоть немного разбирается в жизни, не стал бы нарочно привлекать внимание императорского кортежа... Потом она попросила отвезти ее в Чанъань. Сначала я и слышать не хотел — тот, кто еще ни разу не пробуждал свою печать, опасен. Никогда не знаешь, когда проснется его сила... Мне не нужны были такие проблемы. — Почему же ты тогда согласился? — спросил Шань Чао. Се Юнь надолго задумался, затем горько усмехнулся: — Не знаю. Он поднес руку к виску, и его глаза скрылись в тени. — После возвращения в Чанъань я несколько раз хотел отослать ее... Но думал: «Она же еще не видела Лоян! Пусть хоть увидит Восточную столицу, немного попутешествует...» Да и если печать вдруг пробудится в пути — кто ее усмирит? Разве не нужен рядом сородич? Так и брал ее с собой повсюду... А потом... Шань Чао ожидал услышать что-то вроде «привязался», но Се Юнь тихо проговорил: — Будто появилась семья. Его голос звучал тихо и глухо, словно он говорил сам с собой: — Тот, кто думает о тебе во всем... Кто никогда не предаст и не ранит... — Я тебя никогда не предам и не раню! — горячо воскликнул Шань Чао. Се Юнь лишь слегка улыбнулся: — Сейчас — да, не предашь. — Неужели ты думаешь, что в будущем я смогу? В поминальном зале повисла тяжелая тишина. Белые погребальные флаги свисали со стен, тонкая струйка благовонного дыма поднималась от алтаря в пустоту. — Кто знает, что будет в будущем, — ответил Се Юнь. В груди Шань Чао вновь поднялось то самое чувство невыразимой нелепости. Тысячи слов застряли в горле, вызывая мучительное удушье. — Хочешь сказать, что и в будущем ты не изменишься? — словно прочитав его мысли, произнес Се Юнь с горькой иронией. ...— Когда-то в монастыре Ганье я тоже был уверен, что У-хоу никогда... Да и она сама, вероятно, так думала. Но времена меняются, а с ними — и людские сердца. Когда ты окажешься на таком месте, все увидишь и оценишь по-другому. Разве можно сейчас ручаться за будущее? Будь Шань Чао тем же пылким юношей, каким был восемь лет назад, он непременно затеял бы спор прямо здесь, среди погребальных флагов, яростно доказывая свою правоту. Но теперь его душевное состояние изменилось. Подумав, он не стал спорить, лишь покачал головой: — Так же, как и твои нынешние убеждения — тоже могут измениться со временем. Сейчас все эти споры преждевременны. Се Юнь слегка вздрогнул. — Ты поэтому потом решил жениться на Ян Мяожун? Чтобы прожить жизнь, поддерживая друг друга? — спросил Шань Чао. Се Юнь не ответил, словно погрузившись в размышления о только что услышанном парадоксе. В тусклом свете поминального зала невозможно было разглядеть глубоко спрятанные оттенки эмоций в его глазах. Может, он думал, как возразить, а, может, пытался убедить себя в чем-то. Шань Чао протянул руку, осторожно расправляя складки его ритуальных одежд, беспорядочно сбившиеся на полу. — Когда ты встретил ее в Лянчжоу... хоть на миг вспомнил обо мне? Он не ожидал ответа. Но спустя долгую паузу Се Юнь произнес: — Вспомнил. Рука Шань Чао замерла. — Именно поэтому я вышел к ней... — плечи Се Юня содрогнулись, голос сорвался и охрип. — ...Я ошибся... — Се Юнь... — с трудом выдавил Шань Чао. Се Юнь внезапно уперся ладонями в пол и поднялся, шатаясь. Он слишком долго сидел на коленях — ноги онемели, и он едва мог идти. Шань Чао потянулся поддержать, но тот отстранился. Подойдя к алтарю, Се Юнь собственноручно сменил догорающие благовония. В клубах дыма его силуэт казался надломленным — острые лопатки резко выпирали под тонкой тканью. — Не прошло и месяца в Чанъане, как она открыто выказывала недовольство императрицей... Я понимал, что так нельзя. В тот день я всерьез собрался силой отправить ее обратно. Но она... призналась, что сбежала от свадьбы. Шань Чао остолбенел: — Что? — Носители четырех Священных печатей обычно заключают браки внутри рода. Ее обручили с юношей, когда она достигла возраста цзи. Но ей... он казался безобразным. Перед самой церемонией она бежала с Гуаньшань... и у подножия горы случайно наткнулась на отряд моих гвардейцев, перевозивший осужденных из Лянчжоу. Се Юнь сделал несколько шагов назад, и его голос, словно сонный лепет, медленно растворился в воздухе, наполненном кружащейся пылью: — Она сказала: «Если отправишь меня обратно, меня непременно заставят выйти за того парня. И если мы будем несчастливы вместе, разве не будет загублена вся моя жизнь? Лучше в Чанъане я выйду замуж за тебя, а уж потом вернусь в Лянчжоу. Тогда родители и родня больше не смогут принуждать меня к браку и детям. После этого — разве не обрету я полную свободу в этом огромном мире? Единственной мыслью Шань Чао было: «Неужели такое вообще возможно?!» — ...Ее жених и вправду был настолько уродлив? — Не так уж плох, — равнодушно ответил Се Юнь. — В роду, где поколениями браки заключаются только между своими... сколько вообще остается достойных вариантов? Да еще подходящих по возрасту и неженатых... — И ты?.. Ты согласился стать этим... прикрытием? Се Юнь запрокинул голову и закрыл глаза. Его грудь тяжело поднялась, когда он сделал долгий, дрожащий, полный горечи вздох — будто совершенно опустошенный. Но на его лице не отражалось ни малейших эмоций — привычка, выработанная за годы взлетов и падений в политической борьбе при дворе. Даже испытывая сильнейшие переживания, он никогда не позволял окружающим увидеть свои истинные чувства. Но Шань Чао вдруг ощутил всю глубину его душевной муки - эту невыносимую, удушающую, разрывающую сердце боль под гнетом беспощадного самоосуждения. — Я ошибался, — повторил он во второй раз, медленно и невнятно, словно в полусне. — Теперь... я несу наказание. Вдруг снаружи раздался тихий стук в дверь поминального зала. Шань Чао взглянул на Се Юня — тот, казалось, полностью утратил связь с внешним миром. Стук прекратился, и за дверью послышался нервный голос Ма Синя: — Командующий? Докладываю... экстренное донесение. Лицо Се Юня было даже не бесстрастным, а, скорее, каменным. Шань Чао осторожно сделал несколько шагов к двери и, не услышав возражений, приоткрыл ее. Ма Синь протиснулся внутрь. Его взгляд сразу упал на нетронутый женьшневый отвар на полу, и он бросил Шань Чао взгляд, полный немого укора: «Что ж ты такой никчемный?», прежде чем поклониться: — Командующий, допрос всех присутствовавших гвардейцев закончился. Се Юнь, стоя к ним спиной, равнодушно спросил: — И что? — Мы... так и не смогли выяснить, кто выпустил ту стрелу... которая убила госпожу Ян, — Ма Синь сглотнул. — По логике, Восточный дворец должен был доложить об успешном выполнении приказа, чтобы получить награду, но странно — среди их стражников никаких действий, будто это была случайная стрела в общей суматохе... — Видимо, авторитет Северной управы выше императорских наград, — произнес Се Юнь то ли с насмешкой, то ли с горечью. Ма Синь не осмелился ответить. — Не нашли — пускай, — помолчав, добавил Се Юнь: — Это Дай Чжидэ выпросил у императора устный указ. Раз стрелы выпустили стражники Восточного дворца... значит, счет будет предъявлен Восточному дворцу. Его голос звучал ровно, но последние слова прозвучали настолько ледяным тоном, что Ма Синь затаил дыхание. — Все. Можешь идти. Ма Синь сложил руки в официальном жесте, слегка поклонился и на цыпочках выскользнул из поминального зала, перед уходом кинув многозначительный яростный взгляд на Шань Чао. Тот поколебался, а потом спросил Се Юня: — Ты хочешь, чтобы я тоже ушел? Даже если эта свадьба оказалась не тем, что он себе представлял, то, как Се Юнь без еды и питья вот уже несколько дней бодрствует у гроба, вызывал в его сердце смешанные, невыразимые чувства. Он ожидал, что Се Юнь без колебаний прогонит его, чтобы остаться одному. Но вместо этого Се Юнь медленно повернул к нему лицо; его пересохшие, бескровные губы дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но остановился. — ...Без разницы, — наконец на выдохе, тихо произнес он. — Можешь уйти и ты. Шань Чао уже занес ногу над порогом, но тут замер. В тот миг его охватили недоверие и недоумение, но в следующее мгновение он с абсолютной ясностью осознал: Се Юнь не хотел, чтобы он уходил. Хотя так и не сказал этого вслух... Годы, проведенные бок о бок, позволили ему внезапно понять истинный смысл этого тихого вздоха. Шань Чао развернулся, закрыл дверь, подошел к алтарю, снова поднял чашу с женьшеневым отваром и улыбнулся: — Давай, хотя бы глоток. Выпьешь — и сможешь продолжать бдение. Сегодня же последняя ночь? Пальцы Се Юня действительно дрогнули, затем поднялись навстречу — он наконец потянулся к чаше с женьшеневым отваром. Но Шань Чао ловко уклонился, обошел его руку и, зачерпнув полную ложку, поднес прямо к его губам. Се Юнь не сопротивлялся. Он наклонил голову и сделал глоток. Шань Чао повторил действие — ложка за ложкой, пока не опустела вся чаша. Столетний женьшень и вправду оказал свое действие: на изможденном лице Се Юня наконец проступил слабый румянец, а голос, когда он заговорил, уже не звучал как шорох песчинок: — Спасибо... Шань Чао усмехнулся: — Разве между нами нужны такие слова? Се Юнь устало махнул рукой. — ...Прошлой ночью, во время бдения, я видел ее. — Кого? — Она открыла дверь и прошла по каменным плитам в лунном свете... Белый дракон вивался рядом с ней, а под ногами не было тени. Я думал, она возненавидит меня... но она лишь подошла и взяла меня за руку... Се Юнь закрыл глаза. В полумраке у внешнего уголка его глаз сверкнула влага. — Что сказала госпожа Ян? — не удержался Шань Чао. — Ничего не сказала, только улыбнулась мне. Я бросился следом во двор... но она уже уходила в сторону северо-запада. Шань Чао резко вскинул взгляд на плотно закрытые двери поминального зала. Перед его глазами невольно возник образ Ян Мяожун — как она пришла под звездным светом, мягко попрощалась... и исчезла. — ... — В горле у Шань Чао тоже встал странный, горький ком. Он с усилием сглотнул и тихо окликнул: — Се Юнь... Се Юнь крепко закрыл глаза ладонями, но между пальцами все равно проступили влажные следы. — Я... все еще люблю тебя, — сказал Шань Чао, его дыхание слегка участилось. — Но я понимаю, что ты можешь создать семью, возможно, даже заведешь наследников. Я лишь хочу, чтобы в следующий раз ты подумал в первую очередь о себе. Если это сделает тебя по-настоящему счастливым... я... наверное... даже смогу... Но Се Юнь покачал головой. — Не будет следующего раза, — сказал он. — Не будет. Он медленно облокотился на алтарь, и в этом движении прядь волос соскользнула с его плеча. Зрачки Шань Чао внезапно сузились. Среди черных волос он увидел один ослепительно белый седой волос! В тот момент горечь в груди Шань Чао невозможно было выразить словами — он как будто проглотил окровавленный желчный пузырь, и эта горечь буквально лишила его дара речи. Долгое время он просто стоял, затем поднял руку, чтобы вырвать этот волос... но замер на полпути. Непреодолимый порыв заставил его четко, по слогам спросить: — Се Юнь... Если однажды я умру и приду к тебе ночью попрощаться... ты тоже будешь так страдать? Се Юнь, похоже, не ожидал такого вопроса и на мгновение замер. — ...Разве тогда ты еще сможешь найти меня, чтобы попрощаться? — он вдруг горько усмехнулся, в голосе его прозвучало полное отчаяние. — Какие могут быть у меня надежды? Почему бы тебе просто не убить меня и не покончить с этим прямо сейчас?! Шань Чао остолбенел, видя, как грудь Се Юня часто и высоко вздымается. Тот резко развернулся и направился к выходу, широким движением отбросив рукав. И в этот самый момент снаружи раздались торопливые шаги, а вслед за ними — взволнованный громкий голос Ма Синя: — Его Высочество наследник престола прибыл!..

Глава 76. Поминальный обряд

Наследный принц пришел выразить соболезнования. С тех пор, как Се Юнь десять лет назад вернулся в столицу и обустроил свою усадьбу, наследный принц ни разу не переступал порог дома командующего императорской гвардией. Сегодня же, вопреки всему, он явился без приглашения, повергнув в шок всех обитателей усадьбы Се. Ма Синь собственноручно распахнул двери поминального зала. Наследный принц, облаченный в белые траурные одежды, с бледным, почти серым лицом, с перевязанной головой и множеством повязок на теле, опираясь на верного евнуха, шагнул через порог, еле передвигая ноги. Се Юнь смотрел, как он входит, и выражение его глаз можно было описать только как потрясение. Затем наследный принц остановился перед гробом, дрожащей рукой взял благовоние и склонился в почтительном поклоне. Шань Чао: «...» Даже зная о мягком и добром нраве наследного принца, Шань Чао был настолько ошеломлен увиденным, что на мгновение потерял дар речи. Не успел он опомниться, как Се Юнь поднял руку ладонью вверх — и невидимая сила мягко, но непреклонно подхватила колени наследного принца, не позволяя ему опуститься на них. — Этот принц пришел почтить усопшую. Почему же командующий Се встречает его так неучтиво? — голос наследного принца задрожал от напряжения, а щеки покраснели, когда он, скрипя зубами, выдавил сквозь них эти слова, звучавшие почти отчаянно. Но ладонь Се Юня оставалась неподвижной, заставляя принца выпрямиться против его воли. — Мяожун потеряла рассудок и едва не лишила Вас жизни в стенах императорского дворца, — спокойно произнес Се Юнь. — Несомненно, она сейчас испытывала бы глубочайшее раскаяние. Но она уже умерла. Избавьте ее от этого поклона, Ваше Высочество, чтобы под девятью источниками ее душа могла обрести покой. Наследный принц вспыхнул: — Раз ее нет в живых, это все уже ничего не значит. Какие бы ошибки она ни совершила при жизни — это неважно! Почему же этот принц не может выразить свою скорбь поклоном?! Се Юнь слегка нахмурил брови, внимательно оглядывая Ли Хуна. И не только он — даже Шань Чао не мог понять, что сегодня нашло на наследного принца? — Ваше Высочество проявили великодушие и пришли почтить память госпожи Ян, что, несомненно, утешит ее душу в мире ином, — начал Шань Чао, пытаясь сгладить ситуацию. — Но учитывая разницу в статусе, одного благовония вполне достато... — Брат Шань! — резко оборвал его принц, явно возмутившись. В поминальном зале повисло напряженное молчание. Наконец Се Юнь ледяным тоном произнес: — Ваше Высочество почтили мой дом визитом... или явились намерено устроить здесь сцену? В обычное время наследный принц неизбежно оробел бы перед командующим Се. Но сегодня, неизвестно почему, он не отступил ни на шаг и тут же бросил Се Юню вызывающий взгляд: — Это принц пришел с искренними соболезнованиями, а командующий Се раз за разом чинит препятствия! Разве это подобающие манеры для подданного?! — Подобающие... — медленно проговорил Се Юнь, и в его голосе явно слышалась насмешка. — А Ваше Величество, снисходя до визита в этот убогий дом, чтобы почтить память простолюдинки, совершившей тяжкое преступление против престола, — проявляет подобающие манеры для наследного принца? Принц не нашелся, что ответить, и замер, словно ему перехватило дыхание. — Ма Синь, — холодно произнес Се Юнь, — подайте чай. Проводи гостя. — Се Юнь! Ты переходишь все границы! — вскричал наследник, яростно всплеснув рукавами. — Мы явились сегодня ради госпожи Ян, а не ради тебя! Разве не вся Поднебесная — владения императора, разве не каждый в пределах четырех морей — императорский подданный? Да как ты смеешь выдворять Нас отсюда?! Се Юнь уже открыл рот для ответа, но когда рукава наследника взметнулись, ему в нос ударил странный, едва уловимый запах. Сердце внезапно часто забилось, а к горлу подступило необъяснимое чувство. — ... — Се Юнь глубоко вдохнул и продолжил ледяным тоном: — Ваше Высочество ошибается. Как посмел бы подданный выдворить Вас? Просто... всем известно о наших политических разногласиях. Если вдруг сегодня с Вами что-то случится в моем доме — что подумает вся Поднебесная, м? Тело наследного принца напряглось. Его доверенный евнух из Восточного дворца уже готов был расплакаться, тайком дергая его за рукав, но наследник взорвался: — Да как ты смеешь!!... — Больше того, — уголки бледно-розовых губ Се Юня изогнулись в зловещей ухмылке, — наследник престола, ни разу за десять лет не посетивший мой дом, вдруг является с тяжелыми ранами без приглашения... а вдруг он неожиданно умрет у меня на глазах?.. Что подумают Его Величество и императрица, когда будут проводить разбирательства? ...— Неужели Вы, чувствуя приближение смерти, явились, чтобы подстроить мне ловушку? Если предыдущие слова были лишь намеком, то теперь это был откровенный, наглый встречный удар. Лицо наследника исказилось от ярости — видимо, за всю жизнь ему еще никто не осмеливался так открыто бросать вызов. Но когда Шань Чао ожидал взрыва брани, принц вдруг стиснул кулаки, нечеловеческим усилием сдержав свою ярость, и лишь фыркнул через нос: «Хм!» ...— Командующий Се, неужели Вы смеете угрожать Вашему принцу? — насмешливо произнес он. — Не могу поверить! — К тому же сегодня я пришел не один. Шестой принц, князь Юн, сейчас ждет у входа в переулок с отрядом стражников Восточного дворца. Не желаете ли выйти и поприветствовать его? Ма Синь поспешно подошел и, склонившись к Се Юню, зашептал что-то на ухо. В воздухе повисли обрывки фраз: «Князь Юн...», «окружили усадьбу...» Шань Чао с его острым слухом мгновенно нахмурился — он отчетливо расслышал, что принц Ли Сянь, князь Юн, с несколькими сотнями стражников Восточного дворца уже окружил усадьбу командующего императорской стражей! Что это значит? Обыск? Конфискация?! Шань Чао сделал несколько шагов в сторону Се Юня, неприметно положив руку на рукоять меча Лунъюань. Но когда он подошел, Се Юнь накрыл его ладонь своей — жест был скрыт от посторонних глаз, но наполнен силой. — Подожди, — тихо сказал он. Их взгляды встретились, и в сердце Шань Чао внезапно вспыхнуло странное, щемящее чувство. Впервые он осознал: человек, который вырастил его, но при этом всегда жестко подавлял и контролировал, — не был тем непоколебимым и безупречным существом, каким казался. У этого человека тоже бывали моменты слабости, усталости... и потребности в защите. И сейчас единственным, кто мог его защитить, — был он сам. Се Юнь перевел взгляд и, высокомерно приподняв подбородок, окинул наследного принца оценивающим взглядом. Прошло несколько мгновений, прежде чем он произнес: — О? Так Ваше Высочество сегодня явились выразить соболезнования... или конфисковать имущество? — П-перед выходом из дворца Его Высочество совершил омовение, окурил себя благовониями и облачился в траурные одеяния... — торопливо залепетал евнух из Восточного дворца, дрожа как осиновый лист. — Все ради поминовения госпожи Ян... Наследный принц стоял прямо, плотно сжав губы. Из-за незаживших ран его лицо было даже бледнее, чем у Се Юня, но в чертах проступало упрямство, удивительно напоминавшее его мать. — Вот как, — протянул Се Юнь с притворным интересом. — Ваше Высочество чуть не приняли смерть от руки Мяожун, но, не успев оправиться от ран, поспешили прийти и воздать ей почести. Если слухи об этом дойдут до императора, он непременно расхвалит Ваше милосердие... Искусный расчет, надо признать. Даже мне невольно хочется похвалить Ваше Высочество. — Император ничего не знает о моем сегодняшнем визите! — не выдержав, принц в ярости схватил Се Юня за ворот. — Госпожа Ян ранила меня не намеренно, я это прекрасно понимаю! Хватит мерить других по себе! Шань Чао мгновенно перехватил руку принца и оттолкнул его: — Ваше Высочество! Его низкий голос прозвучал как грозное предупреждение. Принц, переполненный обидой, пробормотал: — Старший брат Шань, я правда... В этот момент Се Юнь вдруг пошатнулся. Его взгляд помутнел, а сердце бешено заколотилось, словно пытаясь вырваться из груди. Этот запах... Едва уловимый среди запаха жженых бумажных денег и благовоний, наполнявшего поминальный зал... Но когда принц приблизился, этот неявный, странный запах все же просочился в ноздри Се Юня. Он отшатнулся, спиной наткнувшись на поминальный стол, и с силой вдавил ноготь в точку под носом. Острая боль мгновенно прояснила сознание. И тут же из глубины сердца поднялось переполняющее чувство тревоги. ...Что это за запах? — Пусть мы с госпожой Ян были всего лишь мимолетными знакомыми и едва обменялись парой слов, она всегда была доброй и мягкой... И, хотя я не убивал Бо Жэня, Бо Жэнь погиб из-за меня... — Наследный принц, — резко прервал его Се Юнь. Тот осекся на полуслове, отзвук его охрипшего голос повис в воздухе. — Если Вы действительно просто пришли проводить Мяожун в последний путь, незачем было окружать мой дом войсками. Среди бела дня я все равно не стал бы делать ничего, что может навредить наследному принцу. Се Юнь поднял руку, пресекая его попытку возразить. ...— Кроме того, Мяожун — всего лишь преступница из простого люда, и даже этот поминальный зал я организовал тайком, рискуя собой. Ваш визит сюда — сам по себе уже перебор. Но если Вы еще и поклонитесь перед ее гробом, и слухи об этом дойдут до императора, ее труп могут выкопать и подвергнуть посмертному расчленению. Неужели Ваше Высочество сможет жить с этим? Принц молчал. Он пришел сюда, полный решимости рыдать в голос и преклонить колени перед гробом, но только сейчас осознал: будучи наследным принцем, а в будущем — правителем Поднебесной, он лишен права на многое. Даже этот простой жест — преклонить колени — ему не дозволен. Будь он обычным аристократом, сейчас он мог бы свободно предаваться горю. А если бы в тот день, когда они впервые встретились, он мог без оглядки последовать зову сердца — возможно, все сложилось бы иначе. Та, что когда-то сорвала цветок сливы в лунном свете и украсила им свои волосы, ушла навсегда. А он не может даже открыто возжечь благовония; должен скрываться, будто вор! В этот момент все несчастья и разочарования его двадцатилетней жизни накрыли его с головой. Сердце покрылось пеплом, и даже сил на разговор не осталось. — Ты прав, — наконец прошептал он с усмешкой, и она прозвучала горше рыданий. — Стать этим проклятым наследным принцем — значит лишиться всего... всего! Верный евнух затрясся, будто в лихорадке, а лицо Шань Чао исказилось. Никто не успел воскликнуть: «Ваше Высочество, осторожнее со словами!» — а он уже, шатаясь, подошел к алтарю и воткнул палочки благовоний в пепел: — Наследный принц — самое бесполезное создание под небом! Самое бесполезное создание! С болезненным смешком он развернулся и заковылял к выходу. Евнух, обливаясь потом, бросился поддерживать его: — Ах, Ваше Высочество! Ох, Ваше Высочество! Подождите же!.. Ма Синь, стоявший у входа, побледнел как полотно. Он смотрел, как наследный принц, шатаясь, проходит мимо, провожая его взглядом словно сумасшедшего. Шань Чао понял, что нельзя позволить принцу в таком состоянии выходить из усадьбы Се, и обернулся, вопросительно глядя на Се Юня. Однако тот, казалось, не замечал нелепого поведения принца — он пристально смотрел на свою руку. — Что с тобой? — ...Ничего. — Се Юнь слегка сжал ладонь и поднял голову, лицо его было спокойно. — Просто немного кружится голова. Проводи принца, пожалуйста. Шань Чао несколько мгновений изучающе смотрел на него, затем кивнул. *** За воротами усадьбы Се стражники Восточного дворца с железными алебардами, сверкающими на солнце, выстроились ровными рядами. Они стояли в немом противостоянии с гвардейцами Северной стражи, которые несли караул вокруг усадьбы. Ли Сянь нервно расхаживал туда-сюда, и вдруг лицо его озарилось: — Старший брат! Это был первый раз, когда Шань Чао увидел шестого принца, нынешнего князя Юн, так близко. Однако о нем самом он уже немало наслушался... Восемь лет назад, во время ночного пира во дворце Циннин, Хэлань-ши, княжна Вэй, прицепилась к Се Юню у пруда. Именно тогда Шань Чао впервые услышал из ее уст имя шестого князя. Ли Сянь, детское имя — А-Жэнь, родился в пятый год под девизом правления Юнхуэй, когда императрица У сопровождала императора в паломничестве к мавзолею Чжаолин. Дворцовые слуги давно шептались, что его настоящей матерью была вдовствующая двоюродная сестра императрицы У — госпожа Хэлань. *** Усадьба Се. В сумрачном поминальном зале было пусто. Косые лучи заката золотили кружащиеся в воздухе пылинки. Се Юнь с едва заметной неуверенностью разжал ладонь. Рукав соскользнул по руке, обнажив слабо проступающие под кожей узоры. Запах, оставленный наследным принцем, витал в воздухе, не рассеиваясь. Грудь Се Юня бурно вздымалась. Наконец он судорожно стиснул руку, сжав одежду над бешено стучащим сердцем, и согнулся пополам, словно от боли. Со стороны эта картина выглядела невероятной — никто не мог бы даже предположить, что могущественный, холодный и беспощадный командующий императорской стражей способен проявить такую слабость, граничащую с беззащитностью. Прядь волос оскользнула по его лицу. Через мгновение Се Юнь наконец выдохнул, откинул волосы за ухо и выпрямился, вновь обретя привычную непоколебимость.

***

Примечания

Я не убивал Бо Жэня, но Бо Жэнь умер из-за меня. История из эпохи династии Восточная Цзинь о военачальнике Ван Дао (王导) и чиновнике Чжоу И (周顗), взрослое имя (цзы) — Бо Жэнь. Ван Дао был замешан в мятеже. Его брата уже казнили, и сам он мог быть следующим. Чжоу И, друг Ван Дао, тайно защищал его перед императором, но внешне на суде сохранял нейтралитет. До казни дело не дошло. Позднее арестовали самого Чжоу И. Ван Дао, который не знал о заступничестве и затаил обиду, не стал заступаться и спасать его. В итоге тот был приговорен к казни. Позже Ван Дао узнал правду, и, мучаясь от вины за свое бездействие, написал эти слова: «Я не убивал Бо Жэня, но Бо Жэнь умер из-за меня». Ван Дао использует взрослое имя (цзы) Чжоу И, подчеркивая уважение и их близкую когда-то дружбу. Система имен в Древнем Китае У китайцев было два имени: детское, даваемое при рождении, и взрослое — при достижении 20 лет. И обращаться к человеку по имени мог не каждый. Личное/детское имя, мин (名 Ming) использовали только старшие по отношению к младшим (родители, старшие родственники, учителя) или в официальных документах (например, при сдаче экзаменов на чиновника). Так же человек мог использовать его для самоназвания, когда говорил о себе с крайним самоуничижением. В небогатых семьях было принято давать ребенку унизительные, грубые имена. Детская смертность была очень высокой. Бытовало поверье, что злые духи и демоны охотятся за красивыми, здоровыми и желанными детьми, завидуя их счастью. Поэтому демоны интересуются именами, подчеркивающими ценность и хорошую судьбу, а бесполезные и жалкие — игнорируют. Детей называли, например, «Сорная трава» (野草, Ецао), «Камушек» (石头, Шитоу), «Белая капустка» (白菜, Байцай). И , да, всю свою жизнь они вписывали эти имена в официальные бумаги. При этом, в аристократических и обеспеченных семьях, имевших доступ к лучшим ресурсам, образованию и медицине, где жизнь ребенка была в относительной безопасности, все же давали имена благозвучные и благородные, которые должны были подчеркивать знатность происхождения, амбиции, образованность и готовность к управляющей должности. Поэтому Ван Дао (王导), например, букв. «Князь-наставник» — детское/официальное/изначальное имя, но вполне благородное. Публичное/взрослое имя (字 Zi, цзы) Давалось по достижении 20 лет. Оно использовалось среди людей, равных по возрасту и статусу, с которыми есть личные, дружеские или профессиональные отношения (коллеги, друзья, соученики). С этого момента только те, кто старше или выше по статусу, родственники могли обращаться к человеку по личному (детскому) имени, иначе это расценивалось как оскорбление, грубая фамильярность. Для людей, не равных по статусу и возрасту, использовать в разговоре публичное/взрослое имя (цзы) было рискованно. Это считалось нарушением этикета, панибратством. Теоретически допустимо, но в очень ограниченных случаях и с большой натяжкой. Так плохо и эдак нехорошо. И как надо было обращаться к старшему неколлеге? *** Самый нейтральный и вежливый вариант — обращение по титулу или должности – «Господин Мин, «Генерал Шань», «Командующий Се». Вполне себе вежливо и уважительно было также использовать псевдоним, хао (号 Hao), который человек выбирал себе сам. Во времена императора Тай-цзуна Китай вошел в Золотой век поэзии и культуры; традиция псевдонимов к тому времени прочно вошла в обиход. Например, Ду Фу (杜甫) взял себе псевдоним (хао) «Старый дикарь из Шаолина» (少陵野老). Шаолин — местечко близ Чанъаня, где он какое-то время жил в бедности, вдалеке от двора, наблюдая за страданиями простого люда. Использование взрослого имени при обращении к малознакомому старшему или более уважаемому – невоспитанность и непочтительность, унижающая, скорее, самого говорящего, поскольку цзы – это форма общения между равными. И совсем недопустимо для постороннего использование детского/личного имени (мин) даже при упоминании в третьем лице – только в официальных документах или текстах.

Глава 77. Бегущая вода

* Бегущая вода (走水). Метафорическое описание пожара — чтобы не накликать беду, катастрофы (огонь, смерть) описывали иносказательно. Кроме того, в главе — множество образов, отсылающих к названию, и еще водоем с проточной водой.

***

Хотя они были смертельными врагами в политике, Се Юнь не стал раскрывать, что наследник престола приходил в поминальный зал и даже пытался совершить поклон перед гробом, пусть это и был серьезный компромат. Истинные мотивы командующего Се остались загадкой, но, тем не менее, на следующий день слухи уже долетели до дворца. Императрица У, не ожидавшая, что наследник престола, который должен был лежать в постели и лечиться, посмеет выкинуть такое, в гневе собственноручно написала ему письмо с разносом. Потом она вызвала принца Ли Сяня и на глазах всех придворных выдала ему две книги: «Правила управления для наследника престола» и «Жизнь почтительных сыновей». «Нелояльность. Непочтительность. Неправда», — три словесные пощечины, которые императрица отвесила принцу Ли Сяню при всех. Вернувшись в свою резиденцию, Ли Сянь разорвал книги, выхватил меч и изрубил все в кабинете, не слушая уговоров своей супруги, принцессы Фан. Прислуга в панике вызвала Чжао Даошэна — самого доверенного слугу принца. Чжао Даошэн стремительно подойдя к Ли Сяню со спины, тут же сгреб его в охапку: — Ваше Высочество! Что Вы делаете?! Если слухи дойдут до дворца — что тогда?! Ли Сянь с грохотом отшвырнул меч и в слезах закричал: — Да пусть хоть рыба передохнет, хоть сеть порвется! Какой смысл в этой унизительной жизни?! — Потерпи… потерпи… — стиснув зубы, шептал Чжао Даошэн. — Однажды ты получишь Поднебесную и отомстишь этой У… Только потерпи еще немного... Юный и импульсивный Ли Сянь рухнул в кресло и зарыдал в голос. Он даже не заметил, как лицо Чжао Даошэна помрачнело, и он нервно повторял одними губами: — Ты обязательно станешь наследником престола, А-Жэнь. Я сделаю тебя наследником... во что бы то ни стало... Второй год под девизом правления Шанъюань накрыл Чанъань зловещей пеленой. И хотя тысячи домов встречали Новый год фейерверками и празднованиями, это не могло рассеять сгущающиеся над дворцом Дамингун тучи политических интриг, которые становились все темнее и тяжелей с каждым днем. После праздников у императора обострились головные боли, и подготовку свадьбы с принцессой Юйтяня пришлось отложить до апреля. Промозглые холода Чанъаня усугубляли его болезнь, и Сын Неба, исчерпав последние капли терпения, приказал готовиться к весеннему переезду в Восточную столицу — Лоян. В последние годы император часто посещал Лоян, оставляя наследного принца управлять главной столицей. Но на этот раз — то ли по уговорам императрицы, то ли из жалости к больному сыну — он особым указом повелел тому сопровождать его. Приготовления к отъезду наследного принца не ограничивались парой повозок. После оглашения указа Восточный дворец утонул в суете: упаковка зимних одежд, заготовка лекарств, подготовка лошадей, организация охраны, прошения о включении в свиту... Бесчисленные хлопоты окончательно измотали и без того ослабленного наследника. — Не приставайте ко мне по каждой мелочи! — взорвался он перед своим доверенным евнухом. — Внутренние дела — на усмотрение супруги, внешние — пусть решают советник Дай, советник Чжан и прочие! Докладывать мне не нужно! Если внутренние дела можно было доверить супруге, то передавать всю власть советникам было опасно. Евнух хотел предостеречь, но, видя отрешенность и апатию на лице наследника, только смиренно поклонился и удалился. Долгой зимой, под непроницаемым мраком туч, принц изводился от душевных мук, которым никто не видел объяснения, и пытался искать утешения в чтении «Трактата о воздаянии». Но едва он одолел половину, как евнух снова ворвался в покои: — Ваше Высочество! Беда! Наследник престола с грохотом отшвырнул книгу: — Разве я не говорил... — Вода бежит! — завопил евнух, врываясь в покои. — Ваше Высочество, уходите! Вода бежит! Несколько юных слуг забавлялись с хлопушками во внутреннем дворе Восточного дворца. Никто не заметил, как мимо них бесшумно проскользнул командующий запретной гвардией Се. Не прошло и часа, как загорелись сухие дрова на кухне, видимо, от попавшей на них случайной искры от хлопушки. В сухой сезон пламя мгновенно охватило половину жилых покоев. В кабинете императорского дворца Шань Чао бросил на доску белую фишку и решительно поднялся: — Позвольте подданному сопроводить Ваше Величество из дворца. Император, всецело погруженный в игру, растерянно поднял взгляд, лишь сейчас различив доносящиеся издали крики: — В Восточном дворце вода бежит! — Хун-эр! Мой Хун-эр! — лицо императора перекосилось от ужаса, все тело затряслось. — Спасайте наследника... Немедленно! Запыхавшийся слуга упал на колени: — Докладываем... Докладываем Вашему Величеству, дворцовая охрана Северной стражи уже организовала тушение! Умоляем, сначала поберегите себя! ...Дворцовая охрана Северной стражи. Густые брови Шань Чао дрогнули. Император опрокинул шахматную доску, пытаясь опереться на нее дрожащими руками и подняться. Придворные в панике метались, не зная, как помочь, но тут Шань Чао резко подхватил императора под руки и, распахнув дверь, широкими шагами вынес его наружу. В стороне Восточного дворца уже клубился черный дым, повсюду слышались крики и топот, кругом царил хаос. Шань Чао, одной рукой поддерживая совсем обессилевшего императора, а другой сжимая Лунъюань, за считанные минуты добрался от кабинета до Зала Цзычэнь. Императрица У уже ожидала во дворце, и, увидев, что император в безопасности, радостно воскликнула: — Вот это преданный генерал! Отлично, просто отлично! Немедленно позовите... Не успев закончить похвалу, она увидела, как преданный генерал, буквально впихнув императора в зал, опустился на одно колено и сказал: — Прошу прощения, но я должен отлучиться. Пожилой и больной император, все еще ошеломленный, с бешено скачущим сердцем, вдруг осознал слова Шань Чао и даже немного пришел в себя от ужаса: — Постой! Куда ты, любимый подданный? Нам нужна твоя защита!.. — Наследник престола все еще в опасности. Я немедленно отправляюсь в Восточный дворец. Прошу Вашего разрешения. Какая преданность! Лицо императрицы У подернулось тенью, но прежде чем она успела что-то сказать, император уже радостно согласился: — Любимый подданный, ты не забываешь о долге перед престолом и страной! Истинная опора государства! Ступай! Шань Чао сложил руки в почтительном жесте, даже не взглянув на императрицу, и развернулся. Пожар в Восточном дворце был ужасающим — меньше, чем за час, от половины главного зала остались пепел и головни. Когда подоспел Шань Чао, наследного принца и его супругу Пэй уже вывели гвардейцы Северной управы, и сейчас они, еще не оправившись от шока, спешно эвакуировались. Ма Синь, обливаясь потом, пытался организовать тушение, явно мечтая о восьми руках и восьми ртах — вокруг царила отчаянная суматоха и гвалт. Шань Чао, тяжело дыша, окинул взглядом округу — Се Юня нигде не было. Кровь в его жилах буквально застыла. — Ма Синь! Где Се Юнь?! — Ты ослеп, что ли? Командующий вон там... — Ма Синь поднял голову и чуть не обмочился от ужаса. — Где он?! Эй, ты куда?! Шань Чао сорвал с себя верхнюю одежду, остановил бегущего с ведром воды гвардейца, промочил плащ и, прижав мокрую ткань к лицу, бросился в огонь. *** Покои наследного принца. Пламя еще не добралось сюда, но задние помещения уже были заполнены едким дымом, воздух обжигал кожу и легкие. Се Юнь распахнул раскаленную дверь внутренних покоев, прижимая ко рту и носу кровавый шелковый платок — его ладонь была рассечена глубоким порезом, алая кровь пропитывала белый шелк и придавала его лицу мертвенную бледность. Он замер на пороге. Даже в едком дыме он четко ощущал — источник странного запаха был здесь. Что же это за вещь, способная пробудить печать Лазурного дракона? Где наследный принц раздобыл ее? И почему не использовал против него, а выбрал безобидную Ян Мяожун? Он обыскал сундуки, книжные шкафы, кровать — ничего. Проникающий в его легкие аромат сбивал дыхание, а узоры печати под кожей мерцали, то наливаясь силой, то слабея — он, не глядя, ощущал это. Сжав сильнее окровавленный шелк в кулаке, он вдохнул глубже — металлический запах крови проник в нос, за мгновение прояснив сознание. Кровь дракона подавляла действие этого запаха — он случайно обнаружил это в последние дни. Но эффект был недолгим. В раскаленной как печь комнате Се Юнь вдруг заметил торчащий из стопки писем листок с едва видимой квадратной киноварной печатью в уголке. Его сердце сжалось. Он выдернул бумагу, и его зрачки сузились. ...Девушка. В белых одеждах, с сияющими глазами, она стояла под луной, а вокруг осыпались лепестки сливы. Алый цветок в ее руке касался темных, как ночное небо, волос. Она полуобернулась, с улыбкой, полной нежности, словно живая. Это была Ян Мяожун. Внизу было четко выведено: «Канун Нового года, под девизом правления Шанъюань». Подпись: «Хун», и рядом киноварная личная печать наследного принца. Се Юнь выпустил листок из пальцев, и тот опустился на стол. В глубине его глаз вспыхнула опасная лазурь, дыхание стало глубоким и частым. Безумное поведение Ян Мяожун в тот роковой день... Наследник, закативший истерику в поминальном зале... Воспоминания о многих разных странностях пронеслись в его сознании, складываясь в невероятную, абсурдную догадку. Се Юнь неосознанно отступил на шаг — и тут краем глаза заметил на верхней полке восьмигранного шкафа маленькую, заброшенную курильницу. Треск горящего дерева раздавался все ближе, едкий дым уже скрывал все вокруг. Позже он так и не смог вспомнить, что именно почувствовал в тот миг — но, будто подчиняясь неведомой силе, он шагнул вперед, снял курильницу с полки и открыл крышку. Мгновение — и ошеломляющий аромат ударил в лицо! Бах!!.. Курильница выскользнула из его рук, и Се Юнь отшатнулся, едва удержав равновесие. Вот оно!.. Его дыхание стало судорожным и тяжелым, пальцы свело судорогой, и они оставили на стене глубокие царапины. Печать Лазурного дракона, раскрываясь, поднималась из самой глубины костей, растекалась по телу, и каждая жилка готова была взорваться от напряжения. Нет... нельзя... Дракону в жизни давалось лишь ограниченное число активаций печати — он уже раскрывал ее недавно, его шансы выжить, если он сделает это еще раз, — ничтожны. Прижавшись спиной к стене, он схватил себя за горло, издавая хриплые, беспомощные звуки. Инстинкт самосохранения заставлял его сохранять ясность мысли — он с трудом распахнул дверь и вывалился наружу, едва переставляя ноги. Здесь балки и стены уже пылали. От такой температуры у обычного человека кожа уже слезла бы пузырями. Но Се Юнь, будто лишенный болевых ощущений, с окровавленным шелком у лица прошел сквозь огонь — но, споткнувшись о порог, рухнул на пол. Он ухватился за обжигающий косяк, пытаясь подняться, как вдруг... Бах!!... Двери павильона впереди с треском разлетелись, и внутрь ворвалась фигура. — Се Юнь! На мгновение Се Юню показалось, что ему померещилось. Он медленно поднял взгляд. Взгляд Шань Чао упал на залитый кровью шелк, и его лицо мгновенно побелело. Без лишних слов он рванулся вперед, накрыл Се Юня своей пропитанной ледяной водой накидкой и рывком поднял его на руки! — Ты... — Молчи! — рявкнул Шань Чао. Передний зал рушился — обваливались горящие балки, от дыма не было видно дороги. Возвращаться туда было бессмысленно. Шань Чао одним взглядом оценил обстановку и, не колеблясь, устремился к заднему двору. До этих дверей огонь еще не добрался, и здесь было пусто — все тушили переднюю часть здания. Шань Чао глубоко выдохнул. Его мужественное лицо, испачканное сажей и потом, в этот момент излучало непреклонную решимость, способную вселить уверенность даже в безвыходной ситуации: — Здесь опасно. Надо пробиваться к остальным... — ...Шань Чао, — тихо окликнул Се Юнь. Шань Чао опустил взгляд — и обмер. Се Юнь прижался лицом к его груди, обнажив изящный изгиб шеи, по которой вился драконий узор! — Что с тобой?! — На восток... — голос Се Юня был осипшим, рвущимся от частого дыхания. — Боковой павильон... раньше жила родня наследного принца... он давно заброшен... туда... Как командующий охраной внутреннего дворца, Се Юнь знал его до последней щели — потайные ходы, скрытые двери, забытые дворы — ничто не ускользало от его внимания. Полчаса прерывистых указаний — и Шань Чао добрался до заросших кустарником домиков у ручья — место и вправду давно забытое. Плюх!!.. Се Юнь обессиленно скользнул в ледяную воду. Через мгновение он вынырнул, оперся на крутой берег и глубоко вдохнул. Он выглядел невероятно уставшим, но вода преобразила его. Угольно черные волосы, змейками прильнувшие к фарфоровой коже; неестественно алые губы, блестящие от влаги... Его дыхание оставляло зыбкие золотистые блики на поверхности воды. Шань Чао резко отвел взгляд, уселся у воды и прорычал: — Зачем ты один пошел во внутренние покои? — ... — Даже если наследный принц замышлял измену, а императрица велела искать доказательства — нельзя было рисковать собой! Ты что, жизнь вообще не ценишь?! — ... — Отвечай! — Шань Чао взревел от негодования. Се Юнь оперся рукой о прибрежный камень. Его взгляд подернулся туманной дымкой, затем сфокусировался на Шань Чао. Медленно уголки его губ дрогнули и приподнялись в знакомой усмешке — едкой, дразнящей и слегка жестокой: — А ты? ...— Когда ты полез в огонь... где было это твое «нельзя рисковать собой»? — Я полез ради тебя! — буркнул Шань Чао. — А ты ради кого, а?! Кто устроил этот пожар?! Тишина повисла между ними. Серое зимнее небо давило на водную гладь тихого пруда. Внезапно вода вспенилась — Се Юнь рывком приподнялся из воды и обвил руками мускулистую шею Шань Чао. Его удлиненные и изогнутые глаза совершенной формы вплотную встретились с хмурым взглядом. Мокрые ресницы почти касались высокой переносицы Шань Чао. И в следующий миг холодные, мягкие губы Се Юня прижались к его губам.

Глава 78. Заброшенный сад *NSFW

Шань Чао окаменел. Перед глазами потемнело — холодные мокрые пальцы Се Юня закрыли ему веки, и он ощущал только мягкое прикосновение губ. В следующий момент он рывком отстранился, схватив Се Юня за запястье: — Что ты опять задумал?! Се Юнь, с одной рукой, завернутой за спину, второй оперся о прибрежный камень и приподнялся из воды. Несколько мокрых прядей, как водоросли, налипли на кожу очертив гибкий силуэт. Он насмешливо приподнял бровь: — Ты спрашиваешь меня? Его взгляд проскользил по фигуре Шань Чао сверху вниз, и остановился на явной реакции его тела: — Может, лучше себя спросишь? ...Ноздри Шань Чао раздувались, мускулы спины и плеч напряглись, став похожими на раскаленные камни. Он впился взглядом в Се Юня: — В какую игру ты играешь? Говори, иначе... Се Юнь без усилий развернул и высвободил из захвата свое запястье, скользнул в воду, как рыба, и раздвинул мокрый ворот одеяний. Шань Чао вздрогнул, увидев, как на обнаженной ключице, словно живой, пульсирует светящийся узор, расползаясь по коже! — Благовоние наследного принца провоцирует раскрытие печати Лазурного дракона. Хотя я уже уничтожил источник, запах в его покоях подействовал на меня. Есть несколько способов подавить раскрытие печати, но сейчас доступен только один... — Если не хочешь, — Се Юнь лукаво прищурился, словно находил эту ситуацию забавной, — сходи и приведи мне какую-нибудь служанку. Необязательно именно ты. Шань Чао сглотнул, не в силах вымолвить ни слова. Се Юнь приподнял подбородок, капли воды скатились по его длинной шее, собравшись в ямочке между ключицами. Выражение его лица было насмешливым и коварным, но в то же время в нем сквозила неотразимая, притягательная распутность, от которой невозможно было оторвать взгляда. — Ну что…? — усмехнулся Се Юнь. Шань Чао с силой провел костяшками пальцев по переносице, затем резко обхватил его за плечи и вытащил из воды! Поднявшийся фонтан брызг намочил поблекшую траву на берегу. Шань Чао даже не стал искать комнату в заброшенной усадьбе поблизости — за два шага он донес Се Юня до искусственной пещеры у ручья и прижал его к грубой каменной кладке. Раздевание было настолько стремительным и хаотичным, что напоминало беспорядочные события в пещере восемь лет назад — тогда под натиском чувственной страсти в памяти не осталось четких зрительных образов. Се Юнь стиснул зубы, его лицо выглядело напряженным, и когда мощное тело Шань Чао обнажилось перед ним, он закрыл глаза. В следующий момент он хрипло вскрикнул: — А-ах!.. Ему показалось, будто в его проход грубо втирают гравий, но на самом деле это были лишь пальцы. — Ты... помедленней... Одной рукой Се Юнь вцепился в землю, и тут же резко сжал кулак, оставив в сухой траве четкие следы — Шань Чао добавил еще один палец. Тот не ответил, продолжая разминать вход пальцами, только наклонился для поцелуя — его дыхание дрожало и срывалось, будто он хотел проглотить эти сомкнутые губы. Боль на самом деле была не такой сильной, но воспоминания о мучительном опыте восьмилетней давности вдруг всплыли в памяти на удивление ярко. Се Юнь импульсивно отвернулся, избегая поцелуя, и в тот же миг грубые пальцы Шань Чао выскользнули из него, и внутренний проход тут же сомкнулся, словно с облегчением. Однако ожидаемое облегчение так и не пришло — прежде, чем он успел перевести дух, Шань Чао проложил по его телу дорожку из поцелуев, все ниже, и его пах внезапно обхватило нетерпеливое, влажное, обжигающее давление. Се Юнь мгновенно понял, что тот делает, и хрипло вскрикнул: — Ты... В глазах Шань Чао вспыхнула усмешка, он крепче сжал губы, и Се Юнь тут же с силой выдохнул. Волна наслаждения прорвала плотину его выдержки. Она затопила каждый уголок его тела, сбила с ног, лишила опоры и затянула в пучину острого удовольствия. Се Юнь бессильно обмяк, по его лицу разлился румянец, а не успевшая стечь капелька слюны блеснула в уголке губ, из которых прорывались сдавленные стоны. Клыки Шань Чао легко скользили по самому чувствительному месту, и каждое его движение вызывало тянущую волну наслаждения, на грани муки. — Ах... ты... псом ебаный... — голос Се Юня прерывался, как и его дыхание. Он запрокинул голову, обнажив изгиб хрупкой шеи, а мышцы с внутренней стороны бедер, были напряжены до судорог. Обхваченный крепкими руками, он не мог уклониться от беспощадной ласки, и оргазм, навязанный чужим контролем, обрушился на него как цунами. В глазах потемнело; тело, забывшее о долгих тревожных днях, нечеловеческой усталости, обжигающем огне пожара, выгнулось, дрожа и покорно пропуская сквозь себя каждую волну наслаждения. Шань Чао, поднялся, и , опираясь одной рукой о землю, другой провел по его губам, глядя сверху вниз. Небо низко нависало над ними, серое и тяжелое, будто придавливая собой этот заброшенный двор. Се Юнь, полуобнаженный, прижатый к траве, весь мокрый от купания и пота, был похож на цветок, сорванный с ветки и брошенный к ногам. Шань Чао не шевелился. Его взгляд был пристальным и властным, совсем не таким, как восемь лет назад в той пещере, где все перемешалось в спонтанной, неконтролируемой страсти. Это ощущение было невыносимым для Се Юня, и он, неуверенным от помутневшего сознания движением поднял руку, пытаясь закрыть глаза, но в следующий миг Шань Чао схватил ладонь лизнул ее и нежно поцеловал. Этот поцелуй ласковым как у юного влюбленного, но в то же время он коленом раздвинул бедра Се Юня, и толстый, горячий член грубо уперся в сжатый вход. Игнорируя судорожные попытки сопротивления, он медленно, но неумолимо вошел в него цунь за цунем. — ...! Се Юнь стиснул зубы, каждый мускул его тела дрожал, а на лице застыло выражение, в котором смешались крайнее наслаждение, боль и унижение. Но его вход, влажный и податливый от недавнего оргазма принял свирепое орудие намного легче, чем в прошлый раз, и даже когда головка достигла самой глубокой части, он дважды сжался, словно слегка посасывая. Шань Чао тяжело дыша, наклонился и коснулся кончиком языка пылающего уха Се Юня. Он прошептал: — Теперь это ты — псом ебанный. Се Юнь с резким вдохом открыл рот чтобы бросить ответное ругательство, но его голос сорвался от глубоких, безжалостных толчков. Шань Чао уже с трудом вспоминал детали той ночи восемь лет назад. Воспоминания, к которым возвращаются часто, переживая их снова и снова, теряют четкость. Сейчас он даже не мог сказать наверняка — ругался ли тогда Се Юнь, прерывисто и хрипло, пытался ли вырваться прежде, чем наслаждение последних неистовых движений накрыло их обоих. Но то непристойное, запретное, жаркое возбуждение навсегда врезалось в его сознание. Он знал, что это грех, но все равно снова и снова возвращался к нему, чтобы утолить свою отчаянную, невыносимую жажду. Только сейчас Шань Чао наконец почувствовал, что долгие восемь лет ожидания подошли к концу. И с этого момента, с этого полного, абсолютного обладания, в отношениях между ними что-то изменилось и больше никогда не будет прежним. — Ну как, сейчас тебе нравится больше, чем в прошлый раз? — Шань Чао сжал в горсть волосы на затылке Се Юня, заставляя его смотреть на себя затуманенными от желания и влаги глазами, и, тяжело дыша, переспросил: — Тебе ведь нравится намного больше, правда? Се Юнь резко зажмурил глаза от жесткого толчка. Каждое вторжение заставляло его тело непроизвольно выгибаться. Он лишь судорожно хватал ртом воздух, пытаясь заглушить страх от ощущения, будто его сейчас проткнут насквозь. Но то самое, интимное и сокровенное, место будто обрело собственную волю: когда жесткий клинок вгоняли до предела, оно непроизвольно сжималось, обхватывая его, а при малейшем отступлении пыталось затянуть обратно с влажным звуком, и тогда волны жгучего наслаждения растекались по всему телу, заставляя внутренности плавиться от жара. — ... Се Юнь хотел что-то ответить, но получился только бессвязный стон. Этот сдавленный, насквозь пропитанный мучительной страстью, звук заставил кровь Шань Чао вскипеть. Его возбужденный член, почти не выдерживая напряжения, вгонялся все глубже, выталкивая влагу которая стекала по бедрам на помятую траву. Он наклонился, чтобы поцеловать трепещущие губы Се Юня, и тот почувствовал на языке солоновато-горький привкус. Се Юнь, уже на грани сознания, вдруг понял, что это вкус его же предыдущего оргазма, резко откинулся, стиснув зубы, и замахнулся. Шань Чао уклонился от пощечины, усмехнулся, вдавил Се Юню в рот указательный и средний пальцы и начал двигать их в такт своим толчкам. На губах Се Юня, лишенного возможности сглотнуть,появились капли слюны, увлажняя губы и делая их нестерпимо соблазнительными. Шань Чао пристально смотрел на это словно зверь, впившийся взглядом в прекрасную, податливую добычу, которую держал в когтях, но не мог проглотить, и страстный, яростный рев его сердца отдавался по всему телу. Он мял это нежное тело, будто желая раздавить горячий коржик. Каждый раз, когда он вгонял головку до предела и резко вытаскивал ее, раздавался откровенный влажный звук. — Быстрее... — наслаждение, тягучее, невыносимое, сладостное и похожее на пытку, нарастало в Се Юне и сводило его с ума. — Быстрее... Ну же... — Дай поцеловать себя... — хрипло прошептал Шань Чао, касаясь горячим дыханием его уха. — Один поцелуй, и я кончу. Се Юнь инстинктивно отвернулся, но избежать реальности было невозможно. Он чувствовал каждое движение внутри себя — жесткое, страстное, безжалостное. Он попытался увернуться, чтобы смягчить натиск, но Шань Чао тут же сильнее прижал его, не оставляя ни малейшего шанса на передышку. Каждое глубокое проникновение будто хлестало по его нервам — боль и наслаждение сплетались воедино, отнимая разум, не давая ни секунды покоя. — Один поцелуй… — Шань Чао повторял ему в ухо снова и снова, низкий бархатный голос полный желания и мольбы. Се Юнь больше не мог терпеть. В помутнении от неутоленной похоти он поднял голову, слегка приоткрыв губы. Шань Чао пристально смотрел на него взглядом, полным невыразимой нежности, словно перед ним было самое дорогое сокровище. Наконец он склонился, но лишь слегка дотронулся до уголков губ Се Юня поцелуем, который был легче перышка. Затем неожиданно спустился ниже, впился зубами в изгиб его выгнутой шеи, и, не отпуская, сделал с десяток неукротимых мощных точков и излился в самой глубокой точке. Он кончал долго. Так долго, что Се Юнь потерял счет времени, даже не осознав, что кончил сам. Его сознание уплывало — двойная волна удовольствия поглотила его целиком, утаскивая в темную пучину. Неизвестно сколько времени спустя, холодный воздух заставил его вздрогнуть. — Который час?.. — прошептал он, с трудом возвращаясь к реальности. — Не двигайся, — спокойно ответил Шань Чао. Он держал Се Юня на руках, осторожно обтирая его тело влажной тканью, затем укутал в плотную одежду и положил на лоб прохладный компресс, чтобы сбить жар. Се Юнь оттолкнул его и с усилием приподнялся, оглядываясь. К своему удивлению, он узнал свою служебную комнату в Северной управе. Се Юнь часто оставался ночевать во дворце, поэтому для него выделили крохотную каморку с простой кроватью и столом. Сейчас, во время праздников, в Северной управе людей и так было немного, а сейчас все к тому же бросились тушить пожар в Восточном дворце — снаружи царила мертвая тишина. Блеклый свет заката пробивался сквозь плотную оконную бумагу, окутывая скудную обстановку сероватой дымкой. Се Юнь опустил взгляд. Лазурный узор дракона, прежде почти готовый вырваться наружу, теперь полностью исчез, зато плечи и шея были сплошь покрыты узором из красных отпечатков поцелуев и зубов. — ... — Лицо Се Юня напряглось. Наконец он лишь фыркнул, не проронив ни слова. — О чем задумался? — Шань Чао, полусидя на краю кровати с подогнутой ногой, бросил кусок отжатой ткани в таз с водой и насмешливо продолжил: — Думаешь: «Как псом кусанный», да? Се Юнь: «...» Шань Чао набросил на него плащ на белоснежном меху, затем осторожно собрал его волосы, тщательно стянув их в хвост. Его движения были аккуратными и сосредоточенными, между бровями легла легкая складка — будто он выполнял важнейшую задачу. Завязав ленту, он недовольно осмотрел результат, развязал и завязал снова, на этот раз — бантиком. — Готово, — произнес Шань Чао, коснувшись губами виска Се Юня. — В этот раз... — вдруг проговорил он. Его голос был подчеркнуто спокойным, но в нем улавливалась нотка напряжения: — ...было хоть немного лучше, чем в прошлый? Се Юнь повернул голову, прищурив глаза, и медленно окинул Шань Чао испытующим взглядом. Наконец уголок его губ лениво дрогнул: — Похоже, бордели на границе очень дешевые, да? Так командующий Се отомстил за фразочку про пса. Шань Чао натянул одежду, подошел к двери и открыл ее, чтобы выйти. Но на пороге замедлил шаг, и не смог не обернуться: — Я не... Он замолчал, горько усмехнувшись на себя. — Я иду в Зал Цзычэнь доложить о случившемся, — мягко сказал он. — Отдохни и подожди меня. Когда я вернусь — провожу тебя домой.

Глава 79. Юйлинь

Однако Се Юнь не стал дожидаться, пока Шань Чао придет проводить его. Да и тот попросту не успел бы вернуться. Вспыхнувший в Восточном дворце пожар нанес значительные разрушения, и в императорских покоях царило смятение. В тот же вечер Фань Люйбин, Лю Ичжи и другие сторонники императрицы заявили, что бедствие случилось потому, что государь неоднократно высказывал намерение отречься в пользу наследного принца, и прогневал Небеса. Дай Чжидэ, Чжан Вэньгуань и прочие из фракции Восточного дворца яростно возражали, выдвинув версию о нападении убийц, и в Зале Цзычэнь поднялся невообразимый шум. Император, и без того потрясенный происшедшим, услышав слово «убийцы», лишился чувств. Придворные в спешке позвали лекаря, тот нащупал пульс, выписал снадобье, и после долгой суматохи государь наконец, неспеша, под нетерпеливыми взглядами собравшихся, очнулся. Придя в себя, он не поддержал ни сторонников императрицы, ни фракцию наследника. Сперва он велел выволочь Фань Люйбина и Лю Ичжи, «дерзко рассуждавших о семейных делах Сына Неба», и наказать их десятью ударами бамбуковых палок, а затем оштрафовал Дай Чжидэ и Чжан Вэньгуаня, «сеявших панику», на три месяца жалованья. Таким образом, и императрица, и наследник получили по звонкой пощечине. Ошеломленная толпа еще не успела опомниться, как император изрек высочайшую волю: — Генерал Чжунъу Шань Чао, проявивший преданность и доблесть в спасении государя, жалуется титулом Великого генерала Хуайхуа и сотней золотых. Этот политический ход конем был исполнен с таким мастерством, что у всех присутствующих мгновенно зародился один и тот же вопрос: «А не притворялся ли наш император, когда падал в обморок?» Они поторопились с размышлениями. Потому что вслед за этим император обнародовал еще один указ, который попросту поверг всех в ступор: — Левый и правый гарнизоны ворот Сюаньу, учрежденные в годы правления императора Тай-цзуна, отныне выделяются из состава войск Южной стражи и переименовываются в Левую и Правую гвардии Юйлинь. ...— Гвардию Юйлинь вверить под начало вновь назначенного генерала Хуайхуа Шань Чао. Отныне ее исключительной обязанностью становится охрана императорского Запретного города. Малейшее отклонение недопустимо. Цинь-цы. Вот так, ослабив обе фракции — и императрицы, и наследного принца, — укрепив свою власть над столичной гвардией он неожиданно для всех подорвал влияние Северной стражи и полностью изменил всю систему защиты дворца. Даже сам Шань Чао замер в оцепенении посреди тронного зала. На Зал Цзычэнь опустилась гробовая тишина. Две, еще мгновение назад готовые броситься друг на друга, враждующие фракции сейчас словно онемели. *** — ...Мертва, — едва слышно проронил Мин Чунъянь. В буддийском зале дворца Линлуань позолоченные изваяния будд, курильницы с благовониями, молитвенные циновки — все терялось в безбрежности зала, выложенного лазурными плитами. Через высокие ажурные оконные решетки была видна бездонная высь ясного небосвода, а в отдалении — бескрайнее море загнутых кверху карнизов Дамингуна. Мин Чунъянь взмахнул рукой — и ученики, почтительно склонившись, бесшумно удалились. В опустевшем святилище он сложил ладони в молитвенном жесте, закрыл глаза и зашептал странные, никому не понятные слова. Прошло некоторое время, и за окном беззвучно пронеслась птица. Мин Чунъянь внезапно открыл глаза и встретился взглядом со статуей божества напротив него через дымок курильниц. — ...Командующий Се. Се Юнь, скрестив руки на груди, замер на границе света и тени, словно призрак, затем шагнул вперед и встал за спиной Мин Чунъяня. Холодным взглядом скользнув по изваянию Будды, он произнес: — Давно не виделись, господин Мин. Как поживаете? Мин Чунъян не обернулся: — Голос у командующего Се слегка охрипший. Как поживаете Вы сами? С тех пор, как восемь лет назад императорская чета совершила жертвоприношение на горе Тайшань, доверие императрицы к Мин Чунъяню росло не по дням, а по часам. Для него даже выстроили в Запретном городе дворец Линлуань — место для уединенных практик,чтобы беседовать о путях духов и бессмертных. Мин Чунъян прекрасно понимал, что чиновники и конфуцианские ученые не потерпят, чтобы даос-предсказатель наставлял их в государственных делах, а потому добровольно затворился во дворце Линлуань, редко показываясь наружу. Если посчитать, с Се Юнем они не виделись уже около полугода. Се Юнь проигнорировал замечание об охрипшем голосе: — Какую сутру Вы только что читали, господин Мин? — Не сутру. Всего лишь несколько молитвенных слов. — О? По какому поводу молились? — ...Только что узнал, что невеста командующего Се покинула этот мир. Произнес несколько слов на прощание — пусть хоть малая часть моих напутствий сопроводит ее душу. После нескольких мгновений тишины рука Се Юня легла на напряженное плечо Мин Чунъяня: — Ты знаешь, как умерла Мяожун? Тело Мин Чунъяня странно вздрогнуло, а Се Юнь неторопливо продолжал: — Говорят, в пустошах Цяньчжоу растет трава под названием «Путы дракона». Аромат ее тонкий, почти неуловимый, но назойливый. Несколько десятилетий назад род Лазурных драконов покинул те места, совершив долгое путешествие, из-за того, что узнал об ужасном свойстве этой травы — она способна спровоцировать насильственное раскрытие печати, истощая жизненные силы носителя до изнеможения и смерти. …— Я думал, это растение уже вымерло. Но кто бы мог подумать, что несколько дней назад, когда в Восточном дворце случился пожар, я почувствовал ее запах, который шел из внутренних покоев... Мин Чунъянь горько усмехнулся: — И как же командующему Се удалось избежать раскрытия печати? Бац!!.. Тело Мин Чунъяня вдруг развернулось в воздухе, и он упал на пол, задрав голову к потолку. Горло его оказалось сжатым стальной хваткой Се Юня, стоящего над ним. От боли и удушья у него потемнело в глазах. — Я долго думал об этом,— тихо произнес Се Юнь.— Ты единственный среди смертных знаешь о существовании «Пут дракона». — Не знаю я! — Мин Чунъянь попытался вырваться, его голос его зазвенел от напряжения. — Я ничего не знаю! Клянусь! Тайа со звоном вышел из ножен, его лезвие вонзилось в плиту перед самым лицом Мин Чунъяня, и убийственная ци меча оставила кровавую царапину на его щеке. — Клянешься? — ледяным тоном спросил Се Юнь. — Клянусь! — Мастер предсказатель! Кто здесь? Ты, наглец, немедленно прекрати! Ученики дворца Линлуань услышали шум и ворвались в зал для молитв. Но в следующий миг Тайа был выдернут из пола, и Се Юнь, развернув запястье, послал в их сторону невидимую волну ци меча, отшвырнув всех ударом в грудь! Крики боли один за другим наполнили зал, а Се Юнь, схватив Мин Чунъяня за воротник, поволок его к выходу как цыпленка. Лицо даоса посинело от удушья, и он яростно вырывался: — Пустите! Это правда не я, командующий Се!.. — Раз так, я отвезу тебя в горы в Лянчжоу, чтобы ты лично объяснил всему роду Лазурных драконов, как умерла Ян Мяожун. У них есть множество способов заставить тебя говорить правду. Лицо Мин Чунъяня исказилось. Внезапно его тело рассыпалось на стаю черных птиц, хлынувшую вглубь зала. Дзинь!.. Острый меч упал сверху на летящих птиц. Мин Чунъянь материализовался в цуне от клинка, чуть не лишившись половины лица. — Чего испугался? — усмехнулся Се Юнь и ударом кулака в челюсть отправил его на пол! Мин Чунъянь даже не успел уклониться. В ушах оглушительно зазвенело, а во рту словно вылетели все зубы разом. Когда он немного пришел в себя от адской боли, то понял, что лежит на спине, а на грудь ему давит колено Се Юня с такой силой, что легкие вот-вот вылезут через горло. ...Мин Чунъянь, с головы до ног перемазанный в крови, уставился на холодное и прекрасное лицо Се Юня и с трудом выдавил горькую усмешку: — Ч-что.. что Вы задумали? Внезапно грудь пронзил холодок, а вслед за ним — боль: Се Юнь наотмашь рассек петли на его одежде, и из-под клинка с левой стороны груди потекла кровь. — Командующий Се... прекрасен как картина... Стоит лишь пожелать... я добровольно стану Вашей подушкой, зачем же... так жестоко... Айа! Хлясь!!.. Лицо Мин Чунъяня резко дернулось в сторону — четыре алые полосы мгновенно проступили на щеке. — Я правда не... Аай! Еще одна пощечина — теперь следы украшали обе щеки. Еще немного, и лицо предсказателя станет похоже на свиную голову. — П-пощадите! Пощадите, командующий! — бессвязно лепетал Мин Чунъянь. — Бьете — так хотя бы не по лицу! Мы же... оба чиновники, оба — пешки в чужих руках... Его голос оборвался — острие Тайа впилось в грудь, в половине цуня от сердца. Еще чуть-чуть — и клинок проткнет и вынет его живьем. — Одни пешки дотягивают до конца игры, — Се Юнь наклонился так, что его лицо оказалось прямо перед перекошенным от ужаса лицом Мин Чунъяня, — а другие рассыпаются в прах на полпути. Похоже, ты выбрал второе. Взгляд Мин Чунъяня дрогнул. Перед его мысленным взором пронеслось множество различных вариантов развития этого инцидента, но все сводилось к холодному острию меча, упирающемуся в его грудь. — Я... не зна... — наконец выдавил он с трудом. Голос императорского предсказателя потерял прежнюю игривость и осип: — Я не знал... что умрете не Вы... Прошла как будто вечность, прежде чем Тайа медленно отодвинулся от его тела. Капли крови звонко упали на пол с клинка, отражаясь в зрачках двух людей, вперившихся друг в друга взглядами. — Кто просил у тебя «Путы дракона»? — спокойно спросил Се Юнь. — Наследник или... императрица? *** Усадьба командующего императорской стражей. Дверь со скрипом отворилась, и Се Юнь переступил порог — но внезапно замер на месте. В кресле спиной к нему сидела мужественная фигура, листая книгу: — Раз уж возвращаешься домой, зачем лезть через стены и прятаться, словно вор? — Великий генерал Хуайхуа, — с ледяной усмешкой процедил Се Юнь, подойдя к столу и резко постучал костяшками пальцев по дереву: — Это мое кресло. Освобождай. Шань Чао несколько мгновений изучающе смотрел на него, затем неожиданно закрыл книгу, поднялся и с легкой улыбкой отступил на шаг, жестом приглашая занять место: — Виноват, наставник, я ошибся. Прошу простить. — Значит, гвардия Юйлинь, которая днем и ночью стоит под стенами моего дома, тоже просто ошиблась местом? Император повелел тебе разыскивать зачинщиков пожара в Восточном дворце, а чем ты занимаешься? Зачем расставил охрану вокруг моей усадьбы? — Твоя жизнь дороже жизни наследника. Се Юнь медленно окинул Шань Чао оценивающим взглядом, затем вдруг с любопытством потер подбородок. — А разве другая половина гвардии Юйлинь не отправилась ходить кругами вокруг принца? Вижу, жизнь наследника значит для тебя ровно столько же, сколько и жизнь твоего наставника. На этот раз Шань Чао не нашел, что возразить. Наконец, словно сдаваясь, он покачал головой и рассмеялся. — Другая половина гвардии Юйлинь, которая охраняет принца, тоже оберегает тебя от совершения тяжкого преступления, например, убийства... Так что они обе защищают наставника, не так ли? Се Юнь поднял изящный указательный палец и покачал им в шутливом жесте, но в его глазах не было и намека на улыбку: — Ты боишься, что я нашел во дворце наследного принца причину внезапного пробуждения печати Мяожун, и теперь ворвусь в покои наследника, чтобы прикончить его на месте этим мечом? Шань Чао молчал, но его лицо ясно выражало согласие. — Генерал, — насмешливо произнес Се Юнь, — я растил тебя на северной границе; когда вернулся в столицу — обучил Цзиньсинь; вытащил Ма Синя из императорской темницы и годами терпеливо наставлял его, да и других гвардейцев Северной стражи — стольких, что не сосчитать. А про мимолетные наставничества я даже не упоминаю. ...— Но из всех самым глупым был именно ты. Тонкие, четко очерченные губы Шань Чао дрогнули: — Почему? — Неважно, — Се Юнь опустился в кресло и небрежно бросил: — Самые глупые ученики обычно больше всего нравятся учителям. Так уж устроен этот несправедливый мир. — Генерал Шань... Генерал Шань собрался ответить, но Се Юнь лениво продолжил: — Помнишь Хэлань Миньчжи? Это имя давно уже не упоминалось, и Шань Чао потребовалось несколько мгновений, чтобы его вспомнить. Он настороженно ответил: — Помню. — Три года назад, когда скончалась матушка императрицы, госпожа Ян, Хэлань Миньчжи присвоил часть денег, выделенных на похороны. Когда это вскрылось, его сослали в Чжаочжоу. Но императрица не удовлетворилась этим и послала ему яд, кинжал и белый шелк, вынудив покончить с собой. Большинство ученых, друживших с ним, тоже отправили в ссылку в Линнань. Шань Чао все еще размышлял, к чему было вспоминать это имя, как вдруг Се Юнь продолжил: — Но я не об этом. ...— Я к тому, что когда-то ты спрашивал меня, почему Хэлань Миньчжи люто ненавидел меня, шел на разные подлости, подстраивал раз за разом всякие козни... «Разве не потому, что ты лично избил его до полусмерти, раздел догола и выбросил у ворот увеселительного дома?» — подумал про себя Шань Чао. Но Се Юнь неожиданно сменил направление его мыслей, назвав имя, которое Шань Чао не слышал уже много лет: — Это все из-за Инь Кайяна.

***

Примечания

Фань Люйбин (范履冰) и Лю Ичжи (刘祎之) Лю Ичжи Был одним из самых доверенных и влиятельных советников У Цзэтянь. Пишут, что императрица доверяла ему настолько, что позволяла ему просматривать доклады других чиновников и составлять указы, которые она потом только бегло просматривала и подписывала. По мере укрепления собственной власти У Цзэтянь становилась все более подозрительной и жестокой. Лю Ичжи как-то раз, беседуя в кругу своих, сказал: «Если бы императрица вернула всю власть императору (это про Ли Даня, который тогда еще был ее марионеткой), разве не заслужила бы доверия и уважения? Зачем ей нужно править так жестко?» Эта фраза была немедленно донесена до императрицы. Он тут же был арестован по обвинению в коррупции и нелояльности. Зная нрав императрицы, он предпочел не дожидаться публичной казни и покончил с собой в тюрьме. У Цзэтянь, разгневанная тем, что он уклонился от положенного ему наказания, приказала казнить его уже мертвое тело — отрубить голову. Фань Люйбин Он служил исправно, занимал высокие посты, никогда не делал сомнительных высказываний или поступков. Но среди отобранных им людей на государственные экзамены оказался кто-то, кто потом был заподозрен в нелояльности к императрице. По этому обвинению Фань Люйбин был арестован и казнен. Как сказал «Андрюша Штаден, немец опричный» в фильме «Царь» Павла Лунгина: «Тот, кто ближе к государю – тот обжигается. А тот, кто дальше – замерзает».

Глава 80. Скрытые течения

* «Скрытые/темные течения» (暗涌). Созвучно с «Темными вратами». Метафора подавляемых эмоций, скрытого напряжения, конфликта между персонажами.

***

— ...Инь Кайян? — М-м, — Се Юнь небрежно бросил обратно на стол книгу, которую до этого листал Шань Чао, и невозмутимо продолжил: — В первый раз я увидел Хэлань Миньчжи в «Темных вратах». Его новая семья, клан У, подарила его Инь Кайяну. Шань Чао сначала не понял смысла слова «подарила», но затем его охватило ощущение абсурда: — Его собственная семья? — Отец Хэлань Миньчжи рано умер. Его мать, госпожа У, сестра императрицы У, и младшая сестра, Хэлань-ши, княгиня Вэй, обе были фаворитками императора Гао-цзуна. Более того, госпожа У родила нынешнего князя Юн, Ли Сяня. Се Юнь, казалось, находил это забавным: — Впрочем, это уже потом. А до того как мать и дочь вошли в милость, императрица только вернулась из монастыря Ганье, и ее положение при дворе было шатким — даже жизнь висела на волоске. Поскольку император тогда сильно зависел от «Темных врат»... ...— Семья У, видимо, неверно истолковала вкусы Инь Кайяна и преподнесла ему юного Хэлань Миньчжи в дар, чтобы заручиться его поддержкой. Шань Чао онемел. Се Юнь же, привыкший к развращенным и жестоким нравам верхушки власти, даже находил это занятным: — В последующие годы Хэлань Миньчжи стал главным связующим звеном между императрицей и «Темными вратами» и приобрел в столице большое влияние. В те годы, когда Инь Кайян увел «Темные врата» в цзянху, Хэлань Миньчжи держался в тени. Но сейчас, после жертвоприношений на горе Тайшань, Инь Кайян вернулся в Чанъань, «Темные врата» снова стали значимы при дворе, и Хэлань Миньчжи снова вылез на белый свет — даже императрица стала его опасаться. Шань Чао спросил: — Но какое это имеет отношение к тому, что он тебя преследовал? Се Юнь насмешливо приподнял брови и усмехнулся: — Потому что Хэлань Миньчжи… когда-то, встретив меня в потайном ходе, тоже неверно истолковал мои отношения с Инь Кайяном. Они долго смотрели друг на друга — в глазах Шань Чао читалось неверие, а Се Юнь забавлялся, едва заметно приподняв бровь. — Неправильно истолковал? — наконец спросил Шань Чао. Взгляд Се Юня непроизвольно заискрился насмешкой: — Совершенно неправильно. Просто к тому моменту, когда я наконец понял, почему он так меня возненавидел… прошло уже несколько лет. Объясняться было поздно. Тайна, годами волновавшая Чанъань, наконец раскрылась. Шань Чао пристально смотрел на Се Юня, затем спросил: — И зачем ты мне все это рассказываешь? — Просто так. Я лишь хочу сказать: столичные интриги сложны. Многие распри — не то, чем кажутся. Многие люди — не те, за кого себя выдают. Так что если хочешь спасти наследного принца... нападать на одного меня бесполезно. Се Юнь расслабленно откинулся в кресле, закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди, лениво наблюдая за Шань Чао. Поза выгодно подчеркивала его длинные ноги и соблазнительный изгиб спины между плечами и поясницей. Шань Чао задержал взгляд на этом изгибе, но через мгновение заставил себя отвести глаза: — Ясно. Благодарю учителя за наставление. — Раз уж я начал тебя наставлять... — Се Юнь игриво продолжил, — ты видел князя Юна, когда провожал наследника? — ... — Как тебе второй принц? Шань Чао на мгновение задумался, затем выбрал намеренно нейтральный ответ: — Обладает обликом дракона и характером феникса, достойный сын императора. Шань Чао не был уверен, не показалось ли ему, но после этих слов взгляд Се Юня внезапно стал пристальным, а в его глубине как будто таился смешок. — ...Что-то не так? Се Юнь лениво отвел глаза и протянул: — Как думаешь, может ли князь Юн заменить наследника? Шань Чао остолбенел. — Конечно, ты считаешь, что нет. В твоих глазах наш болезненный, меланхоличный наследник совершенен, — Се Юнь язвительно усмехнулся. — Но то, что ты думаешь так, не значит, что другие принцы так думают... или их приближенные. — То есть, кто-то хочет свергнуть наследного принца? Се Юнь лукаво прищурился: — Я такого не говорил. В сознании Шань Чао невольно всплыли образы из того дня в заброшенном саду: как Се Юнь изгибался под ним; его лицо, искаженное от желания и боли; глаза, наполненные влажным блеском. Он понял, что только в те моменты Се Юнь был действительно настоящим — без показной распущенности, без жестокой усмешки, обычно сквозящей изнутри. — Выйди, — Се Юнь указал ладонью на дверь небрежным жестом. — Раз явился следить за мной — изволь стоять снаружи. Если понадобишься — я позову. Шань Чао: «...» Он развернулся к выходу, но вдруг замер, его кадык нервно дрогнул. — Я знаю, что наследник не станет мудрым правителем, — неожиданно произнес он. Рука Се Юня, уже потянувшаяся к кисти на подставке, застыла в воздухе. — Но отнимать права на престол у законного наследника — тяжкое преступление. Я не хочу, чтобы ты оказался замешан в этой борьбе и стал еще одной виновной без вины погибшей душой, которую тихо убрали или казнили без суда. ...— Поэтому... вторая половина гвардии Юйлинь, охраняющая наследника — это твоя защита. За его спиной воцарилась гробовая тишина. Шань Чао вышел, тихо прикрыв за собой дверь. *** Спустя мгновение в кабинете раздался легкий стук по оконной решетке, и в комнату бесшумно проскользнула стройная фигура в облегающем алом платье. Девушка присела в почтительном поклоне и прошептала: — Командующий Се... Се Юнь, погруженный в чтение бумаг за столом, лишь поднял ладонь и указал ею на дверь — мол, почему не вошла как положено? — Прошу прощения, — это была Цзиньсинь, в ее голосе смешивались смех и досада. — Я заметила снаружи человека в пурпурном с золотым поясом... Того самого генерала Хуайхуа третьего ранга, недавно назначенного императорским указом... Се Юнь, не оборачиваясь, бросил: — Разве третьему рангу не позволяется стоять у моих дверей? — Эм... ну... формально... — Тогда и вопросов нет. Он достал из лакированной шкатулки с золотой инкрустацией флакон из белоснежного нефрита. Цзиньсинь подошла ближе. Внутри был алый порошок, без запаха, цвета свежей крови, удивительно яркий. Се Юнь встряхнул флакон, в его глазах отразилось глубокое раздумье. — Он приходил к тебе? — спросил он наконец. Цзиньсинь, тут же превратившись из кокетливой девушки в серьезного подчиненного, опустилась на одно колено: — Да. — Что он говорил? — Все те же сладкие речи, которыми когда-то соблазнял других женщин, обещал богатство и покровительство... Не стоит повторять. Цзиньсинь ожидала, что Се Юнь, как обычно, язвительно прокомментирует, но он лишь задумчиво кивнул и поставил перед ней флакон: — Императрица У раздобыла это, допросив нескольких бывших слуг семьи советника Лю — родни низложенной императрицы Ван. ...— Его Величество ненавидит колдовские ритуалы — именно за это была свергнута императрица Ван. Если просочатся слухи, даже императрица У не избежит расплаты. Поэтому... Он пристально посмотрел на Цзиньсинь: — Этот план крайне опасен. После выполнения — уничтожить все следы. Не должно остаться никаких доказательств. Цзиньсинь кивнула, взяла флакон, но потом замешкалась: — Командующий Се... Се Юнь искоса взглянул на нее. — Даже когда улики буду уничтожены... это знают Небеса, Земля, императрица... и Вы. Как говорят: «Когда птиц не останется — лук уберут, когда зайцев не станет — собак сварят». Сейчас еще не конец... но если план сработает, ничто не помешает У Цзэтянь взойти на престол. И тогда Вы... Ее голос дрогнул, она опустила голову. С ее места были видны лишь ноги Се Юня — одна стояла на плитке с узором лотоса, а другая, которая раньше была закинута на колено, теперь медленно опустилась на пол. Затем она ощутила, как он наклонился к ее уху и тихо усмехнулся: — Ты думаешь, я не предвижу этот день? — ... Сердце Цзиньсинь бешено забилось в груди. Прошла долгая пауза, прежде чем она прошептала едва слышно: — Тогда почему командующий... почему остается безоговорочно преданным императрице? Тот, кто стоит снаружи... настолько же благороден; выпестован Вами в течение многих лет, предан Вам без тени сомнений. Он во всех отношениях... Стиснув зубы и собрав всю свою храбрость, она дрожащим голосом закончила: — ...гораздо более подходящий. Но командующий неизменно холоден с ним, даже намеренно отталкивает... Зная характер Се Юня, она понимала: если он не убил ее на месте, это уже проявление невероятного снисхождения по старой памяти. В кабинете воцарилась гробовая тишина, где даже дыхание казалось оглушительно громким. Прошло очень долгое время. Колени Цзиньсинь онемели от долгого пребывания в поклоне, прежде чем Се Юнь наконец рассмеялся, неторопливо и тихо. — Ты хочешь сказать, что мне не стоит выставлять чиновника третьего ранга за дверь, опасаясь его мести, когда он взлетит выше, так? Цзиньсинь не осмелилась ответить. — Хм, — неожиданно улыбнулся Се Юнь. — Разумно. Я планировал выделить ему на обед половину паровой булочки, но теперь, из уважения к тебе, добавлю еще две чашки солений. Единственным желанием Цзиньсинь было потерять сознание. Однако Се Юнь не шутил. Главная особенность командующего императорской стражей Се заключалась в том, что он всегда исполнял обещанное и никогда не ограничивался пустыми угрозами. В полдень в усадьбе Се подали обед. Управляющий лично внес в кабинет просторный ларец с блюдами, в котором красовались с десяток яств: «Светящиеся креветки на углях», «Белый дракон в специях», «Оленина с курицей», «Филе под гвоздичным соусом» и прочие горячие блюда; разные десерты — «Нефритовая роса», «Румяней императрицы», «Золотистые молочные пирожки», «Сладкие снежки» и другие; а также каша «Долголетие», рулетики «Вечная весна» — всего в изобилии. Через мгновение управляющий вышел с виноватой улыбкой, неся белоснежное блюдо, на котором лежал хлебец из грубой смешанной муки, да две скромные чашки с соленьями. — Великий генерал… — управляющий утер мнимый пот со лба, — командующий Се изволил сказать, что наши запасы скудны, но он поделился с Вами последним... Соблаговолите... проявить снисхождение... Он незаметно отступил на шаг, опасаясь, что сейчас этот влиятельный генерал Хуайхуа в гневе обнажит меч и прикончит его на месте. Но Шань Чао лишь пристально взглянул на лепешку, затем странно усмехнулся и принял блюдо: — Раз наставник соблаговолил одарить — как осмелюсь отказаться? Благодарю. Управляющий поспешно ретировался, а Шань Чао, подоткнув полы служебного мундира, непринужденно и вольно уселся на галерее у дверей кабинета и принялся уплетать лепешку с соленьями. Съев несколько кусочков, он даже нашел ее довольно вкусной и, обернувшись к закрытой двери, весело окликнул: — Повара в усадьбе командующего Се и впрямь искусны! Наставник, как Вам яства? Се Юнь, едва притронувшись к еде, лениво ковырялся серебряной ложечкой в рисе. Услышав вопрос, он со звоном бросил ложку и рявкнул: — Ешь уже! Услышав его голос из-за двери, Шань Чао рассмеялся. — …Се Юнь, — тихо спросил он, — как же ты, такой привередливый в еде, в юности выживал в пустыне? За дверью воцарилась тишина. Долгая-долгая. Шань Чао, опустошив блюдо, отставил его в сторону и, подперев голову рукой, уставился в безоблачное лазурное небо. Наконец сквозь щель двери донесся холодный голос: — Вот поэтому в те годы я не раз мечтал прикончить тебя, чтобы сделать жаркое на костре, не знал? В глазах Шань Чао, отражавших бездонную лазурь небосвода, медленно проступила улыбка, как отблеск далеких воспоминаний. Но не прошло и часа, как грубая лепешка переварилась, и чиновник третьего ранга, мучимый зверским голодом, чуть не ворвался в кабинет, чтобы живьем сожрать своего нежного как бабочка наставника. К счастью, Цзиньсинь чем больше думала о ситуации, тем сильнее беспокоилась. Тайком подкупив поваров усадьбы Се, она, крадучись как воришка, принесла генералу Хуайхуа тушеную курицу с тремя начинками — жирную, упругую и ароматную. Генерал Шань, присев на ступени, в мгновение ока расправился с целой тушкой и, наконец удовлетворившись, смог пережить этот день. *** Тем временем Цзиньсинь, крепко сжимая в рукаве нефритовый флакон, поспешно миновала ворота Сюаньу и направилась к Северной управе. На дорожке ее ждал мужчина в темно-синих одеждах, одетый как дворцовый слуга. Обернувшись, он улыбнулся: — Госпожа Цзиньсинь. Она остановилась, и соблазнительные глаза прищурились: — Чжао... Дао... Шэн...

Глава 81. Мятежник

* «Мятежник» (逆徒). Двойной смысл из-за многозначности иероглифов.

徒 имеет значение и «ученик», и просто «человек/личность (нехорошая)», поэтому может относиться и к Шань Чао, и к Се Юню.

Самая явная интерпретация — «мятежный ученик», она появляется в тексте. Другое значение – «человек, поднявший мятеж». А еще «изменник», пусть даже если отношения у них не совсем понятные.

А если учесть значение «бесполезный», то получается – «бессмысленное сопротивление» и тут тоже скрытые намеки.

***

Еще во второй год под девизом правления Сяньцин нынешний император объявил Лоян восточной столицей и повелел отстроить в нем такой Запретный город что залы и павильоны встали тесными рядами, а их великолепие и величие уже не уступали Чанъаню. «Хуанхэ явила планы, Лошуй явила письмена — и Совершенные мужи взяли их за образец». Три древние династии выбирали земли между Хуанхэ и Лошуй для своих столиц. Чем старше становился император, тем больше он любил подолгу задерживаться во дворце Лояна. Однако впервые за долгие годы он взял с собой в поездку и наследного принца. Что же касается самого наследного принца, то его участь была довольно незавидной. Возлюбленная умерла, дворец сгорел, а его старший брат Шань, которому он когда-то доверил свою жизнь, кто был для него отрадой сердца и души, теперь только хмурился. И тому же приставил к нему гвардейцев из стражи Юйлинь для личной охраны, которые окружали его день и ночь, не позволяя сделать лишний шаг. От всего этого у него невольно пропал интерес ко всему, и он чувстовал себя, словно рыба, выброшенная на берег. Но едва он ступил в роскошный дворец, утопающий в цветущих пионах, как сразу ожил — даже кашель с кровью, мучивший его всю зиму, стал реже. Его Величество, увидев такое улучшение, обрадовался и той же ночью устроил пир во дворце Линьчжи, дабы разделить свою радость с чиновниками. Однако придворные дураками не были и прекрасно понимали, почему Святейший Владыка так обрадовался: как только здоровье наследного принца поправится — он сможет отречься от престола в его пользу. Нынешнего императора нельзя было назвать немилосердным и негуманным правителем, но он был, пожалуй, даже слишком добродетелен. В молодости, с помощью императрицы он очистил двор от альянса старых аристократических кланов Гуаньлун, но потом управление и другими делами постепенно перешло в руки императрицы, и вернуть его себе уже не удалось. Потом, подолгу оставаясь в Лояне, он назначал насленого принца регентом, но тот, слабый и болезненный, не интересовался мирскими делами. Все важные и мелкие вопросы в управлении государством перешли в ведение важных чиновников из фракции Восточного дворца, таких, как Дай Чжидэ и Чжан Вэньгуань. Таким образом, все без исключения государственные дела запутывались в этом противоборстве враждующих сил — императрицы, наследного принца, советников и других — это приводило к невероятной волоките, и порой к совершенно противоречивым указам, «оглобли — на юг, колея — на север». Император страдал из-за этого от головных болейц и мечтал навести порядок при дворе, но из-за усугубляющихся мигреней и проблем со зрением в итоге вынужден был сдаться. Теперь он лишь всем сердцем ждал, когда здоровье наследного принца окрепнет, чтобы он мог отречься от престола и стать «Верховным императором», безмятежным и свободным от забот. *** Наследный поставил винный кубок на стол и провозгласил: — Наградить! Шань Чао, не выдержав, похлопал его по плечу: — Ваше Высочество, пейте поменьше. Наследный принц на самом деле выпил не так много, но «вино не пьянит — человек пьянит себя сам» — к этому моменту его лицо уже порозовело. Он отмахнулся, показывая, что все в порядке, и повернулся к придворному евнуху: — Кто та девушка, которая играет на пипе? Музыканты и танцовщицы на пиру были подарены местными чиновниками и богачами Лояна. Девушка, играющая на пипе, была одета в простые белые одежды, ее лицо скрывала легкая вуаль, а в глазах, казалось, читалась бесконечная нежность. Наследник уже дважды велел наградить ее, но Шань Чао совершенно не понимал, чем же так хорошо ее искусство. Ему казалось, что ее музыка даже в подметки не годится той мелодии, которую Се Юнь когда-то в пустыне наигрывал на свернутом листке. Девушка подняла свои прекрасные глаза и обвела взглядом зал, но когда поднесли награду от наследника престола, она даже не взглянула на подарок и не встала, чтобы выразить благодарность. И тут Шань Чао наконец понял, почему принц топит горе в вине — черты ее лица до бли были похожи на Ян Мяожун! Сердце Шань Чао екнуло, и он повернулся, чтобы взглянуть на Се Юня. Тот сидел за пиршественным столом неподалеку, в свободных одеждах с широкими рукавами. Он ритмично постукивал чистой серебряной палочкой для еды о краешек стола, будто подпевая себе с полузакрытыми глазами. Посреди шумного дворцового пира, среди звона чарок, он выглядел словно сошедшим с картины. Потом он, словно почувствовав на себе пылающий пристальный взгляд, повернул голову и встретился глазами с Шань Чао. —... Они смотрели друг на друга несколько мгновений, затем в уголке губ Се Юня проявилась насмешливая улыбка. Он снял с пальца кольцо из красной яшмы и передал его евнуху рядом с собой, что-то негромко сказав. В сердце Дань Чао внезапно вспыхнуло дурное предчувствие. И точно — спустя мгновение евнух поспешно подошел к девушке с пипой и вручил ей бархатный поднос с яшмовым кольцом! — Главнокомандующий, Вы... — тревожно проговорила Цзиньсинь, стоявшая сзади... Се Юнь с улыбкой отхлебнул вина: — Цзиньсинь. — Да? — Если бы ты все еще выступала на улицах и получила награду одновременно от наследного принца и от меня... Кому из нас ты бы предпочла выразить благодарность? Цзиньсинь взглянула на сидящего поотдаль тщедушного и пьяного наследного принца и фыркнула со смешком: — Говорят, все мужчины в мире жаждут красоты, но кто знает, что женщины ценят ее еще больше? Разве ответ на этот вопрос не очевиден, господин главнокомандующий? — Вот именно, — кивнул Се Юнь. Тем временем евнух что-то шепнул девушке на ухо. Ее пальцы замерли на струнах, прекрасные глаза устремились на Се Юня, затем она поднялась, грациозно сделала церемониальное приветствие и в итоге склонилась в глубоком реверансе через половину зала! Се Юнь с улыбкой кивнул, демонстрируя изысканные манеры, словно не замечая устремленных на него со всех сторон взглядов, полных самых разных чувств. Шань Чао тяжело вздохнул и, не проронив ни слова, отвернулся. А вот наследный принц не мог стерпеть такую намеренную и дерзкую провокацию Се Юня. Он был уже нетрезв, и старые и новые обиды захлестнули его как волна. Из-за того, что император и императрица присутствовали на пиру во главе зала, он не мог устроить сцену, поэтому лишь со стуком бросил на стол палочки для еды, встал и, не оборачиваясь, покинул пир. — Ваше высочество! — воскликнул Шань Чао. — Все... все в порядке, — сквозь зубы процедил принц. — Я... вернусь во дворец... вино выветрится, и вернусь... «Ну почему принц не может держать себя в руках?» — с досадой подумал Шань Чао. Ситуация была довольно деликатной. Он уже начал движение, собираясь последовать за принцем для охраны, но внезапно замер. Музыка смолкла, в зал впорхнули новые танцовщицы в алых одеяниях. Та девушка пипой и другие почтительно поклонились императорской чете и удалились. Се Юнь бросил на Шань Чао взгляд, казалось бы, случайный, но многозначительный, неожиданно поднялся с места и направился к выходу с другой стороны зала! Не раздумывая ни секунды, Шань Чао приказал заместителю командующего стражей Юйлинь следовать за наследником, а сам бесшумно вышел из зала.покинул пир. Не раздумывая ни секунды, Шань Чао приказал заместителю командующего гвардией Юйлинь следовать за наследным принцем, а сам бесшумно вышел из зала. За главным залом тянулись извилистые крытые галереи, ведущие к боковым павильонам и теплым кабинетам вдалеке. Шань Чао сделал несколько шагов по коридору, но силуэт Се Юня уже исчез среди поворотов и перил. Добравшись до боковых помещений, он распахивал дверь за дверью, потратив на поиски добрые полчаса, как вдруг его шаги резко замерли. Сквозь щель в резной бумажной двери он увидел Се Юня, сидящего в кресле вполоборота к нему. Девушка, игравшая на пипе, стояла перед ним на коленях, и ее душистые плечи были полуобнажены… Шань Чао глубоко вдохнул и с грохотом распахнул дверь. — Цзяннань? Так твоя семья из Янчжоу? — услышал он небрежный смешок Се Юня. Шань Чао одним широким шагом вломился в теплый павильон. Девушка обернулась, мельком увидела его лицо, мрачнее черной тучи, и вскрикнула: — Ах! Не дожидаясь, когда ее возглас, мелодичный словно птичья трель, затихнет, Шань Чао схватил девушку как цыпленка, выволок за дверь и, достав из рукава кусочек золота, вежливо произнес: — Девушка, Вас ищет Ваша матушка. Вам пора возвращаться. Не дав опомниться перепуганной певичке, он с треском захлопнул перед ней дверь. — Мятеж, — усмехнулся Се Юнь, откинувшись в кресле и подперев подбородок. — Даже не даешь наставнику развлечься. Идешь против моей воли, ученик. Не боишься пятидесяти ударов плетью? Шань Чао внезапно подхватил Се Юня на руки, прижал к стене, и приподнял его лицо за подбородок. Они оказались в одном дыхании друг от друга. Шань Чао был выше и мрачно вглядывался сверху вниз в глаза Се Юня: — Это ты называешь «идти против твоей воли»? Се Юнь язвительно спросил: — Что ты задумал? — Против твоей воли можно зайти и дальше, — прошептал Шань Чао ему в ухо и еще сильнее придавил его к стене. Се Юнь тихо охнул от давления, его стройная спина вжалась в стену, и он оказался прижатым к Шань Чао без малейшего просвета. В следующее мгновение горячие губы молодого мужчины грубо накрыли его рот. Это был звериный, страстный поцелуй, полный жажды обладания — настолько нетерпеливый и неистовый, что причинял легкую боль, словно Шань Чао хотел поглотить его плоть и кровь. Се Юнь слегка нахмурился, он прерывисто хватал воздух между поцелуями, его приглушенные стоны и припухшие, покрасневшие губы могли разжечь кровь у кого угодно. — Так не терпится? — Шань Чао коленом грубо раздвинул его бедра, прижимая его всем телом. В голосе прозвучала едкая насмешка — то ли над тем, что он видел недавно, то ли над тем, что делал сейчас. — Не мог подождать, решил устроить непотребство прямо здесь? Се Юнь отвернулся, но Шань Чао сгреб его волосы на затылке, и начал жадно целовать его шею. Кожа за его ушами была прохладной и нежной, а от сбившихся одежд исходил легкий цветочный аромат — тонкий, почти неуловимый. Горячие поцелуи опускались все ниже, пока одежда не соскользнула с плеча, обнажив изящные изгибы гладкой спины. Запрокинув голову, Се Юнь рассмеялся с легкой хрипотцой: — И кому здесь не терпится, а? Шань Чао подхватил его на руки, за несколько шагов донес до мягкой кушетки теплого павильона и почти бросил на шелковые подушки. Стоя одной ногой ногой на полу, коленом другой он оперся о ложе рядом с телом Се Юня. Он буквально навис над ним, заблокировав в кольце своих рук, и, склонившись, смотрел на него — властно, но нежно: — Мне. Се Юнь прищурился, не проявляя ни малейшего сопротивления, и его покорность была обманчивой — она была наполнена вызывающим, греховным соблазном. Эта картина сводила Шань Чао с ума. Он будто зачарованный все ниже склонялся к нему, пока их дыхание не спуталось... Но в самый последний момент в глубине его сознания вспыхнула тревожная мысль. Девушка, играющая на пипе, которая оказалась невероятно похожей на покойную Ян Мяожун. Провокация Се Юня, которую никто от него ждал. Наследный принц, который от гнева в одиночестве ушел с пира... Шань Чао напрягся и замер. И тут Се Юнь приподнялся и приблизился настолько, что кончики длинных ресниц оказались почти у его щеки. Одно, чуть заметное, движение вниз — и он коснется губами других, мягких и влажных. ...Эти тонкие губы обычно произносили язвительные, жестокие слова, но сейчас они были слегка приоткрыты и влажно поблескивали из-за того, что их слишком сильно кусали. Шань Чао тяжело дышал. Вдруг он резко поднялся, не отрывая взгляда от Се Юня: — Что ты замышляешь? Се Юнь на мгновение замер, потом рассмеялся и небрежно откинулся на подушки: — Наконец испугался, грешный ученик? Неудержимое мужское начало заставляло кровь Шань Чао пульсировать в висках, жажда завоевания и обладания ревела сейчас в каждой его жилке. Но обостренная интуиция, которая годами оттачивалась на полях сражений, позволила ему уловить зловещие признаки надвигающейся беды. Будто тень огромной паутины заговора медленно проявлялась в темноте. — ...Се Юнь... — прошептал он, и вдруг его глаза распахнулись от догадки. Он рванулся к двери. Но Се Юнь тоже не медлил. В мгновение ока он поправил одежду, взметнулись широкие рукава — и он устремился за Шань Чао, вылетев из теплого павильона! *** Дворец Хэби. Наследник престола сидел во дворце, протяжно вздыхая. Когда ему сообщили о визите князя Юн услышал о визите Ли Сяна, князя Юна, он вскочил и поспешил лично встретить его. Братья, близкие по возрасту, под гнетом властной матери разделяя горести и невзгоды, крепко сдружились. Когда наследный принц в гневе покинул пир, князь Юн сразу понял, что его спровоцировали сторонники императрицы. Не задерживаясь, он поспешил прийти и утешить брата. Вскоре после его визита по ступеням дворца поднялся слуга с чашей отвара, но Чжао Даошэн преградил ему путь: — Что это? Слуга, узнав доверенного слугу князя Юна, подобострастно осклабился: — Императрица заметила, как командующий Се спровоцировал и разгневал наследного принца. Она сочла нужным извиниться перед Его Высочеством и прислала отвар из лотоса и лилий — чтобы остудить гнев. Чжао Даошэн принял поднос и бесстрастно произнес: — Его Высочество наследный принц как раз играет в вэйци с князем Юном. Позвольте мне отнести это внутрь. Слуга почтительно, не осмеливаясь возражать, с опущенной головой удалился. Когда он отошел достаточно далеко, Чжао Даошэн достал из рукава сине-зеленый фарфоровый флакон, открыл его и всыпал в отвар щепотку ярко-красного порошка. ... Порошок мгновенно растворился в воде — это было то самое вещество, которое Се Юнь вручил Цзиньсинь в кабинете усадьбы Се! Во взгляде Чжао Даошэна мелькнула ледяная решимость. Он развернулся, толкнул дверь и, склонившись, переступил порог зала с чашей отвара в руках. Почтительно поклонившись, он произнес: «Ваше Высочество». *** В это же время, за стенами дворца Хэби. Шань Чао еще никогда не бегал так стремительно, используя цингун. Беседки, павильоны и террасы, мелкая, проносились мимо; он слышал только пронзительный свист ветра в ушах и громкий стук своего сердца. Через мгновение алые ворота дворца выросли перед ним, но тут Шань Чао резко замер на месте — перед ним застыл ровный клинок меча. — Се Юнь... Лезвие отражало изящный и жестокий профиль командующего императорской стражей как осенние воды отражают сияющий серп луны, — одного взгляда было достаточно, чтобы потрясти душу и сердце. — Дерзишь, — усмехнулся он. — Кто разрешал тебе называть наставника просто по имени? Шань Чао тяжело дышал. Он взглянул на плотно закрытые двери дворца неподалеку, и хрипло, с нотками отчаяния в голосе проговорил: — Се Юнь, пропусти меня. Что бы ни случилось дальше, я клянусь сохранить все твои секреты. Если Небесная Императрица будет обвинять тебя, ты можешь всю вину взвалить на меня... — А если не пропущу? — ответил Се Юнь. Двое долго стояли в немом противоборстве. Шум ветра в листве и приглушенные голоса вдали постепенно превратились в смутный фон. Рука Шань Чао, словно налитая свинцом, наконец тяжело, медленно дрогнула. В тот миг, когда меч Лунъюань покинул ножны, его яростная энергия волной раскатилась по округе! — Се Юнь... — голос Шань Чао дрожал. Хотя он был на пике силы, и его преимущество в схватке было неоспоримым, на его мужественном и прекрасном лице застыло выражение, граничащее с мольбой. Се Юнь перехватил Тайа обратной хваткой и прочертил острием тонкую линию на земле перед собой. — Сегодня ты не переступишь эту черту, только если через мой труп, — Се Юнь заправил выбившуюся прядь волос за ухо, поднял взгляд и спокойно произнес: — Попробуй.

***

Примечания

«Хуанхэ явила планы, Лошуй явила письмена — и Совершенный муж взял их за образец».

Фу Си – первый из Трех Владык (三皇), предков эпохи зарождения китайской цивилизации. Основатель культуры, мифический персонаж.

После Трех Владык, шла эпоха Пяти императоров (五帝) — время зарождения китайской государственности. Легендарные персонажи, доказательств их существования нет, но, возможно, их образы это след реальных событий и людей.

Да Юй (大禹), Великий Юй — полулегендарная фигура, на стыке эпохи Пяти императоров и древней китайской истории. Он считается реально существовавшим, но нет никаких исторических подтверждений существования этой династии и этого праавителя. Известен как укротитель великого потопа, который вместо того, чтобы строить дамбы, начал отводить воду в море строительством каналов.

Планы из реки Хуанхэ (河图), Хэту В давние времена Трех Владык правил великий владыка Фу Си (伏羲). Он изобрел рыболовные сети и охотничьи ловушки и научил древних людей добывать себе пищу. Он научил их приручать и разводить животных. Научил рисовать знаки, которые стали началом письменности, и установил правила отношений в сообществе. Однажды из вод реки Хуанхэ появилось мифическое существо Лунма (龙马). На его спине были видны таинственные узоры из точек и линий. Изучая эти символы (Хэту), Фу Си постиг законы Вселенной и создал 8 триграмм — основу китайской философии. Это модель Неба-Земли и Пяти Элементов, которая описывает устройство мира и стала основой "Книги Перемен". Письмена из реки Ло (洛书), Лошу Много сотен лет прошло, правил император Да Юй, укротитель потопа. В один из дней, когда он боролся с наводнением, из реки Лошуй (приток Хуанхэ) выползла огромная черепаха. На панцире черепахи был другой священный узор – «Лошу» — мистический квадрат, в котором сумма в любой строке, столбце и диагонали равна 15. Лошу стал моделью движения и трансформаций. На его основе был создан фэншуй, календарь; на принципах баланса и гармонии Лошу была построена система стратегического мышления.

Глава 82. Сплетенье рук

* «Сплетенье рук» (交手). Буквальный перевод. При этом руки могут держать мечи.

Фраза имеет несколько значений: «соприкасаться руками», «бороться, всупить в схватку», «сложить руки в формальном жесте» (например, приветствия).

***

Шань Чао медленно покачал головой. Не отрывая пристального взгляда от Се Юня, он шаг за шагом отступал назад. Внезапно он резко остановился и тут же рванулся вперед, пытаясь обойти Се Юня и прорваться к воротам дворца! Цзян!!.. На мгновение это ему почти удалось, но в следующий миг Тайа с силой десяти тысяч цзюней, обрушился сверху, намертво перекрыв путь. Не проронив ни слова, Шань Чао вложил наполовину обнаженный Лунъюань обратно в ножны и встретил Тайа ножнами, обменявшись с Се Юнем несколькими молниеносными ударами. Он не смел вступать в прямую схватку, лишь непрестанно использовал искусные приемы, чтобы блокировать нарастающую с каждым ударом силу Тайа, выискивая возможность проскользнуть мимо Се Юня. Но Се Юнь не был тем, кого можно сдержать, не выкладываясь полностью — в мгновение ока он оттеснил Шань Чао на десяток шагов и обрушил удар меча на его плечо! Если бы Тайа достиг цели, он смог бы рассечь взрослого мужчину от плеча по диагонали надвое без малейшего шанса на выживание. В этот миг время словно остановилось. Шань Чао выхватил меч обратным хватом — Лунъюань в мгновение ока со звоном покинул ножны. Рассекаемый мечами воздух внезапно замер, а столкновение клинков высекло сноп ослепительных искр. Лунъюань, обнаженный лишь наполовину, недвижно замер, приняв на себя удар Тайа, обрушившийся с небес! — Я не могу сражаться с тобой... — тяжело дыша, проговорил Шань Чао, его взгляд упал на грудь Се Юня, туда, где билось его сердце. — Я не могу еще раз... Обрывки воспоминаний, с трудом загнанные в самые глубины памяти, внезапно вырвались наружу, пробужденные всепроникающим запахом крови. Они наложились на невероятно похожую сцену перед его глазами, и снова начали бесконечно прокручиваться в его голове. Тот кошмар восемь лет назад на горе Тайшань, когда он пронзил мечом самое дорогое ему сердце. — Тогда отойди, — бесстрастно произнес Се Юнь. — Никто не узнает, что ты был причастен к этому делу, императрица не узнает, что ты был здесь сегодня. Шань Чао с трудом сглотнул, в отчаянии проговорив: — Неужели это единственный вариант? Неужели нет другого пути? — Другого пути? — Се Юнь указал на ворота из резного красного дерева над мраморными ступенями вдали и с усмешкой спросил: — Угощение от императрицы уже доставили внутрь. Какой здесь может быть «другой путь»? Лицо Шань Чао исказилось. Позабыв обо всем, с оглушительным скрежетом металла он отвел Тайа мощным движением Лунъюаня, и вновь попытался рывком прорваться ко дворцу! Се Юнь взметнулся вперед, и белый сапог из оленьей кожи встал точно на черту, прочерченную на земле мечом Тайа. Его длинный меч, подобно морскому дракону, вырвавшемуся из пучин, снова непоколебимо преградил путь Шань Чао! Два древних божественных клинка сошлись в стремительной схватке словно ливень, бьющий по лепесткам груши, словно миллионы жемчужин, рассыпавшиеся по нефритовому подносу, разрывая потоки воздуха на бешено вращающиеся осколки. Шань Чао четко понимал, что на кону стоит его жизнь, но его рука в бою против Се Юня никак не могла обрести твердость. Всего через несколько десятков движений он уже едва справлялся, чудом отбиваясь кое-как. Если бы не яростный гнев, пылавший в груди, заставлявший его прорываться во дворец, он бы уже давно в отчаянии отшвырнул меч и признал поражение. — За восемь лет ты изрядно растерял мастерство, греховный ученик. Се Юнь насмешливо приподнял тонкую черную бровь, и в его взгляде мелькнули насмешка и презрение, вонзившиеся в сердце Шань Чао словно иглы. В душе Шань Чао поднялась невыразимая ярость, и он внезапно сменил прием: ножны резко пошли вниз, придавив Тайа и намертво сковали его, а затем острие клинка устремилось в грудь Се Юня! Это движение можно было назвать мастерским фехтовальным приемом, но он был выполенен ножнами, а не клинком, и к тому же Шань Чао отозвал свою ци. Даже если бы меч действительно достиг цели, это не привело бы к серьезным последствиям. В глазах Се Юня промелькнуло заинтересованное оживление. Заложенные с детства навыки убийцы из тайной секты сделали его движения неуловимыми как у призрака — он легко уклонился от Лунъюаня... Взметнулись широкие рукава и поясные ленты — его движения были изящными и исполненными грации, но убийственные приемы были стремительными, как гром и молния. Тайа ловко поддел ножны из акульей кожи, вырвав Лунъюань из рук Шань Чао и отшвырнув его прочь! Клинок, описал в воздухе плавную дугу, а затем раздался глухой удар — Лунъюань упал в сад пионов перед дворцом Хэби неподалеку! Этот прием обезоруживания был настолько безупречен, что его можно было внести в учебники фехтования. Шань Чао, охваченный жгучим стыдом, бросился к саду — и Се Юнь последовал за ним. Они приземлились одновременно. Шань Чао протянул руку к рукояти, но Се Юнь перехватил его запястье. Вслед за тем Се Юнь с небрежным видом взмахнул рукой и закинул туда же и меч Тайа! — Се Юнь… — осипшим, полным неверия голосом произнес Шань Чао. Но Се Юнь лишь поманил его пальцем, и на его лице явно читалась насмешка: — Давай. Наставник уступит тебе три удара. *** Дворец Хэби. — Отвар из лотоса и лилий? — наследник престола поднял брови. Чжао Даошэн, согнувшись в почтительном поклоне, с опущенной головой ответил: — Да, Ваше Высочество. Этот ничтожный слуга заметил, что в Вас скопилось беспокойство и подавленность, а внутренний огонь разгорелся — должно быть, Вы перебрали на пиру. Потому я осмелился распорядиться приготовить этот отвар из лотосовых семян и лилий, чтобы очистить Его Высочество от жара и облегчить похмелье. Соблаговолите отведать хоть пару ложек. Наследный принц принял чашу с супом, но вдруг его взгляд упал на лицо Чжао Даошэна, и он с недоумением нахмурил брови. В зале воцарилась тишина, и Ли Сянь, князь Юн, начал проявлять беспокойство: — Старший брат...? — Как тебя зовут? — спросил наследный принц. — Этот ничтожный слуга носит фамилию Чжао. — Откуда ты родом? Чжао Даошэн, казалось, на мгновение замер, но это длилось всего лишь одно мгновение. — Отвечаю Вашему Высочеству: этот слуга был продан в детстве и не знает, откуда он родом. Смутно помнится, что, должно быть, из Шаочжоу. Наследный принц в задумчивости кивнул: — Шаочжоу. Дыхание нескольких людей в зале поднималось и опускалось, но, кроме этого, не было слышно ни малейшего звука; даже воздух, казалось, постепенно сгущался и застывал. Спустя долгое время наследный принц вдруг усмехнулся: — Твой голос кажется мне знакомым, но я никак не могу вспомнить, где я его слышал... ...— Гуаньхуа у тебя, однако, довольно чистое. Ли Сянь, князь Юн, мгновенно побледнел. — Докладываю Вашему Высочеству, — Чжао Даошэн с глухим стуком опустился на колени, вжав ладони в золотистые плитки пола. От сильного напряжения его пальцы слегка дрожали, но голос звучал неожиданно твердо: — После того, как князь Юн приютил этого ничтожного слугу, я, преисполненный благодарности, желал лишь всем сердцем ему служить. Поэтому я усердно тренировал произношение гуаньхуа, лишь бы только не опозорить князя Юна.… Наследный принц рассеянно кивнул: — Хм... Хорошо, что у тебя такие намерения. Нефритовой ложечкой он помешал горячий отвар и уже собрался склониться над чашей, как вдруг его сердце без видимой причины сжалось от тревоги. Это ощущение показалось ему смутно знакомым, будто что-то подобное уже происходило совсем недавно. То было в последний раз, когда он стоял рядом с госпожой Ян, его любимой. Ее цветущее лицо было озарено нежной улыбкой и было так близко, что стоило протянуть руку — и можно было прикоснуться к нему, живому и прекрасному... ...И все в этом мире подобно отражению цветов в зеркале или луны в воде — не ухватишь. Внезапно сердце его сжалось от тяжелого предчувствия, и он очнулся, словно осознав, что этот суетный мир — не более чем иллюзорный сон. Стоит проснуться — все вокруг уже изменилось, и люди уже не те. Как сейчас госпожа Ян там, в небесных чертогах? Почему он вспомнил о ней именно сейчас? Наследный принц прижал руку к груди, словно пытаясь унять нахлынувшую на мгновение тоску, и, запрокинув голову, одним махом осушил чашу. — Старший брат... — пробормотал Ли Сянь, замерев... Наследный принц поставил чашу и, взяв свою черную нефритовую шашку вэйци, с натянутой улыбкой промолвил: — На чем мы остановились? По-моему, сейчас мой ход? Тело Ли Сяня забила крупная дрожь. В панике он вскочил на ноги, в его глазах читался крайний ужас, но но слова застряли в горле. — Что с тобой? — удивился наследный принц. И вдруг что-то горячее выплеснулось из его рта на игровую доску. Темно-алая кровь. Наследный принц в ужасе попытался вскочить, но, не успев выпрямиться, бессильно рухнул, опрокинув шахматную доску. Перепачканные кровью фишки раскатились во все стороны. Наследник в ужасе вскочил, но не успел и шагу ступить, как рухнул вперед, опрокидывая доску. Заляпанные кровью фишки покатились во все стороны. — Стар... старший брат! — закричал Ли Сянь звонким от отчаяния голосом. — Старший брат!!! *** Волна ци рассекла воздух, словно незримый клинок. Пионы взметнулись у небу, и сотни лепестков посыпались вниз подобно каплям дождя. Се Юнь взлетел, оттолкнувшись от цветочной ветки лишь кончиками пальцев — легкий как падающее перо, стремительный как выпущенная стрела. Одним ударом ладони в грудь Шань Чао, он заставил того изрыгнуть поток алой крови! Шань Чао, пошатываясь, приземлился, почти не имея возможности поднять руку для ответного удара. Почти что утопая в сплошном ковре сломанных ветвей и опавших цветов, он отступал за отступлением, Шань Чао, пошатываясь, приземлился, едва успевая парировать удары. Он отступал, почти утопая в ковре из сломанных ветвей и опавших лепестков, с трудом сдерживая натиск Се Юня. Но в следующий миг тот молниеносно поднял ногу и со всей силы ударил Шань Чао в грудь, отшвырнув того прочь! С гулким стуком Шань Чао ударился спиной о стену дворца. Удар, наполненный мощной ци едва не сломал ему несколько ребер. — Ну как? — Се Юнь схватил его за воротник, глядя сверху вниз. — Разве я не уступил тебе те три удара, как обещал? Шань Чао не мог вымолвить ни слова. Он понимал: если бы не подорванное здоровье Се Юня и его истощенная внутренняя энергия, такой удар раздробил бы его кости в мелкие осколки. — Неужели ты решил, — язвительно прошептал Се Юнь, склонившись прямо к уху Шань Чао, — что твой наставник уже стар, преждевременно растратил свои силы и теперь как трухлявое дерево, что он стал беззашитной мишенью, неспособной дать отпор? Шань Чао, тяжело дыша, покачал головой: — Се Юнь, послушай меня... Он попытался поднять руку, но Се Юнь нежным движением остановил ее. Их ладони слились, пальцы переплелись, не оставляя ни малейшего зазора: — Ты, возможно, не помнишь, но в те годы, в северной пустыне, я тебя даже пальцем не тронул. Даже все те годы, что ты учился боевым искусствам, я, как наставник, ни разу не поднял на тебя руку... Се Юнь сделал легкую паузу, затем неспешно продолжил: — Вероятно, как раз потому, что я не наказывал тебя , в итоге из тебя вырос такой строптивый ученик. Шань Чао внезапно стиснул пальцы, резко выступили его сухожилия под длинными изящными пальцами Се Юня. В тот же миг он, в свою очередь, приблизил лицо к шее Се Юня, не в силах сдерживать больше дрожь в своем голосе: — Я не был хорошим учеником, наставник. Но я... я все равно люблю тебя. В его тоне послышались сдавленные рыдания, когда он продолжил: — Если так... тогда лучше убей меня. Се Юнь резко занес руку для пощечины, но Шань Чао перехватил его запястье. Шань Чао мягко отстранил Се Юня и, не отрывая пристального взгляда от его глаз, шаг за шагом стал надвигаться на него. Его поза была совершенно лишенной какой-либо защиты. Се Юнь, взмахнул рукой, и нанес ему удар в лицо, тяжелый и яростный, от которого Шань Чао тут же выплюнул кровавую слюну. — Ты и впрям так хочешь умереть здесь? — спросил Се Юнь. Шань Чао, не отводя взгляда, смотрел на него — спокойно и решительно. Се Юнь усмехнулся, наклонился, поднял с земли два меча, и, выдернув Лунъюань из ножен, швырнул его Шань Чао, после чего обрушил на него удар Тайа сверху вниз! Острие меча оказалось в нескольких цунях от шеи, кожа под неистовой и пронзительной ци меча уже лопнула и проступила кровь. Еще мгновение — и голова покатится на землю. И только сейчас Шань Чао наконец поднял руку и неимоверным усилием заблокировал Тайа. — Разве ты не жаждал смерти? — язвительно бросил Се Юнь и, внезапно взметнув меч, снова бросился в атаку! От Се Юня часто веяло какой-то легкомысленной распущенностью, но на деле, он усердно тренировался с самого детства, не прерывая занятий ни в лютые морозы, ни в палящий зной. Он выработал в себе невероятно глубокую и прочную основу внутренней и физической силы. Шань Чао же полностью отказался от атак, только оборонялся, приняв на себя несколько ударов. После нескольких таких приемов клинок Лунъюаня задрожал с металлическим звоном — он не выдерживал сокрушительной мощи Тайа и вот-вот готов был треснуть. Между бровей Се Юня пролегла легкая морщинка — до этого слова Шань Чао вызвали в его душе смутное раздражение, а пассивное сопротивление сейчас и вовсе выводило его из себя. В следующий миг, в момент столкновения клинков, он решительно направил свой меч прямо в сердце Шань Чао! Угол и момент для этого удара были подобраны настолько идеально, что уклониться уже не было никакой возможности, это неизбежно должно было вынудить Шань Чао перейти от парирования к контратаке. На мгновение в глазах Шань Чао, казалось, мелькнул холодный блеск, подобно вспышке молнии, и Лунъюань изменил траекторию, готовясь к прямому столкновению. Однако, в самый последний миг, когда два клинка готовы были с силой скреститься, он внезапно остановился. Перемена произошла так внезапно, что Тайа, устремленный в броске с силой, способной пронзить человека насквозь, почти беспрепятственно вонзился в грудь Шань Чао! На лице Се Юня наконец явно отразилось смятение, он резко остановил руку в решающий момент, отдернув клинок назад, и убийственное намерение, подобно отхлынувшей волне, с гулом обратилось вспять. И в этот самый миг уголок губ Шань Чао дрогнул. Проскользнувшее по лицу выражение было столь мимолетным, что невозможно было разобрать — было ли это облегчением, печалью или же удовлетворением. ...Наконец-то он поймал момент промаха Се Юня. Лунъюань всей тяжестью обрушился на отступающий клинок Тайа, и, используя это как опору, Шань Чао взмыл в воздух! Его исполненный решимости порыв умереть здесь оказался лишь испытанной веками военной стратагемой — «подставить себя под удар». Се Юнь вспыхнул от ярости и резко обернулся, но было уже поздно. В момент, когда они поравнялись, Шань Чао тихо произнес: — Я знаю тебя... Не успев договорить, он уже отлетел на несколько чжанов. Бах!!.. Двери дворца Хэби с громким треском распахнулись, и из них на холодные золотые плиты крыльца выпал наследный принц. Его лицо посинело, в глазах не осталось ни искры жизни, а взгляд был устремлен в пустоту. Шань Чао резко остановился, тяжело дыша от шока. — Люди! — пронзительный вопль Чжао Даошэна разорвал тишину. — Наследный принц выпил отвар, пожалованный Небесной Императрицей, и умер от яда!

***

Примечания

Диалекты Китайские «диалекты» (方言), по большому счету можно назвать отдельными языками. Они схожи по структуре и звучанию, но могут быть совершенно непонятны для людей, говорящих на другом диалекте. Можно сравнить со славянскими языками – чувствуется что-то смутно знакомое, но без изучения понять невозможно. В древности непреодолимые горные хребты, очень широкие реки, глухие леса и бесплодные равнины создавали естественные барьеры между регионами. Деревни и целые регионы, разделенные горами, веками могли жить в относительной изоляции. Язык в каждой изолированной группе развивался самостоятельно, постепенно накапливая различия в произношении, грамматике и лексике. Кроме того, за свою историю Китай пережил множество войн, миграций населения и смен правящих династий. Все это оказывало влияние на развитие языка отдельных регионов. Например, северные диалекты сильнее подвергались влиянию монгольского и маньчжурского языков. Жители северного Китая несколько раз массово мигрировали на юг, спасаясь от войн. Их язык смешивался с языками местных народов, давая начало новым диалектам. Письменность при этом оставалась общей и неизменной, и это давало возможность общаться людям из разных регионов. Разумеется, диалект, распространенный в столице императора, во все времена считался эталонным. При династии Тан уже был искусственно создан учеными язык для элиты и чиновников. На нем писали стихи, сдавали императорские экзамены, вели документы. Простые люди на этом языке не говорили. Это была официальная стандартизированная речь для управления, культуры и общения околодворцовой элиты. Она называлась «цеюнь» (切韵). Автор имеет в виду именно ее. И, разумеется, недавно приехавший с далекого юга раб никак не мог бы так хорошо овладеть этим языком за короткий срок, учитывая, что между северными и южными диалектами всегда было самое сильное различие. Это очень серьезный прокол со стороны Чжао Даошэна. Гуаньхуа (о котором упоминает автор в тексте) сформировался намного позднее, самостоятельно. Это был практический разговорный язык, основанный на живых, в основном северных, диалектах, для общения чиновников и торговцев со всех концов страны. Буквально он как раз так и переводится «язык чиновников». Почему основанный на северных диалектах? В северной части Китая сформировались первые государства, отсюда шло расширение империи, веками располагались столицы Китая и проживала наибольшая часть населения. Поэтому именно северные диалекты стали основой для гуаньхуа. А он, в свою очередь, стал основой для современного путунхуа. Путунхуа — язык, который в 20 веке был выбран как государственный стандартный язык Китая и внедряется на государственном уровне. На нем ведутся уроки, теле- и радиопередачи, на нем говорят в фильмах и анимациях. Что не отменяет многообразие региональных диалектов (и акцентов), на которых люди говорят по сей день. Поэтому почти все китайские фильмы и анимации, короткие видео и клипы идут со вшитыми субтитрами, чтобы люди любых диалектов могли понимать, о чем там идет речь. Кстати, далеко не все актеры приемлемо владеют путунхуа, и распространена практика переозвучивания китайских фильмов китайскими же дикторами с хорошим путунхуа. Китай прикладывает много усилий для перехода на единообразную речь, большой корабль долго разворачивается.

Глава 83. Темное колдовство

* «Темное колдовство» (厌胜), яньшэн, букв. «ненависть и победа». Древняя китайская оккультная практика, когда предмет (часто кукла из персикового дерева, наполненная вредным магическим веществом) используется для подавления, нанесения вреда или контроля жертвы. Считалось, что если шаман совершит жертвоприношение или закопает деревянную куклу, проклиная неугодного человека, то на проклятого обрушатся бедствия.

***

Дворец Хэби. Тело наследного принца перенесли во внутренние покои, а в главном зале уже собрались император, императрица и несколько советников, которые стояли на коленях перед троном. Склонив головы, они лишь услышали, громкий звон — нефритовый чайник, с силой швырнули на пол. — Как это произошло?! — император тяжело дышал, словно разъяренный старый лев. — Что там случилось?! Раздался оглушительный грохот — все вещи со столика полетели на пол. Преклонившие колени чиновники одновременно вздрогнули. — О-отвечаю Вашему Величеству... — заикаясь, произнес один из евнухов. — Сладкий отвар был подарен Небесной императрицей. Этот ничтожный раб доставил его к дверям дворца Хэби, где его принял слуга из свиты князя Юна... — Ваше Величество, — холодно прервала его императрица У. В зале воцарилась мертвая тишина, и только ее голос звучал спокойно и ясно: — Я заметила, что наследный принц покинул зал в разгаре пира, и специально повелела подать ему сладкий отвар, чтобы успокоить, и сказала об этом Вашему Величеству. Если бы я действительно замышляла что-то против наследного принца, разве мало у меня других способов? Зачем бы мне открыто действовать от собственного имени? Зачем бы мне тогда заранее докладывать Вам об этом? Совершенно очевидно, что кто-то пытается подставить меня таким грубым способом! Умоляю Ваше Величество разобраться по справедливости! Ее глаза слегка покраснели, но взгляд оставался твердым, прямо устремленным на императора, на котором лица не было от гнева и горя. — ... — Император тяжело перевел дух, затем резко повернулся к дрожавшему у его ног дворцовому слуге: — Ты сказал, что отвар передал слуге князя Юна? Ли Сянь, князь Юн, с глухим стуком бухнулся на колени, дрожа всем телом: — В-Ваше Величество… Этот ничтожный сын ничего не знает, клянусь... ничего... Чжао Даошэн, не проронив ни слова, опустился на колени позади Ли Сяня. Император почувствовал, будто в его его голове пронзительно зазвенело. В ярости он взмахнул рукой: — Взять всех под стражу! Каждого, кто имел отношение к этому отвару — поваров, слуг, евнухов, всех, кто встречался по пути! Взять всех и подвергнуть строгому допросу под пытками! — Ваше Величество! Среди преклонивших колени чиновников внезапно нашелся один, кто на коленях выполз вперед: — Под пытками неизбежно будут осуждены невинные! Нельзя забирать их для допроса! Этим человеком с побагровевшим лицом и осипшим голосом оказался главный советник Дай Чжидэ, который начинал свою карьеру простым чиновником в Восточном дворце и когда-то бывший почти что наставником наследного принца. В поклоне он так сильно ударил головой в пол, что на его лбу тут же проступила алая кровь. С мольбой в голосе он продолжал: — У того, кто посмел тайно навредить самому наследному принцу, явно большие планы. Это никак не может быть какой-то безымянный человек. Если бы всех допрашивали прямо здесь, перед лицом Вашего Величества... Но если всех заберут, кто знает, что может случиться потом? Кто может поручиться, что показания будут правдивыми? Что свидетели не исчезнут? Ваше Величество! Шань Чао, стоявший на коленях позади советника, как самый старший по званию военный в этом зале, затаил дыхание и искоса бросил незаметный взгляд на Се Юня. Тот сидел поодаль, слева от императрицы. Его длинные волосы были высоко собраны, и ниспадали на одежду. Его безупречные и холодные черты казались высеченными из холодного нефрита. — …Ты прав, — после долгой паузы наконец медленно произнес император. — Привести всех сюда! — прорычал он. —Немедленно доставить во дворец всех слуг и поваров, имевших отношение к отвару! И слуг князя Юна тоже! И того евнуха, который принял отвар — связать и поставить передо мной! Ли Сянь побледнел, словно готовый упасть в обморок. Его взгляд, полный ужаса, страха и сомнений, устремился на слугу позади. Однако Чжао Даошэн под этим взглядом оставался невозмутимым. Он поднялся, широко шагнул вперед, миновал ряды гражданских и военных чиновников и с тяжелым стуком опустился на колени перед императором : — Ваше Величество, у этого ничтожного слуги есть секретное донесение. — ... — император нахмурился. — Что ты хочешь сказать? Мощное, неумолимое предчувствие беды мгновенно тисками сжало сердце Шань Чао. Это чувство было настолько внезапным и сильным, что он едва не поднялся, чтобы любой ценой заставить евнуха замолчать. Но здесь в стенах тронного зала, где правила были строго определены ритуалами, он не смел даже на цунь приподнять голову. Он мог лишь окаменеть на коленях, пока голос Чжао Даошэна раздавался впереди: — Докладываю Вашему Величеству, этот ничтожный слуга — евнух из усадьбы князя Юна. Полгода назад случайно я познакомился с девушкой Цзиньсинь из усадьбы командующего императорской стражей. В то время командующий Се как раз готовился к свадьбе и отправил всех слуг из своего дома в Северную управу, поэтому Цзиньсинь была весьма недовольна... ...— Плененный ее красотой, я часто утешал ее ласковыми словами. Так, постепенно, между нами возникла тайная связь. Мы скрывали ее от Его Высочества князя Юна и командующего Се, никому не позволяя узнать об этом. Ли Сянь выглядел полностью растерянным, а Се Юнь мастерски изобразил легкое удивление: — Неужели это правда? — Это правда. Император прищурил свои помутневшие глаза и холодно произнес: — Какое это имеет отношение к тому, что кто-то отравил наследного принца? Чжао Даошэн, не торопясь, ответил: — Осмелюсь спросить Ваше Величество, какой именно яд был у наследного принца? Придворный лекарь, согнувшись в три погибели, поспешно выбежал из внутренних покоев зала и, семеня под пристальными взглядами собравшихся чиновников, наполненными разнообразными оттенками эмоций, встал перед императором, низко поклонясь: — В-Ваше Величество... остатки яда в чаше уже исследованы... это яд «Красная макушка журавля» высокой концентрации с добавлением киновари... Чиновники переглянулись, и по всему залу прокатился гул возмущения. «Красная макушка журавля» — вещество невероятно редкое. Особенно во внутренних покоях дворца, самом строго охраняемом месте Поднебесной, где каждого обыскивают при входе и выходе, где даже личные вещи наложниц могут в любой момент подвергнуться досмотру. Как же в отвар наследного принца мог попасть такой смертельный яд?! Император дрожащим голосом переспросил: — Но... здесь точно нет ошибки? Главный дворцовый лекарь прижался лбом к полу, не смея поднять головы: — Тысячу раз точно! Ваш ничтожный слуга не осмелился бы болтать без оснований. Умоляю Ваше Величество разобраться! — Этот слуга знает, откуда взялся яд «Красная макушка журавля». Взгляды всех присутствующих устремились на говорившего. Чжао Даошэн стоял без тени страха, и даже обернулся, бросив многозначительный взгляд в сторону Се Юня: — Командующий императорской стражей Се, Вы обладаете очень широкими знаниями и хорошей памятью. Известно ли Вам, какое еще действие, кроме отравления людей, имеет смесь киновари и «Красной макушки журавля»? Атмосфера в зале мгновенно приобрела тонкие изменения, и в сердце каждого возникла одна и та же мысль: — Здесь на коленях стоит так много людей... Почему же он спрашивает лишь одного Се Юня? Се Юнь сменил позу, слегка наклонившись вперед, его взгляд упал на землистого цвета, ничем не примечательное лицо Чжао Даошэна, и он внезапно улыбнулся: — Евнух Чжао? — Да. — Откуда Вы, евнух? — ...Чжаочжоу. — Чанъаньский гуаньхуа у Вас, однако, довольно чистый. Чжао Даошэн запнулся, собираясь что-то сказать в оправдание, однако Се Юнь вежливо, но твердо прервал его: — Ваш голос удивительно напоминает мне одного старого знакомого, поэтому я и позволил себе лишний вопрос. Прошу Вас, евнух, не видеть в этом дурного умысла. — Не смею. Но вопрос, который я задал ранее... — Тот старый знакомый умер в Чжаочжоу, — невозмутимо закончил Се Юнь. Чжао Даошэн: «...» — Командующий Се, прошу не уходить от темы! — в гневе воскликнул он. — Разве у смеси киновари и «Красной макушки журавля» нет иного применения, кроме отравления? Почему Вы не решаетесь сказать об этом перед лицом Его Величества?! Под пристальными взглядами присутствующих Се Юнь лишь покачал головой и с улыбкой парировал: — Откуда мне знать? Разве мы с вами так близко знакомы, евнух Чжао, откуда Ваше убеждение, что я обладаю «очень широкими знаниями и прекрасной памятью»? Чжао Даошэн уставился на Се Юня ледяным взглядом. Если бы кто-то пригляделся, то заметил бы в его глазах ядовитую, как у змеи, ненависть. Однако лицо Се Юня оставалось невозмутимым, даже вежливо-любопытным. — ...Смесь киновари и «красной макушки журавля» — продолжил Чжао Даошэн, — была обнаружена во дворце низложенной императрицы Ван. Она использовалась в темных ритуалах яньшэн. Если растереть их в порошок, наполнить им фигурку из персикового дерева и закопать ее с заклинаниями, это приведет к смерти жертвы… Его Высочество наследный принц годами страдал от болезней, а в последние годы у него даже появились приступы кровавого кашля — все это последствия колдовства. Он сделал паузу, а затем под потрясенными взглядами окружающих заявил: — И обо всем этом мне лично рассказала служанка Цзиньсинь, которую компандующий Се прогнал из своей усадьбы. По залу прокатился гул, словно ветвящийся разряд молнии. Дай Чжидэ и другие чиновники остолбенели от шока, а придя в себя, разразились гневными криками: — Ваше Величество! — Ваше Величество, умоляем тщательно расследовать это дело! — Наследный принц пал жертвой коварного заговора, Ваше Величество! Шань Чао стиснул зубы, но не мог ничего поделать с этим нарастающим как приливная волна, хаосом. Даже на его обычно непроницаемом лице застыло выражение крайнего напряжения. Он смотрел, как Се Юнь поднялся, сделал два шага к тяжело дышавшему императору, опустившись на одно колено, совершил почтительный поклон и твердо произнес: — Ваше Величество, участие в темном колдовстве — это серьезное обвинение. Порошу позволить Вашему подданному вызвать служанку Цзиньсинь для личного расспроса. Могу ли я? Император открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Тогда императрица У без колебаний приказала: — Немедленно доставить ее! — Доставить Цзиньсинь в зал для допроса! — Се Юнь резко обернулся и громко скомандовал: — Не дайте ей покончить с собой от страха перед наказанием! Связать и доставить сюда, немедленно! *** Евнух почти кубарем выкатился из дворца Хэби. Спустя мгновение двое гвардейцев, как и ожидалось, привели Цзиньсинь со связанными за спиной руками, толкнули ее вперед. Она с глухим стуком упала на колени, склонившись перед царственной четой. Евнухи буквально выкатились из зала Хэбигун, и вскоре два стража втолкнули внутрь Цзиньсинь со связанными за спиной руками. С грохотом упав на колени, она склонилась перед императорской четой. Император сидел в кресле, всеми пальцами судорожно вцепившись в подлокотники, его лицо побагровело. Императрица У, увидев это, кашлянула, подняла голову и ледяным тоном спросила: — Цзиньсинь? Цзиньсинь, казалось, была в ужасе. Если бы не гвардейцы, державшие ее за плечи справа и слева, она бы упала на месте, лишившись чувств: — Да… да, подданная приветствует Небесную Иператрицу... Императрица У указала на Чжао Даошэна: — Ты знаешь этого человека? Взгляд Цзиньсинь скользнул по Чжао Даошэну, и через мгновение она робко прошептала: Взгляд Цзиньсинь встретился с Чжао Даошэном, после паузы она робко произнесла: — Знаю, этот человек… этот человек — евнух из усадьбы князя Юна. Ее слова словно были последней каплей. Гнев и возмущение захлестнули зал. Несколько советников одновременно открыли рты, готовые закричать. Но следующая фраза императрицы У оборвала их: — У вас с ним была любовная связь? — Нет! — вздрогнув, вскрикнула Цзиньсинь. — Небесная Императрица, посудите сами! Чжао Даошэн много раз приходил ко мне, но каждый раз получал отказ! Никаких личных отношений между нами не было! В зале тут же поднялся ропот. Чжао Даошэн на коленях подполз ближе и громко заявил: — С древних времен женщины непостоянны и склонны к предательству, к тому же боязливы и избегают проблем! Разве для нее не естественно отпираться и все отрицать? Если бы она сразу во всем созналась, вот это было бы подозрительно! Этот ничтожный слуга заранее предвидел такой день, и потому всегда носил с собой доказательство нашей связи! Тут же он раскрыл верхнее одеяние и снял с себя расшитую поясную ленту. Это был темно-красный шелк с вышитыми утками-мандаринками на фоне цвета осенних листьев. На уголке было вышито имя Цзиньсинь и часть ее восьми знаков рождения. — Восемь знаков рождения — это чрезвычайно важная информация. Если бы между нами изначально не было любви, зачем бы на этой поясной ленте она вышила даже свои восемь знаков рождения? Прошу, взгляните, Ваше Величество! Это было железное доказательство. Даже даже у императрицы У на мгновение пропал дар речи. Се Юнь поднялся и, глядя на Цзиньсинь, медленно спросил: — Это и вправду твои восемь знаков? — Да, это действительно знаки рождения этой служанки, — Цзиньсинь, казалось, преодолела паническое волнение и успокоилась, только в голосе пробивались пронзительные нотки. — Но эта ничтожная несколько дней прислуживала во дворце, день и место рождения записаны в дворцовых регистрах. Если кто-то таит злой умысел, узнать их не составит труда. Как же можно утверждать, что эта поясная лента принадлежала этой служанке? А даже если и принадлежала, кто может сказать, как она попала в руки Чжао Даошэна? ...— Клеветники всегда действуют тонко, смешивая ложь и правду, чтобы люди не могли отличить истину от вымысла, так они одурманивают умы, чтобы добиться своего. Действия Чжао Даошэна коварны, он наверняка таит более грандиозные замыслы. Умоляю Святейшего Владыку и Небесную Императрицу не позволить обмануть себя! Сказав это, Цзиньсинь начала гулко биться головой о пол, и уже через несколько ударов на ее лбу проступили кровавые отметины. Бах!!.. Все вздрогнули, увидев, как император в ярости швырнул на пол чашку, стоявшую перед императрицей У. Несколько мгновений он тяжело дышал, прежде чем смог процедить сквозь зубы: — Довольно! Молчать! — Ты, — вздрагивающей от ярости рукой он указал на Чжао Даошэна, — ты говорил, что служанка из усадьбы Се рассказала тебе о колдовстве яньшэн. Что ты имел в виду?! Чжао Даошэн, услышав, слова Цзиньсинь, которые, несмотря на сильное волнение, были четкими и логичными, понял, что продолжать этот спор бессмысленно и даже опасно — можно оказаться в невыгодном положении. Поэтому вопрос императора пришлись ему очень кстати, словно подушка под голову захотевшему спать. Он тут же громко произнес: — Докладываю Вашему Величеству, личные отношения доказать сложно, а вот колдовство яньшэн имеет неоспоримые доказательства, которые этот ничтожный слуга видел своими глазами. Он сделал паузу и перед всеми громко заявил: — Та фигурка из персикового дерева, наполненная киноварью и налетом журавлиной головы, сейчас зарыта у боковых покоев дворца Небесной императрицы! Эти слова повергли всех в шок. Императрица У резко вскочила: — Дерзкий раб! Что ты несешь?! — Этот слуга видел все своими глазами, разве они могут обманывать? В Запретном городе Лояна, во дворце Шоучан, где проживает Небесная императрица, в боковых покоях, которые используются командующим запретной стражей Се Юнем во время его дежурств, под цветами и деревьями позади дворца зарыта персиковая кукла, проткнутая несколькими золотыми иглами. Ее зарыла Цзиньсинь по приказу командующего Се, и тогда она ничего не скрывала от этого слуги! Чжао Даошэн указал на Се Юня и с насмешкой произнес: — Командующий Се, осмелитесь ли Вы приказать людям провести раскопки и устроить очное разбирательства прямо сейчас? Выражения лиц присутствующих были искажены, в зале были слышны только прерывистые вздохи, полные страха и тревоги. Императрица У холодно произнесла: — Се Юнь. Тот кивнул и, обернувшись, отдал распоряжение: — Отведите евнуха Чжао в мои боковые покои во дворце, перекопайте задний двор на три чи в глубину. Все, что найдете — принести сюда. Идите. *** Никто не проронил ни слова, не сделал ни движения. Два гвардейца увели Чжао Даошэна из дворца Хэби, в переполненном зале которого оставшиеся чиновники в смятении переглядывались между собой. После ожидания, длившегося примерно половину времени, необходимого для трапезы, императрица У поднесла императору успокаивающий отвар и мягко проговорила: — Ваше Величество, отпейте хоть немного. Лицо императора было багровым, его грудь тяжело вздымалась, он явно чувствовал себя нехорошо. Услышав ее слова, он бросил взгляд на слегка покачивающийся отвар в руках императрицы. И в этот момент стражники вбежали в зал, один из них высоко поднял какой-то предмет и дрожащим голосом воскликнул: — До-докладываю императору! Из земли была выкопана деревянная фигурка! Прошу Ваше Величество взглянуть! — Неужели это и вправду колдовство гу?! Тут же все важные советники не могли удержаться и один за другим повскакивали с колен. У императора перехватило дыхание. Он выбил чашу с отваром из рук императрицы, и та со звоном упала на пол! — Ты, отравительница! — в ярости закричал император. — Ты и меня решила отравить?! Подрагивающая рука Шань Чао наконец поднялась и легла на рукоять Лунъюаня. ... В тот миг, когда его ладонь коснулась ледяного эфеса, его хватка внезапно стала твердой и уверенной, словно пальцы налились тяжестью тысячи цзюней. Это была решимость и уверенность, появляющаяся, когда мосты сожжены и принято окончательное решение идти до самого конца. Однако в тот же момент другой голос резко и строго произнес: — Стоять! Все присутствующие резко обернулись и увидели, как Се Юнь широкими шагами направился вперед и остановил устремившегося вперед гвардейца. В этот момент ситуация была отчаянно напряженной. От неожиданного рывка командующего императорской стражей сердца всех присутствующих подпрыгнули до горла. Император инстинктивно всем телом отшатнулся назад, гвардейцы в зале тут же обнажили оружие и приготовились броситься в схватку! Потом все увидели, как Се Юнь выхватил из рук гвардейца ту самую персиковую деревянную фигурку, взглянул на нее, и в уголках его губ появилась ледяная и насмешливая улыбка.

***

Примечания

Яньшэн (厌胜), букв. «подавить и победить». Скорее всего, вуду и яньшэн сформировались независимо друг от друга. Они зарождались в самые древние времена, вуду — на африканском континенте, яньшэн — в Китае, на другой половине планеты. В те времена не было кораблей, способных пересекать Тихий океан. В средние века, в эпоху колонизации, когда с африканского континента начали вывозить рабов, вуду стало довольно широко известно. А вот китайское слово «яньшэн» не очень громкое, хотя использование практики марионеток, бумажных фигурок часто описывается в китайском фэнтези. Темное колдовство всегда вызывало у людей панический страх; во времена всех династий это было преступлением, которое приравнивалось к государственной измене и каралось жестокой смертной казнью, часто с уничтожением всего рода. Именно в колдовстве яньшэн обвинила У Цзэтянь императрицу Ван, после чего та была казнена. По приказу У Цзэтянь императрице Ван и наложнице Сяо Шуфэй дали по сотне ударов палками, отрубили конечности и бросили в чан с вином. В нашей вики почему-то написано, что ей было предписано убить себя, что она и сделала. Но на китайском Байду и в других китайских статьях пишут именно о жестокой казни. Скорее всего, самонаказание – нейтральная формулировка для официальных документов. Яньшэн мог использоваться не только во зло, но и во благо – например, куклы, которых вешали на притолоки или двери, чтобы отгонять зло от дома. Отсюда же исходит традиция ставить статуи мифических животных у дверей, делать дверные ручки с их изображением, клеить изображения божеств на дверях, создавать защитные амулеты – монеты или таблички. В Китае есть и другая, бескомпромиссно злая и коварная, губительная магия — «у-гу» (巫蛊), букв. «колдовство гу». Гу (蛊) изначально – самая сильная ядовитая тварь, оставшаяся в живых в сосуде, куда помещали самых ядовитых существ. Тварь, победившая всех остальных, впитавшая их яды во время борьбы, считалась носителем особенно сильного яда, от которого нет спасения. Тем же словом назывался этот яд, а также сама шаманская практика. У-гу и яньшэн – не одно и то же, но одинаково связаны с устранением жертвы путем создания инструмента порчи. Видимо, поэтому при поиске информации о яньшэн мне выдало несколько ссылок на «Бедствие от колдовства гу» (巫蛊之祸) — очень громкое историческое дело, из-за которого гу стало еще более пугающим в сознании людей. «Бедствие от колдовства гу» (巫蛊之祸) Эта история случилась на закате правления императора У-ди (汉武帝). Его правление считается историками одним из самых блистательных периодов в истории Китая. Он заложил множество основ, ставших традицией и сохранившихся на долгие века. При нем центральный (ханьский) Китай резко расширил свои территории, конфуцианство приобрело официальный статус и осталось основной доктриной для управления государством. Именно он учредил систему экзаменов на должности чиновников, задействовал Великий Шелковый путь и многое другое. На второй год эры правления Чэнхэ (91 г. до н.э.) сын знатного советника был обвинен в том, что имел любовную связь с дочерью императора и использовал колдовство гу, чтобы избавиться от императора. Император, уже пожилой и нездоровый человек, отчаянно боялся смерти и заговоров. Он дал приказ своему фавориту, советнику Цзян Чуну (江充), расследовать дело о колдовстве. Тот воспользовался случаем, чтобы устранить политических конкурентов и недоброжелателей, а особенно — наследного принца, Лю Цзюя, с которым у него была личная вражда. Могучей опорой принца был клан Вэй, из которого вышли императрица Вэй Цзыфу (卫子夫, тоже очень яркий и известный персонаж в китайской истории) и великий полководец Вэй Цин (卫青), ее младший брат, один из самых знаменитых военачальников, чье имя осталось в веках.

ПС. Простите, да. Все действительно, без преувеличения, очень выдающиеся... Но это другой эпизод истории, намного раньше эпохи Тан.

Цзян Чун применял пытки, подбрасывал улики, запугивал, вынуждая людей признавать виновными себя и других, писать доносы. По таким подложным обвинениям были казнены сын советника, сам советник, обе дочери императора, старший сын Вэй Цина (брата императрицы), истреблено без счета простых людей и чиновников разных должностей и рангов. В конечном итоге, запугав своих противников, ослабив клан Вэй, убрав других сильных сторонников наследника, Цзян Чун с приспешниками обвинил в колдовстве и самого принца. Лю Цзюй был добродетельным и популярным наследником престола, но попав в эту ловушку и понимая, что не сможет доказать свою невиновность, он был вынужден поднять войска, чтобы добраться до Цзян Чуна. Это было представлено императору как мятеж, и в итоге принц был разгромлен войсками императора. После поражения в столице наследный принц покончил с собой. Его матушка, императрица Вэй Цзыфу, любимая жена императора, не видела смысла продолжать жить и последовала за сыном. После их смерти двое скромных по статусу, но уважаемых людей подали императору доклады. Первым был Старейшина Хугуань (壶关三老), простой уважаемый старец из народа, который убедительно доказывал, что у наследного принца, будущего законного правителя, не было никаких оснований строить козни против отца. Затем подал доклад и смотритель императорских усыпальниц Тянь Цянцю (田千秋). Они призывали императора трезво оценить происходящее, прекратить преследование сторонников принца и наказать настоящих виновников. Император У-ди прозрел и понял, что был обманут. Он казнил три клана рода Цзян Чуна; дворцового евнуха, помогавшего ему, сжег заживо. Он построил «Дворец тоски по сыну» (思子宫) и «Террасу возвращения в воспоминания» (归来望思之台) на месте гибели наследного принца, чтобы выразить свое горе. Но безвинных не вернуть. Вот так дело о колдовстве гу превратилось в историческое бедствие, при котором погибли десятки тысяч людей, включая большую часть блистательного клана Вэй, многих высокопоставленных чиновников. Оно оказало серьезное влияние на дальнейший ход истории. Потому что после смерти императора на трон взошел его малолетний сын, потерявший отца, мать, старшего брата. У-ди перед смертью назначил ему в помощь трех (!) регентов. И рассказ об их борьбе за влияние – это другая длинная история...

Глава 84. Восемь знаков рождения

— Эта деревянная кукла, — твердо произнес Се Юнь, подняв персиковую фигурку и показав ее окружающим, — изображает не наследного принца. Зал мгновенно будто застыл, а потом словно холодной водой плеснули в кипящее масло — он мгновенно взорвался! — Что происходит?! — Что ты сказал?! — Не может быть, Ваше Величество! Ваше Величество! Император выглядел совершенно ошеломленным. Он какое-то время беспомощно задыхался, а затем дрожащим пальцем указал на Се Юня: — Ты... что ты сказал? Подай ее мне! Се Юнь подошел, преклонил колено и поднес куклу к глазам императора. Видно было, что у фигурки злобное лицо, вымазанное киноварью, а тело пронзено несколькими золотыми иглами. От нее исходил тошнотворный запах земли и тины. Неизвестно, была ли это игра воображения, но она и вправду казалась зловещей и злобной, вид ее вызывал невольную дрожь. На ее животе были криво вырезаны четыре иероглифа. Император тут же узнал месяц и день рождения наследного принца из восьми знаков его рождения, у него потемнело перед глазами. — И это не наследный принц? Да как ты смеешь еще оправдываться?! — Докладываю Вашему Величеству, если бы Небесная императрица намеревалась тайно навредить наследному принцу, как бы она могла не знать точного времени его рождения и вырезать только месяц и день? Кроме того, по словам Чжао Даошэна, эту куклу закопала служанка из усадьбы Се. Осмелюсь спросить, как бы я, подданный, мог поручить такое секретное задание служанке? Император открыл рот, желая яростно обругать его, но не успел издать и звука, как Се Юнь громко и четко произнес: — Это колдовство яньшэн направлено не против наследного принца. Знаки рождения, вырезанные на персиковой кукле, на самом деле указывают на другого человека. — На кого?! — Докладываю Вашему Величеству, — холодно произнес Се Юнь, — на этого подданного. Присутствующие ахнули от ужаса. Даже император на мгновение остолбенел, его рот беспомощно открывался и закрывался: — Ты... ты... как ты... Первой реакцией Шань Чао было недоверие, но потом он с изумлением осознал кое-что важное. Он и сам не знал восьми знаков рождения Се Юня! Се Юнь никогда не праздновал дни рождения, и во всей столице никто не знал, когда он родился! — День рождения наследника — третий день четвертого месяца второго года под девизом Юнхуэй. Этот месяц и день совпадают с моими, и из уважения к принцу я никогда не отмечал свой день рождения. Мои приближенные знали об этом, но никто из них не знает год и час моего рождения. На этой персиковой кукле указаны только месяц и день, и она была закопана под стенами моих покоев. Разве истина не очевидна? Се Юнь сделал паузу, и в этот момент раздался пронзительный, полный ярости голос Чжао Даошэна: — Ты лжешь! Если никто не знает твоей истинной даты рождения, кто помешает тебе нести любую чушь?! Се Юнь даже не обернулся, спокойно обращаясь к императору: — Управляющий моей усадьбы и другие слуги могут подтвердить это. Ваше Величество может удостовериться в правдивости моих слов, просто допросив их. На лице императора явно читались сомнения. Чжао Даошэн на мгновение потерял дар речи, не находя, что возразить. В этот момент советник Дай Чжидэ, уже выступавший до этого, сделал шаг вперед: — Ваше Величество, я считаю это неподобающим! — ...Что ты имеешь в виду, любимый советник? — Слова родственников и слуг всегда буду в пользу обвиняемого. Как можно доверять свидетельствам, в которых замешана материальная заинтересованность? Прошу Ваше Величество быть проницательным! Дай Чжидэ не зря был сыном первого советника. Одной фразой, логичной и разумной, он сразу заставил нескольких важных чиновников единогласно его поддержать. Даже позиция императора начала колебаться. Мнения присутствующих постепенно стали склоняться на сторону Дай Чжидэ, и вдруг Се Юнь произнес: — Слова господина Дай абсолютно верны. Допрашивать только обитателей усадьбы будет действительно предвзято. Однако есть еще один человек, способный доказать, что на колдовской кукле вырезан день рождения этого подданного. — ...Кто же это? — с подозрением спросил император. Се Юнь, продолжая почтительно стоять на одном колене, слегка опустил голову. Его плечи и спина образовали безупречную линию: — Докладываю Вашему Величеству, это Инь Кайян. ...— Глава «Темных врат», Инь Кайян... Се Юнь вырос в «Темных Вратах» и впервые был представлен ко двору в возрасте десяти лет именно Инь Кайяном. Хоть во дворце и велись записи об именах и происхождении людей из «Темных Врат», но насколько можно доверять документам о людях, чье происхождение и прошлое окутано тьмой? Тот, кто знал правду о происхождении Се Юня, действительно был Инь Кайян, который лично привез его тогда из Цяньчжоу. Восемь лет назад на состязании за лидерство в улине Се Юнь раскрыл, что император находился под действием заклятия марионетки Инь Кайяна. После состязаний глава «Темных врат» имел долгую беседу с Его Величеством. Никто не знал, как ему удалось убедить императора; даже императрица У, пытавшаяся выведать детали, не смогла ничего узнать о его методах. Известно было лишь, что в конечном итоге император не только не осудил его за тяжкое преступление — использование тайной техники — но и позволил ему покинуть Чанъань и отправиться в Восточную столицу. С той поры «Темные врата» затаились в Лояне, постепенно охватывая влиянием все сферы жизни города. Однако, как ни старались, не смогли прибрать к рукам Чанъань, в котором заправлял Се Юнь. А теперь ожидается, что Инь Кайян выступит с важными показаниями, которые могут оправдать Се Юня? Лицо императора выражало бурю эмоций, в то время как императрица сохраняла прежнюю позу — опущенные руки, скрытые в рукавах, взгляд спокойный и прямой, без тени страха. Лицо Се Юня с точеными чертами было слегка склоненным, ресницы скрывали все его чувства. Он оставался неподвижным, словно статуя из белого нефрита. — ...Мастер Инь проживает в усадьбе Сюаньян в Лояне, — спустя некоторое время медленно заговорил император. Он небрежным жестом указал на преданного евнуха рядом с ним: — Ты, на почтовой лошади, без задержек, доставь эту колдовскую куклу ему, покажи и спроси, знает ли он эти «Восемь знаков рождения» на ней. Евнух осторожно завернул покрытую грязью куклу в красный шелк, поклонился и удалился. В тронном зале все замерли, затаив дыхание, словно ряды деревянных истуканов. Воздух был настолько напряженным, что казалось, он вот-вот превратится в твердое вещество. Император, обессиленный, откинулся в кресле, его помутневший взгляд случайно упал вниз, и он внезапно заметил, что Се Юнь стоит, преклонив колено, опасно близко к нему. Уголок его глаза непроизвольно дернулся: — Генерал Шань. Дань Чао не ожидал, что его внезапно позовут: — Слушаюсь. Император указал на место рядом с собой. Хотя его лицо оставалось бесстрастным, в тоне слышалась настороженность: — Встань рядом с нами с мечом. Эти слова вызвали всеобщее смятение в зале, а лица нескольких советников побледнели от ужаса! Шань Чао чувствовал, как мышцы его плеч слегка дрожат от чрезмерного напряжения, но когда он поднимался, каждое его движение было твердым и устойчивым, даже голос звучал спокойно, как обычно: — Слушаюсь, Ваше Величество. Шань Чао широко шагнул вперед, на мгновение оказавшись с Се Юнем, затем он обошел молчаливую императрицу У, стоящую с опущенным взглядом, и встал по правую руку от императора. С этого возвышения ему были видны все оттенки эмоций на лицах придворных: скорбь, тревога, паника, гнев... и даже скрытое злорадство в уголках глаз некоторых — все детали отмечал его цепкий взгляд. Хотя время и место были неподходящими, в голове Шань Чао внезапно мелькнула совершенно посторонняя мысль: «Неужели таковы лица множества людей, на которых смотрит император с высоты Золотого трона каждый день? А каково тогда Сыну Неба, стоящему на вершине Дамингуна, взирать на бескрайние земли и миллионы подданных?» Его мысли блуждали, пока взгляд не остановился на Се Юне. Тот все еще стоял, преклонив колено и склонив голову — безупречно почтительный, безмолвный, неподвижный, как девушка. Посторонний не заметил бы ничего странного. Но Шань Чао, годы живший с ним бок о бок, познавший его в интимной близости, почувствовал неладное. ...Тело Се Юня было сильно напряжено. Одна его рука лежала на колене, другая — на темно-золотой плитке пола, и кончики ее пальцев слегка побелели. Присмотревшись, можно было заметить, что его плечи под рукавами обрисовали неявный жесткий контур — признак крайнего мышечного напряжения. Императрица У стояла между Се Юнем и императором, опустив руки и не говоря ни слова, но на ее скулах слегка обозначились желваки от стиснутых зубов. В мгновение ока Шань Чао пронзила тревожная мысль... На самом деле, они не знали, что ответит Инь Кайян! Это не было заранее подготовленной сценой! Спину Шань Чао тут же прошиб ледяной пот. Он непроизвольно взглянул на Чжао Даошэна, стоявшего поодаль и обнаружил, что тот... улыбается. Хотя уголки его губ не были приподняты в улыбке, но невыразимое самодовольство и предвкушение явственно плескались в его узких удлиненных глазах, и скрыть это было невозможно. Кем же он был на самом деле? Неужели просто обычным евнухом из усадьбы князя Юна? Именно в этот момент у входа послышался торопливый стук копыт, затем было слышно, как спешился евнух и, спотыкаясь, взбежал по ступеням дворца. Поднял полу одежд, он переступил порог. Все, не сговариваясь, одновремено обернулись и увидели, как евнух, держа в руках красный шелк, ссутулившись, торопливо, в два-три шага, пересек зал, остановился в нескольких шагах от императора и опустился перед ним на колени рядом с Се Юнем: — Докладываю императору...! В этот миг никто из присутствующих не пошевелился, никто даже не издал ни звука. Все взгляды были прикованы к деревянной кукле в руках евнуха. Если бы взгляды могли прожигать, красный шелк, в который она была завернута, вероятно, уже загорелся бы. «Смогу ли я увести отсюда Се Юня?» — эта мысль неудержимо захватила сознание Шань Чао. «Если действительно дойдет до точки невозврата, удастся ли мне, пусть ценой жизни, бросив это все, вывести его отсюда?» — Глава Инь издалека кланяется императору и императрице, почтительно приветствуя Высочайших! — евнух перевел дух. Потом громко продолжил: — Также он докладывает Вашему Величеству: вырезанные на этой кукле восемь знаков — неполные, они принадлежат рожденному в третий день четвертого лунного месяца. Он знает только двух людей, рожденных в этот день: один — нынешний наследный принц, второй — командующий стражей Северной управы, Се Юнь. Прошу Ваше Величество провести тщательное расследование! Се Юнь мгновенно закрыл глаза и сделал почти незаметный глубокий выдох. Императрица разжала стиснутые до боли зубы. — Не-невозможно! — вскрикнул Чжао Даошэн. — Как Инь Кайян мог так сказать?! Еще никто не успел отреагировать, как Се Юнь резко обернулся и уставился на него: — Как смеешь! Грязный раб, как ты посмел прямо назвать имя главы «Темных Врат»?! При этих словах брови Шань Чао резко дернулись. Чжао Даошэн остолбенел, его мысли полностью спутались. В этот момент он услышал, как Се Юнь убедительно и четко произнес: — Ваше Величество, задумайтесь: если бы у Небесной Императрицы было намерение избавиться от наследного принца, разве тайное отравление или убийство не было бы более эффективным? Зачем ей использовать колдовство, которое не приносит очевидного результата и так легко раскрывается? ...— Небесная Императрица в прошлом сама стала объектом колдовства низложенной императрицы Ван и других, разве сейчас это имеет какой-то эффект? На деревянной кукле вырезана дата рождения, совпадающая с моей, но разве я от этого хоть как-то пострадал? Очевидно, что колдовство — это просто пустая болтовня, но реальная цель — подставить по лживому обвинению! ...— Больше того! — Се Юнь внезапно поднялся и, под пристальными взглядами присутствующих, широкими шагами подошел к Чжао Даошэну, и отчетливо проговорил ледяным тоном: — Колдовских техник великое множество, но почему же наследник престола умер именно от того яда, который был спрятан внутри этой персиковой куклы? Разве бывают в мире такие совпадения? Губы Чжао Даошэна дрогнули, но он не смог вымолвить ни слова. — Так что сейчас всем уже ясно, что это было — провалившийся заговор императрицы и мой, или же клевета с целью очернить и подставить. Не так ли? Се Юнь пристально смотрел на него сверху вниз и с нажимом повторил: — Не правда ли, евнух Чжао? Чжао Даошэн, с трудом поднявшись с колен, хрипло выкрикнул: — Неправда! Я собственными глазами видел, как Цзиньсинь вынесла эту деревянную фигуру из твоих покоев и закопала в землю... Этого не может быть! — Да? Тогда, может, попросишь Его Величество обыскать мои покои? Как думаешь, найдешь ли ты там еще какие-нибудь «улики»? Чжао Даошэн в ярости рявкнул: — Ты!.. — Я. Прямо перед тобой. Может, ты сам обыщешь меня? Се Юнь внезапно подался вперед, почти касаясь губами уха Чжао Даошэна, и его чарующий, бархатный голос, полный злобы, прошептал: — Ведь когда-то ты уже подбросил мне улику, чтобы пошарить по мне, верно? Лицо Чжао Даошэна исказилось от ужаса. Уголок нежных губ Се Юня приподнялся в ухмылке. Он развернулся, подошел к резной колонне с драконами, выхватил из рук служанки чайник с кипятком — и резким движением выплеснул его на Чжао Даошэна! Плесь!.. Чжао Даошэн не успел увернуться. Кипяток окатил его с головы до ног, и он взвыл от боли! — Ты... ты! — Ли Сянь, князь Юн, бросился вперед, спотыкаясь. — Как ты смеешь?! — Как я смею... — с насмешкой повторил Се Юнь, бросая на Ли Сяня пронзительный взгляд. — А Вы, князь Юн, как смеете укрывать государственного преступника, подменяя его личность, и даже участвовать в убийстве наследного принца?! Что скажете?

Глава 85. Шокирующий поворот

* «Шокирующий поворот» (惊变). Разная трактовка из-за многозначности иероглифов.

Прямой перевод и самое очевидное значение: «Внезапный поворот», как цепь неожиданных шокирующих/пугающих событий и новостей.

变 имеет значение также «переворот», «мятеж». «Неожиданный переворот».

***

Прозвучавшие слова были настолько вескими и жесткими, что, казалось загрохотали бы, упади они на каменный пол. Придворные сановники вокруг застыли в оцепенении. — Ты… — вдруг воскликнул Дай Чжидэ, указывая на него, — да ты же… Тут же все увидели, что кожа на лице Чжао Даошэна, облитая кипятком, сморщилась и начала отслаиваться крупными кусками. Однако под ней открылась не кровавая плоть, а другой слой кожи, покрасневшей ожога — его настоящее лицо. — Хэлань… — в один голос прошептали советники. — Хэлань Миньчжи?! — Князь Юн! — голос императрицы дрожал от ярости и шока. — Как ты объяснишь это?! Хэлань Миньчжи еще три года назад был сослан за преступления, а по прибытии в Чжаочжоу был казнен по приказу У Цзэтянь. Кто мог подумать, что принц Ли Сянь, его младший брат, тайно послал людей спасти его и, вернув назад, все это время скрывал в своей усадьбе, где тот влачил существование жалкого раба? Принц, и до этого едва сдерживавший панику, увидев, что правда раскрылась, затрясся как осиновый лист и распластался на земле: — М-матушка, Ваш ничтожный сын просто… — Заткнись! Кто здесь тебе матушка! Она резко повернулась к императору, который потерял дар речи, и громко объявила: — Ваше Величество! Слуги уже подтвердили — отвар передали евнуху князя Юна, а в момент, когда наследник престола пил его, рядом были только князь Юн и Хэлань Миньчжи. Неужели истина не очевидна?! Хэлань Миньчжи за создание своей фракции, присвоение денег из императорской казны, постоянные непотребные выходки был сослан и должен был быть убит, как цыпленок. Но князь Юн осмелился обмануть императора, тайно доставил этого государственного преступника в столицу, поселил в своем дворце... И даже позволил ему приблизиться к наследному принцу! — Князь Юн! — в бешенстве выкрикнула императрица У. — Твоя дерзость просто беспредельна. В конце концов, чего ты добиваешься?! В обычное время князь Юн считался умным, прилежным, осмотрительным в поведении молодым человеком.. Но в этот момент он чуть не лишился трех хунь и шести по. Перед грозной матерью он мог только рыдать и мотать головой: — Я не виновен! Ваш сын невиновен! Умоляю отца-императора разобраться по справедливости, Ваш сын действительно.. — Князь Юн ни при чем! — Хэлань Миньчжи, которого держали гвардейцы, яростно вырывался. — Это все ты, императрица! Ты убиваешь чужими руками, подбрасываешь улики и клевещешь... Это ты отравила княгиню Вэй... Услышав слова «княгиня Вэй» император внезапно вспомнил ту юную красавицу, Хэлань-ши, которую когда-то отравила императрица У... Его начала бить неконтролируемой дрожи. Шлеп!.. В этот миг раздался громкий звук, и все присутствующие остолбенели... ... Они увидели, как Се Юнь, взмахнув рукой, дал такую пощечину Хэлань Миньчжи, что сбил того с ног. — Хэлань Миньчжи отравил наследного принца. Благодаря тому, что генерал Хуайхуа и я прибыли вовремя, он наверняка не успел уничтожить улики, — холодно произнес Се Юнь. — Гвардия, обыскать Хэлань Миньчжи и весь дворец Хэби! Императорские гвардейцы переглянулась, не решаясь действовать. Се Юнь ледяным тоном спросил: — Что, я не могу приказывать гвардии Юйлинь, что ли? Шань Чао едва слышно выдохнул горячий воздух и, спустя мгновение, сдавленно произнес: — Исполняйте. Только тогда гвардейцы, склонив головы и сложив руки в церемонном поклоне, удалились выполнять приказ. Хэлань Миньчжи, конечно, не был настолько глуп, чтобы прятать яд на себе. Но и переворачивать дворец вверх дном не потребовалось — вскоре гвардейцы доложили: у входа во дворец под кустом пионов найден голубой керамический флакон. Пустой, но на стенках остались ярко-красные, как кровь, следы порошка. Придворные лекари подтвердили: это была смесь киновари и «красной макушки журавля» — смертельного яда. Это было неопровержмимое доказательство. Дай Чжидэ и другие главные советники взорвались от ярости. — Негодный сын!» — императрицу У трясло от ярости. Позабыв о достоинстве императрицы, она подошла и со всей силы ударила Ли Сяня ногой в грудь. — В чем я была перед тобой неправа, что ты посмел посягнуть на жизнь наследника престола?! Ты смерти хочешь?! Ли Сянь не умолкая рыдал, клялся в невиновности, а Хэлань Миньчжи в исступлении кричал: — Не трогайте князя Юна! Принц ни при чем! Это я сменил облик и нанялся в его усадьбу слугой, это я все подстроил из мести! Его Высочество князь Юн ничего не знает! Се Юнь сделал шаг вперед, заблокировать Хэлань Миньчжи точку немоты, но Дай Чжидэ внезапно вскочил и перехватил его руку: — Что Вы задумали, командующий Се? Даже если его преступления заслуживают десяти тысяч смертей, следует позволить ему чистосердечно дать показания. Почему Вы так спешите заткнуть ему рот? Вот это настоящий главный советник! У Се Юня на мгновение пересохло в горле. Но в тот же миг чья-то мощная рука легла на плечо Дай Чжидэ и оттащила назад, а другая решительно разняла его с Се Юнем. — Ты... — щека Дай Чжидэ дернулась. — Генерал Шань? — Господин Дай, беседуйте сколько угодно, но руки не распускайте, — Шань Чао, неизвестно когда успевший широкими шагами пересечь зал от императора до Се Юня, вежливо, но не допуская возражений, отстранил Дай Чжидэ. Тут же, не глядя на Се Юня, он повернулся к гвардейцу и приказал: — Здесь присутствует Его Величество, и его безопасность — превыше всего. Уведите Хэлань Миньчжи и допросите позднее. Се Юнь хотел вмешаться, но момент уже был упущен. Гвардеец волоком потащил Хэлань Миньчжи к выходу из зала, а он вырывался и, не замолкая, кричал: — Ваше Величество! Вспомните мою матушку, княгиню Хань, вспомните убитую ни за что княгиню Вэй! Князь Юн невиновен, принц ничего не знал, Ваше Величество!.. Ваше Величество!... Се Юнь повернул голову и ледяным взглядом встретился с Шань Чао. Изогнутые кверху внешние уголки глаз, удлиненные к вискам, глубокие и яркие глаза — когда он, повернувшись таким образом, пристально смотрел на кого-то, его изысканный точеный профиль подчеркивался особенно ясно, заставляя сердце любого замирать от трепета. Шань Чао закрыл глаза. Спустя несколько вздохов он вновь открыл их и покачал головой. — Хватит, — тихо произнес он так, чтобы другие не могли услышать. Фигура Хэлань Миньчжи постепенно удалялась, но эхо его криков все еще витало меж потолочных балок и, словно острые иглы, болезненно вонзались в сердце императора. Святейший Владыка словно внезапно постарел на десять лет. Его лицо, прежде покрасневшее от гнева, приобрело пепельный оттенок; губы, потрескавшиеся и сухие, дрогнули, словно он пытался что-то сказать. — Императрица… — хрипло выдохнул он. Императрица У молча стояла перед ним, не проронив ни слова. — То, что совершил этот подлый раб, вероятно, не связано с другими людьми. Князь Юн всегда уважал старшего брата и был дружен с младшими. Он не мог совершить такого серьезного самовольного проступка... Однако в глубине глаз императрицы У, смотревшей на императора сверху вниз, внезапно всплыла насмешка. — Прямо как в те годы, — промелькнуло у нее в мыслях. Этот влюбчивый и мягкосердечный император, за всю жизнь, сколько она его знала, действительно нисколько не изменился. — Ваше Величество вспомнили княгиню Вэй, урожденную Хэлань? — неожиданно ласково спросила императрица У. Император что-то пробормотал, но не стал отвечать прямо. — Я до сих пор помню тот год, когда яшма Хэлань-ши рассыпалась, и благоухание рассеялось. Святейший Владыка выйдя с аудиенции и услышав весть о ее смерти, рыдал как дитя. Места, орошенные горькими слезами, поистине превосходили сегодняшние… Императрица У сделала легкую паузу и усмехнулась: — Слез, которые сегодня Ваше Величество пролили по наследнику престола, боюсь, не наберется и на десятую долю от тех... Несколько главных советников осторожно опустили головы. Выражение лица императора стало несколько неописуемым, он отвел взгляд. — Хотя Святейший Владыка добросердечен, но добросердечие его, пожалуй, слишком избирательно, — холодно продолжила императрица. — Почему князь Юн, не страшась смерти, приютил Хэлань Миньчжи? Почему он таил в сердце недоброе по отношению к наследному принцу? Это вещи, которые вам и мне хорошо известны... — Разве Ваши слова «всегда уважал старшего брата и был дружен с младшими» Вам самому не кажутся смешными? Ли Сянь разрыдался: — У Вашего сына действительно не было ничего такого! Ваш сын не имеет никаких помыслов о титуле наследника престола, отец-император, рассудите же по справедливости! Император, дрожа, возразил: — В чем же князь Юн не проявил уважения к старшему брату, разве он не был дружен с младшими? Разве я ошибся хоть в одном слове? Императрица У усмехнулась: — Разве, Ваше Величество? ...— Кого он уважает и любит, так это своего кровного старшего брата Хэлань Миньчжи! Что же до наследного принца Ли Хуна, принцессы Тайпин и прочих, разве были они ему хоть сколько-нибудь родными?! Советники переглянулись, их лица выражали шок, будто их ударило громом. Шань Чао резко прищурился. Он не ожидал, что императрица У публично, перед всеми чиновниками, сорвет покровы с тайны происхождения князя Юна! — Ты думаешь, что, временно прикрыв Хэлань Миньчжи, сможешь смыть подозрения с князя Юна? — тихо произнес Се Юнь у него за спиной. — Не будь таким наивным, генерал Шань. Когда Небесная императрица хочет затянуть кого-то в воду, у нее найдется тысяча способов для этого... — ...А ты? — хрипло выдохнул Шань Чао. — Что будешь делать ты, когда однажды она захочет затянуть в воду тебя? — Я уже давно в воде, — равнодушно ответил Се Юнь. — Что за бред ты несешь?" — взорвался император, но его чрезмерно пронзительный голос выдавал нерешительность. — Как это, Ли Хун и Тайпин ему не родные? Ты обезумела? — Даже если бы обезумею, то не настолько, чтобы забыть, сколько детей я родила! И не настолько, чтобы, проснувшись однажды, принять за родного сына ребенка своей покойной сестры, рожденного после смерти отца! Едва императрица У замолчала, как Ли Сянь побелел: — Матушка, Вы... Вы... Императрица быстрыми шагами подошла, схватила Ли Сяня за ворот и, указывая пальцем на его лицо, с гневом сказала императору: — Ради Вашего Величества я, скрепя сердце, признала этого недостойного, объявив всем, что родила его по дороге в Чжаолин! Больше чем за двадцать лет разве я хоть раз обращалась с ним плохо? Разве я давала ему мало еды или одежды?! ...— А теперь он возомнил себя взрослым, возжелал власти, укрыл Хэлань Миньчжи за нашей спиной — и погубил моего родного сына! Погубил наследника Великой Тан! Император, вне себя от ярости и стыда, несколько раз пытался перебить ее, изо всех сил разевал рот, но не мог издать ни звука. Все его лицо, голова, глаза залились багрянцем, на висках вздулись вены, и вид его был ужасен. — Этот недостойный, поднявший руку на брата, ублюдок теперь официально старший сын и будущий император, которому Вы должны присягнуть не сегодня - завтра! Императрица резко развернулась к залу и обвела золотым наперстником с рубинами лица высоких чиновников: — Вы действительно готовы пасть ниц перед этим полукровкой и признать его Сыном Неба?! Дай Чжидэ и другие замешкались. Хотя фракция Восточного дворца и была злейшим врагом императрицы, но нынешняя ситуация оказалась слишком запутанной. Если князь Юн и вправду причастен к смерти наследного принца, как они могли не отомстить за него? Даже если бы они и захотели поддержать князя Юна, выступив против императрицы, это вряд ли принесло бы им пользу — новые правители всегда приводят своих людей. Разве не лучшим примером тому служит только что разоблаченный Хэлань Миньчжи? В этот миг колебаний императрица У уже швырнула князя Юна на пол и громко приказала: — Гвардия, ко мне! Принц Ли Сянь, князь Юн, укрывал государственного преступника и отравил наследника престола! Немедленно заключить его в тюрьму Министерства наказаний и обыскать его дворец! Она намеренно обошла Палату по уголовным делам и напрямую отправила его в Министерство наказаний, известное своими жестокими пытками, — предельно ясно, какого исхода она ждала для принца. Ли Сянь в отчаянии закричал: — Отец-император! Не успели слова прозвучать, как император, пошатываясь, поднялся и, изо всех сил протянув вперед руку, словно пытался кого-то остановить. Но мышцы его лица дергались, рука неудержимо тряслась, и, несмотря на все усилия, из горла вырывалось лишь хриплое бульканье. Окружающие едва различили невнятное «не...» и «отпусти...», как вдруг император закатил глаза и опрокинулся навзничь! Кругом раздались испуганные возгласы: «Ваше Величество!» Пронесся резкий порыв воздуха, мелькнула тень — Шань Чао уже бросился вперед и, быстрый как молния, подхватил императора. Однако состояние его было очень плохим: лицо исказилось и дергалось, изо рта потекли слюни — казалось, его поразил удар! Этот шокирующий поворот был слишком внезапным. Даже высокие советники, давно плававшие в придворных водах, вряд ли могли мгновенно оценить тяжесть положения. Но почему-то, словно из-за какого-то врожденного чутья, невероятно сложная политическая ситуация в голове Шань Чао прояснилась и мгновенно оформилась в четкую мысль: Наследник престола мертв, принц Юн впал в немилость. Если император станет беспомощным инвалидом, во всем Дамингуне не останется ни одной силы, способной противостоять императрице. «Что делать?!» В зале поднялся хаос. Императрица У громко приказала: — Что медлите? Немедленно позвать придворных лекарей! Шань Чао тяжело дышал, затем внезапно протянул руку и нажал на несколько важных точек на темени императора. Стиснув зубы, он начал вливать в них свою ци. Это было очень опасно — в конце концов, никто не знал что именно случилось с императором, неосторожная стимуляция акупунктурных точек на голове могла мгновенно оборвать его жизнь. Но инсульт развивается стремительно, часто за несколько вздохов. Если не действовать решительно, к приходу лекарей любое лечение будет уже бесполезно, будет слишком поздно. Испокон веков многие правители делили с приближенными тяготы, но не роскошь, Императрица У не была исключением. «Зайцы убиты — собаку пустят на похлебку, птицы пролетели — прячут лук». Только пока сама императрица У в опасности, Се Юнь, на которого она опирается, будет защищен. — Что ты творишь?! — императирца резко шагнула вперед, чтобы остановить Шань Чао. Однако в этот самый момент Се Юнь, стоя за спинами суетящейся толпы, внезапно щелкнул пальцами в рукаве. Невидимая волна ци, словно стрела, пролетела сквозь зал и поразила императрицу У в колено! Императрица пошатнулась, неожиданно потеряв равновесие и едва не упав, евнухи с возгласами бросились к ней. И за этот краткий миг задержки император под руками Шань Чао вздрогнул и открыл глаза: — Шань... генерал Шань... — Тихо! — Шань Чао обернулся к собравшимся в зале, и его звучный голос, наполненный внутренней силой, мгновенно перекрыл весь шум: — Его Величество очнулся! Немедленно позвать лекарей! Императрица, которой евнухи помогали принять устойчивость, резко изменилась в лице. — Князя Юна... — голос императора был невнятным, но обрывки фраз можно было разобрать, — ...вернуть под стражу в его усадьбу... Шань Чао с гвардией Юйлинь... пусть охраняет днем и ночью... никого не впускать и не выпускать... — Пожаловать генералу Шаню пластину с золотыми письменами и меч Шанфан... любого, кто посмеет перечить... казнить на месте!» Под потрясенными взглядами окружающих император поднялся. Он тяжело дышал, его легкие хрипели, будто кузнечные меха, в горле у него клокотало и булькало. Тут же он снова потерял сознание, и глаза его закатились под лоб.

Глава 86. Игра по-крупному

Три дня спустя, Лоян, Восточная столица. Наследник престола мертв. Князь Юн — в заточении. Император тяжело болен и лежит без сознания. Тьма растекалась от дворца во все стороны, медленно и неумолимо заволакивая Лоян ветрами и туманами коварных интриг. Шань Чао в одной руке держал поднос с едой, а другой толкнул дверь. Войдя внутрь, он зажег свечу — одинокий маленький огонек затеплился в пустующем главном зале. — Ваше Высочество, ужин подан. Ли Сянь, съежившийся за столом, поднял голову. Его глаза были красными от бессонницы, лицо покрыто щетиной. Его потухший взгляд скользнул по уставленному угощениями подносу перед ним. — ... — Ли Сянь усмехнулся. — Раньше приносили только лепешки да холодную воду. Почему сегодня такой пир? Неужто императрица наконец решила отправить меня вслед за старшим братом? — Я видел, что Ваше Высочество не ели два дня и купил это на свои деньги, — бесстрастно ответил Шань Чао. В свете свечи его лицо казалось высеченным из камня — непроницаемым и твердым. На нем была легкая броня, а у пояса висел меч Шанфан, украшенный золотой резьбой с драконами. Его фигура отбрасывала на стену плотную, непоколебимую тень. Уголок Ли Сяня нервно дернулся, на лице появилось недоверие: — Не верю! Унеси! Шань Чао молча вздохнул. Он вынул из-за пояса нож, отрезал кусок маринованной говядины, обмакнул его в соус, спокойно прожевал и проглотил. Ли Сянь: «...» Шань Чао приподнял бровь, словно говоря: «Теперь верите?» Затем поставил поднос на стол и развернулся к выходу. — Генерал Шань! Шань Чао слегка замедлил шаг. Голос Ли Сяня прерывался, словно от сдерживаемых рыданий: — Сейчас... снаружи наверняка множество тех, кто жаждет моей смерти... Отец-император приказал гвардии оцепить это место несомненно для того, чтобы сохранить мне жизнь... Так что умоляю генерала... обязательно... обязательно... Шань Чао на несколько мгновений замер. — Даже если бы не было приказа императора, этот генерал непременно защитит Ваше Высочество принца Юна, — медленно произнес он. — Будьте спокойны. Он переступил порог и закрыл за собой дверь. *** Стояла пора цветущей весны, ночной ветерок был ласков, с дальнего перекрестка доносился приглушенные звуки колотушки ночного сторожа. Под крышей галереи Шань Чао уже ждал доверенный помощник, который, увидев его, поспешно поклониться и тихо сказал: — Генерал, пришли вести из дворца. Шань Чао слегка кивнул. — Его Величество не доверяет придворным лекарям и призвал Инь Кайяна, чтобы он помог Мин Чунъяню в лечении. Прошлой ночью он наконец смог произносить целые фразы, а сегодня, говорят, с трудом может сидеть на ложе, но встать на пол еще не в состоянии. ...— Этим утром устным указом Его Величество повелел всей Северной страже покинуть дворец в Лояне, и срочно вызвал в Чанъань с юго-восточных полей сражений великого генерала Доблестной конницы Ювэнь Ху, чтобы тот привел войска и забрал у командующего Се власть над дворцовой охраной... ...— Небесная императрица уже три дня не выходит из своих покоев, никаких известий о ней раздобыть не удалось, — помощник сделал паузу и добавил еще тише: — И о командующем Се тоже. — Императрица У уже три дня не выходит из покоев, никаких сведений получить не удалось. — Помощник сделал паузу и добавил еще тише: — Как и о начальнике Се. Император наконец решил опасаться императрицы и взять под контроль Северную управой. Хотя и ходила легенда, что получивший Лазурного дракона получит Поднебесную, император всегда не слишком-то доверял Се Юню, а последние события позволили ему воочию убедиться в безжалостной решимости Се Юня. Естественно, в его сердце родилась настороженность. Хотел ли император защитить принца Юна или ослабить влияние императрицы, Се Юнь — неизбежно становился его первой мишенью. Шань Чао долго молчал, и желваки на его скулах выдавали стиснутые зубы. В этот момент вдали послышались голоса гвардейцев, пропускающих кого-то. Вскоре к ним поспешно подбежал евнух в темно-синей короткой одежде и склонился в поклоне, высоко подняв в руках свиток из ярко-желтой бумаги: — Генерал! Его Величество приказывает заместителю командующего Юйлинь обеспечить строжайшую непроходимую охрану этого места, а генерала Шаня вызывает во дворец для допроса! При тусклом свете, пробивающемся сквозь дверную щель дворца, Шань Чао узнал главного доверенного евнуха императора. *** Дворец Шоучан. — Император уже может сидеть? Роскошные складки юбки императрицы каскадом ниспадали с почетного кресла, золотые подвески на шпильках качались, отражая мерцание свеч и заставляя тени на дворцовых стенах качаться вместе с ними. Мин Чунъянь стоял на коленях на толстом ковре, устремив взгляд на изысканную вышивку в виде серебряных лотосов перед собой, и ответил: —Именно так. — Я говорила, что Его Величество слишком утомлен, и ему лучше соблюдать постельный режим, спокойно поправляя здоровье какое-то время, тебе это известно? — Известно. — Тогда почему же Его Величество уже поднимался с постели, отдал устный приказ о полном выводе Северной стражи из дворца Лояна и даже вызвал Юйвэнь Ху через тысячу ли, чтобы принять командование гвардией? В последних словах уже слышались нотки гнева, но Мин Чунъянь оставался невозмутим: — Прошу простить, Ваше Высочество. Все эти дни мастер Инь неотлучно находится при Его Величестве. Его мастерство в медицине и иглоукалывании не знает равных, он лично проводит лечение, поэтому выздоровление императора протекает необычайно быстро. Инь Кайян был тем, кого императрица У никогда не смогла бы привлечь на свою сторону. Она замолчала. Наконец императрица вздохнула, подняла руку и сказала: — Встаньте, господин Мин, не нужно отвечать, стоя на коленях. Только тогда Мин Чунъянь, попросив прощения, поднялся и сел слева. В тот миг, когда он садился, его взгляд скользнул по противоположной стороне: Се Юнь спокойно сидел в свете окружающих его свечей, подпирал рукой гладко зачесанный висок, а волосы волной ниспадали на одно плечо. — Я уже отправила людей за пределы Лояна, чтобы перехватить Юйвэнь Ху. Если он благоразумен, то поймет, кому следует хранить верность. Если нет — что ж, у меня есть способы с ним разобраться. Императрица У задумалась на мгновение, затем повернулась к Се Юню: — Как ныне поживает принц Юн? Любой другой не понял бы, что означает этот вопрос, но она спрашивала Се Юня, следовавшего за ней более двадцати лет. — Пока жив, — коротко ответил он. Следующим вопросом императрицы было: — Когда умрет? — Очень скоро. Императрица кивнула, затем вдруг, словно вспомнив что-то, спросила Мин Чунъяня: — Господин Мин, Вы сведущи в делах духов и призраков, и искусны в чтении судеб. Как Вы полагаете, кто из нескольких моих оставшихся сыновей обладает обликом просвещенного правителя? В этом вопросе крылась глубоко спрятанная хитрость. Ныне у императрицы У на тот момент оставалось лишь двое официальных сыновей: Ли Сянь – князь Чжоу, и Ли Дань – князь Цзи. Если бы речь шла о двух ее сыновьях, так и следовало сказать: «из двоих», откуда же взялось «из нескольких»? Более того, зачем ей спрашивать об «облике просвещенного правителя»? Неужели императрица У внезапно переменила нрав и вознамерилась воспитать мудрого государя? В сознании Мин Чунъяня тут же пронеслось бесчисленное множество мыслей, а краем глаза он внезапно заметил движение Се Юня, сидящего напротив. Его рука, подпирающая висок, резко развернулась, и со стороны, незаметной для императрицы, он едва заметно показал ему жест «один». Вспышкой перед глазами Мин Чунъяня промелькнуло воспоминание. То был день несколько месяцев назад во дворце Линлуань, когда Се Юнь прижал его к полу и смотрел на него сверху вниз с искаженным от ярости лицом, сжимая его глотку так, что вены на руке вздулись... — Я прямо сейчас отвезу тебя в горы Лянчжоу, чтобы оставшиеся в живых из рода Лазурного дракона смогли сами отправить тебя в подземный мир. Там ты сможешь принести извинения Ян Мяожун под девятым источником... — Я перед Вами в долгу, командующий Се, — в тот день, он, находясь в отчаянном положении, схватился за руку Се Юня, хрипя из последних сил: — Я на самом деле не думал, что в итоге она использует траву «Путы дракона» против госпожи Ян... Командующий Се, считайте, что я должен Вам одну услугу. В будущем я обязательно верну этот долг... Пальцы Се Юня сжались, и он отвел взгляд. Мин Чунъянь с горькой усмешкой покачал головой, поднялся и с глухим стуком опустился на колени, склонившись перед троном. Императрица У удивилась: — Почему Вы вдруг так почтительны, господин Мин? Поднимайтесь! — Ничтожный слуга осмелился рассуждать о наследниках престола. Ничтожный слуга повинен в смертной казни, — он сделал паузу. — Среди оставшихся сыновей Вашего Высочества, принц Ли Сянь, князь Чжоу, внешне удивительно похож на покойного императора Тай-цзуна, а принц Ли Дань, князь Цзи, обладает самой благородной аурой. Если говорить о том, кто может стать просвещенным правителем — у обоих исключительно благоприятные черты. Лицо императрицы У тут же потемнело. — Но если говорить о сыновней почтительности, беспрекословном послушании и способности возвысить матушку через собственное величие... Мин Чунъянь с трудом сглотнул, ощущая, как тяжелый взгляд Се Юня буквально прожигает ему спину. — ...то Ваш слуга считает... что именно самый младший сын покойного императора Тай-цзуна имеет такую... судьбу. В зале дворца Шоучан повисла гробовая тишина. Мин Чунъянь поставил на кон собственную жизнь. Тишина вокруг была настолько глубокой, что можно было слышать биение сердца. Величественное и прекрасное лицо императрицы У, сидящей за свечами, было скрыто в тенях. Прошла вечность. Мин Чунъянь уже потерял чувствительность в ногах от долгого стояния на коленях, когда наконец холодный, властный голос раздался с почетного места: — Се Юнь. Се Юнь поднялся и преклонил колено. Императрица У спросила: — Ты тоже так считаешь? — Если Небесная императрица желает регентства, то на троне не должно быть слишком решительного правителя, — ответил Се Юнь ровным, бесстрастным тоном. — Ваш подданый всем сердцем лишь жаждет защищать Небесную императрицу и помогать ей достичь желаемого. Остальное не смею обсуждать, прошу прощения. Императрица У медленно поднялась, обошла столик и спустилась вниз. Длинная парчовая юбка с золотой вышивкой играла на красном ковре ослепительными бликами. Она остановилась прямо перед Се Юнем, затем наклонилась и, приподняв его лицо за подбородок, заставила встретиться с ней взглядом: — Теперь ты тоже называешь меня Небесной императрицей? Где тот Се Юнь, что двадцать лет нежно называл меня «госпожой»? Ее макияж был безупречен, а взгляд — нежен. Се Юнь выдержал этот близкий контакт несколько мгновений, затем внезапно позволил, чтобы его бледно-красные губы тронула легкая улыбка: — Я оговорился от недолгой рассеянности. Прошу прощения, госпожа. Мин Чунъянь, наблюдавший эту сцену, не смел даже дышать. Каждая секунда тянулась как год. Наконец императрица выпрямилась и рассмеялась: — Пустяки, разве здесь есть какое-то преступление, чтобы прощать? ...— Я сегодня немного устала. Можете идти. Мин Чуньянь не смог удержаться и украдкой покосился на Се Юня, но его лицо было безмятежным. Он поднялся и покорно удалился. Выйдя за ворота дворца, Мин Чунъянь увидел, как вдали промелькнула фигура Се Юня и скрылась за поворотом галереи. — Командующий Се! Мин Чуньянь быстрыми шагами поспешил вперед и увидел, что Се Юнь остановился у каменной колонны, но не обернулся: — Что? — ... — мгновение помедлив, Мин Чуньянь все же кашлянул и сказал: — В прошлый раз я остался должен Вам услугу... — Ты должен мне намного больше. Бросив это, Се Юнь хотел уйти, но Мин Чунъянь не выдержал и, шагнув вперед, преградил ему путь, в упор глядя на неописуемо прекрасное лицо освещенные лунным светом: — Вы и вправду намерены возвести его на трон? «Когда Золотой дракон взойдет на престол, Лазурный дракон испустит дух». Пророчество, которое я сказал Вам еще при нашей первой встрече, командующий Се. Вы его совсем позабыли, не так ли? Внезапно Се Юнь рассмеялся. Его смех была подобен мириадам цветов, распустившихся в лунную ночь; последнему яркому отблеску заката в Лояне второго года под девизом Шанъюань, который внезапно ускользнул и спрятался в уголках его глаз. — Я испущу дух? — проговорил он. — Знаешь ли ты, что такое «заслуги, обретенные в следовании за драконом» и «вершина карьеры чиновника»? В будущем несметные богатства и власть ждут, чтобы я насладился этим почетом. С чего бы мне испускать дух? ...— Даос Мин, я никогда не верил ни единому слову из твоих пророчеств, которые полны тумана и мистификаций! Мин Чуньянь опешил, но увидел лишь брошенную ему Се Юнем напоследок открытую насмешливую улыбку. А сам он как развязный юный аристократ с берегов Циньхуай, неспешно удалялся в сторону императорского дворца. *** Тем временем во дворце Шаньян. — Великий генерал, — доверенный евнух склонился в почтительном поклоне и тихо произнес: — Его Величество только что очнулся и вызывает Вас. Шань Чао молча кивнул. Евнух тихо открыл дверь перед ним. Император полулежал на золотистом ложе. Услышав скрип двери, он с трудом приоткрыл помутневшие глаза и кивнул высокому статному мужчине, сидевшему в кресле у его изголовья: — Любимый советник Инь... оставьте нас. Шань Чао переступил порог, и мышцы его спины напряглись. Он увидел, как облаченный в пурпурные одеяния с золотым поясом мужчина поднялся и направился к нему, во взгляде его читалась многозначительная насмешка. Поравнявшись, он с невозмутимым видом бросил всего три слова: — ...Великий генерал Шань. Его голос прошелестел так тихо, что только они двое могли это услышать. Шань Чао сдвинул резкие брови и произнес, чеканя каждое слово: — Инь. Кай. Ян.

Глава 87. Сердце

* «Сердце». Как и у нас, обозначает не только внутренний орган, но и чувства, и центр событий.

***

Инь Кайян насмешливо окинул Шань Чао взглядом, затем усмехнулся и вышел за дверь. Император полулежал на темно-золотых подушках. На их фоне его лицо в тусклом мерцании свеч казалось еще более восковым и изможденным. Шань Чао собрался преклонить колени, но император с трудом поднял руку, останавливая его: — Любимый подданный, не нужно церемоний... Как в последнее время поживает принц Юн? Принц Юн, не прикасавшийся к воде и еде два дня, конечно, чувствовал себя скверно. Шань Чао помедлил мгновение, но все же честно доложил о ситуации. Император кивнул и спросил: — Еду, которую ему приносят каждый день, проверяют на яд? — Докладываю Вашему Величеству, проверяют. Император поднял покрытые морщинами веки, устремив на Шань Чао пристальный взгляд, вопрошающий: «И что же?» — ... Еду для Его Высочества сегодня лично приобрел Ваш подданный. Император отвел взгляд и тяжело вздохнул. — Князь Юн с детства отличался умом и прилежанием, был скромен и осмотрителен. Зная о своем... происхождении, в дворцовых стенах он вел себя очень осторожно — лишнего шага не сделает, лишнего слова не скажет... Если бы он только укрывал Хэлань Миньчжи — это можно понять. Но в покушение на наследного принца Мы не верим. Этими словами император поставил точку в недавнем громком деле об отравлении наследника. Шань Чао слушал молча, не проронив ни звука. — Только вот императрица его не потерпит. Сердце императрицы... возжелало большего. Дрожащей рукой император потянулся к целебному отвару у изголовья. Шань Чао поднял чашу, сначала отхлебнул глоток, и лишь затем подал ее. Император одобрительно кивнул. — Ли Сянь, князь Чжоу, тоже хороший ребенок. Жаль, что характер у него мягкий и добрый, он не соперник своей матери. Ли Даню, князю Цзи, после Нового года исполнится лишь тринадцать, на него и вовсе нельзя положиться. Если с Нами что случится, заботиться о государстве и алтарях предков придется, видимо, князю Юну. Вы обязаны любой ценой сохранить ему жизнь. Шань Чао твердо ответил: — Ваш подданный понимает. — Ты поднялся благодаря военным заслугам, у тебя чистая репутация и нет личных привязанностей. Потому Мы верим, что ты сможешь это осуществить. Император медленно потягивал горькое снадобье. В покоях дворца Шаньян царила тишина, нарушаемая лишь легким звоном серебряной ложки о дно чаши. — …Ваше Величество, — наконец нарушил почти осязаемую тишину Шань Чао, сделав глубокий вдох, — если Вы действительно хотите спасти князя Юна, почему лишь собираете из кипящего котла убегающую пену вместо того, чтобы вынуть хворост из очага под ним? Эти слова были на грани смертной казни. Услышь их Небесная императрица — и десяти Шань Чао, связанных вместе, не хватило бы, чтобы искупить тягчайшую вину... Рука императора дрогнула. В полумраке было заметно, что выражение его лица слегка изменилось, но, вопреки ожиданиям, он не разгневался, а спокойно переспросил — Ты и вправду так считаешь? — ...Да. Под усами императора медленно проступила улыбка, полная безысходности. — У тебя хватило смелости спросить об этом — видно, Мы не ошиблись в твоих качествах... Но вынимать хворост из-под очага нужно пока пламя не разгорелось. Если огонь под очагом уже полыхает так, что его не сдержать, то, вынимая хворост, можно сгореть самому. Как же быть? ...— Поэтому нужно сначала терпеливо выжидать, как следует подготовиться, и в нужный момент нанести сокрушительный удар, сначала вырвав когти и зубы... Последние четыре слова заставили Шань Чао резко измениться в лице! ...— и лишь затем выкорчевать корень, — закончил свою речь император. Будучи нездоровым, он не заметил реакции Шань Чао. Тот изо всех сил старался сдержать тяжелое дыхание, у него на затылке будто натянулась до предела струна, и даже в висках появилась колющая боль... «Вывать когти и зубы». Император уже задумал лишить императрицу У ее могущества! Когда это началось? Что произойдет дальше в этом окутанном интригами Лояне?! — Наши силы уже на исходе, наследник престола пал жертвой клеветы, князь Юн балансирует на лезвии меча, придворные чиновники плодят фракции и грызутся между собой... Если бы сейчас не было любимого подданного Шань, Мы даже не знали бы, в чьи руки вручить жизнь принца Юна. — Наши дни сочтены, наследник пал жертвой клеветы, князь Юн балансирует на грани жизни и смерти, а чиновники погрязли в распрях и интригах... Если бы не ты, любимый подданный, мы и не знали бы, кому доверить жизнь князя. Император с трудом поднял руку, Шань Чао поспешно подошел и преклонил колено. Он вдруг почувствовал, как эта ледяная и мягкая рука похлопала его по плечу: — Твою преданность и отвагу, любимый подданный, принц Юн, несомненно, видит, и в будущем она непременно будет вознаграждена. Шань Чао пробормотал: — ... Этот подданный лишь верно служит империи и не помышляет о вознаграждении... Император понимающе улыбнулся, с усилием снял с запястья браслет из нефритовых бусин; каждая из них была алой, как кровь, а в середине браслета качалась подвеска в виде нефритового тигра размером с ноготь: — Это тебе в награду, любимый подданный. Возьми. Шань Чао принял браслет и услышал над собой уставший голос императора: — Если в будущем ситуация выйдет из-под контроля, до такой степени, что Восточную столицу охватит бедствие войны, ты сможешь с помощью этой вещи связаться с уездным князем Ин, Ли Цзинъе, и другими. В его руках находятся десятки тысяч бывалых воинов его деда Ли Цзи... Ты поведешь войска в бой. Мы доверяем тебе. Император прикрыл рот и глухо закашлялся. Потом с трудом успокоил кашель и отмахнулся, показывая Шань Чао, что все в порядке: — Уже поздно, ступай. И позови назад мастера Инь. Шань Чао сжал нефритовый браслет, с усилием выровнял сбившееся дыхание, почтительно склонился в поклоне и, не проронив ни слова, развернулся и вышел. *** В это время в боковом зале дворца Шаньян распахнулась дверь, и Се Юнь, взметнув рукавами, переступил порог. В этот момент заброшенный задний двор был безлюдным и тихим, только бамбук и кипарисы отбрасывали на землю переплетающиеся бледные тени. Се Юнь прошел вперед по галерее, но вдруг остановился. Прямо перед ним спиной к нему стояла массивная фигура. Не оборачиваясь, человек небрежно протянул: — А-Юнь... — ... — Се Юнь нахмурился и не ответил. Инь Кайян не придал этому значения, оглянулся и посмотрел в направлении, откуда шел Се Юнь: — Ты закончил со своими делами? Они долго стояли в лунном свете друг напротив друга. Наконец Се Юнь усмехнулся и поднял руку, вынув ее из рукава. Стало видно, что его изящные пальцы и ладонь залиты кровью и сжимая некий предмет, отчетливо видимый в свете луны. ...Это было ни что иное, как бьющееся, еще горячее сердце! — Раз ты был здесь все это время, почему же не вошел? — Зачем мне входить? Разве не ваше с ним личное дело? — задал встречный вопрос Инь Кайян. Се Юнь прищурился, не отрывая от него взгляда. Тот лишь равнодушно пожал плечами: — Что, по-твоему, я должен был войти и остановить тебя? — На твоем месте я бы так и поступил. Инь Кайян с внезапным интересом оглядел Се Юня — будто видел его впервые — и лишь спустя несколько мгновений, потирая подбородок суставом пальца, усмехнулся: — Есть одна вещь, которую я никогда не мог понять. Раньше Хэлань Миньчжи без конца тебя донимал, но ты так по-настоящему и не разобрался с ним. Три года назад, когда его приговорили к смерти в Чжаочжоу, по твоему характеру, ты должен был бы лично выехать из столицы и, преодолев тысячу ли, лично придушить его своими руками. Но ты этого не сделал, и даже потом не послал людей вскрыть его гроб и надругаться над телом, что позволило ему ускользнуть и вернуться в столицу... ...— И только сегодня, когда своими действиями он чуть не навредил Шань Чао, ты наконец расправился с ним, — Инь Кайян насмешливо продолжил: — Что это за странная психология, А-Юнь? Се Юнь держал в руке постепенно остывающее сердце, тяжелые капли крови медленно падали с его пальцев на землю с влажным звуком. — Не знаю, — наконец проговорил он. — Возможно, некоторые, хоть и глупы, но не настолько, чтобы заслуживать смерти. Инь Кайян же поднял руку и почти касаясь указательным пальцем межбровья Се Юня, с улыбкой произнес: — Признай, наша главная разница в том, что у тебя есть жалость к слабым, а у меня ее нет. — ... — Се Юнь промолчал, отклонив голову от его пальца: — Ты дожидался меня здесь глубокой ночью только ради этого? Что касается Инь Кайяна, этот человек иногда имел склонность совершать поступки, которые на первый взгляд казались совершенно бессмысленными. Когда он не задушил маленького Лазурного иньтяня, а привел его в «Темные врата», можно считать одним из таких поступков. Однако сейчас, достигнув своего уровня могущества, даже будь он и впрямь не в своем уме, он приобрел право свободно следовать своим спонтанным прихотям. Из странности это превратилось в привилегию. Се Юнь одной рукой незаметно обхватил рукоять Тайа за спиной, но вдруг услышал, как Инь Кайян неспешно произнес: — В день убийства наследника престола во дворец Сюаньян пришел императорский указ, с требованием указать, чьим днем рождения является третье число четвертого месяца... — Мой, — усмехнулся Се Юнь. — Так ты пришел получить награду? Инь Кайян приподнял бровь. — Я не стану благодарить тебя за признание очевидного, — ледяным тоном произнес Се Юнь. Однако Инь Кайян лишь убрал палец, который все еще держал у головы Се Юня и покачал головой: — Ошибаешься. Мне нужна от тебя не благодарность, а... другой человек. ...— Прямолинейный простак с сердцем, тонким как бумага, и судьбой, достигающей небес... Тот запальчивый юнец. Прожив долгие годы в Чанъане — в сердце власти — Се Юнь мгновенно уловил скрытый смысл его слов. На его лице отразилось явное презрение: — О? Мастер Инь, который десятилетиями ставил только на императора, теперь увидел его угасание и спешно ищет запасной путь, да? — Думай, как знаешь, — равнодушно бросил Инь Кайян. — Не забудь передать тому простаку мои слова. Скоро и ему понадобятся «Темные врата». С этими словами он развернулся и направился к выходу из двора. Его силуэт в ночи выглядел элегантно и беззаботно. Се Юнь, неотрывно следивший за ним, прищурился и внезапно окликнул: — Стой! Инь Кайян обернулся — и как раз в этот момент Се Юнь, сделав шаг вперед, с силой впихнул в его руку окровавленное сердце! Инь Кайян: «...» Но Се Юнь приблизился к его уху, уголок губ изогнулся в едкой усмешке. Со стороны поза выглядела до неприличия двусмысленной, и только Инь Кайян мог расслышать слова, полные яда и злого подтекста: — Это по праву твое, держи. Вдалеке Шань Чао внезапно замер, резко прищурив глаза. В лунном свете четко были видны силуэты двух мужчин, стоящих друг напротив друга. Инь Кайян слегка развернулся, а Се Юнь намеренно подался вперед, сократив расстояние между ними так, что это можно было описать словами «щека к щеке». Руки их были сцеплены — оттуда, где стоял Шань Чао даже было видно, что их ладони тесно сплелись друг с другом. Мозг Шань Чао, до этого переполненный хаотичными мыслями, будто внезапно опустел. Сознание стало абсолютно чистым, он даже забыл, что хотел подойти. «...Мастер Инь сказал, что он знает только двоих, рожденных в третий день четвертой луны... Второй — командующий стражей Северной управы, Се Юнь...» «Как ты смеешь! Ничтожный раб, как ты посмел назвать главу Инь по имени?!» *** Шань Чао и сам не понимал, что происходит; его тело, словно по собственной воле, дрожа, шаг за шагом отступало, и, когда он пришел в себя, то стоял уже у задних ворот дворца Шаньян... Его грудь тяжело вздымалась, носоглотку саднило от учащенного горячего дыхания. Тут сзади раздался голос: — Генерал Шань? — Кто здесь?! — резко обернулся он, и голос его прозвучал почти жестко. В следующий же миг прямо на него, со свистом рассекая воздух, устремился невероятно острый клинок, который в кромешной темноте, словно из ниоткуда, возник прямо перед глазами!

Глава 88. Сожаление

* «Сожаление» (有悔). Самая очевидная трактовка.

Полная идиома: 亢龙有悔 «Дракон на вершине познает сожаление». Это вторая отсылка, тоже будет описана в главе.

Смысл идиомы в том, что все движется циклически, за взлетом неизбежно следует спад. Дракон, взлетевший на самую вершину, испытывает сожаление, потому что оказывается в одиночестве, и ему некуда больше двигаться, кроме как вниз.

Она является предостережением для человека, который отчаянно стремится к вершинам. Оказавшись на пике, он рискует обречь себя на одиночество и неизбежное падение. Человек, не продумавший пути для отступления, дальнейшего развития, познает сожаление, раскаяние в своей чрезмерной уверенности и в том, что не подготовился к неизбежному спаду.

И тут кроется неявный подтекст о драконе, который взлетел на самую вершину и был слишком уверен, что все случится как задумано.

***

Лунъюань в мгновение ока был выхвачен из ножен; сверкнула ослепительная белоснежная вспышка, и налетевший ворон был разрублен надвое с головы до хвоста! Несколько раз с хлопанием взмахнув крыльями, он рассыпался на множество фрагментов, бесшумно исчезнувших в воздухе. Мин Чуньянь отступил на полшага: — ...Генерал, Вы в порядке? — ... — несколько секунд Шань Чао молча переводил дыхание; спустя мгновение он выпрямился: — Господин Мин? Мин Чуньянь встряхнул свой веер из синих перьев, который использовал для своих мистификаций, и, прищурившись, улыбнулся: — Я увидел, как генерал Шань идет здесь один, рассеянный, неуверенной походкой, и подумал, не случилось ли чего... Не удержался и пошутил. Прошу у генерала прощения. Однако тон Шань Чао был настороженным и холодным: — С такими шутками Вам лучше быть поосторожнее. Ваш слуга обременен небольшими делами, позвольте откланяться С этими словами он развернулся и ушел. — Эй... — Мин Чуньянь тут же потянулся и ухватил его: — Ночь такая длинная, куда Вы спешите, генерал? Давайте поболтаем немного? — ... Это первый чародей Чанъаня, пользующийся доверием императора и императрицы, или сводня с берегов реки Циньхуай, заманивающая клиентов? — Раз встретились, значит между нами есть связь. Когда генерал был еще в пеленках, он проделал долгий путь из Чанъаня в Северную пустыню, а больше десяти лет спустя вернулся из северных песков в Чанъань. Все, кого Вы встретили на своем пути — императоры, полководцы, талантливые люди и чарующие красавицы — связаны с Вами судьбой. Так почему бы нам не остановиться и не поговорить? Мин Чуньянь, хихикая, прикрыл половину лица веером: — В любом случае, впереди у генерала долгий путь к вершинам, что значит задержаться на пару мгновений? В ночной тьме лицо Шань Чао медленно изменилось. Он поднял меч Лунъюань, и его острие с металлическим звоном уперлось в землю: ... — Откуда Вам известно, что в младенчестве я был отправлен из Чанъаня в Северную пустыню? Мин Чуньянь прищурился. Се Юнь тоже часто так разглядывал людей, но когда это делал он, его взгляд был холодным и острым, а вот на лице даоса появилось неописуемо лукавое выражение: — Генерал, теперь Вы готовы поболтать? — ... — Сегодня ночью тучи закрыли небо, лунный свет то скрывается, то появляется, похоже, завтра в Лояне погода переменится. — ... — Сезон сливовых дождей, тоска и духота... В последнее время постоянно такая сырость… — О чем Вы, в конце концов, хотите поговорить? — наконец не выдержал Шань Чао. Мин Чуньянь развел руками: — Его Величество при смерти. — ... — Нынешний вызов генерала на допрос Его Величества, вероятно, связан с князем Юном? — Мин Чуньянь усмехнулся. — Если князь Юн взойдет на престол, он непременно будет благодарен генералу за спасение жизни, но к Небесной императрице он точно будет питать лютую ненависть. Когда новый император взойдет на трон, он неизбежно начнет расправляться с прежними недоброжелателями, а все знают, кто самый способный и преданный сторонник императрицы... — Хотите уговорить меня убрать князя Юна? — насмешливо спросил Шань Чао. — Нет-нет, вовсе нет, — невозмутимо продолжил Мин Чунъянь. — Я лишь хотел узнать, считает ли генерал разумной поговорку «Новый император — новые чиновники», подобно принцу Юну? Первой мыслью Шань Чао было: «Неужели этот предсказатель опять не в себе?» Но затем он внезапно уловил более глубокий, скрытый и оттого леденящий душу смысл, стоящий за непонятным вопросом Мин Чунъяня. — Того, кого можно использовать на благо, не следует судить за прошлые позиции, как, например, первого советника Дай и других, которые в прошлом поддерживали наследного принца. — Шань Чао сделал небольшую паузу, внимательно изучая Мин Чунъяня, и добавил: — Лучше иметь при дворе талантливых чиновников, которые будут спорить, чем толпу подхалимов, согласных во всем. Тот, кто стоит у власти, должен уметь терпеть инакомыслящих... Эти слова когда-то сказал командующий Се. — Кто бы ни взошел на престол, князь Юн или Небесная императрица, я уйду и заберу Се Юня с собой. Просто сейчас сложная ситуация, и все, что делает каждый из нас, обусловлено необходимостью. Дальнейшие разговоры бессмысленны, — Шань Чао снова сменил тему. — Дворец — не место для бесед, господин Мин, идите отдыхать и разрешите откланяться. В глазах Мин Чуньяня мелькнул странный блеск. Он кивнул: — Командующий Се был прав. Я тоже так считаю. Шань Чао повернулся и пошел прочь, как вдруг снова услышал за спиной вздох Мин Чуньяня, и его голос, который совсем рядом, казалось, прямо в его сознании произносил слово за словом: — Раз уж генерал помнит добро, я по-дружески помогу Вам, чтобы завтрашняя буря не затянула Вас, сделав напрасной жертвой... Шань Чао с недоверием повернул голову и в тот же миг почувствовал, как теплый ветерок коснулся его затылка, словно ласковые незримые пальцы. — Ты... Мин Чунъянь, улыбаясь, стоял в нескольких шагах от него с невинным, полным недоумения лицом: — Генерал, что-то не так? На мгновение повисла напряженная пауза. Наконец Шань Чао отвел взгляд и бесстрастно произнес: — Ничего, прошу прощения, мастер. С этими словами он быстрыми шагами удалился. Лишь когда силуэт этого холодного и статного человека скрылся в ночной темноте, Мин Чунъянь убрал улыбку и, повернув руку, посмотрел на зажатый в ладони предмет. Это была Игла успокоения духа из мистического золота, испускающая мелкие искорки и все еще хранящая тепло, накопленное за многие годы, которые она находилась в глубинах кровеносных сосудов. *** Спустя время, достаточное для трапезы, у ворот усадьбы принца Юна дежуривший заместитель генерала вздрогнул и проснулся, услышав с дальнего конца улицы цокот копыт. А затем приблизился знакомый высокий силуэт, склонившийся над спиной лошади. — Великий генерал! — заместитель в панике распахнул дверь и бросился бежать, за ним поспешили остальные солдаты. Черный конь с громким ржанием остановился и встал на дыбы, и человек с седла бессильно рухнул на землю! — Генерал! Все присутствующие пришли в ужас, столпившись вокруг, чтобы поддержать его. Они увидели, что Шань Чао, сжимая грудь, тяжело дышал, его лицо было смертельно бледным, покрытым холодным потом, губы непрерывно дрожали, и он не мог вымолвить ни слова. Очевидно, умный боевой конь сам принес его обратно. Окружившие его гвардейцы были вне себя от ярости и шока. Они решили, что Шань Чао стал во дворце жертвой тайного покушения императрицы. Они не посмели сразу поднять шум — поспешно отнесли его в спальню и сняли легкие доспехи. Однако на теле Шань Чао не было ни ран, ни следов крови, и заместитель генерала заподозрил отравление. Его лицо исказилось от тревоги, он закричал, чтобы позвали лекаря, и повсюду искал серебряную ложку, чтобы надавить на корень языка и вызвать рвоту. — Генерал! Держитесь любой ценой, генерал! Гонца ко дворцу — доложить императору! Быстро!.. Шань Чао из последних сил приподнялся, схватив заместителя, сухожилия на его руках натянулись, как у тонущего человека, борющегося за жизнь. — ...Се... Вокруг царил полный хаос, заместитель чуть не плакал: — О чем говорит генерал? Шань Чао изо всех сил вцепился в свой затылок, впившись ногтями в кожу шеи. Его взгляд был плавающим, несфокусированным — перед глазами проносились бесчисленные пейзажи, превращавшиеся в тусклые цветные пятна, и поднимающиеся вихри песчаной бури. Последняя Игла успокоения духа была извлечена. Та самая игла, которая, запечатывая память, двадцать лет была глубоко скрыта его в плоти и крови, которую он считал неотъемлемой частью своей души, была утрачена; как будто печать, потерявшая с годами блеск и прочность, в эту грозовую ночь в Восточной столице Лояне наконец полностью отвалилась. Почтовый сокол перенес его сквозь тысячи гор и рек в давно ушедшую юность, и бесчисленные тайны, которые уже невозможно было отыскать, наконец полностью открылись перед ним. — Се... Юнь... Шань Чао издал мучительный стон, перед глазами потемнело, и он погрузился во тьму. *** Он был словно путник, пробирающийся сквозь темный каменный коридор. Но вот в глубине долгой, бесконечной тьмы внезапно вспыхнул свет, и палящее солнце, неся с собой волны знойного воздуха, обрушилось на него... Под ногами расстилалась безграничная пустыня, издалека постепенно приближались клубы взметаемой песчаной пыли, словно с самого края небес мчались к ним бесчисленные всадники. Молодой человек с глубокими и прекрасными чертами лица в грубом белом льняном плаще обнажил меч, а у его ног на раскаленном песке распластался покрытый с головы до ног кровью юноша, хрипло умоляющий в отчаянии и все еще цепляющийся рукой за лодыжку молодого человека. Сознание Шань Чао парило в воздухе, он в нелепом отчаянии качал головой, издавая тяжелые вздохи. ...Это было прерванное воспоминание десятилетней давности, бездна, в которой были погребены все тайны. И в этот миг она вновь разверзлась перед ним. — Сегодня Лунъюань заберет твою жизнь. Желтые пески взметнулись, затмив небо и солнце, и ослепительно сверкнувший клинок, выпустив волну убийственной ци, обрушился с небес. В пустоте Шань Чао наконец излил всю свою боль этих десяти лет в отчаянном крике: — Нет!!... Но в следующий миг давно утраченная история полностью развернулась перед ним, показывая истину, полностью противоположную всему, во что он верил все эти годы. Вот в зрачках юноши, лежащего на дюне неподалеку, отразился стремительно приближающийся клинок; и вот, за мгновение до смерти, словно от внезапного понимания, его взгляд вспыхнул глубокой надеждой и ликованием. Тут же, пошатываясь, он поднялся и отчаянным рывком с пугающей силой, рожденной в безвыходной ситуации, приблизился вплотную к Се Юню. В тот же миг, словно репетировал это тысячу раз, он ударил по определенной точке на руке Се Юня! Дзинь!!.. Меч Тайа выскользнул из рук и со глухим стуком упал на песок. В следующий миг Се Юнь схватил ученика и, будто в ярости, резко толкнул. Их слаженные действия и взаимопонимание были доведены до совершенства. Словно споткнувшись, молодой человек столкнул изможденного юношу с вершины дюны! — Вестник Юнь! Подлетел на коне всадник, вздымая облако пыли, на ходу натянул поводья, и под пронзительное ржание коня выкрикнул: — Что случилось? Все ко мне! Этот парень сбежал! Подъехали еще с десяток всадников и спешились, Се Юнь наклонился, поднял Тайа. Пока он поднимал голову, на мгновение в его глазах мелькнула убийственное намерение, затем, подняв взгляд, он бесстрастно произнес: — Я недооценил противника. Он подошел к ним с Тайа в руке. Командир конного отряда не заметил его, громко отдавая приказы подчиненным обыскать дюны, и только когда его накрыла тень подошедшей фигуры, он с легким удивлением и безо всякой опаски повернул голову: — Вестник Юнь, Вы... Вжик!.. Тайа пронзил его насквозь. Командир отряда закатил глаза и рухнул. Се Юнь схватил поводья, вскочил в седло и, под крики и поднявшийся вокруг хаос, пришпорил коня, используя считанные мгновения, пока все были в растерянности. Он натянул лук, выпустил стрелы и убил нескольких человек подряд. Оставшиеся всадники попытались атаковать, но под сокрушительным натиском Се Юня были обращены в бегство и все перебиты! Се Юнь резко дернул поводья, оставив позади на желтом песке груду тел, помчался с вершины дюны вниз, и, проносясь мимо зарослей колючек, наклонился, схватил находящегося почти без сознания юношу и на ходу втащил его на коня. — Наставник! — юноша с лицом, перемазанным пылью и кровью, прижался щекой к спине Се Юня и, сдавленно всхлипывая, проговорил: — Я правда думал, что ты хочешь меня убить... Пока не увидел тот прием, которому ты меня учил... На юном лице Се Юня, под порывами свирепого пустынного ветра, мелькнула горькая улыбка: — Надо быстрее уходить. Я уже несколько раз затягивал с выполнением приказа. Твоя мать наверняка послала не только этот отряд для проверки. Если поймают, нам обоим придет здесь конец. Юноша с усилием приподнял голову, вдохнул, с трудом сглотнув горькие слезы, и улыбнулся: — Если умирать с наставником... По крайней мере, смерть нас соединит, о чем тут можно жалеть? Се Юнь отчаянно гнал лошадь вперед; казалось, он хотел что-то сказать, но в итоге лишь беззвучно вздохнул. — Наставник? — Что? — Как называется тот прием, который ты использовал? Конь, взбивая пыль копытами, уносил их вдаль, голос Се Юня рассеивался в ветре и уносился с ним через бескрайние пески к небесам: — Если вложить всю внутреннюю энергию в однин удара, его мощь будет предельно велика и непобедима. Но момент мощи не может быть вечным. Достаточно поразить точку Чицзе на руке, чтобы легко его обезвредить. Поэтому использование мощи этого удара несет в себе и сожаление от его уязвимости. Он может служить для сговора двоих, для притворной атаки и подставного поражения… …— Недосягаемо благородный не имеет статуса, безраздельно властвующий не имеет народа. Мудрый находится внизу, и нет у него прислужников. Это называется «Дракон на вершине познает сожаление». Сговор двоих, притворная атака и подставное поражение... В пустоте зрачки Шань Чао резко сузились, затем он распахнул глаза в недоуменном недоверии. В это мгновение в его сознание сквозь пласты времени прорвалась сцена кровавого поединка на горе Тайшань восемь лет назад и вновь ясно предстала перед его глазами... На арене состязаний, уже превратившейся в руины, Се Юнь, тяжело дыша, пошатываясь, подошел, словно бормоча что-то, а затем, вложив все силы, замахнулся мечом Тайа. Острие меча с высоты устремилось прямо в сердце Шань Чао, и в тот миг все детали приема совпали с воспоминаниями из бескрайней пустыни — даже угол атаки меча был точно таким же! Но на этот раз его прием был встречен не легким нажатием ученика на точку Чицзе на руке, а ударом меча Лунъюань, который насквозь пронзил его грудь. — Се Юнь!!! Шань Чао, столкнувшись с ужасающей правдой, в отчаянии протянул руку, издав душераздирающий вопль, подобный реву раненого зверя. Но все было напрасно. Он мог только беспомощно наблюдать, как в его воспоминаниях Се Юнь с горы Тайшань восьмилетней давности оседает на колени, а затем безвольно падает на землю. ...В тот миг, когда кровь залила все вокруг, взгляд Се Юня, устремленный на него, был полон боли и ошеломленного недоумения. И только сейчас, спустя столько лет, Шань Чао наконец понял — почему.

Глава 89. Смертный указ

* «Смертный указ» (赐死). Исторический термин — указ императора покончить жизнь самоубийством.

***

— Командующий стражей Северной управы Се Юнь, примите указ! ...— Высочайший устный указ: вызвать Се Юня для личного допроса Его Величеством. Цинь-цы! Ранним утром следующего дня, едва занялась заря и распахнулись ворота императорского дворца, первым переданным указом оказался именно этот. В последние дни в Лояне царила напряженная, тревожная атмосфера, и Ма Синь с остальными уже чувствовали неладное. Услышав указ, на их лицах промелькнул ужас. Только Се Юнь, отставив селадоновую чашу, которую держал в руках, поднялся, поправил рукава одежд и под всеобщими взглядами спокойно произнес: — Указывай дорогу. От боковых покоев дворца Шоучан до главного императорского дворца Шаньян было недалеко, но почему-то Се Юнь выбрал окружной путь, мимо усадьбы князя Юна. Опустевшая усадьба принца, запечатанная личным указом императора, сейчас строго охранялась, гвардия Юйлинь в полном вооружении плотным кольцом окружила особняк. Увидев проезжающую мимо карету командующего Северной стражей, на лицах всех гвардейцев одновременно появилось выражение настороженности и неприятия. Се Юнь приподнял занавеску на окне кареты и увидел, как заместитель командующего гвардией Юйлинь подошел широким шагом и жестко отдал церемонный поклон: — Это место строгого карантина. Чем могу быть полезен командующему Се? Хотя было раннее летнее утро, небо уже затянули темные тучи, в воздухе витал густой солоноватый запах, словно назревала сильная гроза. Се Юнь проигнорировал откровенно недружелюбное выражение на лице собеседника. Немного помолчав, он спросил: — Где ваш генерал? — Генерал тренируется в боевых искусствах. Се Юнь уже собирался продолжить, но заместитель перебил его: — Гвардия Юйлинь исполняет императорский приказ; великий генерал лично отвечает за безопасность князя Юна и не может выйти для встречи. Прошу командующего Се проявить понимание. Каждое слово в этой фразе апеллировало к императору и князю Юну, не оставляя возможности возразить. Он ожидал, что высокомерный командующий императорской стражей разгневается, однако, подождав некоторое время, услышал лишь легкий смешок из глубины кареты: — Гвардия Юйлинь предана своему долгу, это прекрасно. Заместитель генерала: «...» Се Юнь мельком взглянул на застывшего на месте заместителя генерала, не знавшего, как реагировать, и лениво протянул: — Передай своему генералу: сегодня Его Величество вызвал меня для личной аудиенции во дворце. — ...А? Видя, что заместитель по-прежнему не двигается, Се Юнь приподнял подбородок: — Иди, передай. Заместитель генерала ничего не понимал, но не посмел ослушаться и, развернувшись, ушел. А в это время в спальне Шань Чао лежал на кровати спиной к двери, его спина, поднимавшаяся в глубоком дыхании, и крепко смеженные глаза выдавали крайнюю усталость. Прошлой ночью, простонав имя Се Юня, он потерял сознание, потом у него началась сильная лихорадка, и в какой-то момент даже дыхание остановилось. Сердца гвардейцев чуть не разорвались от тревоги, но, к счастью, все обошлось. К рассвету опасный жар спал, после чего он погрузился в глубокий сон. Заместитель, немного помедлил, глядя на него, но бурлящее внутри него негодование взяло верх — он тихо вышел из комнаты и прикрыл дверь. — Командующий Се, Ваши слова переданы великому генералу. Се Юнь пристально посмотрел на почтительно склонившегося заместителя, но, так и не дождавшись продолжения, наконец спросил: — И что же ответил Ваш генерал? — Генерал ответил: «Понятно». — И все?! Только «понятно»? ...— Ты уточнил, что я вызван на аудиенцию один? Заместитель генерала твердо заявил: — Все передал слово в слово. Взгляд Се Юня скользнул по запертым воротам усадьбы. Он вздохнул в глубине души, но на лице его ничего не отразилось. Он опустил руку, удерживающую занавес кареты: — Поехали. Запряженные в карету лошади тронулись с места и, позвякивая сбруей, покатили ее вдаль по дороге под взглядами гвардейцев Юйлинь. *** Возможно, из-за тяжелой болезни императора, дворец Шаньян был заперт, в нем царили тишина и сумрак. Богатые и величественные резные балки зданий, которые прежде сверкали, сейчас, укрытые тенями, казались особенно холодными и тяжело нависали над головой, вызывая стеснение в груди. — Командующий Се, — доверенный евнух императора склонился в поклоне и фальцетом произнес: — Его Величество в последние дни сильно нездоров и очень чувствителен к предметам, несущим убийственную ауру. Прошу Вас сдать оружие. ... Когда командующего императорской стражей вызывали к императору, от него еще ни разу не требовали снять меч. Взгляд Се Юня непроизвольно скользнул назад: в какой-то момент двери дворца за ним уже незаметно закрылись, дневной свет просачивался сквозь тонкие щели резных створок, и едва заметные лучи пронизывали полумрак пустующего зала. Се Юнь не произнес ни слова и не пошевелился. Вокруг надолго воцарилась тишина. Евнуху показалось, что ладони у него стали совершенно сырыми от холодного пота. Но взгляд его оставался опущенным, он тоже не издавал ни звука и продолжал стоять перед Се Юнем, преграждая путь к покоям императора. В этой мучительной неопределенности время тянулось невероятно долго. Наконец Се Юнь поднял руку и снял с пояса Тайа. Евнух поспешил принять его и слегка пошатнулся от тяжестью древнего божественного клинка: — Сюда... прошу сюда. Император и вправду был в плохом состоянии. Се Юнь, преклонив колено, краем глаза разглядывал Сына Неба, восседающего неподалеку на высоком троне, и вдруг беспричинно вспомнил, как впервые был приведен Инь Кайяном во дворец на аудиенцию. Тогда нынешний император был в расцвете сил, полон императорского величия, и все сверкающее золотом и яшмой великолепие дворца лишь подчеркивало его ауру дракона. Теперь же он стал дряхлым стариком, его сгорбленное тело беспомощно тонуло в слоях ярко-желтых драконьих одеяний и густых тенях роскошного дворца. — Любимый подданный, сколько лет ты уже служишь во дворце? — медленно отпивая целебный отвар, спросил император. Се Юнь, склонив голову, ответил: — Докладываю Вашему Величеству, тридцать лет. — Тридцать лет, — повторил император, отставил пустую чашу и после паузы произнес: — Любимому подданному уже тоже за тридцать. — Именно так. — С древнейших времен среди тех кто служил императорскому дому были и Гань Ло, ставший первым советником в двенадцать лет, и Цзян Тайгун, получивший титул Великого наставника в семьдесят. Но таких, как любимый подданный, кто бы с малых лет вошел во дворец, изучал боевые искусства и охранял внутренние покои, с древности до наших дней встречалось очень мало. — Ваше Величество слишком милостивы. Император кивнул и вдруг спросил: — Любимый подданный предан Нам? Вопрос прозвучал непринужденно, но внутри таилась едва заметная угроза. Мысли Се Юня помчались с быстротой молнии: — Преданность этого подданного Вашему Величеству могут засвидетельствовать Небо и Земля. — Хм... — император, казалось, остался доволен ответом и сказал: — Тогда Мы одарим любимого подданного милостью. Сердце Се Юня внезапно неконтролируемо часто забилось, ему непроизвольно захотелось обернуться к дверям, но он сдержался. Двери в зал были закрыты, он знал. «Где сейчас Шань Чао?» Шань Чао был не настолько глуп, чтобы не видеть ситуацию при дворе. Если император и вправду задумал убрать его, Шань Чао ни за что не позволил бы ему одному идти во дворец на аудиенцию, обязательно нашел бы способ последовать за ним тайно. Тому, кто охраняет усадьбу князя Юна, попасть в императорский дворец Шаньян вовсе нетрудно... — Сейчас Наши силы на исходе. К тому же после случившегося удара Мы сами знаем, что Наш конец близок. Любимый подданный все тридцать лет был осмотрителен и предан долгу, сдержан и соблюдал правила, и Нам вдруг показалось, что даже на мгновение Нам нельзя обойтись без службы любимого подданного... Император поднял со стола перед собой кувшин с вином, дряхлой, покрытой старческими пятнами рукой налил полную чашу и неспешно произнес: — Потому Мы хотим пожаловать любимому подданному погребение в Цяньлине, как думаете? Со звоном император поставил винную чашу на стол и придвинул ее к Се Юню. Се Юнь, казалось, остолбенел, не зная, что ответить; его фигура застыла неподвижно, как утес. Спустя мгновение император наконец нетерпеливо произнес: — Любимый подданный хочет ослушаться указа?! — ... В гнетущей тишине зала Се Юнь медленно поднялся, выпрямился и тихо ответил: — Этот ничтожный слуга не смеет. Затем он сделал шаг вперед. — Стой! — ... — Мастер Инь, — ледяным тоном произнес император, — подайте подданному Се вино. Из двери боковых покоев вышел человек — сам Инь Кайян! Лицо Се Юня изменилось. Инь Кайян подошел, взял чашу с отравленным вином и остановился перед ним с улыбкой: — А-Юнь? Вино в руках Инь Кайяна покачивалось, его поверхность была черна, как тушь, и на ней отражались холодные, прищуренные глаза Се Юня. В тот миг воздух словно выкачали из комнаты, пространство застыло как в ледяном саркофаге. Пальцы Се Юня дрогнули, рука потянулась к чаше... Бам!.. Чаша с вином опрокинулась на пол. Се Юнь мягко произнес: — Докладываю Вашему Величеству, не могу принять Вашу милость. В тот же миг татуировки на его теле вспыхнули! Инь Кайян мгновенно среагировал — узоры Черной черепахи мгновенно покрыли его с головы до ног. Невидимые потоки ци взметнулись вверх от его ступней, а потом он вцепился в шею Се Юня, вынуждая тотем Лазурного дракона отступить! Император пронзительно закричал: — Убейте его! Но Инь Кайян только щелкнул пальцами. Зрачки Се Юня резко расширились — с потолочной балки стремительно спикировала тень, с такой силой обрушившись на пол, что даже каменная плита под его ногами содрогнулась! —... Цзин Лин, — едва слышно прошептал Се Юнь, не веря своим глазам. — Мастер Инь! — вскричал император, охваченный яростью и страхом: — Мы же договорились, что это будешь ты! Как... Но Инь Кайян резко отступил назад, грубо схватив императора за плечо. Подавляющая ци заставила правителя замолчать: — Ваше Величество знает, по каким правилам «Темные врата» выбирают преемника? Император не мог вымолвить ни слова. — В «Темных вратах» ученики могут убивать друг друга, и сильнейший естественным образом получает право наследовать власть. Я воспитывал Се Юня, зная, что Лазурный иньтянь обладает могучей силой, но кто знал, что его сошлют на север. Мне пришлось выбрать исключительно одаренного Цзин Лина. Два тигра не могут делить одну гору, теперь я должен узнать, кто достоин в будущем возглавить «Темные врата». Повернувшись к Се Юню, Инь Кайян продолжил. Светящийся тотем Сюаньу мерцал на его лице, придавая чертам неестественное, почти демоническое выражение: — А-Юнь. Это твой последний шанс выжить. Пробудить печать — значит сжульничать. Я могу убить тебя в любой момент. Цзин Лин... За восемь лет острые, слишком красивые черты Цзин Лина утратили юношескую мягкость, став более резкими и властными. Когда он развернул запястье, мышцы руки напряглись, и в воздух взметнулись смертоносные крюки, закручивая воздух в вихри! — Разве ты не хотел узнать всегда, кто сильнее — ты или вестник Юнь? Холодная улыбка тронула уголки губ Инь Кайяна, но не достигла его глаз: — Это твой... единственный шанс. Внезапный поворот событий оказался неожиданным не только для Се Юня, но даже для императора. В зале лишь Цзин Лин, нацелив крюк, прищурил один глаз и усмехнулся: — Старший? Хотя слова звучали почтительно, в его интонации сквозили вызов и дерзость. Се Юнь с ног до головы окинул его взглядом и бесстрастно произнес: — Ты, оказывается, не умер и даже довольно преуспел... — Насколько я преуспел, старший может испытать на себе — усмехнулся Цзин Лин. Рука Се Юня по привычке потянулась к Тайа, но на поясе ничего не было. В тот же миг Цзин Лин ринулся вперед, и крюки Дохунь как ядовитые змеи почти дотянулись до его лица! Без оружия Се Юнь не мог принять удар в лоб, в спешке ему пришлось отступить. Бросок Цзин Лина на самом деле не был слишком свиреп. Изначально он планировал сначала заставить Се Юня проявить слабость, а затем бросить ему как оружие один из крюков. Кто бы мог предположить, что утратив божественный меч, Се Юнь, наоборот, проявит многолетнюю закалку основ боевого искусства — его прыжок можно было назвать «вспугнутой с ветки птицей» и «полетом извивающегося дракона» — он не только избежал острия крюка, но и рубящим движением ладони ударил по его тупой стороне! Цзин Лин усмехнулся и резко развернул лезвие. Се Юнь молниеносно отдернул руку, но в этот момент Цзин Лин прошептал ему в ухо: — Смерти ищешь? Се Юнь рванулся назад, но Цзин Лин сконцентрировал ци и вревел. Его парные крюки закружились в непробиваемом смертоносном вихре, словно бесчисленные разъяренные драконы, накрыв половину зала сверкающей сетью из стали и убийственной ци! — С-стража! — император в ужасе опрокинул трон, хрипло крича: — Скорее, стража, защитите императора! Но ворота оставались глухо закрытыми. Никто не откликнулся. Император припомнил, что, готовя ловушку для Се Юня, он заменил всех гвардейцев Северной управы в Лояне на людей Инь Кайяна... — Ваше Величество, не тревожьтесь. Никто не причинит Вам вреда... Инь Кайян усмехнулся, вспышки смертельной схватки мерцали в его глазах таинственными бликами: — Победитель определится очень скоро. Бах!!.. Кирпичная стена рассыпалась на мелкие обломки под ударами крюков Дохунь. В критический момент Се Юнь, осыпаемый градом камней, вырвался вперед и в мгновение, когда Цзин Лин не успел среагировать, легко ткнул его в левую руку. ... Это было скорее едва уловимое прикосновение, чем удар, в неистовой схватке его почти невозможно было почувствовать. Однако Цзин Лин, вооруженный парными крюками, тут же нанес ответный удар снизу вверх. Кровь брызнула фонтаном, и Се Юнь, схватившись за плечо, стремительно отлетел назад — его рукав мгновенно пропитался алым. Он, словно вспорхнувшая птица, кончиком ноги мгновенно оттолкнулся от стены позади и устремился обратно к Цзин Лину. В тот же миг на это место с ревом обрушилась волна убийственной ци, разрушив в порошок ту стену, от которой Се Юнь только что оттолкнулся! Двое поравнялись, и палец Се Юня снова коснулся левой руки Цзин Лина. В следующий же миг Цзин Лин, опершись острием крюка об обломки стены, оттолкнулся, размахнулся в воздухе и нанес тяжелый, яростный удар ногой в живот — тело Се Юня, словно стрела, выпущенная из лука, врезалось в полуразрушенную стену! — ... Се Юнь тяжело дышал, с висков струился пот. За свою жизнь он пережил множество схваток, где шансов выжить и не было вовсе, но никогда еще он так ясно не чувствовал, как смерть несколько раз проносилась в непосредственной близости. Воспоминания проносились в сознании обрывками, казалось бы, совершенно несвязанные, но он вдруг вспомнил, как много лет назад, прорываясь сквозь бесчисленные мечи, преодолевал тысячи ли пути из Северной пустыни в столицу. Тогда тот юноша, сидящий с ним на лошади, прижавшись к его спине, хрипло спросил: — Наставник? Почему каждый раз, когда на нас нападают, ты встречаешь их лицом к лицу и никогда не поворачиваешься спиной? «Потому что за моей спиной ты,» — подумал тогда Се Юнь. «Если я развернусь и побегу спасать свою жизнь, у тебя не будет ни единого шанса выжить, поэтому я обязан идти только вперед». Бах!!.. Крюк Дохунь снова обрушился сверху, рассекая землю у самых носков его ног, время на мгновение замерло, и он увидел, как разлетающиеся осколки камня медленно поднимаются перед его глазами. Взгляд Се Юня натолкнулся на холодное лицо Цзин Лина, оказавшегося в непосредственной близости, и устремился мимо него на свет, который пробивался сквозь щели тяжелых дверей дворца. Сверкание клинков и мечей вдруг превратилось шум и блеск волн отступающего прилива. В тот миг в глубине души Се Юня родилась слабая, едва уловимая надежда, которая показалась абсурдной даже ему самому, но от которой невозможно было избавиться: «Придешь ли ты?» Сейчас, когда наши роли сильного и слабого поменялись, когда в судьбе наступил день, когда мне наконец придется повернуться спиной... Появишься ли ты?

Глава 90. Отравленная стрела

* «Отравленная стрела» (毒箭). Не только оружие, но и метафора неожиданного, вероломного удара, отравляющего тело и душу.

***

— Что? Заместитель командующего Ма Синь из Северной стражи просит аудиенции? Бронзовое зеркало отразило нахмурившиеся брови императрицы У. Подумав с минуту, она подняла руку, и служанка, расчесывавшая ей волосы, тут же осторожно остановилась. — Я занята утренним туалетом и пока никого не принимаю. Спроси, что у него за срочное дело. Евнух быстрыми шажками отступил, во дворце Шоучан все затаили дыхание. Слышен был лишь крик попугая с подставки за окном. Не прошло и полчашки чая, как евнух снова на цыпочках просеменил вперед, склонился в почтительном поклоне и осторожно произнес: — Докладываю Небесной императрице, Ма Синь сказал, что командующего Се рано утром вызвал император для личной беседы во дворец... Вызвал его одного... Не успели его слова опуститься на пол, как императрица У громко и резко ударила по столу и поднялась: — Что ты сказал?! У евнуха подкосились ноги. Все мгновенно тут же рухнули на колени и вытянулись в поклоне. Императрица гневно закричала: — Болван! Почему говоришь об этом только сейчас?! Слуги! Императрица даже не стала завершать прическу, стремительными широкими шагами она вылетела за двери дворца и скомандовала: — Приготовить паланкин! Немедленно во дворец Шаньян! *** Дзинь!.. Данн!.. Во дворце Шаньян звенели клинки, потом каменная кладка разлетелась, и стена рухнула. Се Юнь стремительно вырвался из-под падающих словно ливень обломков и в последний момент увернулся от крюка Дохунь! Цзин Лин, не попав в цель одним крюком, тут же вторым нанес горизонтальный удар с силой в тысячу цзиней. Даже человеку из стали и железа от такого удара тут же суждено было превратиться в кровавую кашицу. Однако всплеск ци, которую сконцентрировал Се Юнь, оказался невероятно долгим: оттолкнувшись носком от тяжелого лезвия, он взмыл вверх с грацией дракона и не только увернулся от обоих ударов, но и смог развернуться в прыжке, пытаясь схватить крюк за тупое ребро. ... Ладони Се Юня были удлиненными, белыми, суставы пальцев четко очерчены — любой, кто увидел их, посчитал бы, что это ладони изнеженного человека, живущего в роскоши. Но в этой ладони сгустилось смутно видимое черное сияние. Хотя в пустом и темном зале оно было не слишком заметно, Цзин Лин тут же узнал его: — «Дракон появляется на поле»? Он тут же скрестил крюки, и два огромных, почти в человеческий рост, лезвия холодно сверкнули. Из-за этого Се Юнь упустил возможность для атаки, тут же оказавшись почти вплотную к Цзин Лину! За доли мгновения, быстрее молнии, расстояние между ними стало настолько маленьким, что Цзин Лину стоило лишь поднять руку, и смертоносный крюк мог рассечь всю спину Се Юня от затылка до поясницы. Однако этого не произошло, пальцы Се Юня снова нажали на левую руку Цзин Лина, а в следующее мгновение он был на расстоянии нескольких чжанов. — Старший, хоть и в возрасте... — тот с оглушительным лязгом вонзил крюк Дохунь в пол, и от темной стали весом в тысячу цзиней по золотистой плите разбежалась паутина трещин. Он поднял уголок рта в небрежной ухмылке: — но боевые навыки еще не растерял. А я уж думал, ты совсем опустошен вином, похотью, богатством и тщеславием. Кончики ног Се Юня коснулись земли, затем он выпрямился, подавив тяжелую одышку в груди. Опустошили его не вино и похоть, а наслаивающиеся год за годом раны и слишком частое пробуждение печати в прежние годы. Внешность Се Юня никак не выдавала в нем мастера жестких стилей боевых искусств и могла ввести противника в заблуждение, но в бою с Цзин Лином это не давало преимущества. Напротив, молодой Цзин Лин с крепким телосложением легко мог бы в ближнем бою убить его. Ту единственную ниточку жизни, за которую Се Юнь держался сейчас, давали ему опыт и инстинкты, выработанные в бесчисленных схватках со смертью за долгие годы. Цзин Лин тоже это понимал. — Вестник Юнь, — спокойно произнес он, поднимая крюки с жутким скрежетом металла и указывая ими в сторону Се Юня: — Ты долго не продержишься. Сдавайся. Се Юнь закрыл глаза, а когда открыл, увидел лезвие крюка уже у самых ресниц, даже пряди на висках разлетелись от порыва воздуха. В этот же миг, быстрый как вспышка кремня, Се Юнь исчез словно призрак — и появился как из воздуха рядом с Цзин Лином! Если бы можно было заморозить сцену, весь хаос следующих событий произошел бы в одно и то же мгновение. Рука Се Юня, наполненная всей его внутренней силой, отчаянно потянулась к левой руке Цзин Лина. Левый крюк Цзин Лина еще не успел вернуться, а правый уже молнией несся в грудь Се Юня. В отдалении император, опрокинувший свой трон, в панике шарил рукой по потайному отделению в подлокотнике, пока не нащупал что-то. А затем... Внезапно левая рука Цзин Лина онемела, в то время как правый крюк Дохунь рассек грудь Се Юня. Одежда разлетелась лоскутами, кровь брызнула фонтаном. Се Юнь, прижимая руку к ране, стремительно отступил! Бам!!.. Се Юнь ударился о стену спиной и выплюнул кровь. На его груди зиял неглубокий, но длиной в полруки, порез. Из-под кожи текла кровь, заливая одежду. — Ты проиграл, — Цзин Лин сжал парные крюки, — Вестник Юнь. Выражение лица Инь Кайяна, стоявшего неподалеку, стало странным; его четко очерченные, словно вырезанные ножом, тонкие губы сжались. Со стороны было видно, как тотем Черной черепахи на его шее и даже плечах, словно ожив, внезапно беспокойно замерцал зловещим светом. Позади него на полу, никем не замеченный, император дрожащими руками вынул из потайного отделения какой-то предмет и зажал в ладони. Бум!.. Бум!.. Бум!.. Крюк Дохунь с каждым шагом Цзин Лина ударялся о пол, и мелкая каменная крошка разлеталась во все стороны; затем он поднял его, нацелив вперед. Се Юнь, исчерпав все силы, поднял голову и пальцем стер следы крови в уголке рта. — Все кончено, — ледяным тоном произнес Цзин Лин и, прыгнув вперед, обрушил крюк сверху вниз! Лик смерти отразился в зрачках Се Юня. Но за миг до того, как горы обрушились, и земля разверзлась, левая рука Цзин Лина внезапно обмякла. Его ци словно вытекая из пробитого мешка, стремительно иссякла в том месте, до которого трижды дотрагивался Се Юнь! Перемена была внезапной. Цзин Лин даже не успел издать звука, как тяжелейший крюк Дохунь вырвался из его ослабевшей руки. Се Юнь рванулся вперед и в мгновение ока, подхватив снизу, уверенно поймал его за рукоять, не испугавшись все еще направленного на себя острия, и с изящной грацией развернул его обратным хватом! Все в этом приеме — выбор времени, угла, момент скрещивания клинков — было исполнено с поистине совершенным мастерством. Поясница Се Юня прогнулась, подобно упругой иве на ветру, его верхняя часть тела почти сравнялась с землей — крюк Дохунь просвистел над самыми его ресницами; затем, используя инерцию его полета, Се Юнь развернул запястье, и оружие, несущее мощь, способную разрушить горы и осушить моря, горизонтально понеслось обратно на Цзин Лина! Изумление на лице Цзин Лина еще не успело исчезнуть, он поднял правый крюк Дохунь, но было уже поздно. Острие, сверкая холодной сталью, замерло прямо перед его межбровьем! Вся сцена мгновенно застыла, словно сила богов и духов остановила время. В холодном отблеске клинка лицо Се Юня казалось белым и прозрачным, как лед. Он отчетливо, слово за словом, произнес: — Еще нет. Легкий звук тетивы, отпускающей стрелу, донесся издалека. Все присутствующие услышали его, но никто не успел среагировать. Течение времени замедлилось до предела. Арбалетная стрела, поблескивая ядовито-синим наконечником, на глазах у всех рассекла воздух, оцарапала руку Се Юня, вызвав тонкую струйку черной крови, и с глухим щелчком вонзилась в каменную кладку стены. Император, дрожа, опустил арбалет. *** — Се... ...— Се Юнь... Бесконечная тьма окутала все вокруг. Шань Чао, пошатываясь, шел вперед, не помня, сколько раз падал, не обращая внимания на обжигающую боль во всем теле. Вдруг издалека донесся звук бурного потока, и затем из полумрака постепенно проступили очертания. То была длинная река, не имеющая ни начала, ни конца. Над ней качался подвесной мост, ведущий на другой берег. В глубине темноты пылали огненно-красные ликорисы. По мосту стройная фигура спиной к нему, в легкой меховой накидке и белых одеждах, с поясной лентой, трепещущей на ветру, медленно шла на другой берег. Шань Чао бросился вперед, но тут же сильно ударился о невидимую преграду и с невыразимым отчаянием взревел: — Се Юнь! Стой! Фигура замерла и обернулась. Се Юнь выглядел очень молодым, точно таким же, как в детских воспоминаниях Шань Чао из Северной пустыни: белые как снег одежды, спадающие водопадом черные волосы, прекрасное, как у юной девушки, лицо, а на щеках, казалось, все еще играл легкий румянец. Шань Чао, тяжело дыша, в отчаянии протянул руку: — Не уходи, я был неправ, умоляю, вернись... Се Юнь, сжав губы, мягко улыбнулся ему. — Се Юнь... Эта улыбка не была ни развязной, ни язвительной. Наоборот, она была очень спокойной, даже с оттенком нежности и застенчивости. Затем он поднял руку и помахал, словно прощаясь в конце пути, с легкой грустью. В тот миг Шань Чао наконец что-то осознал, и невероятные боль и ужас поползли по его телу: — Не уходи, Се Юнь! — Вернись!!! *** — Генерал?! Генерал! Шань Чао резко вскочил на кровати, едва не упав, и тут же был окружен суетящимися гвардейцами. Среди хаоса громче всех звучал голос его заместителя: — Лекарь! Лекарь, генерал очнулся, скорее сюда! — Где Се Юнь? Заместитель чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда Шань Чао вцепился в него с безумными, налитыми кровью глазами: — Где?! Се Юнь?! — Командующий Се... — растерянно пробормотал заместитель, — ... должно быть, во дворце... — Во дворце?! — Да, император вызвал его на аудиенцию, — помедлив, он добавил: — Наедине. ...Лицо Шань Чао побелело. Вокруг раздались испуганные возгласы. Шань Чао, отшвырнув пытавшихся удержать его гвардейцев, бросился во двор, вырвал поводья у конюха и вскочил в седло: — Вперед! — Генерал, куда Вы?! — гвардейцы в панике высыпали на двор. — Подождите! Но вороной конь с белыми копытами уже мчался как стрела. Сквозь клубы пыли донесся хриплый рев: — Открыть ворота! Часовые остолбенели, но бросились выполнять приказ. Запертые много дней красные ворота усадьбы князя Юна с тяжелым грохотом распахнулись под свинцовым небом. И тогда черный жеребец как молния промчался через высокий порог и исчез вдали! *** Бах!!.. Ворота дворца Шаньян распахнулись, и поток света хлынул внутрь. Император, Цзин Лин и Инь Кайян в один момент повернулись — только чтобы увидеть, как тучи черных воронов ворвались в зал и в мгновение ока подхватили падающее тело Се Юня. — Мин Чунъянь... — тихо произнес Инь Кайян. Пальцы Се Юня разжались, крюк с громким звоном упал на пол. Он тут же был подхвачен кружащими воронами и унесен из дворца под шорох бесчисленных крыльев. — Стой! — Цзин Лин инстинктивно рванулся в погоню, но едва сделал шаг, как невидимая сила придавила его плечо, буквально вдавив в пол. Инь Кайян ледяным тоном бросил: — Пусть уходят. Но император, откуда-то взяв силы, поднялся с пола и, пошатываясь, выбежал наружу, крича во всю глотку: — Стража! Немедленно ко мне!.. Ошеломленные странным зрелищем стражники наконец опомнились. Они увидели, как император стоит на ветру, его старческое, серое лицо залито лихорадочным румянцем: — Командующий императорской стражей Се Юнь совершил измену! Приказываю схватить и казнить на месте! *** Вороны рассеялись, превратившись в Мин Чунъяня в синем одеянии с веером из перьев. Он подхватил Се Юня и устремился по тропинке, скрытой в зарослях. — Стой... остановись... — слабо пытаясь вырваться, прошептал Се Юнь. Его колени подкосились, и он упал на землю, судорожно дыша и раскинув рукава одежды. Мин Чуньянь в ужасе изменился в лице, однако замутненный, но непреклонный взгляд Се Юня не допускал возражений. Спустя мгновение, не зная, что еще ему делать, он, дрожа, вытащил из-за пояса сверкающий кинжал и протянул ему. Се Юнь примерился лезвием к руке. Кожа в месте ранения уже почернела, яд распространился по сосудам до самого плеча, все было безнадежно. — Предсказатель, — выдохнул Се Юнь, бросая кинжал обратно, — похоже, ты снова ошибся в своих предсказаниях. «Когда Золотой дракон взойдет на трон, (лишь) тогда Лазурный дракон испустит дух». У Мин Чуньяня не нашлось слов, он лишь почувствовал, как глухая боль поднялась из глубины сердца к горлу, заставляя каждое слово звучать хрипло и неровно: — Командующий Се, я... Се Юнь махнул рукой, показывая, что все в порядке, и прислонился спиной к декоративному камню. Его лицо было белым, как снег, сил говорить больше не оставалось. Закрыв глаза, он несколько секунд собирался с духом, затем тихо, почти умоляюще, произнес: — ...Я хочу еще раз... — ...еще раз сходить в усадьбу принца Юна... Мин Чунъянь тут же изменился в лице от удивления! За садом послышались крики стражников и топот ног — приближалась погоня. Лай собак становился все громче. — ... Хотя нет. Не стоит... Се Юнь внезапно передумал. На его губах появилась усталая, самоуничижительная улыбка: — Господин Мин... Лучше уходите. Это был первый раз, когда он обратился к даосу без тени насмешки. Если прислушаться, в голосе даже звучала благодарность — но почему-то каждое слово вонзалось в него, как тысячи игл, заставляя Мин Чунъяня стискивать зубы от боли. — Кто там?! — Вперед! Обыскать все! В тот же миг Мин Чунъянь, кажется, принял решение. Он бросил на ходу: — Меня не должны видеть здесь. Тут же он превратился в стаю черных воронов, которые, подхватив обессиленное тело Се Юня, устремились вперед с громким хлопаньем крыльев! — Вон они! — Быстрее! Не дайте им уйти! Крики слились в невнятный гомон. Стражники натянули луки, и туча стрел накрыла их со всех сторон! Среди воронья Се Юнь слабо приподнял веки. В его зрачках отразились стрелы, несущиеся прямо в них. ...И в этот миг... Бах!!.. Вороной жеребец словно слетел с небес, подняв тучу пыли при приземлении, и высоко взметнул передние копыта. Шань Чао, держась в седле лишь силой бедер, стиснувших лошадиный круп, одной рукой подхватил Се Юня за талию, а другой выхватил меч и рев Золотого дракона пронесся над землей! Все произошло в мгновение ока. Ци меча превратилась в разъяренного дракона, который, оставляя за собой серебристый шлейф, яростно обрушился на летящие стрелы, обращая их в пыль! Бух!!.. Земля содрогнулась от удара опустившихся копыт. Дрожащей рукой Шань Чао осторожно стер полузасохшую черную кровь с подбородка Се Юня. — Взгляни на меня, Се Юнь... — его голос звучал мягко, но от сдерживаемых рыданий приобрел странную, раздирающую душу хрипоту: — Я пришел, Се Юнь... Открой глаза, посмотри на меня...

Глава 91. Дворцовый переворот

Звон железных алебард и стальных клинков не утихал. Стража императорского дворца запрудила путь к выходу, а в это время вдали все больше стражников сбегались с криками, слой за слоем уплотняя кольцо окружения, образуя стену из тел, ощерившуюся лесом мечей. Шань Чао укрыл Се Юня своим плащом, его взгляд скользнул по обращенным к нему напряженным лицам стражи. Множество черных перьев внезапно собрались в точку, превратившись в черного ворона, который уселся на спину лошади. Вдалеке, у дворца Шаньян, императрица У стояла на вершине высоких ступеней. Резко обернувшись, она застыла в немом потрясении. — Быстрее... позовите Ма Синя! Опыт десятилетий на вершине власти позволил ей быстро взять себя в руки. Ма Синь подбежал, не успев он преклонить колени, как императрица У громко спросила: — Как командующий Се относился к тебе? — Мой великий благодетель! Я готов умереть за него! — без колебаний ответил Ма Синь. Императрица У медленно кивнула: — ...Хорошо. Ветер с равнины пролетел по ступеням дворца и взметнулся к небу, овевая самую могущественную женщину империи Тан и развевая ее расшитые золотом одежды с драконами и фениксами. — Стража императорского дворца Лояна подняла мятеж. Приказываю Северной управе в полном составе явиться во дворец для защиты Его Величества... Императрица У произнесла каждое слово с ледяной четкостью: — Настал твой час доказать преданность, не щадя жизни. *** — Приказ Его Величества: командующий Се учинил мятеж и должен быть казнен на месте! — стражник, грохнув алебардой о землю, выкрикнул: — Генерал Шань, просим уступить дорогу! — Генерал Шань, уступите дорогу! Среди оглушительных криков угольно-черные, прямые как мечи, брови Шань Чао медленно приподнялись: — А если не уступлю? Начальник стражи гневно выкрикнул: — Неужели генерал намерен ослушаться указа? Молчание Шань Чао длилось несколько секунд. Вокруг царила напряженная тишина, все взгляды были прикованы к его бесстрастному, будто высеченному из камня лицу: — Намерен. Поднялся шум возмущения, у начальника стражи перехватило дыхание, и он закричал: — Какая дерзость! Взять их! Едва слова слетели с его уст, как из рядов откуда-то со стороны вылетела стрела, но умный боевой конь с ржанием уклонился. Затем стражники толпой с ревом бросились вперед! Бесчисленные копья и стрелы взметнулись в воздух, отражая тусклый свет неба, плотно заполнив все поле зрения. В тот момент, когда лучники от стен выпустили град стрел, Шань Чао тихо закрыл глаза... В темноте из давности многих лет возникла похожая сцена, и самым ярким воспоминанием в его сознании была всегда заслонявшая его спина Се Юня. Лунъюань издал протяжный рев, потоки ци поднялись с земли, и, подобно сотням грозовых раскатов, с воем устремились во все стороны. Боевой конь высоко вздыбился, подняв сильное тело почти вертикально над землей, и затем ринулся в гущу врагов! Запретный город в Лояне, раскинувшийся на тысячи цинов, еще никогда не знал такого хаоса. Внутренний императорский парк, увидеть который мечтал каждый в Поднебесной, в мгновение ока превратился в поле боя. Длинный меч, сияющий, величественный и прекрасный как радуга, сокрушал все на своем пути, боевой строй из сотен человек оказался перед ним хрупким и уязвимым. Ломался металл, слышались крики людей и ржание коней. С высоты было видно, как боевой конь неудержимо мчится вперед, раскидывая бесчисленных солдат при первом же столкновении. Начальник стражи, размахивая алебардой, бросился в бой, но, не успел и приблизиться, как был обезоружен, а затем с силой отброшен в сторону! — Остановить его! — начальник стражи, с трудом поднимаясь с земли. Из носа и уголков рта текла кровь, а в глазах читался крайний ужас. — Быстро! Вызовите подкрепление! Скорее остановить его! Однако небесный скакун взмыл в воздух, словно черная молния, пронесся над головами и в мгновение ока достиг конца каменной дороги. Бум!.. Копыта с силой ударили о землю, ударная волна разлетелась во все стороны, словно тысячи невидимых стрел, отбросив назад только что подоспевшую кавалерию! — Генерал Шань, как Вы смеете атаковать в императорском запретном парке?! Чего Вы добиваетесь?! Немедленно сдавайтесь! Огромный дворец в Лояне пробудился и загудел, со всех сторон появлялось все больше солдат. По обеим сторонам дороги частоколом стояли арбалеты, мечи и алебарды образовали сплошную стальную сеть, которая обрушилась на Шань Чао. Шань Чао, держа копье, остановил коня и глубоко вдохнул воздух, наполненный запахом железа и крови. Хотя каждый следующий шаг мог привести его на край пропасти, и в любой момент он мог быть разорван на куски градом стрел, сейчас, странным образом, в нем не было ни капли страха. Все его чувства были сосредоточены на спине, где Се Юнь, почти лежащий на лошади, всем весом опирался на него. Бесконечная сила исходила от места их соприкосновения, наполняя каждую клетку его тела. — Приказ Небесной императрицы: дворцовая стража подняла мятеж! — Трусливое крысиное отродье! Сдавайтесь немедленно! Из-за пределов императорского парка внезапно хлынули бесчисленные войска — словно острая стрела пролетела сквозь поле боя и стремительно рассекла на части толпу стражников, наступающих волна за волной! Перемена произошла внезапно. Шань Чао, развернув алебарду, разрубил надвое лошадь стражника перед собой. Острие алебарды, погнувшееся от множества убийств, глубоко застряло в костях лошади. Дважды дернув, но так и не вытащив, он с силой толкнул алебарду вперед, и тяжелый конский труп с грохотом повалил спешивших на помощь стражников. Воспользовавшись этой передышкой, он поднял взгляд и с удивлением обнаружил, что беспрерывно прибывающими войсками оказалась Северная стража! — Кто открыл ворота дворца, кто позволил войти Северной страже? Мятеж императорской гвардии? Что происходит?! Шань Чао всмотрелся вдаль: на возвышении у дворцовых ворот гордо стояла на встречном ветре фигура в золотисто-алых одеждах. В тот миг он все понял — богомол, ловящий цикаду, не замечает иволгу позади — император решил убить Се Юня, и тогда императрица У решительно подняла восстание. Кровавый переворот у ворот Сюаньу пятидесятилетней давности наконец вновь поднялся в этом прекрасном императорском парке на берегу реки Лошуй. — Шань Чао! — Ма Синь, прорубаясь через стражников налево и направо, прорвался сквозь встречный поток людей и громко крикнул: — Отпусти командующего! Куда ты его увозишь?! ...Куда? Шань Чао одной рукой придержал поводья, другой нежно коснулся щеки бесчувственного Се Юня. Ногти, поврежденные во время яростной резни, сочились кровью, оставив на пепельно-бледной, холодной коже четыре неровных кровавых следа. Бесконечные реки, бескрайние пустыни... Все надежды скрылись за далеким горизонтом — они уже не могли туда вернуться. — ...Господин Мин, — хрипло произнес Шань Чао. Черный ворон, спрятанный в складках одежды Се Юня, не шелохнулся. — Вам еще жить под крылом императрицы. Уходите скорее. За сегодняшнюю милость я отплатить уже не смогу... — Шань Чао глубоко всмотрелся в лицо Се Юня, и его голос дрогнул, словно от сдавленных рыданий. — Если останетесь, следующей жертвой станете Вы. Черная птица беспокойно захлопала крыльями, казалось, сомневаясь. Шань Чао развернулся, поднял Лунъюань, и вдруг услышал, как в ушах раздался голос Мин Чунъяня: — ...Постойте! Шань Чао замер. — На горе Фулун в Цяньчжоу растет трава «Путы дракона». А там, где она растет, обязательно есть чистый источник, вода которого может нейтрализовать сильнейший яд. Командующего Се только задела отравленная стрела... его еще можно спасти. В глазах Шань Чао вдруг вспыхнул обжигающий свет, но голос Мин Чунъяня звучал очень торопливо, словно он заставлял себя быстро договорить, чтобы не передумать: — Небесная императрица твердо верит в пророчество о Лазурном драконе, и когда придет время, она обязательно пошлет людей за командующим Се, но Вы сами ни в коем случае не возвращайтесь в Лоян... Идите, генерал Шань, еще увидимся! — Шань!!!! Чао!!!!! — Ма Синь на коне, яростно размахивая алебардой, разрубил преграждавших путь стражников вместе с их лошадьми и, покрытый брызгами лошадиной крови, помчался к нему с воплями: — Отпусти моего командующего!!!! Цянь!!.. Семизвездный Лунъюань скрестился со стальной алебардой, тысяча цзиней силы сконцентрировалась в одной точке, высекая ослепительные искры. Они поравнялись, их оружие издавало оглушительный скрежет, и алебарда под сокрушительным давлением Лунъюаня наконец треснула с пронзительным звоном! Ма Синь взревел: — Ах, ты, неблагодарный... Его рука, потянувшаяся к Се Юню, была перехвачена. Лезвие легендарного клинка отразило ослепительную вспышку, осветив стальное, твердое и холодное лицо Шань Чао. Ма Синь почувствовал, как через запястье в сердце ударила безжалостная сила, заставившая его онеметь, затем перед глазами потемнело, и его тело отлетело в сторону с лошади! С глухим стуком Ма Синь упал на землю, и первой мыслью в подсознании было: «Вот и конец». Однако ожидаемая мучительная боль от пронзающего тело клинка так и не пришла. Тяжело дыша, он поднялся с земли и схватил алебарду — она была ужасно легкой, и тогда он с шоком обнаружил, что стальное древко было согнуто под невозможным углом, а нижняя часть была совсем отрублена. —...! Ма Синь поднял голову. Вокруг бушевала беспощадная битва. Он увидел, как рассекает воздух Лунъюань, не знающий препятствий, а вороной боевой жеребец как черная комета мчится к дворцовым воротам! Фьють... На поле боя, среди гомона и разлетающихся кусков плоти и кровавых брызг, этот легкий звук никто не мог услышать. Ворон взмахнул крыльями и взмыл в небеса, в мгновение ока скрывшись в направлении усадьбы князя Юна. «Больше тысячи гвардейцев, и никто не может его остановить?» — нахмурилась императрица У — «Это что, шутка?!» На возвышении императрица отстранила спешивших защитить ее приближенных и широкими шагами подошла к каменной стене. С высоты было видно, что императорский парк превратился в ад, огонь битвы распространялся по направлению к главному дворцу Шаньян, плотно окружая сердце власти империи. Императорская стража не могла и близко сравниться с хорошо вооруженной элитной гвардией. С трудом построенные ими боевые порядки были моментально сметены, оставшимся небольшим группам солдат оставалось лишь ждать своей смерти. Насколько хватало глаз, все вокруг наполняли победные кличи наступающих и предсмертные вопли. Среди этого кровавого хаоса один всадник на могучем скакуне, словно клинок, рассекающий встречное течение, в мгновение ока достиг подножия возвышения! Шань Чао поднял голову и встретился взглядом с Небесной императрицей. Хотя она стояла на возвышении, в этот миг у императрицы возникло ощущение, будто их позиции поменялись местами. Ее рука в нефритовом наперстнике с силой вцепилась в край стены: — Шань Чао! Куда ты направляешься? Отпусти командующего Се! Но Шань Чао под ее властным, не допускающим возражений, голосом лишь ненадолго закрыл глаза, вложил Лунъюань в ножны и мимоходом выхватил лук из рук убитого рядом солдата. «...Что он...» Зрачки императрицы сжались в точки, и она внезапно разразилась гневным криком: — Закрыть ворота дворца! ... — Он собирается прорываться! Последнее слово еще не успело отзвучать, как черный жеребец встал на дыбы и помчался вперед! Дым пожаров, пламя и сцены боя стремительно проносились мимо, в конце пути высились дворцовые ворота, бесчисленные солдаты с луками, прыгающими за спиной, бежали к воротам. Но Шань Чао ничего не видел, не слышал и ничего не чувствовал. Бесчисленные стрелы превратились в крошечные светящиеся точки, а в пределе его зрения были лишь медленно закрывающиеся массивные медные ворота Запретного города. — В атаку!.. — Убить!.. Стрелы закрыли небо и обрушились на землю, боевой конь взмыл в воздух, и в момент наивысшей точки его прыжка Шань Чао натянул тетиву. «Все, чему я научился, все, что я пережил, было ради этого мгновения. Ради того, чтобы перед клинком твоего меча никто не мог устоять». Словно полная луна на ночном небе, наконечник стрелы, вращаясь, рассек воздух, оставив в зрении наблюдателей лишь размытый след. В следующий миг тело стражника, закрывавшего ворота, было прошито насквозь, а стрела, не теряя силы, с грохотом вонзилась в медные створки, заставив их сдвинуться вперед! Стражники испуганно закричали, на возвышении все пришли в смятение, в глазах императрицы У отразился сложный калейдоскоп эмоций — шок, гнев и... крупица удовлетворения. Клубы дыма от огня взмыли к хмурому небу, и все увидели, как боевой конь, пролетев сквозь лес копий и град стрел, перелетел над головами и выскочил из дворца через щель в огромных дворцовых воротах! Конь приземлился после прыжка, плиты под копытами превратились в разлетающуюся пыль. Сильная правая рука Шань Чао схватила торчавшее из левого плеча древко стрелы; он хмыкнул и без колебаний выдернул наконечник, отбросив его в сторону. Брызнула кровь. Тут же он подхватил лежавшего за спиной Се Юня, поднял его на руки и крепко прижал к своей груди. Тело к телу. Неразделимо. Словно десяти лет долгой разлуки между ними никогда не существовало. Конь без малейшей остановки помчался на юго-запад, на глазах у Небесной императрицы вскоре превратившись в далекую черную точку.

~ Конец третьего тома ~

Глава 92. Устранение яда

* «Устранение яда». Не только из тела, но и из отношений, из сердца.

***

Роса легла на ветви на ветру, и водные каштаны увядают.

Дождь оживит драконью чешую, и над Фулуном запах влаги встанет.

Провинция Цяньчжоу, гора Фулун. — Ай, господин, опять на гору за водой ходили! — Хозяин постоялого двора перестал щелкать счетами и, отодвинув их, высунул голову из-за стойки. Его белое, полное лицо расплылось в улыбке. — Такие дела можно и слуге поручить, зачем Вам самим трудиться? С улицы вошел красивый, крепко сложенный молодой человек, одетый в темное. Он одной рукой нес деревянную бадью почти в половину человеческого роста, полную чистой родниковой воды. Вода слегка качалась при его шагах, но не проливалось ни капли не проливалось. Услышав слова хозяина, он улыбнулся, и в его глубоких глазах мелькнула смешливая искорка: — Благодарю, не стоит Вас беспокоить. Хозяин тут же велел слуге помочь, но молодой человек лишь отмахнулся, показывая, что не нужно, и, как все предыдущие дни, не оборачиваясь, уверенно поднялся по лестнице. — Только гляньте! Если б кто в семью взял такого зятя, в страду он бы мог вола заменять! — слуга взмахнул полотенцем и с восхищением покачал головой. Хозяин тут же бросил на него сердитый взгляд: — Разве так людей хвалят? Марш работать! Слуга тут же исчез. Хозяин вздохнул и снова уткнулся в счеты. Этот гость прибыл глубокой ночью десять дней назад. С мечом на поясе, покрытый дорожной пылью, он держал на руках женщину, закутанную в покрывало, которую называл своей женой. Его великолепный конь, явно стоивший целое состояние, был так измучен, что пена шла изо рта — можно было только догадываться, сколько же дней и ночей подряд они мчались без отдыха. Хозяин не посмел расспрашивать и лично отвел их в лучшую комнату. Когда он уходил, молодой человек небрежно вручил ему кусок нефрита размером с ладонь, темно-зеленого и полупрозрачного, сказав, что это оплата за проживание. Хозяин отнес нефрит в ссудную лавку на проверку — и качество, и размер оказались настолько превосходными, что даже у местных богачей вряд ли нашлась бы такая вещь. А между тем, на женщине было еще несколько таких украшений, и даже нефритовое кольцо, скрепляющее ее пояс, не уступало по качеству. Что же это за человек? Хозяин, много повидавший на своем веку и слышавший множество южных и северных диалектов, обычно безошибочно определял родные места гостей по их акценту. Но речь этого мужчины — чистейший столичный диалект — была с северным акцентом и это сбивало его с толку. В душе хозяина шевельнулось смутное опасение: уж не разбойник ли он, похитивший девушку из знатной семьи и спрятавшийся здесь? Однако в последующие десять дней тот мужчина не сделал ничего подозрительного, только покупал откормленных кур, свежую рыбу и лекарственные травы, чтобы на кухне готовили отвары, а также ежедневно лично ходил на гору за водой с бадьей. Он говорил, что его жена от природы очень чистоплотна и привыкла к хорошему уходу, она требует для омовения только проточную родниковую воду. Та женщина не сделала ни шагу за порог своей комнаты, но степень ее привередливости и капризов была невообразимой. Всего за несколько дней мужчина внешне сильно осунулся и побледнел, однако его дух и энергия, казалось, лишь возросли, словно он находил в этом сладость. Хозяин был крайне озадачен. Он видел мужей, которые лелеют своих жен, но никогда не встречал такого всеобъемлющего и безграничного служения. Если бы это был разбойник, похитивший знатную барышню, такое поведение никак не вязалось бы с логикой. С плеском Шань Чао вылил родниковую воду в деревянную бочку почти с человеческий рост. Се Юнь был неподвижен и полностью погружен в воду. Его кожа, бледная и почти прозрачная, словно сливалась с чистой прохладной родниковой водой. Только тотем дракона то появлялся, то исчезал, испуская тусклое свечение, как будто медленно паря в пустоте. Шань Чао сидел на краю бочки и, не в силах больше сдерживаться, протянул руку, чтобы провести по влажным ресницам, надеясь, что они внезапно поднимутся, и взгляд Се Юня устремится на него. Но ничего не произошло. За последние десять дней назад Се Юнь приходил в себя лишь один раз. Это было на пути из Лояна в Цяньчжоу, когда они мчались без сна и отдыха. Его боевой конь выбился из сил, и Шань Чао пришлось остановиться, чтобы дать ему передохнуть. Разведя костер в глуши, он принялся пропускать ци по меридианам Се Юня, чтобы стимулировать его кровоток. Яд с помощью непрерывно передаваемой ци Шань Чао был надежно заблокирован у левого плеча. Хотя он и не распространился на грудную клетку, но это место все же было опасно близко к сердцу. Малейшее его воздействие на старые раны могло бы резко ухудшить ситуацию, поэтому любое промедление было опасным и каждая секунда была на вес золота. Как раз когда Шань Чао завершил оборот ци в теле Се Юня и собирался остановиться, тот внезапно пошевелился в его объятиях. Прежде чем он успел осознать, что это не иллюзия, прозвучал слабый, осипший голос: — ...Где мы? Шань Чао не мог в поверить своим ушам. Несколько мгновений он молча хватал ртом воздух, а потом тихо прошептал: — Цяньчжоу. На пути к горе Фулун. Ресницы Се Юня дрожали, словно готовые в любой момент опуститься, его сознание было рассеянным, и было непонятно, слышит ли он и понимает ли что-либо. Шань Чао закутал его полами своей одежды, прижал его к себе крепче и пробормотал: — Ты обязательно поправишься… Господин Мин сказал, что родник у корней травы «Путы дракона» наверняка нейтрализует любой яд... Его бормотание внезапно оборвалось — он почувствовал, как три холодных пальца скользнули по его щеке. — ...Ты устал, — бессвязно прошептал Се Юнь и снова в изнеможении закрыл глаза. Тревога многих дней бешеной скачки, отчаяние бесконечно долгой дороги — все развеялось в одно мгновение от этих двух простых слов. С того самого раза и до этого момента, хотя Шань Чао всю дорогу поддерживал в нем жизнь и выводил яд внутренней силой, Се Юнь больше не приходил в сознание. Приехав в поселение, Шань Чао поначалу хотел немедленно, той же ночью, подняться с ним в горы. Но Фулун был слишком велик, тропы — извилисты и опасны, карабкаться по горе с тяжело раненым, находящимся при смерти, человеком было просто невозможно. Шань Чао пришлось временно устроить его на постоялом дворе «Цайюань» у подножия горы, а днем, следуя указаниям местных жителей, обыскивать склоны, пока он не нашел легендарную траву «Путы дракона», в которую, по преданиям, превратился когда-то Лазурный дракон. Однако Мин Чунъянь, этот шарлатан и профессиональный обманщик, сказал, что у корней травы «Путы дракона» бьет родник, но не уточнил, что это подземные воды. У Шань Чао не было с собой лопаты, и в отчаянной спешке он голыми руками выкопал в горе яму глубиной в два чи, пока из-под земли не хлынула смешанная с песком и илом чистая родниковая вода. В тот миг Шань Чао опустился на колени, оперся окровавленными ладонями о землю и медленно выдохнул долгий горестный вздох. Состояние Се Юня постепенно улучшалось, и Шань Чао отчетливо это чувствовал. Яд, распространившийся по всей руке, понемногу выходил из тела через рану, растворяясь в воде, серая и безжизненная кожа постепенно возвращала нормальный оттенок, и даже на лице, погруженном в сон, проступил слабый румянец. Но Се Юнь все не приходил в себя. Шань Чао поил его бульонами — куриным, с женьшенем и линчжи, и рыбным — день за днем сам ухаживал за ним, иногда осторожно целуя его веки. Сознание Се Юня так и не прояснялось. Порой Шань Чао смотрел на него и думал: «Неужели этот человек больше никогда не откроет глаза»? Яд был так близко к шее, мог ли он с током крови достичь мозга и повредить рассудок? Если Се Юнь очнется, но лишится разума, возможно, он сам предпочел бы умереть еще во дворце Шаньян. Но для Шань Чао это тело, в котором еще теплилась жизнь и билось сердце, было последней, самой важной нитью, связывающей его с этим миром, которую он ни за что не мог оборвать. — Сегодня ты такой послушный, все выпил до дна. — Шань Чао наклонился, поцеловал Се Юня в уголок губ, опустил ложку в пустую чашу и собрался сменить воду в бочке. После того как родниковая вода вытягивала яд, долго оставаться в ней было нельзя. В первые три дня приходилось менять всю воду каждые полчаса, теперь же хватало и одного раза в полдня. Шань Чао закатал рукава, наклонился, обхватил Се Юня за талию и уже собирался вытащить его, как вдруг краем глаза заметил движение. Он повернул голову и натолкнулся на взгляд Се Юня из-под полуопущенных век. В комнате воцарилась тишина. Шань Чао замер и долго не мог пошевелиться. Прошло мгновение, прежде чем он произнес едва слышно: — ...Се Юнь? Он даже дышать не смел, словно боялся, что чуть более резких выдох развеет этот невероятный сон. — ... Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем губы Се Юня слабо дрогнули, и на них на миг мелькнула ускользающая улыбка. — Бульон слишком соленый... негодный ученик. Шань Чао почти что выдернул его из воды, наспех обернул полотенцем и прижал дрожащие ладони к его груди, передавая ци. Он вновь и вновь растирал его грудь, пока кожа не покраснела и не стала горячей, затем закутал Се Юня в теплое одеяло, усадил к себе на колени и, уткнувшись лицом в его пропитанные влагой волосы, глубоко вдохнул. В первый раз за эти десять с лишним дней он почувствовал, как его сердце, будто рвущееся из горла, наконец вернулось в грудь и вновь забилось ровно и спокойно. Обнимая своего наставника, Шань Чао провел ночь в беспокойной дреме, просыпаясь почти каждые полчаса, чтобы проверить дыхание Се Юня. Так продолжалось до самого рассвета, пока он наконец не провалился в глубокий сон, но вскоре снова вскочил в тревоге. Еще не рассвело, летние утренние сумерки окрашивали комнату в серо-голубые тона, стены и пол тонули в призрачном свете. Первое, что он осознал — в его объятьях никого не было. Его лицо тут же потемнело, он резко отдернул полог у кровати и лишь тогда увидел Се Юня, сидящего перед туалетным столиком в медитации. На его плечи была накинута поношенная верхняя одежда, он медленно выдохнул и открыл глаза. — Проснулся? — беспечно произнес Се Юнь, его голос уже не был таким хриплым и затрудненным, как накануне. — Поспи подольше, еще рано. В полумраке гостиничного номера мерцающий синеватый свет в его зрачке мгновенно погас, глаза стали ясными и чистыми, как осенние воды и высокое небо — такими, как в воспоминаниях Шань Чао, где он остался тем самым красивым и полным сил молодым человеком. Шань Чао промычал что-то вроде согласия, но тут же сел, не отрывая от него пристального взгляда. — Кто велел тебе привезти меня сюда? — Мин Чунъянь. — Императрица подняла мятеж? — Подняла. — И она вот так позволила мне уйти? В его голосе явно звучало неверие. Шань Чао медленно ответил: — Но... я хотел увезти тебя с собой. Се Юнь задумался, явно что-то просчитывая. Спустя долгое время он вдруг бросил взгляд на Шань Чао, скользнув по его уставшему, но не утратившему мужественной энергии лицу, и рассмеялся: — С таким трудом заполучил звание великого генерала, и вот — снова ничего не осталось. Нищеброд… Проваливай-ка обратно в Северную пустыню пасти коней. Шань Чао обулся, спустился с кровати, встал перед Се Юнем и взял его за руку. Его обнаженный торс в утреннем свете имел крепкие и четкие очертания, слегка смуглая кожа дышала молодой, пылкой мужской силой. — Тогда согласишься ли ты последовать за этим пастухом обратно в пустыню, оставить мирские дела, отрешиться от мира и прожить так до конца своих дней? Они замерли — один сидя, другой стоя, — не отрывая глаз друг от друга. Спустя долгие мгновения Се Юнь, похоже, о чем-то догадался. Он мягко высвободил одну руку, дотронулся до затылка Шань Чао, провел по коже пальцами, а затем на его лице появилась улыбка, в которой смешались и сложные чувства, и покорность судьбе. — Но ты не пастух, — проговорил он. — Ты уже знаешь. Последняя игла, запечатывавшая память, была извлечена Мин Чунъянем. Воспоминания, которые насильно сдерживались в глубинах его сознания десять долгих лет, десятилетие, вырвались на свободу и превратились в мириады белых бабочек, разлетевшихся в тот миг, когда их взгляды встретились. Бессчетные ночи у зимнего костра, когда они грелись, прижимаясь друг к другу, бессчетные глубокие ночи, проведенные вместе при свете масляной лампы... Самые счастливые встречи и самые мучительные разлуки в жизни — все было отдано друг другу. И вот, в кружениях судьбы, прошло уже почти двадцать лет. — Да, я знаю. Кадык Шань Чао дрогнул, и он сдавленно произнес: — Только одно... Кто мой настоящий отец? Покойный император или нынешний? Се Юнь с улыбкой спросил в ответ: — А сам как думаешь? Ответ витал в воздухе, но никто не произнес его вслух. Шань Чао по-прежнему стоял прямо, пальцы его были сплетены с пальцами Се Юня. Мозоли, оставленные рукоятью меча за долгие годы, чуть царапали кожу, и пульс каждого из них передавался через прижатые друг к другу ладони. Помедлив еще несколько мгновений, Шань Чао наконец произнес: — Но я все равно не понимаю. ...— Когда я родился, императрица была всего лишь наложницей пятого ранга и не могла иметь достаточной власти, чтобы указывать заместителю командующего Северной стражей. Значит, тем, кто приказал бросить меня за тысячи ли в пустынных землях на севере, должен был быть покойный император. ...— Но убить младенца в пеленках — простое дело. Если покойный император желал моей смерти, к чему было устраивать весь этот сложный спектакль?

***

Примечания

«Роса легла на ветви на ветру». 露湿风标红芰老, 雨生鳞甲伏龙腥. Двустишие написано автором, красиво стилизовано под Древний Китай, и в нем все не так, как кажется. Буквальный перевод

Роса увлажнила ветви, клонящиеся по ветру; увядают водные каштаны.

Дождь даст жизнь чешуе и запаху сырости над Фулуном.

На первый взгляд — описание начала осени: роса на гибких ветвях, увядающие водные каштаны, поиски источника на Фулуне, вода которого поможет вытащить Се Юня с того света. Но зная манеру автора, это лишь верхушка айсберга. Метафоры

«Роса увлажнила гибкие ветви, клонящиеся по ветру; увядают водные каштаны»

«Роса увлажнила…» (露湿). Выпавшая роса символизирует чистоту, хрупкость или грусть, меланхолию. Но можно трактовать и буквально — природная вода, которая увлажняет. «Ветвь, клонящаяся по ветру» (风标) — стебель или ветвь гибкого растения, который гнется на ветру. Например, верхушка бамбука или сосны, которые символизируют изящную гибкую стать, внутреннюю стойкость и независимость. Здесь это, возможно, и гибкий стебель красного лотоса. «Увядающий красный лотос» (老红芰), он же водный каштан — это, однозначно, про Се Юня. Красный — цвет любви и страсти. Лотос — классическая метафора благородного, возвышенного и т.д. человека. 老 — ослабевший, умирающий, увядающий. Тогда вся строка может трактоваться так: «Гибкое стройное тело возлюбленного Се Юня (тело целиком) (оно гибкое) (стебель не гибкий у него, я надеюсь) увлажняется чистой природной водой». Или: «Благородный и изящный, стойкий и независимый возлюбленный “Лотос” ослабел и умирает, печаль».

«Дождь даст жизнь чешуе и запаху сырости над Фулуном»

«Дождь» (雨) — можно понимать как «природная/небесная чистая вода». «Небесная вода» здесь может означать воду с неба, а может значить, что ее целебные свойства даны Небесами. «Чешуя» (鳞) — также переводится как «имеющий чешую» (носит ее или прячет). То есть: «Небесная вода даст жизнь тому, кто прячет чешую». «Фулун» (伏龙) — название горы. А буквально — «дракон, приникший (к земле) вниз лицом» (притаившийся, покоренный/усмиренный, наклоненный). «Запах сырости» (腥), часто переводится как «рыбный запах» — это ряд не особо приятных для человека влажных, естественных, природных запахов — рыбы, тины, стоячей воды, а также часто используется для описания запаха крови или естественной интимной смазки. Это слово довольно резко выбивается из общего возвышенного стиля. Поэтому можно считать его явным указанием на непристойный подтекст, особенно учитывая, что этот запах интима исходит от усмиренного дракона, которого прижали вниз лицом. Итоговый вариант

Чистая роса омывает изящное гибкое тело,

Хрупок и раним стойкий когда-то, умирающий Красный Лотос.

Небесная вода даст жизнь тому, кто прячет чешую,

И любовной влагой будет истекать покоренный дракон.

ПС. Во что может превратиться прекрасный слог об осени в предгорьях, если поиграть с китайскими метафорами... Надеюсь, никто не захочет меня поколотить (>_>) Наследник престола, тайно отправленный в Северную пустыню. Это художественный вымысел. Рождение наследника престола – это одна из основных задач императора. Для этой цели создавались специальные управления, которые вели учет любовным утехам императора, рассчитывали благоприятные дни, формировали гарем из сотни наложниц, тщательно отбирая каждую из них. Чем больше сыновей – тем сильнее династия (борьба за престол – другой вопрос, главное, чтобы было кому бороться). Ни у императора, ни у официальной наложницы, которая автоматически получала высокий статус и влияние после рождения сына, не было никаких мотивов избавляться от Шань Чао, даже наоборот. Кроме того, любовные утехи императоров строго контролировались и учитывались, все происходило в присутствии специально назначенных людей, которые хоть и не вглядывались, но вслушивались. За наложницами, особенно низкого ранга, как У Цзэтянь при Тай-цзуне, велось постоянное наблюдение. Их месячный цикл и любые изменения в состоянии тщательно отслеживались. Скрыть факт близости с императором или беременность в гареме из сотен человек было невозможно. Двор не мог не знать, что наложница родила сына от императора. Уже то, что она, как наложница пятого ранга, наверняка не была девственницей и имела интимные отношения с предыдущим императором, но при этом пришла в гарем его сына, был исключительным и скандальным случаем. Противники У Цзэтянь часто использовали этот факт, представляя ее аморальной совратительницей. Но если бы она родила наследника императору Тай-цзуну, став матерью ребенка императорской крови, ее шансы войти в гарем Гао-цзуна были бы нулевыми. Новый брак или любовная связь для нее были бы уже недопустимы. Если бы ребенок умер, она бы получила статус вдовы-матери и уже не покинула стен монастыря. Ей было крайне невыгодно избавляться от Шань Чао. А вот если бы Шань Чао оставили во дворце, У Цзэтянь, как мать одного из главных претендентов на престол, автоматически получила бы высокий статус при дворе, он сам получил бы титул князя и собственный земельный удел. Жизнь У Цзэтянь была бы обеспечена и почетна, она находилась бы под защитой как мать члена императорской семьи. Но, конечно, не стала бы Небесной императрицей. Так что даже если представить, что рождение Шань Чао было тайной для всех, в Северную пустыню его мог отправить только Тай-цзун, матери это было совсем невыгодно. Причиной может быть, например, то, что уже в тогда в народе ходило пророчество о том, что женщина из рода У станет править Поднебесной, из-за чего Тай-цзун всегда с относился к У Цзэтянь с подозрением. Возможно, чтобы не допустить ее укрепления при дворе, он и решил убрать ребенка. Возможно, убив своих братьев и наблюдая за борьбой старших сыновей, он уже не был так решителен в убийствах, поэтому просто приказал отвезти сына подальше и предоставить своей судьбе. Сама У Цзэтянь приказала убить Шань Чао только когда ему было десять лет — уже после того, как она вошла в гарем Гао-цзуна, избавилась от императрицы Ван и Сяо-шуфэй и начала захватывать верховную власть. Тогда же она призвала Лазурного дракона, который должен помочь ей получить Поднебесную. Потому что если существование сына Тай-цзуна обнаружится — она потеряет и место в гареме, и влияние на императора и жизнь, скорее всего. А Шань Чао будет пытаться убрать уже сам Гао-цзун. Так что автор не преувеличивает — у мальчишки без Се Юня не было никах шансов выжить, он мешал абсолютно всем одним своим существованием.

Глава 93. Чувства

Если император желает, чтобы человек жил, в этом нет ничего странного; если он желает, чтобы человек умер, это тоже не удивляет. Но желать, чтобы младенец в пеленках не жил и не умер — вот что поистине непостижимо. — Ты спрашиваешь меня? — усмехнулся Се Юнь. Шань Чао кивнул. — Я не могу тебе сказать. Этот ответ нисколько не удивил Шань Чао, он лишь тихо фыркнул. — У монастыря Цыэнь восемь лет назад ты спросил меня, не тот ли я человек из твоих снов. Если бы я тогда же выложил тебе все, как на ладони, где бы мы с тобой были сейчас? Ты бы уже вернулся бы в Северную пустыню есть песок, а я, вероятно, встретил бы свой конец во дворце Шаньян. ...— И даже глотая песок, ты бы недолго протянул. Как только императрица У получила бы достаточно власти, чтобы вырвать зло с корнем, она непременно послала бы в Северную пустыню толпу убийц за твоей головой... — Се Юнь улыбнулся. — Поэтому на свете нет легких ответов. На пути к разгадке ты постепенно обнаруживаешь нечто куда более важное. Утренние сумерки понемногу светлели, на горизонте заалел восход, и сквозь оконную решетку пробились первые ясные лучи. — А ты? — наконец не выдержал Шань Чао. — Разве у тебя не бывало сомнений в сердце, разве ты сам не искал ответов, наставник? Одна половина лица Се Юня все еще отражалась в потускневшем от времени бронзовом зеркале, а другая была освещена лучами восходящего солнца, сияющими линиями обрисовавшими безупречные контуры его черт. Спустя мгновение он улыбнулся, покачал головой: — Не бывало. Цяньчжоу был отдаленным краем, а поселок у подножия горы Фулун — местом довольно изолированным. Они пробыли здесь несколько дней, но не услышали ни одной новости из Лояна и не знали, чем закончился тот дворцовый переворот, который устроила императрица У. Трудно сказать, смог бы Се Юнь, проживший большую часть жизни в роскоши и богатстве, приспособиться к здешней жизни, но Шань Чао, казалось, находил в ней истинную радость. Каждый день он выходил, ловил в реке свежую рыбу, охотился в горах на дичь и готовил из всего этого супы, добавляя дикие грибы и целебные травы. На рассвете он занимался боевыми искусствами среди гор и полей, наполненных свежим воздухом, а на закате прогуливался вдоль реки — жизнь текла совершенно безмятежно. Состояние Се Юня постепенно улучшалось, яд выводился из тела через рану, а поврежденные отравленной стрелой ткани быстро зажили, оставив после себя уродливый шрам. Его тело сохранило изящество и подтянутость юности, но явных и скрытых шрамов на нем было не меньше, чем у Шань Чао. Некоторые следы, оставшиеся в смертельно опасных местах, — на поясничных позвонках или у сердца — безмолвно свидетельствовали о бурном прошлом. Однажды вечером, когда он дремал в наполненной горячей водой бочке, Шань Чао вдруг подошел к нему от стола, отодвинул влажные волосы у виска и, указав на еле заметный шрам, спросил: — Как ты его получил? Се Юнь поднял руку, на мгновение пошарил в волосах, нащупал шрам и сказал: — Ин Кайян. В полумраке бровь Шань Чао дернулась. — Ин Кайян несколько раз всерьез пытался прикончить меня, — лениво проговорил Се Юнь. — В родах Алого феникса и Черной черепахи мало кто отличается добродетелью... И род Белого тигра не лучше. Естественно, о Лазурных драконах они отзываются также. Шань Чао на мгновение задумался, тщательно контролируя голос, спросил с показным спокойствием: — Почему он усыновил тебя, а потом захотел убить? С плеском Се Юнь сменил позу на более удобную, приоткрыл один глаз и взглянул на Шань Чао: — Ты же знаешь, что Сюаньу — это черепаха с телом змеи, верно? Сколь бы прозорлив Се Юнь ни был, он не мог знать, какую сцену увидел Шань Чао в ночь перед переворотом, а потому оставался в неведении насчет тайных мыслей своего негодного ученика. — В старых преданиях говорилось, что Лазурный дракон способен дополнить змеиную часть Черной черепахи. Если поглотить печать Лазурного дракона, это позволит силе Черной черепахи превзойти в могуществе все Четыре священные печати. Хотя это только легенда, и я не слышал, чтобы в роду Черной черепахи действительно так поступали, я уверен, что несколько раз Ин Кайян и вправду испытывал желание убить меня... — На лице Се Юня мелькнула насмешка. — Только я не деревянный болванчик, чтобы сидеть и покорно ждать когда меня убьют. А потом я вырос, и прикончить меня стало еще сложнее. В клубах пара он прикрыл глаза, а потому не увидел выражения лица Шань Чао: — Так он взял тебя только по этой причине? — Ну да, почему же еще? — ... — Мышцы плеч Шань Чао внезапно расслабились. — Отлично. — Хм? — Се Юнь удивленно вспрянул. — Отлично?! Шань Чао тут же с хлопком встряхнул сухое полотенце, подошел, подхватил Се Юня под мышки и вытащил наружу: — Вода остыла. Сегодня ученик сам позаботится о тебе, осторожнее, не задень рану... — Что ты имел в виду, говоря «отлично»? Шань Чао! Не трогай, я сам, прекрати! Негодный ученик, невзирая на сопротивление, закутал своего учителя в большое полотенце, перекинул через плечо, в два шага донес до кровати и бросил на одеяло. Се Юнь с глухим шлепком приземлился на матрас так, что звезды посыпались из глаз. Он уже собрался было напустить на себя учительскую строгость, но будучи голым и завернутым в полотенце, это выходило не слишком убедительно. Между тем Шань Чао прижал его к кровати согнутым коленом, затем собрал его волосы и принялся их энергично вытирать — Что ты имел в виду, м? — сердито спросил Се Юнь. Шань Чао хмыкнул, дерзко поднял густую бровь, и на его лице явственно читалось: «И что ты мне сделаешь?» «Вырос негодный ученик, теперь его не унять,» — подумал Се Юнь. При виде этого строптивого выражения у него невольно возникло желание достать плеть и проучить наглеца. Он взял Шань Чао за подбородок и заставил его смотреть на себя сверху вниз. Их взгляды встретились, и через несколько молчаливых мгновений Се Юнь, кажется, что-то понял. Насмешливо прищурившись, он спросил: — И о какой причине ты подумал, а? Шань Чао слегка смутился. — О чем это ты только думаешь целыми днями, — поддразнил Се Юнь, — нищий генерал? К тому времени шумная днем гостиница затихла. Вдали очертания вершин Фулуна тянулись через ночное небо, теряясь в темноте. В комнате тускло мерцал светильник, отбрасывая колеблющиеся блики. Кровать была узкой, но чистой и теплой, полог опущен, а воздух еще наполнял легкий душистый аромат влажных волос. Дыхание Шань Чао участилось, и он не мог оторвать взгляд. Теплый, неяркий свет свечи был подобен легкой занавеси, скрывающей старые шрамы на обнаженном теле. Изящный изгиб ниже талии терялся в складках полотенца, оставляя лишь намеки в линиях теней. — Ни о чем... я не думал, — охрипшим вдруг голосом произнес Шань Чао. Он подхватил кончик полотенца и начал нежно промакивать влажные пряди волос, наклонившись так низко, что почти касался Се Юня. Его лицо с четкими, выразительными чертами склонилось над ним, а губы вдруг коснулись скулы Се Юня у самого виска в легком невесомом поцелуе. В тот миг их дыхание сплелось, а скрытая страсть, витавшая между ними, смешалась с ароматом чистой кожи.

— «И поднося себя у ложа, склоняет облако волос,

Являя облик свой, снимает покровы радужных одежд».

Продекламировал Шань Чао негромко и нежно. Се Юнь рассмеялся: — И все равно говоришь, что ни о чем не думал? — Разве ученик виноват, что хорошо запоминает уроки, наставник? Се Юнь уже собирался что-то ответить, но Шань Чао перехватил его запястье, приподнялся и навис над ним, пристально глядя в глаза. Уголки его губ дрогнули в улыбке:

— «Когда лишь думы к Вам склонились,

Два сердца быть одним стремились.

Вплетая шелк в станок негодный

Как знать могла, что не соткать парчи?»

...— Кто заставлял этого ученика заучивать такие строки, а? Се Юнь парировал: — В те времена не было ни бумаги, ни кистей. Скажи спасибо, что вообще научил тебя читать. «Правила императора», «Весны и осени», «Сюнь-цзы» — этому я тоже тебя учил. Что, их тоже запомнил?.. Мм-мм! Шань Чао захватил его мягкие розовые губы в поцелуй, словно так и было предначертано с давних времен, нежно, но неотвратимо углубляя его. Это была их первая настоящая ночь любви. Пусть не на роскошном ложе усадьбы Се, украшенном золотым шитьем, а на простой, скрипучей кровати на постоялом дворе в захолустье Циньчжоу. Но в этом полном опасностей и непредсказуемых бурь человеческом мире, в крохотном пространстве, освещенном масляной лампой, настало время, которое длилось целую вечность только для них. Полог заструился словно вода; стоны и шепот то внезапно обрывались, словно перехваченные чем-то, то начинались вновь, становясь более напряженными и частыми, словно царапающими самые чувствительные нервы, не оставляя возможности скрыться. Из-за полога вынырнула узкая дрожащая рука и вцепилась в край кровати, пальцы глубоко впились в одеяло, словно выплескивая долго сдерживаемую боль и страсть, сжимая ткань в ритм этих звуков. Но тут другая, сильная рука накрыла ее и без усилий увлекла обратно за полог. — Я люблю тебя, наставник… — прошептал Шань Чао в момент наивысшего наслаждения, прижавшись губами к его уху. — С самых давних пор... много... много лет... Се Юнь, тяжело дыша, попытался поднять ладонь, но Шань Чао перехватил ее, прижал к своим губам и оставил легкие укусы на костяшках пальцев. Фитиль масляного светильника затрещал и погас. Темноту наполнил звездный свет, а прерывистое дыхание за шелковым пологом постепенно слилось с ночными звуками, как слились их горячие тела, тесно прижимавшиеся друг к другу. *** Се Юнь недовольно пошевелился, его голос прозвучал хрипловато и расслабленно: — …Что ты там делаешь? Шань Чао сосредоточенно чем-то занимался, а через мгновение тихо рассмеялся: — Готово. В полумраке несколько прядей их волос были связаны вместе, перехваченные выцветшей алой шелковой лентой. — Се Юнь... — М-м? Шань Чао, казалось, немного колебался, но через мгновение усмехнулся: — В те годы в Северной пустыне, когда я признавался тебе... в любви... ты сказал, что не испытываешь ко мне ни капли чувств, и все, что ты хочешь — обрести заслуги в следовании за драконом, стать могущественным чиновником —ниже одного, но выше тысяч... Он говорил о дне того побега из северных песков — моменте, когда правда начала открываться, раня кровавыми осколками. Се Юнь молчал, а затем услышал тихий вопрос: — Ты правда тогда так думал? Их неровное дыхание переплеталось в темноте. Спустя долгое время Се Юнь наконец ответил: — Мгм, — и бесстрастно продолжил: — Даже самые могущественные и знатные кланы могут пасть в одночасье. В этом мире нет заслуг более надежных, чем обретенные в следовании за драконом. — А мои чувства к тебе? — ... — Моя преданная любовь к тебе — разве она не надежнее любых заслуг? На этот раз Се Юнь молчал очень долго, и Шань Чао уже подумал, что тот уснул, как вдруг услышал его короткий смешок: — Нет. ...— Юношеская влюбленность подобна мимолетному облаку, а любовь того, кто стоит на вершине власти, смертельна как вино с цикутой. Чем она глубже, тем опаснее, и неизвестно, когда в одно мгновение она обернется ненавистью и отвращением. Так было во все времена... Шань Чао хотел что-то возразить, но Се Юнь повернул голову и коснулся его упрямо сжатых губ легким поцелуем — нежным, как невысказанный вздох: — Спи. *** На следующий день. Сводка официальных дворцовых новостей наконец достигла Цяньчжоу, а затем, словно ветер, разнеслась по всем окрестным горам, нарушив тихую, размеренную жизнь, которая текла в постоялом дворе последние десять дней. «Князь Юн отравил наследного принца, тайно собирал оружие в своей усадьбе и планировал поднять мятеж в Лояне. Заговор раскрыт. Принц казнен!». «Потрясенный император серьезно заболел и отрекся от престола. Отныне регентом при нем становится императрица У!».

***

Примечания

«И поднося себя у ложа…»

荐寝低云鬓，呈态解霓裳

Цитата из поэмы «Песня о бесконечной тоске» (长恨歌), написанной великим поэтом династии Тан Бо Цзюйи (白居易) о том, как Ян-гуйфэй, одна из Четырех красавиц Китая, представет перед императором Сюань-цзуном.

«Служа (предлагая) у ложа, опускает облако волос.

Являя свой облик, снимает радужные одежды»

«Облако волос» – пышная высокая прическа придворных наложниц, похожая на облако. «Опускает облако волос» скорее всего, значит, что она склоняет голову, потупившись и ее волосы распускаются и падают на плечи. «Радужные одежды» - это роскошные многоцветные одежды придворных дам. Опять таки, Сюань-цзун это сын младшего из принцев, Ли Даня, которому сейчас 13 лет. Что в первой главе, что здесь — используются цитаты из стихотворений более поздней эпохи. Стихотворение называется “Песня о бесконечной тоске” потому, что это воспоминания безутешного Сюань-цзуна о счастливых днях. Сюань-цзун и Ян-гуйфей Эта страстная любовь — одна из самых известных и трагических в Китае. Сюань-цзун, сын Ли Даня из этой новеллы – один из самых известных императоров. Его отец, с искреннего согласия старшего сына, официального наследника престола, передал ему правление за исключительные заслуги перед династией. Его правление было самым долгим, стало золотым веком китайской культуры. Но во второй половине своего правления он потерял голову от жены своего сына (которая, кстати, была пышечкой вопреки общепринятым ныне идеалам — тогда это считалось очень красивым). Чтобы соблюсти видимость приличий, он отправил ее в монастырь, а через несколько лет, когда страсти утихли, вернул во дворец и сделал любимой наложницей. Полностью утонув в своей страсти, он забросил дела управления государством, осыпал почестями и титулами весь её род (даже бездарный кузен Ян Гочжун стал одним из влиятельных министров), прощал любые капризы и исполнял любые прихоти. В стране стало расти недовольство. В конце концов фаворит Ян-гуйфей, которого она возвысила и приблизила ко двору, генерал Ань Лушань, устроил грандиозное восстание. Неизвестно, насколько близки были Ян-гуйфэй и Ань Лушань, но ходят слухи, что он очень умело льстил императору, а с Ян-гуйфей вел себя как мальчик, хотя был на 16 лет старше. Она даже купала его как малыша и усыновила. Император был вынужден бежать из столицы. По дороге взбунтовалась его личная гвардия. Они убили ненавистного бездаря Ян Гочжуна, а затем потребовали смерти и самой Ян Гуйфэй, считая её главной виновницей смуты, погубившей страну. Он уступил требованиям гвардии, Ян-гуйфей была убита и наспех похоронена буквально на обочине. Ей было около 37 лет, а императору – 72. После бегства он отрекся от престола в пользу сына. Он приказал перезахоронить тело Ян-гуйфей (на месте ее гибели был возведен храм) и остаток дней провел в глубокой тоске и печали. Однако при перезахоронении, по некоторым свидетельствам, гроб был то ли пуст, то ли там была её шелковая туфелька и ароматический мешочек. Это породило множество легенд о её чудесном спасении. По японской версии, она сбежала в Японию, где нарожала детей и дожила до старости. «Когда лишь думы к Вам склонились...» Цитата из стихотворения «Полуночные песни времен года. Осенняя песнь» (子夜四时歌·秋歌). Это древняя народная песенная поэзия в жанре юэфу (乐府).

«Когда я впервые пожелала узнать господина,

Два сердца надеялись стать одним.

Заправляя шелк в старый (неисправный) ткацкий станок,

Как понять, что ткани не выйдет?»

В стихотворении – игра слов. 丝 (шелк) — омофон思 («думать», «тосковать»). 匹 (отрез ткани, изначально длиной в 4 чжана) также означает «супруг», «пара».

«Позволяя себе увлечься безнадежными отношениями, откуда могла знать, что не быть нам парой».

«Правила императора», «Весны и осени», «Сюнь-цзы» «Правила императора» (帝范) — трактат, написанный императором Тай-цзуном за год до смерти, специально для Ли Чжи (Гао-цзуна), который в то время уже был назначен наследником престола. Для того, чтобы Шань Чао учился управлять людьми. «Весны и осени» (春秋) — книга, авторство которой приписывается Конфуцию. Это хроника древнего государства Лу с комментариями о морально-этической стороне событий. Для того, чтобы Шань Чао учился видеть скрытую суть и оценивать политические события. «Сюнь-цзы» (荀子) — сборник трудов философа Сюнь-цзы, одного из главных последователей конфуцианства. Он придерживался мнения, что человеческая природа изначально порочна, и для исправления требуются строгие ритуалы, образование и воспитание. Его работы стали основой легизма. Изучая его, Шань Чао учился контролировать себя и других.

Глава 94. Надгробная стела

Огромная империя перевернулась в одночасье. Взрослый наследный принц — мертв. Его главный соперник, младший брат, — тоже мертв. Остались лишь слабовольный Ли Сянь, князь Чжоу, и тринадцатилетний Ли Дань, князь Цзи. А теперь императорским указом объявлено об отречении. Власть императрицы У стала непреодолимой силой. Ее восхождение уже ничто не могло остановить. В конце четвертого месяца толпа чиновников собралась у ворот дворца Шаньян, умоляя императора сначала назначить нового наследника, а затем отречься. Услышав об этом, императрица пришла в ярость. Под предлогом «нарушения покоя тела дракона» было казнено более десяти высокопоставленных чиновников, после чего она приказала запереть дворец Шаньян, дерзко разорвав последнюю нить, связывающую императора с внешним миром. Это был первый раз, когда императрица, став регентом, обнажила свои кровавые стальные когти. Аристократические семьи Лояна и чиновники еще не успели опомниться, как в ту же полночь по тайному указу императрицы царственный кортеж выдвинулся в путь. С минимальной свитой они направились из Лояна в Чанъань. — ...Как долго ты меня ненавидела? — без сил откинувшись на мягкие подушки, император смотрел на сидящую напротив с идеально прямой спиной, в ниспадающих дворцовых одеждах, императрицу У. Хотя стенки кареты были плотно увешаны роскошными толстыми коврами, сквозь окна все же доносился стук колес о землю и крики гвардейцев, скачущих на лошадях. Снаружи была глубокая ночь, но сияющие жемчужины освещали карету ярко, как днем. Императрица сидела прямо, как копье, и на ее лице, не тронутом морщинами, заиграла улыбка, придавая ее величественной красоте еще больше очарования: — Ненавидела Вас? Нет, никогда. Я к Вашему Величеству испытываю лишь благодарность. — Тогда зачем ты сделала все это?! Ты ненавидела княгиню Хань за то, что она родила Ли Сяня, ненавидела меня за мою любовь к княгине Вэй! Иначе как бы ты дошла до такого?! Отравила собственного сына, погубила князя Юна, и даже Хэлань-ши в прошлом — это тоже ты...! Император говорил это в сильном волнении, и его тут же одолел разрывающий грудь кашель. Императрица У, сидевшая за столиком, протянула руку, чтобы похлопать его по спине, но император в таком унизительном состоянии оттолкнул ее: — Не смей прикасаться к нам! Императрица У лишь улыбнулась, не придав этому значения. — Что ты задумала теперь? Принудишь Нас отречься в твою пользу, а затем отравишь как остальных? Змеиное сердце! Как же Мы могли полюбить такую женщину, как ты, со змеиным сердцем, рождающей ненависть из ревности! — Ваше Величество полагает, что я возненавидела из-за любви? — спокойно, даже с легким любопытством ответила императрица на его яростные вопли. — Разве нет?! — Нет, — усмехнулась она. Император на мгновение задохнулся от гнева, а она тем временем невозмутимо произнесла: — Сердце правителя изменчиво, и дождь, и гром — все это милость императора. Это истина, которую я ясно поняла много лет назад. Поэтому когда Ваше Величество позволили княгине Хань родить Вам наследника и когда осыпали милостями княгиню Вэй, Хэлань-ши, — для меня все это мелочи, не стоящие внимания... — Тогда зачем ты отравила Хэлань-ши?! — в гневе воскликнул император. — Потому что она была глупа. Императрица У покачала головой под ненавидящим и неверящим взглядом императора, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на жалость: — В глубине этих дворцовых покоев уродство или порочность — не смертные грехи. Смертелен лишь один — глупость. Как женщина, она хотела стать императрицей — в этом нет ничего предосудительного. Но попытаться помешать мне провести обряд Фэншань на горе Тайшань... Это уже верх глупости. У нее не было и сотой доли ума ее матери... ...— С самого начала и до самого конца я стремлюсь лишь к этому престолу. Пусть потомки проклинают меня или воспевают — мне нужна только власть и величие этой земной жизни. Эти реки и горы содрогнутся предо мной, алтари земли и злаков изменятся ради меня. Я, подобно Трем Владыкам и Пяти Императорам, оставлю свое имя в веках — не как наложница какого-то императора или мать каких-то принцев, а как Верховная Правительница, чье имя навсегда останется в Великом Храме Предков, а фамилия рода У будет запечатлена в летописях! Император тяжело дышал, несколько раз пытаясь прервать ее, но почему-то не мог собрать воздух в груди. Лишь в конце он выдавил из себя дрожащий, слабый возглас: — Ты... ты бредишь! Ты думаешь, знатные рода, гражданские и военные чиновники действительно позволят тебе занять чужое гнездо? Что народ Поднебесной будет смотреть, как женщина восходит на трон и провозглашает себя императором?! Смешно! — Что есть Путь Правителя? — громко спросила императрица У. Император замер. — Уничтожить тех, кто не следует воле правителя. Путь Правителя пребывает в летописях, в реках и горах, на полях сражений, в сердцах людей... — голос Императрицы У смягчился, стал глубоким. — Путь Правителя не связан с мужчиной или женщиной, так же, как то, к чему мы с Вами пришли сейчас, не связано с любовью или ненавистью. Императрица У поднялась и направилась к дверце кареты. — Стой! — Император, дрожа, приподнялся на локте и крикнул: — Даже если ты заставишь Нас отречься, как Поднебесная сможет принять тебя? Князь Чжоу и князь Цзи еще живы, и ты посмеешь открыто взойти на трон?! Императрица У обернулась и улыбнулась, ее алые губы при свете факелов сверкали, словно драгоценные камни: — Это уже мои заботы. Императрица У захлопнула тяжелую дверцу кареты. Стражник немедленно подошел и с щелчком задвинул железный запор. — Небесная Императрица, — с поклоном произнес Мин Чунъянь. Кареты и всадники мчались вперед, оставив позади ворота Лояна. Впереди простирались необозримые просторы, ночь была черна, как тушь, а вдали виднелся накрытый бурей город Чанъань. — ...Нашел их? — тихо спросила Императрица У. — Нашел. — Где? — В Цяньчжоу. Императрица У нахмурилась: — Почему в Цяньчжоу? Мин Чунъянь не ответил, сохраняя бесстрастное выражение лица. Беспорядочные обрывки мыслей навалились на нее. Императрица встряхнула головой, и вместе с порывами ночного ветра выбросила их из сознания. Через мгновение она произнесла: — Неважно. Прикажи Юйвэнь Ху лично возглавить отряд и доставить их обратно... Он непременно должен успеть до церемонии моего восшествия на престол. Шань Чао не важен, но Се Юня доставить только живым, запомни! Мин Чунъянь склонился в поклоне и растворился в ночи. *** — Сегодня мы уезжаем, — заявил Шань Чао. Они сидели у окна на втором этаже таверны «Павильон встречи с бессмертными». Се Юнь подцепил палочками свежие овощи, ополоснул их в чашке с водой, смывая жир, и неспеша прожевал. Только после этого он лениво поинтересовался: — Почему? Яд из его тела уже полностью вышел, однако раненая левая рука так и не восстановилась окончательно. Шань Чао, проверяя его пульс, понял, что повреждены меридианы, и циркуляция ци сильно затруднена. Даже если вливать в них самую чистую и утонченную ци, это бесполезно. Тела мастеров боевых искусств хоть и крепче обычных, но и уязвимее. Даже небольшое повреждение может нанести непоправимый урон боевым навыкам, и с этим ничего не поделать. К счастью, Се Юнь больше не нуждался в родниковой воде из-под корней травы «Путы дракона», чтобы поддерживать жизнь. Они могли покинуть этот поселок в любой момент, как только соберутся. — Разве ты не хочешь посмотреть другие места? — спросил в ответ Шань Чао. — Перед отъездом я наберу несколько кувшинов родниковой воды, чтобы ты ее пил. Возможно, поможет. Но Се Юнь кончиком палочек указал на Шань Чао и дал простую оценку: — Глупый. — ... — Из-под корней травы «Путы дракона» бьет источник, который называется «Родник омовения дракона». Как видно из названия, он вытягивает яды, но пить его бесполезно. В давние времена род Лазурного дракона сильно зависел от этого источника, но позже, не сумев полностью истребить траву «Путы дракона», вынужден был переселиться в Лянчжоу. В моем поколении уже никто не знал о существовании Родника омовения дракона... Шань Чао с подозрением спросил: — Тогда откуда знаешь ты? Се Юнь замялся и не ответил, только многозначительно улыбнулся. На нем были простые холщовые одежды, волосы стянуты белым шнурком — вид простолюдина. Однако долгие годы, проведенные на высоком посту, придали его движениям невыразимое благородство; его манера речи и поведение излучали настолько сильную ауру, что, куда бы он ни пошел, он неизменно привлекал всеобщее внимание. Заметив, как несколько посетителей ресторана то и дело оглядываются на них, Шань Чао хмыкнул и постучал по чашке перед Се Юнем, привлекая его внимание: — Раз так, возьмем воду с собой в Лянчжоу, наведаемся к твоим сородичам в горы. Как тебе? — Зачем нам в горы? — без интереса пробормотал Се Юнь. — После стольких лет в столице тебе разве не хочется везде побывать? Се Юнь отхлебнул чай: — Мне все равно. Шань Чао уже собирался найти слова, чтобы уговорить его, как вдруг кое-что заметил и бросил взгляд вниз из окна. Напротив, на улице с оживленным движением, стояли двое мужчин в темно-синих одеждах. Оба были высокими и подтянутыми, они держали в руках портрет и о чем-то расспрашивали слугу у входа в кондитерскую. В глазах Шань Чао мелькнула ледяная искра, но, он погасил ее, спокойно повернулся назад и тихо поставил чашку на стол: — Я расплачусь. Собирайся в дорогу. — Ммм, — промычал Се Юнь. Шань Чао быстро спустился со второго этажа и, словно капля в море, растворился в толпе людей, бесшумно приблизившись к кондитерской напротив. Двое мужчин ничего не добились от слуги, один уже собирался убрать портрет, как как вдруг второй незаметно дернул его за рукав, указывая взглядом в сторону. Неподалеку, по направлению к рынку, в потоке людей шла крепкая, мускулистая фигура. Одежда была простой и неброской, но в походке явно угадывалась несвойственная простолюдину статная мощь, а за поясом сзади между разошедшихся складок сверкала на солнце тонкая золотая полоска, выдавая рукоять меча. — Великий генерал Хуайхуа, — тихо произнес один из мужчин. Они переглянулись. Тот, что с портретом, тут же развернулся, чтобы дать знать своим товарищам, а второй зашагал следом за Шань Чао, держась на почтительном расстоянии. Тот быстрым шагом пересек рынок. Мимо него проходили шумные прохожие, толкались дети, слышались зазывающие выкрики торговцев. Казалось, он совершенно не замечал, что за ним по пятам следует все больше людей, все ближе и ближе. На виду у всех он свернул и прямо с оживленной улицы зашел в одну из гостиниц. Преследователи остановились. Старший беззвучно сделал несколько жестов рукой за спиной, и тут же более десятка человек рассредоточились, перекрыв все входы и выходы — парадную дверь, пространство под окнами, заднюю кухонную дверь — слаженно и тихо окружив всю гостиницу. — Господин, перекусите или остановитесь на ночь? Шань Чао остановился, уже открыл рот, как вдруг сзади его плечо сжала сухощавая, но сильная рука, и тотчас острое лезвие кинжала прижалось к спине у сердца: — Генерал Шань, — прозвучал за спиной ледяной голос: — прошу, пройдемте с нами. Шань Чао не обернулся, только улыбнулся растерявшемуся слуге перед ним и бросил ему кусочек серебра: — На покрытие ущерба. У стоявшего позади внезапно шевельнулось смутное нехорошее предчувствие. Но было уже поздно. В тот же миг, когда прозвучали эти слова, Шань Чао развернулся и протянул руку — человек почувствовал, что его вооруженная кинжалом рука стиснута стальной хваткой, но даже вскрикнуть не успел, как мучительная боль разлилась по руке с хрустом ломающейся кости! — Ааааа!!! Меч с резными золотыми драконами был обнажен, ударная волна ци раздалась во все стороны, люди, столы, стулья, посуда и палочки — все отлетело назад! — В атаку! — яростно проревел начальник стражи, и тут же воины хлынули в зал через главную дверь и окна! Со звоном острие императорского меча Шанфан вонзилось в пол. Шань Чао, держась за рукоять обеими руками, окинул взглядом выстроившиеся перед ним, как перед грозным противником, ряды и спокойно произнес: — Нападайте вместе. Быстрее. *** Тем временем у таверны «Павильон встречи с бессмертными»... Се Юнь, расплатился, сел в нанятую повозку, сказал, куда ехать, и, словно совершенно не замечая хаоса на рынке, прямо по дороге, вымощенной серым камнем, выехал за пределы города. У подножия горного хребта Фулун деревья росли густые и изумрудно-зеленые, солнечный свет с трудом пробивался сквозь листву, роняя на землю пестрые блики. За городскими воротами повозка, запряженная ослом, остановилась. Се Юнь поблагодарил возницу-торговца и пошел по горной тропе. Через время, достаточное для трапезы, по обочинам стали появляться редкие крестьянские дома, над которыми вился дымок от очагов, неподалеку паслись коровы и овцы — это была небольшая деревушка на окраине городка. Он не пошел в саму деревню, а, сделав крюк в два ли, прошел вдоль ручья в горы за деревней и остановился перед пустырем в тенистой части гор. Там стоял обветшалый маленький дворик. Половина стены ограды уже обрушилась от времени и долгого отсутствия ремонта. Редкая травка тянулась вдоль тропинки прямо к ступеням, щебетали птицы, свившие гнезда в соломенной крыше, а край колодца порос темно-зеленым мхом. Посреди двора стояла темно-серая надгробная плита. Се Юнь не обращал внимания на роскошную карету, стоявшую неподалеку на горной тропе, и более десятка стражников, собравшихся за пределами двора с обнаженными мечами. Его лицо было спокойным, даже отстраненным, шаги — твердыми и неспешными. Под пристальными взглядами всех присутствующих, он вошел во двор и встал перед каменной стелой. Юйвэнь Ху воткнул три зажженные палочки благовоний в поднос с фруктами, выпрямился и отряхнул грязь с колен: — Как поживаете, командующий Се?

Глава 95. Ожидание

* «Ожидание». Это не только про людей, которые кого-то или чего-то ждут, но и про предчувствие, которое витает в воздухе, ожидание грядущих событий.

***

Се Юнь молча, с головы до ног, окинул Юйвэнь Ху оценивающим взглядом. Восемь лет назад тот сам просился на службу в далекий Лянчжоу, но императрица У внезапно вмешалась в его планы, оправив туда Шань Чао, чем вызвала глубокую обиду клана Юйвэнь и других знатных семей. Однако вскоре в столицу пришла весть о сокрушительном поражении в битве у Дафэйчуань, где полегли пятьдесят тысяч танских солдат. Сюэ Жэньгуй был разжалован в простолюдины; Го Дайфэн, избежав казни, лишился титулов и званий. Юйвэнь Ху считал, что его талант полководца определенно уступает этим двоим, так что ему попросту посчастливилось уцелеть — воистину, «старик на границе потерял лошадь, но кто знает, не к счастью ли это». На следующий год Юйвэнь Ху получил приказ выступить против Когуре и в первой же битве одержал крупную победу. Для Доблестной конницы, обычно находящейся в столице, это было очень ценное достижение. С тех пор Юйвэнь Ху целых семь лет служил в протекторате Андун, пока два месяца назад Лю Жэньгуй не повел войска через реку Хулу. Юйвэнь Ху, будучи заместителем главнокомандующего, наголову разбил армию царства Силла у города Цичжун, после чего получил приказ сопроводить посла Силла в Чанъань, где и получил письмо от императрицы У с предложением перейти на ее сторону. Хотя клан Юйвэнь придерживался тактики угождения обеим сторонам, не отдавая предпочтения никому, сейчас, когда победа императрицы У была практически предрешена, продолжать оставаться в стороне было бы глупо. А «распиской в верности», которую Юйвэнь Ху вручил императрице У, и одновременно ее первым секретным поручением для него, была поездка в Цяньчжоу, чтобы забрать Се Юня. — Откуда ты знаешь об этом месте? — спросил Се Юнь. Ювэнь Ху ответил: — Императрица сказала, что если ты отправился в Цяньчжоу, то это место непременно посетишь. Се Юнь помолчал, глядя на темно-серую стелу без единой надписи, затем бесстрастно произнес: — Моя покойная мать была простолюдинкой и недостойна жертвоприношений от великого генерала Доблестной конницы. Не тревожь ее покой у девяти источников... Но Юйвэнь Ху возразил: — В смерти нет знатных и простых. Ваша матушка — старшая, почему же она недостойна этого поклона? ...— В ранние годы, впервые попав в Ляодун, я был молод и не знал высоты неба и толщины земли. Даже встречая кладбища по пути, я пролетал мимо них галопом. Но за эти годы я повидал множество смертей и понял, что любая жизнь — не пустяк... — Юйвэнь Ху сделал паузу, затем мрачно добавил: — Даже если бы это была не Ваша матушка, а простая безымянная могила на пути отряда, все равно следует спешиться и идти медленнее. Перед надгробием действительно лежали свежие фрукты. Хотя это были обычные финики и мушмула, которые можно купить на любом рынке, на фруктах еще блестели капли воды. Было видно, что кого-то спешно послали купить в городе, а не подготовили заранее для спектакля. Будь это прежний Юйвэнь Ху, он непременно с важностью подготовил бы личжи и вишни, доставил бы их с гонцом, повсюду расхваливал бы себя, раздуваясь от самодовольства и стараясь выслужиться, словно опасаясь, что Поднебесная не узнает о его делах. Но теперешнее его поведение было намного более искренним, было видно, что его эмоции — не притворство. — ...Ты стал попроще, — лениво заметил Се Юнь. Ювэнь Ху с сожалением вздохнул: — Жаль, что слишком поздно. Почему поздно? Он не сказал, а Се Юнь, естественно, не стал спрашивать. Се Юнь протянул руку. Юйвэнь Ху сделал глазами знак, и подчиненный тут же поняв намек, зажег три палочки благовоний и, почтительно склонившись, подал их ему в руки. Се Юнь, не глядя на него, взял их, встал на колени на землю перед надгробием и медленно совершил три поклона головой до земли, после чего поднялся и сказал: — Идем. Юйвэнь Ху замер: — Что? — Ты разве не идешь? — усмехнулся Се Юнь. — Или хочешь сначала устроить драку на могиле моей матери, поваляться в пыли, и только потом отправиться обратно в столицу? — ...Я думал, ты... — Думал, я хочу просидеть в этой глуши до конца своих дней? Юйвэнь Ху не согласился прямо, но выражение его лица явно говорило об этом. Се Юнь улыбнулся: — Слишком много думаешь. Се Юнь встряхнул рукава одежды, развернулся и направился к стоявшей поодаль просторной роскошной карете, смотревшейся совершенно неуместно на этой глухой горной тропе. Стражники растерянно застыли на месте. Картина радикально расходилась с их ожиданиями, и напряженная атмосфера внезапно стала до нелепости неловкой. Солдат, охранявший карету, таращился на то, как Се Юнь приближается, все еще не понимая происходящего. Его рука застыла на рукояти меча, а рот нелепо округлился. — По-постой... — Ювэнь Ху поспешно бросился вдогонку. Казалось, поначалу он тоже не знал, как поступить, а потом резко опомнился. — Чего уставились? Быстро освободите ка... карету! Се Юнь, скрестив руки, наблюдал за представлением. Он смотрел, как дрожащий солдат залезает в карету и вытаскивает оттуда увесистый мешок. Цепи, кандалы, мешочки с успокоительными благовониями... — Великий генерал Юйвэнь полон искренних намерений, этот Се глубоко тронут. Крайне смущенный Юйвэнь Ху лично открыл дверцу: — Командующий Се, прошу. Се Юнь, подобрав полы одежды, грациозно поднялся в карету, но, словно вдруг о чем-то вспомнив, обернулся и сказал: — Кстати, верни своих гвардейцев, которых ты послал на рынок. Небесная императрица наверняка велела тебе только доставить меня живым, но не говорила, что обязательно нужно забрать жизнь Шань Чао. Твои люди лишь напрасно полягут там... Юйвэнь Ху с подозрением спросил: — Каких гвардейцев? Се Юнь: «...» Они несколько мгновений смотрели друг на друга, а потом Се Юнь с изумлением произнес: — Разве это не ты послал людей на рынок, чтобы выманить тигра с горы? Юйвэнь Ху словно громом поразило: — Нет! А разве этот парень не с тобой? — ... Недоразумение обрушилось так внезапно, что невозмутимое выражение на лице Се Юня наконец треснуло словно маска. *** В трактире все до одного разбежались, повсюду валялись опрокинутые столы, стулья, посуда и палочки для еды, а более десятка нападавших уже лежали на полу в беспорядке. Последние двое переглянулись, стиснули зубы, собрались с духом и одновременно бросились вперед, но в следующий миг с криками боли отлетели назад со сломанными руками и ногами. Опрокидывая валяющиеся на земле столы и стулья, они тяжело врезались в угол зала. С лицом, мрачным, как темная вода, Шань Чао вложил императорский меч в ножны и решительно направился к выходу. Хозяин с перепуганными слугами жались снаружи, а вдали уже слышались крики — городская стража пробивалась сквозь толпу, спеша к месту побоища. Узнав про его титул Великого генерала Хуайхуа, пожалованный лично императором, железную грамоту с золотыми письменами и императорский мечом Шанфань, местный уездный начальник лично примчался бы, чтобы упасть перед ним на колени и поклониться. Но Шань Чао не хотел сейчас создавать лишние проблемы. Он схватил с уличного лотка соломенную шляпу, надвинул ее пониже на лоб и, смешавшись с толпой на рынке, пошел прочь. Но кто бы мог подумать, что в этот самый момент из толпы против течения выйдет несколько мужчин, незаметно взяв его в кольцо окружения и преградив путь. Шань Чао остановился. Благодаря его мастерству в боевых искусствах, даже беглого взгляда хватило, чтобы понять: ци у этих людей властная, глубокая, как стоящее озеро, и высокая, как гора, — совершенно не тот уровень, что у нападавших в гостинице. Что же это за люди? По своей природе Шань Чао не был жестоким человеком. Более того, после того, как Се Юнь несколько раз чудом избежал смерти, он стал более внимательным к степени применяемой силы и когда не было крайней необходимости, не желал лишний раз сеять смерть. Даже сейчас, в гостинице, он не лишал жизни своих противников. Однако сейчас он прищурился, его взгляд скользнул по этим мастерам, и в сердце неожиданно шевельнулось холодное желание убить. — Великий генерал Шань, — ледяным тоном произнес один из них. Шань Чао не ответил, а положил руку на рукоять меча. Невидимая ци, подобно воздушным клинкам, мгновенно взметнулась с земли! Но в этот самый момент неожиданно люди перед ним слегка склонились в почтительном поклоне и расступились, открывая дорогу. Мужчина средних лет в бамбуковой шляпе, с твердой походкой и очень крепким, мускулистым телом, прошел мимо них. Хотя при нем не было никакого оружия, он без тени страха направился к Шань Чао, затем поднял руку, снял шляпу, открыв немного смуглое, ничем не примечательное лицо. Ему было уже около сорока, но годы не оставили на нем ни следа дряхлости, напротив, каждое его движение излучало идущую от костей ауру бывалого воина, закаленного в битвах. Он подошел к Шань Чао, остановился и, подняв руки, сделал кулак-приветствие: — Я… — Тех людей только что послал ты? — резко перебил его Шань Чао. — Да, — мужчина прямо посмотрел Шань Чао в глаза и откровенно признался: — Мы встречаемся впервые, и мне пришлось позволить себе такую дерзость лишь потому, что нужно было убедиться, действительно ли генерал так могуч, как о нем говорят... Пришлось пойти на крайние меры... Он слегка склонил голову, выражая уважение к достойному, равному сопернику: — Генерал Шань, внушающий трепет на северо-западе, действительно оправдывает свою славу. Увидеть Вас сегодня — большая честь для меня. Прошу, генерал Шань, проявите великодушие. — С этими словами он глубоко склонился. Время словно замерло. Мужчина ждал довольно долго. Минуту, другую… но никто не спешил помочь ему выпрямиться. — ..? Наконец мужчина с сомнением поднял глаза и встретил холодный, направленный на него свысока взгляд Шань Чао: — Не преграждай путь. — ......... Шань Чао прошел мимо, даже не удосужившись спросить его имя, и на глазах у окружающих мастеров, смотрящих на него с раскрытыми от изумления ртами, удалился. — Господин, он что... Мужчина поднял руку, останавливая возмущенных подчиненных, и твердо сказал: — Он пошел искать Се Юня. Ничего. Последуем за ним! *** Рынок был похож на котел кипящей каши: окрики стражников, толкотня прохожих, выкрики торговцев — все это вздымалось и опадало. Шань Чао, пользуясь тем, что узнал городок за эти несколько дней, окольными путями, переулками и задними дворами, легко избежал шумихи и вернулся к «Павильону встречи с бессмертными», однако Се Юня там уже и след простыл. Вернулся в гостиницу? Непонятно, почему, но сердце Шань Чао бешено забилось, а в душе появилось невыразимое чувство пустоты. Он тут же развернулся и помчался к горе Фулун. Гостиница у подножия еще не ощутила на себе последствий беспорядков. Хозяин, улыбаясь, подсчитывал выручку и выглянул, чтобы поприветствовать гостя: — Почтенный гость! Что-то сегодня без воды? Шань Чао заговорил, и даже сам удивился, как неуверенно прозвучал его голос: — Моя жена... не возвращалась? Хозяин удивился: — Да нет же! — ... Шань Чао даже забыл поблагодарить. Он взлетел по лестнице, распахнул дверь их комнаты — внутри было пусто. Не допитая чашка чая, неубранная постель, одежда, брошенная на одеяле перед уходом... Казалось, в воздухе еще витают оставленные прошлой ночью горячие поцелуи и шепот, и слова еще звучали в ушах, словно эхо, не успевшее угаснуть. Шань Чао шаг за шагом вошел в комнату, сел за стол и, сплетя пальцы, уперся лбом в ладони. «Он обязательно вернется», — подумал он. «Он знает, что я жду его. Он точно... вернется». Но тот, кого он ждал, так и не появился. Дневной свет постепенно угасал, наступила долгая ночь, взошло утреннее солнце, и зарделся новый рассвет, как тысячи самых обычных рассветов в мире. Но тот, кого он ждал, больше не пришел. В тот миг, когда первый луч утреннего солнца пробился сквозь оконную решетку, Шань Чао закрыл глаза. Он медленно опустил руку, поддерживавшую его висок, и сжал пальцы в белый от напряжения кулак, словно боль от впивающихся в плоть ногтей могла сдержать другую — гораздо более глубокую, яростную, подобную мраку, с воем пожирающую последние искры здравомыслия. — Чанъань... — прорычал он, и на последнем слоге сквозь его стиснутые зубов вырвался ледяной, дрожащий выдох: — Чан... ань!! Тени, простоявшие всю ночь за порогом комнаты, шевельнулись, затем в дверь тихо постучали и открыли снаружи. Тот самый мужчина средних лет с рынка бесшумно вошел, несколько мгновений внимательно разглядывал Шань Чао, в его взгляде мерцала едва заметное, осторожное сочувствие. Он сложил руки в приветствии: — Великий генерал Шань. Шань Чао поднял на него глаза. В одно мгновение сердце мужчины окатил ледяной холод. Ему показалось, что этот молодой и способный генерал перед ним подобен загнанному в угол свирепому зверю, и его ярость, разрывающая плоть, удерживается только последними остатками рассудка, в любой момент готовая вырваться с ревом и поглотить все вокруг. — Генерал... — мужчина сглотнул пересохшим горлом и с трудом произнес: —Стрела уже на тетиве, положение крайне опасное... У вас остался последний путь... — Кто ты? — хрипло спросил Шань Чао. Мужчина протянул руку, указывая на выглядывающий из-под рукава Шань Чао нефритовый браслет, с качающейся подвеской из кроваво-красной яшмы в виде головы тигра. — Когда Его Величество жаловал Вам эту тигриную бирку, он, должно быть, сказал: «Если Восточную столицу внезапно постигнет бедствие от мечей и копий, по этой вещи ищите удельного князя Ин, Ли Цзинъе, чтобы повести войска и спасти Святейшего Возничего от опасности и несчастья. ...— Ныне, хоть смута войны еще не началась, Чанъань уже в глубокой воде и пылающем огне, а Святейший Возничий и вовсе пребывает в заточении. Как раз сейчас пришло время нам с Вами размазать мозги и печень по земле, и со всей преданностью послужить родине. Мужчина глубоко вдохнул и, встречая ледяной взгляд Шань Чао, продолжил: — Этот бездарный, постыдно занимающий высокий пост, как раз и есть сам Ли Цзинъе, о котором говорил Священный Владыка.

***

Примечания

«Старик на границе потерял лошадь...» Старик, живший на границе, потерял свою лошадь. Соседи сочли это несчастьем. Через некоторое время лошадь вернулась и привела с собой дикого жеребца. Соседи поздравили старика с удачей. Сын старика упал с этого дикого жеребца и сломал ногу. Соседи опять сочли это несчастьем. Вскоре после этого императорские чиновники прибыли в деревню, чтобы забрать всех молодых людей на войну. Из-за сломанной ноги сына старика не забрали, и он остался в живых, в то время как многие другие его соседи погибли. Ли Цзинъе (李敬业), или Сюй Цзинъе (徐敬业) Реальная историческая личность. Он известен тем, что поднял первое крупное вооруженное восстание против власти У Цзэтянь. Его дед — Ли Цзи (李勣), урожденный Сюй Шицзи (徐世勣), уважаемый генерал, стоявший у истоков династии Тан. Почему у них по два имени. За огромные заслуги в становлении династии Тан (как раз те самые заслуги в следовании за драконом), основатель династии Тан, Ли Юань, даровал Сюй Шицзи, фамилию императорского рода — Ли (李). Так он стал Ли Шицзи. Когда сын императора, Ли Шиминь, взошел на престол и стал императором Тай-цзуном, Ли Шицзи убрал иероглиф «Ши» из своего имени — использовать в имени иероглифы как у императора было запрещено. Так он стал Ли Цзи. Его внук, Ли Цзинъе, поднял восстание против У Цзэтянь, оно было очень крупным и длилось несколько месяцев, но в итоге было подавлено из-за колебаний Ли Цзинъе, а сам он погиб в сражении. Посмертно У Цзэтянь лишила его фамилии, дарованной деду, и он снова стал Сюй Цзинъе. Собрать людей под свои знамена Ли Цзинъе во многом помог знаменитый тогда литератор Ло Биньван (骆宾王). Он написал для Ли Цзинъе «Воззвание к армии по случаю карательного похода на У Чжао» (为徐敬业讨武曌檄), где У Чжао – имя, которая У Цзэтянь взяла себе, став императрицей. Чжао – «сияющий», «яркий». Воззвание (о нем еще будет упоминание в новелле) было написано настолько сильно, что осталось в веках как образец политической речи. Ло Биньван ярко обличал У Цзэтянь в узурпации власти, убийствах, разврате и призывал всех верных подданных империи выступить против нее. По легенде, сама У Цзэтянь, прочитав манифест, восхитилась литературным талантом Ло Биньвана и посетовала, что ее министры упустили такого талантливого человека.

Глава 96. Отречение

Чанъань, три дня спустя. Давно проржавевшие железные ворота распахнулись с пронзительным скрипом. Се Юнь, споткнувшись, сделал полшага вперед. Черная повязка на его глазах не пропускала ни лучика света, и его, поддерживая под руки, повели его по траве, поднимавшейся до щиколоток. Через несколько шагов движение остановилось. Один из стражников подошел и развязал повязку. Кроваво-красное солнце ослепило его, заставив на мгновение зажмуриться. Когда он вновь открыл глаза, перед ним был давно заброшенный задний двор. Земля была покрыта слоем сухих листьев и бурьяна. Рядом возвышалась облупившаяся стена, поросшая мхом. Кирпичная кладка под ним покрылась черно-серыми пятнами от ветров и непогоды, безмолвно напоминая о прошедших годах. Стражники, склонившись, отступили с почтительным видом, скрывавшим настороженность — словно безоружный начальник императорской стражи перед ними и впрямь был тем легендарным безжалостным и грозным человеком, способным в мгновение ока разорвать их живьем на куски. Се Юнь не удостоил их внимания, молча оглядываясь вокруг. Просторный и огромный двор из детских воспоминаний стал очень тесным, неприступная кирпичная стена — невысокой. Верхний карниз стены, для преодоления которого раньше требовался разбег и концентрация ци, казалось, можно было легко опрокинуть, просто толкнув рукой. Он испытал легкое смятение. Оказывается, эти воспоминания, которые, как он считал, были впечатаны в его память раскаленным железом, уже давно истерлись временем. Даже прилагая все усилия, чтобы оживить их, перед глазами первыми вставали бесчисленные туманные лунные ночи в пустынных землях на севере. Из-за стены раздался мягкий, но исполненный величия женский голос: — Вспомнил, где это? — ... — Се Юнь вздохнул. — Госпожа. За стеной двора императрица У стояла в такой же высокой траве, совсем не заботясь о том, что подол драгоценной вышитой фениксами юбки и шелковые туфли пачкаются о землю. Она взмахом руки отослала преданных евнухов, стоявших рядом, и взгляд ее тщательно подкрашенных глаз устремился к неказистым низким постройкам храма поодаль. — Много лет назад именно здесь, когда я стирала одежду под этим деревом, я услышала, как ребенок за стеной дрожащим голосом спросил: «Есть тут кто-нибудь? Можно попить воды?» Она замолчала, глаза ее остановились на сквозной трещине в основании стены. Улыбнувшись, императрица продолжила: — Теперь у нас с тобой на висках проступила седина, храм Ганье обветшал и разрушился, а эта каменная трещина все еще здесь... Се Юнь не ответил. —... Видишь, если что-то случилось, след обязательно останется. Не так ли, Се Юнь? Он, казалось, о чем-то задумался, а потом тихо ответил: — Но сейчас наши руки уже не пролезут в эту щель, Ваше Величество. Императрица У замерла. Так и было. Се Юнь больше не был ребенком, а ее руки за долгие годы роскошной жизни стали ухоженными и располнели; в эту узкую, заросшую травой щель между кирпичами они и впрямь ни за что не пролезут. Императрица У вдохнула с легкой грустью: — После моего восшествия на престол следует переименовать это место в «Двор Воскурения Благовоний» и раз в несколько месяцев приходить сюда на полдня для умиротворения души и трапезы в тишине, чтобы напоминать себе о тяжелых и горьких временах этой жизни. Се Юнь спросил: — А будет ли Госпожа вспоминать людей, встреченных в те времена? — ...Ты говоришь о себе? — рассмеялась Императрица У. — Я полагала, ты хочешь спросить, как я, простая женщина, когда император еще не вознесся на небеса на драконе, осмелюсь бросить вызов Небу и Земле и взойти на трон? — У Госпожи всегда найдется способ, — бесстрастно произнес Се Юнь. Его реакция явно шла по наихудшему из возможных сценариев, о которых предполагала императрица, но почему-то это не стало для нее неожиданностью. Казалось, если бы он ответил иначе, то не был бы тем Се Юнем, которого она знала все эти годы. — Я... — медленно начала императрица У. — У меня нет способа. Мне нужна твоя помощь. — Император объявил об отречении, не назвав наследника. Чиновники изо всех сил стараются мне помешать — очевидно, все они боятся, что после регентства я взойду на трон, и в Поднебесной появится женщина-правитель. Сейчас в Чанъане сердца людей разобщены, а людские сердца — самая неконтролируемая вещь в мире. Мне нужно, чтобы все увидели, что я и есть истинный Владыка, избранный Небом, и посеять эту мысль глубоко в сердцах людей по всей Поднебесной... — Разве Госпожа уже не распустила слух о пророчестве: «После трех поколений Тан, женщина из рода У будет владеть Поднебесной»? — перебил Се Юнь. — Нет, этого недостаточно, — сказала императрица У. — Церемония отречения уже близко. Мне нужно, чтобы все стали свидетелями более великого, бесспорного предзнаменования. При этих словах все стало совершенно ясно. Удушающая тишина повисла по обе стороны монастырской стены. Вечерний ветерок пролетал по заросшему пустырю, превращаясь вдали в ураганные порывы, завывания которых терялись в гуле заката, пылающего на горизонте. Наконец Се Юнь покачал головой. Хотя императрица не видела его из-за стены, в этот миг она могла представить, как он мягко закрывает глаза, его движения медленны, но полны непререкаемой решимости: — Нет. ...— Если я пробужу печать Лазурного дракона еще раз, это убьет меня. Се Юнь развернулся и направился к железным воротам, тесно окруженном стражей. Его шаги шуршали по траве, как вдруг позади раздался громкий голос императрицы: — И что же нужно, чтобы ради меня ты снова раскрыл печать? Се Юнь остановился. Если бы смотреть сверху, это была бы неописуемая, символичная картина. Се Юнь стоял спиной к стене, лицом к напряженной страже, в то время как императрица У по другую сторону стены смотрела на ветхую заднюю дверь храма Ганье в нескольких чжанах от нее. Всего лишь невысокая стена разделяла их, но направления взглядов, выбранные ими, были совершенно противоположны. Закат окрасил заброшенный сад золотом и багрянцем, и пустынный двор под этой призрачной роскошью казался еще более унылым, словно пышный праздник, готовый погрузиться во тьму. Се Юнь молчал, долго не отвечая. — Все, кого я встречала на своем пути... — наконец заговорила императрица, и в последних словах прозвучала несвойственная ей грусть. — Большинство были против меня. Те немногие, что поддерживали, делали это в основном ради стабильности своих знатных родов и собственной выгоды. Я знаю, даже они в глубине души считают мою мечту о престоле нарушением всех устоев... И теперь даже ты считаешь, что я неправа? Неожиданно Се Юнь возразил: — Нет. — ... — Мир полон тех, кто кричит о верности и добродетели, но на деле каждый выбирает путь, наиболее выгодный для себя, и это не имеет отношения к правильному или ошибочному, — Се Юнь тихо и горько усмехнулся. — Вы и я — не исключение. Он шагнул вперед. Его шаги за стеной постепенно стихали. Казалось, шорох каждого шага отдавался в самом сердце императрицы. Ее грудь бурно вздымалась, словно она изо всех сил сдерживала эмоции. Через несколько мгновений она не выдержала, и ее голос дрогнул: — Стража! Стражники от железных ворот стремительно бросились к ней. — Немедленно арестовать командующего Се и отправить ... Ее голос оборвался. Когда она заговорила снова, в нем слышалась неподдельная горечь: — ...во внутренние покои дворца Цинлян, и ждите дальнейших распоряжений. Стражи склонили головы поклоне и двинулись исполнять приказ. Се Юнь остановился, на его губах мелькнула усталая улыбка. Он позволил стражникам схватить себя за плечи и вывести за железные ворота. *** Последний проблеск заката постепенно угас. Императрица долго стояла у ветхой задней двери монастыря Ганье и наконец произнесла: — Ин Кайян. — Здесь. Из сумрака возникла мощная фигура, непринужденно прислонившаяся к дверному проему. Скрестив руки на груди, Ин Кайян излучал подавляющую ауру силы, несмотря на показную расслабленность. — Ты слышал разговор. Я планировала явить знамение нисхождения истинного дракона во время церемонии отречения, но теперь Се Юнь отказывается сотрудничать... Как, по-твоему, следует поступить? Взгляд Ин Кайяна прятал насмешку: — Небесная императрица, если Лазурный иньтянь отказывается пробудить печать, даже если Вы убьете его, это не поможет. Что здесь можно сделать? Императрица пересекла задний двор монастыря Ганье и направилась к передним воротам. Слуги неподалеку один за другим пали ниц, почтительно встречая ее. Ин Кайян шагнул за ней, как вдруг послышался ее неожиданно мягкий голос: — А ты? — Что? — Согласишься помочь? Императрица У остановилась перед каретой и обернулась. Ин Кайян замер в двух шагах от нее. Его исполинская фигура казалась еще массивнее в сумерках, а в глубине глаз мелькнул зловещий белый отсвет: — Этот человек, конечно, согласен. Императрица неслышно выдохнула с облегчением и слегка кивнула: — Ваши «Темные врата» всегда выбирали служение тому, на кого пал выбор Небес. Но когда-то, после убийства низложенного наследника Чэнцяня, вы выбрали второго принца, князя Вэй, а не будущего императора. Впоследствии, когда он взошел на престол, то уже не доверял «Темным вратам», а ты, глава Инь, был вынужден покинуть столицу и уйти подальше... — Поэтому на сей раз я надеюсь поставить на верного человека, — улыбнулся Ин Кайян и галантно протянул ей руку. Алые губы императрицы тронула улыбка и, опираясь на его сильную ладонь, она поднялась в карету. Под протяжное ржание лошадей карета медленно тронулась в сторону дворца Шаньян. *** В одиннадцатый день пятого месяца второго года под девизом Шаньюань император объявил Поднебесной о проведении церемонии отречения. Перед церемонией гражданские чиновники собрались перед дворцом Тайхэ, чтобы увещевать императора. Они стояли на коленях и рыдали, и это привело императрицу У в ярость. Главных советников Дай Чжидэ и Пэй Яня арестовали на месте, а потом несколько десятков их сторонников были казнены. На следующий день дочь императора Гао-цзуна, принцесса Чанлэ, и ее муж из клана Чжао объединились с императорским кланом Ли против регентства императрицы У. Оба они были казнены. Князь Юэ, Ли Чжэнь, старший брат императора Гао-цзуна, был убит, еще более десяти членов императорского рода последовали друг за другом на казнь. Дочь принцессы Чанлэ, главная супруга князя Чжоу — Ли Сяня, княгиня Чжао, была заточена во дворце, и императрица приказала уморить ее голодом. Число казненных по этому делу впоследствии перевалило за сотню. Даже императорская кровь лилась рекой, а знатных родов, дома которых были разгромлены а имущество — конфисковано, нельзя было и сосчитать. За мгновение весь Чанъань погрузился в траур, повсюду на улицах лилась кровь. Каждую ночь вводился комендантский час при зажженных факелах, гвардейцы элитной стражи в полном вооружении патрулировали каждый переулок, и по ночам в столице не было слышно даже плача младенцев. Невиданный доселе террор накрыл Чанъань. В конце месяца из дворца Дамингун пришла печальная весть: состояние императора резко ухудшилось, отречение стало неизбежным. Под все более и более жестким давлением многие постепенно начали осознавать расклад сил. Тех, кто был готов принести себя в жертву ради принципов, было меньшинство, большая же часть людей стали выражать свою лояльность и даже переходить на сторону Небесной императрицы. Не только знатные рода, стоявшие за спиной Юйвэнь Ху, который стал ее приспешником, но и другие военачальники, державшие в руках реальную военную мощь — такие как Ли Сяои и Лю Жэньгуй — сменили знамена и встали на сторону Небесной императрицы. Первый город Поднебесной Чанъань, окруженный восемью реками, в который съезжались послы из всех царств, встретил церемонию отречения императора в атмосфере кровавых расправ и закулисных интриг. *** Во дворце Тайхэ Едва дышащего императора, под видом поддержки, а по сути — под конвоем, провели в главный зал. Церемониймейстеры сняли с него корону Пинтянь, сняли одежды с девятью драконами и облачили его в церемониальные одеяния, положенные Верховному императору. Императорский трон пустовал, Небесная императрица восседала рядом с ним, облаченная в черные верхние одежды и красно-желтые нижние, в головном уборе с двенадцатью подвесками. На верхней одежде были изображены солнце, луна, звезды, горы, драконы и фазаны, а на нижней — вышиты водоросли, огонь, жертвенные сосуды, узоры, символы и зерна — всего двенадцать знаков отличия, сиявших в золоте и блеске тронного зала. Народ Поднебесной взирал на Чанъань издалека, жители столицы толпились у ворот Запретного города, а в самом Дамингуне на площади перед дворцом Тайхэ... члены императорской семьи, знатные аристократы, гражданские и военные чиновники — бесчисленные взоры, полные страха, горечи и негодования, тайной радости или нетерпения наблюдали за происходящим. ...На Небесной императрице были одеяния, в которые мог облекаться лишь истинный Сын Неба, совершая жертвоприношения Верховному Небесному Владыке. С высокого трона Императрица У опустила взор. Се Юнь сидел неподалеку по левую руку от нее, его лицо было спокойным, взгляд опущен, невозможно было разгадать его мыслей. Широкие рукава его одежд скрывали кисти рук, и никто не мог видеть тяжелые кандалы из черной стали, сковавшие его запястья. — ... — императрица У отвела взгляд и посмотрела на Ин Кайяна, стоявшего позади собравшейся толпы. ... Согласно первоначальному плану, именно сейчас Ин Кайян должен был пробудить свою печать, чтобы в небе явились благоприятные знамения — образы черепахи и змеи, которые, кружась, должны были спуститься от облаков и склониться перед ней в поклоне, показывая всем, что Небеса принимают ее правление. Ничто не могло так взволновать сердца людей, как благоприятное знамение. А в нынешнем Чанъане ничто не привлекало внимания Поднебесной больше, чем церемония отречения нынешнего императора. Если бы сегодня явился истинный дракон и покорился ей, завтра эта весть разнеслась бы по всем уголкам империи, и мысль «нынешняя женщина-правитель избрана Небом» мгновенно пустила бы корни в сердцах миллионов простолюдинов. Но Лазурный иньтянь не подчинился ей, и для этого великого спектакля о судьбе империи пришлось использовать божественного зверя Сюаньу. Хоть этот вариант был не так хорош, как Лазурный дракон, это все равно было эффективнее, чем тратить еще больше сил, ресурсов и времени на то, чтобы сломить и переубедить сердца людей в Поднебесной... Императрица У беззвучно выдохнула и, встретившись взглядом с Ин Кайяном, слегка кивнула, давая ему знак начинать. Однако Ин Кайян не двинулся с места. Мужчина под ее взглядом улыбнулся, мелькнул огонек ироничной насмешки с долей легкого сожаления и сочувствия. Затем он отступил на полшага, и все его тело словно растворилось, бесследно исчезнув в воздухе! ...Ушел? Неужели он просто так, в последний момент, бросил все и ушел?! Императрица на мгновение остолбенела, а затем ее лицо исказилось. Именно в этот момент доверенный евнух стремительно подбежал к ней из внутренних покоев, его лицо было смертельно бледным. Дрожа, он склонился к ее уху и прошептал: — Н-небесная императрица, беда! — Князь Ин, Ли Цзинъе, поднял войска в Янчжоу вместе с Великим генералом Хуайхуа Шань Чао, у которого в руках Императорский меч Шанфан, железная грамота с золотыми письменами и тигриная бирка личной гвардии покойного императора. Он взял девиз: «Очистим окружение императора от коварных чиновников!», собрал больше ста тысяч человек и выступил на Восточную столицу!

***

Примечания

Ли Чуньфэн (李淳风) и Юань Тяньган (袁天罡) Исторические личности, два очень знаменитых даоса династии Тан. Ли Чуньфэн — придворный астроном, предсказатель, математик и историк. Юань Тяньган — мастер физиогномики и космолог, наставник Ли Чуньфэна. Юань Тяньган был известен по всей Поднебесной своими предсказаниями по физиогномике. Император Тай-цзун Ли Шиминь даже приглашал Юань Тяньгана на беседу и высоко оценил его глубокие и удивительные способности. Ли Чуньфэн был выдающимся астрономом и математиком эпохи Тан, начитанным, искусным в астрономии, календарях и расчетах. В исторических хрониках он описан как прорицатель, а в уся и вовсе стал полубессмертным, странствующим между мирами живых и мертвых. Вместе они создали трактат-пророчество Туйбэйту (推背图), считающийся одним из самых известных и загадочных произведений в жанре предсказаний. Буквально переводится: «Карты/схемы тычка в спину». По легенде, Ли Чуньфэн, увлекшись расчетами будущего, прорицал одно событие за другим, углубившись на много столетий вперед. Тогда Юань Тяньган подтолкнул его в спину и сказал: «Хватит, прекращай гадать и вернемся домой». Отсюда и родилось название, символизирующее, что будущее не следует познавать до конца. Не реклама, но в 2024 г. вышло анимэ «Легенда о Тяньгане», озвученное командой ПВА-ШОУ. Там и Юань Тяньган, и, в эпизодах, Ли Чуньфэн и императрица У... Рекомендую взглянуть. Пророчество о женщине из рода У («У» — «воинственный») (Пересказ неплохой статьи). По легендам, в эпоху императора Тай-цзуна в народе распространилось «Тайное пророчество» (秘记), в котором говорилось: «После трех поколений династии Тан женщина-правитель из рода У сменит их в Поднебесной». Император Тай-цзун призвал Ли Чуньфэна (李淳风) и велел ему тщательно расследовать это дело. Ли Чуньфэн сказал, что это Воля Небес, и этот человек, вероятно, уже во дворце. Тай-цзун хотел убить всех подходящих под описание, но Ли Чуньфэн ответил: раз это воля Небес, то нет способа ее избежать... Но один генерал все же стал его жертвой. Ли Шиминь был очень обеспокоен и разыскивал эту самую «женщину-правителя». Однажды он пировал во дворце с несколькими военачальниками, распивая вино и играя в винные игры. По правилам одной из них, каждый должен был назвать свое детское прозвище. Когда очередь дошла до Великого генерала Южной стражи, командовавшего гарнизоном ворот Сюаньу, Ли Цзюньсяня, тот сказал, что его детское прозвище — У-нян («Девица У»). То, что Великий генерал носил столь женственное прозвище, сразу вызвал взрыв смеха. Но Ли Шиминю было не смешно. Ли Цзюньсянь был уроженцем Уаня, его титул — герцог Уляньского уезда — все было связано с иероглифом «У». Подумав об этом, Ли Шиминь проникся подозрениями. Как раз тогда кто-то донес, что человек по имени Юань Даосинь утверждал, что может обходиться без еды и питья и постиг учение Будды. Он пользовался большим доверием Ли Цзюньсяня, они часто встречались и водили тайные беседы. Генерала обвинили в связях с колдуном и в заговоре с целью мятежа и казнили. После казни Ли Цзюньсяня император опять спросил Ли Чуньфэна: «Сбудется ли теперь тайное пророчество?» Ли Чуньфэн ответил: «Этот человек уже во дворце и входит в семью. Не пройдет и тридцати лет, как он станет правителем Великой Тан, и истребит почти всех Ваших потомков. Признаки уже сформировались». Ли Шиминь содрогнулся и спросил: «Что если убить всех, кто вызывает подозрения?» Ли Чуньфэн ответил: «Это Воля Неба, ей невозможно противостоять. Тот, кто будет править в будущем, не погибнет, лишь напрасно погибнут невинные. К тому же, через 30 лет этот человек уже будет немолод — возможно, в нем проявится милосердие, и вред будет меньшим. Даже если Вы найдете этого человека сейчас и убьете его, Небо, возможно, ниспошлет более сильного человека, который с большей яростью обрушит гнев, и, боюсь, тогда среди Ваших потомков не останется уцелевших». Ли Шиминь с болью закрыл глаза, немного подумал и больше не расследовал это дело. Кроме того, согласно слухам, когда У Цзэтянь была маленькой, Юань Тяньган как-то посетил пир в доме У. Увидев У Цзэтянь, одетую в мальчишескую одежду, Юань Тяньган заставил ее пройти несколько шагов и, изумленный, сказал: «У этого ребенка взгляд дракона и стать феникса, облик Священного правителя! Он непременно достигнет величайшей знатности!» Затем, осмотрев ребенка со стороны еще раз, с удивлением и сожалением добавил: «Жаль, что он мальчик. Если бы это была девочка, она стала бы владычицей Поднебесной!» Поэтому, как считается, Тай-цзун постоянно был настороже относительно У Цзэтянь и даже перед смертью тайно приказал сыну Ли Чжи (Гао-цзуну) казнить ее. Однако эти легенды всегда вызывали много сомнений. Если бы тогда действительно существовало это пророчество, то, во-первых, У Цзэтянь, будучи женщиной, носящей фамилию У, и находящейся во дворце, полностью ему соответствовала. Разве решительный Ли Шиминь, убивший братьев и заставивший отца отречься, не казнил бы У Цзэтянь? К тому же эти две легенды удивительно точно перекликаются, и больше похожи на слухи, которые У Цзэтянь сама распустила, чтобы облегчить свое восхождение на престол. Что же касается того, действительно ли Ли Цзюньсянь умер из-за этого пророчества, — неизвестно. Кто знает, не воспользовалась ли У Цзэтянь этим, чтобы подогнать факты под слухи? Двенадцать подвесок тиары императора Двенадцать подвесок на головном уборе символизировали всеобъемлющую власть императора, который стоит выше всех. Считалось, что подвески, покачиваясь перед глазами, должны были напоминать императору о необходимости быть сосредоточенным, смотреть только на суть вещей и не отвлекаться на светское мельтешение. Он одевал такой головной убор во время самых важных церемоний. Ни главная жена императора, ни наследный принц, ни тем более регент, — не имели права носить двенадцать подвесок. Это исключительная привилегия императора.

Глава 97. Переломный момент

* «Переломный момент». Название не только про ход боевых действий, и не только про переломный момент в политике. Про то, как могут меняться первоначальные намерения перед соблазном личной выгоды. Про то, как меняется психология человека, который наверное впервые всерьез задумывается о цене политических дрязг.

Янчжоу восстал. Десять дней назад князь Ин, Ли Цзинъе, казнил начальника округа Янчжоу Чэнь Цзинчжи и старшего секретаря Сунь Чусина, захватил зернохранилища, раздал оружие. С помощью навеки вошедшего в историю «Воззвания Ли Цзинъе против У Чжао», распространившегося по Цзянду, все управы и уезды в округе стали присоединяться к восстанию, внося свои ресурсы. Вскоре из Чанъаня пришли скорбные вести: убиты князь Юэ, Ли Чжэнь, и принцесса Чанлэ, казнена жена старшего из оставшихся в живых сыновей императора — князя Чжоу, Ли Сяня, а сам Ли Сянь заключен под стражу за «неуместные рыдания». Первый советник Пэй Янь казнен, Дай Чжидэ брошен в тюрьму и находится при смерти; других обезглавленных родственников императорского клана Ли, гражданских чиновников и цензоров, не счесть. Император, заточенный в глубинах дворца, издал указ об отречении. В тот же день Ли Цзинъе в Янчжоу обнародовал три своих главных козыря: императорский меч Шанфан, железную охранную грамоту с золотыми письменами и тигриную вверительную бирку из кровавой яшмы, собственноручно вырезанную покойным императором Гао-цзу. Когда эти три предмета предстали перед всеми, они потрясли всю Поднебесную к югу и северу от реки. Армия верных императору добровольцев резко возросла до трехсот тысяч человек и выдвинулась на Лоян. — В атаку! — Убить! Грохот огромных камней, выпущенных осадными баллистами, потряс землю; людские крики и лошадиное ржание слились в едином гуле. Городские ворота под ударами таранящего его гигантского бревна треснули. Защитники города ответили яростными криками, и очередная плотная темная туча стрел обрушилась на равнину, остановив авангард пехоты на поле боя буквально на месте. Ли Цзинъе, увидев это, в ярости натянул поводья и громовым голосом скомандовал: — Авангард, слушать приказ! Если отступит один — казнить весь род! Вперед!! Воины под градом стрел поднялись и, спотыкаясь, продолжили атаку. Но с городских стен вновь обрушился смертоносный ливень стрел, выкашивая целые ряды людей прямо у подножия укреплений! Ли Цзинъе вытер кровь со лба и, не щадя жизни, рванулся в бой, как вдруг твердая, как стальные тиски, рука остановила его коня, а затем раздался спокойный и властный голос: — Кавалерия левого фланга, слушать приказ! Ли Цзинъе резко поднял взгляд и увидел Шань Чао в серебряных доспехах на вороном жеребце, который, подняв стальную алебарду в сотню цзиней весом, направил ее на башню городской стены: — Смертники, со мной на штурм! Взять стены, уничтожить лучников! За каждого убитого врага — десять лянов серебра! Вперед! Ли Цзинъе был потрясен. Он собирался открыть рот, чтобы остановить его, но уже было поздно. Он увидел, как кавалерия откликнулась с ревом, воодушевившись даже сильнее чем от угрозы казни всего рода. Тут же несколько сотен человек последовали за Шань Чао и умчались в облаке пыли. Он пролетели через повсюду валявшиеся трупы и дым пожаров, достигли подножия башни и забросили железные когти, зацепившиеся за стену. Через мгновение с крепостных стен донеслись вопли — тела лучников начали падать вниз, поднимая тучи пыли. — ... — Ли Цзинъе, тяжело дыша, крепко стиснул древко раскаленного от множества убийств копья и резко взмахнул рукой: — Не упустим шанс! За мной, в атаку! — В атаку-у-у! Пятьдесят тысяч повстанцев на равнине ответили оглушительным ревом. Под этот клич, сотрясающий небеса, таран в последний раз с силой врезался в городские ворота. Вслед за этим, в эпицентре ожесточенной битвы десятков тысяч людей, гигантское бревно и ворота разлетелись на огромные щепки! Тяжелые двери с грохотом рухнули на землю, взметнув к небу тучи пыли и обломков, которые застилали глаза. В следующий миг потоки всадников, словно длинные змеи, устремились в атаку с левого и правого флангов, под темно-красным генеральским знаменем с иероглифом «Шань» слились в один поток, подобный ревущему дракону, который яростно врезался в толпу защитников города, хлынувших из разрушенных ворот! *** Кровь брызнула фонтаном. Шань Чао перерезал горло командиру на вершине башни городских ворот и столкнул его тело вниз. Тот командир, вероятно, был кем-то вроде армейского штабного чиновника, еще совсем юным. Труп с широко раскрытыми глазами упал с башни на поле боя под взглядом Шань Чао и через мгновение был окутан клубами пыли, взметнувшихся от копыт тысяч лошадей. Шань Чао закрыл глаза. Через мгновение он снова открыл их, зарубил солдата, бросившегося на него со спины: — Ворота пали! Кавалерия, слушать приказ! За мной, в город! На улицах уездного городка повсюду лежали разорванные на части тела людей и лошадей, бесчисленные дома вдоль дороги полыхали в огне, в дыму сражения раздавались крики бегущих мирных жителей и поднимались к небу. Вороной конь, словно молния, промчался по главной улице города. Шань Чао гнал его вперед, ведя за собой отряд элитной легкой кавалерии в несколько сотен всадников к разведанному заранее оружейному складу. По обеим сторонам дороги кучки мирных жителей, неся свой утлый скарб, спотыкаясь, бежали прочь. И тут на дороге впереди раздался пронзительный вопль. Женщина, судя по всему, уронила своего младенца — сверток упал на землю прямо перед копытами несущихся вперед лошадьми, через миг он превратится в кровавую кашицу! Все произошло так внезапно, что не было никакой возможности успеть натянуть поводья. Черный конь уже высоко вздыбился передними копытами. Сзади кавалеристы в ужасе крикнули: «Генерал!» Шань Чао мгновенно высвободил ноги из стремян, одной рукой натянул поводья, всем корпусом наклонившись на один бок лошади. Держась лишь одной рукой, на полном скаку он почти параллельно с землей протянул руку и подхватил спеленутого младенца! Солдаты от изумления онемели, а затем, будто очнувшись ото сна, разразились громкими одобрительными криками. Но времени возвращать ребенка матери не было — конь уже перепрыгнул через толпу и, не сбавляя хода, несся дальше к арсеналу. На ходу Шань Чао мельком глянул на младенца: все личико было в пыли, и было неясно, ранен он или нет, младенец лишь лишь исступленно и громко рыдал. Он наспех обтер пыль с его лица ребенка, сунул сверток за прорезь в своих доспехах на груди, и в следующее мгновение ворота оружейного склада уже были прямо перед ним. — Это стратегический арсенал! Вход закрыт, за нарушение - казнь! Охранявшие ворота солдаты, столкнувшись с этим отрядом свирепых воинов, пылавших боевым духом, уже тряслись от страха. Старший по званию, кое-как набравшись смелости, только и успел прокричать эти грозные слова, а стрела, пущенная навстречу, уже пронзила ему горло!! — А-а-а! Защитники в панике разбежались, кто-то даже выронил лук. Многие, не успев отбежать и пары шагов, были поражены градом стрел; упав на землю, они бились в конвульсиях несколько мгновений и затихали навсегда. Последние остатки защитников города были рассеяны. Повсюду царили хаос и разруха, город был полон дыма от сигнальных огней. Вскоре густой черный дым поднялся и над резиденцией начальника округа на востоке города. Кавалеристы быстро распределили посты охраны и начали переносить оружие. Шань Чао на своем коне сделал несколько шагов вперед, один, и остановился на середине улицы, тяжело дыша. Сквозь дым доносились рев солдат и плач горожан. Шань Чао содрогнулся и закрыл глаза. Эта картина была для него не просто знакомой, а даже в какой-то степени привычной. За долгие годы службы на границе он бесчисленное количество раз оказывался в гуще таких сражений. Но сейчас было одно главное отличие — впервые горячая кровь простого народа проливалась на свои же земли Великой Тан. «Города, объятые огнем — все еще наша земля. Люди, теряющие близких — все еще наш народ». Сокрушительная, блестящая победа внезапно легла тяжким грузом на его сердце, словно окровавленные руки поднялись и тянули его в бездну. Он с силой провел ладонью по лицу, как вдруг из-под доспехов раздался пронзительный вопль: — Уа-а-а-а! Шань Чао, спохватившись, вытащил сверток с младенцем. Ребенок уже успел покраснеть от духоты и беззастенчиво обмочил ему всю руку. Шань Чао в панике вытащил сверток. Младенец был красен от возмущения и не стесняясь обмочил ему всю руку. — Быстрее найдите его мать! Она побежала туда!.. — словно спасаясь бегством, Шань Чао сунул неистово орущего и дрыгающего ногами младенца ближайшему всаднику, а затем поспешил найти воды, чтобы помыть руки, и с облегчением протяжно вздохнул... Мрачное настроение, которые нахлынуло на него несколько минут назад, незаметно отчасти рассеялось. Отдав подчиненным приказ охранять оружейный склад, Шань Чао направил коня к резиденции начальника округа. Резиденция, важнейший политический центр города, уже была занята войсками Ли Цзинъе. У входа в главный зал дежурили его личные охранники. Увидев подъезжающего Шань Чао, они тут же собрались отдать честь, но он жестом остановил их: — Где князь Ин? Охранник с почтительным выражением лица ответил: «Командующий Ли совещается с военным советником и другими». Шань Чао кивнул, спешился и направился прямо к закрытым дверям главного зала. Хотя удельный князь Ин был знатного происхождения и занимал высокий пост с большим жалованьем, сам он, проведя много лет в армии, был в своих действиях и манерах не только непритязательным, но и грубоватым. Он сидел в помещении и беседовал с военными советниками Вэй Сывэнем, Сюэ Чжунчжаном и другими, одновременно жуя варварскую лепешку с бараниной. Шань Чао поднялся по ступеням и уже собирался постучать в дверь, как вдруг услышал из-за нее голос Сюэ Чжунчжана: —... После захвата этого города следует сделать его опорной базой, развернуть силы и взять округа Чанчжоу и Жуньчжоу. С нынешним боевым духом наших войск эти два региона падут в течение десяти дней... Обычно осмотрительный и дотошный цензор Вэй Сывэнь неожиданно перебил его, и в его тоне даже проскользнула нотка гнева: — Наша армия должна, используя эту победу, напрямую нацелиться на Лоян! Зачем же нам сворачивать в Чанчжоу? — Ради Цзиньлина! — твердо заявил Сюэ Чжунчжан. В зале на несколько мгновений воцарилась тишина, затем Сюэ Чжунчжан продолжил, на этот раз более сдержанно: — С древних времен Лоян было трудно захватить — достаточно вспомнить Ли Ми и Ян Сюаньганя. По моему мнению, взяв Чанчжоу и Жуньчжоу, мы сможем беспрепятственно расширяться на юг. А Цзиньлин защищен естественным барьером реки Янцзы, что позволит нам укрепить оборону… Вэй Сывэнь усмехнулся, словно услышав нелепую шутку: — Укрепить оборону? Император в глубинах дворца находится на волосок от гибели — какое у нас может быть время на оборону? На этот раз гнетущее молчание в зале затянулось еще дольше. За дверью Шань Чао стоял невозмутимый, как глубокая вода. Наконец, Сюэ Чжунчжан снова заговорил, но теперь его голос звучал убеждающе, почти заискивающе, и обращался он уже к Ли Цзинъе: — Цзиньлин с древности излучает ауру императорской власти. Разве князь Ин не хотел бы разделить с императрицей земли по реке и в подходящий момент создать собственное великое государство? Раздался резкий звон — Вэй Сывэнь в ярости швырнул чайную чашку: — Как ты смеешь! Сюэ Чжунчжан промолчал. — Мы подняли войска, чтобы спасти императора, а не для того, чтобы втянуть север и юг Янцзы в бессмысленную бойню! Цзиньлин — гибельный путь! Нам следует немедленно двинуться к востоку от гор Сяо, объединить местных героев и стремительно атаковать Восточную столицу! Только так мы сможем по-настоящему противостоять У Цзэтянь и спасти жизнь Его Величества! Едва Вэй Сывэнь закончил свою гневную тираду, как Сюэ Чжунчжан язвительно парировал: — А если Лоян не падет? Господин Вэй хочет, чтобы мы все сложили головы у его стен? — Головы? С того самого дня, как императора заточили в глубинах дворца, я перестал цепляться за свою жизнь! Если ты станешь подстрекать князя Ин свернуть на путь к Цзиньлину и ввергнешь земли к югу от Янцзы в пучину войны, то станешь предателем, разорвавшим на части нашу Великую Тан! С глухим стуком Вэй Сывэнь с силой опустился на колени перед командующим Ли. С непоколебимой решимостью он вскричал: — Князь Ин, готовы ли Вы принять смерть ради того, чтобы Ваше имя навеки осталось в истории, или же стремитесь к так называемой великой власти, чтобы потомки проклинали Вас в веках? В зале и за его дверями воцарилась мертвая тишина. Шань Чао чуть прищурил глаза, погасив взгляд, острый как клинок. — ... — наконец раздался голос Ли Цзинъе, в нем слышалось тяжелое дыхание и желание уладить конфликт миром: — Господин Вэй, выслушайте меня сначала... Не успело слово «сначала» слететь с его уст, как Шань Чао уже распахнул дверь и вошел внутрь. Трое в комнате резко обернулись. Ли Цзинъе открыл рот, но не успел издать ни звука — Шань Чао уже выхватил меч Шанфан с пояса и широким шагом приблизился к ним. Дзинь!!.. Золотой клинок описал ослепительную дугу, брызнула алая струя — и еще живая человеческая голова отлетела в сторону!! Она покатилась по полу, показав лицо Сюэ Чжунчжана, умершего с широко раскрытыми, не смирившимися со смертью глазами. Ли Цзинъе остолбенел, его руки задрожали, и он долго не мог оторвать взгляда от пристального взора мертвой головы. — Сюэ Чжунчжан пытался убедить князя Ин предать династию Тан, в его сердце таилось зло, и он был безмерно дерзок. Ныне он казнен мечом Шанфан, — бесстрастное лицо Шань Чао с прямыми как клинки бровями и глазами, холодными как звезды, не выражало ни единой эмоции. — Князь Ин, не стоит благодарностей. Ли Цзинъе дрожал от страха, но тут Шань Чао усмехнулся, хотя улыбка так и не достигла его холодных глаз: — Отдать приказ армии: завтра выступаем на Лоян. И, даже не взглянув ни на кого, он взмахнул рукавом и вышел. *** Холодная вода омыла клинок, полусвернувшаяся кровь постепенно смылась, и светло-красные лужицы впитались в цветочную клумбу во дворе. Стройная и одинокая фигура Шань Чао с мечом Шанфан в руке застыла в конце галереи. Вдруг сзади послышались неуверенные шаги, словно кто-то колебался, подходить ли. Спустя мгновение тот все же принял решение и почтительно окликнул: — Великий генерал Шань. В глазах Шань Чао мелькнула тень насмешки: — Удельный князь Ин. Шань Чао обернулся. Ли Цзинъе стоял под галереей, в его взгляде скрывалась тяжесть и беспокойство, но он старался это сдержать: — Генерал сегодня усердно сражался, почему не идете отдыхать? — Скоро пойду, — бесстрастно ответил Шань Чао. Ли Цзинъе, немного подумал и, чтобы заполнить паузу, произнес: — Наблюдая за тем, как генерал командует войсками в этом походе, я увидел доблесть, решимость и гениальное военное мастерство и почувствовал, что многому научился. Если бы сегодня Вы не устранили вражеских лучников, пехота наверняка не смогла бы вовремя проломить городские ворота... — Хотя казнь всего рода дезертира эффективна, нельзя применять ее каждый раз, чтобы не охладить сердца воинов на передовой. Хотя армия верных долгу уже расширилась до трехсот тысяч человек, среди них много разбойников и авантюристов. . Таких лучше сначала приманить богатой добычей, а уж потом тренировать и закалять. Шань Чао плавно взмахнул мечом, с золотого клинка брызнули капли воды, и он вложил его в ножны. Ли Цзинъе глубоко вздохнул и, сложив руки в почтительном поклоне, сказал: — Благодарю за наставление. Шань Чао молча покачал головой. Нейтральные темы были исчерпаны и только тогда Ли Цзинъе с крайней осторожностью затронул роковую тему: — Сегодня Сюэ Чжунчжан своими речами соблазнял и подстрекал меня, едва не ввергнув в тяжкую ошибку. К счастью генерал действовал решительно и казнил того, в чьем сердце таилось зло. В сердце этот Ли искренне и невыразимо благодарен... — Не стоит, — небрежно прервал его Шань Чао. — Просто поскорее дойдем до Чанъаня. Ли Цзинъе: «......?» Дневной стрекот цикад переливался волнами, летнее солнце юга заливало светом внутренний двор резиденции начальника округа, каменные перила галереи отбрасывали ослепительные блики. Ли Цзинъе был озадачен, но, немного поразмыслив, вдруг все понял. Он уже собрался произнести что-то вроде: «Его Величество ждет, чтобы мы поспешили ему на помощь», как Шань Чао поднял длинный указательный палец и медленно покачал им перед его лицом: — Невинные люди теряют жен и детей, такая война противна Небесам и человеческой этике. Чем скорее все закончится, тем лучше. Это во-первых. — Во-вторых, не знаю, как у князя Ин с семьей, но у меня в Чанъане осталась жена. Приближается праздник Циси. Войдите в мое положение... Я просто хочу как можно скорее сровнять Чанъань с землей и воссоединиться с супругой. Шань Чао слегка кивнул и с лицом, решительным и твердым, развернулся и ушел под ошеломленным взглядом Ли Цзинъе.

***

Примечания

Вэй Сывэнь (魏思温) и Сюэ Чжунчжан (薛仲璋) Вэй Сывэнь был цензором — чиновником, отвечавший за надзор и расследования. Он был стратегом восстания и предлагал атаковать Лоян — столицу У Цзэтянь, чтобы вырвать из ее лап Ли Сяня, который тогда был марионеточным императором, Чжун-цзуном. Сюэ Чжунчжан был чиновником среднего ранга, родственником Ли Цзинъе. Он настаивал захватить южные земли и создать там свое отдельное царство, разъединив империю. Исторически ни один план не сработал: пока Ли Цзинъе колебался между изначальной целью восстания (покончить с тиранией У Цзэтянь) и соблазном личной власти и могущества (создать свое новое государство) он потерял время, и У Цзэтянь разгромила мятеж. Ли Цзинъе бы убит в сражении. ♡ Праздник Циси (七夕节) ♡ В седьмую ночь седьмого лунного месяца сороки, тронутые великой любовью, слетаются в небеса и складывают из крыльев мост через Млечный путь, чтобы Ткачиха, дочь Небесного императора — искусная мастерица, соткавшая облака, и Пастух, простой смертный, которого она полюбила за доброе сердце и вышла замуж, могли встретиться и провести вместе единственную ночь в году. 《鹊桥仙·纤云弄巧》Цинь Гуань (秦观) эпохи Северная Сун. 纤云弄巧，飞星传恨，银汉迢迢暗度。 金风玉露一相逢，便胜却人间无数。 柔情似水，佳期如梦，忍顾鹊桥归路。 两情若是久长时，又岂在朝朝暮暮。 Бессмертные на Сорочьем мосту: Легкий покров облаков соткан искусной рукой Легкий покров облаков соткан искусной рукой,             Пролетая, звезда сквозь него ниточку грусти протянет.             Над Рекой серебра, что от края до края небес, двое, таясь, по мосту переходят. Ветры златые и росы из яшмы — одно лишь свиданье.             Лишь одно — превосходит все встречи мира земного. Нежность — словно вода,             Миг свиданья — как сон,             Как же вынести взгляд на обратный тот путь через мост из сорок? Но коль чувства двоих неизменны сквозь вечность,             Разве властно над ними кружение дней?

*** Ветры златые и росы из яшмы (金风玉露) — идиома о любви. «Одна только встреча любви».

Глава 98. Лазурный дракон

Пусть в планах Сюэ Чжунчжана прослеживались скрытые намерения, далекие от первоначальной благой цели, кое в чем он был прав — с древних времен Лоян было невероятно трудно захватить. На девятый год правления под девизом Дае Ян Сюаньгань, собрав войска в Лияне, осадил Восточную столицу, которую защищал Юйвэнь Шу, но так и не смог взять ее. Отступая на запад, он трижды за день терпел поражение в битвах и в конце концов погиб в бегстве. На тринадцатый год правления под девизом Дае Ли Ми, выступив с тридцатью тысячами воинов против Лояна, но соблазненный титулами и заслугами, совершил стратегическую ошибку и неожиданно повернул на армию Юйвэнь Хуацзи. Ван Шичунь воспользовался моментом, чтобы поднять мятеж в Лояне, а затем наголову разбил армию Ваган в Яньши, что впоследствии повлекло за собой гибель Ли Ми. С конца эпохи династии Суй казалось, будто какая-то мистическая сила оберегает Восточную столицу. Все, кто пытался построить свою империю на берегах реки Ло, в конце концов погибали жалкой смертью. Дым пожаров еще не рассеялся в небе, когда Шань Чао, успокаивая беспокойного коня, устремил взгляд на величественные стены Лояна вдали. Ли Цзинъе весь день лично вел войска в атаку и несколько раз почти прорвался через городские ворота. Однако в первый раз, когда Лоян был близок к падению, таран внезапно отскочил и врезался в толпу нападавших, разбрасывая их и сея сумятицу. Все усилия пошли прахом. Во второй раз при осадной атаке внезапно сломалась баллиста, и огромный камень обрушился на свои же ряды, всмятку раздавив бесчисленное количество воинов. В третий раз руководя атакой Шань Чао приказал поджечь город. Тысячи горящих стрел взмыли в небо и обрушились на городские стены, окутав ворота Лояна клубящимся черным дымом. В тот момент измотанные пехота и конница с надеждой ждали, что этот необычный прием переломит ситуацию. Но когда уже казалось, что победа близка, с небес внезапно хлынул ливень, встав белесой стеной между небом и землей, и залил пожары на стенах Лояна. В потоках ливня люди и кони смешались, пехота топтала друг друга, потери были неисчислимы. Шань Чао ничего не оставалось, кроме как отступить. И в тот самый момент, когда Армия Спасения Императора вернулась в лагерь — дождь прекратился. Вынужденно Шань Чао приказал всей армии отступить. В тот миг, когда армия, идущая на выручку, вернулась в лагерь, дождь прекратился. Даже твердая как камень решимость Шань Чао дрогнула, и в нем зародилось сомнение, которое он сам не решался признать. Неужели легенды правдивы, и небесные божества хранят Лоян, а императрица У действительно получила Небесный мандат? — Главнокомандующий! — гонец из личной охраны стремительно подбежал к лагерю. — Князь Ин просит Вас срочно вернуться, прибыл важный гость! *** Первым порывом Шань Чао при виде этого важного гостя было выхватить меч, но Ли Цзинъе поспешно протянул руку, чтобы остановить его — Главнокомандующий Шань, прошу, не горячитесь, не надо! Сначала выслушайте, потом решите! — Зачем ты здесь? — ледяным тоном спросил Шань Чао, с резким звоном вонзив меч Шанфан в землю. Незваный гость неспеша помешивал чай в чашке, уголки его губ, видные из-под маски, тронула улыбка. Хотя лицо мужчины казалось ничем не примечательным, годы наделили его манеры изысканной утонченностью: — Помочь вам взять Лоян. — Я сидел здесь, просматривая донесения, а мастер Инь вдруг появился из пустоты, словно небесное войско, даже охрана у входа в шатер не успела среагировать... — Ли Цзинъе сглотнул и тихо добавил: — Будь у него дурные намерения, я был бы уже сотню раз мертв. Но он лишь говорит, что пришел помочь со штурмом города, потому я и позвал генерала Шаня. Шань Чао нахмурился, в его глазах промелькнула мрачная нерешительность. Инь Кайян внимательно посмотрел на него мгновение, затем с пониманием вздохнул: — В ночь перед дворцовым переворотом, когда Се Юнь заколол Хэлань Миньчжи, я просил его передать тебе кое-что. Видимо, мои слова до тебя так и не дошли. — А почему глава «Темных врат» не во дворце Цзычэнь, охраняя Его Величество? — Шань Чао полностью проигнорировал слова Инь Кайяна. — Что, император уже скончался? Ли Цзинъе напрягся до дрожи. Инь Кайян с деланным удивлением промолвил: — О? Ты достаточно решителен, чтобы подтрунивать надо мной, а спросить, как там Се Юнь, не хватает духу? — Как там Се Юнь, я увижу сам, когда возьму Чанъань, не беспокойся. Можешь проваливать. — Да ну? С той скоростью, с какой продвигается ваша Армия поддержки императора, до Чанъаня вы доберетесь разве что в следующей жизни... Инь Кайян совершенно не обращал внимания на эмоции, которыми были наполнены устремленные на него с двух сторон взгляды. Он невозмутимо отпил чай и с усмешкой вздохнул: — Императрица отправила Ли Сяои с трехсоттысячной армией на оборону Лояна. Войска отборные, кони сытые, стены высокие. Вы здесь бьетесь уже полмесяца, но и шагу не ступили за ворота Восточной столицы… Полагаю, когда вы подойдете к стенам Чанъаня, императрица уже умрет от старости. Ли Цзинъе, рука и голова которого были обмотаны окровавленными бинтами, вспыхнул: — Господин Инь, хватит насмехаться! Инь Кайян словно и не слышал восклицания Ли Цзинъе. Он сменил позу на более удобную, приподнял бровь и окинул Шань Чао оценивающим взглядом: — В Чанъане много противников императрицы У, и потому она очень жестока. Она уже казнила нескольких членов императорского рода Ли и самых влиятельных советников. Говорят, что супруга князя Чжоу, госпожа Чжао, была заморена голодом из-за того, что обнаружила в чае князя яд, которым императрица У намеревалась тайно отравить сына, и вылила его… Если слухи правдивы, то императрица, до этого убившая двоих сыновей, и впрямь уже не отличает родную кровь от соломы. ...— Что касается Се Юня... Инь Кайян сделал театральную паузу и продолжил: — Он лишен всех постов и заточен в Дамингуне. Правда, я не понимаю, почему императрица У до сих пор не казнила его. Может, хочет, чтобы он сначала собственными глазами увидел, как она восходит на трон, а уж потом убьет — в награду за двадцать лет верной службы. Он лениво подпер голову рукой, но глаза искрились жестоким любопытством. Шань Чао с трудом дышал, но каждый глубокий вдох словно наполнял легкие пустотой. В тишине военного шатра время тянулось мучительно медленно. Спустя долгий миг он наконец заговорил, голос был спокойным, но чуть осипшим: — Почему императрица повернулась против Се Юня? — Она перестала ему доверять. — ...Почему? — Выбирая между всей Поднебесной и императрицей У, Се Юнь непременно выберет императрицу. Однако между императрицей У и тобой — он выбрал тебя. Инь Кайян улыбнулся: — Разве здесь нужно что-то объяснять? В любое другое время эта фраза привела бы Шань Чао в неописуемый восторг, он бы вспоминал и смаковал каждое слово бесконечно снова и снова. Но сейчас, среди этого хаоса, на кровавом и непредсказуемом поле боя, каждое слово падало на него словно тяжелый утес, неумолимо увлекая его душу в пучину. — Вы… — Ли Цзинъе, озадаченный до предела, переспросил: — Вы это о чем? Командующий Северной стражей, господин Се? Разве он не самый доверенный человек У-ши? Инь Кайян молчал и только улыбался. Шань Чао же, с трудом подняв руку, отмахнулся: — Это... личные дела. Князь Ин, прошу Вас... ненадолго удалиться. Простите. Ли Цзинъе, совершенно ничего не понимая, в нерешительности и сомнениях постоял еще какое-то время, но в итоге был вынужден поднять полог и выйти из шатра. С металлическим скрежетом Шань Чао медленно вынул из земли императорский меч и так же медленно вложил его в ножны. Его движения были замедленными и тяжелыми, словно ими он пытался с невероятным усилием подавить бушующие в душе эмоции. Наконец он выдохнул раскаленный воздух и заговорил снова. На сей раз его голос звучал пугающе ровно: — Господин Инь, между нами было много недоразумений… Но когда Се Юня ложно обвинили в колдовстве, Вы пришли на помощь. Этот Шань безмерно благодарен. — Не стоит церемоний, — с легкой усмешкой ответил Инь Кайян. — Сегодня Вы оказали нам высокую честь своим визитом. Чем обязан? Неужели прибыли, чтобы, используя имя Се Юня, склонить меня к капитуляции? С чистым звоном Инь Кайян поставил на место чайную чашку, из которой отпил лишь раз, и поднялся с кресла. — Нет, — спокойно произнес он и, к удивлению Шань Чао, склонился перед ним в поклоне. — В Лояне творится кое-что странное. Я действительно прибыл, чтобы помочь Вам... взять город. Шань Чао уловил нюанс. Не «Армии Поддержки Императора», не «всем вам». Он сказал: «Вам». Однако, он не успел спросить, что это значит — снаружи послышались внезапные крики, от земли пошел неясный гул, а вдали дружно заржали боевые кони. — Генерал Шань! — крикнул Ли Цзинъе, бесцеремонно откинув полог шатра: — Ли Сяои из-за стен Лояна вышел для внезапной атаки, его авангард уже у нашего лагеря! Ли Сяои, почти полмесяца не выходивший за стены, наконец, поддался настойчивым уговорам подчиненных и грозным требованиям императрицы У и набрался смелости. Воспользовавшись темнотой, сгустившейся за городскими стенами, и черным дымом незатухающих пожарищ, в условиях крайне плохой видимости, он приказал тысячам всадников обмотать копыта лошадей мягкой тканью и атаковал основной лагерь Армии Поддержки Императора. Охваченный яростью, Ли Цзинъе грубо оттолкнул Вэй Сывэня, Юйчи Чжао и других, уговаривавших его остаться в лагере. Не взирая на тяжелые раны, полученные в многодневных ожесточенных боях, он вихрем вскочил на коня. За пределами лагеря уже полыхало зарево пожаров. Всадники Ли Сяои словно призраки вылетели из темноты. В суете завязалась ожесточенная схватка — бесчисленные воины, вступившие в бой даже не успев надеть доспехи, падали с коней, рассеченные мечами. В панике люди топтали друг друга, кони без всадников неслись напролом, кровь и оторванные конечности летели во все стороны, и уже невозможно было разобрать, сколько погибших; лишь треск огня доносился все ближе и ближе — оказалось, что загорелись склады с продовольствием Армии Поддержки Императора! — Мерзавцы! — Ли Цзинъе разразился бранью, пришпорил коня и помчался вперед, с копьем наперевес, яростно раскидывая врагов! Но организовать оборону теперь было почти невозможно. Кто мог подумать, что вечно нерешительный и слабовольный Ли Сяои, после целого дня жестоких боев, в которых он чуть не потерял город, вдруг, вопреки обыкновению, вдруг развяжет бой, да еще таким рискованным внезапным ударом специального отряда? Шань Чао вывел кавалерию из лагеря и увидел, что равнина озарена сплошным морем огня, повсюду слышались крики и звон оружия, а земля гудела от нарастающей вибрации — знак того, что из Лояна уже выдвинулись десятки тысяч подкрепления. Сухожилия на его руке резко вздулись, когда он сжал рукоять золотого меча, сверкавшего в отблесках пламени. Но в этот самый момент рядом раздался голос Инь Кайяна: — Генерал Шань, взгляните туда. Следуя за его взглядом, Шань Чао увидел в отдалении стены Лояна, освещенные цепочкой тысяч факелов, они вырисовывались на фоне непроницаемой, густой как чернила ночной темноты. Шань Чао нахмурил свои прямые брови: — Что? — Не видите? — ... — Со времен падения династии Суй Лоян пережил множество битв, но шестьдесят лет оставался неприступным. В народе говорят, будто бы его охраняет ци истинного дракона. Императрица же особенно верит в пророчество: «Кто получит Лазурного Дракона — получит Поднебесную». Это относится не только к Се Юню, командующему Северной стражей, но и к ее планам обосноваться в Лояне после восхождения на престол, переименовав его в Столицу Божества. Инь Кайян поднял руку, и на ней внезапно вспыхнул светящийся узор — тотем Черной Черепахи, вьющийся от плеча до кончиков пальцев. Шань Чао прищурился, позволив ему прикоснуться к точке между своих бровей. Всплеск энергии мгновенно прошил его мозг! — Взгляните теперь, — невозмутимо промолвил Инь Кайян. Шань Чао закрыл, а через мгновение вновь открыл глаза — и его зрачки резко расширились. Над высокими башнями Лояна, в отсветах яростного пламени, в ночном небе вырисовывался темный, огромный, как горная цепь, силуэт... Его голова медленно поворачивалась, оглядывая равнину, тело медленно извивалось в воздухе, пятипалые лапы с золотистыми когтями словно опирались на саму пустоту. Взлетев, он мог бы накрыть собой всю Восточную столицу; разинув пасть — поглотить целые земли, а покрытый гигантской чешуей хвост извивался, и терялся где-то небесной дали. Это был Лазурный дракон. Взгляд его тусклых глаз скользнул по равнине, и остановился на Шань Чао, застывшего с мечом на коне посреди битвы. — ... — В одно мгновение Шань Чао узнал этого знакомого Лазурного дракона. С неверием он покачал головой, дыхание перехватило: — Се Юнь…?!

***

Примечания

Ян Сюаньгань (杨玄感) Сын одного из главных советников. Его армия была разбита, отступая от стен Лояна. Армия мятежников под командованием Ян Сюаньганя была многочисленной и успешной. До тех пор, пока он не решил захватить Лоян с его огромными запасами продовольствия и оружия. Оборону города тогда возглавлял Юйвэнь Шу (возможно, прототип нашего Великого генерала Доблестной конницы). Несмотря на численное преимущество, Ян Сюаньгань Лоян взять так и не смог, был вынужден отступить, но при отступлении его армия была разбита а сам он покончил с собой, приказав брату убить его. Но есть версии, что брат его убил без приказа. Ли Ми (李密) Он был уволен из императорской гвардии за крамольные речи и присоединился к армии Ваган (瓦岗军), самой мощной повстанческой армии. Благодаря образованности и полководческому талату, он быстро стал главнокомандующим армией. Захватив земли вокруг Лояна и контролируя их он решился на осаду самого города. Но после длительной осады Лоян так и не пал. Во время осады в Чанъане произошел переворот — генерал Юйвэнь Хуацзи убил императора и выдвинулся на Лоян. Правительство Лояна, который уже был под осадой, предложило Ли Ми высокий пост и титул, если тот объединится с ними против генерала. Ли Ми согласился, развернул войска и в тяжелой битве одержал победу. Но в это время в Лояне тоже произошел переворот: пользуясь ситуацией, генерал Ван Шичун (王世充) захватил власть в Лояне и, пользуясь тем, что армия Ли Ми была ослаблена длительной осадой и тяжелым сражением, вышел из города с войском и разгромил ее. Ли Ми бежал, пытался найти союзников среди друзей и врагов, но все видели в нем очень опасную и непредсказуемую фигуру. В конце концов, его убили из засады люди будущего императора, основателя династии Тан.

Глава 99. Божественное знамение

* «Божественное знамение» (神迹 ). Также может быть переведено как: «Чудо» (про взятие неприступного), «Знамение свыше» (про явление истинного дракона), «божественный отпечаток» (про семь звезд как знак небесного мандата) и т.д.

***

— Если бы Се Юнь прожил еще лет двести, может, и вымахал бы до таких размеров, — насмешливо бросил Инь Кайян. Шань Чао: «…» Инь Кайян указал вперед: — Род Лазурных Драконов тоже делится на разные ветви. Этот дракон перед тобой — одной крови с Се Юнем, со времен конца династии Суй он охраняет Лоян. Он подчинится лишь тому, у кого семь звезд на стопах, все остальные захватчики неизбежно сложат здесь головы. Вдали голова дракона медленно поднялась, движение его исполинского тела подняло в вышине бурные потоки воздуха, даже облака в ночном небе взметнулись в стремительном вихре. Однако леденящий душу трепет вызывало то, что когда туловище дракона устремилось к ним через равнину, его бездонные глаза пристально, ни на миг не отрываясь, смотрели на Шань Чао! — ...Он узнает меня?! — воскликнул Шань Чао в изумлении. Дракон разинул свою огненную пасть и обрушился вниз! Ураган пронесся над полем боя, опрокидывая людей и коней, бесчисленные факелы разом погасли, и равнина погрузилась в беспросветную тьму. Люди закричали от ужаса, но никто не мог видеть надвигающегося, сокрушающего все дракона, только громогласный рык, пронизывающий окрестности, внезапно прозвучал над их головами! Бух!!.. Голова дракона устремилась вниз с небес. Но в критический момент тотем Черной черепахи на теле Инь Кайяна вспыхнул ослепительно-белым светом, он обернулся огромной Сюаньу, которая подхватила Шань Чао и взмыла в вышину, проскользнув под дождем падающих огромных драконьих чешуек. — Он узнает тебя, — холодный голос Инь Кайяна прозвучал в его ушах, — потому что чувствует в тебе того, у кого на стопах семь звезд. Шань Чао схватился за рукоять меча Шанфан на поясе, но тут же, осознав что-то, отпустил его. Он напряг мышцы спины и привел в действие пружину в ножнах из белой акульей кожи — со звоном семизвездный Лунъюань выскочил наружу! Тело дракона под ними резко свилось в развороте, и он с ревом бросился на Сюаньу, в мгновение ока оказавшись прямо перед ними. В миг неизбежного столкновения Шань Чао ухватил рукоять Лунъюаня, семь звезд одна за другой ярко вспыхнули, и удар меча с мощью, способной рассечь горы и расколоть моря, отбросил дракона! Из его шеи фонтаном брызнула невидимая кровь цвета темной охры, словно с небес пролился ливень с невразимым густым металлическим запахом. — Но если Се Юнь...! — прокричал Шань Чао. — Если Се Юнь узнает, что я убил его сородича?! Инь Кайян раздраженно бросил: — Обязательно рассказывать? Ты убей сначала! Разъяренный дракон с размаху обрушился на Сюаньу сверху вниз, вонзив в нее лапы с золотыми когтями и вдавив в землю! Пыль поднялась столбом, осколки камней разлетелись во все стороны. Шань Чао обеими руками изо всех сил удерживал Лунъюань, заблокировавший лапу дракона в нескольких цунях от него, но клинок неумолимо приближался к его собственному лбу. Прижатая к земле чудовищной силой Сюаньу отчаянно билась, и в этот момент семь звезд Большой Медведицы на клинке снова вспыхнули ослепительным светом. Длинный меч, словно нож, режущий тофу, внезапно погрузился в слои драконьей чешуи и, подобно молнии, рассек лапу надвое! Лазурный дракон оглушительно взревел от невыносимой боли и с шумом взмыл в небо! Огромное поле боя вдруг превратилось в докрасна раскаленную скороду, на которой перемешали содержимое. Солдаты, кони и повозки с припасами превратились в единую кучу, бросаемые и встряхиваемые яростными движениями дракона; повсюду валялись изуродованные останки, уже неразличимые по форме. Сюаньуу, пошатываясь, поднялась на ноги, издала протяжный рев и взмыла в вышину. Шань Чао увидел, что ее панцирь покрыт множеством частых трещин. Невольно приподнял бровь и насмешливо бросил: — С Се Юнем ты управлялся довольно лихо, а против взрослого Лазурного дракона оказался не слишком-то силен, а? Инь Кайян фыркнул: — Желторотый невежда. После этого он сделал вид, что не слышал вопроса, и упрямо промолчал. Они поднялись выше под купол небосвода и увидели неподалеку Лазурного дракона с искалеченной лапой. Он извивался от боли, его зрачки сузились в тонкие щелочки, но он продолжал пристально, не отрываясь, смотреть на Шань Чао. В его взгляде плескалась капля страха, но в остальном его заливала ярость. Его тело слегка раскачивалось из стороны в сторону, и вдруг он развернулся и поплыл в воздухе в сторону Лояна. Что он задумал? Отточенный за годы сражений инстинкт мгновенно натянул тело как струну, но реакция все же оказалась слишком медленной. Шань Чао развернулся, выставив меч поперек, но не успел собрать всю мощь в руках, как огромный, покрытый шипами хвост дракона с размаху отшвырнул его прочь! Даже Сюаньу не успела помочь в этот раз. Шань Чао улетел, как сорвавшийся с нитки воздушный змей, из его горла с силой хлынула кровь, и он рухнул на равнину в самое пекло сражения. Алебарды пехоты скрещивались вокруг насколько хватало глаз, копыта коней проносились совсем рядом с телом, раскаленная земля дрожала под ним. Из носа и горла Шань Чао хлынули обильные потоки крови. Стиснув зубы, он поднялся, держась за меч, и его затуманенный взгляд увидел лишь черную тень, падающую с неба. Бу-ум!!.. В радиусе десяти с лишним чжанов от него все люди и кони были отброшены назад. Дракон с размаху приземлился, с оглушительным грохотом врезавшись в землю. Шань Чао поднялся и бросился бежать. Дракон, не отставая, преследовал его, снося все на своем пути, затем высоко поднял голову, готовясь к атаке, и обрушил ее вниз! В тот миг время растянулось до бесконечности. Шань Чао резко развернулся, взмахнул рукой, и Лунъюань с бешеной силой рассек воздух по горизонтальной дуге. Вспыхнуло сияние семи звезд, превратившись в ослепительный веер света. Будто сама Серебряная Река хлынула с небес, тысячи клинков, рожденных острием меча, одновременно ударили в исполинского дракона, и несколько его зубов разом сломались! Ци меча взметнулась в небеса, до самых звезд, и Полярная звезда над равниной внезапно вспыхнула ослепительным светом. В тот же миг, за тысячи ли отсюда, в Дамингуне в Чанъане, императрица У резко подняла голову. Энергия меча достигла звезд — Полярная звезда на ночном небе внезапно вспыхнула ярчайшим светом. В тот же миг, за тысячи ли отсюда, в Дворце Дамин города Чанъань, императрица У Цзэтянь резко подняла голову. Меч Тайа, висевший на дворцовой стене, в ножнах завибрировал с пронзительным звоном. «...» Императрица поднялась, быстрым шагом пересекла зал и распахнула дверь. Ночное летнее небо было усыпано мерцающими звездами, а на северном небосклоне, в созвездиях Ковша и Быка, раскинувшихся над величественными горами, реками и алтарями земли Тан, разгорелось пурпурное сияние, яркое, будто пламя. — «Сияют созвездия Ковша и Быка, гром превратится в драконий челнок»... Императрица стиснула зубы, сквозь которые с дрожью вырвались отрывистые слова: — Лун... Юань... *** Гигантские как скалы зубы дракона с грохотом рухнули на землю. Лазурный дракон издал безумный протяжный рев и, истекая темно-охристой драконьей кровью, взмыл в небеса, а потом стремительно ринулся вниз! Эта атака была способна обратить горы в прах; никто не смог бы выжить под этой ужасающей силой. А Шань Чао вложил последние силы в тот удар меча. Он стоял на одном колене на земле, опираясь на рукоять меча, окутанный пурпурным сиянием. Он судорожно сглотнул кровь, поднявшуюся к горлу, и закрыл глаза. И в тот миг, когда он уже был готов покориться воле небес... Выцветшая, алая когда-то, шелковая лента, долгие годы обернутая вокруг запястья руки, сжимающей рукоять Лунъюаня, вдруг развязалась и, подхваченная ветром, взвилась в небо, оказавшись перед глазами яростно несущегося вниз дракона. А потом медленно опустилась вниз и, под неописуемым взглядом Шань Чао, легла на его раскрытую ладонь. «Хух... хух...» Лазурный дракон с тяжелым дыханием, прервав атаку, смотрел на этого залитого кровью человека перед собой, словно никак не мог понять, почему от него веет едва уловимым, но таким знакомым духом его молодого сородича. Выдыхая, он издавал тяжелые, тревожные, яростные и недоумевающие звуки, его взгляд скользил между человеком и сверкающим семью звездами Лунъюанем в его руке. Неизвестно, сколько прошло времени, но наконец Лазурный дракон, запрокинув голову, издал громкий рев, а затем склонился перед ним. В тот миг он наконец явил свою истинную форму посреди бескрайней пустоши. Десятки тысяч солдат остолбенели, став свидетелями явления истинного дракона — божественного знамения. Бесчисленное оружие с грохотом падало на землю, люди рядами опускались на колени, отчаянно кланяясь и выкрикивая «Десять тысяч лет!», и эти крики наполняли горы и долины. — «Полярная звезда сошла в мир, неся на стопах семь звезд»... Он признал тебя. — раздался из-за спины бесстрастный голос Инь Кайяна, который неизвестно когда снова принял человеческий облик и стоял позади. Шань Чао, тяжело дыша, выдыхал кровавый жар и смотрел, как голова дракона мягко коснулась земли перед ним, а затем, покачиваясь, приблизилась. Инь Кайян подтолкнул Шань Чао, давая знак взобраться на спину дракона. Гигантский змей вновь взмыл в небо и на глазах у всех, кто был на поле сражения, понес Шань Чао к башням Лояна. Ли Цзинъе, оттолкнув поддерживающих его солдат, с трудом слез с носилок и в изумлении распахнул глаза. Вдали, на краю равнины, от Лояна раскатился оглушительный грохот. Стены рухнули. Незыблемо стоявшие сотни лет, пережившие все бури, неприступные как железо и камень стены в одно мгновение превратились в обломки и щебень. — В атаку!.. — Вперед!.. — Сразить!.. Призывы к штурму разнеслись над пустошью. Стотысячная армия слилась в единый поток, тучи стрел и зарево пожаров накрыли Восточную столицу Лоян! *** Дворец Шаньян. Коньки крыш обрушились. Шань Чао вонзил меч в глазурованную черепицу и, используя его как опору, поднялся на ноги. Он провел рукой по залитому кровью лицу и, подняв взгляд, увидел, как Лазурный дракон, извиваясь, кружится над ним, рассыпая мириады золотистых сияющих искр. Это было самое высокое место Запретного города в Лояне — крыша главного зала правящего императора. Шань Чао, с Лунъюанем в руке, стоял лицом на восток, и даже издалека можно было ясно разглядеть, как в темном небе за его спиной одна за другой вспыхивали звезды Большой Медведицы, следуя за движениями дракона. — А-ар-рх... — драконий рев потряс земли Девяти областей. Лазурный дракон в последний раз взглянул вниз, на столицу, которую охранял больше сотни лет, и которая в эту ночь обрела нового владыку. Не оборачиваясь, он устремился в небеса и исчез в бескрайней выси.

Глава 100. Тайное покушение

Лоян пал. Из трехсот тысяч войска уцелело лишь шестьдесят. Ли Цзинъе, Шань Чао и другие повели оставшихся людей прямо на Чанъань. Узнав об этом, императрица У пришла в ярость. Она сохранила жизнь Ли Сяои, но лишила всех титулов и исключила его фамилию из всех списков. Затем она приказала Юйвэнь Ху стянуть пограничные войска для защиты столицы, готовясь встретить Армию Поддержки Императора, которая преодолевала все препятствия. Но не это вызвало ее наибольший гнев. Десятки тысяч воинов стали свидетелями, как над Лояном явился истинный дракон, который вознес Великого генерала Хуайхуа на вершину дворца Шаньян, как вспыхнули звезды Большой Медведицы. Полярная Звезда сошла в мир, и неприступные столетиями стены Лояна рассыпались в прах. Распространившиеся за одну ночь слухи вызывали у нее шок и тревогу. — Князь Ин и великий генерал Хуайхуа, прикрываясь именем императора, подняли мятеж, захватили Восточную столицу и теперь идут на Чанъань. Что предложат достопочтенные сановники? Властный голос императрицы У разнесся по тронному залу, и долгое эхо прокатилось вдоль дворцовых стен. Чиновники переглядывались, на лицах читались разные эмоции. После падения Восточной столицы вся Поднебесная всколыхнулась. Повсюду стали слышны призывы защитить императора, к югу от Шаньдуна герои стали стекаться под знамена мятежников, грозя окружить Чанъань. Хотя дворец Дамингун по-прежнему сверкал роскошью, даже самые изысканные благовония уже не могли заглушить запах дыма надвигающегося сражения. — Мятежники прошли долгий путь, их войска измотаны. А Небесная императрица уже поручила великому генералу Юйвэнь Ху защитить столицу. Эта битва непременно завершится нашей победой... Императрица холодно бросила: — Лесть. Покрасневший чиновник поспешно ретировался. — Пусть Сын Неба обнародует указ, сурово осуждающий князя Ин и генерала Хуайхуа, — осторожно предложил другой советник. — Тем более, что слухи о знамении в Лояне уже расползлись по всей империи, сея смуту в сердцах народа. Только слова императора могут развеять сомнения и показать, что настоящий Сын Неба по-прежнему восседает в столице... ...Эти слова попали в самое больное место императрицы. Допустить, чтобы император предстал перед народом как «истинный Сын Неба», подрывая ее власть? Немыслимо. Но если он не выступит — как опровергнуть набирающие силу слухи о том, что истинный дракон явился в Лояне? Лицо императрицы стало темным, как глубокая вода. Она уже открыла рот, чтобы возразить, как вдруг главнокомандующий Левой стражей гвардии Увэй, Чэн Утин шагнул вперед и, глядя ей прямо в глаза, твердо произнес: — Мятежники подняли Знамя Поддержки императора — поэтому народ и идет за ними. Если Небесная императрица желает восстановить порядок, почему бы не вернуть власть законному правителю? Тогда мятеж угаснет сам собой. В зале воцарилась гробовая тишина. Тщательно ухоженные, изящные белые руки императрицы так сильно стиснули подлокотники золотого трона, что на суставах проступили синие вены: — ... Угодно ли прочим достопочтенным чиновникам в зале, разделяющим это мнение, вместе выступить вперед? Никто не проронил ни слова, никто не пошевелился. Лишь Чэн Утин стоял один посреди тронного зала, выпрямившись во весь рост. Императрица громко рассмеялась — хоть присутствующие не осмелились вымолвить ни слова, она, сидя на возвышении, отлично видела, что многие в глубине души лелеют те же мысли, просто боятся высовываться, чтобы не погубить себя и свои семьи. — Стража! — крикнула она. Гвардейцы строем вошли в зал. Все чиновники побледнели от ужаса. Императрица, чеканя каждое слово, приказала: — Чэн Утин, затевая покушение, пользуясь тяжкой болезнью Его Величества, втайне связался с мятежниками удельного князя Ин! Увести и казнить! — Небесная императрица! — яростно крикнул Чэн Утин, пока его уводили. — Вы заточили императора, убили собственного сына, погубили внука! Вам воздастся за это!.. Гневные крики Чэн Утина постепенно затихли вдалеке. Гражданские и военные чиновники пришли в смятение. Грудь императрицы сильно вздымалась, она пронзительно выкрикнула: — Аудиенция окончена! С этими словами она резко встала и вышла, гневно взмахнув рукавами. *** В боковом дворе дворца Цинлян стража почтительно склонилась: — Приветствуем Небесную императрицу! Вся здешняя охрана состояла из ее доверенных лиц, ранее внедренными в ряды Доблестной конницы, а теперь специально отозванных во дворец для защиты Запретного города в эти смутные и напряженные времена. Императрица отстранила руку служанки, поддерживавшей ее, и, ни на кого не глядя, прошла мимо начальника караула, выхватив короткий меч с его пояса. Широкими шагами она направилась к деревянной двери в глубине двора. Все охранники здесь были ее доверенными лицами, ранее служившими в элитной кавалерии и специально отозванными во дворец в эти неспокойные времена. Императрица отстранила служанок, пытавшихся помочь ей, и, не глядя ни на кого, прошла мимо начальника стражи, выхватив у него из-за пояса короткий меч. Бах!!!.. Дверь распахнулась, и поток света хлынул внутрь. У окна, сидящий в высоком кресле с подлокотниками Се Юнь обернулся к ней. Его взгляд был спокоен, без тени смятения: — Вы пришли убить меня? Почти месяц домашнего заточения не оставил на его облике ни следов уныния, ни измождения. Наоборот, его невозмутимость, самообладание и даже легкое безразличие ничуть не отличались от того образа, который впечатался в памяти императрицы за эти двадцать с лишним лет. Императрица несколько раз часто перевела дыхание, затем внезапно схватила Се Юня за воротник: — Ты предвидел этот день с самого начала, не так ли? Они замерли друг напротив друга — она, склонившаяся над ним, он, сидящий в кресле. В глазах Се Юня промелькнула мимолетная усмешка: — Южная армия захватила Лоян? — ... — Только взяв Лоян и открыв путь через Шаньдун, можно было поднять героев со всей Поднебесной, и заложить прочную основу для дела «Поддержки императора», — с легким сочувствием глядя в глаза императрицы, Се Юнь продолжил: — Вам бы следовало подослать людей, чтобы склонить князя Ин двинуться на юг, в Цзиньлин, а потом приказать Ли Сяои под предлогом подавления мятежа перекрыть ему путь у Чанчжоу и Жуйчжоу. Максимум за месяц бунт был бы подавлен... и нынешней ситуации бы не возникло. Ее ногти, покрытые ярко-красным лаком, задрожали на его белоснежном воротнике из мягкого хлопка: — Я спрашиваю тебя: десять лет назад, когда ты ослушался моего приказа и привез Шань Чао из Северной пустыни в Чанъань, ты уже предвидел этот день, не так ли?! После долгого молчания Се Юнь ответил: — Нет. ...— Тогда я просто хотел, чтобы он выжил, — его голос понизился почти до шепота. — Как Вы, госпожа, в первый раз, услышав, как я за стеной прошу о глотке воды, принесли мне его... Так и я — впервые увидев его в шатре тюрок… я тоже лишь хотел, чтобы он выжил. ...— Сколько бы расчета, обмана и манипуляций не примешалось потом к нашим отношениям, но в тот, самый первый миг... Я был в безвыходном положении, Вы — в заточении. И мы лишь хотели выжить, поддерживая друг друга. Вот и все. Императрица У пристально смотрела на Се Юня, ее дыхание слегка участилось. Через долгое время она лишь покачала головой с горькой усмешкой: — Я поняла... Я поняла. Она запрокинула голову и глубоко вдохнула. Она понимала, что это за чувство — когда в трудную минуту делишься последним. Только главными героями этой истории стали не они. — В день, когда пал Лоян, десятки тысяч людей своими глазами видели явление Лазурного дракона, который вознес Шань Чао на крышу императорского дворца, на небе ярко загорелись семь звезд Большой Медведицы. Слухи о новом избраннике Неба разлетелись к югу и северу от реки... «Кто получит Лазурного дракона — получит Поднебесную»... оказывается, это и впрямь так, покойный император не лгал. Каждый звук с усилием прорывался сквозь стиснутые зубы императрицы, наполненный тяжелой, нескрываемой насмешкой. Спустя мгновение она успокоилась, насмешка постепенно сменилась жесткостью, а тон стал пронзительно звенящим: — Все дошло до такого не только потому, что ты изменился, но и потому, что изменилась я. Когда я пыталась отравить Юйвэнь Ху, и покушение провалилось, ты, рискуя жизнью, взял вину на себя. Потом я на коленях умоляла императора отменить твою ссылку, провожая, прощалась у городских ворот снова и снова... Ты больше не тот Се Юнь, и я больше не та У Чжао. Се Юнь слегка закрыл глаза, испуская едва слышный вздох. Императрица хрипло продолжила: — Тот Се Юнь, с которым я прощалась у ворот Чанъаня, умер по дороге в Северную пустыню... Но Се Юнь с горькой усмешкой опроверг ее: — Нет, госпожа. Тот Се Юнь, которого Вы знали, умер после того, как подготовил для Вашего восхождения на престол благоприятное знамение и поставил печать. Лицо У-хоу побелело, глаза покраснели. Она дрожала, качая головой — то ли от нежелания верить, то ли от горького сожаления — и медленно, цунь за цунем, подняла руку. Вшух... Звук брызнувшей крови отозвался эхом в тихом уединенном дворике. Белые одежды на груди Се Юня быстро пропитались алым, острие короткого меча в руке императрицы У пронзил его грудь! — ... Из уголков губ Се Юня просочилась тонкая струйка крови, но он лишь слабо усмехнулся: — Госпожа... Вам нужно воткнуть глубже… Так не получится. Лезвие тряслось, отбрасывая прыгающие блики. Рука императрицы, и все ее тело, неконтролируемо дрожали, отчего эта женщина, столько лет идущая сквозь клинки, не зная страха, выглядела почти сломленной. — Ничего, вот так... Се Юнь закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, словно обессилев. В уголках его глаз и губ застыла легкая, отрешенная усталость: — Когда я умру от Вашей руки, госпожа, а Вы умрете от рук Армии Спасения Императора, в этом мире больше не будет ни Вас, ни меня, Поднебесная вернется на путь десяти тысяч лет наследия императорской династии Тан... Спустя сотни лет в летописях про Вас напишут: «губящая страну коварная императрица», про меня: «узурпировавший власть коварный чиновник»... Что ж, тоже можно считать, что оставили след в истории. Крупные слезы катились по лицу императрицы, оставляя темные пятна на расшитом золотом одеянии. Она уже не помнила, когда рыдала в последний раз рыдала. Казалось, все ее слезы высохли в траурном зале покойного императора, иссякли за долгие зимние ночи в монастыре Ганье; казалось, вся оставшаяся любовь и ненависть за годы восхождения к вершине власти обратились в пепел. Но в этот миг та пронзающая сердце и кости, нежеланная и безысходная боль вернулась. Острое лезвие легко входило в плоть, но она не понимала, почему рука отяжелела на тысячи цзиней, словно она убивала не другого, а собственноручно, по крупице, уничтожала саму себя. Звякнув, короткий меч упал на землю. Се Юнь открыл глаза. Императрица, не отводя от него глаз, отступала назад неровными, словно спотыкающимися шагами. И в этот момент со двора вдруг послышались торопливые приближающиеся шаги. Доверенный гонец поспешно ворвался в комнату и со стуком бухнулся на колени: — Небесная императрица! Триста тысяч мятежников князя Ин у стен города! Они уже у ворот Миндэ! *** Армия у стен столицы, напряжение нарастает с каждым мгновением. За воротами Миндэ на тысячи ли простиралась равнина. Ветер от самого горизонта проносился над землей, поднимая и кружа пожухлую траву, солнце висело в блеклом, пыльном мареве. Стоило подняться на городскую стену и взглянуть вниз, как взору открывалась темное, подавляющее море войск, накрывшее горы и поля. Над первыми рядами трепетало на ветру запачканное кровью генеральское знамя с иероглифом «Шань», золотой лев, ревущий в небеса, словно неистово рвался и плясал в солнечных лучах. Императрица У приподняла подбородок. Ее безупречно накрашенное, все еще сохранившее природную красоту лицо, освещенное солнцем, обрело особенно жесткие очертания. Полностью закованный в тяжелые доспехи Юйвэнь Ху склонил голову и приглушенно произнес: — Небесная императрица... На бескрайнем поле перед городом выстроились десятки тысяч воинов. В первых рядах четко выделялась высокая фигура в боевых доспехах, восседающая на великолепном вороном коне. Блики, которые отбрасывал его шлем, были так ярки, что слепили глаза. ...Это был Шань Чао. Тот самый человек, который сокрушал города и крепости с яростью тигра, прошел с войском тысячу ли от Янчжоу до стен Чанъаня, подрывая самые основы ее власти. Ее родной сын. Императрица У отвела взгляд и ледяным тоном приказала: — Приведите сюда командующего Се. Юйвэнь Ху остолбенел, но личная стража императрицы У тут же склонилась в поклоне и удалилась, а вскоре под конвоем привела на верхнюю площадку стены человека! С высоко собранными волосами, в белых одеждах из узорной шелковой парчи, стройный и прямой, он шагал навстречу шквальному ветру. Кровь из колотой раны на его груди уже подсохла, оставив на одежде темное пятно. Юйвэнь Ху потерял дар речи, его зрачки сузились до точек. Это и вправду был Се Юнь. Императрица У указала ему на место рядом с собой и холодно бросила: — Встань здесь.

Глава 101. Падение города

На глазах у всех Се Юнь молча подошел и встал рядом с императрицей. — Видишь вон там? — спросила У Цзэтянь, указав пальцем вдаль на бескрайние ряды мятежников. Но Се Юнь не последовал взглядом за ее роскошным наперстником, а только спросил в ответ: — Неужели Небесная императрица намерена прикрываться мной? — Слишком много о себе мнишь, — усмехнулась она. — Ты годами верховодил в Запретном городе, твои прежние подчиненные из Северной управы еще не разбежались, люди смотрят во все глаза. Выставлять тебя живым щитом бесполезно, как в поговорке «заяц мертв — лиса в печали»? — Тогда зачем Небесная императрица позвала меня сюда? Императрица впилась взглядом в Се Юня, а через мгновение громко рассмеялась: — Выпестованный тобой ученик прошел тысячи ли, чтобы разрушить процветающую империю Тан! Как же я могу не позволить тебе увидеть своими глазами, как его тело разорвут на части, а голову поднимут на копье?! — Конницу вперед, арбалетчиков — к стенам! — раздался леденящий душу крик императрицы. — Уничтожить всех у городских ворот! Сигнальные рога потрясли небо и землю, всадники с левого и правого флангов Армии Спасения Императора снялись с мест, подняв ураганные вихри пыли. У дальних ворот ударные отряды императорской армии выкатили ряд мощных осадных баллист, и туча бочек с горящим маслом полетели на Армию Поддержки Императора, закрыв небо! Шань Чао отвел взгляд от городской стены, его лицо стало подобно воде — невозмутимым и непроницаемым, Он прервал нерешительные попытки Ли Цзинъе заговорить с ним, отчеканив ледяным тоном: — Чанъань окружен восемью реками, его легко оборонять, но трудно штурмовать. Город имеет достаточные запасы продовольствия и легко может держать оборону больше месяца, а вот боевой дух Южной армии будет истощен до предела. Поэтому сегодня мы обязаны одержать решительную победу, иначе не сможем успокоить сердца людей в Поднебесной. Прикажите выдвигать осадные орудия. Ли Цзинъе тихо произнес: — Генерал, Ваша семья все еще в городе. Если вдруг У пойдет на жестокие меры... Обычно подобное не говорят на передовой, но Ли Цзинъе понимал: будет это произнесено или нет — факт остается фактом, он лишь проявлял участие. Однако Шань Чао, остался невозмутим, лишь в уголках его губ медленно проступила легкая насмешливая улыбка. С тех пор, как Ли Цзинъе стал свидетелем нисхождения Небесного мандата у стен Лояна, он непроизвольно испытывал трепет и опаску перед Шань Чао. Сейчас, глядя на эту едва заметную улыбку, он смутно уловил веющую от нее тяжелую жажду крови. Шань Чао не удостоил его ответом, внезапно взмахнув кнутом и пришпорив коня: — Вперед! Всадники с кличем устремились за ним, прямо в обрушившийся огненный дождь! — Небесная императрица, просим отойти в укрытие! Императрицу У окружили телохранители и увлекли назад. Со стен на поле боя обрушился ливень из стрел. Юйвэнь Ху широко шагнул вперед, выхватил стрелу, натянул тетиву — изготовленная особым способом, со стальным оперением и древком, она прочертила в воздухе огненную дугу, со свистом устремившись к первым рядам нападавших! Шань Чао размахнулся алебардой, сбив с коней больше десятка вражеских солдат вокруг, и те мгновенно были растоптаны в кровавую кашу несущейся конницей. И в этот миг стрела со стальным оперением достигла цели! Соратники Шань Чао, пробиваясь через встречный поток, сомкнули несколько огромных щитов, выстроив железную стену. Но стрела отбросила их назад. Вших!... Шань Чао схватил раскаленное древко стрелы и, развернувшись, метнул ее обратно! Стальная стрела, подобно метеору, взмыла в небо, разрезая встречный поток ветра. Юйвэнь Ху, чертыхнулся и отпрыгнул в сторону — стрела пролетела в цуне от его лица и пробила голову его же лучника! — Донесение! Ли Чжиши пал в лобовой атаке, сбит с коня! — Донесение! Ма Цзинчэнь не устоял на передовой и был захвачен живым! — Донесение!... Бой только начался, а два доблестных военачальника уже пали один за другим — неужели никто не способен выдержать и одного удара Шань Чао? В ярости Ювэнь Ху оттолкнул гонца и лично ринулся вниз с крепостной стены, чтобы возглавить тяжелую пехоту и ударить из городских ворот! К этому моменту поле боя превратилось в гигантскую мясорубку, горы трупов заполнили рвы. Шань Чао вел конницу, закаленную им лично во множестве битв, и, полагаясь на превосходное искусство верховой езды, уворачивался от арбалетных болтов и зажигательных снарядов. Тем временем Ли Цзинъе, командовавший центральными силами, безостановочно отдавал приказы к перезарядке осадных баллист. Слаженные действия воинов были доведены до совершенства — гигантские валуны, обрушившиеся ливнем на стену Чанъаня, выбивали в ней одну воронку за другой. Передовая линия сражения неумолимо приближалась к стенам. Таранные орудия, расплющивая тела, пробивали бреши в стене. Воины Армии Поддержки Императора, невзирая на потери, буквально по трупам своих же товарищей уже подтаскивали штурмовые лестницы к стенам столицы! Юйвэнь Ху с грозным кличем погнал боевого коня прямо на передовую, врезался в ряды наступающих, за мгновение ока отбросив назад с десяток всадников! Данн!!.. Искры посыпались во все стороны, клинки скрестились. Шань Чао и Юйвэнь Ху пронеслись друг мимо друга, затем одновременно развернулись и в мгновение ока обменялись несколькими ударами. Ци их оружия разметала окружающую пехоту. — Мятежная сволочь! — проревел Юйвэнь Ху. — Сегодня я покончу с тобой раз и навсегда! Дзынь!! С оглушительным звоном Юйвэнь Ху обрушил свое копье на шею Шань Чао, но тот не отступил, а, наоборот, рванулся вперед. Парируя древко копья своей алебардой, он скользнул ее лезвием в цуне от макушки Юйвэнь Ху и сбил его шлем в самый критический момент! Войско Шань Чао взревело от восторга. Шлем улетел далеко в гущу битвы. Но Юйвэнь Ху, используя импульс удара, ударил копьем с силой, подобной горе Тайшань, и согнул алебарду в руках Шань Чао! Шань Чао резко выдохнул горячий воздух из-за внутренней травмы и отшвырнул поврежденное оружие. Бух! Стальная алебарда толщиной в запястье и весом в сотни цзиней с тяжелым стуком упала в землю, забрызганную кровью. В следующее мгновение он напряг мышцы спины, раздался щелчок скрытой пружины, и воздух прорезал громкий, подобный драконьему, рев — он выхватил Лунъюань! В зрачках Юйвэнь Ху отразилась ослепительная белоснежная вспышка. На миг ему померещилось, что из клинка взвился в небо светло-лазурный дракон — видение было таким реальным, что, прежде чем его успел охватить страх, он уже инстинктивно взревел и нанес удар копьем. ... На самом деле, меча Шань Чао в тот момент разглядеть никто бы не смог. Можно было лишь слышать, как в воздухе сталкиваются клинки, словно ливень, бьющий по цветам груши; всплески энергии словно бесчисленные лезвия больно резали кожу лица. Всадники в замешательстве расступились, даже испытанные боевые кони ржали, обезумев от страха. Поднявшийся за одно короткое мгновение вихрь пыли скрыл все от глаз, и лишь синеватые всполохи рассекали его на бесчисленные лоскуты. Данн!!.. Необычайно громкий, резкий звук ударил по барабанным перепонкам — и половина древка копья, вращаясь, взлетела в небо! — Ты!.. Возглас Юйвэнь Ху был подобен рыку смертельно раненного зверя. В следующее мгновение послышались два глухих удара — оба одновременно рухнули с коней на землю. Их боевые кони в беспокойстве топтались и кружились на месте, всадники в ужасе бросились к Шань Чао. Но в этот миг он тяжелым и яростным ударом отбросил Юйвэнь Ху и тут же, молниеносно взмахнув мечом, обрушил его вниз! В тот миг Юйвэнь Ху действительно подумал, что умрет. Он инстинктивно зажмурился, и тут же леденящий холод пронзил воздух у самого его виска, вонзившись в землю! — ... — вздрогнув, Юйвэнь Ху открыл глаза и повернул голову. Острие Лунъюаня, который мог резать сталь как глину, было направлено прямо в его зрачок. Ликующие крики всадников потрясли небо и землю, разносясь по равнине. Юйвэнь Ху закрыл глаза, и в памяти всплыла картина того унизительного сокрушительного поражения, которое он потерпел от этого человека во временной императорской резиденции во время путешествия к горе Тайшань. Спустя мгновение, все еще содрогаясь, он с ненавистью выкрикнул: — ... Убей меня! Вся голова и лицо Шань Чао были в крови и пыли; тусклое солнце, светившее ему в спину, резко подчеркивало его черты, делая их непоколебимо твердыми, суровыми и непререкаемыми. — Ты служил верно, в чем твоя вина? — лишь спросил он спокойно, после чего поднялся и скомандовал: — Взять его под стражу! Юйвэнь Ху, не веря своим ушам, был тут же поднят несколькими воинами и уведен. Он лишь увидел, как Шань Чао направился к своему коню, вскочил в седло и со свистом взметнул длинный меч. Ослепительный свет клинка и его властный голос разнеслись во все стороны: — За мной! В атаку! — В атаку! — яростно отозвалась конница, поднялась как лавина на штурм, и черной волной хлынула к городским воротам! Бум!!... Таран пронесся сквозь толпу, осадные баллисты на повозках метали гигантские камни, которые с оглушительным грохотом врезались в ворота, оставляя на створках огромные трещины. Но в следующий миг со стен Чанъаня полетели сотни бочек с горящим маслом — и несколько пылающих снарядов угодили прямиков в таран! В одно мгновение он оказался объят яростным пламенем. Дерево трещало в огне, солдаты с воплями выпрыгивали из пылающей повозки, их тела превращались в живые факелы. Едкий запах горелого металла и крови разносился ветром на несколько ли, заставляя всех на поле битвы побледнеть. — Генерал Шань! — Ли Цзинъе, весь в крови, пробился сквозь ряды, его голос дрожал от ярости и отчаяния. — Ворота уже почти пали! Что нам делать?! ...Что делать? Шань Чао мрачно сдвинул брови. Его взгляд пробивался сквозь клубы черного дыма: ворота вот-вот рухнут, казалось, стоит лишь подбежать и толкнуть их. Но в этот критический момент, пока снаружи к ним никто не мог приблизиться, из города уже бежали новые отряды солдат, используя каждую минуту и секунду, чтобы укрепить ворота. Что же делать теперь?! — Донесение! ... — Главнокомандующий Юйвэнь Ху побежден в поединке и взят в плен! На городской стене поднялся переполох. Императрица У резко вскочила: — Как это возможно?! Позади нее Се Юнь тихо выдохнул, и напряженные линии его плеч слегка смягчились... Штурмовые лестницы были приставлены к стенам, бесчисленные воины Армии Поддержки Императора карабкались вверх, словно неудержимый поток. Верхняя часть стены напоминала кипящий котел: все бежали, кричали, тучи стрел закрывали небо. В углу, оставшись незамеченным, молодой человек в черном поднялся по ступеням и остановился перед дозорной башней. — Кто такой?! Не успев договорить, дозорный осекся — перед ним блеснула холодная вспышка, и его голова, оставляя след из кровавых брызг, взлетела в воздух. Окружающие оцепенели от ужаса. Пятеро воинов одновременно закричали: — Стой! — Не двигайся! — Защитите императрицу! Убийца! Крюк Дохунь с размаху вспорол воздух, веером разбрызгивая кровь. Там, где проносилось его лезвие, в воздух взлетали обрубки конечностей. Молодой человек мизинцем сдвинул капюшон, обнажив огненно-красную копну волос и вызывающую дерзкую ухмылку. Вдали императрица резко обернулась, ее лицо исказилось от ярости: — Цзин Лин?! Цзин Лин сделал стремительный рывок вперед — в пол, где он только что стоял, воткнулись пять стрел. Его черная фигура пронеслась над головами, как тень смерти — и каждый шаг оставлял за собой расчлененные тела. Толпа в ужасе схлынула, люди вопили, расталкивая друг друга. — Заслонить императрицу! — Быстрее, защитить императрицу! Императрицу У в панике окружила охрана, поспешно уводя к боковым воротам. Но Цзин Лин внезапно остановился перед Се Юнем, окинув его холодным оценивающим взглядом. Тяжелый крюк Дохунь со свистом обрушился сверху вниз... Вжух!.. Половину лица Се Юня залила кровь. Стоявший за ним стражник бесшумно рухнул на землю, рассеченный на части. Цзин Лин провернул крюк, одним движением перерубив цепи на запястьях Се Юня. Прищурившись, он насмешливо бросил: — Пошли. Старший. Се Юнь потер запястья, глубоко выдохнул, покачал головой. Молча улыбнувшись, он поднял с тела лежащего рядом мертвого воина лук и стрелы и направился к краю стены. Когда он проходил мимо Цзин Лина, тот нахмурился, провожая его взглядом. — Ты столько лет звал меня старшим, а я тебя так ничему и не научил, — вдруг произнес Се Юнь, и в его голосе прозвенела легкая усмешка. — Кто узнает — скажет, что не заботился о младшем. — ... — лицо Цзин Лина смягчилось, но осталось настороженным. Помедлив, он сказал: — Глава секты уже связался с теми ничтожествами из Северной управы. Они ждут нас внизу у стены. Мне велено тебя вывести. Ты... — Сейчас, — тихо прервал его Се Юнь. Бледные лучи солнца скользнули по древку стрелы, и оно сверкнуло холодной сталью. Тетива была натянута до предела, изогнув лук полной луной. Острие стрелы было направлено прямо в сторону Шань Чао на поле боя.. — Стрелять умеешь? — спросил он. — ... — Цзин Лин вызывающе ответил: — Вроде как. А что? Научишь? Вдали Шань Чао, занесший меч, замер на коне, устремив взгляд на одинокий холодный блеск наконечника стрелы, сверкнувший над стеной. — Да, научу, — легкая улыбка тронула губы Се Юня. — Показываю только раз, смотри внимательно. Едва слова сорвались с его губ, Се Юнь внезапно развернул лук, вдохнул полной грудью — и отпустил тетиву! Вжжуух... Тетива издала протяжный звенящий звук. Се Юнь разжал руку — все пять ногтей треснули, железный лук разлетелся на части, которые упали на землю. В следующее мгновение стрела превратилась в Лазурного дракона, который на глазах у десятков тысяч людей с оглушительным ревом, потрясшим небо и землю, ринулся вперед! Солдаты у ворот в ужасе закричали, но было уже поздно. Даже самый быстрый и ловкий всадник лишь успел бы почувствовать, как убийственная стрела рассекает воздух, а гигантское тело дракона проносится над его головой. Вслед за этим огромный подшипник на вершине ворот разлетелся от удара драконьей головы, тяжелой как десятки тысяч дзиней, и рассыпался в мелкую пыль! Бух!.. Острие стрелы с глухим стуком глубоко вонзилось в городские ворота. Потерявшие опору массивные створки задрожали и рассыпая щепки во все стороны, обрывая канаты, на глазах у ошеломленных людей медленно начали крениться к земле. Ослепительное сияние, вспыхнувшее, когда в ворота вонзилась стрела, еще не успело полностью рассеяться в небе, как десятки тысяч воинов одновременно осознали невероятный факт. Чанъань пал. Город, державшийся на волоске, был взят. — Защитить императорский дворец! — яростный вопль императрицы У прокатился над полем. В ответ загудели боевые рога, возвещая о начале решающей атаки. Грохот копыт и повозок сотрясал землю, и ничто больше не могло остановить этот стальной поток, рвущийся к Дамингуну. ... И ослабленная империя Тан, пережившая столько бурь, под началом нового правителя вновь устремилась к вершине мировой власти.

***

Примечания

Лучше поздно, чем никогда. Размышления об алебардах... Именно размышления, автор не уточняет, а в тексте используется везде одно слово «алебарда» — 战戟. Алебарды с привычным широким трапециевидным лезвием к династии Тан уже почти не использовались в бою и были скорее знаком отличия для офицеров и стражников или церемониальным оружием. Возможно, в ритуале Фэншань императрице преграждали путь стражники с такими алебардами или когда Шань Чао прорывался из дворца в Лояне с Се Юнем за спиной, они были у стражи. На полях сражений — например, в Цинхае или при осаде столиц — Шань Чао держит в руках, скорее всего, другой вид алебарды, больше похожий на копье, у которого наконечник широкий как меч или острие с крюком.

Глава 102. Возведение на престол

Цзин Лин остолбенел, долгое время не в силах пошевелиться. — ... Схватить... схватить его! — только сейчас толпа пришла в себя, и повсюду раздались искаженные яростью и страхом крики: — Быстрее, схватить его! Воины бросились вперед, вокруг царил хаос. На фоне дымящихся повсюду сигнальных огней Цзин Лин увидел, как Се Юнь обернулся и улыбнулся ему. Се Юнь уже не был тем юношей в белоснежных одеждах, прекрасным и нежным, каким он его помнил. Но в этой улыбке, сквозь легкую грусть, читался какой-то юношеский задор и самодовольство, словно он и сам был доволен своим идеальным представлением. Вслед за тем он распахнул руки, подобно падающей белой птице, и, запрокинув голову, упал со стены на равнину! — Се Юнь! — вырвалось у Цзин Лина. Он бросился к зубцам стены, но увидел лишь, как белый силуэт мелькнул и исчез в клубах черного дыма. В тот же миг на поле боя Ли Цзинъе громко окликнул Шань Чао. Тот развернул коня и помчался сквозь встречный поток людей, подобный разлившейся реке! Бах!.. Взметнулись клубы пыли, когда Се Юнь приземлился. Копья тут же обрушились на него со всех сторон. Се Юнь поднялся, встряхнул рукавами, по инерции выхватил копье у одного из солдат и, подобно потоку бегущей воды или облаку на ветру, начал легко вращать его, взметнув смертоносный вихрь. Везде, где поднялся свирепый ветер, раздавались крики боли, все с кровотечением из рта и носа падали навзничь. — Дорогу!.. Черный жеребец рассекал человеческое море на две кровавые волны. Шань Чао резко натянул поводья, конь вздыбился, а затем, когда копыта с грохотом опустились на землю, Шань Чао наклонился, схватил Се Юня за талию и поднял его в седло! — Я просил ждать меня в таверне... Се Юнь небрежно отбросил копье, а низкий грудной голос Шань Чао, перекрывая грохот битвы, прозвучал у него за спиной: — Почему, когда я вернулся, тебя уже не было? Се Юнь долго не отвечал. Боевой конь мчался с бешеной скоростью, пыль сражения проносилась мимо, и лишь спустя долгое время он мягко проговорил: — Императора заточили во дворце Цзычэнь. Если поторопиться, еще можно опередить императрицу. *** Внутри и вокруг Императорского города уже были расставлены железные всадники Доблестной конницы. Когда пришла весть о пленении Юйвэнь Ху, у дворцовых ворот поднялась невообразимая суматоха. Как раз в это время гвардейцы Северной стражи, так и не дождавшиеся Се Юня у городских ворот, в крайнем беспокойстве вместе с авангардом Армии Поддержки Императора тоже добрались до Запретного города, и в этом хаосе, сами не зная, как так вышло, сцепились с давними соперниками... Северная управа долго хранила верность Небесной императрице, и хотя за время заточения Се Юня эта элитная гвардия не раз подвергалась гонениям, она еще не дошла до того, чтобы открыто выступить против У-хоу. Однако сейчас, схлестнувшись со старыми недругами из Доблестной конницы и ввязавшись в бой, Ма Синь и другие решили, что раз начали — надо идти до конца. Они ворвались в арсенал Северной управы, разобрали зажигательные стрелы и арбалеты, по примеру своего попутчика, главнокомандующего Хуайхуа, подняли знамя Армии Поддержки Императора и одним махом ворвались в Запретный город. Отряды Доблестной конницы, сражаясь одновременно с вооруженной до зубов гвардией Северной управы и волной наступающей Армии Поддержки Императора, очень скоро дрогнули под таким натиском. Совсем утратив боевой настрой, они вскоре обратились в бегство, и после нескольких яростных атак ворота дворца с грохотом рухнули. — В атаку!.. Город пылал. Густой дым застилал солнце, превратив величественный императорский дворец в настоящий ад крови и огня, словно поле битвы асуров. Шань Чао во главе войска ворвался в Дамингун и сразу направился ко дворцу Цзычэнь. На пути внезапно появился отряд стражников, но Шань Чао, не замедляя хода, на полном скаку врезался в их ряды — и взмахом меча сбил с коней сразу несколько человек! Се Юнь, держась за доспехи Шань Чао, увидел брызги крови, летящие навстречу, и резко отклонился в сторону. Это движение оказалось слишком резким — Шань Чао почувствовал его даже в пылу битвы. — Вперед! — крикнул он, пришпорив коня. Тот резко мгновенно ускорился, словно молния прорвавшись сквозь ряды врагов. Вслед за ним сотни всадников устремились вперед, их боевые кличи, лязг оружия и грохот копыт сотрясали землю. — Что случилось? — спросил Се Юнь. — Привык биться в одиночку. Забыл, что ты сзади, — бесстрастно бросил Шань Чао и, не ожидая ответа, взлетел по ступеням дворца прямо на коне! Бах!!.. Плотно закрытые дворцовые врата разлетелись вдребезги, внутренний засов, крутясь, пролетел по воздуху, врезался в мраморную ширму и разнес ее вдребезги. Несколько советников в зале с ужасом вскочили на ноги и увидели, как в проеме, залитом светом, всадник спрыгнул с коня и уверенным шагом вошел в зал Цзычэнь. Чжан Вэньгуань заслонил собой ложе императора и дрожащим голосом пролепетал: — Мятежник!.. Ты посмел поднять руку на Сына Неба?! Я с тобой схвачусь насмерть! Несколько седобородых советников, сгрудившись позади, громко поддержали его. Но в следующий миг человек остановился в центре зала и преклонил колено. Они увидели холодное, но благородное лицо: — Ваш подданный Шань Чао опоздал с защитой. Прошу наказания, Ваше Величество. В зале воцарилась гробовая тишина. Император, дрожа, выглянул из-за спины Чжан Вэньгуаня. За последний месяц он стал совсем дряхлым и изможденным. Наконец раздался его хриплый, срывающийся всхлип: — Любимый подданный не предал Нас!.. Советники разрыдались. — Известите князя Ин — Сын Неба в безопасности! Немедленно отправьте тысячу воинов для защиты Зала Цзычэнь! — Где императрица? Защитите князя Чжоу и князя Цзи! Закрыть южные врата Запретного города! — Строжайше запрещено тревожить простой народ и грабить дворец! Нарушители будут немедленно казнены! Приказы один за другим разлетались из Зала Цзячэнь. Император, слегка успокоившись, велел созвать чиновников для защиты. Советники приподняли его дрожащими руками и усадили, облокотив на изголовье. Сделав несколько глотков лекарства, он вдруг заметил в дальнем углу зала за спиной Шань Чао человека, который невозмутимо стоял, обхватив предплечья. Император настороженно прищурился: — Кто там? Се Юнь неторопливо вышел вперед, слегка склонился в поклоне и с улыбкой произнес: — Приветствую Ваше Величество. — Ты?! — император в ярости опрокинул чашу с лекарством, и она со звоном упала на пол — Генерал Шань! Немедленно вывести этого изменника! Шань Чао бросил пристальный взгляд на невозмутимого Се Юня, затем решительно шагнул вперед, как будто ненароком загородив его спиной: — Ваше Величество, не тревожьтесь. Начальник Се уже давно перешел на нашу сторону. Все это время он находился под домашним арестом во дворце по приказу императрицы. И недавно именно командующий Се, рискуя жизнью, помог войскам, верным престолу, открыть городские ворота. Это позволило нам своевременно прибыть для поддержки Вашего Величества... Император все еще колебался, в его глазах читалось подозрение, однако Се Юнь лишь молча улыбался, а его взгляд был прикован к крепкой спине Шань Чао. — Великий генерал! — в этот момент в зал ворвался заместитель Шань Чао и сдавленно выкрикнул — Две тысячи мятежников, охраняющих Небесную императрицу, движутся сюда! Лица всех присутствующих во дворце исказились ужасом, а покрытое морщинами лицо императора мгновенно стало землисто-серым. — Не беспокойтесь, — внезапно твердо сказал Се Юнь. — Элитные гвардейцы Северной управы сейчас заняли позиции вокруг дворца. Вместе с сотней всадников, которых привел великий генерал Шань, мы сможем сдержать мятежников какое-то время. Бо́льшая часть внешней территории Запретного города сейчас под контролем войск, верных престолу. Как только подойдет подкрепление князя Ин, все мятежники будут разгромлены. Не нужно переживать. Он сделал паузу и направился к выходу: — Пусть генерал Шань остается здесь для личной защиты Вашего Величества. Позвольте Вашему слуге выйти и командовать воинами в предстоящей битве... Но с Шань Чао с тихим хлопком схватил Се Юня за запястье. Се Юнь слегка нахмурился, но Шань Чао уже вытащил императорский меч и опустился на одно колено перед ложем императора: — Ваше Величество! Небесная императрица истребляла преданных и честных чиновников, как ласточка, клюющая императорских внуков; она удерживала Ваше Величество под домашним арестом и покушалась на алтари земли и злаков. Если не вырвать с зло с корнем, боюсь, после Вашего ухода последствия будут губительны. Ваш слуга совершает смертное преступление, но желает этим императорским мечом Шанфан, казнить Небесную императрицу за пределами зала и просит Ваше Величество издать указ! Каждое его слово падало, словно тяжелый камень, приводя в смятение всех присутствующих во дворце. Крики и шум схватки все приближались; за дверями зала разгорелась ожесточенная битва. Звон оружия и ржание коней со всех сторон проникали в великолепный, сверкающий золотом зал Цзычэнь. Император учащенно и тяжело дышал, но, вопреки ожиданиям, не согласился сразу, а медленно покачал головой: — Не надо спешить. Сначала мы... должны назначить наследника престола. С глухим стуком все советники опустились на колени. Се Юнь, стоявший за спиной Шань Чао, слегка изменился в лице. — Наследный сын Ли Сянь, с обликом, отмеченным небом, одаренный и прекрасный от природы, в соответствии с канонами и церемониями внимающий мнению подданных... С почтительностью возвещаю Небу, Земле, храмам предков и алтарям земли и злаков, жалую ему грамоту о назначении и нефритовую печать, провозглашаю наследником престола, да займет он должное место в Восточном дворце… Император зашелся в кашле. Чжан Вэньгуань, подполз к нему на коленях на несколько шагов и с горечью воскликнул: — Ваше Величество! Но император отмахнулся и продолжил: — Великий генерал Хуайхуа Шань Чао, безупречный в добродетели и непоколебимо преданный, не раз спасал Нас в моменты опасности. За неоценимые заслуги перед алтарями земли и злаков нашей Великой Тан ныне жалуется титулом князя Пин, назначается начальником Палаты дворцовых дел, равным третьему чину секретариата и канцелярии, и командующим Левым и Правым гарнизонами ворот Сюаньу. Цинь-цы! ...Даже Шань Чао на мгновение остолбенел. Неужели ему действительно пожаловали титул кровного принца? Однако мимолетное оцепенение сменилось горькой усмешкой — если бы он с рождения рос в столице, то уже давно получил бы подобный, ничего не стоящий княжеский титул. Теперь получается, он к тому же и пришел, только другим путем. Но если бы император в этот критический момент узнал о его происхождении, он бы вряд ли обрадовался и признал родней. Скорее ужаснулся бы и постарался любым способом устранить эту огромную угрозу... — Ваше Величество, — Шань Чао низко склонил голову устремив спокойный взгляд на позолоченную плиту под ним, — прошу простить, но я не могу принять этот указ. Император с недоумением спросил: — Почему? — Все, чего Ваш подданный желал в жизни, — это удалиться в пустынные северные земли. Богатства Чанъаня для него — преходящий дым и облака. Когда это дело будет завершено, прошу Ваше Величество позволить ему сложить меч и уйти в отставку. Он будет бесконечно благодарен С этими словами Шань Чао аккуратным и четким движением опустился на колени, коснувшись лбом пола. На этот раз остолбенел император: — Мы собирались возложить на тебя, любимый советник, обязанности регента, почему... почему же ты так поступаешь?! — Происхождение Шань Чао окутано тайной, он жаждет узурпировать власть, а Ваше Величество осмеливается назначить его князем-регентом под чужим именем... Неужели Вы готовы потерять трон?! Все обернулись. Небесная императрица всей тяжестью опиралась на шатающиеся дворцовые ворота в роскошном придворном платье, запятнанном кровью. Последний телохранитель рядом с ней с торчащей в спине стрелой, обливаясь кровью, рухнул замертво! Снаружи, на ступенях Зала Цзычэнь раздался громкий топот — Ма Синь, У Тин и другие, окутанные убийственным намерением, ворвались в зал с криками: — Берегите императора! — Командующий, осторожно! Придворные вскочили в панике. Лицо императора задрожало, но он не успел издать ни звука — как в золотом зале сверкнула ослепительная ледяная вспышка — меч Шанфан с громким звоном покинул ножны. Шань Чао двигался так быстро, что это почти невозможно было уловить взглядом, все видели лишь его размытый силуэт, и в следующий миг он уже возник перед Небесной императрицей! — Этот удар был немыслимой дерзостью. Без императорского указа казнить императрицу — действия Шань Чао были самоуправством, святотатством, карающимся смертью. Однако в тот миг никто не успел среагировать, даже сама императрица лишь ощутила, как леденящий клинок обрушился на нее сверху, и в мгновение ока оказался прямо перед глазами... Данн!!.. Оглушительный звук скрестившихся клинков прокатился по Залу, долго не затихая. Острие меча замерло всего в одном цуне от межбровья императрицы. Атака Шань Чао остановилась. Он опустил взгляд ниже. Меч Шанфан был заблокирован окровавленным стальным клинком, а человеком, державшим этот клинок, оказался... Се Юнь. В миг, когда кровь готова была залить пол на пять шагов, Се Юнь выхватил меч у Ма Синя, стремительно бросился вперед и заблокировал этот смертоносный удар! — ... — Шань Чао впился в Се Юня пронзительным ястребиным взглядом. — Зачем? — наконец прошептал он так тихо, что слышно было только им двоим.

***

Примечания

«начальник Палаты дворцовых дел, равным третьему чину секретариата и канцелярии, и командующий Левым и Правым гарнизонами ворот Сюаньу» Если коротко — царь. Просто царь. Назначение в целом дает ему беспрецендентное влияние — при дворе (неограниченный доступ ко всем делам внутренних покоев и к императору), политическое (право голоса при принятии решений и указов), военное (командование всем элитным столичным гарнизоном). И звучит громко, и наказывать удобно. Где что не так пошло — виноватых искать не надо, Шань Чао один сразу за все отвечает. К слову, в 79 главе гарнизоны Сюаньу были преобразованы в гвардию Юйлинь и введены в состав Северной стражи. Так что тут сложно сказать, то ли это опечатка автора, то ли нам показывают, что Шань Чао, подобно лоянскому Лазурному дракону, отныне охраняет полностью весь Чанъань — и столицу, и Запретный город (внешний и внутренний). Палата дворцовых дел отвечала за повседневную жизнь, личный комфорт и безопасность императора: продовольствие и трапезы, лекарства и лечебницы, одеяния, охрана внутренних покоев. Гарнизоны Сюаньу — элитные подразделения, преданные лично императору, охраняющие столицу и внешние территории Запретного города, участвующие в церемониях и ритуалах. Секретариат разрабатывал и издавал императорские указы, канцелярия — проверяла и одобряла их, могла их оспаривать. Третий чин приравнивает его по статусу к главам секретариата и канцелярии, дает возможность редактировать и согласовывать императорские указы, иметь право голоса на советах.

Глава 103. Происхождение

— Что это значит?! — император изо всех сил ударил по ложу и направил дрожащий палец на императрицу: — Я вижу, что это ты пытаешься узурпировать власть! Моя династия Тан погибнет от тебя! Императрица У глубоко вздохнула, осознав, что уже не владеет ситуацией. Она не взглянула на императора, даже не посмотрела на других в зале. Внезапно она подняла руку и рукой в наперстниках оттолкнула клинок меча с такой силой, что половина роскошного украшения была отсечена и с легким звоном упала на пол. — Мой родной сын, — ледяным тоном отчеканивая каждое слово, произнесла она, — вознамерился отнять мою жизнь и поднял на меня меч! Император с изумлением воскликнул: — Что ты несешь?! Шань Чао резко закрыл глаза. Он понимал: пока эти слова не были произнесены вслух, у него еще оставалась возможность оставить все и вернуться в степи Северной пустыни. Но раз они прозвучали — все изменилось. Сбылось то, о чем говорил ему когда-то Се Юнь: если не подняться к самой вершине Зала Цзычэнь — он будет раздавлен бесчисленными шестернями власти. Медленно он опустил Лунъюань, вложив клинок в ножны. — Ваше Величество когда-то приблизило Шань Чао именно потому, что у него не было ни семьи, ни связей, он был чист происхождением и не замешан в столичных интригах, — на губах У-хоу появилась легкая насмешливая улыбка. — Но Ваше Величество не знали... что человек, который с войсками ворвался в столицу — сын покойного императора и мой. На фоне приглушенных возгласов она с усмешкой взглянула на Шань Чао и гордо подняла подбородок. — В день, когда родился этот ребенок, здоровье покойного императора, уже начавшее улучшаться, внезапно резко ухудшилось. Юань Тяньган из Императорской обсерватории вычислил, что судьба младенца несет угрозу правителю. Потому покойный император, отверг его и приказал, чтобы заместитель командующего Северной управой Сун Чун отвез его в Северную пустыню. Впоследствии Сун Чун также был убит тайными слугами императора, чтобы не осталось никаких следов. — Когда я была сослана в монастырь Ганье, в сердце моем еще теплилась надежда на чувства Вашего Величества, потому я не смела открыть миру существование этого ребенка. Когда я вернулась во дворец и стала императрицей, как раз случилось так, что Се Юня сослали на северную границу. Я приказала ему найти следы моего сына в архивах Северной управы и позаботиться о нем... Лицо императора то бледнело, то краснело. Он не мог вымолвить ни слова. Даже обычно хитроумные и мудрые советники были в шоке. Чжан Вэньгуань выглядел так, будто его ударило молнией, и лишь через мгновение прошептал дрожащим голосом: — С...се Юнь... это правда? Ответ Се Юня был спокоен и тверд: — Генерал Шань Чао действительно сын императрицы. У меня есть многолетняя переписка с Ее величеством как доказательство. — ...Сколько писем? — Около сотни. Чжан Вэньгуань потерял дар речи. — Как это... как это возможно? — хрипло пробормотал император. Императрица У проигнорировала его и с холодной усмешкой спросила: — Теперь, когда Ваше Величество знает правду о происхождении Шань Чао, Вы все еще доверяете ему? Все еще хотите, чтобы он был Вашим регентом? Император продолжал качать головой: — Вдор... Полная чепуха... Рождение сына у наложницы — событие большой важности, как могли Мы не услышать о нем ни единого звука? Этот вопрос действительно попадал в самую точку, но императрица У не дрогнула: — Потому что я зачала его вскоре после кончины великой императрицы-матери Чу при императоре Тай-цзуне, когда все соблюдали обет воздержания. К тому же покойный император был тяжело болен, и придворные лекари строго запрещали ему посещать гарем. По этим причинам все держалось в тайне. А Вы, Ваше Величество, в то время как раз возглавляли поход на Ляодун — откуда Вам было знать о делах во внутренних покоях императора? У императора перехватило дыхание, а императрица решительно продолжала: — После того как Сун Чун отвез младенца в Северную пустыню, покойный император приказал теневым стражам убить его. Если Ваше Величество не верит, можете спросить господина Инь Кайяна... Ах, да, падение Лояна тоже не обошлось без его содействия. Похоже, теневые стражи уже давно встали на сторону генерала Шаня. ... «Темные врата» всегда служили только правящему императору. Эти слова императрицы стали последней каплей, укрепившей подозрения императора. Его изможденное лицо потемнело еще больше. Шань Чао же лишь молча стоял, опираясь на меч. — Бывший начальник Северной управы, вышедший в отставку Шао И, — снова заговорила императрица У. — В те годы он был непосредственным начальником Сун Чуна и тоже кое-что слышал об этой истории. Ваше Величество может призвать его для допроса. Ну как? Император и советники беспомощно переглянулись. Жаль, что Пэй Янь уже мертв, Лю Жэньгуй переметнулся на сторону рода У, а Дай Чжидэ в тюрьме. Из оставшихся главных советников только Чжан Вэньгуань мог принимать решения. Он торопливой неверной походкой вышел за дверь и приказал страже: — Немедленно доставить старейшину Шао во дворец на аудиенцию к Его Величеству! В углу, оставаясь незамеченным, Се Юнь слегка повернул голову и беззвучно, одними губами, отдал приказ У Тину, стоявшему на посту у дверей зала: — Убей. У Тин остолбенел от изумления, затем кивнул и бесшумно исчез за дверями. В тот момент смятение в Чанъане еще не утихло, город был окутан дымом сигнальных огней. Императорским стражникам потребовалось время, чтобы найти коней и выполнить приказ. Прошло время, достаточное для полноценной трапезы, прежде чем они поспешно вернулись. Однако, выслушав их доклад, лицо Чжан Вэньгуаня исказилось, и лишь спустя мгновение он с трудом выдавил: — Докладываю Вашему Величеству, старейшина Шао... он... повесился! В зале Цзычэнь воцарилась гробовая тишина, было слышно только хриплое, похожее шум кузнечных мехов, дыхание императора. Шань Чао поднял взгляд на Се Юня и столкнулся с его спокойным, глубоким взглядом. Они смотрели друг на друга несколько мгновений, затем Шань Чао почти неслышно вздохнул. Ему вспомнилось, как много лет назад, на долгом и тяжелом пути в тысячи ли из степей Северной пустыни в столицу, перед самым входом в Чанъань, они заночевали под открытым небом. Се Юнь обнимал его, тогда еще совсем юного, согревая; ветер середины зимы носился над равниной, лунный свет заливал далекие холмы бледным сиянием. Легкий вздох Се Юня, в котором не оставалось ни капли тепла, коснулся его уха: — Вот если бы ты был сыном нынешнего императора... ... «Если бы ты был сыном нынешнего императора, всех эти разлук, невзгод, смут и кровопролитий не было бы с самого начала». Шань Чао знал, что он никогда не терпел уз и ограничений, особенно в юности. Но тогда он впервые в жизни ощутил в сердце легкую горечь от несправедливости и стыда. Родился бы он на пару лет позже или был бы просто сыном зажиточной семьи, не пришлось бы Се Юню ценой невозможных усилий растить его. Смог бы он тогда обеспечить этому человеку спокойную и обеспеченную жизнь? Шань Чао поднял голову, вдохнул и мягко произнес: — Ваше Величество, у Вашего подданого есть слово. Император резко повернулся к нему, его взгляд стал ледяным и оценивающим. Но, как ни смотри, Шань Чао был удивительно похож на недавно отравленного наследника Ли Хуна. — Ваш подданный был брошен в детстве и вырос в Северной пустыне. Позже, встретив командующего Се, я действительно слышал, что моей матерью называют нынешнюю императрицу, — Шань Чао сделал паузу. — Но тогда мне говорили, что моим отцом был не покойный император, а... Вы. Первой реакцией императора было возмущение, но прежде чем сказать хоть слово, он покраснел. Потом побледнел и застыл, потеряв дар речи. — Чушь! — в ярости закричал один из главных советников: — Как ты смеешь порочить имя Сына Неба, приписывая ему грех с оленихой?! Немедленно замолчи! Но Шань Чао спокойно парировал: — Если это неправда, зачем бы меня сослали в пески? Советник онемел и непроизвольно обернулся к императору — но тот сидел с фиолетовым лицом, не в силах вымолвить ни слова. — Се Юнь, это ты его научил? — с ядовитой насмешкой спросила императрица. — Ты внушил ему, что его отец — нынешний император? Однако Се Юнь сохранял невозмутимость, почтительно склонившись в легком поклоне: — Ваш подданный не смеет строить догадок о царской крови. Но именно так мне говорила Ваша светлость много лет назад. Императрица возмущенно воскликнула: — Вранье! Когда я говорила такое?! Если бы он был сыном нынешнего императора, разве покойный государь позволил бы ему взойти на трон? Разве не задушил бы младенца в колыбели? — Мысли покойного императора Вашему подданному тем более не дано постичь. Но если это действительно его сын, разве покойный император из-за каких-то слов Палаты астрономии выбросил бы императорскую кровь на край света? Чем это отличается от убийства? — Ты! В Зале поднялся хаос. Императора трясло крупной дрожью, он не мог вымолвить ни слова. Придворные в страхе окаменели, не смея издать ни шороха. Со дворцовой площади доносились отрывистые крики сражения и призывы тушить огонь. Едкий дым и запах крови просачивались сквозь щели, заполняя зал. — Донесение, — евнух, спотыкаясь и падая, влетел в зал. — Ваше Величество! Мятежники разгромлены! Князь Ин с войском прибыл на защиту и уже оцепил дворец Цзычэнь! Чжан Вэньгуань, словно узрев спасителя, воскликнул: — Ваше Величество, прикажете допустить князя Ин к аудиенции? ...Момент был очень сложным. Император понимал, что жить ему осталось недолго, а наследника все еще не было. Князь Чжоу был слабым и нерешительным правителем, который мог только плакать, глядя как его жену морит голодом императрица У. Шань Чао же был тверд, прямолинеен и предан, к тому же под его командованием было триста тысяч воинов Армии Поддержки Императора, и был лучшим кандидатом в регенты при князе Чжоу. Что еще важнее, влияние императрицы при дворе глубоко, и новый император не сможет искоренить его в одночасье. Среди всех чиновников только Шань Чао, имеющий войска в подчинении, был достаточной силой, чтобы противостоять оставшимся приверженцам императрицы У. Но теперь, когда выяснилось что этот самый Шань Чао — возможно, сын покойного императора... или даже его собственный... Все его достоинства вмиг превращались в смертельную угрозу. Его преданность трону становилась расчетливой выдержкой. Его воинская доблесть — неконтролируемой мощью. И куда страшнее было то, что в союзе с князем Ин они только что захватили Чанъань, их влияние было на пике. Стоит лишь пожелать и он свергнет династию раньше, чем перевернутся песочные часы. — Ваше Величество? — снова окликнул Чжан Вэньгуань. — ... Не впускать. Чжан Вэньгуань остолбенел. Император пошевелился, на мгновение на лице его промелькнула тень, но он быстро овладел собой и, обращаясь к Шань Чао, произнес с напускным спокойствием: — Вопрос императорской крови слишком важен, чтобы решать его поспешно. С завтрашнего дня начнется тщательное расследование... Придется на время, любимый подданный, причинить тебе неудобства. Шань Чао ответил с безупречной почтительностью: — Ваше Величество совершенно правы, Ваш подданный лишь желает служить верно, не имея иных чаяний. ... Еще давно у императора уже зародилось смутное ощущение, что Шань Чао похож на наследника престола. Неизвестно, было ли это игрой воображения, но теперь, глядя на него, он находил все больше сходства не только с наследным прицем Ли Хуном, но и с князем Юном, и с князем Чжоу. Более того, линии его носа, губ и даже овал лица, когда он склонял голову, смутно напоминали императору его самого в молодости... А вдруг он и вправду его сын? Император поспешно отогнал эту мысль, но семя сомнений уже пустило корни в его сердце. Спустя мгновение он криво усмехнулся, словно над собой самим: — Мое нынешнее здоровье, видимо, уже на исходе... Любимые чиновники, выслушайте меня до конца. — Генерал Шань и князь Ин, поднявшие войска для спасения трона, совершили великую заслугу перед империей. Об этом подобает объявить по всей Поднебесной и вознаградить по заслугам. Но сегодня я уже не в силах... Повелеваю: вначале объявить всем гражданским и военным чинам, а потом заключить Небесную императрицу во дворце Циннин, выставить дневную и ночную стражу, не допуская тайной передачи сообщений... Императора сотряс мучительный кашель. Лишь спустя долгое время он с трудом отпустил советников, сознание его уже туманилось: — Завтра… завтра в зале Ханьюань состоится большая аудиенция, где мы совместно обсудим… совместно обсудим важные дела. «Какие важные дела?» «Объявление указа о наследнике престола, привлечение императрицы У к ответу, вознаграждение по заслугам?» «Так жаловать ли тогда Шань Чао титул князя Пин? А если не жаловать, возможно ли на глазах у всей Поднебесной поднести ему чашу с ядом?!» Все — и жизнь, и смерть — откладывалось до завтрашнего дня для окончательного решения. Лица нескольких чиновников выражали целую гамму эмоций. Только Шань Чао твердо ответил: — Подданый повинуется Вашей воле, — затем развернулся и вышел. В миг, когда он проходил мимо Се Юня, их взгляды встретились в немом диалоге, словно передав тысячу невысказанных слов. Се Юнь опустил длинные густые ресницы. Шань Чао задержал на нем взгляд чуть дольше, затем — с Лунъюанем и мечом Шанфан за спиной, с кроваво-красной тигриной биркой на запястье, в доспехах, еще пахнущих кровью, — сделал широкий шаг за порог зала Цзычэнь.

Глава 104. Кончина

Вокруг Зала Цзычэнь звуки сражения уже утихли, но черный дым еще не рассеялся. Неподалеку воины сновали туда-сюда, таская воду для тушения пожаров и мытья залов. Засохшая кровь окрашивала воду в розовый цвет, и стекала по ступеням из белого нефрита в траву. Шань Чао остановился и с легкой улыбкой произнес: — Мастер Инь. Мужчина в черных одеждах, стоявший впереди, обернулся и с такой же улыбкой отдал приветственный поклон: — Князь Пин. Они рядом друг с другом пошли к дворцовым воротам. Солдат с водой, согнувшись, пролетел мимо. Шань Чао невозмутимо произнес: — Этот титул больше упоминать не стоит. После завтрашней утренней аудиенции не факт, что моя голова останется на плечах… На этот раз Вы, господин Инь, сделали совсем неудачную ставку. Уголки губ Инь Кайяна дрогнули в усмешке: — Пустяки. Если бы я сдавался при первых признаках неудачи, разве мог бы называть себя игроком? Ставки только повышаются. Они несколько мгновений смотрели друг на друга, словно заключив безмолвную сделку. Инь Кайян первым сделал вежливый жест: — Прошу. — «Темные врата» много лет заправляли в Восточной столице. Быстрое восстановление порядка в Лояне — Ваша заслуга, — Шань Чао говорил непринужденно, будто вел светскую беседу. — Если бы не Ваша мощная поддержка, Южная армия, вероятно, все еще стояла бы лагерем у стен Лояна. Такую заслугу нельзя не отметить. Инь Кайян скромно отмахнулся: — Не стоит. Не стоит. — Вспоминая прошлое, в «Кузнице мечей» между нами и сектой «Духов и призраков» было много недоразумений, и позже на горе Тайшань тоже не обошлось без трений… — К чему ворошить давно минувшее? Все это были лишь недоразумения. Инь Кайян и впрямь был выдающимся стратегом. Шань Чао это понял. Не зря же в свое время «Темные врата», поддерживая Ли Тая, князя Вэй, после восшествия на престол нынешнего императора смогли не просто выжить в столице, но и процветать. Его искусство оценивать ситуацию и приспосабливаться поистине не знает себе равных. — Однако, — Шань Чао резко сменил тему, — у меня есть одна просьба, к которой я вынужден просить Вас, господин Инь, отнестись со всей серьезностью. Инь Кайян стал серьезен: — Прошу, говорите. — Командующий Се растил и наставлял меня долгие годы, его доброта ко мне безгранична. За эти чувства я не могу не отплатить... Шань Чао многозначительно замолчал. Инь Кайян на мгновение опешил, затем рассмеялся: — Думаете, я попытаюсь тайно навредить Се Юню? Конечно, речь шла не только о вреде здоровью, но Шань Чао не стал уточнять, лишь уставился на него с улыбкой: — Есть одна вещь, которая всегда меня крайне интересовала, господин Инь. — Да? — Се Юнь не раз вставал на пути «Темных врат», а сейчас и вовсе находится с вами в состоянии открытой вражды. Неужели Вам в самом деле не хочется убить его и покончить с этим раз и навсегда? Инь Кайян замедлил шаг, словно погрузившись в воспоминания, но это длилось лишь мгновение. Шань Чао увидел, как он с самодовольной усмешкой взялся за свой подбородок и медленно произнес: — По правде говоря, у каждого в юности бывают легкомысленные увлечения... И откровения такого рода… не для посторонних ушей. — ?.. — Было время, — наконец признался Инь Кайян, — когда я подозревал, что Се Юнь — мой кровный сын. Шань Чао чуть не споткнулся. — Но когда я убедился, что он действительно Лазурный Иньтянь, я понял, что это невозможно. И, признаться легенда об усовершенствовании печати Сюаньу печатью Лазурного Дракона долгое время меня прельщала, но в конечном счете я так и не решился на это по разным причинам. На состязании у горы Тайшань я пытался провернуть этот план в последний раз, но тогда явилась Древняя драконица... Что с Вами? Лицо Шань Чао исказилось — он испытывал одновременно и неловкость, и желание рассмеяться, и изо всех сил сдерживал себя — Ни... ничего... Инь Кайян смотрел на него с недоумением, словно не понимая, почему такая, пусть и двусмысленная, но все же ошибка, вызвала такую реакцию. Спустя мгновение он словно кое-то припомнил: — И все же, главная заслуга в том, что вы вошли в Чанъань по праву принадлежит Се Юню. Если бы не та стрела… Шань Чао, погасив улыбку, кивнул: — Верно. — Вы видели тот выстрел? — Естественно. Шань Чао почувствовал, что за словами Инь Кайяна скрывается какой-то намек, который тот хочет ему передать. Однако, помолчав несколько мгновений, он лишь увидел, как Инь Кайян отвел взгляд и покачал головой с легкой грустью и сожалением: — Я тоже видел... Затем, не обращая больше внимания на Шань Чао, он лишь бросил многозначительную фразу: — Не стоит беспокоиться. Сегодня ночью все решится. После этих слов он бесшумно скрылся за дворцовыми воротами. *** Внутри и снаружи ворот Миндэ были сплошные руины. Упавшие гигантские створки врат по приказу Ли Цзинъе были взяты под строжайшую охрану, солдаты с алебардами непрерывно обходили территорию. Инь Кайян стоял посреди этого хаоса, долго высматривая что-то, и наконец в щели между обломками заметил то, что искал. Это была стрела со стальным оперением и древком. На глазах тысяч свидетелей она разбила железный поворотный механизм и вонзилась в шатающиеся ворота, став последней каплей, переполнившей чашу. Инь Кайян с усилием вытащил острую стрелу из трещины. Как он и предполагал, на ее наконечнике была закреплена треснувшая синевато-золотистая пластинка, которая переливалась на солнце, словно редкая драгоценность. Чешуйка Лазурного дракона. *** Шань Чао, вопреки обыкновению, не приказал своим тремстам тысячам воинов Армии Поддержки императора отойти и разбить лагерь за городом, а оставил их прямо в Чанъане. Сам же, во главе двух тысяч отборных всадников, под предлогом защиты императора разместился во дворце Дамингуна. Что было в мыслях у Шань Чао, не знал никто. Но его решительная позиция была очевидна для всех. — Се Юнь При свете масляной лампы Шань Чао отложил кисть и мягко улыбнулся. Шаги в коридоре замерли. Дверь открылась, и Шань Чао спросил с улыбкой: — Почему не заходишь? Се Юнь с дворцовым фонарем в руке молча стоял в лунном свете, от него веял легкий аромат лекарств. Шань Чао сам провел его в комнату, закрыл дверь и спросил: — Ты ужинал? Я думал, ты уже отдыхаешь… Как это ты пришел ко мне по своей воле? Последние слова прозвучали одновременно и радостно и насмешливо. Се Юнь, будто очнувшись, вздохнул: — Неизвестно, не казнят ли меня завтра. Пришел повидаться с непутевым учеником в последний раз. Шань Чао усадил его на кровать и, не тревожа слуг, сам налил горячий чай, затем порылся в ящиках, достал пару блюдец с сушеными фруктами и сладостями, нетронутыми днем, и аккуратно расставил на маленьком столике перед ним: — Больше ничего нет. Когда жизнь наладится — тогда угощу тебя как следует. — ... — Се Юнь поднял бровь: — Не боишься, что завтра на аудиенции поднесут яду? Конечно же, нет. Шань Чао отложил военные донесения, вплотную подсел к Се Юню. Увидев, что тот даже не думает отодвигаться, скрестил длинные ноги под собой на кровати, обнял Се Юня за плечи и с притворной грустью произнес: — Боюсь!.. Но раз уж я не зарубил императрицу, меня неизбежно втянуло в эту мутную воду. Если уж и вправду прикажут принять яд, разве страх что-то изменит? Он сьел один кедровый орешек, а другой очистил и протянул Се Юню — точь-в-точь как старики на севере, по вечерам сидящие на кане и болтающие о пустяках. Се Юнь какое-то время смотрел на орешек, затем с безразличием принял его. — Как твоя рана? Покажи. Се Юнь отстранил его руку: — Какая рана? Тебе показалось. Лучше о себе позаботься... — Я видел! Вот здесь! — Шань Чао настойчиво прижал ладонь к его груди. Раздвинув ворот, он ощутил запах лекарств, но сквозь бинты разглядеть ничего не удалось. Снимать их он боялся, чтобы не повредить рану, и замялся. Се Юнь поправил одежду и спокойно пояснил: — Небесная императрица в порыве хотела меня убить, но не смогла решиться... Ничего, я знал, что не сможет. Лицо Шань Чао помрачнело. Се Юнь с силой уперся пальцем в его грудь, заставив его чуть отклониться: — Простая царапина, не стоит внимания. Если бы рана была серьезной, разве я смог бы натянуть лук на городской стене? — Твой выстрел был действительно… — Шань Чао хотел было восхититься, но резко одернул себя: — Больше не смей так перенапрягаться. Завтра велю раздобыть дворцовые снадобья, подлечим тебя. Я слышал когда-то, что у Небесной императрицы целые кладовые, набитые редкими травами. Грех не воспользоваться. — Если завтра мы умрем вместе, стоит ли волноваться о какой-то царапине? — Как такое может быть? — Император хочет расчистить путь для князя Чжоу. Разве станет он щадить тебя, внебрачного сына с огромной армией, и меня — мятежного чиновника с непонятными намерениями? Шань Чао между делом взял несколько кедровых орешков и сунул их Се Юню в рот: — Ешь уже. Если даже еда не может закрыть тебе рот, осторожней, закрою чем-нибудь другим. — ... Шань Чао добавил: — Если такой день и впрямь настанет, останется лишь, забрав тебя, прорываться из дворца и пуститься в бега. Прожить лишний день — уже победа… Се Юнь фыркнул, собираясь отпустить колкость, но в неярком свете лампы черты Шань Чао казались очень решительными, сквозь тонкую ткань проступали налитые мускулы, а от всей его фигуры веяло въевшимся духом стали и крови. И почему-то в глубине души у Се Юня вдруг похолодело, и поднялась непонятная, горькая тоска. — Ты… — Се Юнь не удержался от вопроса и запнулся, подбирая слова: — Путь, который я выбрал для тебя... Ты идешь по нему по своей воле? Сейчас все зашло слишком далеко, чтобы говорить о желании — хочешь не хочешь, придется прорываться хоть горы мечей и море огня. Се Юнь был не из тех, кто задает подобные пустые вопросы. Но сегодня он вел себя необычно, и Шань Чао разглядел истинный смысл, скрытый за этими словами: «Разве не я завлек тебя на этот путь, с которого нет возврата? Неужели ты не ненавидишь меня?» Шань Чао смотрел на Се Юня, и во взгляде его плескалась насмешливость, но за ней таилось нечто гораздо более глубокое и сильное. Спустя мгновение он тихо улыбнулся: — В последнее время я часто вспоминаю прошлое. Вспоминаю, как ты сказал мне в Северной пустыне, что горы и реки необъятны, но место, куда человек может отступить, — всего лишь квадратный цунь. В конце отступления я не только обреку себя на гибель, но и увлеку в ад всех, кто стоит за мной... Каждый раз, когда я думал об этом, я находил в твоих словах неточность. Се Юнь удивился: — Какую неточность? — Тогда за мной стоял только ты. Тебе достаточно было убить меня — и ты мог вернуться в столицу и наслаждаться почетом и богатством. Обрекая себя на гибель, для тебя я открыл бы путь к блестящей карьере. ... — Ты — единственный, кто мог оказаться в аду. И не из-за того, что я отступил. А сопровождая меня по собственной воле на моем пути вперед. Шань Чао сменил позу и накрыл своими ладони Се Юня, сжимавшие чашку с чаем: — ... Как в то время, когда ты прорывался со мной через тысячи ли, возвращаясь в столицу. Под его взглядом Се Юнь неловко отвел глаза: — Сколько лет прошло, не стоит постоянно вспоминать. — Я и не вспоминаю постоянно, — ответил Шань Чао. — Просто думаю, что если бы не встал на этот путь, много лет назад уже умер бы среди северных песков или от той чаши с ядом в монастыре Цыэнь. Человек, который должен был уметь дважды, и лишь благодаря тебе владеет этой жизнью, разве имеет право капризничать? Уголок рта Се Юня дернулся. Он хотел что-то сказать, но не знал, с чего начать, и спустя мгновение с трудом сдержал улыбку: — Это неправильное слово... Ладно. Что ты теперь намерен делать? Если император и впрямь задумает тебя устранить, ты что, покорно примешь смерть? Шань Чао с безмятежным видом съел изюминку, нашел ее необычайно сладкой, глаза его загорелись, и он набрал полную горсть, протягивая Се Юню: — Нет, конечно. — Из дворца сообщили, что сегодня у императора сильный жар, но, даже больной, он настоял на аудиенции с князем Чжоу, — Шань Чао усмехнулся. — Думаю, прямо сейчас они как раз решают мою участь. *** Император и впрямь вызвал к себе Ли Cяня, князя Чжоу. В Зале Цзычэнь стоял такой густой запах лекарств, что нечем было дышать. Хотя был конец июня, окна и двери были плотно закрыты, на кровати больного лежало толстое стеганое одеяло, распространяя невыразимый тяжелый дух. Лицо императора было восковым, обескровленным, его покрытая морщинами рука дрожала, когда он махнул кистью: — Непременно нужно убить. Ли Сянь, стоявший на коленях у императорского ложа, вздрогнул: — Отец-император!.. — Завтра указом Мы объявим тебя наследником престола, императрицу заключим под стражу, ее сообщников подвергнем допросам. Шань Чао по-прежнему будет пожалован титул князя Пин. Кроме того, что решение уже было оглашено перед советниками, и за одну ночь его не отменить, все еще влиятельны сторонники императрицы, в Чанъане не утихли волнения — сейчас не время его убивать. Император был совсем плох, ему потребовалась целая вечность, чтобы с трудом выговорить эту фразу. Ли Сянь тут же поднес ему лекарство, но император с горькой усмешкой отстранил чашу. — Ты по натуре мягок и не сможешь удержать власть в эти смутные времена. Поэтому я помогу тебе в последний раз. Перед смертью, когда большая часть сторонников У будет уничтожена, я оставлю тайный указ, повелевающий императрице последовать за мной в могилу, а Шань Чао — умертвить ядом, чтобы очистить твой путь к трону от всех преград... Ли Сянь разрыдался: — Я негодный! Я недостойный сын! Император слабо покачал головой: — Взойдя на престол, тебе необходимо немедля сплотить вокруг себя верных людей. Я решил обручить тебя с дочерью Вэй Сюаньчжэня. Тебе следует опереться на родственников супруги, чтобы усмирить знатные семьи и удержать в своих руках военную власть... Он хотел что-то добавить, но внезапно из его рта хлынула кровь! — Отец-император! — Не надо... не зови никого... я еще могу... Наконец император взял чашу с лекарством, но не стал пить. Облокотившись на подушки, он долго хватал ртом воздух, его лицо стало иссиня-пепельным. Он бессильно махнул рукой: — Уходи. Ли Сяню потребовалось несколько попыток, чтобы подняться на ослабевшие ногах. Император увидел его потрясенный вид и невольно тяжело вздохнул: — Ладно, я начну писать тайный указ уже сегодня, на всякий случай… Ступай. Наконец Ли Сянь, колеблясь, пошатываясь, вышел. Тяжелые дворцовые двери закрылись. В просторном зале вновь воцарилась мертвая тишина. Огни свечей несколько раз дрогнули. Император, с мутнеющим сознанием, уже собирался взять кисть, как вдруг заметил, что в отдалении, кажется, стоит человеческая фигура. — Кто там? Император крепко зажмурился и снова открыл глаза. После нескольких попыток его рассеянный взгляд наконец увидел, как фигура подняла голову и из темноты бросила ему зловещую ухмылку. На ней были погребальные одежды, из уголков рта струилась кровь, глаза мерцали зловещим блеском, а черты лица казались смутно знакомыми. Император в ужасе начал хватать ртом воздух и отползать назад, но это не помогло. ...Это была госпожа Хэлань, покойная княгиня Вэй! Призрак приближался шаг за шагом, оставляя на позолоченном полу темные кровавые следы. Император, не в силах отвести взгляд от гниющего, искаженного ненавистью лица, пытался крикнуть, но голос застрял в горле. Сердце разрывалось от боли, тело судорожно дергалось, а потом замерло, лишившись последних сил. — Нет... не надо... ...— Это не я тебя убил, не подходи... ...— Нет... Это были его последние слова. Императорская кисть с глухим стуком упала на чистый пергамент, оставив кляксу. Император обмяк на драконьем ложе, грудь его судорожно вздымалась, лицо наливалось фиолетовым. Через полпалочки благовоний его дыхание окончательно прервалось. Инь Кайян замер на месте, иллюзия «Цветов в зеркале, луны в воде» рассеялась. Его взгляд упал на тайный указ, на котором не успели написать ни единого иероглифа. В последний раз он слегка склонился перед остывающим телом Сына Неба — жест то ли почтения, то ли прощания — затем развернулся и покинул эти, самые роскошные в Поднебесной, покои.

Глава 105. Предзнаменование

Траурный колокол долго звонил над Чанъанем. Земли и реки оделись в белые траурные одежды, скорбные стенания достигали небес. Император оставил посмертный указ о назначении наследника и вскоре отправился на Западные небеса, на спине дракона, в час полуночи. В указе говорилось, что князь Чжоу объявляется наследником престола, Шань Чао жалуется титулом князя-регента не императорской крови, императрицу следовало заключить под стражу, а ее сообщников — казнить. Прочих милостей — дарованные титулы князю Ин, награждения других чиновников — нельзя было счесть. — Ваше Величество!.. Огромную площадь перед Залом Тайхэ фигуры укрыл бесконечный покров из фигур в траурных одеждах из грубой неотбеленой конопли. Горестные восклицания чиновников сотрясали небеса. Дай Чжидэ, Чжан Вэньгуань и другие старейшины плакали до кровавых слез. Князь Чжоу, Ли Сянь, стоял на коленях перед огромным гробом, его рыдания граничили с обмороком, и слезы на его лице были настоящими. Покойный император при жизни больше всего любил первого и второго сына, на Ли Сяня он явно не возлагал больших надежд — вероятно, увидел в нем слишком много собственных мягких черт: слабость, чувствительность, нерешительность и доброту. Хотя это и нельзя было назвать сплошным недостатком — по крайней мере, Ли Сянь проявлял искреннее горе, несколько дней подряд без сна и отдыха скорбя у гроба на глазах у всех чиновников. Шань Чао шагнул вперед, сильной рукой поднял Ли Сяня и мягко промолвил: — Сыновняя почтительность Вашего Высочества видна всей Поднебесной. Однако не истощайте себя чрезмерной скорбью, выпейте немного отвара женьшеня. Ли Сянь вдрогнул и отбросил его руку. — Благодарю генерала... Я... не могу, — Ли Сянь тут же опомнился и с усилием сменил выражение лица: — Может, позже. Эта очевидная, беспомощная попытка скрыть правду не могла обмануть Шань Чао. Однако он лишь бросил взгляд на Ли Сяня и спокойно кивнул: — Как пожелаете, — с этими словами он почтительно сложил руки и отошел, не оставив ни малейшего повода для упрека. Ли Сянь, стиснув зубы, отвернулся. Спустя мгновение он, не в силах более держаться, пошатнулся, готовый рухнуть без чувств перед гробом, и непроизвольно потянулся рукой в другую сторону. Вэй Сюаньчжэнь, давно поджидавший своего часа, тут же шагнул вперед, подхватил Ли Сяня и начал что-то нашептывать ему в ухо. Картина трогательного единства императора и чиновника. Шань Чао с улыбкой стоял в стороне, словно ничего не замечая. Спустя два дня князь Чжоу, Ли Сянь, взошел на престол перед гробом отца. Следуя завещанию, он взял в жены госпожу Вэй, дочь Вэй Сюаньчжэня, провозгласив девиз правления «Сышэн». По ритуалу новый император должен был соблюдать траур двадцать семь дней, и поститься положенные месяцы скорби. В своей усадьбе Шань Чао все эти двадцать семь дней постился вместе с ним. — Ты что, решил воткнуть нож в самое сердце нашего маленького императора? — Се Юнь подхватил палочками кусочек тофу с зеленым луком, обмакнул в соус и положил в рот. — И без того подозревает, что ты его внебрачный брат, а теперь и вовсе места себе не найдет. Шань Чао, убедившись, что вокруг никого нет, достал из-за пазухи лепешку с запеченной в соусе свининой и сунул ее Се Юню в рот: — Ешь лучше. От этой постной диеты у тебя лицо позеленело. Се Юнь недовольно буркнул: — Делю с ним и радости, и горе, а он еще и недоволен. Избаловал я тебя. — С этими словами он вытащил из лепешки мясо и съел его. Возможно, из-за траурного поста, Се Юнь таял на глазах. Шань Чао, сердце которого обливалось кровью за свою «супругу», постоянно тайком подсовывал ему вяленое мясо, ребрышки в соусе и другие лакомства, чтобы подкормить его, но это не помогало. — Оставшиеся потомки Корё снова подняли мятеж, — вздохнул Шань Чао, аккуратно отделяя мясо с запеченных в соусе косточек. Се Юнь насторожился: — Маленький император велел тебе выступить в поход? — А как иначе? Пока я стою в столице с тремя сотнями тысяч солдат, разве он сможет спать спокойно? — Не ходи! Шань Чао удивился: — А что такого? Готовая военная слава сама плывет в руки. Се Юнь с размаху шлепнул палочками о стол: — Не ходи. Подожди, пока я умру, тогда иди куда хочешь. Шань Чао так поразился, что замер с куском в руках, уставившись на Се Юня. Прошло несколько мгновений, прежде чем он недовольно пробормотал: — Не хочешь, значит не пойду... Вечно ты со своими «умру» да «погибну»... А кто восемь лет назад выпер меня в Цинхай? Теперь вот осознал, что ученика жалко? Се Юнь опустил голову и принялся шумно прихлебывать рисовую похлебку, не отвечая. Шань Чао бросил снятое с костей мясо в его чашу, а на сердце неожиданно потеплело. Весь этот месяц после взятия Чанъаня Се Юнь больше не гнал его прочь, как раньше. Спустя столько лет они наконец снова жили бок о бок, и среди бурных ветров Дамингуна в этом была какая-то горькая отрада. Се Юнь переложил палочками кусок мяса в чашу Шань Чао: — Ты тоже ешь. — Не могу, у меня же... — Хватит болтать, — тихо оборвал его Се Юнь. — Все равно не родной отец. Они на мгновение переглянулись, и Шань Чао, усмехнувшись, съел то, что ему дали. *** Коре снова восстало. На пятый год под девизом Сяньхэн царство Силла приняло перебежчиков из Когурё. Ли Цзиньсин повел войска на штурм крепости Мясо, но потерпел поражение от армии Силла, потеряв три тысячи с лишним боевых коней. Маленький император, словно новоиспеченный чиновник, разжигающий три костра рвения, уделил этому происшествию особое внимание. Тогда Вэй Сюаньчжэнь предложил новому императору коварный план: сославшись на нестабильную ситуацию в Чанъане приказать Шань Чао оставить основные силы в столице, а самому во главе всего лишь пятидесяти тысяч воинов выступить в дальний поход в Аньдун. — А там, стоит лишь тайно устранить Шань Чао на передовой — и столичная армия, оставшись без командующего, легко подчинится. Престол обретет прочную опору, и больше не придется опасаться, что какой-нибудь дядюшка или старший брат неясного происхождения явится оспаривать власть. Маленький император восхищенно назвал это гениальным планом, расхваливая будущего тестя как «опору государства». Однако на следующий день, когда был оглашен указ, Шань Чао решительно возразил: — Пятьдесят тысяч солдат? — Любимый подданный считает это недостаточным? — недовольно спросил император. — Ваше величество, — улыбнулся Шань Чао, — Ли Цзиньсин командовал армией в двести тысяч, но был разгромлен у Майсяо. Почему Вы полагаете, что мне хватит пятидесяти тысяч, чтобы усмирить Андун? Позвольте выразиться прямо: я не воплощение Хань Синя и не возрожденный Ли Гуан... — Пх-пх-пх! — неожиданно фыркнул первый советник Хао Чуцзюнь, стоявший в тронном зале, но тут же сдержался. — Покойный император не раз хвалил твои военные таланты! Неужели все это было выдумкой? — Маленький император грохнул кулаком по столу. — Будь у меня миллионное войско, я бы и сам стер Силла в порошок! Тогда бы ты мне и вовсе не понадобился! — Миллион не нужен. Трехсот тысяч хватит. Просто позвольте мне забрать все столичные гарнизоны — и через месяц Силла падет. Маленький император замер. Изначальный замысел был в том, чтобы Шань Чао погиб в бою, а его армия перешла под контроль престола. Но если он действительно разгромит Силла и вернется в столицу с победой — не попытается ли он тогда сам занять трон?! — Раз вашему величеству нужно время подумать, я зайду в другой раз, — Шань Чао почтительно поклонился, развернулся и широким шагом вышел из императорского кабинета. Он остановился на вершине величественных нефритовых ступеней, лицом встречая встречая летний ветер, налетевший с края небес. Над Чанъанем простиралось безбрежное голубое небо, золотистые солнечные лучи падали на бескрайнюю площадь из белого нефрита, отражаясь ослепительным блеском. Он прищурился и спустя мгновение беззвучно вздохнул. Этот князь Чжоу, взошел на престол в спешке перед гробом, он не имел ни долгого и методичного образования правителя, как его отец, ни верных советников, которые бы самоотверженно поддерживали его, какие были при жизни Ли Хуна. Его советники во главе с Дай Чжидэ, Хао Чуцзюнем и Чжан Вэньгуанем раньше в основном были убежденными сторонниками наследного принца, и пусть они проявляли желание служить новому правителю, маленький император им не доверял. Небесная императрица была жива, князь Пин не императорской крови держал в руках мощную армию... Маленький император отчаянно стремился сосредоточить всю власть в своих руках, однако во многом он попросту не справлялся. На границе с Силла — сложная обстановка, Когуре опять поднимает голову, Тибет выжидает удобного момента, тюрки точат мечи. Из северных провинций приходят донесения о засухе, а с юга, из долины Янцзы, — о наводнениях. Кажется, что за одну ночь вся страна начала требовать открытия зернохранилищ... Тушат один пожар — вспыхивает другой: каждый день приносит сотни государственных дел — и больших, и малых. Шань Чао понимал, что не в силах разом разрешить все эти проблемы. Наблюдая, как маленький император мечется в беспомощной ярости, он невольно вспоминал о вдовствующей императрице У. Да, она задушила родную дочь и отравила двух сыновей. Да, она плела множество коварных интриг и коварных замыслов, пробиваясь к трону. Но когда-то бремя управления этой необъятной империей с ее бесчисленными делами лежало исключительно на ее плечах. Как же правила его могущественная, беспощадная, пролившая реки крови мать? *** — Его Величество собрал главных советников, желая объявить всей Поднебесной указ о Вашем походе: если пятьдесят тысяч войска не усмирят Аньдун — смертная казнь. Но советник Дай, едва держась на ногах от болезни, из последних сил отговорил его, — Чжан Вэньгуань тяжело вздохнул. — Мы с советником Хао и советником Лай и я, пытались вразумить его, но лишь наслушались гневных упреков... Шань Чао взял нефритовую чашу двумя пальцами и аккуратно поставил на край стола: — Доставил вам, почтенным советникам, хлопоты. — Вы преувеличиваете, генерал! Мы действительно исходили только из положения в Аньдуне. Подумайте сами: если нет уверенности в победе, к чему понапрасну губить пятьдесят тысяч жизней? Все они — дети нашей Великой Тан! Шань Чао торжественно поднялся и совершил глубокий почтительный поклон: — Ваши помыслы, господин Чжан, всецело обращены к Поднебесной и к империи. Шань Чао преисполнен глубочайшего почтения. Чжан Вэньгуань вскочил и бросился его поддерживать: — Не стоит таких церемоний, ни в коем случае! С тех пор как чиновники узнали, что перед ними сын императора, их отношение к Шань Чао стало куда более почтительным. Особенно теперь, когда маленький император открыто продвигал своих родственников со стороны жены, а к чиновникам прежнего императора относился с явным пренебрежением. Между советниками и Шань Чао, объединенными общим недругом, постепенно сформировался естественный союз. — Вэй Сюаньчжэнь позволил своим слугам силой отобрать земли у храма, и монахи пожаловались императору. Но Его Величество заявил: «Разве господин Вэй, тесть императора, не заслужил несколько му земли? Какие могут быть претензии?» — и собственноручно пожаловал ему пятьсот му превосходной орошаемой земли. — Чжан Вэньгуань с горьким вздохом поднял глаза к небу, уже не в силах даже усмехнуться. — Покойный император, награждая советника Дай Чжидэ, пожаловал ему лишь двадцать му! Какими же непревзойденными заслугами отличился Вэй Сюаньчжэнь, что превзошел его в двадцать пять раз?! Шань Чао вздохнул и покачал головой. — Теперь все государственные дела, большие и малые, решаются только через Вэй Сюаньчжэня, и решения зачастую несправедливы и непродуманны. Но стоит нам, старым чиновникам, хоть словом обмолвиться — Его Величество тут же приходит в раздражение, словно мы намеренно сеем клевету и рознь… — Чжан Вэньгуань снова покачал головой. Шань Чао мягко возразил: — Вы, почтенные министры, зрелостью мудрости печетесь об империи, и Шань Чао отлично это сознает. Увы, император молод и порой не внемлет — что ж поделаешь. — Север страдает от засухи, юг — от наводнений, народное хозяйство, казна, войска на границах… Разве можно так терять драгоценное время?! — Чжан Вэньгуань был в отчаянии, но не мог вымолвить больше ни слова. Шань Чао, как часто делал в последнее время, какое-то время утешал старого советника, затем они обсудили кое-какие мелкие придворные дела, укрепив взаимные отношения, после чего Шань Чао поднялся, чтобы откланяться. Чжан Вэньгуань не посмел пренебречь церемонией и лично проводил его до ворот, провожая взглядом карету Шань Чао, пока тот не скрылся вдали. Хотя его власть и статус были уже несравнимы с прежними, его слуги и карета оставались весьма скромными. Он не поехал по людной улице, а намеренно выбрал тихий переулок — вероятно, чтобы не мешать повозкам торговцев и прохожим. Чжан Вэньгуань задумчиво постоял еще немного, и вдруг в памяти всплыли слова, которые советник Дай недавно сказал ему наедине: «Если бы покойный император перед смертью назначил наследником не князя Чжоу, а его… что было бы сейчас?» Он сокрушенно покачал головой, отгоняя крамольную мысль, и с тяжестью на сердце вернулся в дом. Однако Чжан Вэньгуань ошибался. Шань Чао выбрал обходной путь не из-за оживленного движения на улице. Просто, садясь в карету, он вдруг вспомнил, что в таверне «Пьяный бессмертный» появился новый повар, который готовит изумительные розовые пирожные, и решил захватить пару коробочек для Се Юня. Если бы старейшина Чжан узнал об этом, он, пожалуй, поперхнулся бы от ярости. *** Шань Чао был из тех, кто, увидев что-то вкусное, тут же стремился поделиться с любимым. С четырьмя коробками пирожных — розовых, жасминовых, хризантемовых и вишневых — он вернулся домой и сразу спросил управляющего: — Командующий Се уже пришел? Тот, давно уже все понимающий, с широкой улыбкой ответил: — Командующий в саду пьет чай и ждет Вашего возвращения... для обсуждения дел! Шань Чао, не говоря ни слова, устремился с драгоценными пирожными в сад. Последний месяц Се Юнь ежедневно «обсуждал дела» в усадьбе Шань Чао, часто занимаясь этим и по ночам. Они ели из одной чаши, спали на одной кровати, в дни отдыха вместе выезжали на прогулку в одной карете — точно влюбленные молодожены в счастливом браке. Не висела бы над головой у Шань Чао постоянная тень от подозрительности маленького императора, он бы целиком погрузился в эту жизнь, не думая о будущем. Он быстрым шагом пересекал галереи, словно юнец, впервые познавший любовь, и, не стал спускаться в сад по ступеням, а прямо через перила перепрыгнул вниз, и громко крикнул: — Се Юнь! Се Юнь полулежал в бамбуковом шезлонге, обратив лицо к буйству летних красок сада, и лениво дремал. Спит среди бела дня? Шань Чао поставил коробку с пирожными, собственноручно заварил чай, вернулся и, глядя на его зарумянившееся от сна лицо, не смог сдержать переполнившей его нежности и потянулся ущипнуть его за кончик носа. — М-м… — Се Юнь с неудовольствием отвел голову. Шань Чао рассмеялся: — Спишь среди бела дня. Встань, поешь, поспишь потом. Он взял его за руку, но тут же нахмурился: — А? Руки его были горячими, лицо — алым, но дыхание было ледяным. В сердце Шань Чао тут же зародилось подозрение. Он приложил ладонь ко лбу Се Юня — он просто пылал. ... У него жар.

Глава 106. День рождения

Шань Чао видел Се Юня раненным, но никогда не видел его больным. Однако эта болезнь нагрянула свирепо и внезапно. В тот же день после полудня он уже в спешке вызвал придворного лекаря. Тот очень долго ощупывал пульс, но так и не смог понять, в чем дело; в итоге лишь промямлил что-то типа: «ветер и холод проникли в тело», выписал умеренные лекарства для укрепления организма. К вечеру температура слегка спала. Шань Чао едва успел перевести дух, как на следующий день жар вернулся с новой силой. — Почему лекарства не помогают?! Где вчерашний лекарь?! Верните его сюда! Дворецкий робко заерзал, а Се Юнь, облокотившись на подушки, слабым голосом отчитал ученика: — Болезнь обрушивается как обвал, а уходит, словно выдергивают по шелковинке. Разве можно исцелиться мгновенно? Если бы он и впрямь мог выписать рецепт, изгоняющий хворь за один раз, его бы уже давно приставили к императору, разве достался бы он тебе? Шань Чао, заложив руки за спину, сделал несколько кругов по комнате и раздраженно проворчал: — Ладно, будем пить лекарства еще день. Если завтра не станет лучше, я сам разберусь с этим лекарем! — Хватит ходить туда-сюда, у меня голова идет кругом, — Се Юнь указал на край кровати. — Где купленные позавчера сборники рассказов о призраках? Садись и почитай мне. Ну же.. Шань Чао покорно вздохнул, достал из-под подушки сборник мистических историй, уселся у постели, притянул Се Юня к себе и начал читать. Но на следующий день температура не спала, а на третий и вовсе подскочила. Утром Шань Чао дотронулся до лба Се Юня — он был просто обжигающим. Его сознание, остававшееся в последние два дня относительно ясным, затуманилось, и он уже не мог толком выговорить ни слова. Шань Чао никогда не был тем, кто, не сумев вылечить болезнь, начинает донимать лекаря, но сейчас он всем сердцем понял, что чувствуют родные больного. В спешке он снова пригласил во дворец придворного лекаря, но старик начал боромотать перед кроватью, цитируя какие-то медицинские трактаты, и две с половиной фразы из трех были непонятными. Шань Чао тут же вспылил: — Прошу прощения, почтенный старец, не могли бы вы изъясняться человеческим языком? Пожилой лекарь важно изрек: — При столкновении правильной ци с неправильной признаки проявляются сначала в цвете лица, незримые в теле… Пожилой лекарь важно изрек: В душе Шань Чао уже мысленно подвесил этого старика и отхлестал восемнадцать раз, но внешне сохранял терпение, пока тот наконец не выписал рецепт. Щедро отблагодарив лекаря, он заперся в покоях и принялся готовить лекарство. На этот раз врач наконец-то решился прописать что-то серьезное, но Се Юнь уже горел в жару без сознания, и даже челюсти его не разжимались. Шань Чао пришлось силой размыкать их, самому пить горькое снадобье и вливать его в рот каплю за каплей. Сначала у него плохо получалось: Се Юнь в беспамятстве постоянно давился, и оба оказывались облиты лекарством. Шань Чао никогда не учился ухаживать за другими, а годы войн сделали его грубоватым и нетерпеливым. Но даже самый неловкий человек, ухаживая за своим возлюбленным, естественным образом обретает тонкую проницательность. Вскоре он сам, без учителя, постиг технику кормления и постепенно отточил мастерство, научившись даже пережевывать за Се Юня жидкую кашу и яичный желток. Так прошло несколько дней. Се Юнь очнулся глубокой ночью. Шань Чао склонился у кровати в глубоком сне, даже не сняв верхнюю одежду. В свете лампы профиль его был четким, с глубокими тенями. Се Юнь, прищурясь, тихо разглядывал его: даже во сне его брови были слегка нахмурены, словно его все еще что-то тревожило, над губами из-за нескольких дней без бритья пробилась щетина, придавая ему усталую и потрепанную мужественность. В глазах Се Юня постепенно всплыло нечто невыразимое — то ли нежная привязанность, то ли грусть предстоящей разлуки. Он протянул руку, чтобы погладить спутанные пряди волос на висках Шань Чао, но едва пошевелился, как тот проснулся: — …Се Юнь? Не спадавший жар сделал лицо Се Юня бледным, а уголки глаз покраснели, но его охрипший голос звучал насмешливо: — Почему спишь сидя? Шань Чао мгновенно выпрямился и лишь спустя мгновение выдохнул с облегчением, крепко сжав руку Се Юня в своей ладони. В его взгляде читалась радость человека, вернувшего потерянное: — Ты наконец очнулся… Боже, ты наконец очнулся. Се Юнь слегка отодвинулся и похлопал по кровати: — Ложись спать. Шань Чао мгновение поколебался, но затем задул фитиль масляной лампы, сбросил верхнюю одежду и осторожно устроился на краю, обняв Се Юня. Однако больной оказался на удивление беспокойным — он начал возиться, и после нескольких попыток уклониться Шань Чао не выдержал, схватил его руку и засунул под подушкой, сердито прошипев: — Совсем жизнью не дорожишь? В темноте раздался тихий смешок Се Юня — игривый и дразнящий. Шань Чао не знал, смеяться ему или злиться. Он ущипнул его за холодный нос и строго приказал: — Спи! Шань Чао закрыл глаза и, почувствовав движение руки Се Юня, мгновенно ее перехватил. Спустя мгновение под одеяло проникла другая рука, но не успела ничего сделать, как тоже была схвачена. Обе ладони были сложены вместе в теплых и сильных руках Шань Чао. Се Юнь приоткрыл один глаз и увидел, что Шань Чао дышит ровно, неподвижен, как гора, и очень сосредоточенно притворяется спящим. «…» Тогда Се Юнь тихо согнул колено. Под шелковым одеялом начались ритмичные движения, и после нескольких таких толчков Шань Чао больше не мог притворяться. Весь красный, он поднялся и в негодовании воскликнул: — Се! Юнь! Се Юнь, действуя согласно тактике «позволить противнику напасть первым», парировал: — Что, негодный ученик?! Негодный ученик Шань Чао тут же сдулся и мог лишь беспомощно обхватив руки и ноги Се Юня, удерживать его в объятьях, силой подавляя любую попытку пошевелиться. Однако в этой теплой ночи телесный контакт кожа к коже был еще худшей идеей. Вскоре сердце Шань Чао запрыгало, как обезьяна, и помчалось, как лошадь; во рту пересохло, а нижняя часть стала такой твердой, что, казалось, вот-вот взорвется. В душе он горько проклинал свою мужскую природу, и жалобы его могли достичь самого неба. Се Юнь, уткнувшись лицом в мягкую подушку, тихо смеялся. Шань Чао, прикусив его за мочку уха, сокрушенно простонал: — Это все ты виноват! Се Юнь с усилием повернул к нему лицо, собираясь принять наставнический вид и отчитать его, но Шань Чао запечатал его слова поцелуем. Они прерывисто и жадно целовались. Шань Чао тяжело дышал, терся о него поверх одеяла. Жар между ними растекался, превращая летнюю ночь в тягучее и сладостное марево. Неизвестно, сколько времени прошло, но в конце концов Шань Чао не выдержал — засунул руку под одеяло, быстро дернул несколько раз, затем резко вскочил и выбежал во двор. Се Юнь громко рассмеялся, хлопая по кровати. Через некоторое время Шань Чао вернулся в растрепаной одежде, его грудь вздымалась от частого дыхания, а на лице читалось желание выругаться. — Спать! — прорычал он, забираясь на кровать, прижимая Се Юня к себе и закрывая ему глаза ладонью. Возможно, из-за недели бессонных переживаний и внезапного облегчения, Шань Чао проснулся только ближе к полудню. Пение птиц и солнечные лучи проникали сквозь оконные решетки. Он потянулся... и вдруг резко сел. Где Се Юнь?! — Где командующий Се?! — Шань Чао выскочил из спальни, хватая управляющего, который уже ждал снаружи. — Айя... — управляющий скривился от боли. — Командующий Се ушел рано утром, его невозможно было остановить! И, кажется, направился не в свою усадьбу. Я отправил следом людей — похоже, он пошел во дворец... Во дворец? Императица У была в заточении, и Се Юнь, естественно, стал гвоздем в глазу множества людей. В Чанъане наверняка было предостаточно тех, кто люто ненавидел его. Особенно сейчас, когда маленькому императору не удалось заставить Шань Чао выступить в самоубийственный поход, кто знает, не вздумается ли ему сделать козлом отпущения Се Юня? Зачем ему понадобилось идти во дворец в такое время?! Шань Чао, не находя себе места, сделал несколько кругов по комнате, в голове у него проносились бесчисленные мысли. Внезапно он замер на месте, вспомнив одну деталь, которую упустил из виду. ...Сегодня день рождения вдовствующей императрицы У. *** Дворец Циннин уже не блистал прежним величием. Хотя резные балки и расписные своды оставались на месте, и поставки провизии не стали меньше, но ушла атмосфера того ослепительного могущества, которая царила здесь во времена власти императрицы. Царившее ныне запустение и безлюдные залы придавали прекрасным покоям невыразимую унылость. Шань Чао жестом отпустил стражу и, ступая по заросшему сорняками саду, подошел к галерее и остановился у двери. Она была приоткрыта, внутри виднелся пустынные боковые покои. Казалось, солнечный свет покинул глубину этого зала, в воздухе плавала легкая пыль, а у стола лежали две длинные тени. — … Оставшиеся потомки Коре пока представляют угрозы, истинный корень постоянной нестабильности в Аньдуне — таящее коварные замыслы царство Силла. Однако сейчас Тибет набирает мощь, угроза с северо-запада день ото дня растет; если однажды нам придется сражаться на два фронта, положение нашей Великой Тан окажется крайне невыгодным... Твердый и ясный голос императрицы разносился по залу. Се Юнь поднялся, чтобы налить ей чашку простой воды. Его лицо было белым, как снег, а пальцы слегка дрожали. — В нынешней ситуации следует быстро разгромить Силла, принять мирные переговоры, разместить войска в регионах Аньси и Аньбэй и выжидать момент для укрепления четырех военных гарнизонов Аньси... — Кого же следует назначить главнокомандующим? — хрипло спросил Се Юнь. Вдовствующая императрица ненадолго замолчала, затем сказала: — Сюэ Жэньгуя. Шань Чао переступил порог и тихо встал в тени двери, скрестив руки на груди. Оба в зале заметили его, но не подали виду, и даже не бросили взгляда. — Генерал Сюэ с тех пор, как наши войска были полностью разгромлены у Дафэйчуань, был разжалован в простолюдины. Разве сейчас его восстановят? — спросил Се Юнь. — Поражение в битве при Дафэйчуань произошло из-за трех факторов: времени, местности и людских ресурсов. И на покойном императоре, который против воли большинства назначил Го Дайфэна заместителем командующего, тоже лежит доля ответственности. Хотя Сюэ Жэньгуя наказали, нельзя игнорировать его тактический талант. После восстановления он будет безмерно благодарен и станет служить с удвоенным рвением. Императрица ненадолго замолчала, затем добавила: — Можно назначить его главнокомандующим округа Цзилинь, выделить сто тысяч войск и поручить усмирение бывших земель Когуре. — А если маленький император не послушается? — раздался голос Шань Чао. Императрица не ответила, лишь в ее глазах мелькнула насмешка. — Среди столичных аристократических семей полно бездельников, заполонивших двор и занимающих высокие посты. Маленький император слепо доверяет сыну своей кормилицы, Вэй Сюаньчжэню и другим, а советники Дай, Чжан и другие стареют — способных управлять государством чиновников катастрофически не хватает... Императрица прервала Шань Чао: — Можно после императорских экзаменов добавить дворцовый экзамен, лично задавая вопросы отобранным кандидатам для определения назначений. Это разом устранит бюрократические проволочки Министерства финансов и другие махинации. Кроме того, помимо экзамена на ученую степень, можно учредить и военные экзамены, испытания по поднятию тяжестей, верховой стрельбе, пешей стрельбе, владению копьем на коне, а второстепенно — по стратегии, проверяя знание Четверокнижия. Се Юнь встал и отступил на шаг, давая знак Шань Чао подойти. — ... — Шань Чао на мгновение заколебался, но все же подошел и сел на место, которое только что занимал Се Юнь, оказавшись лицом к лицу с вдовствующей императрицей У. — Можно назначить инспекторов для объезда регионов, отбирать талантливых людей, лично принимать их независимо от происхождения и назначать на должности по способностям. Даже ввести дополнительный экзамен для проверки их компетенции. Он говорил медленно, обдумывая каждое слово: — Таким образом, даже выходцы из бедных семей смогут добиться успеха, и это, несомненно, привлечет сердца ученых мужей со всей Поднебесной. Он пристально смотрел на императрицу, но та лишь улыбнулась, не выражая ни согласия, ни несогласия. Наконец, она тихо вздохнула: — ...И впрямь родная кровь. Она встала, быстрыми шагами подошла к столу с письменными принадлежностями, достала толстую папку с докладом и бросила ее перед Шань Чао. Тот нахмурился. Текст был написан мелкими, резкими иероглифами — явно рукой самой императрицы. В глаза бросилась первая строка: «Поощрять земледелие и шелководство, облегчать подати и повинности»... «Поощрять земледелие и шелководство, облегчать подати и повинности; предоставить льготы землям вблизи столицы, отменить трудовые повинности в окрестностях; усмирять бедствия войн; расширять каналы гласности, пресекать клевету; запрещать чрезмерную роскошь в Южной, Северной и Центральной палатах; чиновникам, долго пребывающим на должностях, способным, но занимающим низкие посты, давать повышение, устраняя застой...» Потом следовала лично составленная императрицей книга о сельском хозяйстве: «Основы благосостояния народа», где рассказывалось о земледельческих обычаях и делах, сезонных посевах и посадках, для помощи чиновникам провинций и уездов в наставлении народа по земледелию и шелководству. Шань Чао был поражен. Он не ожидал, что императрица лично составила труд по земледелию. Он взглянул на нее: даже в заточении она сохраняла величественную осанку, ее одежда и прическа были безупречны, а выражение лица — спокойным и невозмутимым, будто взлеты и падения судьбы совсем не тревожили ее. Это была пугающая, непоколебимая уверенность. В его сердце внезапно поднялось странное чувство. Здесь, в мрачных глубинах дворца Циннин, он впервые он впервые ощутил в своей крови что-то невероятно родственное этой женщине... У-хоу равнодушно произнесла: — Ступайте. Не нужно поздравлений. С этими словами она развернулась и удалилась, даже не дожидаясь ответа. Ее длинные одежды скользнули по полу, когда она исчезла за боковой дверью. Се Юнь похлопал Шань Чао по плечу и тихо сказал: — Пойдем. Шань Чао поднялся, обхватил его рукой, поддерживая, и они плечом к плечу вышли за двери прохладного зала. Стоя под теплым солнцем, Шань Чао глубоко вздохнул и собрался что-то сказать, как вдруг почувствовал, как тело Се Юня в его объятиях задрожало.. — Что с тобой?.. Се Юнь?! Лицо Се Юня побледнело, но под глазами осталась болезненная краснота, словно он исчерпал последние силы. Его дыхание стало рваным, он не мог вымолвить ни слова — и вдруг из его рта выплеснулась алая кровавая пена! Шань Чао оцепенел, зрачки резко сузились: — Вызвать лекаря, немедленно! Но прежде чем он договорил, Се Юнь безвольно рухнул на землю.

Глава 107. Превращение в дракона

— Вышвырните этого старика вон! С грохотом все предметы со стола полетели на пол. Шань Чао тяжело дышал, затем медленно поднялся под испуганными взглядами прислуги: — ...Проводите лекаря. Готовьте карету. Едем во дворец. Состояние Се Юня резко ухудшилось — пульс едва прощупывался, море ци опустело, Но еще больше Шань Чао пугало то, что иссякла его внутренняя энергия, присущая внутренним боевым искусствам, которая постоянно циркулировала в его теле. Что произошло? Отравление? Внезапная болезнь? Как такое могло случиться за каких-то несколько дней?! Как регент, Шань Чао имел право входить во дворец в любое время. Карета, въехав в ворота Сюаньу, помчалась прямиком во дворец Линлуань. У ворот дворца он попросил встречи с предсказателем Мином, но тот отказался его принять. — Учитель погружен в медитацию и сказал, что никого не примет, только если призовет император… Голос младшего ученика дрожал, ему казалось, что взгляд генерала нависает над ним с невероятной тяжестью, от которой он в страхе с трудом выдавливал слова. — Ес-если у генерала срочное дело, позвольте мне сначала записать, а когда учитель выйдет… Вжух!.. У младшего ученика непроизвольно подкосились колени, когда он ощутил стремительный поры ветра, пронесшийся мимо него. Шань Чао, не оглядываясь, прошел мимо него, взлетел на ступени дворца и оказался перед плотно закрытыми дверями. Что он задумал? Лицо ученика побелело. Он даже не успел вскрикнуть: «Генерал, пощадите!», как Шань Чао обнажил меч и разразился оглушительным ревом, потрясающим душу: — Мин! Чун! Янь! Бабах!!.. Массивные двери зала разлетелись на куски под мечом Лунъюань, взметнув тучи щепок и пыли! Внутри зала Мин Чунъянь открыл глаза, встретив взгляд статуи божества, взиравшего на смертных сквозь клубы дыма благовоний с легкой печалью, мерцавшей в тени его глаз. В десяти чжанах позади него Шань Чао стоял у входа посреди обломков и щепок, солнечный свет, льющийся на него со спины, ясно очерчивал конутры его фигуры, грудь выдыхала горячий пар, а руки со вздувшимися венами медленно вкладывали Лунъюань в ножны. — Се Юнь болен, — глухо произнес он. — Умоляю Вас, спасите его еще раз. За эту милость я заплачу любую цену. Мин Чунъянь в ответ только спросил: — Помните ли Вы, генерал, что я сказал при нашей первой встрече во временном дворце в Пуяне? Тишина повисла, густая как смола. Ученики, застывшие на ступенях, в страхе наблюдали за ними. Прошла вечность, прежде чем Шань Чао, срывающимся голосом, повторил: — Се Юнь... болен... Умоляю Вас... еще раз... Мин Чунъянь наконец с неохотой поднялся и с вздохом промолвил: — Такова воля Неба. Что ж, взгляну. Однако, когда Шань Чао «сопроводил» Мина Чунъяня в свою усадьбу, оказалось, что Се Юнь прогнал всех слуг из своих покоев, дверь с ажурной резьбой была плотно закрыта, а из-под нее слабо пробивался синеватый свет. Управляющий со слугами стояли в саду, дрожа от страха. Шань Чао, почувствовав неладное, подошел и постучал: — Се Юнь? Изнутри не доносилось ни звука. — … Се Юнь? Открой! — взревел Шань Чао, и в его голосе прорвался неподдельный страх. — Открывай скорей! Бах!.. С грохотом Шань Чао выбил дверь ударом ноги и ворвался внутрь! Полог кровати был полностью опущен, сквозь щели доносилось хриплое, прерывистое дыхание, сквозь них пробивалось хриплое, прерывистое дыхание - будто кто-то слабо боролся с болью. Шань Чао бросился открывать полог, но вошедший следом Мин Чунъянь остановил его, затем мягко отодвинул краешек занавеса и со вздохом произнес: — Командующий Се. На кровати кольцом свернулся маленький дракон! Все тело маленького дракона испускало мягкое сияние, была спрятана под крылом, а лапы с золотистыми когтями судорожно сжимали шелковое одеяло. Все его тело дрожало от боли. — … Се Юнь… — спустя мгновение Шань Чао в отчаянии покачал головой. — Что происходит?! Мин Чунъянь протянул руку вперед, словно собираясь коснуться Лазурного дракона, но тот резко отпрянул назад, и даос тут же осторожно замер. В этот момент Шань Чао шагнул вперед и, дрожа, провел ладонью по чешуе на его голове и рогам. Дракончик наконец издал стон, поднял морду и устремил взгляд на Шань Чао. Его когда-то мощное яркое тело поблекло до бледно-бирюзового, чешуйки стали хрупкими и осыпались при малейшем движении. Но даже так он, превозмогая, потянулся телом и, полный тоски, потерелся о руку Шань Чао. При этом движении и Шань Чао, и Мин Чунъянь одновременно изменились в лице увидев скрытую до этого момента часть тела... На драконьей шее одна чешуйка была вырвана с мясом, обнажив окровавленную плоть размером с ладонь. — Обратная чешуйка! — не удержался Мин Чунъян. У драконов есть чешуйка, которая растет в обратную сторону, не поддается ничему в мире, но стоит ее коснуться — и смерть неминуема. Ее можно назвать самым уязвимым местом Лазурного дракона. И эта драгоценная обратная чешуйка исчезла. Кто это сделал? Как это произошло?! Шань Чао издавал сбивчивые хриплые вздохи. События последних дней одно за другим проносились в его сознании, и из самых глубин поднялась ужасная догадка. Он прижал маленького дракона к груди, губы его беззвучно зашевелились, и он уже собирался схватить Мина Чунъяня за грудки с расспросами, как вдруг за пологом раздался голос управляющего: — Генерал, генерал! Советник Дай и советник Чжан оба пришли к воротам и говорят, что во дворце случилось что-то важное... Шань Чао, не раздумывая, отрезал: — Что там еще? Не принимать! ... — Десять тысяч огней спешки! — в голосе управляющего зазвенело отчаяние. — Советник Дай говорит: если сегодня не увидит Вас, империи придется справлять траур по императору! В Шань Чао волной поднялась слепая ярость. Он уже собирался рявкнуть: «Ну и пусть тогда этот мелкий император отправляется на тот свет!», но Мин Чунъянь отчаянно сжал ему запястье и прошептал: — Во дворце явно большой переполох, нельзя отказываться от встречи. Вдруг двое советников заподозрят неладное и решатся вломиться сюда силой... — он многозначительно взглянул на маленького лазурного дракона на ложе. Дракончик медленно отполз, свернулся в уголке шелкового одеяла и, зарывшись в него, укрыл свою лишенную обратной чешуи шею. — Я останусь с ним и присмотрю, генералу же следует поспешить, — с серьезным видом сказал Мин Чунъянь. — Если что-то случится, я немедленно передам весть, не беспокойтесь. Управляющий добавил: — Советники Дай и Чжан ожидают в главном зале и непрестанно торопят… У Шань Чао не оставалось выбора. Он наклонился и теплой сухой ладонь провел по чешуе Лазурного дракона, потом поднялся и поспешил в главный зал. Дай Чжидэ и Чжан Вэньгуань ждали его там и, едва завидев, торопливо устремились навстречу — лица этих немолодых, повидавших всякое, советников были искажены от паники. Шань Чао скользнул взглядом за их спины: на столе было пусто, они даже не велели слугам подать чай. — Виноват перед вами, почтенные советники, что заставил ждать. Просто у моего домочадца внезапная болезнь, никак не мог отлучиться… Его попытка получить инициативу в разговоре не удалась. Дай Чжидэ оглушил его одной фразой: — Из дворца прислали гонца. Его Величество намерен отречься от престола... Шань Чао остолбенел. — … в пользу Вэй Сюаньчжэня, — медленно, словно придавленный тяжелым грузом, выдавил Чжан Вэньгуань и с болью закрыл глаза. Два дня назад маленький император из-за сложной военной обстановки на восточной границе в Аньдуне закатил истерику: сначала за глаза распекал Шань Чао, потом отчитал Дай Чжидэ, потом прошелся по всем чиновникам-регентам, после чего щедро наградил Вэй Сюаньчжэня, решив наперекор всем советникам идти до конца. ...Но позиции маленького императора при дворе были настолько слабы, что даже после такой демонстрации решительности, не нашлось ни одного последователя, готового поддакнуть. На утренней аудиенции в Зале Тайхэ влиятельные гражданские и военные чиновники один за другим выступили против решений императора, и снова подняли вопрос о захвате земель монастыря Вэй Сюаньчжэнем и других его проступках. Оказавшись в одиночестве, маленький император не сдался, а поступил также, как его отец, когда возводил У-хоу в императрицы — пошел напролом против всех несогласных. ...И объявил о назначении Вэй Сюаньчжэна шичжуном — вторым советником Императорской канцелярии. — Он обезумел? — Шань Чао нахмурился. — Какими заслугами отличился Вэй Сюаньчжэна, чтобы внезапно быть возведенным на должность второго советника? Каких же мест тогда заслуживают советники Дай, Чжан и Лай? Едва аудиенция окончилась, Дай Чжидэ тут же отправился к Шань Чао, настаивая, чтобы тот немедленно отправился во дворец. Шань Чао, все помыслы которого занимал только маленький Лазурный дракон в глубине усадьбы, чуть не рассорился с двумя седовласыми советниками. К счастью, Мин Чунъянь прислал весть, что Се Юнь уже принял человеческий облик и его состояние слегка улучшилось. Шань Чао наконец уступил, согласившись на визит во дворец. Они втроем жались в одной карете. Чжан Вэньгуань с глубоким вздохом ответил: — Именно так! Потому этот старик вступил в спор, пытаясь убедить Его Величество одуматься. Однако в пылу дискуссии мои выражения вышли резковатыми и сильно разгневали Священную Особу. Он тут же потребовал принести Шанфан — Ваш церемониальный меч... Мысли Шань Чао были все еще с Се Юнем, и он отозвался лишь через несколько мгновений: — Мой меч Шанфан? Зачем? По морщинистым щекам Чжан Вэньгуаня покатились слезы: — Видимо, чтобы казнить этого старого глупца! — ... — Шань Чао не мог найти слов для описания, насколько абсурдна вся эта ситуация. — Но это еще не все, — Дай Чжидэ, казалось, читал его мысли. — Когда разошлась весть о том, что император желает возвести Вэй Сюаньчжэня в шичжуны, в императорский кабинет градом посыпались доклады с возражениями, и это разозлило Его Величество еще сильнее. Один знакомый евнух, прислуживавший в кабинете, сегодня утром тайно выбрался из дворца и сообщил мне, что император в ярости говорил там: «Даже если я захочу отдать Вэй Сюаньчжэню всю Поднебесную — что с того?! К чему тогда скупиться на эту жалкую должность шичжуна?! Если советники и дальше будут упираться, я последую добродетели Яо и Шуня, и отрекусь от престола в пользу Вэй Сюаньчжэня! Посмотрим, как они тогда запоют! Шань Чао: «…» Карета въехала на внутренние территории Дамингуна. Все трое вышли и поспешили к кабинету императора. Еще издали был слышен оглушительный звон разбитого фарфора и крики правителя: «Все вы презираете своего императора! Каждый из вас мечтает сесть мне на голову!» Советники Дай и Чжан даже не удивлялись, словно уже насмотрелись на такое. Шань Чао подошел ко входу в кабинет, где его попытался остановить дрожащий евнух. — Ступай доложи императору, что князь Пин просит аудиенции. Евнух никак не мог решиться потревожить императора в такой момент, но и ослушаться Шань Чао не смел. На подкашивающихся ногах, дрожа, он вошел внутрь. Спустя мгновение донесся исступленный вопль маленького императора: — Не принимать! — и следом раздался громкий удар. — ... — Евнух вышел, по его виску стекала струйка крови: — От-отвечаю князю Пин... Его… Его Величество не примет... Шань Чао глубоко вдохнул, его лицо стало темным и холодным как глубокая вода. Он отстранил слугу. — Князь... Князь Пин, остановитесь! Ай-яй! Самовольно врываться во дворец недопустимо! Шань Чао даже не обернулся. Под крики охваченного паникой слуги он широко шагнул в императорский кабинет. Маленький император, задыхаясь от ярости, стоял среди осколков фарфора и тяжело дышал. На столе и полу в беспорядке валялись доклады. Шань Чао поднял один — и сразу увидел строчку: «Хотя род Вэй и дал нам императрицу...» Дальше шли гневные обличения, написанные, казалось, кровью и слезами цензора. Шань Чао с вздохом покачал головой и твердо произнес: — Ваше Величество. Маленький император резко обернулся и выкрикнул: — Кто позволил тебе войти?! Вы и впрямь все считаете мои слова пустым звуком, не так ли?! — Ваш подданный не смеет, — ответил Шань Чао. — Я слышал, Ваше Величество намерены отдать Поднебесную в руки советника Вэя? Маленький император развернулся и с ног до головы оглядел Шань Чао, через мгновение он вызывающе скрестил руки на груди и, вскинув подбородок, спросил: — Тоже пришел отговаривать меня от назначения Вэй Сюаньчжэня шичжуном? — Не смею, — Шань Чао сложил руки в почтительном поклоне и мягко сказал. — Хотя Ваш слуга и удостоился по недоразумению милости покойного императора, получив по завещанию право регентства, я понимаю, сколь ничтожны мои знания и мудрость по сравнению с достойными господами из Императорской канцелярии. Если Ваше Величество желает возвысить советника Вэя, Ваш слуга не смеет вмешиваться. Лишь бы советники Дай, Чжан, Лай и Хао были согласны — и у вашего слуги не будет никаких возражений. Другими словами: «Я скорее умру, чем соглашусь». Маленький император широко раскрыл глаза от неверия, а затем взревел: — Эта Поднебесная — моя! Я любого могу возвысить и любого казнить! Да если б я и вправду отрекся в пользу Вэй-цина — вам все равно не позволено перечить! Понятно?! Шань Чао покачал головой: — Нет, Ваше Величество… Вы ошибаетесь. ...— В тринадцатый год под девизом правления Дае в эпоху династии Суй наш Великий Предок под предлогом защиты трона поднял войска в Цзиньяне, взял штурмом Дасин, переименовал его в Чанъань, принял трон после отречения правителя и заложил основы нашей империи. ...— В девятый год под девизом Удэ император Тай-цзун устроил переворот у врат Сюаньу, казнил низложенного наследника Цзяньчэна и князя Юаньцзи, усмирил тюрков, покорил Когуре, учредил четыре гарнизона в Аньси — и так началось славное правление под левизом Чжэньгуань. ...— В двадцать третьем году под девизом Чжэньгуань наш покойный император взошел на престол в Чанъане, прекратил походы в Ляодун, отменил роскошное строительство дворца Афангун, разгромил западных тюрков, вновь покорил Когуре и воздвиг шестьдесят одну статую иноземных вассалов ...— Эти земли завоеваны в битвах нашими предками на железных конях, эти алтари земли и злаков взлелеяны поколениями верных чиновников и талантливых министров, — голос Шань Чао звучал мягко, но не допуская возражений, с ноткой снисходительной жалости. — Даже Вы не вправе просто так раскидываться ими, Ваше Величество. Это не Ваша личная собственность. Лицо императора побелело, губы задрожали. Наконец он прошипел, полный ненависти: — Ты... вообразил себя моим внезапно объявившимся старшим братом и решил, что можешь поучать меня, что ли? Шань Чао спокойно ответил: — Не вообразил. Я и есть твой старший брат. Дай Чжидэ и Чжан Вэньгуань, ухватившись друг за друга, застыли в дверях. — Вон!! Вон!! — Император схватил горсть докладов и швырнул в них: — Никто мне не предан! Все вы мятежники! Все вон!!! Шань Чао пристально смотрел на него, затем спустя мгновение слегка склонился, и в этом жесте сквозила какая-то ледяная и твердая решимость. Потом он развернулся и вышел. — Не радуйтесь раньше времени! — со спины до него донесся яростный вопль маленького императора. — Покойный император тоже шел против воли чиновников! Если он смог, то и я смогу! *** Главные ворота усадьбы Шань Чао с грохотом распахнулись. Стремительный жеребец, копыта которого цокали по камням как дождевые капли, влетел внутрь и с протяжным ржанием встал как вкопанный. Шань Чао спешился и быстрыми шагами направился вглубь усадьбы: — Где командующий Се? Управляющий осторожно ответил: — Господин Мин все время с ним в спальне... Шань Чао кивнул. Легкомысленная вспыльчивость юных лет, когда каждая эмоция читалась на лице, полностью исчезла, сменившись поразительной выдержкой и хладнокровием. Казалось, недавняя буря, разразившаяся во дворце, не оставила в нем и следа — никакие тревоги извне теперь не могли достичь Се Юня. Как и подобает вести себя мужчине, защищающему свою семью. Он быстрым шагом прошел по галерее. Вдали у дверей внутренних покоев стоял Мин Чунъянь, встретивший его взглядом, а затем молча склонивший голову. — ... — Шань Чао остановился перед закрытой дверью и тихо спросил: — Се Юнь… — Он принял лекарство, но это лишь временная мера. Потеря обратной чешуйки для дракона — вопрос жизни и смерти. Если не удастся вернуть... Мин Чунъянь замолчал, затем жестом предложил ему войти: — Командующий Се пришел в себя. Думаю, ему больше хочется поговорить с Вами.

Глава 108. Пир по высочайшему повелению

Шань Чао толкнул дверь и вошел в комнату. Се Юнь, полулежал, откинувшись на подушки и прикрыв глаза. Линия его профиля, от высокого чистого лба до прямой спинки носа и бледных, но прекрасно очерченных губ, казалась высеченной из мрамора. Ресницы отбрасывали легкие тени на крылья носа. Дыхание Шань Чао участилось. Он замер у кровати, и тут Се Юнь открыл глаза и с улыбкой произнес: — Пришел? — ... Лицо Се Юня выражало крайнюю усталость, но в глазах светилась безмятежная радость. Он сжал в своей ладони теплые, шершавые пальцы Шань Чао: — К чему такой вид? Рождение, старение, болезни и смерть естественны для человека. Перестань. Кадык Шань Чао судорожно дернулся. Се Юнь с насмешкой промолвил: — Не умру сейчас — разве буду жить вечно? Человеческая жизнь или сотня лет — разница лишь в мгновении. Шань Чао с трудом выдавил: — … Где твоя обратная чешуйка? — Раскололась. Прежде чем Шань Чао успел взорваться, Се Юнь добавил: — Совсем. Пытаться вернуть ее уже бесполезно. — Должен быть способ! Скажи мне! Это всего лишь одна чешуйка! Иначе я сейчас же помчусь в горы Лянчжоу и достану новую, чего бы это ни стоило!.. Но Се Юнь легким тоном осадил его: — А вернуться успеешь? Шань Чао, не в силах смириться, тяжело дышал, сжимая кулаки так, что на руках выступили жуткие вены. — Давай лучше потратим оставшееся время на что-нибудь приятное, — Се Юнь с усилием приподнялся, слегка закашлялся от движения, а потом хрипло рассмеялся. — Маленький император сам усердно роет себе могилу. Сейчас, согласно предсказанию того шарлатана, у тебя, кажется, весьма неплохие шансы побороться за его место. В последнее время ты довольно близко сошелся со старыми лисами из Императорской канцелярии? — ... — Уже придумал какой будет девиз правления, когда взойдешь на престол после переворота? — ... Они молча смотрели друг на друга. Се Юнь с усилием сглотнул подступившую к горлу кровь, и его взгляд стал расфокусированным. — Помнишь, в Северной пустыне... — проговорил Шань Чао, словно потерянный, — ты сказал, что однажды я буду сражаться на поле боя, добьюсь славы и взойду на трон... Все, что ты говорил, сбывается. Но где же в этом твое место? ...— Ты говорил, что если я отступлю, то не только погибну сам, но и погублю тех, кто верит в меня... Но с самого начала за моей спиной был только ты. Если тебя не станет, какая мне разница, какие богатства и почести меня ждут? С глухим стуком Шань Чао рухнул на колени у постели, с силой прикрыв глаза ладонью. Но слезы все равно прорывались сквозь стиснутые пальцы. В таком полном, разрушительном отчаянии еще никто и никогда не видел этого человека. В жестоких сражениях на Цинхайском плато или среди залитых кровью северо-западных пустошей — он всегда стоял твердо как обнаженный клинок, без тени сомнений. Се Юнь с усилием поднял голову, глубоко вдохнул, ощущая, как горячие слезы стекают по носоглотке, и наконец прошептал: — Я говорил неправду... — Ты... — Когда я был сослан в Северную пустыню, я не только предал «Темные врата», но и лишился поддержки императрицы. Я был в безвыходном положении... Ты стал моей возможностью. Я собирался использовать твою императорскую кровь, чтобы однажды собрать героев на восстание и стать всемогущим чиновником, вознесшим на престол наследника дракона... Шань Чао сквозь слезы усмехнулся: — Наверное, даже думал о том, чтобы манипулировать императором и править от его имени, да? Се Юнь слабо улыбнулся: — Это было так давно... В комнате повисло молчание, прежде чем Се Юнь тихо продолжил: — Потом императрица приказала мне убить тебя... и все изменилось. В одном я не лгал — большинство наставников в этом мире защищают своих учеников. Я и сам не понимаю, как дошел до такого... Силы окончательно оставили его. Он закрыл глаза, свернувшись калачиком, и его чуть влажная щека прижалась к ладони Шань Чао. — Такой эгоистичный и расчетливый человек, как я, желающий только почета и покоя, не терпящий поражений... как мог докатиться до такого?.. Его голос становился все тише, все невнятнее, пока последние слова не растворились в воздухе, подобно далекому вздоху. Дрожащими руками Шань Чао снова и снова гладил его лицо, затем подхватил бесчувственное тело и прижал к своей груди. В этот момент в дверь постучали, а затем распахнули ее. Шань Чао даже не поднял голову, когда с порога раздался необычно серьезный голос Мин Чунъяня: — Генерал Шань! Его величество прислал пиршественные яства в знак извинений — они уже у ворот Вашей усадьбы! Прошло несколько мгновений, прежде чем Шань Чао медленно поднял взгляд, словно в тумане: — ...Пир? *** Придворный евнух, стоявший в главном зале, склонился и фальцетом проговорил: — Сегодня драконье тело Его Величества не в порядке, и в гневе он был несдержан в речах. После Вашего ухода он тревожился все больше и специально повелел приготовить стол яств для генерала... Шань Чао с нетерпением перебил: — Император одумался? — Именно так, — и добавил: — Его Величество также сказали, что генерал — опора империи, некогда спас покойного императора в час опасности, беззаветно предан горам и рекам Великой Тан и, верно, не станет винить императора за необдуманные слова. В сердце Его Величества тоже живет раскаяние… Неужели император опомнился, испугавшись, что слова о передаче престола Вэй Сюаньчжэню дойдут до чужих ушей, и теперь спешно заглаживает вину? Шань Чао с темным от ярости лицом едва сдержал порыв развернуться и вернуться к Се Юню. Он глубоко вдохнул, окинул слугу оценивающим взглядом и узнал в нем евнуха-фаворита, отвечающего за императорские письменные принадлежности в кабинете, обычно довольно влиятельного при дворе. Тот как будто прятал глаза, неотрывно уставившись в пол, руки были полностью скрыты в рукавах. В сердце Шань Чао внезапно всколыхнулось подозрение: лицо этого человека было пепельно-бледным, на висках проступили мелкие капли пота. — Что-то не так? — тихо спросил Мин Чунъянь. Шань Чао молча покачал головой и подошел к резному столу из черного дерева в центре зала. На нем в изобилии красовались императорские яства: суп из акульих плавников, лапы медведя и другие деликатесы. Голос евнуха дрогнул: — Генерал не… не возблагодарит государя и не приступит к трапезе, пока кушанья не остыли? «Белоснежная курица», «небесные хрустящие кусочки», «сияние белого дракона», «весна на кончиках палочек», «жареные светящиеся креветки», «узоры из бараньей кожи», «говяжий ливер с цветочным узором», «карп в гвоздичном соусе», «золотые и серебряные пирожные», «двойные лепешки», «слоеные сливочные ватрушки», «императорский рис с желтым персиком»... Взгляд Шань Чао переходил от одного блюда к другому, и переметнулся на евнуха — на его подбородке блеснула капля влаги. Это был пот, медленно стекающий с его виска. — Император слишком почтителен, — бесстрастно произнес Шань Чао. — Прислуга, заберите весь стол в Храм предков для подношения. Слуги бросились выполнять приказ. Евнух в ужасе шагнул вперед: — Генерал, так нельзя! Его Величество лично пожаловал Вам пир, как можно не притронуться ни к чему?! Шань Чао холодно ответил: — Разве подношение предкам — не лучший способ выразить мое почтение императору? — Генерал... отведайте, хоть пару кусочков, чтобы этот ничтожный раб мог доложить Его Величеству... Шань Чао пристально смотрел на евнуха, и спустя мгновение стало очевидно, что его темно-синие рукава слегка дрожат — тот трясся всем телом, не в силах скрыть этого. Никто не понимал, что происходит, и никто не смел издать и шороха. Кругом стояла удушающая, гробовая тишина. В долгом томлении прошло неизвестно сколько времени, наконец в глазах Шань Чао мелькнула леденящая душу усмешка. В следующее мгновение он выхватил у управляющего кошелек с пояса, вытащил оттуда кусочек серебра — тот самый, что использовали для мелких подношений, — сжав пальцы, почти без усилий расколол его надвое, обнажив свежую серебряную поверхность, после чего бросил в бульон. Вскоре серебро почернело. Лицо евнуха скривилось, он развернулся и бросился бежать! — Взять его! — Шань Чао с грохотом опрокинул стол, его голос гремел, как гром: — Никого из дворцовой свиты не выпускать! Всех взять под стражу! Слуги тотчас спохватились и бросились через зал, хватая евнуха и его свиту. В мгновение ока столы были перевернуты, соусы разлиты по полу, зал наполнился криками. Евнух, задыхаясь, вопил: — Ты... как ты смеешь?! Император пожелал тебе смерти, как ты смеешь ослушаться указа! Ты что, замыслил мятеж?! Шань Чао молниеносно развернулся, меч сверкнул — и голова евнуха покатилась по полу. — Да, — холодно произнес он, стирая кровь с клинка. — Запереть ворота. Никого не впускать и не выпускать. Всем, кто прибыл из дворца, заткнуть рты и увести под стражу. — Он повернулся к управляющему. — Всем слугам вернуться в свои комнаты и запереться. Ни единого слова о случившемся сегодня. Управляющий уже давно едва стоял на ногах и, услышав это, лишь спустя мгновение выдавил «Слушаюсь!» и, спотыкаясь, бросился бежать. — Господин Мин, — уголок губ Шань Чао тронула холодная усмешка. — Вам, кажется, есть что сказать? Мин Чунъянь сохранял спокойный вид, словно бы не видел развернувшейся перед ним картины кровавого хаоса. Он лишь склонился в почтительном поклоне: — Князь Пин непременно добьется решительного успеха в этом походе. Заранее приношу поздравления. — И в тот самый день, когда я добьюсь решительного успеха, Се Юнь испустит последний вздох, так ведь? Мин Чунъянь промолчал. Шань Чао вышел из главного зала, Мин Чунъян последовал за ним. Тот прищурился, глядя на лазурное небо за пределами усадьбы, и спокойно произнес: — После того, как мои войска возьмут Дамингун, я перережу себе горло перед императорским троном на глазах у всей Поднебесной и отправлюсь вслед за Се Юнем. Интересно, как тогда сбудется пророчество господина Мина?..… Мин Чунъян все же потерял самообладание и воскликнул: — Нельзя!! Что Вы задумали?! — Конечно, перед тем как перерезать горло, придется прикончить маленького императора. Заодно прикончу и князя Цзи. Затем, следуя завещанию покойного императора, убью мою якобы мать. Пусть вся императорская семья Ли сопровождает меня в подземный мир. Тогда господин Мин сможет… Шань Чао перевел взгляд на Мина Чунъяня, в его глазах мелькнула кровавая усмешка: — ...поискать способ занять пустующий трон. Так я отблагодарю его за милость спасения жизни Се Юня во дворце Лояна. В тот момент Мин Чунъянь увидел перед собой не человека, а загнанного зверя — яростного, с налитыми кровью глазами. Ему потребовалось все его самообладание, чтобы подавить дрожь и встретить взгляд Шань Чао: — Вы не сделаете этого. — О? И почему же? — Потому что если Вы убьете вдовствующую императрицу, то не сможете спасти командующего Се. Мин Чунъянь с трудом перевел дух и тихо продолжил: — После возвращения с горы Тайшань, чтобы развеять подозрения императрицы, я добровольно преподнес ей два секретных лекарства рода Лазурных драконов. Одно — красная пилюля с травой «Путы дракона», из-за которой погибла госпожа Ян Мяожун. Она резко усиливает силу печати Лазурного дракона до предела, разрывая меридианы... ...— Черная пилюля действует наоборот — постепенно до предела ослабляет печать, а Лазурного иньтяня даже полностью лишит этой силы. Иными словами, она превратит командующего Се... в обычного человека. ...— Тогда он больше не будет страдать от проклятия обратной чешуйки, — Мин Чунъянь горько усмехнулся. — Пока что это единственный способ его спасти. Он зажмурился и услышал, шелест одежд Шань Чао — похоже, тот глубоко поклонился, а затем помчался во внутренние покои. Дверь спальни с грохотом распахнулась. Шань Чао подхватил Се Юня на руки, вынес его в передний зал и вскочил на коня. Услышав шум, гвардейцы стали стекаться к нему со всех уголков большой усадьбы. — Запереть усадьбу! Выставить пятьсот солдат для охраны ворот Сюаньу! — Шань Чао натянул поводья, его голос гремел на фоне пронзительного ржания боевого жеребца: — Остальным — передать приказ Северной управе: сопровождать меня во дворец Циннин!

Глава 109. Прошлое

Императрица У резко открыла глаза и поднялась с соломенной циновки: — Кто идет? — Небесная императрица. — ... Императрица нахмурилась. Без церемоний она бросила: — Инь Кайян? Инь Кайян стоял, скрестив руки, прислонившись плечом к дверному косяку. Его высокая статная фигура отбрасывала длинную тень на порог буддийского храма. Он пристально смотрел на императрицу — если всмотреться, в его взгляде читалось легкое колебание, но оно быстро исчезло, когда он шагнул через порог. С этим движением его руки естественно опустились вдоль тела, и из рукава с холодным блеском выскользнул кинжал. — Кто послал тебя убить меня? — ледяным тоном спросила императрица У. — Шань Чао? Инь Кайян не ответил. — Разве «Темные врата» забыли, как в былые времена, преодолев тысячи трудностей, они помогли князю Вэй избавиться от низложенного наследника Чэнцяня, а в итоге лишь облегчили задачу вступившему на трон императору? — усмехнулась императрица. — И теперь вы ставите все на темного князя-изгоя... Не боитесь повторить историю? Инь Кайян на мгновение замедлил шаг, затем покачал головой: — Но если этот князь-изгой не взойдет на трон, «Темные врата» потеряют куда больше. Зрачки императрицы У сжались. В этот момент Инь Кайян решительно взмахнул кинжалом — и в мгновение ока оказался перед ней! Стрела, вращаясь в воздухе, пронеслась через зал, словно падающая звезда. Дзинь!.. В идеально рассчитанный момент кинжал из руки Инь Кайяна был выбит стрелой и, крутясь, со стуком воткнулся в стену. Инь Кайян и императрица разом обернулись. За дверями зала оседали клубы пыли, поднятые конскими копытами, грозный окрик разорвал тишину: — Стой! — ... — императрица с изумлением и недоверием произнесла: Шань Чао? Тот спрыгнул с коня, одной рукой поддерживая Се Юня, и широкими шагами вошел в храм. В тот миг в голове Инь Кайяна пронеслось множество мыслей, но ни одна не успела принять форму. Он увидел, как Шань Чао пристально смотрит на него взглядом, полным невероятной силы. Его свободная рука проскользила вдоль бедра и раздался металлический звон — Лунъюань покинул ножны. Инь Кайян сделал шаг назад и улыбнулся: — Генерал Шань, что так внезапно привело Вас сюда? Шань Чао отпустил рукоять меча, и Лунъюань со звоном вернулся в ножны. Держа на руках Се Юня, он повернулся к императрице и без лишних речей прямо спросил: — Небесная императрица все еще желает вновь возвыситься? Та осторожно промолчала. Шань Чао сделал вид, что не заметил настороженности в ее глазах, коротко описал события дня и продолжил: — В завещании покойного императора велено искоренить Ваших оставшихся последователей. Но князь Чжоу недавно взошел на престол и еще не успел начать расправу. Сейчас — лучшее время для возвращения. Стоит Вам выйти за ворота дворца Циннин — горы, реки и императорская власть окажутся в Ваших руках. Неужели Вы не желаете использовать последний шанс, чтобы занять трон?! Императрица наконец спросила: — Что с Се Юнем? На лице Шань Чао была решимость человека, сжегшего мосты. Он встал на колено, уложил на него Се Юня, поправил его рассыпавшиеся волосы на висках: — Когда-то Мин Чунъянь преподнес Вам два секретных снадобья. Красная пилюля уже использована. Где сейчас черная? — ...Что?! — Он говорит об этом, — Шань Чао еще не успел ответить, когда Инь Кайян с притворным сожалением, покачивая головой, вынул из рукава предмет на золотой нити и со звоном бросил его на пол перед Шань Чао. Это был наконечник стрелы, в острие которого была вбита лазурно-золотая чешуйка размером с половину ладони, покрытая несколькими трещинами от удара огромной силы, отражающая переливающийся, подобно водным волнам, свет. Пока это были лишь догадки, Шань Чао еще лелеял в сердце тайную надежду. Но в миг, когда он увидел чешуйку своими глазами, то с силой закрыл глаза, ощущая, как его сердце и внутренности проворачиваются в кровавый ком и падают в бездну. — Жалеешь? — насмешливо спросил Инь Кайян. — Если бы ты не пошел через Лоян для осады Чанъаня, а захватил Цзиньлин и правил, разделив с императрицей земли по реке; или если бы при штурме ворот Миндэ действовал чуть быстрее, одним махом пробив ворота… Возможно, сейчас все было бы иначе, не так ли? — Се Юнь умирает? — не веря своим ушам, переспросила императрица. Шань Чао глубоко вздохнул и хрипло произнес: — Он не умрет. Если я выберу другой путь — он не умрет. Ну что, матушка? Готова ли ты обменять черную пилюлю на верховную власть до конца своих дней? Выгодная сделка, не правда ли? На лице императрицы отразилась сложная гамма чувств — борьба, колебания, сомнения, жестокость... Но быстро снова стала невозмутимой. Эта женщина, не раз переживавшая взлеты и падения, в одно мгновение вернулась к своей истинной сути — расчетливого политика. Она поднялась и удалилась во внутренние покои. Время тянулось мучительно долго. Наконец из-за резной ширмы появилась фигура императрицы в алом дворцовом одеянии, украшенная золотыми шпильками. В ее руках был лакированный ларец киноварного цвета. Когда она открыла его, раздался щелчок механизма, и помещение наполнилось ароматом. На бархате, поблескивая глняцем, лежала черная восковая пилюля. — Во время восточного шествия, во временной резиденции в Пуяне, Мин Чунъянь сказал, что когда Золотой дракон взойдет на престол, Лазурный дракон отправится в Западные небеса. Тогда я думала, что он говорил обо мне, но теперь понимаю, что ошибалась. Если бы пророчество касалось меня, он сказал бы это тайно, избегая Се Юня. Разве стал бы он говорить о таком при всех? Должно быть, он уже тогда предвидел сегодняшний день. — Небесная воля это, что можно предвидеть, но почти невозможно изменить. Иначе как ее можно называть Небесной волей? — Верно, сын мой, — императрица У взяла восковую пилюлю и, разглядывая Шань Чао так пристально, словно видела в первый раз, неожиданно спросила: — Хочешь знать, почему император Тай-цзун в свое время отослал тебя, младенца, в Северную пустыню? Шань Чао лишь усмехнулся: — Лучше скажи, кто мой отец: Тай-цзун или покойный император? К его удивлению, У-хоу не стала лукавить. Губы ее дрогнули в странной улыбке: — По правде... я и сама не знаю. — Вот это да, — покачал головой Инь Кайян. — Когда я носила тебя под сердцем, как раз шел траур по матери князя Чу, поэтому Тай-цзун приказал закрыть дворец и скрыть беременность. Я сама гадала — кто твой отец? Какой выбрать путь: заручиться милостью Тай-цзуна благодаря сыну или сделать ставку на будущего императора? Так ты и появился на свет в этой неопределенности. ...— В день твоего рождения состояние здоровья императора, уже шедшего на поправку, внезапно ухудшилось. Юань Тяньган предрек, что твоя судьба несет угрозу правителю, и тебя необходимо отправить из дворца. Взгляд Шань Чао не отрывал взгляда от восковой пилюли в руках императрицы: — Но почему именно в Северную пустыню? У-хоу продолжила, не отвечая прямо: — Это то, что я с трудом выведала у императора Тай-цзуна. А кое-что что узнала сама. Много лет спустя, уже став императрицей, когда казнила Шангуань И я услышала его предсмертное проклятие... Оказывается, у предсказания Юань Тяньгана было продолжение. ...— После трех поколений Тан женщина из рода У займет трон. И только сын Золотого Дракона, пришедший с севера, сможет изменить это предначертание. Глаза Шань Чао дрогнули — неразрешимая загадка наконец обрела ответ: — Шангуань И? — Именно, — подтвердила У-хоу. — ...Так вот почему в год его казни ты послала в пустыню приказ убить меня?! В глазах императрицы мелькнуло одобрение — она не стала скрывать, что оценила его догадливость: — Да. Все кусочки мозаики сложились в единую картину. В год, когда Се Юня отправили в ссылку, императрица У велела ему растить ее давно потерянное дитя, движимая подавленной до сей поры материнской любовью. Однако годы спустя Шангуань И подстрекал покойного императора низложить императрицу, потерпел неудачу и был казнен ею. Его предсмертное проклятие раскрыло тайну, и императрица узнала, что ее родной сын, забытый в Северной пустыне, — величайшее препятствие на пути к тому, чтобы получить Поднебесную... —...Но даже если отправили в Северную пустыню, — Шань Чао не мог понять, — почему не отдали в хорошую семью, а бросили в рабство?! У Шань Чао и так не было особых чувств к родителям, а за столько лет утихла бы даже самая сильная обида. В душе его была не то, чтобы горечь, а изумление и растерянность. — Император Тай-цзун отправил людей в Северную пустыню заботиться о тебе. Однако те земли суровы, войны не утихают, и многое пошло не так, — спокойно ответила императрица У. — К тому же он ушел внезапно, не успев сообщить о твоем существовании покойному императору, который в то время бился на границе. А я в то время все еще лелеяла надежду вновь обрести императорскую милость и получить шанс вернуться во дворец... Если бы императрица У тогда раскрыла существование Шань Чао покойному императору, тот, будучи мягким и чувствительным, не позволил бы своему брату или, возможно, даже сыну, скитаться на чужбине. Но, если бы она так поступила, то официально родив сына императору Тай-цзуну, уже никогда не смогла бы вернуться в гарем покойного императора. — Поэтому в последнее время я часто вспоминала предсказание Юань Тяньгана... Только ты мог изменить мою судьбу «женщины на троне». Встретив тебя восемь лет назад в Чанъане, мне следовало убить тебя на месте, несмотря на сопротивление Се Юня. Императрица едва слышно выдохнула. Шань Чао хрипло произнес: — Верно, матушка. Но сейчас судьба в твоих руках — ты сама решаешь, изменить ее или нет. После долгого молчания императрица У чуть приподняла черную пилюлю: — Ты понимаешь, что теряешь? Се Юнь в забытьи хмурил брови, будто даже во сне не мог избавиться от боли и тревоги. Шань Чао нежно разгладил морщинки на его лбу, дрожащие пальцы с грубыми мозолями от меча выдавали его волнение: — Я знаю, что потеряю, если он умрет. — Когда-то Тай-цзун казнил фаворита наследного принца Чэнцяня, и тот, возненавидев отца, поднял мятеж. Позже император возвел меня в ранг императрицы, что привело к тому, что кланы Гуаньлун пали, Чжансунь Уцзи, Шангуань И, другие — были казнены... — А теперь ты, — императрица наклонилась, поднеся зажатую между пальцев пилюлю к лицу Шань Чао, и вздохнула: — Ох уж эти мужчины из рода Ли... Шань Чао дрожащими руками взял черную пилюлю. Раздавив восковую оболочку, он вдруг замялся, соскоблил ногтем немного порошка и проглотил сам. Спустя мгновение он, казалось, наконец наполовину успокоился и сунул пахнущую травами черную пилюлю в рот Се Юня. Она мгновенно растаяла и исчезла.. — ... Дыхание Се Юня участилось, его лицо залилось румянцем, пот заструился по вискам. Вдруг все его тело озарилось тусклым сиянием — узоры тотема начали стремительно расползаться. Узор драконьей головы протянулся от шеи до половины лица, а из горла вырвался нечленораздельный стон. — Не надо беспокоиться, — Инь Кайян, словно угадав мысли Шань Чао, сказал: — Его печать Синего Дракона уже почти угасла и скоро исчезнет совсем. Сильных мучений не будет. Основы внутренней энергии у него останутся, но отныне старость, болезни и смерть будут как у обычного человека. Он уже не сможет взлететь в небеса, как тот дракон над Лояном. — Се Юнь не хочет умирать, — хрипло прошептал Шань Чао, снова и снова проводя пальцами по его мокрым от пота волосам. — Он хочет жить... я знаю. Императрица, склонившись над столом, быстро исписала лист именами и титулами. Отложив кисть, она сказала: — Это мои люди — их пока не тронул Ли Сянь, пусть соберутся. Потом прикажи Северной страже и столичным гарнизонам захватить ворота Дамингуна. Собери советников Дая, Чжана, Лая и Хао — пусть император немедленно созовет совет во дворце. Шань Чао взял список и тихо добавил: — Я пошлю Ма Синя пригласить Ли Даня, князя Цзи, — его доставят сюда, во дворец Циннин... Императрица слегка кивнула. — И еще, — продолжил Шань Чао, — в день переворота Мин Чунъянь спас Се Юня — за эту милость невозможно не отблагодарить. «Темные врата» помогли мне взять Лоян — в будущем их ждет высокое положение. В этих вопросах компромиссов не будет. Взгляд императрицы У скользнул к кинжалу в стене, затем к почтительно склонившемуся Инь Кайяну. Ледяным тоном она сказала: — Хорошо, я поняла. Тело Се Юня била бесконрольная дрожь. Шань Чао подхватил его на руки и, не оглядываясь, вышел из дворца Циннин — будущей вершины власти: — Совет начнется в час петуха. Я пришлю весть с жетоном Северной стражи. ...— Когда завтра взойдет солнце... ты, возможно, станешь новой владычицей Поднебесной.

Глава 110. Восхождение на престол

Во дворце Цзычэнь маленький император метался в тревоге. Вскоре он не выдержал и позвал слугу: — Где евнух Чжао? Слуга растерялся: — Разве Ваше Величество забыли? Он отправился в усадьбу Шань Чао с императорским пиром... — Я знаю! Вернулся он или нет? — Его не видели весь день, должно быть, еще нет. Какие будут указания, Ваше Величество? Император, раздраженный и беспомощный, после долгих раздумий пробормотал: — Сходи тайно к усадьбе Шань Чао, посмотри, что там происходит. Главное — не привлекай внимания. Вернись и доложи лично мне. Слуга, совсем сбитый с толку, покорно ушел. Однако к этому времени охрана внешнего периметра зала Цзычэнь уже получила приказ о смене караула: дозорных заменил отряд гвардейцев Северной управы. После кровавой резни в день падения Чанъаня дворцовая стража сильно поредела, и все ключевые посты теперь контролировала Северная управа. Слуга, получивший устный приказ императора, поспешно вышел из дворца, но, не успев покинуть ворота Зала Цзычэнь, был схвачен гвардейцами и уведен. Маленький император ждал, ждал, но никто не приходил. Беспокойство, страх, подозрения, раскаяние — все чувства обуревали его пока наконец, спустя долгое время, гнев не ударил ему в голову. Он выбежал из покоев и закричал: — Охрана, ко мне! — Ваше Величество, — к нему обернулся У Тин с почтительным ответом. — Ты... — маленький император с сомнением окинул его взглядом, смутно чувствуя, что как-будто где-то его видел. Однако, глядя на стандартную форму дворцового стражника и жетон, решил, что это обычный охранник. После недолгого раздумья он произнес: — Мы желаем прогуляться в Императорском парке. У Тин без малейших колебаний почтительно повиновался, незаметным жестом подав сигнал переодетым гвардейцам Северной управы следовать за ними, и вскоре император в окружении "охраны" направился в сад. *** Тем временем тринадцатилетний Ли Дань, князь Цзи, стоял в главном зале своей усадьбы в растерянности: — Небесная императрица при смерти, и брат-император желает моего присутствия во дворце? В руках придворного действительно находился императорский указ золотисто-желтого цвета с оттиском личной императорской печати. Чиновник торжественно подтвердил: — Именно так, Ваше Высочество. Его Величество уже ожидает Вас во дворце Циннин. Пожалуйста, не медлите. Первой мыслью Ли Даня было: «Неужели брат-император поднял руку на мать и зовет меня проводить ее в последний путь?» Но, поразмыслив, он понял, что не может представить себе, как его недавно взошедший на трон и не имеющий поддержки брат может решиться на такое. Ему оставалось только вернуться, переодеться в официальные одежды и последовать за чиновником. У ворот усадьбы его ждала усиленно охраняемая дворцовая карета, а возницей оказался... Ма Синь.. Если бы Ли Дань задумался хоть на мгновение, он, возможно, заметил бы неладное. Его брат-император после восшествия на престол почти не имел военной власти и с подозрением относился и к Северной страже, и к императорской гвардии в целом. Если бы Небесная императрица и впрямь была при смерти, разве послали бы за ним заместителя Се Юня из Северной управы? Первой мыслью Ли Даня было: "Неужели брат решился на матереубийство и хочет, чтобы я присутствовал при этом?" Однако он не мог поверить, что его недавно взошедший на престол брат, не имеющий реальной власти, способен на такое. Сменив одежду на парадные облачения, он последовал за придворным к ожидавшему у ворот тщательно охраняемому дворцовому экипажу, где возницей оказался... Ма Синь. Но юный Ли Дань был все же слишком неопытен. Подгоняемый торопливыми возгласами придворного, он в смятении взобрался в карету. По пути, проезжая ворота Дамингуна, ему показалось, что их встречает один контрольный пость за другим. Когда он наконец вышел из кареты, то оказался у входа в боковой зал дворца Циннин. Ма Синь лично с несколькими отборными верными людьми сопровождал Ли Даня и распахнул дверь в зал. Императрица обернулась у книжных полок и с высоты своего роста взирала на младшего сына. — Небесная... небесная императрица? — пролепетал Ли Дань. — Разве Вы не... С глухим стуком Ма Синь и его люди опустились на колени позади него и хором воскликнули: — Приветствуем нового императора! Ли Дань остолбенел от ужаса, сделал несколько шагов, и его колени подкосились. Он упал на пол: — Вы… что вы делаете?!... *** Огромная столица стала похожа на глубокий омут: на поверхности еще сохранялась видимость покоя, но в глубинах уже началось незаметное и зловещее движение темных течений. В час обезъяны чиновники Императорской канцелярии — Дай Чжидэ, Хао Чуцзюнь, Чжан Вэньгуань и другие — получили личные письма от Шань Чао и были по отдельности приглашены во дворец. Чиновники из списка императрицы, находившиеся в своих усадьбах, один за другим получали ее записки или устные сообщения и стекались к Запретному городу. Гвардейцы заблокировали ворота Сюаньу, а левая и правая гвардии переместились к воротам Даньфэн. Многочисленные отряды укрылись в потайных укреплениях дворцовых стен. По плану Шань Чао, они должны были, двигаясь по центру с севера на юг занять дворцы Ханьюань, Сюаньчжэн и Пэнлай, чтобы взять под контроль весь огромный Восточный дворец. В час петуха ворота Дамингуна закрылись. Зазвонил колокол - его мощные удары один за другим потрясли небо. — В атаку!.. — В атаку!.. В тот миг, когда массивные дворцовые ворота медленно затворялись, два войска одновременно хлынули с северного и южного концов Запретного города и с ревом устремились на штурм императорского дворца! — А?! — у пруда Тайе Ли Сянь в изумлении поднял голову. — Кто звонит в дворцовый колокол? Что это за звуки снаружи?! Не успели слова слететь с его губ, как земля содрогнулась, словно от топота тысяч коней, а за дворцовой стеной раздались крики «В атаку!» и вопли раненных. Остатки императорской гвардии, и без того немногочисленные, не смогли оказать серьезного сопротивления и были мгновенно разгромлены объединенным войском элитной гвардии Северной управы и императорской стражи, превратившись в кровавое месиво под железными копытами. Ли Сянь не мог в это поверить, ошеломленно качая головой: — Мятеж?! В нескольких шагах позади У Тин и его люди стояли, спокойно сложив руки в рукава. — Цзычэнь!... Назад в Зал Цзычэнь! — Ли Сянь заметался в панике. — Быстрее, защитите Вашего императора! Заприте дворцовые ворота! Позовите Вэй-цина! Скорее! Все молча смотрели на маленького императора, никто не проронил ни слова и не пошевелился, как будто кровавая бойня в десяти чжанах отсюда была просто нелепым сном. Ли Сянь наконец что-то осознал, его испуганный взгляд скользнул по каждому лицу, и он, тяжело дыша, прошептал: — Вы... вы мятежники. Как вы смеете... — Ваше Величество, — мягко произнес У Тин, — дворцовый колокол прозвонил, Вам следует отправиться на аудиенцию. Но Ли Сянь никак не мог принять этот внезапный крах: — Вздор! Где стража? Где Вэй-цин?! Я наследник, возведенный завещанием покойного императора! Вы… — Колокол созывает на совет, — У Тин с легкой жалостью посмотрел на императора и медленно махнул рукой своим подчиненным. — Подойдите, проводите Его Величество на аудиенцию. Ли Сянь рванулся прочь, но, не пробежав и двух шагов, был окружен гвардейцами и поднят на руки! — Отпустите меня! Что вы задумали?! — Ли Сянь отчаянно вырывался. — Покушение на Сына Неба карается истреблением девяти родов, вы сами ищете смерть! Вы все, Шань Чао, Се Юнь, Небесная императрица... Его крики постепенно затихли вдали. За массивной стеной, покрытой алой черепицей и изумрудной глазурованной плиткой звуки колокола эхом разносились по каждому уголку Запретного города, и ураган мятежа охватил весь Восточный императорский парк. Крики и звон мечей доносились сквозь оконные решетки в комнату, укрытую полумраком. На бамбуковом ложе Се Юнь, весь мокрый от холодного пота, медленно открыл глаза — его глаза лихорадочно блестели, будто омытые водой. — Который... час? Шань Чао, сидевший у постели, обхватил его плечи крепкими руками и глухо ответил: — Час петуха. — Эти звуки... — Дворцовый переворот. Се Юнь закрыл глаза и только через несколько мгновений с трудом вновь открыл их, слабым голосом спросив: — Я умираю? Шань Чао негромко рассмеялся, уткнувшись лицом в его шею и глубоко вдохнул: — Нет, наставник. Я позабочусь, чтобы ты жил долго и счастливо — в почете, при власти, без страха и бед... Все твои тяготы и лишения остались в прошлом. ...— Ты воспитал негодного ученика. После стольких лет ожидания ученик наконец может вернуться, чтобы позаботиться о тебе. Сознание Се Юня было еще затуманено. Он с усилием поднял руку, которую Шань Чао тут же сжал в своей ладони, целуя холодные слабые прожилки на запястье. Звуки сражения постепенно стихали, отдаляясь в направлении Зала Ханьюань. Се Юнь растерянно смотрел на Шань Чао, затем с трудом поднял другую руку, коснувшись его мужественного лица: — Ты... плачешь... — М-м, — Шань Чао улыбнулся сквозь слезы. — От радости. В дверь постучали. Помощник тихо доложил за дверью: — Генерал, гвардия Юйлинь окружила Зал Ханьюань. Советники уже вошли через ворота Даньфэн. Ма Синь и другие командиры Северной стражи сопровождают Небесную императрицу и князя Цзи. У Тин докладывает, что все готово. Шань Чао не отрывая взгляда от Се Юня, лишь коротко кивнув: — Мгм. — Иди, — хрипло прошептал Се Юнь, и надавил на затылок Шань Чао, чтобы тот наклонился, и подарил ему долгий поцелуй, полностью отдавшись ему. Губы и языки сплелись, дыхание смешалось. Величественный дворец Дамингун, раскинувшийся на сотни ли, стал неясным фоном, и бесчисленные мгновения обратились в прах в тот миг. Шань Чао наконец поднялся, не отрывая взгляда от Се Юня, и вышел за дверь, пятясь спиной. *** День, который навсегда изменит историю династии Тан и останется в летописях на тысячелетия, наступил под затянутым дымом небом Чанъаня. Перед Залом Ханьюань звонил золотой колокол. Его мощный, величественный звон долго не умолкал. Гражданские и военные чиновники выстроились для аудиенции: среди них были и тревожные, и негодующие, и те, чьи сердца разрывались от противоречий, и те, кто с надеждой смотрел в будущее... Советники из Императорской канцелярии стояли впереди всех и, ведя за собой остальных чиновников, преклонили колени и совершили поклон трону дракона на возвышении. ...На этом золотом троне бок о бок сидели величественная Небесная императрица и бледный Ли Дань. Рядом, чуть ниже Ли Даня был поставлен еще один стол, за которым сидел Шань Чао с мечом. Перед ним лежала тигриная бирка из кроваво-красного нефрита. Холодным взглядом он окинул собравшихся, затем обменялся взглядом с Ма Синем, стоявшим позади трона. Ма Синь кивнул и отдал приказ. Вскоре в зал вошли двое — один из них, с растрепанными волосами и шатающейся походкой, был не кто иной, как жалкий Ли Сянь! — Ваше Величество! — из рядов чиновников седой цензор, спотыкаясь и падая, бросился вперед. — Мятежники, как вы смеете так обращаться с императором, Ваше Величество!.. Бух!.. Цензор, не успев коснуться одежд Ли Сяня, был отброшен У Тином ударом в грудь: — Гвардия! Увести! Гвардейцы дружно откликнулись, схватили цензора и потащили прочь. Его рыдания быстро затихли на площади перед залом. Те из чиновников, кто тоже только-только собирался проявить недовольство, тут же съежились, некоторые, уже успевшие шагнуть вперед, потихоньку отступили. Ли Сянь в смятении оглядывался, но не успел опомниться, как из боковой двери стража втолкнула человека со связанными за спиной руками — им был Вэй Сюаньчжэнь, которого он искал! — Ваше Величество! Что с Вами?! — Вэй Сюаньчжэн отчаянно вырывался и кричал: — Его Величество — наследник, назначенный завещанием покойного императора, взошел на трон перед гробом по всем правилам! Прах покойного императора еще не остыл! Вы что, замыслили мятеж?! Небесная императрица еще не открыла рта, как Шань Чао лениво бросил: — Дать пощечин. Вэй Сюаньчжэн вздрогнул. Гвардейцы тут же подошли и отвесили ему несколько звонких оплеух, от которых он свалился на пол. — Вы... покойный император... завещание... Ли Дань, не в силах смотреть, содрогнулся и закрыл глаза. Небесная императрица холодно приказала: — Огласите указ. Советники переглядывались, никто не желал быть той «торчащей балкой, которая гниет первой». Спустя мгновение один из них с ярко-желтым императорским указом в руках вышел вперед. Это был Цянь Вэйдао, чиновник третьего ранга Императорского секретариата и канцелярии, старший главный советник Надзорной палаты. С шумом он развернул свиток и, глядя на Ли Сяня, который все еще не мог поверить в происходящее, громко провозгласил: — Высочайший указ Небесной императрицы! — «Князь Чжоу, Ли Сянь, не обладая ни талантом, ни добродетелью, оказался недостоин престола. Ныне Ли Сянь лишается титула императора и становится князем Лулин. Клан Вэй изгоняется в Линнань. Наследником престола объявляется Наш законный сын, князь Цзи, Ли Дань. Цинь-цы!» Среди чиновников поднялся ропот. Кто-то кричал: «Нельзя!», «Как?!» Но большинство опустились на колени и, склонив головы в пурпурно-золотых головных уборах, возгласили: — Да здравствует император! Десять тысяч лет, десять тысяч раз по десять тысяч лет! И все прекрасно понимали — эти возгласы адресованы не дрожащему как осиновый лист Ли Даню, а Небесной императрице, которая со времен правления Линьдэ уже больше десяти лет правила империей от имени покойного императора. У Тин шагнул вперед и сорвал тиару с головы Ли Сяня. Тот, потеряв равновесие от рывка, упал на колени и в отчаянии прополз несколько шагов: — Нет! Я законный император по завещанию! В чем моя вина? По какому праву меня низлагают?! Голос Небесной императрицы прозвучал четко и безжалостно: — Ты готов был отдать всю Поднебесную Вэй Сюаньчжэну, и еще спрашиваешь, в чем вина?! Ли Сянь вдруг онемел. Голос Шань Чао с легкостью перекрыл шум в зале: — В ночь кончины покойного императора только ты один был у его смертного ложа. Едва ты вышел из зала Цзычэнь с указом о назначении наследником, как во дворце прозвучал погребальный колокол, возвестивший об уходе дракона. —... Если подумать, не ты ли, узнав, что покойный император намерен возвести младшего сына, опередил события, и совершил злодеяние? — Не я! — взревел Ли Сянь. — Гнусная клевета! Шань Чао с каменным лицом махнул рукой: — Увести. — Нет! Я не буду князем Лулин! — вопли Ли Сяня постепенно затихли вдали. Шань Чао глубоко вздохнул, окидывая взглядом чиновников, спешивших выразить покорность. Если бы он посмотрел дальше, то увидел бы за стенами Зала Ханьюань лес копий — своих верных воинов, прошедших с ним путь из Янчжоу. Теперь эта железная конница вновь заняла Дамингун, куда прежде стекались послы со всего мира. Хотя он не был императором, но уже стал регентом с верховной властью, командующим войсками. Шань Чао повернул голову к золотому трону, встретив задумчивый взгляд Небесной императрицы. В этот миг их взгляды пересеклись в воздухе — казалось, она едва улыбнулась, но в этой мимолетной улыбке скрывалась невероятно сложная, невыразимая словами гамма чувств. — Великий генерал Хуайхуа, князь Пин, Шань Чао. Небесная императрица поднялась и сделала шаг вперед, обращаясь к бескрайнему небу и просторам Поднебесной перед Залом Ханьюань: — Прославленный в битвах, добродетельный и талантливый, опора империи. Назначается управителем Чанъаня и Лояна, возводится в ранг князя-регента. Цинь-цы! Каждое ее слово, каждый звук летел сквозь еще не рассеявшийся дым над дворцом Дамингун, уносясь в центральные равнины, эхом разносясь по далеким бескрайним северным землям. Войлочная крыша хлопала по глинобитным стенам, песчаный ветер завывал в оконных проемах... а низенькая хижина постепенно превращалась в крошечную черную точку на фоне необъятной Поднебесной. *** От Зала Ханьюань, по девяносто девяти ступеням из белого нефрита, Шань Чао спустился вниз. Там, спиной к нему, стояла фигура с развевающимися рукавами, волосами, вьющимися по ветру, повернувшись лицом к безбрежному закату. Шань Чао остановился и улыбнулся: — Позвольте спросить… Фигура слегка пошевелилась, чуть повернув лицо. — Имя этого недостойного — Шань Чао. В юные годы, когда мы впервые встретились, я смутно почувствовал, будто знал Вас в прошлой жизни. ... — Встреча — это предопределение судьбы. Раз уж она свела нас, не соблаговолите ли Вы взять меня за руку и побеседовать об этом? Се Юнь наконец повернулся и неспешно произнес: — Раз встретились — значит связаны судьбой? — Да. — Благословенной судьбой или роковой? Шань Чао сошел с последней дворцовой ступени, взял руку Се Юня и прижал к своей груди, где сильно билось сердце: — С первой встречи этим сердцем овладела пагубная страсть, и с тех пор роковая судьба — со мной неотступно. Одержимость и доныне не утихла, только глубже въелась в плоть и кости. Так молю, даруйте мне оставшиеся годы жизни, чтобы скрепить с Вами навеки эту роковую связь. На площади перед Залом Ханьюань Шань Чао медленно опустился на одно колено перед Се Юнем. Долгое время Се Юнь молчал, потом приподнял рукав Шань Чао и развязал выцветшую шелковую ленту на его крепком запястье. Волосы Шань Чао уже не были короткими, как в те дни, когда он только покинул монастырь Цыэнь, теперь они были высоко собраны и заколоты нефритовой гуанью, только несколько прядей выбились наружу. Се Юнь наклонился, чтобы поправить его волосы, делая это с особой тщательностью, связал их лентой и уложил под нефритовую гуань, выпрямился и улыбнулся: — Хорошо.

«Связали пряди, стали мужем и женой. В любви и верности друг друга нет сомненья.

И радость сердца будет нашей в эту ночь, прекрасны и нежны в миг единения.

...

Всем сердцем радуйся весне, о временах счастливых вспоминай,

Я обязательно вернусь к тебе живым. Но коль погибну — никогда меня не забывай».

*** В первый год под девизом правления Цышэн император Великой Тан Чжун-цзун, Ли Сянь, был низложен и отправлен в ссылку в Линнань вместе с кланом Вэй. Князь Цзи, Ли Дань, взошел на престол и поселился в отдельном дворце. Все решения принимались Небесной императрицей У и князем-регентом Шань Чао. Девиз правления был изменен на «Чуйгун». На следующий год войска Тан выступили против Когуре, подчинили его и приняли капитуляцию Силлы. На третий год под девизом Чуйгун начался поход против киданей. Князь-регент лично возглавил армию, уничтожил предводителей повстанцев, продвинулся вглубь земель тюрков, и на землях Северной пустыни наконец воцарился покой. Когда вести о военных победах достигли Чанъаня, император Ли Дань лично объявил о происхождении князя-регента, назвал его старшим братом, повелел сменить фамилию, вернувшись к корням рода. На второй год под девизом Цзайчу императрица У провозгласила себя императором, сменив династию Тан на Чжоу, объявила старшего сына Ли Чао наследником престола и приблизила таких выдающихся министров, как Ди Жэньцзе. На следующий год ко двору были представлены братья Чжан Чанцзун и Чжан Ичжи. Очарованная их красотой, императрица У чрезмерно им потворствовала, что привело к казни внука императрицы — князя Шао, Ли Чунжуя, и принцессы Юнтай по ложным обвинениям. Братья Чжан учредили Управление «Летающих на Журавлях», их власть и высокомерие достигли небес, а члены клана Ли жили в постоянном страхе. В первый год под девизом Шэньлун князь-регент во главе войск вошел во дворец и собственноручно казнил братьев Чжан перед лицом императрицы У, после чего та отреклась от престола. Так князь-регент взошел на трон, получив посмертное имя «император Син-цзун». У Шань Чао, а точнее, Ли Чао, не было ни императрицы, ни потомков, он поддерживал лишь тесную связь с командующим Северной управы Се Юнем. В зрелом возрасте он усыновил третьего сына Ли Даня — Ли Лунцзи, даровав ему титул князя Линьцзы, а позже официально объявив наследником престола. В первый год эры Яньхэ князь Линьцзы, Ли Лунцзи, взошел на престол в Чанъане под именем императора Сюань-цзуна и положил начало тридцатилетней эпохе процветания империи под девизом правления Кайюань.

~ Конец основной истории. ~

Глава 111. Экстра. Праздник Циси (Часть 1)

Третий год под девизом Луншо, Северная пустыня. Седьмое число седьмого месяца. Дверь с треском распахнулась, впустив в хижину порыв завывающего ураганного ветра. Шань Чао, тяжело отдуваясь, втащил в дом большой пеньковый мешок, но не заметил, как его край зацепился за косяк. Раздался скрип и треск. Глиняная дверная рама с деревянными планками перекосилась и треснула. Шань Чао: «...» Подросток застыл на мгновение, затем отволок мешок на кухню и вернулся чтобы попытаться закрыть дверь, но ничего не вышло. В конце концов он беспомощно развел руками, подпер дверь парой камней, а затем, покрытый с головы до ног пылью и песком, полный решимости, вернулся к очагу. В мешке были масло, соль, бобы, специи, рис и мука, два упитанных диких кролика, драгоценное свежее яблоко, которое он выменял на рынке, и несколько нежных розовых цветочков с комьями земли на корнях. Шань Чао осторожно отряхнул цветы и поставил их в чашку с водой, помыл яблоко, глубоко вдохнул фруктовый запах и с благоговением поставил на стол. Потом закатал рукава, забил кроликов и начал готовить мясо. Через полчаса по убогой глинобитной хижине поплыл густой аромат тушеного мяса. Под вечер Се Юнь вернулся с охоты, привязал лошадь во дворе, чтобы та паслась, и вошел в дом, как обычно толкнув дверь. Послышался скрип и — бух!— дверная створка плашмя рухнула на пол, подняв облако пыли. Брови и уголки губ Се Юня слегка дернулись. Он поднял взгляд и увидел, что его цветущий, полный сил, юный ученик сидит в доме, беспокойно теребящего руки: — Я... я сейчас починю. Се Юнь перевел взгляд на стол и с удивлением обнаружил там тарелку тушеного кролика в соусе, блюдечко с очищенными дольками яблока, две миски бобовой похлебки с лепешками... Ужин, оказывается, был уже готов. — ...Это ты приготовил? — Мгм, мгм, — Шань Чао подобострастно пододвинул тарелку с яблоками к Се Юню — Наставник, кушайте. Несколько мгновений Се Юнь молчал, затем подошел к столу и начал ужинать. Желудок молодого человека — бездонная пропасть, горка мяса исчезла в мгновение ока. Не спеша отложив палочки, Се Юнь увидел, как Шань Чао встал, принес инструменты с заднего двора и, пользуясь последними лучами заходящего солнца, уселся на корточки у входа и принялся, постукивая, чинить дверь. Се Юнь взял тарелку с фруктами, подошел к нему, взял дольку и протянул ему: — Возьми. Шань Чао покачал головой, отстраняясь: — Я уже ел. — ..? — Правда, ел. Шань Чао обточил деревянный клин, приставил дверную створку и осторожно пытался попасть в паз, как вдруг сильная рука развернула его лицо за подбородок, и в рот ему запихнули сочный сладкий фрукт. — Ты же шкурку грыз! — усмехнулся Се Юнь. Опустилась ночь. Масляная лампа погасла, и лунный свет просочился сквозь щели в деревянных ставнях, разливаясь по хижине. Шань Чао осторожно поднялся со своей лежанки на полу, взял чашу с розовыми цветами, стоявшую на подоконнике, и поставил ее у изголовья кана. Лицо крепко спящего Се Юня было бледным и безмятежным. В серебристом свете луны даже взглядом можно было ощутить мягкость и сладость его губ. «...» Шань Чао сглотнул, с трудом подавив желание наклониться и поцеловать их. В своем сердце он тихо произнес: «С праздником Циси, наставник». *** Третий год под девизом Сяньхэн, юго-западная граница. — Ваааа!!.... — Не переворачивай, не переворачивай, дай еще раз посмотреть! — Ц-ц-ц... Шань Чао приподнял полог военной палатки кончиком меча и холодно спросил: — Что за шум? Несколько солдат в панике спрятали что-то за спиной. Зоркий глаз Шань Чао уловил подозрительную книгу с рисунками — его взгляд тут же потемнел: — Что это? Карта? А ну дай сюда! Голос, усиленный ци, заставил всех задрожать. Через мгновение дрожащий солдат подал книгу, почтительно сложив руки. Шань Чао открыл ее — и застыл. Это была не карта лагеря, а сборник эротических гравюр. «...» С лицом, не выражавшим никаких эмоций, Шань Чао громко захлопнул книгу, полную обнаженных тел мужчин и женщин, сунул ее обратно в руки солдата и, развернувшись, ушел в свою палатку. Но сон не шел к нему. Всю ночь Шань Чао ворочался на жесткой лежанке, чувствуя, как под кожей разливается странный жгучий, необузданный порыв. Спустя долгое время он наконец поднялся с лежанки, тихо вышел из своего шатра и на цыпочках подкрался к палатке, где спала пехота. Он использовал цигун в полную мощь, чтобы его шаги не издавали ни малейшего звука, наклонился и проник в палатку. В темноте слышались лишь перекрывающие друг друга храпы, и странные звуки вроде скрежетания зубами, почесывания и пердежа. Он долго шарил в темноте, за это время расплющив под пальцами несколько насекомых, наткнувшись на несколько задниц, постоянно наступая на чьи-то ноги, он наконец обнаружил то, что искал под подушкой одного из солдат. С усилием, будто соревнуясь в перетягивании каната, Шань Чао наконец вытащил руководство по страстной любви и, не оглядываясь, пустился наутек. А потом, шурша страницами, зарывшись в одеяло, при тусклом свете масляной лампы с непроницаемым лицом переворачивал страницы. Большинство книжек с картинками, которые были в ходу в этих глухих пограничных землях, были грубыми и примитивными, несравнимыми с реалистичными и изысканными цветными альбомами «весенних дворцов» из столицы Чанъань. Но для Шань Чао это был первый раз, когда он так внимательно изучал весенние картинки. Какое-то время он разглядывал человечков с тонкими как лапша руками и ногами, пока из глубин его сердца не всплыл, оказывается, давно таившийся там вопрос: «Почему у всех женщин на картинках такое выражение лица?» Разве для принимающей стороны это не должно быть мучительным, требующим терпения и чистой жертвенности? Весь сексуальный опыт Шань Чао ограничивался той единственной ночью в пещере восемь лет назад. И вот теперь, под тусклым светом масляной лампы на далекой западной границе, уставившись на голых человечков перед собой и вспоминая ту ночь, когда Се Юнь под ним извивался от боли, Шань Чао почувствовал, что его разум вот-вот взорвется от нахлынувших вопросов. *** Третий год под девизом Чуйгун, Чанъань. — Донесение!! — Кидани разгромлены, армия Тан возвращается в столицу, князь-регент вернулся!! Трофеи, добытые в ставке киданьского хана, нескончаемым потоком стекались в усадьбу, повсюду были слышны оживленные голоса, веселый смех и ликование, а с дальней улицы доносились оглушительные хлопки праздничных хлопушек. Се Юнь распахнул ворота и увидел, как со стороны переулка мчится боевой конь. Через мгновение он остановился перед ним, громко фыркнув и тяжело упершись копытами в землю. С коня вихрем спрыгнул военачальник, и легко отбросил шлем. Открылось лицо с резкими, выразительными чертами, поразительно красивое и заставляющее сердце биться чаще. Скрестив руки на груди, Се Юнь стоял у ворот усадьбы. Хотя он изо всех сил пытался сохранить суровое выражение лица, уголки его губ предательски подрагивали в улыбке. Он уже собирался что-то сказать, как вдруг был схвачен и поднят на руки. — Эй! На улице же люди! Отпусти меня... Словно горный разбойник, похищающий невесту, Шань Чао взвалил Се Юня на плечо и помчал прямиком во внутренние покои, где с размаху бросил его на кровать. — Ты... — начал Се Юнь со смехом, но не успел договорить, как Шань Чао, опустившись на одно колено, словно фокусник, достал из-за пазухи сверкающий цветок. — Стянул из трофеев, — усмехнулся Шань Чао, и в его глазах блестела озорная смешинка. — Это тебе. Стебель цветка был из чистого золота, листья из изумрудов, а лепестки были сделаны из крупных, кристально чистых рубинов цвета голубиной крови, стянутых золотой проволокой в форму цветка. В солнечных лучах он переливался и играл всеми цветами радуги. Се Юнь взял его и несколько мгновений разглядывал. Его лицо и пальцы на фоне рубинов казались ослепительно белыми. Шань Чао не мог оторвать от него взгляда. — Всю дорогу гнали лошадей, торопились изо всех сил, чтобы успеть вернуться к Седьмой ночи, — Шань Чао сжал руку Се Юня и пробормотал: — Из дворца уже присылали гонца, звали на пир, но черта с два я потащусь водить светские беседы с этой шайкой напыщенных чинуш... Се Юнь покачал цветком и с интересом спросил: — Когда вы одержали великую победу? — В конце пятой луны. — А когда свернули лагерь? — В начале шестой. — А сколько занимал путь туда? — Двадцать дней с небольшим. Лицо Се Юня вдруг изменилось, он схватил Шань Чао за подбородок и возмутился: — Туда ты шел с провиантом и обозом — и дошел за двадцать дней, а обратно — почти месяц?! Кого ты пытаешься обмануть?! Бедный принц-регент, красивое лицо которого было сжато так, что перестало быть похожим на человеческое, чувствовал себя несправедливо обиженным: — Сли... слишком много награбили! Повозки еле тащились! А те киданьские князья все время мучились от акклиматизации, то понос, то насморк... Я из кожи вон лез, чтобы быстрее шли... Се Юнь воткнул цветок из самоцветов в высоко собранные волосы Шань Чао, медленно повернулся к нему спиной, поджал ноги, подпер голову рукой и демонстративно замолчал. Шань Чао с цветком в волосах неловко покружил у кровати, затем его вдруг осенило. Он достал что-то из кармана доспехов и с размаху плюхнулся рядом с Се Юнем: — Жена моя, взгляни-ка на это. Се Юнь огрызнулся: — Твоя кто?... Что там? — Увидел в покоях киданьской царицы. Наш военный лекарь сказал... — Шань Чао прильнул к уху Се Юня и что-то зашептал, потом открыл крышечку стеклянного флакона. Внутри оказалась розовая маслянистая мазь, нежная и мягкая, как шелк, и в тот же миг воздух наполнился ароматом роз: — Секретное дворцовое снадобье, стоит целое состояние; дань, предназначенная исключительно для покоев киданьской царицы! Военный врач поручился своей головой. Если эффект будет плохим, я сниму ее с плеч!... Се Юнь тут же попытался улизнуть с кровати, но Шань Чао, тяжело дыша, зажал его в углу. Они возились, как дети, пока принц-регент не использовал тактическое преимущество в снаряжении и комплекции, придавив командующего императорской гвардией к ложу. Кусая его покрасневшее ухо, он зачерпнул щедрую порцию драгоценной мази и пробормотал: — Хе-хе, наставник... позволь ученику послужить тебе в ночь Циси... Всю ночь в спальне стояли тихие стоны и всхлипы, а на следующее утро командующий Северной стражей, поправляя одежды, сидел у окна. Освещенное утренними лучами, лицо его все еще хранило румянец, и он делал вид, что не замечает Шань Чао, который, завязывая пояс, смотрел на него с насмешливой ухмылкой. — Наставник? — Шань Чао поднял бровь, подобрал с пола давно забытый всеми драгоценный цветок и прикрепил его к виску Се Юня. В его глазах играл шальной огонек: — Доволен ли наставник своим подарком на праздник Циси? Они смотрели друг на друга какое-то время, наконец Се Юнь неохотно пробормотал: — Голова лекаря... пока что может остаться на плечах. С этими словами он медленно отвернулся, подпер голову рукой, и весь красный, снова вздернул подбородок и насупился.

Глава 112. Экстра. Праздник Циси (Часть 2)

Первый год под девизом Шэньлун, Дамингун. Прошло уже полгода с момента восшествия на престол, но Шань Чао все еще не мог избавиться от ощущения нереальности происходящего. После утренней аудиенции, распустив чиновников, он остался сидеть на высоком троне в одиночестве, озираясь по сторонам, как вдруг его осенило. — Императрица! — он хлопнул по подлокотнику. Се Юнь сделал вид, что не слышит. — Императрица! — Шань Чао во всей красе распахнул свою ауру могущественного правителя, словно павлиний хвост, и властно изрек: — Эй, к тебе обращаются! Не притворяйся, что не слышишь! Иди сюда и поднеси императору виноград! Императрица Се даже не обернулась. Из ее рукава со свистом вылетел темный снаряд. Шань Чао не успел уклониться — нефритовая императорское печать угодила в лицо Владыке, и он свалился с трона вверх тормашками. — Не желаешь подносить — не надо, к чему так гневаться? — император с двумя струйками крови из носа, поднялся и отдал приказ: — Схватить императрицу и доставить сюда! Мы... сами будем кормить ее виноградом! «Когда человек постигает дао, даже его куры и собаки возносятся на небеса» — эта поговорка как нельзя лучше описывала участь командующего Се… Будучи чиновником, он внес величайший вклад в процветание династии. Служивший при трех правителях — Гао-цзуне, императрице У и после эпохи Шэньлун — взрастил нынешнего императора в глухой Северной пустыне и возвел его на престол, каждую ночь утешал императорские тело и душу, истерзанные церемониями... Поистине, он был столпом империи, и путь его был нелегок. Поэтому командующий Се получил почет и славу за заслуги, обретенные в следовании за драконом, в праздности выгуливал птиц и выращивал цветы, наслаждаясь покоем в своем доме. У него было все, что полагается успешному мужчине. Кроме облака красавиц. В праздник Циси, когда девицы в своих покоях молились о мастерстве, а ночные рынки Чанъаня сверкали огнями, император, напевая непристойную песенку, закончил разбирать государственные дела. С громким стуком красная императорская печать шлепнулась на последний доклад, и император тут же, будто под ним ослабла пружина, вылетел из кабинета. По длинной галерее навстречу шел пухлый малыш в алой курточке, с золотым оберегом на шее и сахарным леденцом в руке. Шань Чао узнал Ли Лунцзи, третьего сына князя Цзи, и окликнул его по детскому имени: — А-Шань! Ты не видел, где карета командующего Се? А-Шань, подпрыгивая и размахивая леденцом, подбежал, сначала по этикету поприветствовал дядю-императора, а затем звонко сообщил: — Видел! Командующий Се ждет у Северных ворот уже целую вечность и как раз думает, не поджечь ли ему Афангун на триста ли! Подобрав полы одеяния, Шань Чао развернулся и метнулся к Северным воротам — почтительно встречать императрицу. Однако, чем больше праздник подходит для того, чтобы потравить одиноких собак, тем больше находится бестактных стариков, которые норовят все испортить. Как раз когда император в романтическом настрое мчался на встречу с императрицей, от ворот дворца раздался оглушительный, бодрый возглас: — Ваше Величество! Шань Чао чуть не споткнулся: — Господин голао? Во всем дворце лишь один человек удостоился титула «Голао» — Ди Жэньцзе, тун фэнге луаньтай пинчжанши иньцин гуанлу дафу, обласканный еще самой императрицей У. Главный советник Ди энергично тащил за собой другого седобородого старца, на лице которого было выражение крайней неохоты, словно его вели на убой — Дай Чжидэ. Шань Чао остановился и тяжело вздохнул: — Господин Голао, я так понимаю, Вы с советником Дай наконец осознали свои чувства, решились «выйти из шкафа» и явились в этот праздник просить у Нас даровать разрешение на брак? Ди Жэньцзе в недоумении спросил: — Что значит «выйти из шкафа»? Это господин Мин, придворный предсказатель, опять придумал новое словечко? — ...Неважно... Ди Жэньцзе совершенно проигнорировал мученическое выражение на перекосившемся красивом лице императора и с отеческой заботой в голосе произнес: — Если уж зашла речь о даровании брака, то именно это и есть причина, по которой этот старый подданный ищет Ваше Величество сегодня. Осмелюсь спросить, куда Вы направляетесь? Снова покидаете дворец? Император, стиснув зубы, ответил: — Сегодня ночной рынок, командующий Северной стражей Се и Мы отлучимся ненадолго из дворца прогуляться, скоро... Ди Жэньцзе, с пафосом повышая и понижая тон, перебил: — Ваше Величество! Его Величество: «...» — Ваше Величество в расцвете сил и лет, самое время широко принимать наложниц, растить ветви и распускать листья. Однако Вы день за днем проводите время с сановником, не имеете ни императрицы, ни наложниц. Если стебель династии неустойчив, о каком будущем может идти речь? Этот старый подданный осмеливается просить Ваше Величество воспользоваться праздником Циси и устроить пир для гражданских и военных чинов, выбрать девиц из знатных семей и породить потомство для процветания Великой Тан на тысячу осеней, дабы передать престол через десятки тысяч поколений… Как только Старейшина империи заходился в монологе, остановить его было невозможно. Лицо императора темнело с каждым словом. Он приподнял бровь и искоса взглянул на Дай Чжидэ, как бы намекая: «Советник Ди только вернулся из Лояна, он может и не знать. Но ты-то почему его не остановил?» Он и не подозревал, что Дай Чжидэ обливался холодным потом, и проклинал себя за то, что не может вырваться из железной хватки Старейшины Империи. Еще до их визита он снова и снова тактично намекал старейшине Ди: — Не говорите с императором о «будущем». ...— Император каждый день может обсуждать «будущее» с командующим Се и вряд ли хочет делиться «будущим» с кем-то еще. Но в высшей степени праведный как небесный столп советник Ди так и не понял намеков. Он то и дело подавал доклады с просьбой назначить императрицу. Если бы не то, что у командующего Се еще оставалась последняя капля разума, к настоящему моменту усадьбу Ди уже сравняли бы с землей голодные как волки и свирепые как тигры гвардейцы командующего Северной стражей. — Если Ваше Величество обременено многочисленными государственными делами, Вы также можете чаще благоволить дворцовым служанкам в надежде на сына-цилиня, — тон советника Ди смягчился, ему казалось, что он выражается предельно тактично. — Пускать ветви и распускать листья для императорского дома — это благо для Поднебесной. Более того, для Святейшего Сына Неба, быть владыкой трех дворцов и шести покоев — дело обычное… Шань Чао, словно обезьяна, над которой прочли мантру Обруча, тяжело вздохнул. Он уже собирался в очередной раз попытаться втолковать непреклонному чиновнику суть дела, как вдруг раздался смешливый голос: — Старейшина. Он пришел! Шань Чао вздрогнул всем телом, а советник Дай прослезился! Словно явление небесного воина, спустившегося на землю в свете золотых лучей — сам Великий командующий стражей империи Тан, окутанный ореолом бессмертного сияния и пурпурной ауры, торжественно явился, мгновенно ослепив императорские собачьи глаза из золота в двадцать четыре карата! Ди Жэньцзе тут же воспользовался моментом: — Командующий Се, Вы как раз вовремя! Помогите мне уговорить Его Величество — ему уже под тридцать, а он все еще не женат, ни наследника, ни императрицы… В его годы у меня уже было трое сыновей! Сердце кровью обливается, когда подумаю… Се Юнь, облаченный в белые одежды с нефритовым поясом, с красным дворцовым фонарем в руке, был прекрасен словно картина. Никто и не подумал бы, что этим самым фонарем он еще недавно собирался подпалить Афангун на триста ли. Услышав слова советника Ди, он лишь улыбнулся: — Старейшина, наверное, уже нянчит правнуков? Ди Жэньцзе смущенно покачал головой: — Увы, нет. Мой никчемный сын до сих пор не сдал экзамены... — Как его успехи в обучении? — Уже прочел десять тысяч свитков... — Когда же планирует держать испытание? — Готовится в... — А куда он направится после императорского экзамена? — Э-э... — А когда он женится? А на ком? Сколько внуков думает Вам родить? Сначала мальчика или девочку? В какую школу отдаст? Кого пригласит для них учителем? Когда внуки начнут обучение? Когда будут сдавать экзамены? Где потом будут служить?.. Ди Жэньцзе: «…» Се Юнь наступал: — В каком месте планируете приобретать недвижимость для трех последующих поколений? Жить в Чанъани непросто, средства на обустройство дома и покупку имущества уже подготовили? Приданое для внучки готово? А деньги на выкуп за невестку для внука накопили?» Ди Жэньцзе: «…» Се Юнь пренебрежительно бросил: — Похоже, у господина голао в собственной семье еще не все дела улажены. Раз так, то не стоит вмешиваться в женитьбу императора — возможно, он еще раньше Вас обзаведется внуком. Ди Жэньцзе остолбенел от такой разбойничьей логики. Император, забыв о приличиях, восторженно захлопал и крикнул: — Отлично сказано! Начальник стражи Се с элегантным презрением закатил глаза к небу, взял императора под руку и под почтительные поклоны советника Дая гордо удалился. *** Пятый год под девизом Шэньлун. Императорским указом третий сын князя Цзи — Ли Лунцзи — был усыновлен и пожалован титулом князя Чу. Спустя несколько лет, император, так и не обзаведясь собственным потомством, издал указ о назначении князя Чу наследником престола. Каруселью сменяли друг друга зимы и весны, свет и тени. Дамингун высился под бескрайним лазурным небом, его глазурованная черепица отражала бесчисленные перемены, что принесли долгие годы.

Лошади, кареты мимо девяти ворот снуют — шум и суета,

Но не завидуй, путник, дороге в Чанъань.

Бой часов Запретного пурпура и гонги на перекрестках

Подгоняют закаты и рассветы.

Люди в Чанъане старятся раньше других.

Людям суждено рождаться, стареть, болеть и умирать. В первый год под девизом Яньхэ над Чанъанем разнесся величественный звон колокола. Двенадцать ударов прокатились над улицами, долго не умолкая, и в закатных лучах разнеслись по всей Поднебесной. ...Это был погребальный звон. Нынешний император скончался. Громовой гул прокатился, когда врата императорской гробницы закрывались в глубинах подземного коридора. Земля дрожала, пока наконец не затихла. Вечерний ветер гулял по пустоши, качая пожухлую траву в последних лучах заката. Новый император, только что взошедший на престол из статуса наследного принца, стоял у входа в усыпальницу. Подобрав полы одеяния, он поставил ногу на ступень из белого нефрита и обмахнул себя ладонью: — Фу-ух... Наконец-то все закончилось. Чуть не свалился с ног от усталости! Маленький евнух засуетился, предлагая веер и воду, но новый император просто отмахнулся. Он прищурился, глядя на затихшую в лучах заката гробницу. На его лице появилось нечто невыразимое — то ли печаль и тоска, то ли что-то более сложное, напоминающее удовлетворение. Приближенный евнух неверно истолковал его настроение, бросил взгляд на недалеко стоящих позади и тихо напомнил: — В-Ваше Величество, сзади… сзади люди смотрят. Вам бы сейчас лучше… Ли Лунцзи усмехнулся: — Айя, да что ты понимаешь... Если душа покойного императора смотрит с небес, она не хочет видеть фальшиво рыдающие лица. Евнух опешил. Новый император снова погрузился в молчание, а спустя мгновение вдруг задал вопрос ни с того, ни с сего: — Знаешь, как покойный император держался до самого конца? — А? — В последние дни он был уже совсем плох, и гроб давно приготовили, все придворные лекари твердили нам что конец близок... Но он упрямо цеплялся за жизнь, и испустил дух только через день после того, как Се Юнь окончил свой век. Знаешь, почему? Евнух украдкой взглянул на лицо Ли Лунцзи, но в лучах выражение его лица было трудно разобрать. Слуга робко пробормотал: — Этот ничтожный... не смеет гадать. Ли Лунцзи тихо ответил: — «Низший не может тревожить высшего». Если бы покойный император не продержался до того момента, гроб внесли бы усыпальницу, гробницу бы запечатали, и даже я не смог бы ее вскрыть, чтобы поместить туда гроб Се Юня. Евнух был глубоко тронут и на мгновение лишился дара речи. Перед смертью императора наследник престола поклялся, что исполнит завещание и проведет двойное погребение. И он не нарушил своей клятвы. Едва император закрыл глаза, как бесчисленные члены императорского рода поднялись с протестами против погребального обряда, нарушающего ритуал, но все они были решительно подавлены новым правителем. — ...Поэтому покойный император ушел довольным, — спокойно произнес Ли Лунцзи. — За свою жизнь он искал истину в буддизме и сражался, был и рабом — и великим генералом. Изведал горькую чашу пустынных бурь за Великой стеной и вкусил сладость престола в столице. Но где бы он ни был, и кем бы ни был — Се Юнь всегда был рядом. И в смерти — тоже. ... — Когда завершается столь легендарная жизнь, не нужно, чтобы кто-то надрывал горло в сухих рыданиях, чтобы явить миру скорбь. Новый император повернулся и, отряхнув рукава, сказал: — Пойдем. Полыхающий закат растянулся на тысячи ли, словно кто-то пролил на горизонт жидкое золото. Молодой правитель империи Тан неторопливо направился к карете. Перед тем как войти, он приподнял занавеску и в последний раз взглянул на гробницу, которую укрывали сумерки. На краю равнины леса оделись в багрянец. На нефритовых ступенях две фигуры стояли плечом к плечу, в последний раз помахали ему на ветру и, обнявшись, повернулись, чтобы уйти вглубь темной гробницы.. — ...Прощайте, — тихо сказал император. Он опустил занавеску. Вдали вырисовывались на фоне неба величественные ворота Чанъаня, и Дамингун в последних лучах заката отражал ослепительное золотое сияние.

Страница книги Тотем Лазурного Дракона в интернете

Table of Contents

Предисловие

Глава 1. Нюэрхун

Глава 2. Снежный лотос

Глава 3. Золотая стрела

Глава 4. Белые шелковые одежды

Глава 5. Битва Дракона и Тигра

Глава 6. Доули с легкой вуалью

Глава 7. Усадьба «Кузница мечей»

Глава 8. Крюки «Похитители душ»

Глава 9. Радостный Будда

Глава 10. Заменить свежий персик высохшим

Глава 11. Фонарь в руках, спрятанных в рукава

Глава 12. Осенние тучи севера

Глава 13. Внезапная перемена

Глава 14. Пробуждение тотема дракона

Глава 15. От порога смерти

Глава 16. Лететь на юго-восток

Глава 17. Испить крови

Глава 18. Для кого?

Глава 19. Горячий источник Хуацин

Глава 20. Алый обратился в бирюзу

Глава 21. Пир во дворце

Глава 22. Озеро Тайе

Глава 23. Гранатовые одежды

Глава 24. Вегетарианская утка

Глава 25. Терем Чэньсинь

Глава 26. Пьянящий тела аромат

Глава 27. Дворец Цинлян

Глава 28. Лазурный Иньтянь

Глава 29. Кровь фонтаном до небес

Глава 30. Верховая стрельба из лука

Глава 31. Шелковый платок

Глава 32. Разоружающий

Глава 33. Лазурный шелк

Глава 34. Природа дракона

Глава 35. Демон

Глава 36. Биться чужим мечом

Глава 37. Цветы в зеркале

Глава 38. Луна на воде

Глава 39. Волчья стая

Глава 40. Божества и бодхисаттвы

Глава 41. Жертвоприношение знамени

Глава 42. Парное оружие

Глава 43. Угроза

Глава 44. Лента для волос

Глава 45. Жертвоприношение у подножия

Глава 46. Роковая связь

Глава 47. Удар по лицу

Глава 48. Драконица

Глава 49. Дух дракона

Глава 50. Отсеченная рука

Глава 51. До самого сердца

Глава 52. До глубины костей

Глава 53. Тоскующее сердце

Глава 54. Дурман

Глава 55. Пещера *NSFW*

Глава 56. Связанные судьбой *NSFW*

Глава 57. Поминальный зал

Глава 58. Поздняя весна

Глава 59. Божество смерти

Глава 60. Жена

Глава 61. Цветы

Глава 62. Надвигающиеся тучи

Глава 63. Красота

Глава 64. Верность и доблесть

Глава 65. Противоречия

Глава 66. Соединиться в браке

Глава 67. Почтительный дар

Глава 68. Рыбья кость

Глава 69. Тайная цель

Глава 70. Цветы персика

Глава 71. Отказ от брака

Глава 72. Пробуждение печати

Глава 73. Белый дракон

Глава 74. Истинная печать

Глава 75. Ночное бдение

Глава 76. Поминальный обряд

Глава 77. Бегущая вода

Глава 78. Заброшенный сад *NSFW

Глава 79. Юйлинь

Глава 80. Скрытые течения

Глава 81. Мятежник

Глава 82. Сплетенье рук

Глава 83. Темное колдовство

Глава 84. Восемь знаков рождения

Глава 85. Шокирующий поворот

Глава 86. Игра по-крупному

Глава 87. Сердце

Глава 88. Сожаление

Глава 89. Смертный указ

Глава 90. Отравленная стрела

Глава 91. Дворцовый переворот

Глава 92. Устранение яда

Глава 93. Чувства

Глава 94. Надгробная стела

Глава 95. Ожидание

Глава 96. Отречение

Глава 97. Переломный момент

Глава 98. Лазурный дракон

Глава 99. Божественное знамение

Глава 100. Тайное покушение

Глава 101. Падение города

Глава 102. Возведение на престол

Глава 103. Происхождение

Глава 104. Кончина

Глава 105. Предзнаменование

Глава 106. День рождения

Глава 107. Превращение в дракона

Глава 108. Пир по высочайшему повелению

Глава 109. Прошлое

Глава 110. Восхождение на престол

Глава 111. Экстра. Праздник Циси (Часть 1)

Глава 112. Экстра. Праздник Циси (Часть 2)

О книге