— С сегодняшнего дня мой дом — твой дом.

Мой дядя.

— Ты не та девочка, по которой я скучал. За это время ты стала совсем взрослой.

Мой любимый дядя.

— Покорная пиявочка. Ты должна отплатить за то, что я тебя вырастил.

Мой дядя, которого я хочу убить.

Прим. пер: она использует обращение 아저씨 (аджосси) –– это неродной мужчина средних лет. Как в России мы обращаемся к соседу дяде Вове.

— Я е-е-е-есть хочу-у-у...

Насколько громкой может быть жалоба голодного двухлетнего ребёнка? И всё же его голос гулко разносился по подземному хранилищу. Ведь оно было таким же пустым, как и его живот.

— Ната...

Рядом с мальчиком, укрывшись тем же грязным тряпьём, лежала его сестра Наталия. Она ничего не ответила, лишь безучастно смотрела в тёмный потолок, словно и вправду оглохла.

— Ната...

У мальчика не было сил трясти сестру: он мог только шевелить губами, жалобно хныча.

— Живот...

Даже на эту фразу у него не хватило сил. Он приоткрыл рот, тяжело задышал и замолк.

— Живот... пустой.

— ...Тихо.

— Почему-у-у?

— Я же говорила — если не будем молчать, плохие дяди придут и нас съедят.

Двухлетний малыш и десятилетняя девочка.

Девочка уже не была наивной. Она знала, что может случиться, если кто-то их найдёт. Но мальчик был слишком мал, чтобы понять, как стремительно изменился мир.

— Хнык... хр-р…

Он захныкал, а потом разрыдался взахлёб.

— Уа-а-а! Я голодный!

— Замолчи!

Наталия резко села и зажала брату рот. Её глаза, полные ужаса, не отрывались от люка в потолке, крепко запертого на засов.

Там, наверху, наверняка рыщут чудовища, изголодавшиеся по крови. Глаза у неё лихорадочно дрожали.

— Перестань... прошу, перестань плакать...

Она больше не слышала, что творится снаружи. Наталия крепче прижала ладонь к его рту, но обессиленные пальцы не могли заглушить всхлипы.

— Хн… уа-а...

Если солдаты услышат и ворвутся сюда — нам конец. Повезёт, если нас сразу убьют.

— Умоляю, просто замолчи! Хн...

Но младший брат не унимался, и в итоге Наталия тоже разрыдалась.

Она жалела. Жутко жалела. Не надо было давать ему ту гнилую картофелину.

Надо было морить его голодом, чтобы не осталось сил даже ныть. Лучше бы он умер в тот день.

Да. Лучше бы он умер.

Прожив жизнь, которая была хуже смерти, начинаешь задумываться: почему мы оплакиваем тех, кто ушёл раньше нас? Им ведь повезло.

— Ма-а-ма...

— Ну что ж, тогда я отправлю тебя к маме.

Когда брат наконец начал звать маму, Наталия не выдержала: она поддалась порыву и схватила подушку.

Глаза девочки, опустившей пожелтевшую от бесчисленных слёз подушку на лицо младшего брата, были абсолютно сухими.

Наталия правда любила его. А если точнее, она любила всех своих братьев.

Но это было до того, как её жизнь обернулась проклятием, страшнее смерти.

До того как она по-настоящему узнала, что ей, чужачке, нет места на этой земле.

Кажется, с тех пор прошла вечность, но всё изменилось за месяц. Всего за один проклятый месяц.

Деревня, затерянная в чаще леса.

Захолустье на границе королевства, где никто не знал, что такое электричество.

Место, где хозяева земли и батраки принадлежали к разным сословиям, но по внешнему виду их невозможно было отличить — все выглядели одинаково нищими.

Там и родилась Наталия — второй ребёнок батрака по фамилии Рудник, единственная дочь среди множества сыновей.

И отец её, и дед жили на этой земле из поколения в поколение. Кто бы мог подумать, что однажды её назовут чужачкой?

— Розелианка.

Иногда, во время охотничьего сезона, через деревню проходили чужаки с длинными ружьями за плечами. Именно они называли её чужой. Розелианкой.

Наталия не ходила в школу, поэтому не знала, что это значит.

Всё, что она знала — это что за лесом, за большим озером, начинается королевство Констанц. А их деревня принадлежит королевству под названием Мерсия.

— Меня чужаки называли розелианкой… А где Розель находится?

Из любопытства она решила расспросить самого знающего старика в деревне. И в ответ услышала:

— Такого королевства нет.

— Но как же так? Мы ведь живём в Мерсии. Значит, мы мерсийцы?

— На бумаге — да.

Лишь в восемь лет Наталия поняла: в толстых учётных книгах жители пяти деревень по эту сторону леса числятся как мерсийцы, но на самом деле все зовут их розельцами.

Тысячу лет назад кочевой народ, потерявший землю и родину, нашёл пристанище в этих лесах.

Обычаи и кровь тех, кто, как говорили, пришёл из Розеля — страны, местоположение которой теперь уже никто не знает, — со временем незаметно смешались с культурой Констанца и Мерсии.

Да и язык, на котором говорила Наталия, был диалектом, в котором переплелись мерсийский и констанцский.

— А я-то думала, почему у дядек, пришедших из-за леса, такой странный акцент.

— Наталия, не водись слишком близко с чужаками. Хочешь, чтобы тебя звали дворняжкой?

А что такого в беспородных собаках? Наталия любила своих трёх дворняг больше всего на свете.

Так она и жила, не ведая, кем считается за пределами леса.

До тех пор, пока в год её десятилетия не началась война.

Констанц и Мерсия традиционно враждовали. Мир, продержавшийся тридцать лет после последней войны, рухнул в одночасье.

— Чёртовы шавки Констанца вторглись на равнины у самого западного края озера!

Перед самым сбором урожая над полями день и ночь поднимался чёрный, густой дым. Его было видно даже из деревни. Впервые Наталия увидела самолёт.

Удивительно. Как такая махина из железа может летать, как птица?

Девочка из лесной глуши, где не было ни газет, ни радио, не знала, что такое настоящая война.

В её представлении война была детской игрой: когда мальчики бегают с палками, как будто с ружьями, и кричат «пиф-паф» на весь лес.

Но теперь деревенским мальчишкам предстояло взять в руки настоящее оружие. Её брату было всего пятнадцать, когда в деревню на трёх грузовиках ворвались солдаты Мерсии и его увели с собой.

Провожая взглядом юношей, которых насильно увозили, деревенские тревожно переговаривались между собой вполголоса.

— Кто знает, не для того ли розельцев берут — чтоб их первыми под пули пустить.

— Да уж, хоть бы им форму выдали. А то ещё обвинят в шпионаже в пользу Констанца.

Смысл этих слов она поняла совсем скоро — настолько ясно, жестоко и бесповоротно они вбились в неё, что она не смогла забыть этого до конца жизни.

Фронт переместился на восток, прямо к деревне Наталии. И за месяц, пока армии Констанца и Мерсии поочерёдно побеждали и отступали, мирное поселение в чаще леса обратилось в настоящий ад.

Увели весь скот. Отобрали всё зерно и дрова, припасённые на зиму. Одни дома сгорели дотла, а другие после бомбардировок превратились в руины.

Самолёты больше не казались ей чудом.

Но кто бы мог подумать, что это — ещё не самое страшное.

— Грязные мерсийские дворняги!

Когда приходили солдаты Констанца, Наталия была мерсийкой.

— Поступил донос: эта деревня помогает войскам Констанца. Предатели приравниваются к врагу и подлежат немедленной казни.

Когда приходили солдаты Мерсии, она становилась констанцкой.

Один за другим люди исчезали — солдаты обвиняли их в шпионаже без суда и следствия. Одних казнили сразу, других увозили в лес, и больше никто их не видел.

Тогда страх ещё был сильнее голода. Наталия боялась даже приближаться к лесу — к тем самым местам, где когда-то собирала с соседями ягоды и грибы, — страшась увидеть, во что превратились их тела.

В те дни девочка не знала, как и за что они погибли, но запах смерти и ужаса, шедший из леса, невозможно было не почувствовать.

— Папа, мы больше не можем здесь жить. Можно нам уйти?

— Ната, нельзя.

Люди не могли уйти. Не только потому, что слишком крепко цеплялись за землю, которую их предки защищали тысячу лет, претерпевая гонения.

— Если мы уйдём, все погибнем.

В какой бы стороне они ни оказались — в Констанце их сочтут мерсийцами, в Мерсии — констанцами. А чужаков убивают везде. Это не изменится.

И с тех пор Наталия начала завидовать старшему брату, который надел форму Мерсии и стал мерсийцем.

Они остались в изолированной деревне, надеясь, что линия фронта сместится хоть куда-нибудь. А пока ждали, добрые, знакомые с детства люди начали меняться.

Один мужчина оклеветал соседа, с которым всю жизнь делил хлеб, обвинив его в шпионаже в пользу королевства Констанц — лишь бы спасти собственную шкуру.

Но стоило прийти констанцким войскам, и того же доносчика уже назвали пособником Мерсии, повесили и сожгли.

Множество невинных людей погибло в результате охватившего деревню безумия. Так погиб отец Натальи. Так погибла её мать.

Младшие братья Наталии исчезали один за другим. Тела двоих видели в лесу — они не смогли терпеть голод. Ещё двое пропали, и больше их не видели.

Они наверняка сбежали и выжили.

Она знала, что это ложь, в которую никто не верит. Даже она сама.

Те, кто ещё дышал, начали умирать с голоду.

Когда доели даже собак, им больше не нужны были оправдания. Люди перестали использовать ложные доносы и убивали друг друга собственными руками, отбирая последние остатки еды.

Война показала, что скрывается на самом дне человеческой души. И она не стала исключением.

Та Наталия Рудник, что когда-то делила даже последнюю фасолину, умерла. Теперь её больше не мучила совесть, когда она забирала еду и одежду у мёртвых.

В конце концов, она дошла до того, что хотела задушить младшего брата, которого растила и носила на руках.

— Ма-а-ма...

— Ну что ж, тогда я отправлю тебя к маме.

В тот самый миг, когда она собиралась прижать тяжёлую подушку к его лицу, изо рта двухлетнего малыша вырвались слова, которых он никак не мог произнести.

— Я не хочу умирать...

Эти слова, смазанные всхлипами, больно вонзились прямо в сердце. Казалось, в ней давно не осталось ни капли чувств, но откуда-то из трещины, о которой она и не знала, хлынуло что-то горячее и жгучее.

— Ххык...

Он был слишком мал, чтобы знать, что такое смерть, а уже знал. На середину подушки, мелко дрожащей над его телом, капнула слеза.

Я умерла, и во что превратилась?

Наталия отшвырнула подушку и прижала брата к себе.

— Прости. Прости меня. Мне так жаль.

— Ната... я не хочу умирать.

— Ты не умрёшь. Когда взойдёт солнце, я постараюсь найти нам еду. Потерпи немного, ладно? Я обещаю.

Несмотря на отчаянное желание жить, в ту же ночь он замёрз насмерть. Печаль её длилась недолго, облегчение — куда дольше.

Чувства — непозволительная роскошь перед лицом войны.

— Перетрясти всё! Ни одна тварь не должна ускользнуть! Кто вздумает сопротивляться — расстрелять на месте!

На четвёртой неделе изоляции всё началось снова: ещё одна волна резни.

Когда в деревню ворвались солдаты в форме Констанца, Наталия успела сбежать и спрятаться в сарае за соседним домом.

— П-пощадите, прошу вас... кхх...

Наталия слышала, как погибла та самая добрая соседка, что недавно поделилась с ней гнилой картошкой. В тот момент она лёжа в соломе, не смея дышать.

Пожалуйста, спасите.

Она сложила дрожащие руки и молила Бога — не за неё, а за себя. За свою никчемную жизнь.

Даже самая долгая ночь когда-нибудь кончается. На рассвете над деревней пронеслась последняя волна бомбёжки, и всё стихло.

Чуть позже Наталия вышла из укрытия. Она должна была первой добраться до дома той соседки. Вдруг в подвале остались какие-нибудь остатки гнилой картошки?

Есть… есть хочу…

Она брела по двору, покрытому инеем, на дрожащих, костлявых ногах.

У неё не было сил даже перекреститься и помолиться за упокой её души. Она равнодушно прошла мимо тела женщины, раскинувшегося на промёрзшей земле.

И вдруг где-то за сельским домом раздался рёв мотора.

Машина.

Наталия застыла. Это был плохой знак.

Надо спрятаться.

Машина заглохла, и вслед за этим послышались тяжёлые шаги и голоса мужчин. Предвестие куда более страшное.

— Перебрать всю округу. Если найдутся раненые или выжившие гражданские — взять живьём и привести ко мне.

Говорили на мерсийском. Но для неё, розелианки, мерсийцы уже давно не были союзниками.

Сил добежать до сарая у неё уже не было, и тогда Наталия пошла на хитрость. Она легла в лужу крови рядом с телом соседки.

Хруст.

От хруста тонкого льда у неё сердце ушло в пятки.

Топ-топ.

Десятки шагов приближались.

Наталия быстро размазала засохшую кровь по иссохшему телу и бледному лицу, затем закрыла глаза.

Господи, пусть они примут меня за труп.

Холодная кровь впитывалась в тонкую ткань и липко растекалась по коже. Мысль о том, что скоро это может быть уже её горячая кровь, пробрала до костей. Тело затряслось, будто его полоснуло лезвием.

Так меня точно раскроют. Пожалуйста… п-пожалуйста, остановись.

Наталия изо всех сил старалась унять дрожь и задержала дыхание. А шаги в тяжёлых сапогах становились громче, заглушая стук сердца.

Два сапога подошли прямо к ней. Кто-то цыкнул языком, и тут же над головой раздался раздражённый крик:

— Обнаружены две гражданские, обе мертвы!

Едва она успела выдохнуть с облегчением, как где-то вдали послышались более тяжёлые шаги. Глухой звук, отдающийся в земле, как назло, замер у неё над головой.

В повисшей тишине её сердце билось с такой силой, что казалось, каждый удар отдаётся у всех в ушах, как тиканье бомбы.

— Хм...

Кто-то наклонился совсем близко. Тёплое дыхание коснулось холодной кожи. Он разглядывал её лицо прямо в упор.

И от этой настойчивости ей стало ещё труднее дышать.

Ах…

Когда чужая рука дотронулась до шеи, она едва не выдохнула. Сильный удар сердца отозвался не только в груди — заложило уши.

— Ребёнок жив.

Пальцы, проверившие пульс, отнялись — и приговор был вынесен. Если убьют сразу, это будет удачей.

Господи… пусть убьют. Умоляю, просто убей меня.

Молитва о спасении превратилась в просьбу о немедленной смерти.

— Притворялась мёртвой рядом с трупом, да?

Тело, лежавшее на промёрзшей земле, резко дёрнули вверх. Человеческое тепло, которого она давно не чувствовала, пробрало до дрожи.

— Умная малышка. Как тебя зовут?

Смысла притворяться больше не было. Наталия открыла глаза.

— Ах...

Под полями офицерской фуражки сверкнули тёмно-синие глаза. Сдавленный вдох вырвался из груди. Мужчина, поднявший её на руки, был молодым офицером в форме Мерсии.

С того самого момента, как чужое тепло сомкнулось на ней, перед глазами вновь и вновь возникало одно и то же: этот солдат тащит её — в лес или в постель. И теперь это становилось реальностью.

— Н-не надо...

— Не бойся. Я не собираюсь тебя убивать.

Наталия ещё больше отчаялась, услышав, что её не убьют.

— Н-не надо… Просто… п-просто убейте меня… хнык...

Она надеялась, что если будет громко рыдать и умолять, её прикончат хотя бы из раздражения. Но почему же у него в глазах такая жалость?

Он снял тяжёлое шерстяное пальто, закутал в него Наталию, потом прижал её к себе и, неся на руках, отдал приказ стоящему у машины водителю:

— Немедленно в госпиталь.

Он не потащил её в постель.

Он лечил её, хотя она не была ранена. Кормил, потому что она была голодна. Одевал, потому что она была разута и раздета.

Дали ей кров, когда она осталась без дома и стал её единственной семьёй, когда она потеряла свою.

Так этот мужчина спас Наталию.

А потом убил.

— Жизель. Теперь тебя зовут Жизель Бишоп.

Дочь розельских батраков, Наталия Рудник, умерла от руки того, кто её спас.

Ангел мой, которого я встретила в аду.

Дядя…

Чем громче раздавались колокола утренней службы, тем смазаннее становилось лицо дяди. Жизель открыла глаза и увидела перед собой только мутную пелену.

Почему мне опять приснилась та первая встреча с ним?..

Она стёрла слёзы с щёк тыльной стороной ладони. С этого действия начинался каждый её день.

— Елена, просыпайся.

— Ммм… ещё пять минуточек…

Как всегда, она разбудила Елену, соседку по комнате и главную соню в пансионе.

— Доброе утро, Мэри.

— Доброе утро, Жизель.

Смыв с лица остатки сна в общем умывальнике, она вернулась в комнату и надела форму.

— Отче наш, сущий на небесах… Позаботься о душах тех, кто страдал… и храни душу и тело моего дяди.

В часовне Жизель молилась за упокой родных и за здоровье дяди. Это был её личный утренний обряд, который она выполняла перед школьными занятиями.

Скоро ли придётся с ним проститься?

До выпусного остался всего месяц, так что, наверное, пора бы попрощаться с этими утренними привычками. Но кто знает — может, даже после выпуска её утро всё так же будет начинаться со слёз.

— Ха-а-а...

Выйдя из часовни, Жизель глубоко вдохнула. Прохладный воздух майского утра остудил тревогу, тлеющую внутри.

Нет, сегодня будут хорошие новости. Обязательно. Надо торопиться.

На фоне солнечного света готические здания, обвитые плющом, казались особенно яркими. Шаги Жизель стали чуть бодрее.

— Доброе утро, Жизель.

— Доброе.

Чем ближе была цель, тем больше девочек встречалось ей на дорожке.

Все в белых блузках и тёмно-синих сарафанах. Поверх — тёмно-зелёные кардиганы с золотой вышивкой на груди.

Академия Фуллертон.

Лучший пансион в королевстве для девочек из благородных и зажиточных семей. И место, где Жизель провела четыре года, вдали от дядиной опеки.

— Жизель! Сюда!

Стоило ей войти в столовую, как сквозь общий гомон раздался голос Елены. В одно мгновение в помещении, где собрались сотни учениц, наступила тишина, будто оно опустело.

Все взгляды устремились на неё. Жизель сделала вид, что не замечает их и направилась в центр зала — к столику, где сидела Елена.

Но взгляд её всё это время был прикован к газете, которую подруга положила рядом с подносом. Она даже не взглянула на еду, сразу схватила газету и, не садясь, принялась бегло просматривать первую полосу.

Ей был нужен только один человек.

Эдвин Экклстон.

Майор армии, за именем которого звание героя тянется словно титул, и герцог, тесно связанный с королевской семьёй.

И мой дядя.

Учитывая его статус и репутацию, это имя просто обязано было стоять первым в списке.

Зная это, Жизель всё равно упрямо пробегала глазами по списку до самого конца, где значились лишь имена рядовых. И снова начинала сначала. Сколько раз она уже перечитывала его?

— Есть!

Тем временем из столовой то и дело доносились радостные возгласы — другие девчонки уже нашли в списках имена тех, кого ждали.

Жизель остановилась на последней строчке, когда это упрямство окончательно стало казаться ей глупостью. Елена осторожно спросила:

— …Нет?

Нет. И сегодня — тоже нет.

В списке пленных, возвращённых из Констанца, имени дяди не было.

Прошло уже четыре года с тех пор, как герцог Экклстон взял её под свою опеку. Ненадолго война затихла, но теперь снова началась. Он оставил Жизель в интернате и ушёл обратно на фронт.

— Жизель, ты должна хорошо учиться и ждать меня. Я обязательно вернусь и заберу тебя. Обещаю.

— О-обещайте.

С тех пор Жизель, держась за их обещание, не пропускала ни одного урока, что бы ни случилось.

Лишь один раз за три года она не пришла на уроки — в тот день, когда пришло известие, что герцог попал в плен во время операции.

— Ха-а…

Жизель тяжело вздохнула и опустилась на стул. Елена огляделась. Подростки столпились кучками в столовой, листали газету, многие уже уставились в их сторону.

Особенно те, кто с самого начала презирал Жизель, а после пленения герцога и вовсе перестал скрывать свою неприязнь. Теперь в их глазах плясало ликование.

Жалкие твари, способные находить утешение только в чужом горе.

Елена закусила губу.

Эти девицы, едва получив газету, наверняка первым делом искали не своих родных, а Экклстона — человека, к которому даже не имеют отношения.

Они вздохнули с облегчением, когда не нашли его. И теперь с упоением смотрели на отчаяние Жизель.

И точно — как только их предводительница кивнула в сторону Жизель, свита зашевелилась.

— Идут.

Елена быстро прошептала, чтобы услышала только подруга, всё ещё застывшая на месте:

— Невозмутимо. Элегантно.

Таков был их личный девиз в этой школе, превратившейся в поле боя, где они вдвоем считались врагами остальных.

Слово наделяет силой. Едва команда прозвучала, Жизель стёрла с лица следы разочарования и показала безупречную улыбку. Теперь она была воплощением невозмутимости и элегантности.

— Бишоп.

Окружив её как в построении, девочки сомкнули строй.

— Что же теперь ты будешь делать?

— Искренне надеюсь, что тебе не придётся снова жить на улице.

— Выпускница Фуллертона, ставшая уличной девкой? Боже упаси.

— Ах, только не это. Если что, можешь написать мне. У моей семьи в провинции много холостых фермеров, которым нужна жена, чтобы вспахивать землю и пасти скот.

Даже на язвительное замечание о том, что дочери батраков снова придётся пасти коров и ковыряться в грязи, Жизель лишь улыбнулась с невозмутимой грацией и спросила:

— У вашего рода ещё остались земли?

Девочка, только что потешавшаяся над «батрачкой», в ту же секунду окаменела.

— Ра… разумеется, остались…

— Остались? Правда? А я вот слышала совсем другое.

— Ты сейчас о чём…

— Говорят, из-за карточных долгов твоего братца всё имущество арестовано и ушло банку под залог. Очень переживала за тебя.

Опекун, отправляя Жизель в эту школу словно на поле боя, позаботился, чтобы у неё было оружие.

Визитка адвоката.

Для аристократов адвокат был как телохранитель у мафии.

Если учитель публично унижал её, Жизель звонила по номеру с визитки. После визита адвоката отношение педагога менялось на 180 градусов.

Если кто-то из учениц начинал притеснять её, Жизель передавала ему их имена, и вскоре адвокат приносил досье, где были расписаны уязвимые места каждой из них.

— Ты… ты что себе позволяешь?! Это клевета!

Но это не ложь, не так ли? Просто девочке сейчас страшно — стоит ей попасться, «свои» же от неё отрекутся и выгонят из стаи.

— Нет! Это неправда! Бишоп врёт!

Но «подруги» уже начали с подозрением переглядываться. Та, кто хотела загнать Жизель в угол, сама оказалась в ловушке и, видимо, уже понимала это. Жалкое зрелище.

— Лгу? Разве это не ты сейчас клевещешь? Я лишь передала слухи. Если они ложные — тем лучше.

Не «это ложь», а «если ложные».

Словно лиса, она не только ловко выкрутилась, сославшись на то, что лишь повторила услышанное, но ещё и оставила место для сомнений.

Девочка, побледневшая и трясущаяся от злости, не находила, чем парировать. Жизель с удовольствием вернула ей всё сполна.

— Но если всё же это не слухи, и ты в самом деле скоро окажешься на улице — приходи ко мне. Я не могу допустить, чтобы выпускница Фуллертона стала уличной девкой. Согласна?

И тут же добавила, как бы между прочим:

— Правда, я могу тебя не узнать, так что вот, передай это моему дворецкому.

Жизель достала из сумки перьевую ручку, нацарапала что-то на уголке газеты и протянула листок.

— Я великодушная. Оставлю для тебя местечко: будешь чистить туалеты.

На клочке газеты было нацарапано «обещание» взять ту девчонку в служанки.

Имя она нарочно написала с ошибкой — тонкое унижение, дающее понять: ты мне настолько не важна, что я даже твоего имени толком не знаю.

Та, разумеется, бумагу не взяла и отвернулась. От стыда её лицо налилось краской и напоминало лопнувший томат. То ещё зрелище.

— Что, уже сломалась? Слабачка, — цокнула Елена, наблюдая, как «разгромленное войско» позорно ретируется.

— Тепличные цветы ломаются даже от лёгкого ветерка.

— Вау, это звучало по-королевски элегантно!

Слова, может, и звучали утончённо, но то, что клокотало у неё внутри, было совсем не изящным.

Она мечтала наброситься на них с кулаками, вцепиться в волосы и засунуть головой в унитаз.

Но если она поведёт себя как взбалмошная дикарка, все пальцы укажут на её опекуна.

— Невозмутимо. Элегантно.

Таков был личный кодекс, который она соблюдала ради своего дяди.

На этот раз «невозмутимо и элегантно» означало — взять вилку и нож. Но скорость, с которой куски отправлялись в рот, была чересчур медленной даже для самой утончённой манерности.

Затянувшаяся война, наконец, подходила к концу. Между двумя странами шли переговоры о перемирии, и в числе прочего обсуждалась передача пленных.

Первые списки начали печатать в газетах три дня назад: сначала в утреннем выпуске, потом и в вечернем. Констанц присылал имена тех, кто подлежал возвращению.

Для Жизель, которая четыре года подряд выискивала имя герцога в колонках с пометкой «Погибшие», это стало и надеждой, и ударом.

— Его имени нет!

То, что раньше приносило облегчение, теперь стало синонимом отчаяния.

— Его имени снова нет…

Имя человека, давшего ей новую фамилию, отсутствовало в списках живых. Судьба её благодетеля, подарившего ей новую жизнь, оставалась неизвестной.

Ей казалось, что она жуёт землю. Жизель не доела и половины и отодвинула тарелку.

— Всё потому, что герцог — слишком крупная фигура. Он наверняка появится в последнем списке. Вот увидишь!

По дороге через внутренний двор, направляясь к классу, Елена попыталась приободрить Жизель:

— Моя теория всё больше подтверждается: его держат как козырную карту в переговорах!

Жизель без колебаний кивнула.

Глава дома Экклстонов — из некогда правящей династии, которую до сих пор неофициально встречают с должными почестями и внутри страны, и за её пределами.

Он был талантливым командиром, прославившимся выдающимися заслугами до такой степени, что уже давно носил погоны майора в то время, когда его однокурсники по военной академии лишь начинали получать звания капитанов.

Даже отложив в сторону собственные желания, объективно говоря, в словах Елены был смысл.

Разумеется, если он жив.

— Мне правда стоит податься в дипломатию или политику, — вздохнула Елена.

— Позвольте выразить почтение будущему премьер-министру от лица будущей нищенки. Только, прошу, не забудьте, кто будил вас по утрам и одалживал конспекты перед экзаменами.

— Ни за что.

— Глядя на отсутствие у вас сострадания, я вижу, что вы прирожденный политик.

— Нет. Я просто уверена: нищенкой ты не станешь. Не волнуйся, Жизель.

Жизель, которая держалась стойко всю войну, дала слабину лишь теперь, когда она подходила к концу.

И вот она сама произнесла вслух то слово, которым собиралась уязвить её та подлая стайка: нищенка.

Хотя все знали, что даже если герцог погиб, Жизель без гроша не останется. Перед отправкой на фронт он якобы в спешке переписал завещание.

Говорят, он не оставит всё наследство герцогского дома человеку, с которым его не связывает ни капли крови, но суммы там хватит, чтобы до конца жизни ни в чём себе не отказывать.

Жизель и сама это знала, но верила, что в случае его смерти останется ни с чем. Потому что для неё опекун и был всем.

Учитель по литературе имел отвратительную привычку раздавать проверенные работы в порядке успеваемости.

— Жизель Бишоп.

Теперь уже никто не удивлялся, что первой называют именно это имя. Но как бы они отреагировали, узнай, что лучшая ученица выпускного класса научилась читать и писать лишь после десяти лет?

Если бы дядя, который сам учил меня алфавиту, услышал это — точно удивился бы. Улыбнулся бы по-доброму и похвалил бы нежно, как всегда.

Жизель бережно хранила каждую работу с крупной «A» все четыре года, мечтая об этом дне.

Они не должны просто так превратиться в бессмысленную кипу бумаги…

Яркая улыбка тут же погасла.

— Свонлейк расположен на границе с Констанцем и исторически играет важную оборонительную роль…

Следующим был урок географии. Жизель мрачнела всё сильнее, пока слушала доклад одноклассника.

— Сейчас территория находится под контролем Констанца и называется Шванзее…

Родной край Жизель в этой войне перешёл в руки Констанца.

(Прим. пер. в ориге смена названий выглядит так 스완호 (Swan-ho) заменяют на 슈반호 (Schwan-ho) после оккупации. То бишь, лебединое озеро Swan Lake → Schwansee, с английского на немецкий манер).

За несколько лет численность розельцев, когда-то доходившая до нескольких тысяч, сократилась до нескольких сотен. Если бы в прошлую войну — то есть во время Свонлейкского инцидента — отряд дяди не вмешался и не остановил резню, не уцелели бы даже эти сотни.

Тогда Жизель была словно раненый щенок. Поначалу она боялась даже своего спасителя. Но разве может ребёнок не привязаться всей душой к взрослому, который дал ему еду, одежду, тёплую постель и безграничную заботу?

— Не бойся. Пока я рядом, никто тебя не тронет.

Спустя время она научилась ему улыбаться, но всё ещё вздрагивала при виде остальных солдат. Тогда дядя дал ей обещание и сдержал его.

Однако вскоре линия фронта сдвинулась, и её деревню наконец пришлось оставить.

То, что отряд дяди отправляется на запад, было естественным. Но для десятилетней сироты это стало настоящим ударом.

— А что будет со мной?

Если дядя уйдёт, никто больше не сможет её защитить. Жизель, слишком много повидавшая, теперь не могла доверять не только солдатам, но и взрослым в деревне.

— Я пойду с вами, дядя.

— Наталия, я иду на войну.

— Я знаю.

Она сказала это, прекрасно понимая, что это значит снова шагнуть на ту самую войну, из которой так отчаянно мечтала выбраться. Но ведь ад, в котором есть кто-то, кто сможет тебя защитить, всё же лучше ада, где ты совсем одна.

Однако взять с собой девочку дядя не мог. Он решил отправить её в приют в тылу. Для Жизель это было равносильно ссылке в другой ад.

— Они убьют меня.

— Больше не о чем волноваться. Никто тебя не тронет.

— Но я же розелианка!

Ослеплённая страхом смерти, Жизель решилась на безумный поступок: взяла ножницы для стрижки овец и остригла волосы коротко, как у солдат.

В тот день она надела армейскую форму мальчишки, что была ей непомерно велика и, закатав рукава и штанины, встала перед дядей.

— Наталия… зачем ты это сделала?

Жизель до сих пор не могла забыть выражение его лица в тот момент.

— Я тоже хочу быть солдатом! Смогу носить патроны и готовить еду. Прачка и швея из меня тоже хорошая!

Когда она закатала мешковатый рукав и с гордостью показала костлявую руку с исчезнувшими мышцами, эффект оказался противоположным.

— Я не умею убивать, но хорошо прячусь. Обещаю, мешать не буду.

Едва выпалив всё это на одном дыхании, Жизель тут же спросила с мольбой:

— Вы меня возьмёте, да?

Когда дядя провёл своей большой ладонью по её коротко остриженной, как у мальчишки, голове и тяжело вздохнул, Жизель решила, что это знак согласия. Но она ошиблась.

— Наталия, прости, но...

— Я сделаю всё, что вы скажете, дядя. Скажете голодать — буду голодать. Скажете убивать — буду убивать.

От отчаяния сказанные слова заставили дрогнуть взгляд дяди, всегда остававшийся спокойным. Он что-то пробормотал растерянным голосом, но до Жизель это не дошло — она ничего не слышала.

— Я сделаю что угодно. Только, пожалуйста, возьмите меня с собой!

Жизель вцепилась в подол его одежды и разрыдалась. Впервые в жизни она закатила такую истерику, даже перед погибшими родителями ей не случалось так плакать.

— Несчастное дитя... Что же мне с тобой делать?

Но дядя только гладил её, уговаривал, а слов «пойдём со мной» так и не сказал.

С этого всё и началось. Аппетит, не исчезавший даже в самые ужасные моменты, вдруг просто пропал.

Она больше ничего не могла есть. Всё, что проглатывала с трудом, организм отвергал.

— Я не голодна.

Меж суровых, холодных черт его лица ей тогда почудилась печаль.

Жизель вспоминала, как сквозь холодный взгляд и резкие черты, придававшие ему отталкивающе выражение, на неё смотрели глаза, полные грусти.

Вопреки первому впечатлению, что его сердце сделано изо льда, дядя оказался человеком тёплым и мягким.

— Ладно. Пойдём со мной.

— Спасибо, дядя! Я никогда в жизни не забуду, что вы для меня сделали!

— Но ты должна пообещать: всегда будешь слушаться меня безоговорочно. Скажу бежать — не оглядываешься, просто бежишь.

— Да, да, обещаю!

Так дядя провёл целых три месяца с десятилетним ребёнком на войне, в самом её пекле.

Теперь, оглядываясь назад, Жизель чувствовала стыд за ту историю. Но тогда ей казалось, что без него она бы не выжила.

Да и правда — скорее всего, не выжила бы. А если бы и смогла, её ждала бы жизнь, хуже смерти.

Жизнь паршивой дворняжки, которой и мечтать о таком не положено…

Весь урок Жизель не отрываясь поглаживала выгравированное на перьевой ручке имя дяди. Именно он научил её писать.

Когда я держала ручку, согретую его рукой, на сердце становилось теплее.

Кто бы мог подумать, что то тепло, которое сначала сковало её страхом, однажды пробудит в сердце Жизель весну.

Но, увы, весна оказалась недолгой.

Интересно, где же наступит конец этой зимы?

За окнами классной комнаты в воздухе кружились лепестки, но в сердце Жизель вот уже четвёртый год бушевала снежная буря.

Её замёрзшее сердце вспоминало о нём каждое мгновение повседневной жизни. Даже после урока, когда она обсуждала с учителем литературы своё будущее, мысли о дяде не покидали её.

— Ты ведь решила поступать в Кингсбридж?

— Да.

Жизель получила подтверждение о зачислении из всех пяти университетов, в которые подавала документы в прошлом году. Все они были старинными престижными вузами, и выбрать один было непросто.

Если бы дядя был здесь, я бы его спросила.

После долгих раздумий она выбрала Кингсбридж — университет с самой древней историей. Смутно вспоминалось, что когда-то дядя говорил, что в детстве мечтал учиться именно там.

— Это моя альма-матер. Выходит, скоро мисс Бишоп будет мне не ученицей, а младшей коллегой.

Учитель, всегда с особым теплом относившийся к Жизель, поправил очки и мягко улыбнулся.

— А ты уже решила, что хочешь изучать?

— Пока нет. Хочу сначала послушать разные лекции, а потом выбрать.

Специальность всё равно выбирают на втором курсе, так что обсуждать это было рано. Но учитель явно позвал её не просто так.

— А как насчёт литературы?

— Простите?

— Ты ведь знаешь, у тебя талант. А писательство — это тоже способ сделать мир чуть красивее и теплее. В твоих текстах есть такая сила.

Он похвалил её работу, ссылаясь на прошлое задание, и сказал, что в ней виден потенциал настоящего писателя или поэта.

— Если ты поделишься теми историями, что носишь внутри, мир станет добрее, разве нет?

— Спасибо за добрые слова. Я обязательно подумаю.

Это была просто вежливая ложь. Становиться писателем или поэтом она не собиралась.

Жизель знала: то, что внутри неё, не было красивым. Если поделиться этим с миром, он станет лишь отвратительнее.

В сочинении на пять страниц это можно было ещё как-то скрыть, но в большой истории — никак.

Только о дяде она могла бы написать по-настоящему красиво. Но именно эту историю она хотела сохранить только для себя.

Да и сейчас было не время размышлять о будущей специальности. Гораздо важнее был вопрос следующего месяца.

Куда я пойду после выпуска?

Осенью она должна поселиться в общежитии при университете, но до этого оставалось три пустых месяца.

Все остальные уезжали домой. Но для Жизель особняк герцога без дяди уже не был домом. Она даже не смела называть его так.

К тому же за это время у Жизель пройдёт день рождения, и она станет совершеннолетней — а значит, дядя больше не будет её опекуном. Тогда у неё и вовсе не останется уважительной причины вернуться туда.

Адвокат дяди по сей день молчал о том, что будет дальше. Похоже, решил дождаться конца войны, когда станет ясно, жив он или мёртв.

Наверное, так и ощущается чистилище.

— Что он тебе сказал? — спросила Елена по дороге в столовую, когда Жизель вышла от учителя.

— Спросил, не хочу ли я изучать литературу.

— Литературу?

Елена сморщила нос, будто проглотила что-то мерзкое. Она терпеть не могла книги.

— И ты что ответила?

— Сказала, что подумаю.

— Серьёзно?

— Нет. Ты же знаешь, я выберу что-то полезное.

Не для мира. Для дяди.

Я ведь не какая-нибудь неблагодарная пиявка, чтобы не отплатить ему за добро.

Учиться в университете без забот она могла только благодаря дяде. Оказывается, он заранее дал указания своему адвокату ещё до того, как ушёл на фронт.

«Герцог распорядился: если вы, мисс Бишоп, окончите школу до его возвращения, обучение в любом выбранном вами университете будет оплачено из его личных средств. Так что вы можете спокойно сосредоточиться на учёбе».

И это ещё не всё. Он поручил адвокату подготовиться на случай любых обстоятельств.

Если я заболею — ладно. Но зачем было думать даже о свадьбе?..

Чем больше она думала, тем сильнее пылало лицо.

Кем же мне стать, чтобы быть полезной дяде? Хоть бы и это сказал перед отъездом.

Нет. Она обязательно спросит его, когда он вернётся. Потому что он обязательно вернётся.

Но даже в вечерней газете, которую она прочла за ужином, имени Эдвина Экклстона не было.

Список сократился вдвое по сравнению с утренним. Завтра он станет ещё короче.

— Может, часок поиграем в теннис, а потом сядем за учебники?

— Давай.

— Проигравшая делает домашку за победительницу…

— Нет уж.

Они шли вдоль здания общежития, болтали, и Жизель старалась не думать ни о чём тяжёлом.

— Рудник!

Какая-то девушка сверху выкрикнула её старое имя. Она сделала вид, что не услышала, и продолжила идти, но в следующий миг…

Плюх!

Что-то пролилось прямо на Жизель.

Она моргнула, и тут же на ресницы упали холодные капли. Влага просочилась сквозь тонкий кардиган, намочила блузку и кожу — от этого по телу побежали мурашки.

Ей на голову вылили ледяную воду.

Судя по всему, на неё опрокинули целое ведро: вода струилась по толстой светлой косе до самого низа.

Подобное происходило не в первый раз.

Она — простолюдинка, причём родом из Розеля, — поступила в элитную школу для аристократии. И сделала это благодаря опеке одного из самых завидных холостяков в королевстве, главы прославленного дома, почти равного по влиянию короне.

Зависть и издёвки были вполне ожидаемы.

Именно поэтому она тщательно скрывала, что родом из Розеля. И что поступила сюда по рекомендации дяди.

Но к тому моменту Жизель уже избавилась от акцента и свободно говорила на изысканном языке верхушки Мерсии, так что в первый семестр об её происхождении знали лишь несколько преподавателей.

Но в мире не бывает тайн.

«Говорят, герцог Экклстон приютил розельскую сироту после инцидента в Свонлейке. И теперь эта сирота учится в нашей школе».

Все довольно быстро поняли, что Жизель Бишоп — та самая сирота.

С этого и начались издевательства. Кто-то разузнал её розельское имя, от которого она давно отказалась, и теперь над ней издевались, нарочно выкрикивая в коридорах «Наталия Рудник».

«Фуллертон берёт уже и батраков. Видно, совсем сдали позиции».

Говорили, что она позорит школу, но самые знатные ученицы в травле не участвовали — ведь их собственное достоинство стояло выше репутации интерната.

Такие ученицы просто игнорировали Жизель. Когда им приходилось общаться с ней на занятиях или в клубе, они были вежливы. Возможно, за её спиной кривились от отвращения, но Жизель было всё равно.

Учителя тоже относились к ней в целом доброжелательно, поскольку дядя каждый год делал крупные пожертвования от имени Жизель.

Может, кто-то из взрослых и презирал её в глубине души, но умел этого не показывать. На то они и взрослые.

А вот девушки из знатных семей, которые сами надеялись стать невестами герцога, выбирали другой способ нападок.

— Мисс Бишоп, так вы и есть та бедная сиротка, которую опекает герцог?

Они время от времени приглашали Жизель на чай или обед. С виду будто бы из вежливости, чтобы произвести хорошее впечатление на дядю, но на деле это был всего лишь способ унизить её, не марая рук.

Метод был почти всегда один и тот же.

— Расскажите, пожалуйста, как вы познакомились с герцогом на фронте?

Сначала расспрашивали, как она с ним встретилась, вынуждая Жизель своими же устами озвучить собственное жалкое прошлое.

— В таких глухих горных деревушках на границе, наверное, и не знали о существовании подобных угощений?

Подавали деликатесы, которые в деревне считались редкостью, а Жизель уже ела их досыта в резиденции герцога.

— Потерять родителей в столь юном возрасте… вам, должно быть, очень тяжело.

Всю встречу смотрели на неё с жалостью, а на прощание вручали чек в качестве подаяния.

Они были уверены, что Жизель мечтает занять место герцогини, и изо всех сил старались напомнить ей о её настоящем статусе «розельской сироты».

Как будто я всерьёз метила в герцогини. Смешно. Зря беспокоятся.

Наверное, поэтому некоторые ученицы даже советовали ей уйти в монастырь. Если бы дядя, мечтавший однажды провести её к алтарю в роли отца, это услышал — он бы взбесился.

А между тем те, кто открыто травил Жизель, чаще всего принадлежали к самому низу здешней иерархии.

Выскочки, дети нуворишей или провинциальных землевладельцев без титула. Для них поступление в академию Фуллертон было одним из немногих поводов для гордости и за себя, и за свою семью.

И тут какая-то сирота, которой следовало бы побираться на улицах, получила покровителя и зашла в школу с парадного входа. Неудивительно, что у них она вызывала ненависть.

«И такие твари станут потом учителями и матерями? В таком случае, у нашего королевства весьма незавидное будущее».

Елена, дочь иностранного предпринимателя, тоже попадала под прицел, как и Жизель. Постепенно они сблизились, плечом к плечу отражая нападки.

— Вот же дьяволицы! Чёрт, а это ещё такое?!

Оказалось, на неё плеснули не просто водой. Когда Елена провела рукой по макушке Жизель, чёрная липкая тварь с глухим шлепком упала к их ногам.

Это была пиявка.

Жизель и сама почувствовала, что вода пахла чем-то тухлым.

— Быстрее вытрись.

Елена протянула ей носовой платок, но Жизель принялась вытирать не лицо, а сумку.

Как же обидно.

Эту сумку ей купил дядя, когда она поступила в школу. Четыре года Жизель берегла эту вещь так тщательно, что и не скажешь, сколько ей лет. И вот теперь она промокла насквозь.

— Когда герцог вернётся, с вашими семьями будет покончено! — Елена потрясла кулаком вверх, но в ответ донеслось насмешливое:

— Пусть для начала вернётся.

После того как объявили о возвращении пленных, всё было спокойно, но стоило появиться сомнениям в том, выживет ли дядя вообще, — началось это.

— Он вернётся, — прошипела Жизель, стискивая зубы и глядя в землю. В прошлом году на неё кидали живых пиявок. Теперь — мёртвых. Послание было очевидным.

Твоей пиявочной жизни тоже пришёл конец.

— Я не пиявка.

Я отплачу за всё, что он для меня сделал.

Она снова стиснула зубы и наклонилась.

Невозмутимо. Элегантно.

Будто произносила заклинание, она стала поднимать чёрные трупики с брусчатки. Одну за другой. Вся мокрая, как водяной дух, с которого капало прямо на землю.

— Господи, она трогает их руками!

— Какая мерзость…

Но если Елена, ругаясь на родном языке, орала наверх, то Жизель ни слова не сказала. Даже головы не подняла.

Потому что и так знала, кто это был.

Та же группа, что и утром.

Реакция — дело времени. Нужно просто дождаться подходящего момента.

Жаловаться надзирательнице или директору было бессмысленно. В этой школе учились девушки из таких влиятельных семей, что вмешиваться в их дела осмелились бы разве что ради принцессы. Всё остальное — «внутренние конфликты между ученицами».

А это значило, что в то, чем займётся Жизель, школа тоже не станет вмешиваться.

И той же ночью зачинщица, травившая Жизель, поскользнулась в душевой на мёртвой пиявке и сломала ногу.

— Это Бишоп подстроила!

Девушка утверждала, наступила на пиявку, которая упала с потолка. Но доказательства буквально утекли в слив.

— Если бы Жизель не позвала надзирательницу, ты бы до утра так и лежала на кафеле, и утром нашли бы твой труп. Так что заткнись, — огрызнулась Елена.

— Всё в порядке, Елена. Я и не ждала благодарности, — спокойно ответила Жизель.

Эта школа — утончённое поле битвы.

Если они — всего лишь сброд, не отличающийся от уличных хулиганов, то Жизель была опытным солдатом, который одним точным ударом укладывает врага, а затем вызывает санитаров.

На следующее утро в столовой стояла тишина.

Все смотрели на Жизель. Она сидела посреди зала и плакала.

Девятый список пленных, подлежащих возвращению: Майор Эдвин Фицджеральд Экклстон

Её ангел возвращался из ада живым.

Чух-чух-чух-чух.

Колёса неслись по рельсам, и монотонному стуку не было конца. Пронзительный гудок внезапно выдернул сознание, погружённое в забытьё.

Стоило Эдвину приоткрыть плотно сомкнутые веки, как его взгляд столкнулся с глазами девочки за окном.

На вид лет двенадцать–тринадцать.

Девочка, сидевшая на заборе у насыпи и махавшая рукой, казалась ровесницей Жизель.

Мимо стремительно мчащегося поезда проносились покрытые мхом крыши ферм и амбаров. Всё это напоминало ту деревню, где он впервые встретил Жизель.

Мысли сами собой вернулись к тем временам. Эдвин тут же помрачнел.

Худенькая девочка, измазанная чужой кровью, лежала рядом с трупом, притворяясь мёртвой.

Он до сих пор видел перед глазами её лицо — белое как полотно, перекошенное от ужаса. Как можно забыть тот миг, когда десятилетнему ребёнку пришлось прибегнуть к такому отчаянному трюку?

«Не надо! Пустите меня!»

Сначала она визжала и пыталась вырваться, но, стоило ему протянуть шоколад из кармана, сразу притихла.

До какой степени нужно быть голодной, чтобы страх перестал иметь значение?

Она с жадностью запихивала в рот всё, что он ей давал, но настороженный взгляд не становился мягче.

Что же с ней сделали?..

Когда он спросил, что произошло в деревне, девочка, будто у неё уже не осталось слёз, пустым взглядом спокойно рассказывала ужасы, которые в здравом уме невозможно было слушать.

Чем больше он узнавал Жизель, тем больнее становилось на сердце.

Но в какой-то момент всё изменилось.

Раньше она лишь боялась Эдвина, но со временем сама стала понемногу к нему тянуться: пряталась за углом, тайком наблюдала, а потом исподтишка подходила и начинала крутиться рядом.

Словно щенок, в котором страха столько же, сколько и одиночества.

Однажды она утащила его армейские ботинки, чтобы начистить — по-своему так пыталась поблагодарить…

«Спасибо».

Эти простые слова впервые вызвали у неё улыбку. А с того дня она начала ходить за ним хвостиком.

Иного слова, кроме как «милая», для неё тогда просто не находилось. Даже теперь, вспоминая те дни, он невольно улыбается.

Она завязывала ленточки на шеях котят, которых приютили солдаты, выпрашивала у него забавные истории и понемногу, под его защитой, снова становилась ребёнком.

Пока он наблюдал, как Жизель понемногу исцеляется, начали затягиваться и раны, что оставила на нём война.

С кадетского училища и до службы в офицерском чине он прошёл через сотни тренировок, но это была его первая настоящая война. И ужасы, с которыми он столкнулся, далеко превосходили всё, что можно было вообразить.

Он должен был оставаться хладнокровным командиром, поэтому не показывал чувств перед подчинёнными, но с каждой новой неделей войны внутри него что-то медленно умирало.

Тяжелее всего было смотреть, как гаснут дети, которые должны были сиять. Он хотел стать для них спасением, но долг солдата сделал из Эдвина соучастника.

Ребёнок, рыдавший над телом матери, погибшей при авианалёте на деревню из-за ошибочной информации, которую передал в штаб его отряд.

Тела сирот, найденные после боёв в городе.

Мальчишки-солдаты из Констанца, которых пришлось застрелить, потому что они были врагами.

Но единственным ребёнком, которого он не просто спас, а возил с собой до самого конца войны, сам о нём заботился и к которому по-настоящему привязался, была Жизель.

«Не может быть… Так ты и правда таскал с собой ребёнка по военным лагерям…»

Когда война закончилась и Эдвин привёз Жизель домой, покойный ныне брат так и не смог подобрать слов. Его потряс сам факт, что холостой мужчина, никогда не имевший детей, так уверенно обращается с ребёнком — заботится, учит, наставляет.

Но десять лет — не такой уж трудный возраст. Тем более, Жизель была послушной девочкой.

Она слушалась его всегда, кроме тех разов, когда им предстояло расстаться.

— Возьмите меня с собой.

— Нельзя. На поле боя слишком опасно.

С самого начала Эдвин хотел отправить её в приют. Но не смог.

Ребёнок, который столько голодал, что даже спал, прижав к груди банку с печеньем, теперь, глядя на аппетитное рагу перед собой, лишь безвольно лежал и не шевелился.

Та, кто раньше с такой отчаянной волей мазала себя кровью и притворялась мёртвой, теперь словно отказалась жить.

Каким же адом был для неё этот мир?..

Он хотел, чтобы она поняла: в мире есть и другие, кроме него, кто может протянуть руку помощи, не требуя ничего взамен.

Но все эти четыре года его стараний оказались тщетны — стоило ему уйти, и девочка снова попыталась отказаться от жизни.

«Дядя, пожалуйста, не уходите».

Когда его снова вызвали на фронт, Жизель сначала плакала и цеплялась, как в детстве, а потом перестала есть.

«Прошу, не уезжайте. Я хочу жить здесь, с вами».

Но в тот раз он не мог исполнить её просьбу. Как солдат, он был обязан защищать свою страну.

Раньше он забирал Жизель с собой, потому что боялся, что больше никогда её не увидит. Теперь всё было иначе.

— Я вернусь за тобой. Обещаю.

— Вы должны вернуться. Обязательно.

Так Эдвин оставил Жизель внутри безопасной ограды и ушёл.

И в аду, что длился следующие четыре года, он думал только об этом ребёнке.

После рождения дьявола слово «ад» перестало быть метафорой — даже в пыточном аду плена он держался лишь за одно: нельзя снова оставить её одну.

Как он был единственным для Жизель, так и Жизель была единственной для него.

Стоило ему вернуться в страну, как первым делом он связался с адвокатом и директором Фуллертона, чтобы узнать, как Жизель жила всё это время.

Узнав, что с ней всё было в порядке, что она с отличием поступила в престижный университет и скоро заканчивает учёбу в академии, Эдвин испытал облегчение. И даже, хоть и не имел на это права, наглое, почти стыдное чувство гордости, словно сам вырастил её, хотя не был рядом.

Но он так и не поехал её увидеть.

Точнее, не смог.

Эдвин смотрел на своё отражение в окне. Когда он прищурился, мужчина в стекле повторил за ним.

— Фуллертон. Следующая станция — Фуллертон.

Долгая борьба с собой закончилась лишь тогда, когда проводник, проходя по вагону, громко объявил станцию. Эдвин медленно закрыл глаза и глубоко вдохнул.

Сколько же ночей он провёл в раздумьях, прежде чем сесть в этот поезд?

И всё же, в конце концов, победила мысль о том, что Жизель не должна остаться одна в свой последний день в школе. Как бы там ни было, он не мог просто взять и исчезнуть из её жизни навсегда.

Наверняка сразу бросится и обнимет.

Стоило представить момент встречи, и в ушах прозвенел её звонкий голос: «Дядя!»

А вслед за ним — насмешливое эхо.

Эдвин открыл глаза и снова пристально взглянул на своё отражение в окне. Это был тот самый облик, который он знал, но мужчина усомнился: действительно ли этот холодный, острый взгляд принадлежит ему самому.

Всю дорогу в поезде он сидел в безупречно строгом костюме, а теперь снял пиджак.

Он расстегнул запонку на левом манжете и закатал безукоризненно выглаженный рукав. На свет вышло крепкое предплечье, исполосованное царапинами. Раньше там был только поблёкший рисунок четырёхлистного клевера, а теперь всё внутри от запястья до локтя было в свежих следах.

Эдвин достал из кармана пиджака перьевую ручку. Он провёл остриём по коже рядом с татуировкой, где было выбито имя «Жизель», пока не выступила кровь.

Не трогай этого ребёнка.

В следующую секунду он уже вновь был тем самым безупречно собранным мужчиной. И смотрел на своё отражение в стекле холодным, чужим взглядом, будто перед ним был посторонний человек.

Говорить, что все эти четыре года он думал только о Жизель, возможно, было самообманом.

Сегодня она в последний раз надевает школьную форму. Жизель аккуратно поправила воротник и села за стол.

— Ху-у…

Глядя на разложенный перед собой текст речи от лица класса, она невольно вздохнула.

— Нервничаете, мисс? — шутливо спросила Елена, которая сидела спиной к ней и наносила макияж.

— Нет.

Это был не нервный, а разочарованный вздох.

Ну и что с того, что её выбрали представителем выпускниц? Всё равно дядя этого не увидит.

Прошло уже двадцать дней с тех пор, как вернулся мой дядя.

Говорили, сразу по возвращении он побывал только на аудиенции у Его Величества в королевском дворце и с тех пор ни разу не покинул герцогский дом в Темплтоне, не появился ни на одном мероприятии.

На выпускной он тоже не придёт. Он даже не обещал.

Все вокруг с удовольствием судачили о том, что он до сих пор не навестил Жизель.

«Просто бросил её».

Сегодня должен приехать дворецкий из таунхауса рода Экклстонов, что в столице, чтобы перевезти её вещи — значит, её определённо не бросали.

«Может, он уже нашёл себе новую сиротку?..»

И ведь находятся же люди, которые распускают такие подлые слухи.

Хм, достаточно просто позвонить дворецкому в Темплтон, и сразу станет ясно, что это не так.

Но даже если и позвонить, услышать голос дяди всё равно было невозможно.

— Герцог заболел?

— Нет, мисс Бишоп, он не болен.

Раз уж даже не ранен, можно выдохнуть с облегчением.

Хотя... я думала, что как только он вернётся, сразу приедет ко мне в школу.

Жизель, которая была уверена, что так и будет, поникла.

— Если будешь ходить с таким мрачным лицом, кто вообще пригласит тебя свидание?

Елена подошла и начала читать нотации в том же духе, что и всегда: мол, среди гостей на выпускном наверняка будут привлекательные холостяки, и не мешало бы кого-нибудь присмотреть.

— Мне не нужен никакой партнёр для свидания.

— То есть ты всерьёз собираешься пойти сегодня на выпускной бал одна?

— Просто подойти к какому-то незнакомцу и попросить пойти с тобой на бал — это же бред. Ну кто так делает?

— А почему бы и нет? Если мужчина хоть сколько-нибудь сообразительный, то, услышав, что у тебя нет партнёра, тут же должен встать на одно колено со словами: «Позвольте оказать вам эту честь!» Ладно, давай, подними голову. Я тебя накрашу.

Жизель подняла голову и отшатнулась. Веки у Елены были цвета фингалов.

— Я... я лучше вот этим…

Она указала на самый светлый оттенок из теней, что были у Елены — персиковый.

— Так, открой глаза. Ну как?

— Не слишком ли ярко?

— Вот это?

Елена раскрыла журнал и, глядя на иллюстрации, принялась водить кистью. Жизель никак не могла избавиться от чувства, что стала живым холстом.

— А-а-ай! Это что, усики саранчи?

Когда Елена взялась за бритву и попыталась, как в журнале, проредить ей брови, Жизель сжала подруге запястье.

— Брови не трогай. Только глаза и губы.

— Как скажете, мисс. Делаю, как велено. Вот, готово. А теперь…

— На щёки? Да я как пьяница с улицы выгляжу.

— Это вообще-то сейчас самый модный макияж, бабуся Жизель.

Жизель смогла подойти к зеркалу только после того, как её облили духами с ног до головы.

Всё равно ведь нет никого, перед кем хотелось бы выглядеть красиво… Может, зря всё это...

Ей казалось, что макияж получился чересчур ярким, но времени на переделку не было. Надев шапочку и мантию, Жизель вышла из общежития.

Вопреки её настроению, погода была удивительно ясной. До начала церемонии оставалось всего минут десять, и перед актовым залом уже толпились студенты, учителя и гости.

— Простите, разрешите пройти.

Она старалась протиснуться сквозь толпу у входа, как вдруг люди начали возбуждённо переговариваться.

— О боже, эта машина...

— Ничего себе. Он ведь не говорил, что придёт.

Директор, который до этого разговаривал с родителями, поспешно поправил одежду и двинулся туда, куда были устремлены все взгляды.

— Сама королева пожаловала? Жизель, пойдём хоть посмотрим, кто там.

Жизель уже собиралась войти внутрь, но поддалась натиску любопытной Елены и пошла с ней.

— Только бы не королева… э?

Стоило им протиснуться сквозь толпу, как Жизель застыла на месте: на площади стоял роскошный седан, а герб на задней двери показался до боли знакомым.

Экклстоны? Не может быть…

Больше всего похоже на то, что приехал дядя, но в это просто не верилось.

Да он даже на приёме в королевском дворце не появился. С чего бы ему приходить на мой выпускной? Может, дворецкий заехал за вещами и перепутал актовый зал с общежитием?

Жизель поспешно попыталась придумать логичное объяснение, но в это же мгновение из машины вышел сопровождающий и с почтением открыл заднюю дверь. А следом появился молодой джентльмен с огромным букетом в руках.

Он вышел на площадь, провёл рукой по зачёсанным назад чёрным волосам, блестящим от помады, и стал окидывать взглядом собравшихся, будто кого-то искал. Все вокруг застыли и уставились на него.

Одни — из-за его громкого имени. Другие — из-за его выдающейся внешности.

А может, из-за той самой властности, которая чувствовалась в его внушительном росте и крепкой фигуре, и которую не мог скрыть даже элегантный костюм-тройка.

Какова бы ни была причина, с появлением этого мужчины воздух на школьной площади изменился, а мир Жизель перевернулся с ног на голову.

Пускай они не виделись почти полторы тысячи дней, она бы узнала его где угодно. Это был её…

— Дядя!

…самый родной человек.

Жизель рванула вперёд и крепко обняла его. Когда она подняла голову и их взгляды встретились, его глаза широко распахнулись от удивления.

Даже зрачки дрогнули, но Жизель не заметила, потому что в её собственных глазах стояли слёзы.

— Я так скучала по вам. Почему вы пришли только сейчас?

— Прости, что опоздал.

Низкий и мягкий голос дяди, как мелодия виолончели. Прохладный мятный аромат, доносящийся с его дыханием. Это было так невыносимо знакомо, так до боли желанно, что сердце затопила горячая волна облегчения.

— Не надо извиняться. Я не упрекаю вас. Это потому, что мне так, так радостно… Спасибо, что пришли на мой выпускной. Я правда… правда счастлива.

— Я обязан быть здесь.

Человек, который отказался от всех приглашений и заперся у себя, говорит, что на её выпускной просто обязан был прийти.

Когда она не смогла сдержать радость и широко улыбнулась уголками глаз и губ, у дяди заметно дрогнул кадык.

— Передо мной уже не та девочка, по которой я скучал. Пока мы не виделись, ты стала настоящей леди.

Жизель уже хотела ответить, что, несмотря на все тяготы, через которые дядя прошёл на войне, он выглядит даже лучше, чем прежде, — как вдруг...

— Простите, герцог, — послышался голос директора. — Мисс Бишоп и в самом деле вела себя как настоящая леди, как мы и учили её в Фуллертоне… но вот в один момент — вот так вот…

— А.

Жизель будто обожглась и резко отпрянула из его объятий. Лицо вспыхнуло, как от настоящего ожога.

Я вела себя как ребёнок?

Причём прямо перед огромной толпой свидетелей.

Я же ещё и закричала «Дядя»! Боже…

В порыве радости она совсем забыла, что при посторонних должна называть его «господин герцог».

И теперь, после всего этого неподобающего поведения, она ещё и умудрилась почувствовать гордость, услышав, что стала настоящей леди. До чего же бессовестно.

И всё же дядя отнёсся к Жизель по-взрослому и с такой заботой, что ей стало ещё более неловко.

— Если кто и виноват, то это я, что не предупредил о своем визите.

Жизель стояла поодаль, глядя на свои аккуратно сложенные ступни, как вдруг дядя протянул к ней руку.

Она робко положила ладонь на его — такую большую, что её собственная казалась ещё совсем детской.

Он, как в былые времена, мягко сжал её руку и слегка потянул к себе. Его тепло, такое же, как раньше, снова обволокло Жизель.

— Я просто хотел устроить сюрприз для моего маленького ангела…

Она, будто тая в этом тепле, невольно шагнула ближе, и он, словно так и должно быть, вложил её руку в сгиб своей руки.

— Наверное, я переборщил и моё озорство оказалось слишком резким?

Сейчас он смотрел на неё с такой ласковой улыбкой, что перед Жизель стоял не герцог Экклстон, а её добрый, родной дядя.

— Как достойные представители Фуллертона, мы не должны довольствоваться достигнутым, а идти навстречу новым приключениям…

Эдвин, сидевший в первом ряду среди почётных гостей, поднял взгляд на выпускницу, произносившую речь с трибуны.

Раньше он смотрел на Жизель снизу вверх только в тех редких случаях, когда она, как непослушная девчонка, забиралась на дерево. И теперь, глядя на неё, он вдруг ощутил прилив особенного чувства.

Староста, значит…

Эдвин подпер щёку рукой, погружённый в мысли.

Когда другим детям было по десять лет, и они уже заканчивали начальную школу, Жизель только училась читать и считать. Фуллертон стал её самой первой школой.

А теперь она — лучшая ученица академии. Не восхищаться и не гордиться этим было невозможно.

Это значило, что за те четыре года, что его не было рядом, она усердно старалась сама. Его тревоги, что без него она ничего не сможет, оказались полным заблуждением.

Почему же, несмотря на гордость, в сердце поселилась странная пустота?

Когда церемония закончилась, Эдвин вышел вместе с Жизель. Они встали рядом — Жизель была в академической шапочке и держала в руках свиток с дипломом — и его сопровождающий сделал несколько памятных снимков.

— Жизель, я так горжусь тобой.

— Спасибо.

Он, не задумываясь, протянул руку, чтобы потрепать её по голове, но вдруг замер.

Раньше он всегда целовал её в лоб или обнимал, когда хвалил. Но теперь казалось, что так делать уже нельзя.

Только в тот момент, когда Жизель подбежала и обняла его, Эдвин понял: он всё это время ждал увидеть ту самую четырнадцатилетнюю девочку.

Он и представить не мог, что в его объятия бросится девушка, которой идёт яркий макияж.

Девочка, которая раньше едва доставала ему до груди, теперь выросла до уровня кадыка и стала настоящей леди. С одной стороны, радовало, что она смогла вырасти такой самостоятельно, а с другой — было немного обидно, что она выросла так быстро и не стала его ждать.

Да, именно из-за этого и было так странно на душе.

Ты, наконец, встретил ту, кто искупит твою вину, и ту, кто тебя спасёт.

А теперь — веди себя как джентльмен и поприветствуй её.

— Сюда.

Только после того, как они с директором школы вежливо выпили по чашке чая, Жизель смогла показать дяде территорию.

— Здесь я жила.

Получить разрешение у надзирательницы оказалось нетрудно. Даже если это был женский кампус, для героя, которого уважала вся страна, сделали исключение.

Из комнаты Жизель уже вынесли все вещи. Ей хотелось показать ему, как она здесь жила, поэтому было немного обидно. Но одно только присутствие дяди так волновало девушку, что она не знала, куда себя деть.

Он настоящий. Мой дядя.

Смотрю, как дядя своей большой ладонью гладит стол, за которым я сидела каждый день в течение четырёх лет, и не могу поверить, что всё это происходит на самом деле.

Словно во сне…

Он выглядит точь-в-точь как четыре года назад, и это лишь сильнее усиливает ощущение нереальности происходящего.

Пусть он и выглядит немного исхудавшим после года в плену, но ведь вернулся целым и невредимым. Разве это не чудо?

— Четырёхлистный клевер вас защитил?

Он кивнул, будто это было само собой разумеющимся.

— Он не стёрся?

Жизель протянула руку — ей хотелось самой убедиться, что талисман остался на месте. Но он сразу спрятал руки за спину, словно не желая их показывать.

Я тянусь за его спину. Дядя всё время уворачивается, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону.

Жизель раззадорилась и не собиралась сдаваться.

— Попалась.

— Ай.

Игра в салочки, в которой они кружили по комнате, закончилась тем, что он схватил её за нос и победил.

— Взрослая девушка играет в догонялки… Пожалуй, стоит потребовать у директора возврат за обучение.

Выглядело так, будто он отчитывает озорную девчонку, но ведь на самом деле эту шалость устроил именно дядя. Его тёплый, смеющийся взгляд был точь-в-точь таким же, каким он смотрел на Жизель, когда поддразнивал её в детстве.

Жизель почувствовала облегчение, будто вернулась в те беззаботные времена, и задала ему тот же вопрос, что и сразу после окончания войны.

— Дядя, а теперь мы куда?

Вопрос дерзкий: я нисколько не сомневаюсь, что поеду с ним.

Ведь тогда дядя приютил такую же дерзкую сироту.

Я и на этот раз надеюсь, что всё будет так же.

— Вечером, наверное, будет поезд до Темплтона.

Жизель надеялась, что он сразу отвезёт её в поместье, но, похоже, дядя думал о другом, потому что переспросил:

— А бал?

Сегодня вечером в столице Ричмонде, недалеко от Фуллертона, должен пройти выпускной бал.

Ученицам впервые официально разрешалось прийти с партнёром, — важный момент, когда девочку признавали девушкой.

«Начало в восемь вечера, в Эмхерст-холле. Конечно, у вас, герцог, наверняка уже всё расписано… Но если вдруг появится свободная минутка…»

Директор совсем недавно подходил к нему и тоже просил присутствовать на вечере, добавив, что среди опекунов будет много влиятельных гостей — удобный повод встретиться и обменяться приветствиями после долгого перерыва.

Я ведь тоже давно его не видела. У меня тоже накопилось столько всего, что хочется рассказать.

Жизель не хотела, чтобы у неё отнимали дядю.

Она присела рядом, прислонившись к столу, у которого стоял он. Его строгие брюки были в тон её школьной юбке, будто так и задумано. Вот так бы и сесть рядом в поезде — будет совершенно идеально.

— Я не хочу идти. У меня даже пары нет.

— Правда?

— Угу.

— Почему?

— …Потому что я ни с кем не знакома.

— Как это?

— Это же школа для девочек.

— А за пределами школы? Разве ученики не встречаются тайком, в обход взрослых?

— Я таким не занимаюсь.

— Жизель, ты ведь не делаешь ничего плохого. Не нужно так отчаянно это скрывать. Я же не какой-нибудь старомодный зануда.

— А я старомодная зануда, так что ни с кем не встречалась.

Дядя тихо рассмеялся, но уже в следующую секунду в его глазах возникло лёгкое недоумение.

Почему у тебя никого нет?

Жизель почему-то почувствовала себя несправедливо обвинённой и с лёгкой обидой ответила, надув губы:

— Я была сосредоточена на учёбе.

— Молодец.

Дядя хвалит меня. И, как раньше, гладит по голове.

Но в тот миг, когда его пальцы, скользнув по волосам, проникли сквозь пряди и коснулись затылка, — то волнение, которое ощутила Жизель, уже не было таким, как в детстве.

А может быть, и это тоже напоминает что-то из прошлого.

— Ах, точно! Мой табель! Я же положила его в вещи… Я потом вам покажу…

Смущённая Жизель заговорила сбивчиво и торопливо, а дядя тем временем пристально смотрел ей прямо на губы.

— П-почему вы так смотрите?

— Такое чувство, будто ты это уже не раз делала.

Жизель решила, что он намекает на свидания, и вспыхнула.

— Я же сказала, я ни с кем не встречалась!

Оказалось, он говорил о косметике.

— А, э-это… Соседка по комнате накрасила. Я вообще редко крашусь…

Наверняка выглядела глупо в его глазах. Будто ребёнок, стащивший у мамы помаду.

Она потянулась за платком, собираясь стереть помаду с губ, но дядя перехватил движение, заслонив ей рот тыльной стороной ладони.

— Не стирай. Тебе идёт.

— Правда? …Спасибо.

Жизель вдруг почувствовала неожиданную благодарность к Елене, которая её накрасила.

А почему так жарко-то вдруг?

Она прижала платок к разгорячённому лицу и стала обмахиваться. Дядя, наблюдая за ней, мягко улыбнулся, прищурившись, а затем вернулся к теме, которую Жизель уже считала закрытой.

— В любом случае, если у тебя появится парень — не скрывай. Я смогу сразу понять, хороший он или нет.

— Если появится, первым делом представлю его вам. Нет, даже раньше — сначала спрошу у вас разрешения встречаться.

— Не нужно у меня разрешения спрашивать.

Он с неловкой улыбкой покачал головой, но тут же снова с хитрецой повторил:

— Так что, у тебя правда нет партнёра на бал?

Как будто всё это время он выманивал признание.

— Говорю же, нет!

Жизель воскликнула с возмущением, а он лишь засмеялся той самой своей старой, дразнящей улыбкой. Жизель почувствовала себя маленькой девочкой и с детским упрямством принялась упрашивать.

— Я бы лучше с вами осталась… чем на этот бал…

— Никто ведь не запрещает сделать и то и другое.

Он поднялся, стёр с лица озорство, и, как галантный кавалер, протянул ей руку. У Жизель екнуло сердце.

— То есть… вы хотите стать моим…

— Примерю снова на себя роль опекуна.

— А…

Что я вообще себе напридумывала.

Жизель вспыхнула так, что обмахивание платочком уже не спасало.

Что со мной?

Просто потому что мы давно не виделись. Да. Только поэтому.

— Принеси пепельницу.

— Пепельницу… сэр?

Дворецкий таунхауса, хоть и отчётливо расслышал приказ герцога, не мог не переспросить — ему самому показалось, что это глупо. Но у него и правда не было другого выхода: в гостиной, кроме хозяина, не было ни души.

Герцог не курит.

Эдвин Экклстон с таким отвращением относился к истории мужчин своего рода, погрязших в разврате, что в итоге наложил запрет на всякое удовольствие и для себя.

Он был настолько аскетичен, что даже к сигарам — удовольствию, которое скорее можно было назвать вкусовым предпочтением, чем пороком — никогда в жизни не прикасался.

Разумеется, управляющий поместьем в Темплтоне предупредил его, что герцог может показаться не таким, как прежде.

Так вот оно что, сигары?

После войны солдаты меняются — это не редкость.

Видимо, начал курить на фронте, чтобы снять напряжение, а теперь вошло в привычку.

Дворецкий ошибся, приняв это за вероятную перемену вкусов.

— Вот, пожалуйста.

Он поставил пепельницу из чёрного оникса на кофейный столик и отошёл. Эдвин кивнул и жестом указал на дверь.

Только оставшись один, он вынул из внутреннего кармана портсигар.

Достал сигару, аккуратно отрезал край, зажал в зубах. Поднёс огонь, вдохнул и сразу нахмурился.

Мерзость.

Сигары были не в его вкусе. Они нравились тому.

Тот, кто поселился у него в голове, как паразит, но при этом умудрялся быть ужасно разборчивым: признавал только одну марку сигар из Констанца.

Эдвин снял с сигары бумажную ленту с логотипом бренда и бросил в пепельницу. На ней ярко блестела надпись на языке вражеской державы и вскоре от неё осталась лишь горстка пепла.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не потушить эту проклятую сигару прямо сейчас, но всё же снова беру её в рот.

Это взятка. Порой хватает нескольких затяжек, чтобы он затих.

Эдвин глубоко вдохнул ещё раз и зажмурился.

А может, он наслаждается не самим дымом, а тем, как Эдвина передёргивает от отвращения.

Нравится мне или нет, я иду тебе навстречу. Так что и ты сотрудничай.

Ответа не последовало. И не могло последовать.

И всё же, несмотря на всё это, Эдвин продолжал настойчиво его уговаривать.

Пожалуйста, только сегодня вечером.

— Я бы лучше с вами осталась… чем на этот бал…

— Никто ведь не запрещает сделать и то и другое.

Очарование той самой девочки, с которой он наконец встретился вновь, заставило его забыть обо всём. Лишь когда с уст уже слетело предложение, продиктованное сердцем, разум с опозданием подал сигнал тревоги.

Нет гарантии, что он будет сидеть сложа руки.

Но в тот самый миг в глазах Жизель вспыхнуло безмерное ожидание. Он не мог позволить, чтобы надежда, которую столько лет лелеяла девочка, ждавшая лишь его, обернулась разочарованием.

Да, это главная, но вовсе не единственная причина, по которой я решаю появиться на балу.

— Как прошла школьная жизнь?

— Было очень весело.

Врёт.

Эдвин, сам прошедший через ад кадетской школы, знал лучше любого другого: жизнь в интернате ничем не отличается от армии.

В таком обществе, где иерархия жёстко установлена, нужно уметь выживать.

А главным критерием для определения места в этой иерархии среди детей был социальный статус родителей. Но у сироты Жизель был лишь опекун.

И пусть Эдвин стоял на самой вершине пирамиды власти, его влияние могло поднять её разве что на пару ступеней.

— Видела, как она вцепилась в него, будто пиявка?

— Не знаю, кто станет герцогиней, но надо бы сначала отцепить пиявку.

Шёпот, пробившийся сквозь толпу, заполнившую актовый зал и достигший его ушей, был тому доказательством.

Люди верили: если родство по крови не прервётся никогда, то от покровительства могут отказаться в любой момент. Особенно если этот покровитель может умереть завтра на поле боя.

Бал был его последним шансом показать всем, что он действительно относится к Жизель как к дочери. Последней возможностью поднять её место в глазах однокурсниц.

И возможностью расчистить ей путь — теперь, когда она почти взрослая — в высшее общество.

— Так что хотя бы на этот раз, помоги мне.

— Что?

Услышав издалека голос Жизель, Эдвин поднял голову. Он доносился из-за закрытой двери.

— Простите, что вы сказали?

Похоже, он так погрузился в мысли, что даже не услышал, как она постучала.

— Минуточку.

Он положил недокуренную сигару в пепельницу и встал. Нельзя было впускать в это прокуренное, пропахшее гарью помещение ребёнка с чувствительными лёгкими.

— Ты уже собра…

Но, открыв дверь, Эдвин не договорил.

Он ждал девочку.

Сколько бы она ни старалась играть в леди, от её пальцев всё ещё тянуло запахом луговой травы и цветочного настоя — юный, сладковатый аромат девочки окутывал её с головой.

Но перед ним стояла женщина.

В школьной форме она всё ещё выглядела ребёнком, но стоило надеть платье — и сомнения не осталось.

Более того, белое шёлковое платье Жизель следовало последним модным тенденциям: оно облегало фигуру, подчёркивая силуэт, и смело открывало спину.

«Обсуди с мисс Бишоп и подбери ей платье с украшениями».

Узнав заранее о предстоящем балу, Эдвин сам велел дворецкому в таунхаусе подготовить для Жизель наряд. Но он не ожидал, что подготовят такое.

Когда взгляд скользит по обнажённой коже, возникает ощущение, что я совершаю грех. В конце концов я так и не нахожу куда смотреть, и отвожу глаза.

— Я… странно выгляжу?

— Нет.

Не странно — и в этом вся беда. Признать, что девочка, которую я считал вечным ребёнком, становится взрослой, по-прежнему нелегко.

Для него это был не постепенный процесс, а внезапное превращение.

— Просто ты так сияешь, что у меня глаза заслезились.

Овладев собой, Эдвин с вежливостью, достойной джентльмена, протянул Жизель руку.

— Мисс Бишоп.

Ребёнку нужен взрослый, а юной леди — кавалер.

— Для меня великая честь сопровождать на балу самую ослепительную даму под этим небом.

Жизель покраснела, не ожидав такого взрослого обращения, и осторожно положила руку ему на локоть.

— И для меня честь идти рядом с самым выдающимся джентльменом на свете.

На самом деле сияет он. Меня, закутанную в белый шёлк и драгоценности, блеск не удивляет, так и должно быть. Но как получается, что даже в чёрном фраке он выглядит таким ослепительным?

Пока они шли к припаркованному у таунхауса седану, Жизель всё время украдкой смотрела на него.

Будто смотреть на дядю стало чем-то запретным.

— Господи, это же сам герцог Экклстон!

— Здесь? Нет, я точно сплю. Это сон!

Стоило им переступить порог бального зала в Эмхерст-холле, все взгляды устремились к ним. Директор, как и днём, подбежал почти бегом, чтобы поприветствовать герцога.

Атмосфера в зале напоминала королевский визит. Толпа бурлила, все радовались внезапному появлению героя. Но нашлись и те, кто, облизывая губы, тут же зашептался:

— Почему именно сюда он явился?

Первый публичный выход влиятельной фигуры всегда значим: он подаёт сигнал о намерениях и дальнейшем положении.

Именно поэтому известные персоны тщательно выбирают, где впервые появиться после долгого отсутствия.

А тут — герцог Экклстон, главная фигура среди всех, вернувшись с фронта, выбрал для первого выхода выпускной бал сироты, которую опекает.

Что он этим хочет сказать?

Пока вокруг витали самые разные догадки, представители высшего общества хлынули к Эдвину.

— Мы так рады, что вы вернулись целым и невредимым, Ваша Светлость.

— Благодарю.

— Когда стало известно, что вы уединились в особняке, мы начали волноваться, но, увидев вас сегодня, понимаем — волновались зря. Вы отлично выглядите.

— Вернувшись, я обнаружил, что рабочий стол завален делами.

— Ах, понимаю…

— Неудивительно, вы же отсутствовали почти четыре года, Ваша Светлость.

— Но всё же… разве не лучше сперва увидеться с людьми, чем сразу погружаться в работу?

Женщина средних лет, ненавязчиво вмешавшаяся в разговор и заговорившая свободно и непринуждённо, была тётей Эдвина — герцогиней Роксворт.

— Вы правы. Потому-то я и отложил всё, чтобы сегодня встретиться со всеми лично.

Он счёл, что вежливого обмена любезностями уже достаточно и пора было перейти к цели визита.

Эдвин положил ладонь поверх руки Жизель, которую она сдержанно держала у него на локте. В тот же миг внимание всех присутствующих сместилось на девушку, которая до этого стояла в стороне, будто всего лишь чья-то спутница, а не главная героиня сегодняшнего вечера.

— Позвольте представить — мисс Жизель Бишоп. Выпускница Фуллертона, окончившая академию с отличием. Осенью она начинает учёбу в Кингсбридже — тоже первой в списке.

— Ах, так это и есть та самая юная леди, которую вы, герцог, опекаете… — старый господин, взглянув на Жизель, попытался что-то сказать, но тут же осёкся.

— Сирота из Розеля.

Однако его супруга, вместо того чтобы промолчать, как подсказывал этикет, с готовностью договорила за него.

— Разве не так?

В её взгляде читалось: я же просто озвучила факт. Что в этом такого? Но Эдвин понял: это не была случайная оговорка, сказанная без злого умысла.

Он стиснул зубы. Если даже при нём эти люди позволяли себе подобное высокомерие, страшно представить, как они вели себя, когда девочку не было кому защитить.

Они должны понять: оскорбляя Жизель Бишоп, они оскорбляют самого Эдвина Экклстона.

— Эм… ну… я…

Старуха, до этого презрительно смотревшая на розельскую сироту, сжала губы в тонкую линию и замерла, наткнувшись на взгляд молодого герцога. У неё похолодело в затылке.

Военный остаётся военным. Таким взглядом и убить можно.

Но она ведь действительно розелианка…

Старуха чувствовала себя несправедливо обвинённой. Розельцы — всего лишь убогие дворняги с примесью всякой грязной крови. Ну и что, что ей повезло с хозяином — породистой она от этого не станет.

Отродье без роду и племени теперь вздумает пролезть в высшее общество?

Она была уверена: все вокруг думают точно так же, просто боятся сказать это вслух.

Неужели герцог этого не понимает?

Она всего лишь хотела намекнуть герцогу, чтобы тот знал меру: слишком уж он превозносил эту розельскую сироту. Но герцог воспринял её слова так, будто она оскорбила его собственную дочь.

А может, и вовсе его женщину.

Слухи, которые ходили с давних пор, похоже, были недалеки от правды.

Если не ради этого, то зачем тогда менять ей имя, устраивать в престижную школу и пытаться стереть её прошлое?

Эдвин ещё ничего не сказал, но обстановка в зале мгновенно накалилась. Все, затаив дыхание, покосились на старуху.

Её муж, вытирая вспотевший лоб платком, стал нервно толкать жену локтем в бок.

Извинись немедленно.

Ему не нужно было говорить это вслух — всё и так было понятно. Хоть старухе и было обидно, выбора не оставалось. Перед ней стоял не кто-нибудь, а сам Экклстон. С усилием изобразив неловкую улыбку, она попыталась загладить сказанное.

— Нет, я… Я просто хотела узнать правду. Если моя невинная реплика вас чем-то задела, прошу прощения…

Эта пожилая супружеская пара всегда отличалась высокомерием. Болтливые, да — но, сколько помнил Эдвин, прежде из уст кого-то из них звучало разве что «сожалею», но уж никак не «прошу прощения». Такое происходило впервые.

Всё развивалось даже лучше, чем он рассчитывал...

— Всё в порядке, мадам. Я действительно сирота.

То, что Жизель признается в этом вслух, не входило в его планы.

— И жизнь мне спасли, и саму меня — именно вы, милорд.

Её зрелая реакция — не принизить себя, а, наоборот, возвысить его — снова застала Эдвина врасплох.

— Они… они сказали, что я воняю, потому что я сирота, ещё и из Розеля…

В первый же год после того, как он привёз Жизель, Эдвин устроил её в ближайшую к особняку школу.

— А потом стали говорить, что я — живая игрушка, которую дядя нашёл на поле боя. Дети кидали в меня палки, велели подбирать… Я ведь не собака.

Девочка шла в школу с таким воодушевлением, но не прошло и трёх часов, как она вернулась в слезах и твёрдо заявила, что туда больше не пойдёт.

Она даже умоляла его сменить имя, чтобы не слышать, что она — сирота из Розеля.

Куда исчезла та ранимая девочка, которая всякий раз, услышав слова «сирота» или «розелианка», терялась и пыталась сбежать?

Успела стать взрослой и достаточно сильной, чтобы это больше не ранило.

— И что же мне делать, когда подобное говорит мисс Бишоп — та, кто спасла мою жизнь и судьбу? — сказал Эдвин, смягчив напряжённое лицо и подыграв Жизель.

Старый джентльмен рядом восхищённо подхватил:

— Его Светлость вырастил безупречно воспитанную леди. Мы давно знаем вас как выдающегося военачальника. Но вот что и в воспитании у вас столь редкий дар — этого я не ожидал.

— Что вы, всё наоборот. Талант — у мисс Бишоп. А я просто по счастливой случайности оказался рядом.

Хоть и не без трений, но Эдвин добился главного: все поняли, что за Жизель Бишоп стоит герцог Экклстон.

— И всё же… Первая, с кем вы решили поговорить по душам, оказалась именно эта девушка.

Герцогиня Роксворт, всё это время державшаяся в стороне, наклонилась к Эдвину и проворчала вполголоса.

— Похоже, вас с мисс Бишоп связывает нечто большее, чем принято думать.

За мягко изогнутыми глазами скрывался острый, пронзающий взгляд, требующий ответа. Требующий? А что, собственно, она пытается выяснить?

«Настоящий патриотизм — это не только сражаться на поле боя, но и заботиться о тех, кого война оставила за собой. Просто ребёнку стоит напомнить, где его место».

Когда Эдвин впервые привёл в дом сироту, тётушка была одной из немногих, кто отнёсся к этому с благосклонностью, потому что думала, что племянник хочет усыновить мальчишку.

Из-за коротких волос и удобных брюк, которые он сам велел ей носить в дороге, Жизель принимали за мальчика.

Но ребёнок, которого он привёз в особняк после окончания войны, был в юбке и в шляпке с большим бантом. И выражения лиц всех присутствующих в тот момент он до сих пор помнит.

«Так это была девочка?!»

Скандал разгорелся от семьи до всего высшего света, но вскоре утих сам собой. Да, это был не мальчик, а девочка, но и речь шла не об удочерении, а всего лишь о покровительстве.

Значит, вопросов с наследованием или преемственностью не возникнет.

— Никогда бы не подумала, что настанет день, когда мне будет жаль, что ты её не удочерил, — прошептала тётушка так, чтобы слышал только Эдвин.

И тут он понял.

Они презирали Жизель не из-за происхождения. Они остерегались её потому, что она — женщина.

Эдвин представил её сегодня как достойную молодую леди не просто так — он хотел, чтобы другие уважали её так же, как уважает он.

Но он не учёл главного: с этого момента они больше не будут видеть в ней ребёнка. В их глазах Жизель — женщина.

Он действовал, не осознавая разницы между своим восприятием и взглядами остальных, и, сам того не желая, породил неожиданное недоразумение.

Они думают, что я вижу в ребёнке, которого вырастил, женщину? Совсем с ума посходили.

Пока Жизель на минутку отлучилась, чтобы найти соседку по комнате, тётушка Эдвина, оставшись с ним наедине, спросила:

— Кто выбрал для неё белое платье? Или, точнее, стоит ли считать это чьим-то намерением?

Бессмысленная попытка уличить его в том, что наряд Жизель якобы намекает на брак. Его взгляд помрачнел от раздражения.

— Белый — это просто белый, не более.

— Вот как?

— Посмотрите вокруг. Вы считаете, в этом бальном зале только Жизель в белом платье?

— Но твоя спутница — в белом. Это уже другое.

— Она не моя спутница. Я пришёл сюда как её опекун и впредь останусь в этой роли.

Если когда-нибудь Жизель наденет белое платье с фатой, Эдвин станет тем, кто пройдёт с ней по дорожке и отпустит в конце пути.

Тем, кто проводит её к будущему мужу. А не тем, кто ждёт её там и возьмёт в жёны.

— Ты говоришь это с такой решимостью, что я почти успокоилась. Но вот это дитя не даёт мне покоя, — проговорила тётушка, глядя на Жизель, которая немного в стороне знакомилась с партнёром подруги. — Будь осторожен. Не удивлюсь, если она положит глаз на титул герцогини.

Как можно говорить такое. Эдвин стиснул зубы.

— Как вы можете так думать? Я для Жизель — как отец. Это оскорбление не только для неё, но и для меня, человека, который воспитал её как родную дочь.

— Слишком ты молод, чтобы быть ей отцом, а она — слишком взрослая, чтобы быть тебе дочерью.

Пусть она и его тётя, пусть герцогиня, занимающая почётное место на вершине светского общества — но всему есть предел.

— От ваших беспочвенных тревог до паранойи — один шаг.

— Если мои тревоги беспочвенны, докажи это поступком, не словами.

Именно в этот момент, когда Эдвин уже мысленно пропускал мимо ушей очередную фразу про список невест со всего света, составленный тётушкой, чтобы выдать его под венец в течение года...

— Рад встрече, профессор Флетчер.

Эдвин невольно обернулся, услышав знакомое имя.

Среди двух беседующих мужчин, которые находились от него в трёх шагах, было несложно понять, кто из них профессор Флетчер.

У того, что со спутанными седыми волосами, был такой вид, что белый халат подошёл бы ему куда больше, чем фрак.

Эдвин извинился перед герцогиней Роксворт и направился к пожилому незнакомцу.

— Простите за беспокойство. Вы профессор Флетчер из медицинской школы Кингсбриджа?

— Да, да, всё верно. А вы, сэр, простите, мы… не знакомы?

— Эдвин Экклстон.

— Так это вы!

Профессор хлопнул в ладоши от радости и тут же крепко сжал обеими руками руку Эдвина, которую тот протянул для рукопожатия.

— Небеса! Его Светлость сам заговорил со мной — это и честь невероятная, и вместе с тем вопиющая дерзость с моей стороны.

— Совсем нет, вы ничем меня не обидели.

— Ай-ай… Сам должен был подойти и поздороваться, но очередь из тех, кто хотел выразить вам почтение, была такой, что я только и думал, не отвлеку ли попусту столь важную особу.

— Что вы, совсем нет. Я как раз очень хотел с вами встретиться.

— Со мной?.. — профессор удивлённо распахнул глаза за круглыми линзами очков. — Уже то, что вы вообще знаете, кто я такой — само по себе честь. А то, что хотели со мной увидеться… мне кажется, я сплю.

— Вы недооцениваете себя.

Профессор Флетчер был всемирно признанным психиатром и одним из пионеров в области современной психиатрии.

— Даже я, человек совершенно несведущий, с большим интересом слежу за вашими исследованиями.

— Вот как. Удивлён, что вы, герцог, интересуетесь психиатрией.

За этим невинным замечанием не стояло никакой задней мысли, но Эдвин вдруг ощутил лёгкое беспокойство и поспешил объяснить:

— Когда командуешь солдатами на фронте, поневоле осознаёшь, что психическое здоровье ничуть не менее важно, чем физическое.

— Конечно, конечно. Всё же вы молодой командир, и мысли у вас передовые.

Профессор с удовольствием кивал, но вдруг лицо его приобрело задумчивое выражение.

— Но если говорить о моих исследованиях…

Продолжение фразы заставило Эдвина застыть.

— Вы имеете в виду расстройство множественной личности?

Герцог на миг позволил эмоциям вырваться наружу, но тут же спрятал их за вежливой улыбкой и кивнул.

— Любопытно, как вы, Ваша Светлость, заинтересовались такой темой. Неужели довелось наблюдать лично?

— Один раз.

В глазах за очками мелькнул живой огонёк.

— Это крайне редкий случай. Удивительно.

Почуяв возможность исследовать уникальный случай, профессор начал с заметной настойчивостью расспрашивать о «пациенте». Эдвин ловко уклонялся от прямых ответов, подавая всё в расплывчатой форме:

— В лагере для военнопленных один из наших офицеров проявил схожие симптомы.

Это не было ложью. К несчастью.

— Так он тоже вернулся живым?

— Да.

— Радостная весть. Ах, разумеется, жаль, что война с врагом, вторгшимся в его разум, ещё не окончена.

Все было именно так, как и предположил профессор.

— Если вдруг вашему знакомому понадобится помощь, свяжитесь со мной… — он вынул из бумажника визитку и протянул ему.

— Я передам.

Эдвин, принимая визитку, собирался закончить разговор о том военном, но профессор, уже поддавшись любопытству, не мог остановиться.

— Можете рассказать, какие у него симптомы?

— Думаю, лучше, если он сам скажет.

— Ах, конечно.

— К тому же, вам, профессор, наверняка известно куда больше любопытных случаев.

— Разумеется.

Учёный, заметив интерес к своей области, да ещё со стороны богатого и знатного человека, не мог не воодушевиться. Он принялся с пылом рассказывать о своих исследованиях.

— Как видно из разнообразия случаев, причины, симптомы и прогнозы сильно различаются, и многое в этой области всё ещё покрыто завесой неизвестности.

— Понимаю.

— Поэтому диагноз поставить трудно, и ошибок бывает много.

— А случаи полного выздоровления встречаются?

Улыбка, не сходившая с лица профессора во время разговора, мгновенно поблекла.

— По правде говоря, крайне редко. Среди психических заболеваний это одно из самых неблагоприятных в плане прогноза.

— Вот как.

— Хотя… лет десять назад у одного из моих пациентов, к счастью, лечение оказалось очень успешным…

Ненавязчиво. Скрытно. Скрываясь под маской интеллектуального любопытства, Эдвин вдруг заметил кое-что.

— Тогда я использовал метод лечения, основанный на…

— Простите, профессор, у меня возникло неотложное дело. Могу я услышать вашу историю в другой раз?

— Ах, я, видно, слишком долго вас задержал.

— Наоборот, мне стоит извиниться. Хотелось бы как-нибудь отдельно встретиться и подробно обсудить. Я свяжусь с вами.

— Да, милорд. Буду ждать.

Как только Эдвин оборвал разговор, он без колебаний пересёк танцпол, где кружились пары, и направился в противоположную сторону.

— Ой!

Чуть задержись он, Жизель успела бы попробовать шампанское, которое только что взяла у официанта.

— Алкоголь тебе пока нельзя.

— Но ведь…

— Нельзя значит нельзя.

Когда он строго пресёк её, Жизель обиженно надула губы. В такие моменты она выглядела как настоящий ребёнок. Поэтому о шампанском не могло быть и речи.

Эдвин осушил бокал, затем кивнул в сторону танцпола.

— Прекрасная мисс Жизель, раз уж вы пришли на бал, не лучше ли блеснуть в танце в новом платье, чем выставлять себя пьянчужкой?

— Вы предлагаете мне танцевать одной?

Жизель всё ещё сердилась из-за отобранного шампанского и, скрестив руки, прислонилась к стене и ответила с надутым видом.

— Ни один кавалер не пригласил?

— Нет.

Не может быть.

Настоящий опекун обязан не спускать глаз с ребёнка ни на миг. Эдвин, даже разговаривая с профессором Флетчером, краем взгляда всё время следил за Жизель.

Молодые люди один за другим подходили к ней, заговаривали, но Жизель всех вежливо отсылала и продолжала стоять у стены как тихая недотрога.

Прим. пер. В корейском часто используют термин, заимствованный из английского «월플라워» (wallflower). Это буквально транслитерация. Дальше из вики: желтушник (англ. wallflower) — это человек с интровертным типом личности или, в более крайних случаях, с социальной тревожностью. Такие люди посещают вечеринки и общественные собрания, но обычно дистанцируется от толпы и активно избегают внимания. Они также могут быть общительны с друзьями, но не с незнакомцами.

Само название происходит от одноимённого растения, которое очень часто растёт у стен или в трещинах в стенах. «Желтушники» могут тихо стоять у стены и просто наблюдать за другими на общественном собрании, совершенно не вмешиваясь.

— Кто бы подошёл на роль кавалера…

Эдвин оглядел зал в поисках знакомых юношей.

Без пары. Не старше двадцати двух. С хорошими манерами, характером и внешностью.

Отбирая по этим признакам, он понял, что не остаётся никого.

Неловко.

Простоять в тени на выпускном балу — позор.

Раз уж я опекун, выходит, именно мне стоит составить ей пару?

В зале и отцы, и братья танцевали со студентками, так что танец с опекуном не выглядел бы странно.

И всё же…

В голове поднялся шум.

— Знаете, дядя…

Пока он присматривал ей партнёра, Жизель неожиданно заговорила.

— Первый танец я бы…

Она нерешительно посмотрела ему в глаза. Тем самым взглядом, каким смотрела на Эдвина, когда чего-то хотела. Он и без слов понимал, чего она ждёт.

Первый танец я хочу станцевать с вами, дядя.

Сквозь гул в голове пробилась одна мысль.

Я буду жалеть, если ты не потанцуешь.

Эдвин уже хотел протянуть руку, но замер.

Однако… однако…

Другие мысли заглушили этот порыв.

Так они и остались: она не договорила, он не протянул руки, оба колебались.

— Простите.

К Жизель подошёл незнакомец, на вид лет двадцати, и обратился прямо к ней.

Вряд ли он счёл своё вмешательство невежливым: со стороны казалось, что они с Эдвином ничем не заняты.

Как и ожидалось, юноша пригласил Жизель на танец, а Эдвин, сам не заметив как, подтолкнул её вперёд.

Жизель взяла незнакомца за руку, шагнула к танцполу, но, резко обернувшись, надула щёки. Эдвин невольно усмехнулся.

Какой же она всё-таки ребёнок.

Нет ничего необычного в танце опекуна и подопечной, но он так и не решился протянуть руку Жизель… Почему?

«Никогда бы не подумала, что настанет день, когда мне будет жаль, что ты её не удочерил».

Виной тому были многочисленные взгляды, которые не видели в Жизель ребёнка.

Их совместный танец лишь подольёт масла в огонь ненужных подозрений.

Для девушки, едва вступающей в свет, грязные слухи стали бы язвой, а для злых языков — прекрасным предлогом, чтобы её очернить.

Значит, решение было разумным.

Эдвин скрестил руки и встал у стены там, где недавно стояла Жизель. Он наблюдал, как она кружится в танце с другим.

Женщины подходили и заговаривали с ним, но он прятался за удобными предлогами, и, пожалуй, настоящей тихоней-недотрогой этого вечера оказался сам Эдвин Экклстон.

Его безучастное лицо вдруг дрогнуло. Рука кавалера на миг соскользнула с талии Жизель, а когда вернулась — обвила её спину. Он коснулся голой кожи.

Как этот щенок посмел…

Жизель тут же остановилась и что-то сказала ему, юноша извинился. Больше ничего неподобающего не произошло.

Раз сразу убрал руку, значит, вышло случайно. Но Эдвин уже вычеркнул этого типа.

Ещё днём он сказал, что Жизель свободна сама выбирать, с кем быть. И уже нарушил своё же слово.

Может, я и вправду слишком остро реагирую.

Но нервы всё равно были натянуты, и он не спускал с них глаз.

Для военного любимая женщина — талисман удачи.

Мужской голос в голове начал шептать песню врага на языке противника.

Любимая Жизель, если ты меня дождёшься, я вернусь к тебе.

Когда в солдатской песне хельгайцев даже имя возлюбленной заменили на Жизель, Эдвин отвернулся.

Что за детские капризы.

Он уже не мог досмотреть танец Жизель до конца. Нужно было остановить хозяина коварного шёпота, прежде чем тот овладеет не только его мыслями, но и телом.

Дяди нигде нет.

Обойдя залы и коридоры Эмхерст-холла, Жизель наконец нашла его в галерее висячего сада.

Высокий мужчина стоял, привалившись к колонне между арками. Если бы не свет луны, она и не узнала бы дядю.

Всё из-за предмета в его пальцах, совсем не свойственного ему.

— Дядя, вы курите? С каких это пор?

Она появилась неожиданно и спросила напрямик. Дядя, будто застуканный за чем-то запретным, неловко выпрямился.

Жизель смотрела во все глаза, как он тушит сигару в пепельнице, стоявшей в галерее.

«Мне нужно сказать тебе одну вещь».

Вдруг вспомнились его слова перед тем, как они вошли в Эмхерст-холл.

Если он поведёт себя странно или покажется чужим, нужно немедленно убежать и позвать его адъютанта, мистера Лойса. И ещё…

«Если я скажу бежать — беги без оглядки».

Такие наставления он давал ей на войне. Но война-то кончилась.

Даже во время войны ей ни разу не пришлось бежать, как он велел. В спокойном центре большого города и подавно такого не случится.

Интересно, он понимает, что такими заявлениями только усиливает подозрения?

Дядя, каким знала его Жизель, держался подальше не только от женщин, но даже от лёгких удовольствий вроде алкоголя или табака.

А сейчас из этих аскетичных губ тянулся тонкий сизый дым. Она зачарованно смотрела и спросила:

— Вы сейчас совсем другой. Может, самое время убежать и позвать мистера Лойса?

Дядя усмехнулся.

— Бежать не нужно, но ближе не подходи.

— Почему?

— У тебя слабые бронхи.

Всего раз в детстве простыла, а он до сих пор об этом твердит.

Эту ворчливую реплику Жизель так и не озвучила.

Жизель, с ранних лет закалённую заботой о детях и работой на ферме, дядя считал болезненной. Она ненавидела недоразумения, но именно оно почему-то ей нравилось.

Вот почему я никогда не говорю, что вовсе не больна. Даже если меня будут продолжать считать ребёнком.

Жизель не хотела, чтобы в ней видели ребёнка, но и взрослое обращение пугало.

Ты уже выросла, пора жить самостоятельно.

Я боюсь однажды услышать это от него.

Когда Жизель станет совершеннолетней, они перестанут быть сиротой и опекуном и юридически станут посторонними людьми. Их связь, не скреплённая кровью, могла оборваться в любой момент. И дядя вполне мог оборвать её сам.

У меня ведь есть только вы, дядя.

Я хочу, чтобы дядя ошибочно думал, что я никогда не смогу жить самостоятельно.

Но человеческая душа коварна: иной раз мне становится любопытно, что значит — быть женщиной в глазах такого джентльмена.

«Для меня великая честь сопровождать на балу самую ослепительную даму под этим небом».

Сегодня я втайне ждала, что дядя будет не только обращаться со мной как со взрослой, но и возьмёт на себя роль партнёра. Но раз он так и не пригласил меня танцевать, значит, таких мыслей у него не было.

— А где же твой молодой и красивый кавалер? Зачем променяла его на скучного старика?

— Он не мой кавалер.

А дядя куда красивее. И вовсе не старый. И уж точно не скучный.

Дядя достал из внутреннего кармана маленькую жестянку и открыл её. Тёплый ветерок раннего лета принёс с собой свежий аромат мяты.

Жизель было достаточно и того, что он у неё на глазах повторил привычку, которую прежде она могла видеть лишь во сне.

Вынув два мятных драже, дядя протягивает руку. Наверное, из-за запаха табака он сохраняет дистанцию и не подходит близко.

На лице дяди расцветает улыбка, будто он смотрит на щенка, выпрашивающего лакомство. Я поспешно шагаю ближе, приоткрываю губы, и его пальцы осторожно кладут мятную конфету на кончик моего языка, после чего он отстраняется.

Вверх по языку растекается покалывание. Вторая конфета, как всегда, достается дяде.

— Этот парень, похоже, жаждал танцевать с тобой до конца бала.

— Он танцует хуже вас, так что дисквалифицирован.

— Зря я завысил твою планку.

Именно он был её первым учителем танцев.

— Тогда вина лежит на вас.

— Можно искупить её одним танцем?

Жизель округлила глаза.

Дядя собирается танцевать со мной?

Мне хочется подпрыгнуть от радости, но я едва вспоминаю уроки женских манер и заставляю себя держаться гордо.

— Очевидный убыток для меня, но на этот раз я прощаю вас, милорд.

Улыбка, с которой он смотрел на щенка, сменилась гримасой человека, которого укусил любимый пёсик.

Дядя в одно мгновение стёр это странное выражение и, изобразив спокойную улыбку, подошёл к Жизели.

— Благородство мисс Бишоп я запомню навсегда.

В тот миг, когда он наклонился, чтобы оказаться с Жизель на одном уровне, и почтительно протянул ей руку, сердце её забилось быстрее.

Так нельзя….

И всё же, зная это, я кладу ладонь в его ладонь, и дядя, крепче перехватив руку, притягивает меня к себе.

Мы прямо здесь танцуем? Я думала, вернёмся в бальный зал и станем танцевать перед всеми.

Он поймал мою вторую руку, повисшую в воздухе, и положил себе на плечо.

Тут же его ладонь обвила мою талию. Наверное, из-за того, что платье с открытой спиной, рука ложится гораздо ниже, чем в детских воспоминаниях.

Мы двигаемся в такт далёкой, едва слышной музыке, но мелодия быстро тонет в стуке сердца.

Остаётся только подчиниться уверенным, отточенным движениям дяди.

Они заскользили по длинному коридору, пересекаемому лунным светом и тенью, словно по клавишам рояля.

В темноте ей следовало бы быть внимательной, чтобы не наступить ему на ногу, но Жизель никак не могла сосредоточиться.

Всё моё внимание приковано к теплу его тела, которое я ощущаю сквозь тонкий шёлк.

— Подними голову.

— …Да.

Слова послушно сорвались с губ, но голову она подняла лишь тогда, когда они шагнули в тень.

Раскрасневшееся лицо скрывала темнота, но от пота, выступившего на ладонях, спрятанных в его руке, не уйти.

Если дядя заметит, будет так стыдно.

Что со мной?

Дядя вдруг не кажется дядей. Может, потому что запах у него другой?

От него всегда веяло свежей мятой, но сегодня запах отягощён едкой дымкой сигары.

Тяжёлый аромат давит мне на грудь, дыхание сбивается. От одышки перед глазами всё кружится.

— Ах!

И как раз в этот момент, закружившись за руку с дядей, я теряю равновесие. Подол платья путается между ногами, я спотыкаюсь о собственную ногу и валюсь назад… И дядя поспешно подхватил Жизель в свои объятия.

— А…

— …

В тот миг, когда их взгляды встретились во тьме, внезапно смолкли звуки каблуков мужчины и женщины, эхом гармонично разносившиеся по тихому коридору.

В тишине остались только их сбивчивые, прерывистые вдохи, и эта тишина казалась хрупкой, готовой разлететься от любого движения.

Жизель ощутила это слишком поздно.

Ладонь дяди лежит прямо посреди моей спины.

От места, где соприкасается разгорячённая, влажная от пота кожа, тепло волнами расходится по всему телу.

Тук-тук. Тук-тук.

Я ясно чувствую, как сердце яростно колотится, ударяясь о его ладонь. Мне странно и стыдно, я дёргаюсь, пытаясь вырваться, но дядя не убирает руку.

И тут Жизель заметила, что с ним творится неладное.

Он словно был не здесь.

Он явно смотрел на Жизель, но взгляд его не был устремлён на неё. Глаза, в которых постепенно проступало что-то похожее на страх, вдруг скрылись за опущенными веками.

— …Дядя?

— Жизель, беги…

Я не разобрала слов, сорвавшихся будто сквозь сжатое горло. Я хочу переспросить, но… Рука, державшая спину, вдруг оторвалась и толкнула Жизель в плечо.

Он хочет, чтобы я ушла?

Она осторожно попятилась, всматриваясь в его бледное лицо и всё ещё закрытые глаза.

— Ах!

Но едва его ладонь отпустила, как он вновь стиснул запястье Жизель.

— Ой…

Не останавливаясь на этом, дядя резко притянул Жизель так близко, что их тела полностью соприкоснулись.

Рука снова обвила её талию, скользнула вверх по углублению вдоль позвоночника и мягко провела по обнажённой коже. Жизель вздрогнула, словно в летнюю жару её пробрал озноб.

Тук-тук. Тук-тук.

Ладонь, дойдя до лопаток, обрисовывает круги там, где моё сердце бьётся так, будто готово вырваться наружу.

Мне стыдно и страшно, хочется вырваться и убежать, но я не могу пошевелить даже кончиком пальца. Как будто он меня приковал.

— Д-дядя…

Именно в этот миг его плотно сомкнутые веки распахнулись. Синие глаза сверкнули, едва встретившись с взглядом Жизель.

Он вдохнул глубоко, как человек, очнувшийся от долгого сна, выдохнул лениво и, мечтательно улыбнувшись, не к месту произнёс приветствие:

— Привет.

— Привет.

Любимый ангел Эдвина Экклстона.

— Ты даже не представляешь, как долго я ждал этот миг.

Конечно, не в том смысле, в каком ты думаешь. Наивная, ты даже не догадываешься.

Всё, что я видел, — только тюрьма, со всех сторон замкнутая серыми стенами.

Всё, что я слышал, — крики надсмотрщиков, стоны пленных и одно-единственное имя, что без конца, как заклинание, повторялось у меня в голове.

Жизель, Жизель, Жизель.

Пока другие узники взывали к возлюбленным, этот человек твердил лишь имя какой-то девчонки.

Сначала одна тесная тюрьма, а потом ещё более тесная клетка под названием «Эдвин Экклстон». Для меня, оказавшегося в двойном заточении, это превратилось в настоящую пытку.

«Я должен вернуться к ней живым. Так что оставь глупости».

Тот, кто осмелился отдавать мне приказы, вскоре поймёт.

Вернуться к своей девчонке живым — вот уж поистине глупая затея.

Раз он смог вернуться живым, значит, и я вернусь.

К тебе, Жизель Бишоп.

Неужели тебе не любопытно, почему я так жаждал встречи с ненавистной Жизель Бишоп?

Потому что меня заставляли снова и снова вспоминать твой детский, сопливый лик, и я поклялся самому себе.

— В тот день, когда я увижу это лицо…

Пальцы дяди скользнули по губам Жизель. От края до края. Жёсткие подушечки мягко сминали пухлую плоть.

Будто загипнотизированная, Жизель отдала ему свои губы и задрожала всем телом.

Плотно сжатые губы дяди вдруг разомкнулись, а влажный кончик языка медленно прошёлся по пересохшей нижней губе и исчез у неё на глазах.

В тот миг, когда заметно выступивший кадык дёрнулся, будто он сглотнул, сердце её рванулось вместе с ним.

Жизель в конце концов решила поддаться этому пугающему биению.

«Ты даже не представляешь, как долго я ждал этот миг».

Я тоже, на самом деле, ждала только этого мгновения.

Она уже почти зажмурилась, но дядя успел закрыть глаза на долю секунды раньше.

Когда он снова распахнул их, то, как ошпаренный, с испугом отдёрнул руки от Жизель и даже отступил на шаг.

— …Дядя?

— Думаю, нам пора.

— Да…

Жизель молча пошла за ним, не отрывая взгляда от его спины.

Что это было мгновение назад? И что с ним сейчас?

Забыв о размазанной помаде, она раз за разом касалась горящих губ, где ещё хранилось призрачное ощущение кончиков его пальцев.

И продолжала воображать то, чего пока так и не получила.

— Хорошо спала?

На следующее утро дядя, садясь за стол в таунхаусе, необычайно мягко приветствовал Жизель.

Я ведь так хотела услышать его утреннее приветствие. Четыре года каждое утро скучала до слёз, а теперь, когда услышала, радость оказалась не без примеси горечи.

Мой ангелочек. Мой щеночек. Моё солнышко.

После «Ты хорошо спала?» всегда шли ласковые прозвища, но сегодня — ничего.

Неужели дядя изменился… по той же причине, по которой я прошлую ночь глаз не сомкнула?

Чтобы развеять туман в голове, Жизель отказалась от предложенного горничной чая и заказала кофе.

— Мне то же самое.

От его голоса у неё моментально пропала сонливость.

Дядя ведь по утрам пьёт только чай. Кофе я видела у него в руках, когда он ночами не спал на войне.

Значит, и он не спал? Почему? Неужели…

Жизель снова захлестнуло то глупое ожидание, из-за которого она и сама ворочалась до утра. Хотя достаточно взглянуть на его скупое приветствие, чтобы понять — ждать нечего.

«Теперь мне придётся держаться от тебя подальше».

И всё равно я снова и снова возвращаюсь мыслями к прошлой ночи, к тому, что произошло после бала. Потому-то и не говорю ничего. Дядя тоже молчал, и за утренним столом стояла непривычная тишина.

— Жизель, какие у тебя планы? — спросил он так, словно ничего не произошло.

— Особых планов нет.

У меня полно свободного времени.

— А у вас, дядя?

Я с надеждой думаю, что, может, он хочет провести время со мной.

— У меня много дел в Ричмонде. Так что, если долго не увидимся, не принимай близко к сердцу.

В нежных словах стояла холодная стена. Словно он заранее прочёл её ожидания и пресёк их.

Мне становится ещё грустнее, когда вы говорите «не принимать близко к сердцу».

Мне обидно не только из-за того, что я не могу быть рядом с дядей.

Я просто хочу проводить время с вами, как в детстве…

Я ведь вовсе не с тайным умыслом спросила, но дядя, похоже, понял всё иначе и воздвиг между нами стену. Оттого обида стала ещё сильнее.

— Мне не обидно.

Жизель изо всех сил делала вид, будто ей всё равно.

— Я что, ребёнок? Я скоро стану взрослой.

— Верно.

Он залпом отпивает кофе, кадык резко вздрагивает, и на лице мелькает тень горечи. Наверное, из-за кофе.

Дядя поморщился, а потом с усилием изогнул застывшие губы в подобие улыбки и спросил:

— Так чем займёшься до начала первого семестра?

— А…

Только тут Жизель поняла: он спрашивал не о сегодняшнем дне.

Ему интересно, как я проведу три месяца, оставшиеся до Кингсбриджа.

— Даже не знаю… Не думала об этом.

Я ведь думала только о встрече с вами. На остальное времени не осталось.

— А путешествие?

— «Путешествие»? Ого, отличная идея!

— Есть место, куда тебе хотелось бы?

— Конечно! Я хочу увидеть древние руины Афона, переночевать в шатре посреди пустыни, встретить рассвет и закат, а ночью смотреть на Млечный путь. А ещё — как раньше — кататься на яхте вдоль Коста Смеральды, купить мороженое в Порто-Черво, вернуться в особняк и там долго-долго спать в гамаке. Вот это я должна обязательно сделать!

И Жизель выпалила всё сразу, не переводя дыхания. Четыре года ожидания превратились в целую кипу желаний.

— И ещё…

А ведь это только верхушка айсберга. Но дядя уже смотрел на неё так, словно был ошеломлён до глубины души. Жизель сообразила и прикусила язык.

— Ну… пока что вспомнилось только это.

Но ведь это далеко не всё. Дядя наверняка и сам понимает.

— Мисс жадина, похоже, вы долго себя сдерживали.

Дядя улыбнулся, словно видел щенка, что тянет зубами кость вдвое больше себя. Но тёплой была лишь улыбка — в оценке он оставался беспощаден.

— Спать в пустыне в палатке слишком опасно. Вычёркиваем.

— Да вы что! Я…

Жизель уже собиралась возразить, что если дядя будет рядом, то не опасно, но он продолжил, и её рот сам закрылся.

— Собери подруг, никаких юношей. Все расходы на поездку и охрану я беру на себя, за твоих подруг тоже, так что ни о чём не думай.

…Дядя хочет сказать, что сам не поедет?

Жизель была уверена: он поедет с ней. Как иначе, если все прошлые путешествия они совершали вместе.

А вы, дядя? Если вы не поедете, то и я не поеду!

Может, стоит, как в детстве, капризно настоять на своём?

Тогда дядя только умилялся её упрямым прихотям. Иногда казалось, что для него сиротские, не знающие меры капризы Жизель были настоящей радостью.

Когда ей было одиннадцать, между ними произошёл следующий разговор:

— Жизель, мой непослушный щеночек.

— Дядя, больше не называйте меня щенком, ладно?

— Почему, мой свирепый щеночек?

— Да ну вас… Я серьёзно! Хватит дразнить!

— Вот видишь, как мило ты дуешься, прямо как обиженный щенок. Но с чего вдруг тебе неприятно?

— Ребята говорят, что я — щенок, и вы подобрали меня на улице.

— Тогда смейся им в лицо так, чтобы они пожалели. Они просто завидуют. Завидуют, что ты гораздо красивее, любимее и умнее их.

— Неправда. Они сказали, что я неблагодарный щенок, которого хозяин, если надоест, снова выгонит.

— Кто так сказал.

— Нет, дядя, я передумала! Хочу быть вашим щенком. Отныне я не буду приставать к вам с просьбами, стану хорошей и послушной собачкой. И я всегда буду благодарна вам. Так что, пожалуйста, не бросайте меня.

— Жизель, я никогда тебя не брошу. И я ни разу не думал о тебе как о домашнем питомце. Но если уж ты так хочешь им быть, то пусть это будет избалованный щенок, который вечно без стеснения устраивается у хозяина на коленях и не знает, что такое благодарность.

— Почему?

— Потому что тогда я буду счастлив.

В самом деле, дядя всегда радовался, когда Жизель вела себя дерзко и нахально, как избалованный щенок.

То были не пустые слова, призванные успокоить сердце сиротки, а искренние чувства.

Но после прошлой ночи его сердце, возможно, изменилось.

— Я всё обдумаю. Но… когда вы вернётесь в Темплтон?

Вместо того чтобы уговаривать его поехать вместе, Жизель перевела разговор на другую тему.

— Не знаю. Дела могут затянуться. Хочешь вернуться в Темплтон?

— Да.

— Поедешь одна?

Он говорил: поезжай вперёд, а я приеду позже. Но в её ушах это звучало иначе.

Я когда-то читала, что ребёнок, зависящий от родителей, вынужден всё время угадывать их настроение ради выживания. Мне не хотелось называть это такими громкими и холодными словами, но со мной всё было именно так.

Жизель всегда старалась читать чувства дяди, ловила малейшие оттенки его настроения. Оттого её интуиция, когда дело касалось только его, обострилась настолько, что теперь ей и стараться не нужно — Жизель чувствовала всё бессознательно.

Дядя не собирается ехать. Он хочет отдалиться от меня.

…Вот так.

И он попытался уже дважды подряд.

— Я подумаю.

Жизель и на этот раз обезоружила его попытку теми же словами. Дядя, как всегда, с лёгкой улыбкой кивнул, но Жизель чувствовала: он обеспокоен.

Интуиция, которой не доводилось пользоваться целых четыре года, ничуть не заржавела. От это не радовало.

В столовой вновь воцарилась тишина, но в голове у неё стоял шум. Дядя какое-то время пристально смотрел на замедлившиеся от дум губы Жизель, а потом спросил:

— Плохо ешь. Не вкусно?

Причин много, но озвучить можно только одну.

— Вкусно.

Жизель перевела взгляд на горничную и дворецкого, которые с облегчением выдохнули, услышав, что еда в таунхаусе ей пришлась по вкусу.

Дядя никогда не позволял прислуживать себе за столом. Начав есть, он удалял всех слуг и звал их лишь тогда, когда действительно было нужно.

Почему же сегодня он их не отпустил?

К тому же, какое отношение к трапезе имеет личный адъютант, мистер Лойс? Почему он тоже здесь?

— Но почему тогда ешь плохо?

— Мне…

Неловко.

Жизель перед дядей делала вид, что не знает своего места, но уж перед другими она никогда не забывала о своём истинном происхождении.

Воспитана как аристократка, но ни дня ей не являлась. Я не забываю, что моё предназначение – стоять и прислуживать, а не сидеть за столом и принимать угощения.

Потому Жизель и не могла чувствовать себя спокойно, когда ей прислуживали.

— Слишком много глаз следит, неловко, еда в горло не идёт.

Жизель осторожно намекнула, что предпочла бы остаться без слуг. Как бы её ни принимали за госпожу, она всего лишь гостья, не хозяйка, и прямо требовать было бы невежливо.

— Вот как? Тогда…

Она была уверена, что дядя, как обычно, всё поймёт и отпустит людей. Но…

— Ешь спокойно, не торопясь. Желаю хорошо провести день.

Сказав это, дядя встал и вышел.

— Э…

Жизель была настолько шокирована этой совершенно неожиданной ситуацией, что не смогла сдержаться и просто изумленно раскрыла рот.

Я не это имела в виду. Дядя, вы ведь сами всё прекрасно знаете. Тогда почему? Что я сделала не так?

Если Жизель оступалась, он всегда говорил прямо и тут же поправлял её. Никогда не намекал уходом.

В таком случае, что же это?

По его спине, удаляющейся прочь, ответа не найти.

А остальные знают?

Жизель бросила взгляд на мужчин, последовавших за дядей. По растерянному виду дворецкого было ясно: он тоже ничего не понял.

А мистер Лойс… а?

Мистер Лойс же смотрел на дядю с горечью. Он знал ответ.

…Но почему он смотрит так?

Я не понимаю, почему дядя так поступил.

Но в тот самый миг, когда мистер Лойс, уловив её взгляд, смущённо улыбнулся и едва заметно кивнул, сомнения в том, что вина лежит на ней, рассеялись.

…Он жалеет меня?

По крайней мере, это означало, что Жизель не сделала ничего плохого.

Но легче мне не становится, аппетит не возвращается.

Она отложила приборы и погрузилась в раздумья.

Со вчерашней ночи дядя какой-то странный.

С того самого момента, как во время танца он отпустил меня, вдруг снова схватил и ни с того ни с сего произнёс:

«Привет. Ты даже не представляешь, как долго я ждал этот миг».

И тогда же попытался поцеловать.

Нет, может, я просто вообразила, что он хотел меня поцеловать…

«Жизель, что я сделал с тобой перед тем, как мы ушли с танцев?»

Нет, это определённо было странно.

Вчера вечером, едва они вернулись в таунхаус, дядя с необычайно серьёзным лицом усадил Жизель и задал вопрос.

Зачем он спросил?

Не поняв, Жизель переспросила:

— Вы не помните?

— Похоже, я перепил. Я мало что помню после того, как мы перестали танцевать.

Он пытался поцеловать меня из-за алкоголя? Даже не передать, насколько это нелепо и разочаровывающе.

Погоди. «Перепил»?

Но в его дыхании не чувствовалось вина. Да и, насколько ей было известно, всё, что он выпил, — один бокал шампанского, предназначавшийся Жизель.

— Вот и спрашиваю. Скажешь мне, что я сказал и что сделал?

— Ну… Вы поддержали меня, когда я споткнулась, потом зажмурились, словно у вас сильно разболелась голова…

Если подумать, может, и правда от алкоголя разболелась голова. Дядя ведь почти не пил — возможно, и одного бокала оказалось много.

Но чтобы память отшибло? Неужели он начал злоупотреблять алкоголем?

Не случайно же он велел: в случае подозрительных действий сразу бежать за мистером Лойсом. Может, всё это последствия плена. Мне стало жалко дядю.

— Потом вы снова схватили меня и сказали: «Привет».

Неожиданное приветствие, конечно, звучало странно, но не настолько, чтобы делать такое мрачное лицо.

— Когда пьян, забыть, где ты, с кем и что делаешь, — обычное дело.

— Ты стала такой взрослой, Жизель, что даже готова простить дядину оплошность. Спасибо. Но в следующий раз не прощай, а сразу беги за Лойсом. Хотя нет, правильнее будет, если я сам не стану доводить до того, что тебе придётся бежать.

Он планирует завязать с алкоголем?

Дядя резко провёл руками по лицу, потом закрыл его ладонями и тяжело вздохнул.

— Я не думаю, что от такого нужно бежать…

— Больше ничего не было?

— Вы ещё сказали, что ждали этого момента.

Едва я произнесла это, выражение его лица изменилось до неузнаваемости. Словно его охватил ужас.

Дядя чего-то боится?

Даже на поле боя, в горниле ужаса, он так не выглядел.

Почему же испугался этих слов сильнее, чем тогда, когда самолёты пронеслись над нами под вой сирен? Что в них такого страшного?

Дядя застыл, словно человек, потерявший душу под шквальным огнём, но всё же поторопил Жизель.

— А потом?

— Э… Потом вы вроде сказали, что-то про день, когда увидели моё лицо… А дальше уже пришли в себя. Сказали возвращаться. Это-то вы помните?

— И всё?

— Да.

— Я не позволил себе ничего неподобающего?

— Нет, ничего такого.

То, что он собирался её поцеловать, безусловно, было тем самым «неподобающим», но Жизель солгала.

Дядя коснулся моих губ, а затем провёл языком по своей нижней. Похоже, действительно хотел поцеловать.

Но в присутствии мистера Лойса я не могла это озвучить. А если дядя не помнит, не разумнее ли держать его в неведении?

Особенно если это была просто ошибка, допущенная в состоянии алкогольного опьянения.

И всё же даже без самого неприятного признания дядя выглядел так, будто получил удар по голове.

— Ха… глупец. Я виноват. Я тебя…

— Дядя…

Жизель хотела вновь уверить его, что поводов для самобичевания не было, но он вздохнул, поднялся и сказал:

— Жизель, прости, но мне, пожалуй, лучше лечь пораньше. Ты тоже, должно быть, устала, иди к себе и отдохни.

— Вы тоже устали из-за меня, дядя. Отдыхайте. Спасибо большое, что пришли на выпускной.

— За что ты меня благодаришь. Я должен был тебя сопровождать. Не говори, что я устал от заботы о тебе, иначе мне станет грустно.

— Дядя…

— Жизель, ты моя радость. Я счастлив, что снова вижу тебя.

Это были не пустые слова — в его взгляде ясно читалась искренность. Дядя погладил Жизель по голове и, как четыре года назад, проводил до комнаты.

— Спокойной ночи.

— И вам спокойной ночи, дядя.

И всё же почему на сердце пусто даже после его ласки?

Когда дверь закрылась, Жизель осталась стоять на месте и ясно услышала, как дядя тихо шепнул мистеру Лойсу:

— У меня нет другого выбора, кроме как держаться подальше.

Я решила, что речь идёт об алкоголе.

Но почему — от меня?

Пусть вина была не на Жизель, но причиной оставалась она.

Блуждая по коридору, Жизель в конце концов наткнулась на зеркало и встретилась взглядом с отражением.

Женщина.

Кажется, понимаю причину.

«Ты больше не та девочка, по которой я скучал. За это время ты стала совсем взрослой».

Потому что я стала женщиной.

Потому что он начал видеть во мне женщину.

Было ли вчерашнее намерение поцеловать её пьяной оплошностью или нет, отрицать одно невозможно: дядя увидел в Жизель женщину.

Ещё прошлой ночью Жизель не могла сомкнуть глаз, потому что её сердце колотилось от этой мысли.

А ведь дядя видит во мне женщину.

Женщину, которую можно поцеловать, с которой можно завести роман.

…Женщину, с которой можно остановиться на этом и не идти дальше.

Мечтать-то не грех, но вот о браке я и помыслить не смею. Так было и тогда, когда мне было тринадцать, и я ничего не понимала в жизни.

Не в первый раз Жизель почувствовала волнение рядом с дядей. Это случилось летом, когда ей исполнилось тринадцать.

Она, как и каждый год, проводила лето в особняке на холме Коста Смеральда и дремала в гамаке под деревьями во дворе.

И в тот самый обыденный, ничем не примечательный момент всё и произошло.

…А?

Жизель проснулась оттого, что её осторожно подняли на руки. В нос ударил знакомый запах лосьона после бритья.

Дядя?

Приоткрываю глаза и вижу белую льняную рубашку. Тонкая ткань становится всё более прозрачной, и под ней проступает загорелая, медная кожа дяди. Начинается ливень.

«Крепко ты заснула. Звал тебя, а ты так и не проснулась».

Жизель снова закрыла глаза, слушая голос дяди. Ей нравилось быть в его объятиях, и ничего менять не хотелось.

«Принеси что-нибудь, чем можно накрыть её».

Стоит изнуряющая жара, такая, что даже жар собственного тела невыносим, и мне приходится по пять-шесть раз в день принимать душ.

«Дрожит… должно быть, мёрзнет».

Но от жара, исходящего от дяди, меня почему-то бьёт дрожь. Точно так же, как в тот первый миг, когда он прижал меня к себе.

Только теперь эта дрожь иного рода — приятная и сладостная.

Дядя уложил Жизель на диван в гостиной и укрыл тонким покрывалом. Крупная ладонь убрала пряди, прилипшие ко лбу.

«Спокойной ночи».

Чмок.

Губы слегка коснулись того места, где прошла его рука, а затем отстранились.

Бум.

Моё сердце выпрыгивает из груди.

А дядя, не заметив, что только что украл сердце Жизель, снова развалился в кресле и вернулся к своей книге.

Всё это было частью привычной жизни.

Как и то, что дядя перенёс меня на руках, когда я не могла пошевелиться. Как и то, что перед сном он поцеловал меня в лоб и пожелал спокойной ночи.

Шшшш.

Ливень яростно барабанит, подгоняя, но вентилятор медленно вращается в своём ритме, тихонько напевая себе под нос. Все звучат каждый по своим правилам, и всё же удивительно, как их голоса складываются в гармонию…

Шорох.

И тут же эта гармония рушится от небрежного шелеста переворачиваемых страниц в руках дяди. В его свободной, уверенной небрежности слышится: именно он властелин этого пространства и времени.

Дядя властвует не только звуками, но и запахами.

Тяжёлый, влажный дух ливня рассеивается под мягким ветерком вентилятора, и на его месте воцаряется свежий запах дяди.

На лбу после поцелуя остаётся освежающий аромат мяты.

И даже терпкий запах лосьона, что долго кружит у кончика носа и заставляет меня верить, будто я всё ещё в его объятиях.

Его присутствие ощущается в звуках и запахах.

Уют.

И вот, под властью всех этих ощущений, которые я называю «уютом», проходит ленивый полдень на Коста Смеральда.

Но именно это привычное повседневное вдруг стало чужим с того летнего дня, когда мне было тринадцать.

В тот день Жизель притворилась спящей и тайком смотрела на дядю.

Длинные пальцы медленно скользят по корешку книги, сухие губы размыкаются, издавая тихий звук… и у меня пылает лицо — как тогда, когда я из любопытства нанесла на себя его одеколон.

Этот жар не проходит долго, словно я подхватила лихорадку. Говорят, любовь — это болезнь. В тринадцать я узнала, что это не просто метафора.

Так, ничего не понимающая сирота осмелилась сделать своего благородного покровителя своей первой любовью.

Но первая любовь не пережила ту зиму.

«Смерть герцога Экклстона. Предположительно — самоубийство».

Когда старший брат дяди, не оставивший наследников, свёл счёты с жизнью, титул перешёл к нему.

Вместе с герцогской короной он унаследовал и обязанность продолжить род, и потому ему пришлось отказаться от решения прожить жизнь холостяком. С той поры возле него начали виться женщины.

От дочерей других герцогских домов до великих княгинь из соседних княжеств.

Женщины, достойные стать герцогиней, казались существами совсем иного мира: источали тончайшие ароматы, сияли благородством и изяществом.

А я на их фоне была всего лишь щуплой девчонкой с молочным душком.

И при этом, начитавшись романов, воображала себя героиней, а дядю — героем, будто он охвачен ко мне неистовым влечением.

Вспоминая об этом, всегда сгораю от стыда.

Смешно же самой от себя: какое ещё «неистовое влечение»?

Вместо благородства во мне живёт лишь низкая, презренная натура. Я остаюсь дочерью батрака, из которой не выветрится деревенский дух.

Несчастной сиротой войны, на руках которой ещё держится запах земли, в которую она собственноручно уложила родителей и братьев.

Беспомощной розелианкой, готовой пригрозить, что побреет голову и умрёт, лишь бы прицепиться к властителю и выжить.

Бессердечным демоном, что из-за голода съела собственного пса.

И где тут искать женскую привлекательность?

С тех пор я поклялась: никогда больше не совершу дерзости видеть в дяде мужчину.

Но если дядя сам видит во мне женщину — разве это дерзость?

Вот почему прошлой ночью я решилась вынуть из глубины груди застарелое волнение и осторожно погладить его.

Глупо. Недальновидно.

Быть женщиной в его глазах — приносит мне не только радость.

Хлоп.

С улицы донёсся звук захлопнувшейся дверцы. Жизель неподвижно смотрела на седан, уезжавший за ограду таунхауса.

Дядя изменился. Он никогда прежде не уходил, не простившись с ней, а теперь уехал, не сказав Жизель ни слова.

Я ведь не этого хотела.

Я не хотела, чтобы дядя пожалел о том, что увидел в воспитанной им девочке женщину, и начал отдаляться.

Нет, до вчерашнего вечера я вовсе не жаждала, чтобы он снова смотрел на меня как на женщину.

Я всего лишь хотела показать ему табель. Поговорить в поезде по дороге в Темплтон о том, как я жила всё это время. Хотела, чтобы в Темплтоне мы снова жили вместе, как прежде, в тишине и покое.

Но, став женщиной, Жизель лишилась возможности исполнить даже эти скромные мечты. Казалось, только она вернула дядю и тут же потеряла его.

Если я теряю дядю только из-за того, что становлюсь женщиной…

Жизель решила: она не станет для него женщиной.

Руки на руле, глаза должны быть прикованы к дороге…

Чёрт возьми…

И всё же, хотя взгляд его был направлен на наглухо забитое шоссе, Лойс снова и снова встречался глазами с образом златовласой девушки. Он никак не мог выбросить из памяти то, как она смотрела на герцога, когда они выходили из столовой.

Она ничего не понимает, думает, что сама виновата, и не знает, как быть. Вид у неё такой жалкий, что мне даже совестно.

Надо было сказать мисс Бишоп, что она ни в чём не виновата.

Но сегодня я получил приказ: отныне не сводить глаз с Его Светлости ни на минуту. Да и что бы я ответил мисс Бишоп, спроси она, почему герцог держится на расстоянии?

Если бы только Его Светлость сумел выйти из столовой чуть-чуть естественнее…

Хотя, какой уж там «естественный уход» в такой ситуации? Я сам перебираю варианты, но лучшего способа так и не придумал.

Привычно взглянув в зеркало заднего вида на сидящего сзади хозяина, Лойс тут же почувствовал горечь во рту.

В конце концов, ведь больше всего страдает сам герцог: он меньше всего хотел ранить ту девочку, а всё равно ранил.

Лойс служил дому Экклстонов уже двадцать шесть лет.

Он видел, как нынешний герцог прошёл путь от мальчишки до взрослого мужчины.

Видел всю историю его ран.

Именно поэтому он знал: человек, который не раздавал своей привязанности никому, кроме собак, — уж точно не собирался дарить её людям.

«Познакомься. Это Наталия Рудник. Она будет жить здесь. Обращайся с ней как с моей гостьей».

А потом вдруг, в один день, герцог привёз из зоны боевых действий сироту.

Для всех это стало потрясением, никто не мог понять. И уж меньше всего понимал Лойс, тот, кто знал каждую страницу жизни герцога Эдвина.

Но стоило понаблюдать рядом, и я передумал.

Может статься, именно эта девочка способна спасти нашего господина.

Ведь он от природы человек с тёплой душой, только заставляет себя её прятать, и смотреть на это мучительно.

Что именно в той девочке смогло распахнуть его закрытое сердце, Лойс до сих пор не знал. Но он был искренне благодарен мисс Бишоп. И, в глубине души, не терял надежду…

Когда-нибудь вы сможете привязаться и к другим людям.

А потом влюбиться, жениться, завести детей. Может быть, однажды к вам снова вернётся слишком рано оставленная мечта? Вот на что я надеюсь.

Если бы не разразилась эта чёртова война, уже давно всё было бы так…

Теперь, когда война, казалось бы, позади, пришло время найти свою любовь, жениться, но…

«Лойс, есть кое-что, что тебе нужно знать обо мне».

Герцог по-прежнему в одиночку ведёт эту проклятую войну.

«Мне придётся отдалиться от единственного человека, к которому я успел привязаться…»

Лойсу, который тщетно пытался избавиться от горечи во рту, вдруг пришла в голову хорошая идея.

— Милорд, не хотите на обратном пути заглянуть в универмаг?

— Отличная мысль.

Вопроса «зачем?» не последовало. Герцог заходил в универмаг только ради подарков для мисс Бишоп, так что уточнять не имело смысла.

— Ах да, пора и подарок на день рождения приготовить.

Лицо герцога в зеркале заднего вида заметно просветлело, и Лойс успел порадоваться, но ненадолго: тот снова прищурился, словно чем-то озадаченный.

— Что-то случилось, милорд?

— Что дарят девушке, которая вот-вот станет студенткой?

Так вот что его мучает. Лойс широко улыбнулся, так что очки чуть не съехали на лоб.

— Не беспокойтесь, я прекрасно в этом разбираюсь.

— А, верно, твоя дочь тоже студентка. Можно спросить, что ты подарил ей на поступление?

— Лучший подарок для девушки, только начавшей цвести, — сверхлёгкая сверхскоростная модель 38 от «Вента».

— …Револьвер?

— Если какой-нибудь хмырь начнёт приставать — пиф!

Лойс сделал вид, будто стреляет в окно, а потом дунул на кончик пальца, словно сгоняя дым с дула. Эдвин невольно рассмеялся, забыв на миг о своих тревогах.

— Дарить подарки, думаю, не опасно. А вот совместный отпуск — да.

Радость длилась недолго.

— Она ведь не получит того, чего на самом деле хочет.

Древние руины Афона, ночёвка в пустыне, лето на Коста-Смеральде… Жизель мечтала разделить всё это с ним.

Даже то, что она вдруг захотела поехать в Темплтон, означало лишь одно — она хотела быть рядом с ним.

Он тоже этого хотел. Но не мог поступить иначе.

— Я должен стать плохим дядей. Если не хочу быть омерзительным, — пробормотал себе под нос Эдвин.

— Вы не плохой. Всё это вы делаете ради мисс Бишоп. Так что не корите себя.

— Корить себя я обязан. С самого начала не должен был идти на выпускной. Глупец.

Он словно собственными руками отдал ангела в жертву дьяволу.

— Если бы не пошли, жалели бы об этом. Да и мисс Бишоп места бы себе не нашла от тоски. Вчера она так сияла, когда подбежала к вам и обняла… я сам растрогался. А ещё…

Лойс, будто кто-то мог подслушать их двоих в машине, понизил голос и бросил взгляд исподтишка:

— …он же только на миг появился, и ничего не случилось, правда?

Правда ли ничего?

Есть одна деталь, о которой Лойс не знает.

Эдвин посмотрел на кончик большого пальца правой руки. Сейчас он чистый, а прошлой ночью был красным.

Цвета её губ…

Помаду с её нижней губы стёр я. Нет, не я — тот дьявол.

Повезло, что на моих губах ничего не осталось.

Значит, до поцелуя не дошло. Но даже так, дотрагиваться до губ, пока помада не стёрлась, — явное бесстыдство.

«Нет. Ничего такого неподобающего».

Зачем Жизель соврала?

Неужели просто не сочла это за бесстыдство? Нет. Скорее, поняла и потому промолчала.

Ведь я её единственная семья. Скажи она правду, рискует лишиться этой семьи. Потому и скрыла.

Так она и дальше станет утаивать более ужасные вещи.

Она из тех, кто, если любит — то без остатка. Пока дьявол носит «маску дяди», Жизель стерпит любые гнусности и ещё скажет: «Это не бесстыдство».

Это не «ничего», это катастрофа.

Теперь он не может доверять не только тому ублюдку, но и ей. Вчера ночью Эдвин принял решение.

«Мне нельзя оставаться с Жизель наедине».

Нет. Надо держать её от себя подальше.

«Вы сказали, что ждали этого мгновения…»

«…Того дня, когда увидите моё лицо…»

Герцог Экклстон, майор армии, мог встретиться почти с кем угодно. Если бы захотел, подобрался бы и к верховному главнокомандующему.

Но этот неразорвавшийся снаряд, который может рвануть в любую секунду, всё это время охотился не за сильнейшим, а за самой беззащитной девочкой.

Он понял, что у того в голове. Чтобы ударить Эдвина больнее всего, нужно коснуться Жизель.

Почему? Зачем ты так со мной?

Да какой смысл спрашивать. Мотивы не важны.

Не важно и то, что именно он замышляет сделать с Жизель. Даже если мои худшие догадки верны, знать этого я не хочу.

Всё, что важно, — не дать дьяволу коснуться моего ангела.

Твоего ангела?

Думаешь, она навсегда останется такой?

А ты сам?

Сможешь ли ты и дальше быть ангелом.

Университет Кингсбридж

Автомобиль, в котором ехал Эдвин, миновал огромные ворота с выгравированным названием университета и медленно въехал на территорию кампуса.

У Жизель не было времени осмотреть территорию, по которой она будет ходить уже этой осенью. Эдвин ещё перед выходом из машины надел кепку и тёмные очки, чтобы никто не смог его узнать.

— Мы приехали, герцог.

Машина остановилась на стоянке за медицинским факультетом. Как только Эдвин с Лойсом выбрались наружу, они сразу поспешили в здание.

— Постоянно следи за мной, чтобы я не сделал чего-нибудь необдуманного.

— Разумеется.

Они остановились перед дверью одной из лабораторий на третьем этаже. Эдвин посмотрел на часы — он пришёл на целых пятнадцать минут раньше назначенного.

Тук-тук.

Однако он не стал останавливать Лойса, когда тот постучал. Он был слишком взволнован, чтобы думать о приличиях.

— Кто там?.. Ах!

Через мгновение дверь приоткрылась, и пожилой учёный изумлённо воскликнул. Это был профессор Флетчер.

— Прошу, входите!

Профессор просиял и широко распахнул дверь. Эдвин без колебаний переступил порог и тут же извинился:

— Простите, что связался с вами так рано утром и потребовал встречи без промедления.

— Как я уже сказал по телефону, для меня это — огромная честь.

Лойс вошёл следом и прикрыл дверь. Убедившись, что в личном кабинете, стены которого сплошь были уставлены книжными полками, кроме профессора никого нет, Эдвин снял кепку и очки.

— Добро пожаловать в мою лабораторию. Хотите чего-нибудь выпить? Утро ведь… может, кофе?

— Разговор будет долгим, так что отказываться не стану.

Профессор удивлённо моргнул. Вскоре, сидя напротив герцога с чашкой кофе, он всем своим видом излучал предвкушение, ожидая узнать, о чём пойдёт речь.

Эдвин, вместо того чтобы перейти к делу, подал знак Лойсу. Тот достал из портфеля два толстых досье и разложил их на кофейном столике.

— Это…

— Соглашение о неразглашении.

Профессор Флетчер широко распахнул глаза. Мгновением раньше в их уголках ещё таилась утренняя сонная дымка — и вот от неё уже не осталось и следа.

— Я смогу рассказать вам только при условии, что вы пообещаете нигде и никому, даже анонимно, не разглашать содержание наших бесед.

— …Неужели всё настолько опасно?

— Для вас, профессор, опасности нет.

Опасность грозит только Эдвину.

Учёные всегда готовы оживлённо болтать с тем, кто проявляет интерес к их исследованиям, кто бы это ни был. Разве профессор Флетчер не доказал этого сам прошлой ночью в Амхерст-холле?

Не уверен, что ему можно доверять.

Изначально я собирался какое-то время наблюдать за профессором, притворяясь меценатом, интересующимся диссоциативным расстройством личности, но как только узнал, что дьявол в его голове охотится за Жизель, времени на сомнения больше не осталось.

Профессор Флетчер считался ведущим специалистом в этой области, а все прочие исследователи в стране были его учениками. Иного выбора просто не существовало.

Но хотя бы минимальная подстраховка всё же требовалась — именно для этого и был подготовлен договор о неразглашении.

— Ну что ж, посмотрим.

Профессор сделал глоток ещё горячего кофе, проглотил его с усилием, словно ком в горле, и лишь после этого начал читать документ.

— Хм…

На пункте, где запрещалось использовать материалы ни в диссертациях, ни в докладах на конференции, профессор с лёгким сожалением пробормотал что-то под нос, но, видно, любопытство пересилило: он ни о чём не спросил и охотно вывел размашистую подпись.

Лойс забрал подписанный профессором экземпляр. Теперь настала очередь раскрыть тайну.

— Профессор.

Эдвин поднял стоявшую перед ним чашку и смочил пересохшее горло, прежде чем признаться:

— Кажется, у меня раздвоение личности.

Профессор, уже было потянувшийся за своей чашкой, застыл. Он недоверчиво уставился на Эдвина, а потом, всё ещё не веря, спросил:

— Так тот пациент, которого вы видели в лагере для военнопленных…

— Да. Это я.

— Серьёзно?

Профессор сначала усомнился. Оно и понятно: наверняка он насмотрелся на толпы самозванцев, уверявших, что у них несколько личностей.

— Нет-нет, что я… Какой резон достопочтенному герцогу, за которым следит вся страна, выдумывать болезнь ради дополнительного внимания?

Тут же отбросив сомнения, профессор поставил чашку и, схватив лежавший на краю стола блокнот с ручкой, раскрыл его.

— Согласно договору, никаких записей делать нельзя, — остановил его Лойс.

— Ах да, верно, — профессор тут же отложил ручку, неловко улыбнувшись. — Простите. Просто слишком увлёкся. Случаи, когда болезнь проявляется уже во взрослом возрасте, крайне редки.

— Если будете соблюдать условия договора, можете спрашивать что угодно.

Профессор Флетчер посмотрел на Эдвина так, словно стоял перед роскошно сервированным столом и не знал, за что ухватиться первым. Он глубоко вздохнул и задал первый вопрос:

— Сейчас говорит ваша собственная личность, герцог?

— Да.

Специалист сразу показал себя: первый вопрос оказался далеко не таким, какой задал бы дилетант.

— Сколько всего личностей дали о себе знать?

— Одна.

— Это обнадёживает.

— Если бы вы знали, насколько она коварна и зла, вы бы так не думали. Ах… Профессор, я должен вас предупредить.

Чуть было не забыл сказать.

— Он отлично меня изображает. Когда этот тип попытается завладеть телом, я вас предупрежу, так что будьте осторожны.

Профессор, заметно напрягшись, сглотнул и спросил ещё серьёзнее:

— У этой злой личности есть имя?

— Лоренц.

Больше рассказывать нельзя. Имя слишком печально известно.

— Лоренц… Хм…

Одного только не мерсийского имени хватило, чтобы профессор уловил некую важную черту его личности.

— Тогда расскажите мне, когда и как появился Лоренц.

— Примерно через месяц после того, как я попал в лагерь для военнопленных, начали происходить странные вещи.

Я стал терять время. Опомнюсь — а прошло от силы час, а то и целый день.

И при этом не было ощущения, что я терял сознание. Думал, просто уставал и засыпал…

— Сослуживцы, с которыми я делил камеру, говорили, что всё это время я был бодр. Сначала подумал, что у меня лунатизм, но оказалось, и это не так.

— Как вы поняли, что это не лунатизм?

— Они утверждали, что я делал то, чего делать не стал бы.

— Что именно?

— Утверждал охранникам на констанцском, что я из Констанца.

Я — командир 3-й истребительной эскадры Констанцских ВВС, майор Лоренц фон Айзенхарт.

Разумеется, я не мог признаться профессору, что сказал именно это.

— Протестовал против действий охранников, кричал на них и даже угрожал им, заявляя, что те несправедливо заключили в тюрьму собственного гражданина.

Точнее, я сказал: «Как вы смеете держать в клетке Стального Грифона».

Стальной Грифон.

Прирождённый мастер воздушного боя, ас Констанцских ВВС, сбивший сотню мерсийских самолётов всего за месяц.

У себя на родине его называли Стальным Грифоном, в честь герба баронов Айзенхартов. А вот мерсийские военные прозвали его Бледным Вороном.

Поскольку он появлялся в небе на самолёте, замаскированном под бледно-серую сталь, едва заметный, кружил над обречёнными, как ворон над могилами, и исчезал насмехаясь.

И это не выдуманная личность по имени «Лоренц». Лоренц фон Айзенхарт действительно существовал.

Я — командир 3-й истребительной эскадры Лоренц фон Айзенхарт. Позывной: «Стальной Грифон». Барон Айзенхарт.

Я заперт в теле врага.

Вытащи меня отсюда.

Надписи, размашисто выведенные кровью на бетонной стене камеры-одиночки, были написаны почерком Айзенхарта. Лексика и стиль — его же.

Отец — Эрнст фон Айзенхарт. Погиб четыре года назад при падении с лошади.

Мать — Мария Луиза из рода Рёмер. Когда я оказался здесь, она была жива. Да, страдала от подагры, но жива.

Значит, жива и сейчас?

Приведите мать. Она меня узнает.

Он знал детали жизни Айзенхарта с пугающей точностью.

— Вот тогда я и подумал, что во мне поселилась душа врага.

Но, исписав стены в кровавой переписке с пустотой, я кое-что понял: «Лоренц фон Айзенхарт» в моей голове знает лишь то, что знаю я сам.

Эту тайну знали немногие: Эдвин был офицером разведки, командиром диверсионного подразделения при Военной разведслужбе. Их задача — устранение ключевых фигур противника.

Проще говоря, убийства.

Лоренц фон Айзенхарт, гроза мерсийских ВВС, естественно, был в числе целей.

Поэтому Эдвин знал о нём почти всё — происхождение, связи, привычки, до мельчайших деталей.

Почерк и любимые выражения врезались в память сами собой, пока он сутками разглядывал перехваченные шпионами письма, чтобы понять логику врага.

Эдвин впитал всё, вылепил образ в собственной голове и отдался игре по предсказанию каждого шага, пока наконец не добился своего — убил Лоренца фон Айзенхарта.

То, что я принял за «одержимость», объяснялось просто: тот уже был мёртв.

Но и тогда… это не настоящий Лоренц фон Айзенхарт. Лишь подделка, выдающая себя за него.

— Вас… пытали?

— Да. В основном психологически. Не давали спать по нескольку дней. Заставляли смотреть, как пытают наших. Почти всё время держали в одиночной камере.

На лице профессора промелькнула тень сострадания.

— Такое расстройство обычно возникает как защитная реакция на невыносимую боль. Теперь понятно, почему вторая личность оказалась из Констанца. И ясно, почему вы настояли на полной секретности.

По той же причине я скрываю от профессора, что эта «личность» не гражданское лицо, а офицер вражеской армии.

— Но что заставило вас думать, что это не одержимость, а множественная личность?

Эдвин горько усмехнулся. Вспомнил все те бесплодные попытки «изгнать дух Лоренца», на которые ушли месяцы уединения в имении Темплтона.

— Я даже позвал священника, он провёл обряд экзорцизма. Без толку.

— Так говорит каждый пациент.

— А потом старший дворецкий как-то читал вашу книгу. Нашёл случай с похожими симптомами. Вот тогда я и заподозрил, что это не дух, а вторая личность.

— Ваш дворецкий проявил наблюдательность. Полная смена личности, и вы не помните ни слова… Других симптомов не было?

— Сначала нет. Но с начала этого года, когда личность меняется, появляются признаки.

— Какие?

— Голоса.

Сначала шёпот. Потом громче, громче, пока не становится таким оглушительным, что перестаёшь слышать собственный голос.

Гул безумного хора, от которого вот-вот взорвётся голова, и вдруг — провал в темноту.

— Симптом переключения, значит… А вы сами можете вызвать смену личности?

— Если бы мог, не стал бы искать встречи в вами, профессор.

— Но Лоренц, насколько я понимаю, может в любой момент вытеснить вас?

Эдвин кивнул. Слово «вытеснить» подходило идеально.

— У вас есть контакт? Вы общаетесь?

— Только через записки.

— Мысленно говорить не удаётся?

— Нет.

Он не отвечает на мои слова. Никогда не обращается ко мне напрямую.

Когда происходила смена, звучал голос — но это был не разговор. Лишь навязчивый, односторонний шёпот.

— Что он шепчет?

— Песни поёт…

Только военные песни. Да ещё и переделывает слова в издевательском тоне.

— Он бормочет слова, полные ярости, но делает это так быстро и сразу в десятках вариантов, что разобрать невозможно.

— Значит, вспомнить, что именно делал Лоренц, пока был в сознании, или прочесть его мысли и чувства нельзя?

— Абсолютно. Когда он захватывает моё тело, я перестаю функционировать, словно кто-то щёлкнул переключатель. Как будто сплю.

— «Я», — сказали вы. Значит, Лоренц может?

К несчастью, Эдвину пришлось кивнуть.

— Он, похоже, способен даже в старых воспоминаниях копаться. Порой я чувствую, что он наблюдает за всем, что происходит в моей голове, даже когда бодрствую.

Вчера ночью, на балу, когда я смотрел на Жизель, разве этот ублюдок не вставлял её имя в военную песню?

— Тогда получается, сейчас Лоренц смотрит на меня.

Профессор Флетчер вгляделся в глаза Эдвина, будто бросая вызов паразиту, что мог подглядывать на него из зрачка. Тому, кто замышляет его убить.

— Рад встрече, мистер Лоренц. Уверен, мы будем видеться часто.

Профессор начал говорить напрямую с другой личностью.

— Как вам Мерсия, мистер Лоренц?

— …

— Похоже, вы весьма застенчивый человек, ха-ха.

Казалось, подогретый насмешливой профессорской репликой, тот вот-вот выскочит наружу, но никакого шёпота не последовало.

— В таком случае спрошу вас, милорд. Каким человеком является Лоренц?

Одного воспоминания хватило, чтобы Эдвин стиснул зубы.

— Он из тех, с кем я меньше всего хотел бы иметь дело. Подонок, безответственный, подлый, хитрый, к тому же жестокий…

— Хм-м… Прошу описать его не с позиции личной неприязни к вору, укравшему ваше тело, а объективно.

— Я и говорю объективно. Более того, ещё и смягчил выражения. Вы согласитесь со мной, профессор, когда сами столкнётесь с ним.

— Вы упоминали, что Лоренц совершил некое злодеяние.

Я ведь решил, что скажу об этом, но открыть рот всё равно оказалось нелегко.

— Что именно он сделал, милорд?

Лишь после настойчивого вопроса профессора Эдвин признался:

— В лагере для военнопленных он заставил одного надзирателя покончить с собой. И тот вправду это сделал.

Я зажмурился, а когда открыл глаза — прямо передо мной висело раскачивающееся тело. Эта ужасная картина до сих пор стоит у меня перед глазами.

Поскольку я сидел в одиночной камере, на меня чуть не свалили обвинение в убийстве надзирателя. Тот коварный дьявол убил человека только затем, чтобы ввергнуть меня в беду.

Но, к величайшему счастью, нашёлся свидетель, который видел, как надзиратель в тот день сам вошёл в мою камеру с верёвкой и стулом, — благодаря этом с меня сняли обвинения.

— Вот как… Заставить человека покончить с собой — конечно, злодейство. Но трудно поверить, чтобы надзиратель действительно сделал это только потому, что какой-то военнопленный велел ему.

Такое сомнение могло родиться лишь у того, кто ещё не столкнулся с этим дьяволом.

— Может, дело было не в Лоренце? Может, у того надзирателя и раньше были суицидальные наклонности, и он в конце концов не выдержал?

— Исключено.

Он женился совсем недавно. Я часто слышал, как он хвастался женой перед другими надзирателями — его голос долетал даже сквозь решётку окна. К тому же он был глубоко религиозен, поэтому ни за что не решился бы на самоубийство.

— Тогда каким же образом он заставил его?

— У него лишь одно оружие — слова. Словами он управляет человеческой психикой.

Словами управляет психикой…

Мысль, что «Лоренц» может быть побочным эффектом того эксперимента, внезапно кольнула Эдвина.

Проект «Спектр».

Сверхсекретный эксперимент по контролю над сознанием, который проводило Управление военной разведки.

Он основывался на теории, что и обычные люди могут овладеть сверхспособностями путём тренировок, и целью было создание подразделений таких «суперсолдат».

Вместо того чтобы рисковать жизнью на опасной передовой, вы сидите в своем безопасном кабинете в тылу и лишь силой мысли убиваете врага, вносите смятение и добываете победу.

Намерение было благим, но средства нелепы и безрассудны, так что провал оказался неизбежен.

Всё держалось в глубочайшей тайне, участников отбирали внутри армии, и я тоже в течение трёх месяцев был подопытным.

Меня учили телепатии и внушению.

Обучение телепатии оказалось до смешного нелепым. Какой-то безумный учёный, словно вышедший из мультфильма, требовал, чтобы я настроил свои мозговые волны на частоту человека в соседней комнате. Когда я не справился, объявили, что у меня нет таланта, и вычеркнули. Это был первый провал в моей жизни.

С внушением было куда реальнее.

Это психологический приём, когда волю передают не прямо, а косвенно, так что цель сама выполняет нужное действие.

Такой метод вполне мог пригодиться моим агентам, когда они работали с объектами операции, и потому я серьёзно занимался опытом с внушением.

Но то, что начиналось как лёгкие упражнения, в конце концов дошло до того, что передо мной посадили смертника и требовали внушить ему мысль о самоубийстве. Тогда я прекратил участие в опытах.

Этот дьявол завершил в одиночку эксперимент, от которого я отказался.

Я понял, откуда у «Лоренца фон Айзенхарта» взялся этот взгляд, которым людей превращают в подопытных крыс, — в реальности у него его не было.

— Другие надзиратели видели, как тот мужчина несколько дней подряд разговаривал с «Лоренцем». Но о чём они говорили — никто не знает.

К тому же умерший надзиратель был самым упрямым и равнодушным из всех. Человек, которого труднее всего было поколебать чужими словами, — и вдруг от нескольких фраз он рухнул и сам свёл счёты с жизнью. Какое же потрясение испытали его сослуживцы!

После этого надзиратели начали сторониться Эдвина и шарахались от него, словно от чудовища.

— Занятно. Эта личность появилась недавно, а уже успела обрести характер и способности, резко отличные от главной.

Эдвин знал причину, но сделал вид, что не в курсе, и перевёл разговор.

— У него и вкусы совершенно иные.

По наблюдениям адъютанта Лойса и дворецкого Темплтона, Лоренц настойчиво требовал нескольких вещей, и сигары были одной из них.

— Стоит ему выкурить сигару из Констанца — и на какое-то время он затихает.

— Сигары? Ха-ха, весьма изысканная личность.

И крайне опасная.

В лагере он даже предлагал одному из надзирателей: достанешь сигару — скажу секреты мерсийской армии.

— Нравится? Принесу ещё, если расскажешь мне остальные ваши тайны.

— О чём вы?

К счастью, этот ублюдок ограничился сигарой, а разглашение тайн возложил на Эдвина. И расплачиваться за последствия приходилось тоже ему.

Но как долго ещё будет везти?

Только теперь Эдвин ясно осознал: в сейф, где хранились самые щекотливые тайны Мерсийской армии, подложили бомбу замедленного действия.

В его памяти содержались данные о шпионах Мерсии, внедрённых в Констанц, и о констанцах, работавших на их разведку. А значит, враг мог в любой миг вытащить всё это наружу.

Если Лоренц начнёт продавать эти имена по одному за жалкую сигару, их уничтожат, и вся разведсеть Мерсии рухнет. А следом — и весь фронт.

В тот миг Эдвин, до сих пор ожесточённо цеплявшийся за жизнь ради одной лишь Жизель, впервые подумал о самоубийстве.

Чтобы убить дьявола в собственной голове, надо убить и себя.

Даже после того как он благополучно вернулся, тревога не покинула его. С засланным в его мозг шпионом он не мог снова выйти на службу, и потому сразу же взял длительный отпуск.

А он, оказывается, осмелился протянуть руки к Жизель, забыв про армию…

Эдвин очнулся от этих мыслей, когда услышал голос профессора.

— Вот почему вы, вернувшись, отвергли парады и заперлись в уединении?

— Не пристало махать рукой народу, а другой рукой в это время курить вражеские сигары, — саркастическая усмешка, перекосившая уголки его губ, тут же застыла, став жёсткой. — Я не хочу вечно жить скрываясь.

— Понимаю. Не тревожьтесь так, милорд. Я говорил, что случаи полного излечения редки, но ведь они всё же существуют.

— Остаётся надеяться, что я окажусь среди тех счастливцев.

— Я сделаю всё возможное, чтобы вас вылечить.

— И всё же… в чём будет заключаться лечение?

Профессор начал с того, что болезнь трудна, и потому он рекомендует, пусть и звучит это радикально, на ранней стадии атаковать чужую личность и стараться её уничтожить. И закончил следующим:

— Слышали о лоботомии?

Эдвин недовольно прищурился, и профессор, заметив это, поспешно улыбнулся и замахал руками.

— Я лишь упомянул, что и такие методы существуют, но сам их не одобряю. Если глава герцогского рода, герой, перед которым преклоняются все, превратится в калеку, мне придётся освободить кабинет в Кингсбридже.

— Тогда какой метод лечения вы советуете?

Профессор поворошил пальцами бороду, помедлил и, наконец, заговорил.

— По сравнению с лоботомией электрошоковая терапия куда безопаснее и к тому же значительно эффективнее.

— В моём случае она бесполезна, профессор.

— Пока не попробуете — не узнаете…

— Я пробовал. С десяток раз.

Вернее сказать, меня заставляли.

— В лагере для военнопленных.

В качестве пытки.

— А… понимаю, почему вы так насторожены, милорд. Но здесь всё иначе: мы пропускаем через голову лишь очень слабый ток, и то на короткое время, так что бояться нечего. Можно проводить и под наркозом — боли вы не ощутите.

— Дело не в боли. Дело в том, что это не помогает. Даже после удара током он никуда не исчез.

— Потому что тогда ток подавали не точно в нужную зону, не специалистом.

Эдвин прищурился и молча уставился на профессора, а потом задал вопрос:

— Есть ли случаи, когда электрошок помог при расщеплении личности?

— Э-э… эм…

Как и ожидал, он застал профессора врасплох, так что тот не сумел ответить сразу.

— Метод всё ещё в стадии разработки, да и, как вы понимаете, пациентов с диссоциативным расстройством крайне мало, потому реальных примеров пока…

Вот почему он первым делом заговорил о лоботомии, хотя и не советовал её: чтобы собственное предложение казалось не таким пугающим на её фоне.

Он хотел испытать этот метод на мне.

А Эдвин был сыт по горло любыми опытами.

— Профессор Флетчер, надеюсь, вы не станете делать из меня лабораторную крысу.

Вежливое, но жёсткое предупреждение заставило профессора капитулировать.

— Я не имел этого в виду, но хорошо, понял вас. Тогда начнём с простого — попробуем гипноз и лекарства.

Эдвин пожал ему руку, которую профессор протянул со словами «держитесь, мы справимся», но облегчённо, как тот, улыбнуться не смог.

Этот человек зарабатывает на жизнь за счёт чужого разума, так что и он, как ни крути, пытается тонко манипулировать психикой.

Но кроме этого пути у Эдвина оставался только один — самоубийство.

Паразит?

Это прозвище куда больше подойдёт твоей сучке.

Дьявол?

Смешно, ноешь раньше времени.

Ты ведь и настоящего зла толком не видел.

Вернулись…

Жизель, выглядывавшая сквозь щёлку кружевной занавески, едва увидела, как машина с дядей остановилась у парадного входа, тут же поспешно отскочила и вернулась на своё место.

Не успела она вновь утонуть в мягких подушках кресла, как снизу, с первого этажа, отчётливо донёсся густой бас.

— Где мисс Бишоп?

— В гостиной на втором этаже, сэр.

За ответом горничной последовали глухие шаги по ковру. Слыша, как дядя поднимается по лестнице, Жизель торопливо вынула из конверта письмо, лежавшее на столике, и развернула его.

Хорошо. Всё готово.

Теперь дяде оставалось лишь пройти мимо нарочно настежь открытой двери.

Тогда я под предлогом приветствия покажу ему это…

Она зажала письмо так, чтобы его было отчётливо видно снаружи. Ведь если дядя направится в спальню, ему всё равно придётся пройти мимо гостиной, и тогда уж хотя бы обменяться приветствием они смогут…

— Чудесный день, мисс Бишоп. Не уделите ли вы мне немного времени?

— А?

То, что произошло, никак не входило в расчёты Жизель. Дядя вошёл прямо в гостиную, где она сидела.

— «А» — это что ещё за манера? Взрослая леди, а разговариваешь как ребёнок.

В отличие от того, что было за завтраком, сейчас дядя выглядел в приподнятом настроении, позволив себе даже пошутить.

Почему? Вдруг ни с того ни с сего?

Такое неожиданное переменчивое настроение было на него совсем не похоже, и Жизель, растерянно моргая, напрочь забыла про свой план.

— А это что у тебя?

Он вдруг остановился на полушаге, наклонил голову набок, и только тогда Жизель опомнилась, быстро сложила письмо и спрятала его в карман.

— Ничего.

Услышав её торопливый ответ, дядя посмотрел так, словно его укусил верный пёс.

— Слышал, Лойс? Эта девчонка уже достаточно взрослая, чтобы хранить от меня секреты.

— Секреты я от вас прятала задолго до, дядя.

— Жизель Бишоп, а ловко ты меня водила за нос всё это время. Я тебе ещё припомню сегодняшнее унижение.

Даже шутит в ответ. Где же ты был и что делал, раз успел так перемениться всего за несколько часов?

— Где вы были?

— Пока ты не расскажешь, что там прячешь, — это секрет.

На самом деле Жизель и без вопросов могла догадаться. На бумажном пакете, который мистер Лойс поставил на кофейный столик, красовалось название известного универмага.

— А это что?

— Подарок предательнице.

— Подарок?

— Открой.

Дядя, присев на диван, похлопал рядом с собой.

Сесть рядом?

То, что я всегда делала без тени сомнений, теперь вызывает у меня заминку. Но дело не в моих собственных чувствах.

Разве он не собирался держать меня на расстоянии?

Именно эта противоречивость сбивает с толку.

Ладно. Он же сам сказал — садись.

Жизель осторожно присела рядом и открыла коробку с подарком…

— Косметика?

Жизель распахнула глаза: совсем не то, чего она ждала.

Почему именно косметика?

Такие подарки делают женщинам. Но если дяде так трудно примириться с тем, что она взрослеет, зачем же он преподнёс ей вещь, только подчёркивающую это?

— Больше к подруге за этим не ходи.

— А…

Накануне Жизель, позабыв и о парикмахере, и о косметике, заскочила перед балом к Елене, чтобы та её накрасила.

Неужели дядя узнал?

Четыре года она жила рядом с ним и знала: за его внешней невозмутимостью скрывается удивительная внимательность. И всё равно каждый раз поражалась.

— Спас…

И только теперь, после долгой разлуки, вспомнила: дядя не любит, когда ему говорят «спасибо».

— Буду пользоваться.

С этими словами она прижала к себе коробку с набором, и на лице дяди засияла довольная улыбка.

— Я не знал, что именно нужно, поэтому взял всё, что посоветовали. Ничего не пропустил? Если чего не хватает, скажи — докуплю.

— Честно говоря, я и сама не знаю.

Оба профана рассмеялись и, словно дети, впервые получившие игрушки, начали открывать баночки и тюбики один за другим, рассматривая их с любопытством.

— А что здесь делает крем для обуви?

— Это не крем, а тушь.

По крайней мере, Жизель была не столь уж безнадёжна, как дядя.

— Тушь?

— Её наносят на ресницы вот так, и они становятся длиннее и гуще.

— А… зачем же класть её в баночку, как для обувного крема? Только путает.

— Вы уверены, что правда перепутали? А не просто притворяетесь, будто не знаете, что такое тушь?

Дядя крепко прикусил нижнюю губу и неловко усмехнулся. Его рука потянулась к помаде, которая аккуратно лежала сбоку.

— Это не винтовочный патрон.

— Я в курсе, мисс.

Он вынул помаду, прокрутил корпус и выдвинул стержень до конца, бормоча:

— Вылитый восковый мелок, как по мне.

И вдруг он резко поднёс ярко-красную помаду к губам Жизель. Немного склонившись, задержал взгляд на её лице и мягко улыбнулся.

— Красиво.

Щёки Жизель в тот же миг вспыхнули, повторяя цвет помады. Улыбка дяди дрогнула, кадык заметно дёрнулся.

Он поспешно убрал помаду, словно по ошибке поднёс к губам Жизель что-то обжигающе горячее. И отвёл взгляд от губ, к которым был прикован ещё мгновение назад.

Сердце Жизель с грохотом дрогнуло.

Дядя тоже вспомнил прошлую ночь.

Глаза его виновато блуждали, избегая встречаться с ней, и Жизель уверилась в своей догадке.

Ч-что же делать?

Я поклялась себе, что больше никогда не позволю ему видеть во мне женщину, но как остановить его собственные воспоминания?

Неужели дядя снова оттолкнёт меня?

Жизель уже решила: на этот раз, если он попытается, не станет упрямо тянуться к нему, как за завтраком, а послушно уступит и отступит… как вдруг:

— Нельзя! — Она сама не заметила, как схватила его за руку. — Дядя, вы помаду испортите!

— А, прости.

Он и правда собирался закрыть крышку, не втянув стержень обратно. И теперь покраснел уже сам.

Жизель выхватила помаду и тут же отдёрнула руку. Дядя, не зная, куда деваться, бесцельно расстегнул пуговицу на манжете, тут же застегнул её снова и рассмеялся.

— Чтобы отомстить за сегодняшнее поражение, в следующий раз подарю тебе револьвер.

— Тогда я заранее признаю своё поражение.

В огнестрельном оружии он был безупречным знатоком, а Жизель — жалким профаном.

— В любом случае, буду пользоваться.

Она снова уложила косметику в коробку, а дядя засучил рукав и взглянул на часы.

Нет, ещё нельзя.

Жизель уже поняла этот жест как намерение встать и уйти и поспешила открыть рот, чтобы наконец осуществить свою цель…

— Кстати…

— Слышал, ты не доела завтрак.

Но дядя не ушёл, напротив — поднял неожиданную тему. Видимо, расспросил горничную.

— Прости, что разбудил так рано. Совсем вылетело из головы, что у меня на сегодня была запланирована встреча.

Я знаю, что это ложь, но охотно позволяю себя обмануть. Он старается позаботиться о моём настроении — и одного этого мне достаточно.

Теперь я, кажется, понимаю, почему он без всякого повода купил мне подарок. Ему неловко передо мной.

А уж то, что подарком оказалась косметика, наверняка не имеет никакого особого смысла.

— А как насчёт путешествия?

— О чём вы?

— Нашла подруг, которые могли бы поехать с тобой?

— У всех уже свои планы.

— Да? Ну, впрочем, я и правда слишком поздно завёл этот разговор.

Нет. Вообще-то вы и не поднимали его.

— …А вы поехать не сможете? Можем всего на несколько дней уехать…

— Вряд ли это возможно.

Он по-прежнему хочет оттолкнуть меня.

Каким бы сильным ни было чувство вины, в этом решении он оставался непреклонен.

— А в Темплтон не хочешь?

— Мне придётся ехать одной, верно?

Вместо ответа он только смущённо скривился.

Но если ему и дальше будет так неловко, то лучше уж один раз испытать неловкость в полной мере и поставить точку.

Собравшись с духом, Жизель задала трудный вопрос:

— Дядя, вам неприятно моё присутствие?

— Что ты, ни в коем случае.

Как она и ожидала, он был застигнут врасплох её внезапным вопросом и невольно показал свои истинные чувства.

— Я просто чувствую себя виноватым перед тобой.

Значит, не дискомфорт, а вина… Неожиданно.

— Мне жаль, что я занят делами и держу тебя взаперти в этом тесном доме. А ведь для тебя эти три месяца должны были стать временем, которое запомнится на всю жизнь.

— Если только в этом дело, можете не переживать. Я знаю, чем займусь в Ричмонде.

И тогда Жизель «нехотя» вынула из кармана письмо, которое до того «прятала».

— Помните мистера Босуэлла, с которым я вчера танцевала? Он прислал мне письмо.

— А…

Эдвин уставился на конверт растерянным взглядом и пробормотал себе под нос:

— Тот самый, которого я дисквалифицировал?

— Повторите?

— Он тебе нравится?

Жизель широко улыбнулась и энергично кивнула, но в душе ответила совсем иначе:

Нет. Я просто ему благодарна.

Как удачно он прислал приглашение на свидание. Жизель даже была готова в знак благодарности потанцевать с этим человеком ещё пару раз.

— Ещё вчера ты говорила, что не любишь танцевать и что тебе это не по душе, а теперь вот как… Женское сердце не понять. Так что, собираешься встретиться с ним?

Жизель и в этот раз энергично кивнула.

Это не совсем ложь. Встретиться я действительно собираюсь. Один или два раза?

А потом — мягко отвергнуть его и лишь делать вид перед дядей, что наши встречи продолжаются.

Вот, смотрите, дядя. У меня есть другой мужчина. А вами я и не интересуюсь.

Весь этот спектакль нужен ради этого.

Получив письмо, Жизель долго думала и пришла к важному выводу. Она может пытаться казаться ребёнком, чтобы он не видел в ней женщину, но у этого пути есть предел. Как бы она ни старалась, если в какой-то миг он всё равно увидит в ней женщину, все ухищрения окажутся пустыми.

А вот сделать вид, будто Жизель сама не видит в нём мужчину и уже принадлежит другому, — тут никаких границ нет…

— Всё-таки надо было подарить тебе револьвер?

От неожиданности Жизель широко распахнула глаза и заморгала. Он же кивнул в сторону письма, которое она держала в руках.

— Можно взглянуть? Если не хочешь, можешь не показывать.

— Посмотрите.

Она без колебаний протянула письмо. Оно было выдержано в рамках приличия: ни намёка на грубость, ни чрезмерной интимности.

Поэтому-то Жизель была уверена, что всё пройдёт спокойно…

— Так умело и напористо приглашает вчерашнюю первую встречную на свидание… прямо как закоренелый бабник, привыкший делать такие предложения то одной, то другой.

На самом деле Жизель и сама почувствовала то же самое. Но, напротив, именно это ей и пришлось по душе — о чём, конечно же, не догадывался ни тот молодой человек, ни дядя.

Раз он ко мне не относится всерьёз, а лишь занимается поверхностными ухаживаниями, то почему бы не воспользоваться им пару раз и потом спокойно отвергнуть, не испытывая ни капли вины?

Опасаясь, что дядя, который назвал мистера Босуэлла бабником, решит отговорить её, Жизель поспешила возразить:

— Мне нравятся опытные мужчины.

Он только что щурился, но вдруг резко распахнул глаза и уставился на неё. Он смотрел так потрясённо, будто увидел, как годовалый младенец впервые в жизни заговорил — и первым его словом оказалось ругательство.

— Что натворил Фуллертон с моей наивной малышкой? Я подам в суд на директора.

Он снова уткнулся в письмо, хмурое лицо оставалось неподвижным, но вдруг брови яростно сдвинулись.

— Что случилось?

— «Искалеченная совесть».

— А…

Тот парень вместо «Вопреки совести» написал — «Искалеченная совесть».

Прим. пер. 염치 불고 — правильно так, а он допустил ошибку в конце 염치 불구

— И что, я должен доверить воспитанную мной леди такому недоумку, который пишет так, будто у него совесть инвалид?

Жизель, видя, что дядя, кажется, и впрямь готов запретить ей эти встречи, поспешила опередить его:

— Но ведь вы сами говорили, что мне не нужно просить вашего разрешения.

— …Верно.

Ответ прозвучал сквозь стиснутые зубы.

— Так что я настаиваю на своём.

И тем самым я сняла с нас обоих всю тяжесть этого вопроса.

— …Хорошо.

Но почему же тогда дядя всё ещё выглядит мучительно смущённым?

Эдвин очнулся.

Перед глазами был не привычный потолок, а знакомое лицо.

— Ваша Светлость?

Он не спал — просто во время психотерапии у профессора Флетчера другая личность вытеснила его сознание.

Эдвин кивнул и по привычке взглянул на наручные часы. С последнего раза прошло двадцать шесть минут.

— По моему секундомеру — двадцать две.

Точный ответ, к которому он сам невольно стремился, дал уже профессор, давно привыкший к его навязчивой манере.

— Похоже, сегодня у мистера Лоренца не было особого желания разговаривать.

Во время первой встречи с профессором, месяц назад, столь ожидаемое «знакомство с мистером Лоренцем» не состоялось.

— Как только другая личность вновь проявится, немедленно звоните мне.

Считая, что для точного диагноза и лечения необходимо увидеть и её, профессор даже вписал на обороте визитки домашний телефон.

— В любое время. Хоть среди ночи. Не раздумывайте, звоните.

Но, несмотря на его готовность жертвовать сном, первая встреча с Лоренцем оказалась неожиданно лёгкой и почти будничной. Он сам появился на первом же сеансе.

— Мистер Лоренц, вопреки ожиданиям, вовсе не сторожился, а, напротив, обрадовался, что наконец у него появился собеседник.

Невероятно, но этот дьявол восторженно болтал целый час подряд.

Неужели ему и правда просто нужен был хоть кто-то, с кем можно открыто поговорить?

За последний год этот тип выскакивал без всякого порядка и по собственному капризу, но в последнее время появлялся исключительно на приёмах у профессора — словно ждал этого.

Была ещё одна неожиданность.

Я был уверен, что он начнёт хвастаться: «Я — Лоренц фон Айзенхарт»…

В лагере военнопленных тот любил козырять «именем» и «титулом», а профессору, похоже, об этом так и не сказал.

Эдвин уже смирился, что тайна его второй личности может открыться в любой момент, и почувствовал одновременно облегчение и недоумение.

Почему он молчит и не называет свою фамилию?

Просить профессора выяснить причину — плохая идея. Вдруг он и впрямь забыл, а напоминать было бы ещё глупее.

Очнувшись, Эдвин, как всегда, первым делом спросил:

— Что он говорил сегодня?

— Жалуется, что слишком долго спит. Хочет встать, но тело его не слушается.

Оба мужчины одновременно удовлетворённо улыбнулись.

— Если вы примете снотворное, можно не бояться, что другая личность проснётся и начнёт действовать за вас. При такой дозировке ваше тело не отреагирует, даже если Лоренц возьмет верх.

И впрямь, как говорил профессор, снотворное надёжно усмиряло дьявола.

— А ещё он сказал, что ему надоело сидеть в доме и хочется побродить по улицам Ричмонда.

— Передайте ему, что он может отправиться на экскурсию по городу, покопавшись в моей памяти.

Профессор криво усмехнулся в ответ на этот решительный отказ.

Неужели я слишком неуступчив?

Если бы только можно было выдрать и выбросить его из головы, я без колебаний лёг на операционный стол хоть сейчас. Мне меньше всего хочется жалеть паразита, которого я мечтаю убить.

Но раз уж он умеет управлять телом и сознанием хозяина, остаётся идти на какие-то уступки.

— Если он не станет перехватывать управление, то, пожалуй, я могу позволить ему «гулять» по городу час в день.

Даже сделав шаг навстречу, Эдвин заметил, что горькая улыбка профессора Флетчера никуда не делась.

— Не в этом дело, милорд.

— Тогда в чём же дело?

Профессор замялся, причмокнул и только потом ответил.

— Мистер Лоренц хочет насладиться городом не днём, а ночью.

То есть, жаждал женщин. В кабаках, клубах, а может, и в куда более грязных местах.

— Передаю слово в слово: мистер Лоренц — бабник, без женщин жить не может. И удивляется, почему у вас, герцог, их нет.

— Раз жить без них не может, то лучше бы уж сдох.

Профессор расхохотался, услышав его едкое замечание. Эдвин тоже усмехнулся.

Абсурд.

Что? Бабник?

Лоренц фон Айзенхарт и правда был распутником, не мог жить без женщин. Значит, и паразит в голове, прикидывающийся им, тоже бабник?

У Эдвина не было никакого опыта с женщинами, значит, и у «Лоренца» — тоже. Вот и смешно до безобразия: без женщин жить не может, а прелестей женского тела и в глаза не видел.

Однако профессор не стал отшучиваться.

— Мне кажется, женщина могла бы стать для него хорошей уздой. Можно сделать из этого и пряник, и кнут. То есть днём вы живёте так, как хотите сами, а ночью мистер Лоренц встречается с женщинами, которых пожелает.

У пациента ответ был написан на лице, но профессор нарочно переспросил:

— Что скажете? По-моему, сделка неплохая и для вас, герцог.

— Это совершенно…

Он уже хотел резко отрезать — «невозможно», — но вдруг его осенила внезапная мысль и Эдвин замер.

Если у него появится другая женщина, может, он не потянется к ребёнку.

В самом деле: паразит родился в лагере военнопленных и до самого заточения женщин не видел. После возвращения Эдвин жил затворником, даже на балу с дамами не проронил ни слова.

Выходит, Жизель могла оказаться самой первой женщиной, с которой тот столкнулся.

«Вы сказали, что с нетерпением ждали этого момента».

Значит, тот ждал не встречи с Жизель, а вообще первой встречи с женщиной?

Может, и не собирался он всё это время вредить именно Жизель, а просто потянулся к ближайшей оказавшейся рядом женщине. Тогда это даже к лучшему.

Если у него появится другая, Жизель будет в безопасности.

— …Да, мысль недурная.

Тем более, отказываться от бесконечного сватовства тётушки уже изрядно утомило, а место герцогини оставалось пустым больше десяти лет — положение, мягко говоря, проблематичное.

Жениться-то всё равно придётся.

Эдвин уже решил, что нашёл выход, но, дойдя в размышлениях до этой точки, снова натолкнулся на тупик.

— Но какая женщина захочет выйти замуж за человека с раздвоенной личностью?

Найдётся ли хоть одна, кому вздумается иметь сразу двух мужей?

Какая жена стерпит, что её супруг время от времени превращается в вульгарного распутника?

К тому же один из мужей — ещё и проклятый герой вражеской страны…

Нужна женщина, которая будет любить так сильно, что унесёт эту тайну в могилу. Но разве любовь просто получить?

А отдать любимую женщину дьяволу, который обращается с людьми как с игрушками, — и вовсе ужас.

Чем дольше я думаю, тем явственней понимаю: мысль эта вовсе не хороша.

— А… вы, герцог, говорите о серьёзных отношениях. А я думаю, что мистеру Лоренцу и случайных связей с ночными девицами вполне хватило бы.

— …Пожалуй.

С самого начала профессор давал понять: тот хочет не брака, а «купить» женщину.

Но в лексиконе Эдвина подобных мерзостей попросту не существовало: он думал только о нормальных отношениях — о любви, о браке.

— Об этом я и думать не стану.

Это противоречило его убеждениям.

— Учитывая ваш долгий опыт на фронте, я думал, у вас не будет отторжения. Но, похоже, ошибся.

Профессор Флетчер и вправду удивился, что герцог так яростно отвергает идею о связях на одну ночь.

— Я дал обет целомудрия, когда мне было тринадцать. И храню его до сих пор. Своей будущей жене я останусь верен.

Совсем не по-экклстоновски.

Профессор вспомнил давнюю злую шутку — перелицовку детской песенки, что давно гуляла среди людей.

Из чего же, из чего же, из чего же

Сделаны мальчишки Экклстоны?

Выше пояса — джентльмен учтивый,

Ниже пояса — бабник похотливый.

Экклстонские мальчишки!

Прим. пер. если вы пропели на мотив советской песни, так и надо!

Так злословили о герцогском роде, где мужчины из поколения в поколение сходили с ума по женщинам и сотрясали страну своими скандальными похождениями.

Скандалы на почве интимных связей — единственный позорный шлейф великого рода Экклстонов и их самая уязвимая слабость.

К тому же, отец герцога и старший брат частенько становились объектами сплетен из-за своих любовных похождений. Поэтому принципы Эдвина Экклстона и непонятны, и в то же время объяснимы. Так или иначе…

— Вас ждёт непростое сожительство.

Две личности с такими разными склонностями, а тело одно на двоих.

— Скажу осторожно: есть теория, что раздвоение личности — это проявление подавленного желания.

Левая бровь герцога изогнулась дугой.

— Если слишком долго подавлять половое влечение, что присуще каждому человеку, оно в конце концов может вырасти в отдельное «я». И о чём же станет думать это «я», рождённое из подавленной страсти?

— О женщинах.

— Вот именно. Возможно, у вас по этой причине возникла вторая личность, совершенно противоположная вам: распутник, любитель женщин. А если дать выход этим желаниям, то, глядишь, Лоренц ослабеет.

— Хотите сказать, эта болезнь — не следствие войны, а результат того, что я слишком сдерживался?

Герцог, упершись пальцем в висок, нахмурился, словно услышал сущую нелепицу.

— Скажу так: такое тоже возможно. И это вполне рационально.

Профессор не отступил, хотя ясно видел, что его слова герцогу неприятны. Он ничего другого и не ожидал: человек, который сделал воздержание своим щитом, такую теорию легко не примет.

— Человек — это чайник на огне, — сказал профессор Флетчер, поднимая с кофейного столика фарфоровый заварник. — Если крышка плотно прижата, пар рвётся наружу, и вода выплескивается через носик. Но стоит крышку приоткрыть — пар выходит, и вода уже не переливается.

— Профессор, я никогда ничего не сдерживал.

Профессор Флетчер совершенно неправ.

— Я устал от этого ещё до того, как ощутил хотя бы мимолётное желание.

Мать, доведённая до нервного расстройства нескончаемыми изменами мужа, и потому всю жизнь болевшая. Отец, соблазнявший всех подряд — от тёти, заменившей детям мать, до гувернантки, в которую Эдвин когда-то тайком был влюблён. Старший брат, что презирал отца, но сам погряз в ещё более мерзких похождениях.

Эдвину с детства приходилось наблюдать, как люди, подчинённые похоти, деградируют до животных. Неудивительно, что он уже относился к удовольствиям плоти настороженно, ещё до того, как вкусил их сам.

— По вашей логике, все священники, которые живут в целомудрии, должны кончить так же, как я.

— А вы как думаете: много ли среди духовенства тех, кто и вправду подавляет своё влечение?

Эдвин хмыкнул и вернулся к теме, что прежде мелькнула у них в разговоре.

— В любом случае у «Лоренца» есть далеко не одни плотские желания. Но вы, профессор, зациклились именно на них.

Впервые этот тип выказал интерес к женщинам именно сегодня. Но куда раньше он уже вкусил другой, куда опаснейший вид наслаждения.

В лагере жертвой того дьявола стал не только доведённый до самоубийства надзиратель. Эдвин подозревал: и перестрелка между охранниками, случившаяся ещё до того инцидента, тоже была следствием его подстрекательства.

Этот дьявол получает удовольствие, играя человеческой психикой.

У Эдвина таких желаний не было. Значит, эта личность — не порождение подавленной страсти. Это искажённый продукт военных опытов по управлению разумом.

Скажи я это вслух, профессор бы не плутал в дебрях неверных предположений.

— Ваша Светлость, в сексуальных желаниях коренится куда больше психических расстройств, чем вам кажется. Как бы то ни было, даже если «Лоренц» — всего лишь последствие войны, я не думаю, что его невозможно искоренить. — Профессор поднялся, держа в руках пустой заварник, и сменил тему. — Прошёл всего месяц с начала лечения, а вы уже гораздо лучше держите его под контролем.

Эдвину оставалось только согласиться.

— Он появляется всё реже, и держит моё тело всё меньше. На этой неделе — только во время нашего сеанса.

— Мистер Лоренц, хоть и ворчит немного, но в целом нынешней жизнью доволен. В армию вам пока рано, но если равновесие сохранится, вы сможете спокойно общаться с людьми

— Хорошая новость.

И они подоспели вовремя: слухи о его пребывании в Ричмонде уже разлетелись, и просьбы о встречах сыпались отовсюду — отказывать всем подряд становилось неудобно.

— А не попытается ли он изощрённо издеваться над другими и причинять им вред?

— Нет повода для беспокойства. Мистер Лоренц выходит из себя, только когда речь заходит о лагере для военнопленных. Его агрессивность, скорее всего, была лишь временной стрессовой реакцией на опасную обстановку. Теперь, когда условия куда более комфортные, у него нет причин вредить другим.

Вернувшийся на своё место профессор наклонил чайник над чашкой, но вдруг, будто что-то вспомнив, замер.

— Но всё же… он всё ещё шепчет гневные слова, когда личность сменяется?

— Да, здесь без изменений.

— Откуда в нём такая ярость? — профессор непонимающе прищурился.

— Думаю, в лагере для военнопленных он злился на своё положение — на то, что был в заточении и страдал. Сейчас же он ни в заточении, ни не страдает, так что я и сам не знаю, с чего бы ему злиться.

— Вот это… немного настораживает. Во время консультаций он не производит впечатления столь разгневанного человека. Что ж… возможно, если вы сблизитесь с мистером Лоренцем, то сможете услышать ответ от него самого.

В пустую чашку полился тёплый чай.

— Настала очередь узнать, как поживаете вы, Ваша Светлость. Вы сегодня выглядите особенно уставшим. Прошёл уже месяц, побочные эффекты снотворного должны были уменьшиться.

— Быть может, появились новые.

— Какие же?

— В последнее время каждую ночь меня мучает один и тот же кошмар, я не могу толком спать. Это тоже побочный эффект снотворного?

— Хм… Что за кошмар?

Эдвин не спешил отвечать. Ему не хотелось вспоминать об этом сне и было неприятно о нём рассказывать.

Сон о Жизель, лежащей в той самой ледяной луже крови у деревенского дома, где он впервые встретил её.

На этот раз рядом не было трупа старухи. И всё же под Жизель растекалась кровь. И она была не чужая, а её собственная.

Жизель! Нет. Очнись.

В отчаянии Эдвин бросился к ней, подхватил на руки и в тот же миг увидел, как между бледных ног девочки струится алая кровь.

Кто посмел сотворить с тобой это.

В ту же секунду сердце разрывалось, кровь вскипала в жилах. Эдвин просыпался, охваченный яростью и жаждой убить того, кто совершил с его девочкой эту гнусность.

— Мне снится, что с девочкой, похожей на мою дочь, случается нечто страшное.

Вот и всё, что он в итоге сказал профессору.

— Я подумал, с чего бы мне видеть именно такой сон… Видимо, потому, что в последнее время она начала встречаться с мужчиной.

— А.

— Я боюсь, как бы с ней не случилось ничего дурного.

— Это страх любого отца, — согласно и даже с пониманием кивнул профессор, чья младшая дочь училась вместе с Жизель. — К тому же тревога часто проявляется во сне. Кошмары из-за снотворного тоже не редкость. Всё это абсолютно нормально, вам не о чем беспокоиться.

— Понятно…

Беспокойство по поводу кошмаров уменьшилось, но беспокойство, вызывавшее эти кошмары, никуда не делось.

— Её, кажется, зовут Жизель Бишоп? Та самая талантливая девушка, что недавно окончила Фуллертон с отличием?

— Верно. Собственно, именно поэтому я и пришёл к вам, профессор: опасался, как бы моя другая личность не причинила ей вреда.

— Он уже угрожал ребёнку?

— До угроз не доходило, но он появился перед ней на выпускном балу.

Эдвин не мог решить, стоит ли рассказывать историю о том, как он пришёл в себя и обнаружил на кончиках пальцев её помаду.

— Ах… вот оно как. А мисс Бишоп знает о вашем состоянии?

— Нет.

Разве можно поведать девочке историю, которую и взрослые-то едва способны принять.

— К счастью, больше им не доводилось встречаться. Но я всё равно беспокоюсь и хотел отослать её подальше, однако это не так-то просто. Я хотел отправить Жизель в путешествие, но она говорит, что у неё появился мужчина, и она хочет остаться здесь.

— Ха-ха, щекотливое положение.

Тогда Эдвин решил съехать из таунхауса, но и это не удалось. Хотел снять для себя отдельный дом или поселиться в отеле, однако…

— Она обижается. Говорит, что целиком увлечена своим мужчиной и всё равно редко бывает дома…

— И вам приходится выслушивать от дочери то же, что и мне от своей! Ха-ха! — профессор громко расхохотался и хлопнул себя по колену.

Герцог с видом человека, чьи нервы на пределе, поднял чашку. Кончики его ушей предательски покраснели.

Какой бы непререкаемый авторитет ни имел профессор Флетчер в своей области, в обществе он стоял ниже молодого герцога. То ли по врождённому положению, то ли по самой натуре Эдвин Экклстон был вежлив, но не дружелюбен.

Тот, кто спутает эту вежливость с дружелюбием и осмелится подойти слишком близко, скорее всего, столкнётся с тем, что вежливость герцога обернётся холодным и решительным отторжением.

Он — человек с чётко проведённой границей.

Но из тех, кто никогда не считает нужным заранее показать, где именно эта граница проходит. Просто потому, что не верит людям настолько, чтобы объяснять, и поэтому рядом с ним остаются лишь те, кто достаточно проницателен, чтобы самостоятельно увидеть эту черту.

Звание ведущего авторитета в своей области не даётся просто так. Проанализировав характеры бесчисленного множества людей, профессор Флетчер уже понял, к какому типу относится герцог Экклстон.

Даже когда нужда заставляла его самому обратиться за помощью, он не доверял профессору. Потому герцог оставался человеком трудным и недосягаемым, но стоило заговорить о ребёнке, как он превращался в самого обычного родителя.

— Похоже, вы и правда считаете мисс Бишоп своей дочерью. Сколько ей было, когда вы начали её воспитывать?

— Десять.

— Значит, вы растили её как родитель.

— На самом деле вместе мы были всего четыре года: остальное время я провёл на войне. Родители, которые воспитывали своих детей с рождения до взросления, наверное, посмеются, но я и правда растил Жизель как родную дочь.

— Кто посмеет смеяться над вами или недооценивать вас, Ваша Светлость? Конечно, если ребёнок твой по крови, твоя обязанность — заботиться о нём. Но взять и вырастить чужого ребёнка, да ещё и сироту войны — это уже подлинное самопожертвование.

— Самопожертвование…

Эдвин слышал это слово слишком часто и ненавидел его. Что же он, по их мнению, принёс в жертву ради этой девочки?

— Я никогда так не думал. Скорее наоборот, именно она всегда была для меня утешением.

— Хм… А в какие моменты?

— Когда я жалел, что стал солдатом.

Профессор склонил голову набок, не веря собственным ушам. Это было понятно: в обществе Эдвин считался образцом — герцог, отказавшийся от безопасной и спокойной жизни ради Родины.

— После того как я прошёл войну, я постоянно жалел, что выбрал путь военного. Но стоило увидеть, как она безмятежно улыбается, я снова думал: хорошо, что я стал солдатом.

Ведь я хотя бы тебя спас.

Жизель была живым доказательством того, что его выбор не был напрасен. Наблюдая за тем, как она растёт, он кожей чувствовал смысл солдатского долга — сражаться, чтобы защищать.

И вместе с тем укреплялась его вера в то, что человек — сильное существо.

«Солдаты силой повалили моего отца на тот камень и отрубили ему голову топором. Я с младшими братьями пряталась на чердаке и потому не видела этого… но всё слышала».

Эдвин до сих пор помнил, как она давала свидетельские показания.

С какой холодной отстранённостью девочка рассказывала о чудовищной трагедии, что выпала на её долю, не проронив ни единой слезы, — и как же тревожно было это видеть.

Тогда ему показалось, что её человеческие чувства разрушены безвозвратно.

— Когда я впервые встретил её, мне казалось: эта девочка никогда больше не сможет вернуться к нормальной жизни, а может быть, и вырасти обычным взрослым не сумеет. Но я ошибся.

Каждый раз, когда Жизель наглядно опровергала его поспешное заключение, Эдвин испытывал радость от того, что оказался неправ.

— То, что она выросла здоровой и сильной душой и телом, и теперь, как все, влюбилась — это прекрасно и вызывает гордость, но…

Эдвин горько улыбнулся. Ведь он пришёл решить проблему «Лоренца», но в итоге рассказывал о заботах, связанных с Жизель.

— Думал, что когда она повзрослеет, тревоги исчезнут, но оказалось — нет.

— У родителей тревоги бесконечны. Для посторонних ребёнок вроде бы уже взрослый, а для тебя он всё ещё несмышлёный, и потому страшно отпускать его в мир одного.

Эдвин кивнул. В душе он был полностью согласен. И вспомнил ту первую перебранку, когда Жизель стала встречаться с мужчиной.

— Жизель, я ведь сказал: без охранника к этому наглецу не ходи.

— Дядя, я не ребёнок.

— До твоего дня рождения ещё месяц, значит, по закону ты пока ребёнок.

— Тогда, может, лечь на пол и закатить истерику как маленькая?

— С удовольствием посмотрю на это. Лойс, немедленно принеси камеру!

— …Дядя, я вас ненавижу.

— А я тебя люблю.

— …

Эдвин умел уговаривать Жизель. Стоило спустя четыре года вновь прибегнуть к испытанному приёму, и он сработал даже лучше прежнего.

Но девчонка за эти годы тоже набралась опыта, и на следующий день, после двух часов жаркого спора, белый флаг пришлось поднять самому Эдвину.

Жизель угрожала: если за ней поставят слежку, она просто начнёт голодать.

Противная малявка, совсем не понимает, что у меня на сердце.

Он так долго терзал зубами нижнюю губу, что кожа вздулась бугристо, и наконец излил душу профессору.

— Я видел слишком много женщин, израненных подлыми мужчинами. Не могу отделаться от тревоги — а вдруг и моего ребёнка постигнет та же участь.

Видимо, поэтому и сниться стали такие сны.

— В последнее время я всё чаще ловлю себя на мысли: мне не по себе от того, что Жизель взрослеет.

Хочется, чтобы она навсегда осталась счастливой девочкой: чтобы кончики туфель были вечно в грязи от беготни по зелёным лугам, а пальчики зелёные от травы.

А не несчастной женщиной, что скрывает следы слёз, пролитых из-за мужчин, под слоем косметики, и, повернувшись к ним, вновь им улыбается.

— Я и сам разделял ваши чувства, — отозвался профессор. — Но взросление не остановить. И ребёнка не удержать в безопасном родительском загоне. Ведь нельзя же прожить всю жизнь за оградой.

Эдвин и сам это понимал. Ещё недавно думал точно так же.

Но теперь, глядя, как девочка ступает в опасный мир за пределами его ограды, он ловил себя на мысли: будь его воля, он бы оставил Жизель там навсегда.

— Ведь и раны — часть взросления, — продолжал профессор. — Задача родителей — не оберегать от каждой царапины, а дать силы подняться даже после боли.

— Согласен. Но плохие мужчины сюда не вписываются.

Когда он приказал проверить ухажёра Жизель, Эдвин ещё сомневался: а не чрезмерна ли его опека?

Однако, получив отчёт, понял: какая уж там чрезмерная опека — если бы он пустил всё на самотёк, случилась бы беда.

— Едва двадцать исполнилось, а он уже завсегдатай клуба «Золотая Орхидея».

Клуб «Золотая Орхидея» был всего лишь прикрытием для дорогого борделя.

— Господи… Совсем прогнивший тип. Вы сказали об этом мисс Бишоп?

— Разумеется. Но она меня не послушала и продолжает с ним встречаться.

Неужели её слова о том, что ей нравятся «опытные мужчины», — не пустое бахвальство?

Да ведь и у опыта есть предел.

Эдвин, пытаясь погасить внутренний огонь, одним глотком осушил чашку. Профессор смотрел на него с жалостью и пробормотал:

— В этом возрасте дети от запретов только упрямятся. Как старший товарищ в воспитании и психиатр советую: пока оставьте всё как есть. И уж точно не запрещайте.

Эдвин нахмурился: услышанное шло вразрез с его собственным убеждением.

— Запретите — она начнёт скрывать. И тогда, если случится по-настоящему страшное, дочь не придёт к вам.

Профессор сказал, что лучше стать тем взрослым, с которым ребёнок может обо всём говорить, чтобы не упустить момент.

— Даже если узнаете о проблеме, не спешите бросаться её решать. Вы же не сможете всю жизнь появляться и прогонять плохих парней всякий раз, когда дочь их встретит. Куда разумнее будет воспитать в ней умение мудро оценивать и самостоятельно справляться с проблемами. Вот и представилась прекрасная возможность — для мисс Бишоп и для вас. Воспользуйтесь ей.

— Хм…

Эдвин задумчиво погладил подбородок. Профессор, полагая, что тот обдумывает его совет, с блеском в глазах ждал ответа.

Вот уж нет.

Эдвин криво улыбнулся и признался:

— Скажу честно, я уже провалил этот экзамен.

— В каком смысле?

— Жизель не хотела расставаться с ним, и я сам заставил их разойтись. Только она до сих пор не знает, что это я их разлучил.

Тот тип, Босуэлл, ещё не прошёл обязательные шестинедельные военные сборы, которые обязан пройти каждый молодой мерсийский подданный.

Эдвин позвонил своему старому другу из военной академии, служившему в армейском учебном центре. И спустя несколько дней Босуэлла силком увезли в лагерь.

До конца лета ему оттуда не выбраться.

— Гордиться здесь, разумеется, нечем. Но и сожаления я не испытываю.

Профессор выслушал признание с широко раскрытыми глазами, а потом вдруг расхохотался:

— Не могу сказать, что это правильно, но и не могу назвать ошибкой. Как врач я обязан осудить, а как отец дочери — искренне завидую вашей возможности действовать столь решительно.

Профессор налил Эдвину ещё чаю и спросил:

— Мисс Бишоп не расстроилась?

Вспомнив реакцию девочки, Эдвин фыркнул. Он разлучил их, думая, что лучше короткая боль сейчас, чем долгие страдания потом, и переживал, что Жизель будет страдать, но…

— Передо мной она продолжает притворяться, что они встречаются.

Профессор недоумённо округлил глаза. Сегодня утром Эдвину тоже пришлось напрячь мышцы лица, чтобы не сделать такую же гримасу перед Жизель.

— Сегодня она сказала, что у них свидание, и ушла.

— Что?

— Вот я и проверил.

— Ни стыда ни совести. Даже элементарных правил не знает: за девушкой на свидание положено заезжать. В мои-то годы…

— Дедуля, сейчас уже не те времена. Никто пальцем не показывает, если девушка идёт куда-то одна.

Сделав его старомодным ворчуном, Жизель тут же юркнула прочь.

— Почему же она скрывает, что они расстались?

— Да, похоже, стыдится. Всё-таки первое увлечение, и продлилось всего несколько дней, — профессор тихонько рассмеялся.

— Но почему же ей стыдно передо мной…

Как Эдвин ни ломал голову, он так и не мог постичь её логику.

*****

Летний полдень в Кингсбридже разительно отличался от Фуллертона.

И не только потому, что на лужайках между зданиями разного стиля, сочетавшимися в дисгармоничной гармонии, лежали студенты, прикрыв лица книгами.

Проходившие мимо Жизель студенты, в отличие от одинаково подстриженных и одетых фуллертонок, уверенно шагали, демонстрируя индивидуальность разными стилями.

Как здорово.

Что обсуждают эти юноши и девушки, рассевшиеся вперемежку между величественными колоннами? Они держали в руках тяжёлые тома и с жаром, не уступающим солнцу, вели спор.

Они все такие взрослые.

Пусть разница в возрасте составляет от силы пять лет, но они кажутся куда более зрелыми, и гораздо естественнее смотрелись бы рядом с дядей, чем со мной.

Дядя…

До сих пор я приезжала в Кингсбриджский университет лишь на экзамены и собеседования. Так что впервые только сегодня могу вволю пройтись по кампусу, который осенью станет для меня вторым домом.

И всё вокруг завораживало, но внимание моё снова и снова цеплялось за совершенно посторонние вещи.

«Ни стыда ни совести. Даже элементарных правил не знает: за девушкой на свидание положено заезжать. В мои-то годы…»

Выходит, дядя в мои годы ходил на свидания?

Конечно, ходил!

Не понимаю, почему меня не отпускает эта глупая мысль. Я ведь и в детстве не раз видела, как дядя встречается с девушками.

Как только он унаследовал титул, его начали знакомить с подходящими невестами. Но вскоре грянула война, и ни одна из тех встреч так и не завершилась браком.

Но ведь теперь война закончилась. Значит, он женится?

И правда, дядя в последнее время часто уходит из дома. Может, у него уже есть женщина.

…Кто же она?

Шагая по дорожке между просторными лужайками, я почувствовала, как ноги вдруг налились тяжестью.

Если будущая герцогиня возненавидит меня, дядя отдалится от меня?

Разумеется. Так и должно быть.

Умом я понимаю, что это правильно, но…

Значит, мне всё равно суждено потерять его.

Плечи бессильно опустились. Я изображаю, что у меня есть ухажёр, только чтобы не потерять дядю, а выходит — всё это бесполезно.

— Какая же я дура. Что я вообще здесь делаю?

Нет. Если всё может так обернуться, то это вовсе не пустая трата сил.

Фух. Жизель тяжело вздохнула и сильнее надавила на ручку обеими руками. Застрявшее колесо снова покатилось по земле.

Весь мир чист и светел, а я одна иду, словно с тёмной тучей над головой.

В тот же миг на меня действительно падает густая большая тень.

Погоди, это же не туча.

Не может же туча быть твёрдой и хватать меня за плечо. И от неё не пахнет мятой. Я резко остановилась, поражённая…

— Говорила, что идёшь к мужчине, а почему одна? Он тебя кинул?

Жизель вздрогнула, услышав знакомый голос. Она резко подняла голову — и прямо за спиной, всего на расстоянии ладони, стоял высокий джентльмен, который смотрел ей в глаза.

— А… дядя? Что вы здесь…

Внезапно дядя отвёл глаза от её лица и посмотрел вперёд не менее ошарашенно.

— Это он твой кавалер?

— …

— Я-то думал, чего он за тобой не заезжает.

Он перевёл глаза на коляску, где безмятежно спал младенец, и ухмыльнулся.

— Так вот почему.

Жизель оказалась застигнута врасплох: вскрылось, что целый месяц она ходила не на свидания, а работала няней.

Она думала, дядя будет доволен, что она больше не встречается с тем парнем, которого он так ненавидел. И уж никак не ожидала, что он, наоборот, рассердится.

— Зачем ты втайне от меня зарабатываешь деньги?

Потому что жалко тратить время на прогулки, притворяясь, что у меня есть парень.

Но, не решившись выложить настоящую причину, Жизель только тянула время и добилась лишь того, что дядюшка всё неправильно понял и ещё и отругал её.

— Если чего-то хочешь — скажи, я куплю. Нужны карманные деньги — попроси больше. Но зачем вот так, из-за ерунды, сердце мне ранить?

От фразы «ранить сердце» Жизель оцепенела.

Да я же не спички на улице продавала и не телом торговала…

Работаю няней в богатом доме — а он произносит так, будто я вбиваю колья ему в грудь. И это сбивает с толку.

— Дело не в деньгах. Я ведь уже взрослая. Всё равно придётся работать, вот и решила набраться опыта.

Он сразу понял, что это отговорка: дядя сурово смотрел на неё, будто говорил «не городи чепухи».

Совсем забыла, что он знает моё прошлое…

Воспитывать ребёнка и работать до изнеможения — я вкусила это до десяти лет вдоволь. На что мне снова «опыт»?

— Жизель.

Дядя крепко обхватил её руки своими широкими ладонями. В детстве, когда Жизель упрямилась или молчала, он всегда так делал, чтобы призвать её к ответу.

— Говори начистоту.

Жизель судорожно сглотнула, подняла глаза и вгляделась в выражение его лица.

— Ты боишься, что я перестану тебя содержать, когда ты станешь взрослой?

Попалась. Это и впрямь одна из причин, по которой она работала нянькой.

— Я знаю, что вы будете помогать. Точнее… я понимаю, что это вовсе не само собой разумеется.

— Почему не разумеется?

— Потому что я вам не дочь.

Жизель нахмурила брови и торопливо принялась объяснять мужчине, который смотрел на неё с неподдельной обидой.

— Я знаю, что вы растили меня как родную. И что пока я не смогу сама встать на ноги, вы будете помогать.

— Тогда почему?

— Поэтому я и хочу скорее стать самостоятельной.

— Если всё понимаешь, то почему не понимаешь, что не нужно из-за этого чувствовать себя виноватой?

— Но ведь мне всё равно тяжело… что я могу поделать?

— Что в этом тяжёлого?

Пиявка.

Жизель сглотнула противное слово, вертевшееся у неё на языке, и промямлила:

— Это же не мои деньги, а ваши. И…

Слово «пиявка» осталось внутри, а на язык легло другое — горькое, как та глина, что в голодные годы она без разбора засовывала себе в рот.

— Если вы женитесь… мне будет неловко перед вашей супругой.

Даже выплюнув это, она не могла избавиться от терпкого послевкусия — такое чувство, будто и правда набрала в рот земли.

— Вот поэтому я и готовлюсь заранее к самостоятельной жизни…

— Это уже моя забота. Тебе не о чем тревожиться.

Он не говорит, что не женится.

Зачем я вообще жду иного ответа? Лишь подумав об этом, Жизель ощутила, как заливается жаром, и и она не смогла смотреть дядюшке в глаза.

— Ты же знаешь, что деньги, которые я на тебя трачу, для меня — сущие пустяки. Даже плата за университет, которая, к слову, не такая уж и большая, полностью покрывается твоей стипендией. Но почему же ты из-за этого испытываешь вину?

Годовая плата за учёбу в Кингсбридже равняется стоимости нового дома с тремя комнатами. Чтобы получить диплом, пришлось бы выложить целых четыре таких дома.

Но я знаю, что даже это не оставит и следа на состоянии дядюшки, что подобно неиссякаемому роднику.

Так почему же он не понимает, что я хочу стать самостоятельной не потому, что боюсь обременить его финансы?

— Если тебе уж так хочется испытывать вину, то вини себя за то, что лишаешь меня удовольствия тратить на тебя деньги и хвастаться этим.

Жизель, слушавшая, как дядюшка разошёлся не в ту сторону, не сдержала лёгкой улыбки.

— Думаешь, я слишком вмешиваюсь в твою жизнь, вот и спешишь от меня освободиться? Или я надоел тебе, и потому ты так хочешь стать самостоятельной?

— Н-нет, вовсе нет.

Она и не предполагала, что дядя воспримет её стремление к самостоятельности с такой обидой. Выходит, непонимание было обоюдным.

— Это вовсе не значит, что я хочу уйти от вас.

Я не хочу уходить. Для этого мне нужно найти другое место рядом с дядюшкой.

— Ведь нельзя же вечно оставаться избалованным щенком, дядя.

— Почему нельзя?

— Что?..

— Жизель, если честно, я вовсе не против, чтобы ты никогда не становилась самостоятельной. Живи так, как захочешь, а я всё равно буду поддерживать тебя во всём. Ну, кроме свиданий с плохими мужчинами и всяких опасных глупостей.

Жизель ошеломлённо хлопала ресницами, а дядя, как бывало в детстве, ущипнул её за кончик носа большим и указательным пальцем и слегка встряхнул его.

В его улыбке и во взгляде была та же самая нежность, что и прежде. И потому, когда он произнёс ещё более печальную просьбу, Жизель почувствовала, как сердце заныло.

— Мой непослушный щеночек, никогда не взрослей. Прошу тебя.

В былые времена она бы обрадовалась этим словам и громко пообещала бы так и сделать. Но теперь не могла.

Дядя… этот щенок не просто непослушный. Он так и норовит забраться к вам на колени. Знаете, что он хочет там делать?

О том, какие непристойные фантазии рождались у неё в голове, он и не догадывался. Он просто смотрел на неё с чистой, светлой улыбкой, а Жизель, глядя на эти губы, невольно и тихо вздохнула.

Жизель поклялась себе, что перед дядей не станет женщиной. Если бы не хотелось быть женщиной рядом с ним, то и клясться бы не пришлось.

Если стану женщиной, я потеряю дядю.

Но это не значит, что она хочет оставаться щенком. В глазах дядюшки она может быть милым щенком, но для других — всего лишь противная пиявка.

Я не останусь пиявкой.

Мечта Жизель — быть взрослой, которая стоит рядом с дядей достойно и помогает ему, а не высасывает его доброту.

Но разве дядя не хочет, чтобы я оставалась на своём месте и не менялась?

Не ведая её мыслей и по-прежнему шагая по тропе непонимания, он вдруг сделал странное предложение:

— Если у тебя будут личные средства, возможно, ты перестанешь чувствовать себя неловко. Ведь это будут твои деньги, а не мои, и ты сможешь тратить их без стеснения. Конечно, каждый раз объяснять, сколько и зачем нужно, действительно утомительно.

Единственный способ обзавестись собственными деньгами — это он сам. Иначе говоря, дядя предлагал выделить Жизель часть своего состояния.

— От ваших идей мне только тяжелее.

— Вовсе нет. Это необходимо и в образовательных целях. В твоём возрасте уже пора учиться приумножать и управлять состоянием. С чего хочешь начать? Недвижимость? Акции?

Обычные родители в таких случаях учат детей копить карманные деньги. А не вручают огромные суммы и не учат инвестировать в недвижимость или акции.

В такие минуты Жизель острее всего ощущала: как бы дядя ни растил её как дочь, между ними всегда лежит непреодолимая река социального статуса.

— Как насчёт того, чтобы заодно зайти в банк?

— Я вообще-то работаю.

Жизель резко развернулась и ухватилась за ручку коляски.

— У-а-а-а…

— Да-да, солнышко.

Ребёнок как раз проснулся и начал хныкать. Она покачала его и повезла коляску. Чувствуя на себе жгучий взгляд, Жизель ожидала, что за спиной посыплются нотации, но было тихо.

Краем глаза она заметила, что дядюшка закатал рукав сорочки и смотрит на наручные часы.

У него здесь встреча?

С кем?

Нет, мне не нужно знать. Не хочу знать.

Дядя отвёл взгляд от циферблата и посмотрел на Жизель, которая успела отойти на добрых десять шагов. Она решила, что он уже попрощается, и слегка кивнула.

Но его глаза вдруг сверкнули. Он в несколько широких шагов сократил расстояние, что она только что у него отвоевала. Более того, дядя просто перехватил у неё ручку коляски и сам повёл её вперёд, словно это его обязанность.

— А?

Жизель моргала, глядя на его спину.

Он не занят? И в последнее время он не разговаривал со мной подолгу.

Пока она стояла в оцепенении, мистер Лойс, следовавший за дядюшкой, тоже прошёл мимо неё. Только тогда она опомнилась и бросилась догонять.

— Вы не уходите?

— Если хочешь приказать мне убираться, сначала получи хотя бы звёздочку подполковника на плечо.

Прим, пер. обожаю Эдвинаааа

— Я не пыталась вас прогнать.

Жизель рассеянно уставилась на большую ладонь, сжимающую ручку коляски.

— Вы смотрели на часы, вот я и подумала, что вам куда-то нужно.

Дядя снова завернул манжет и глянул на часы, а потом обратился к Жизель с ещё одной странной просьбой.

— Если я начну говорить глупости или протяну к тебе руку — беги за Лойсом.

— Почему вы так говорите?..

— Я выпил.

— Среди бела дня?

Он ведь даже по вечерам почти не пьёт, а тут солнце в зените — и вдруг выпивка?

Жизель так поразили несвойственные ему слова, что она не стала раздумывать и перешла к делу: приподнялась на цыпочки и потянулась носом к его плотно сжатым губам.

Алкоголем не пахнет…

В дыхании, что выскользнуло из слегка разомкнутых губ, чувствовался лишь слабая аромат мяты.

— Ай.

До неё дошло, как со стороны выглядит её поступок, лишь когда дядя оттолкнул Жизель за плечо и отступил на шаг.

Наверное, думает, что я хотела его поцеловать.

— Мне просто интересно, пахнет от вас спиртным или нет.

Она поспешно нашла объяснение, но суровое выражение его лица не смягчилось.

— Чистая правда. Поверьте.

Я же не собиралась красть у вас поцелуй.

— Жизель Бишоп.

Но кто бы мог подумать, что он разозлился совсем по другой причине.

— Почему ты так свободно подставляешь лицо мужчине? Неужели и с тем «инвалидом по совести» тоже… (прим. пер: отсылка к ошибке, которую парниша допустил в письме в 20 главе)

— О чём вы? Вы же не мужчина.

Она мгновенно сообразила, чем парировать. Похоже, сработало: он запнулся, а потом рассмеялся так, что глаза превратились в щёлочки.

— Как и подобает лучшей выпускнице Фуллертона.

Он взъерошил Жизель волосы своей огромной ладонью, будто гладил смышлёного щенка.

Точно. Для тебя я не мужчина. Умница, что понимаешь.

Так думала Жизель, а Эдвин на самом деле всего лишь восхитился её находчивостью.

— Ы-ы…

Младенец снова начал капризничать, и Эдвин возобновил прерванную прогулку.

— Впрочем, и на балу я не пил столько, чтобы от меня разило алкоголем. Если снова покажусь тебе «не собой» — без разговоров зови Лойса.

— Да.

Она зашагала с ним в ногу и спросила:

— Но что вы здесь делаете?

— У меня была встреча.

Он неверно истолковал её молчание и поспешил оправдаться, совсем без надобности:

— Я не следил за тобой. Следил бы — давно уже понял бы, что ты меня обманывала.

Значит, он всё ещё считает работу няней предательством.

— Куда идти?

— Никуда конкретно. Просто гуляла, чтобы уложить малыша поспать.

Тогда почему помогает предательнице?

Они шагали вдоль улицы и вышли за пределы кампуса. Проходя мимо лавок у задних ворот, дядя заметил, как взгляд Жизель зацепился за витрины.

— Хочешь мороженое?

— Да.

— Какое?

— Лимонное.

Эдвин оставил коляску у свободного столика, велел Жизель подождать, а сам направился к палатке с мороженым.

Жизель покачивала коляску, чтобы ребёнок не проснулся, и следила за его спиной. Продавщица за прилавком, естественно, попала в поле её зрения.

Девушка лет двадцати с лишним накладывала шарик мороженого и при этом не замолкала, щебетала без конца, да ещё и всё время стреляла глазками.

Она же откровенно клеится к нему.

Жизель не могла ошибиться, поскольку слишком часто наблюдала, как женщины ведут себя с дядей, который им нравился с первого взгляда.

И прямо у меня на глазах?

Любая, кто пыталась кокетничать с ним, вызывала у неё раздражение. Но сегодня Жизель задело иное.

Значит, со стороны я совсем не похожа на его возлюбленную.

Продавщица в конце концов даже протянула ему рожок, хотя могла поставить его на стойку. Он попытался взять так, чтобы не коснуться её руки, но она, будто случайно, скользнула по нему кончиками пальцев.

Рука, качавшая коляску, застыла.

Интересно, какое у него сейчас лицо?

Она ни разу не видела, чтобы он поддался на женские уловки. Может, только из-за того, что рядом была она, его ребёнок?

И всё же Жизель завидовала всем тем, кого он отвергал. Ведь эти женщины могли смело выражать свои чувства.

Она снова почувствовала себя тринадцатилетней девочкой, проигрывающей потенциальным кандидаткам в герцогини.

Снова?

Нет, я и не выходила из этого положения никогда.

— Вот, лимонное.

Он вернулся и протянул ей вафельный рожок, а на столик положил мелочь, сложенную стопкой по размеру.

— Таким образом капитал мисс Бишоп увеличился ещё на девяносто шесть пенсов.

Дядя терпеть не мог возиться с мелочью, поэтому всякий раз, как у него оказывались монеты, он без раздумий отдавал их Жизель. В детстве она принимала их с чистой радостью.

Но теперь мне не нравится, что со мной обращаются как с ребёнком. Похоже, стала привередливой.

— Ты тоже хочешь карманных денег?

Проснувшийся малыш уставился ясными глазами на блестящие монеты и потянулся к ним ручками. Дядя вложил в его крошечную ладошку длинный палец и мягко пожурил:

— Попроси у своих мамы с папой.

Но как раз в этот момент мимо проходила дама, и, видимо, не расслышала его слов.

— Ах, какой ангелочек! Вылитый папа с мамой, просто прелесть.

Жизель, улыбавшаяся малышу, которому герцог так строго и ласково отказал в «пособии», вдруг замерла.

Мы с дядей похожи на супругов?..

В одно мгновение захотелось отдать незнакомке всё своё состояние из благодарности — и в то же время совсем не хотелось благодарить.

Она украдкой посмотрела на выражение лица дяди. Выглядел он так, словно услышал то, чего не должен был.

Наверное, ему неприятно это недоразумение. Сейчас придумает предлог и уйдёт. Я не хочу.

Встревожившись, Жизель поспешно вытащила из сумочки зеркальце и заглянула в него.

— Я слишком ярко накрасилась?

Дядя уставился на её лицо, затем наклонил голову с видом полного непонимания.

— Неужели я сегодня выгляжу такой… старой?

— Что? Старой? Я бы сказал — взрослой. Если ты считаешь себя старой, то настоящий старик вроде меня уже должен в гроб ложиться.

Они оба рассмеялись, и напряжение за столиком спало. Опасный момент миновал: дядя так и остался на месте, наблюдая за малышом, пока Жизель доедала мороженое.

— Ну, пойдём.

Она уже собиралась встать, но он не двинулся. Одной рукой дядя забавлял младенца, а другой подпирал подбородок и не сводил с Жизель глаз.

— Что… почему вы так смотрите?

— Вкусное было мороженое?

— Да.

— И помада тоже?

— Что?

Она поспешно выхватила зеркальце. Отражённое в нём лицо мгновенно залилось ярким румянцем. Из-за этого нежно-розовый цвет в центре губ стал ещё заметнее.

Помада стёрлась.

Опыта у неё не было — вот и съела вместе с мороженым всю помаду. Даже не подумала, что та могла стереться.

Теперь края губ красные, а середина — розовая: как нелепо это, наверное, выглядит в глазах дяди.

А он и правда любит поддразнивать.

Настоящему джентльмену следовало мягко намекнуть леди, что макияж подпорчен, — так, чтобы собеседнице не было неловко. Это непременная добродетель мужчины, умеющего держать себя в обществе.

Но дядюшка сказал прямо, да ещё с подтруниванием. Так он ещё раз подтвердил: для него она вовсе не женщина, а всего лишь ребёнок.

— Минутку…

Что бы он там себе ни думал, она — уже взрослая леди. А леди не красит губы прилюдно, значит, придётся зайти в уборную. Жизель уже собиралась подняться, как вдруг…

Кончики пальцев коснулись её губ.

Точнее, кончик указательного пальца дяди, обёрнутый шёлковым платком.

— Глупо, конечно, говорить это, учитывая, что помаду купил тебе я…

Он осторожно протёр платком уголки её губ, стирая остатки, и тихо попросил:

— Не спеши становиться женщиной.

Но Жизель уже стала ею, и это не обратимо.

Нельзя всю жизнь оставаться избалованным щенком, и ты тоже должен это понимать.

— Какая профессия могла бы быть полезной для вас? — спросила Жизель дядю по дороге к дому, где она работала няней. — Адвокат? Бухгалтер?

— Та, которая будет тебе самой по душе.

— И каким образом это поможет вам?

— Я буду спокоен, глядя на тебя. Кстати, раз уж речь зашла о пользе: хочешь действительно помочь мне — начни с того, чтобы научиться разбираться в мужчинах.

— А что не так с моим вкусом на мужчин…

Она вспыхнула и хотела возразить, но тут же вспомнила про «инвалида по совести» — и рот захлопнулся сам собой.

— Да что ты? Жизель, даже слепая не выбрала бы такого гнилого подонка. Этот смрад уж точно не спрятать. Ну, ладно, в первый раз можно ошибиться. Но если я говорю, что он гниль, разве не надо немедленно выбросить его к чёрту?

Из-за истории с Босуэллом дядя рассердился сильнее обычного — его слова и тон были резкими, непривычно грубыми.

— Так ты поверила не мне, а тому парню?

Он и вправду в ярости.

Когда Жизель услышала, что тот мужчина якобы завсегдатай клуба «Золотая Орхидея», она сначала изобразила удивление… а на следующий день прикрылась отговоркой — «Я спросила у мистера Босуэлла, и он сказал, что никогда не ходил в «Золотую Орхидею» — и продолжила делать вид, будто встречается с тем мужчиной.

— Ты меня сильно разочаровала.

Нет ничего страшнее, чем услышать, что дядя разочарован в ней. В конце концов Жизель призналась.

— На самом деле мы уже тогда расстались. Да и отношениями это не назвать — мы всего два раза пили кофе, вот и всё. Мне просто нужна была отговорка, чтобы тайком сбегать на работу.

Жизель поспешно перевела разговор, предчувствуя, что теперь настанет очередь услышать, что дядя разочарован тем, что она врала и тайком зарабатывала деньги.

— Да у меня же планка неприлично высока. На самой верхушке самой высокой горы висит.

Мой ориентир — лучший мужчина в мире. То есть дядя.

Вот почему ровесники её не привлекали и тем более не казались достойными. Манеры и сдержанная уверенность дяди — это опыт, который даёт только возраст, и ждать такого от сверстников с самого начала было невозможно.

Но значит ли это, что мужчины дядиного поколения ей по сердцу? Ничуть.

Представить, что кто-то из них попробует её поцеловать? В воображении Жизель уже врезала коленом им между ног.

К тому же разве достаточно просто того, что кто-то понравился и пришёлся по душе, чтобы влюбиться? Разве найдётся на свете ещё мужчина, способный подарить ей тот волшебный миг, когда она впервые влюбилась в дядю?

То странное чувство, возникшее в самой обыденной минуте.

Для Жизель это было неожиданным бедствием. Стихийное бедствие невозможно вызвать человеческой силой. Она верила, что больше такого с ней никогда не случится.

— Так что вам не о чем беспокоиться.

— Рад слышать, но я уже передумал. Теперь встречаться будешь только с моего разрешения.

— Хорошо.

Дядя, шагая рядом, скосил на Жизель взгляд и спросил:

— Чего ты такая понурая? Уже боишься, что я никого не одобрю?

— Нет.

Просто мне всё равно не разрешат быть с тем единственным, кого я желаю.

— А вы сами, дядя, разве не встречаетесь ни с кем?

Что он ответит? Жизель ждала его слов с замиранием сердца.

— Ну… Кто же захочет связываться с таким мужчиной, как я?

Такого нелепого ответа она не ожидала. Жизель сама не заметила, как усмехнулась и выпалила вслух то, что должно было остаться внутри.

— Да где в мире найти мужчину лучше вас!

Дядя нахмурился, словно услышал то, чего не должен был.

Неужели догадался, что я его люблю?

Испытывая укол вины, Жизель с тревогой ждала его следующей реакции. Но он лишь опустил взгляд на часы и с кривой улыбкой ответил:

— Думаешь, я хороший мужчина? Спасибо за похвалу, но до хорошего мужчины мне далеко.

Теперь уже Жизель возмущённо скривилась. Именно в этот момент им навстречу вышла женщина.

— Здравствуй, Жизель.

Жизель сбросила гримасу и ответила ей сияющей улыбкой:

— Здравствуйте, миссис Андерсон.

Это была пожилая женщина, жившая по соседству с домом, где она работала няней. Дама вела на поводке огромную собаку. Жизель невольно замерла.

— Проходите вперёд.

Тротуар был узким. Дядя остановил коляску у обочины, вежливо уступая дорогу.

— Ах, какой вы любезный, молодой человек.

Миссис Андерсон не отводила взгляда от Эдвина. Хотя понимала, что это невежливо, но всё равно поражённо разглядывала его.

Вряд ли она узнала в нём герцога Экклстона — его лицо не было широко известно. Скорее, ей было любопытно: почему соседская няня идёт рядом с таким представительным мужчиной.

Просто проходите мимо. Ну же, скорее. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

У неё не было ни причин, ни малейшей необходимости развеивать её любопытство. Жизель лишь мысленно умоляла, чтобы соседка поскорее прошла мимо.

Она продолжала неловко улыбаться, но за спиной переплела руки так, что пальцы судорожно сжимались, словно вокруг горла.

— Мам-мам!

Но, к несчастью, ребёнок в коляске протянулся к проходящей мимо собаке, и тем самым остановил их.

— Видно, Родди хочет поздороваться с нашей Вики. — Миссис Андерсон будто только этого и ждала, остановилась и обратилась к ним: — С Жизель мы уже знакомы, а вот вас, сэр, вижу впервые в нашем районе.

— Я её дядя.

— Ах, вот оно что.

Банальный ответ мгновенно охладил её интерес, и она уже собиралась идти дальше, но собака упёрлась и не двинулась с места. Ей хотелось поздороваться с каждым встречным. Она, весело виляя хвостом, вытянула длинную морду, сначала к ребёнку, а потом и к дяде.

— Ласковая, — сказал дядя.

И правда, собака была ласковой. Но Жизель оцепенела от ужаса.

Не подходи. Прошу, не ко мне. Не ко мне…

Это была бессмысленная мольба. С того самого мгновения, как она увидела собаку, перед глазами раз за разом вставала та сцена.

Думай о хорошем, думай о хорошем.

По спине скатилась тяжёлая капля холодного пота, и Жизель попыталась отогнать прочь страшные воспоминания и представила, будто это не пот, а кончики пальцев дяди, которые в этот момент гладили собаку.

Это дядя трогает меня вот так. Ах, если бы он и вправду прикоснулся ко мне так…

И прежде чем она успела заметить, как утонула в этой низкой фантазии, позабыв, зачем вообще её начала, собака резко повернула морду к Жизель.

Ах…

В тот миг, когда их взгляды встретились, она лицом к лицу столкнулась и с тем воспоминанием, которое тщетно старалась оттолкнуть. Перед глазами добродушная собачка виляла пушистым хвостом. В памяти же — иссохший хвост хлестал воздух.

Перед хозяйкой, которая собиралась его сожрать.

Жизель накинула петлю на шею псу, что тёрся мордой и выпрашивал еду. Она повесила его в сарае, чтобы никто не заметил и не отобрал. Перерезала горло, выпустила кровь, содрала шкуру. Распорола брюхо, вынула несъедобные части и целиком бросила в кипящий котёл.

Вкус любимого пса, которого она, обезумев от голода, убила и съела, до ужаса живо стоял на языке.

Укх…

Меня вырвет.

Если бы только можно было выблевать то мясо обратно и вернуть псу жизнь, Жизель сделала бы это без раздумий.

— Жизель?

Голос дяди разом стёр видение.

— Почему ты такая бледная? Тебе нехорошо?

Но тошнота не отступала, как наложенная тень воспоминаний, и Жизель смогла лишь слегка покачать головой, не открывая рта.

— О боже… ты, должно быть, собак боишься? — с виноватой улыбкой сказала соседка и поспешила оправдать своего питомца, что, весело виляя хвостом, тяжело дышал от радости. — Не стоит бояться моей Вики.

Собака-то тут ни при чём, так что оправдание бессмысленное.

— Да она только с виду большая, а на деле совсем добрая.

Да, собака добрая. Но вот я — нет.

— Приятно было познакомиться. Всего вам хорошего.

Дядя, сообразив всё быстрее неё, повёл Жизель прочь. Когда они отошли достаточно далеко, он убрал руку с её талии и спросил:

— Ты испугалась собаки?

— Нет.

Жизель не боялась собак. Она боялась себя — той, что при виде собаки всякий раз вспоминала, как сама съела пса, который махал ей хвостом.

А если бы не собака, кого бы я тогда съела?

И эта мучительная мысль неизменно преследовала её.

Может быть, это кара Бога — хозяину, предавшему своего пса? Жизель часто терзали эти жуткие вопросы.

Если бы голод тянулся бесконечно и я дошла до того, чтобы есть людей, стала бы я потом мучиться воспоминанием о том, как пожирала себе подобных, живя среди них?

То, что она осталась человеком, который съел собаку, а не человеком, который съел человека, было заслугой дяди.

Дядя — ангел.

— Дядя…

Жизель остановилась и уронила голову ему на плечо. Он вздрогнул, но не оттолкнул её, а легко и охотно прижал к себе.

— Тебе нехорошо? Наверное, от жары.

Неверный ответ, но Жизель кивнула.

Пусть он никогда не узнает правду.

С того самого дня, как она проболталась, что от голода съела своего пса, Жизель постоянно жалела об этом. С того дня, как захотела, чтобы дядя видел в ней не жалкую сироту войны, а блистательную женщину.

Дяде не следует знать, что у блистательной Жизель Бишоп под ногами всё ещё чёрной тенью лежит прошлое.

Причина, по которой я обязана скрывать от него свою тень, не только в этом.

— Здесь.

Мы подошли к дому, где я работаю. Для дяди толкнуть тяжёлую коляску по ступеням до самого крыльца оказалось делом совсем несложным.

— Спасибо.

— Что вы, рад помочь, для меня это честь, мисс Бишоп.

Тут же игривый джентльмен снова обернулся серьёзным дядей.

— Уверена, что всё в порядке?

— Всё хорошо. Голова больше не кружится.

— Но всё же не перенапрягайся, мало ли.

— Сидеть и кормить младенца яблочным пюре — много сил не занимает.

Он хотел сказать, что и это — слишком, но только сдержанно улыбнулся.

— Ну да, уж лучше милый работодатель, чем плохой парень.

Дядя протянул указательный палец к ребёнку, с которым успел сдружиться, и тот крепко обхватил его пальчик крохотной ладошкой, будто прощаясь.

— Если работа тебе по душе — я за, но если только ради денег — я решительно против. А вот если ты ищешь занятие, которое даст тебе более ценный опыт, я только приветствую это, и если захочешь, чтобы я помог с поиском, буду и вовсе счастлив.

Свою настойчивую просьбу он закончил лишь тогда, когда Жизель кивнула, показывая, что всё поняла и запомнила. Он уже спускался по ступеням, но вдруг оглянулся и сделал вид, будто приподнимает воображаемую шляпу.

Жизель улыбнулась этой дурашливой игре, но вместе с тем на лицо начала ложиться тень сложных чувств, и она поспешно отвернулась к двери. Девушка уже тянулась к звонку, стараясь придать лицу спокойствие, когда…

— Может, тебе это покажется банальным, но…

Голова сама собой повернулась на звук бархатного голоса. Дядя, засунув одну руку в карман брюк, стоял у подножья лестницы и смотрел на неё.

— Когда я впервые встретил тебя, я и представить не мог, что однажды буду тревожиться о тебе по таким мелочам. (Прим. пер. В оригинале стоит выражение “배부른 걱정” — буквально «сытая забота/беспокойство», используется для описания бесполезных, надуманных или излишних переживаний, которые возникают у человека, у которого нет реальных проблем или который находится в комфортных условиях. То есть не голод, не смерть, не война, а что-то простое, бытовое).

Его синие глаза сияли радостью, словно он любовался чем-то бесконечно дорогим.

— Тогда ты была похожа на надломленный росток, и я боялся, что он уже никогда не выпрямится и не зацветёт.

Лишь на мгновение моё сердце наполнилось волнением при виде его глаз.

Дядя всё ещё думает обо мне как о «сироте войны, которая съела собственного пса».

Я чувствовала себя маленькой, как в десять лет.

— Но ты выросла в крепкое, зелёное дерево и зацвела пышными, дивными цветками. Зря я понапрасну тревожился.

Дядина рука мягко скользнула по лепесткам розовой розы, отяжелевшей от росы и пышно цветущей за изгородью — словно он сравнивал этот куст роз с Жизель.

— Ты и представить себе не можешь, как я счастлив, что ты так выросла.

Но дядя не знает, что у этого дерева внутри гниль.

— Сегодня я, конечно, поучал тебя, но хотел сказать спасибо за то, что теперь ты даришь мне только эти… пустяковые заботы.

— Дядя…

— Я считаю счастьем, что мне довелось пройти через тот ад. Потому что там я встретил тебя, мой ангел.

Дядя, я не ангел. В аду ангелы умирают первыми. Там выживают лишь демоны.

— Это вы настоящий ангел, дядя.

Ангел, спасший меня, когда я в том аду превращалась в демона.

— Я не ангел.

Дядя горько усмехнулся, взглянул на часы на запястье и, бросив напоследок «Увидимся дома», ушёл.

Жизель всё ещё смотрела ему вслед, даже когда его фигура совсем исчезла вдали. Её не отпускал взгляд, которым он только что смотрел на неё.

Он смотрел на Жизель так, будто любовался предметом своей гордости.

Тем, чем можно гордиться. Орденом.

Без развитого чутья сироте не выжить. А потому я прекрасно знала: для майора Эдвина Экклстона Жизель Бишоп — это орден, которым он гордится.

Сияющее доказательство того, что он пошёл на бойню, называемую войной, не для того, чтобы убивать, а чтобы спасать.

Но орден обязан сиять безупречно. Если он узнает, что изнанка этого золотого блеска разъедена гнилью, взгляд дяди потускнеет.

И в этом тоже заключалась причина, по которой дядя никогда не должен узнать о тени Жизель.

— Жизель!

Эдвин поднял на руки ребёнка, лежащего на ледяной земле, и сдавленно, почти с ужасом выдохнул.

Почему снова этот сон? С тех пор как я узнал, что она больше не встречается с мужчинами, он ни разу мне не снился.

И всё же, даже понимая, что это всего лишь сон, Эдвина вновь охватил яростный порыв убить того, кто осмелился сотворить такое с его девочкой.

— Жизель! Очнись!

— Ха!

Во сне Жизель распахнула глаза. Обычно на этом всё заканчивалось, но почему же сегодня сон продолжался?

— Н-не хочу. Я больше не могу. Просто… хн… убейте меня.

Жизель задрожала в его руках, смертельно перепуганная, побледневшая, как в тот день, когда они встретились впервые, и попыталась вырваться из его объятий. Эдвин крепко прижал бьющегося ребёнка к себе, заставив смотреть ему прямо в лицо.

— Жизель, приди в себя. Это же я, дядя.

Я думал, она не узнаёт меня и попытается убежать, но в глазах Жизель, полных ужаса, блеснула ясная, сфокусированная осознанность.

— Отпустите! Вы опять хотите причинить мне боль!

— Что за бред? Я никогда тебя и пальцем не тронул.

И вдруг её отчаянная борьба тут же прекратилась.

— Лжёте. — Налитые кровью глаза сверкнули, и она указала вниз. — Это вы сделали, дядя.

Я слежу за её взглядом и вижу, как по бледной внутренней стороне бедра струится алая кровь.

Это я… сделал?

Выходит, тот мерзавец, которого я мечтал убить, — я сам?

Эдвин подозревал каждого мужчину, но только не себя. Ведь в его сердце никогда — ни на миг — не возникало порочной мысли о ней.

Сознание, что преступником оказался именно он, обрушилось с такой силой, что тело ослабло. В этот миг Жизель вырвалась и поползла прочь по лужице крови.

Пф.

В этот момент я услышал смех в своих ушах.

— Нет!

Его рука сама собой вытянулась и схватила Жизель за щиколотку. Девочка, не в силах вырваться из руки, которая не слушалась воли Эдвина, обернулась и с налитыми кровью глазами проклинала его.

— Ты — дьявол. Я расскажу всему миру.

Эдвин Экклстон приютил на войне сироту и вырастил её, а потом изнасиловал. Притворялся ангелом, а оказался дьяволом. Что с него взять: всего лишь пёс Экклстон. Нет, он самый мерзкий пёс из всех Экклстонов.

Так весь мир будет тебя клеймить. Вот так, вот так…

Некто невидимый заговорил издевательским шёпотом.

Не страшно тебе?

Даже если бы весь мир тыкал в него пальцем, он бы не испугался. Единственное, что внушало ужас, — это презрительный взгляд Жизель.

Неразборчивый шёпот зашевелился где-то рядом, и вместе с ним угас взгляд Жизель. Перед глазами всё померкло.

— Угх…

Ему казалось, что собственное тело вот-вот перестанет ему принадлежать, но в ту же секунду глаза распахнулись. Над головой простирался знакомый потолок спальни. Эдвин выдохнул с облегчением, но мысль, мелькнувшая в ту же секунду, заставила его резко подняться.

А что, если он взял моё тело, побродил вокруг, а потом вернулся в постель и притворился спящим?

Проверить это можно. Эдвин обратился к плотно закрытой двери:

— Пол, ты не слышал, чтобы я пытался выйти или в комнате что-то двигалось?

— Нет, никак нет, Ваша Светлость, — отозвался один из слуг, который, думая, что у хозяина начался лунатизм, дежурил каждую ночь у его двери.

— Ха-а…

Он шумно перевёл дух и провёл рукой по лицу. Ладонь тут же оказалась липкой от холодного пота.

Опустив взгляд на собственную руку, Эдвин внезапно понял: влажной была не только она. Приподняв одежду на бёдрах, он сдавленно прошипел сквозь зубы ругательство:

— Мерзкая пиявка, ублюдок поганый…

Эдвин всё понял. Этот сон родился не от тревоги — его породил демон, поселившийся в голове.

Не насытишь меня сам — я сорвусь на той девочке, что так тебе дорога.

Вот он шантаж.

Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так.

Звук секундной стрелки стал невыносимым. То ли из-за нервов, доведённых до предела, или же во всём виноваты стены убогой гостиницы, где даже часы звучали как дешёвый хлам?

Грохот локомотивного гудка за окном заглушил навязчивый стук секунд. Эдвин отвёл взгляд от часов и уставился на окно, завешанное ветхой занавеской. По ту сторону находился главный вокзал.

Дешёвая гостиница напротив вокзала.

Место, куда захаживают лишь случайные люди и где никто не запоминает новые лица.

Нищий квартал в самом сердце города, так что встретить здесь знакомых было невозможно.

И всё же на нём были очки, чтобы скрыть лицо, — а теперь он снял их и, зажав пальцами ноющие виски, прислушался к раздражающему тиканью.

Тук-тук.

В дверь его номера постучали.

Это наверняка Лойс.

Я поднимаюсь, и старое кресло стонет, как дряхлый старик. Вдруг стало любопытно, не будет ли скрипеть так же громко и кровать, такая же ветхая на вид.

Единственным утешением могло служить то, что мне самому не придётся слушать этот омерзительный звук.

Он посмотрел в дверной глазок и сразу же открыл дверь.

— А, здравствуйте.

Перед ним стоял не Лойс, а незнакомая молодая женщина, но Эдвин не удивился. Лойс разыскал и привёл её.

Иностранка, слепая, даже простого приветствия на мерсийском языке сказать не может. Значит, она никогда не узнает лицо герцога Экклстона из газет или телевизора и не станет разносить слухи о том, что её купил именно он.

И, скорее всего, эта женщина без венерических болезней.

Эдвин не давал Лойсу прямого указания, но тот не мог привести женщину, которая занесла бы заразу главе рода, лишённому наследников. Тем более, как личный камердинер, он долгие годы был рядом с прежним покойным герцогом.

Прежний герцог и старший брат Эдвина, Чарльз Экклстон, жил, как подобает мужчине из рода Экклстонов, — распутной жизнью.

Казалось, что к концу своих двадцати он наконец обрёл настоящую любовь и оставил за плечами безрассудные блуждания… Но Чарльз сунул в рот пистолет и нажал на курок.

Потому что расплата за разгульность настигла его: сколько бы денег он ни тратил, сифилис вылечить не удалось, а возлюбленная, от которой он был без ума, отвергла его предложение руки и сердца.

Эдвин не сочувствовал брату.

Из-за своей жалкой участи он покончил с собой? Но ведь эта участь — всего лишь его расплата за содеянное?

Эдвин и раньше не жаловал подобный уклад, но после этого возненавидел проституцию до тошноты.

— Заходи.

И всё же я впустил проститутку в гостиничный номер.

В конце концов, я сдался этой ничтожной пиявке.

Не то чтобы я сдался без борьбы.

Я расспрашивал профессора Флетчера, пробовал лекарства, которые, как говорили, подавляют влечение, даже прибегал к народным средствам. Но ничто не остановило гнусные угрозы того ублюдка в моей голове.

Когда кошмары стали повторяться, Эдвин почувствовал опасность.

Нужно отправить Жизель туда, где мои руки её не достанут.

Но стоило мне так решить, как паразит в мозгу насмешливо фыркнул. Смысл был ясен: одними её изгнанием дело не решится.

Вовсе не обязательно, чтобы она была именно той.

Он нацелился на Жизель лишь потому, что до неё проще всего дотянуться.

Этот демон, если я не исполню его прихоти, схватит любую женщину, что окажется под рукой, и, словно кобель в течке, будет насиловать её, лишь бы утолить похоть.

Стать демоном, насилующим женщин, хуже, чем превратиться в скотину, что покупает их.

В конце концов, чтобы избежать худшего, Эдвин выбрал неприятный, но всё же меньший грех.

Щёлк.

Он закрыл дверь на замок и обернулся. Впервые оказавшись в подобной ситуации, Эдвин не знал, что ему делать.

Разумеется, он понимал: женщину, которая не видит, придётся вести за руку. Но целью этого пути была кровать, поэтому сама мысль вызывала у него отвращение.

Пока Эдвин боролся с отвращением, женщина уже, ощупывая пространство тростью, нашла кровать и села на её край. Казалось, она была привычна к подобным обстоятельствам.

Она тихо уставилась в пустоту, ожидая его.

— Ха-а… — с долгим вздохом Эдвин подошёл ближе и сунул руку во внутренний карман пиджака.

На этот раз в ладони оказался не коробок с мятными леденцами, а жестяная баночка иного рода.

— Держи.

Даже не зная слов, женщина поняла смысл. Приняв баночку, она открыла её и на ощупь пересчитала три свернутых латексных кольца. Потом кивнула.

Уж лучше довериться случайной проститутке, чем ему.

Но недопонимания между людьми, не говорящими на одном языке, неизбежны. Женщина, решив, что Эдвину нужно, чтобы она сделала всё сама, положила ладонь ему на бедро и стала медленно подбираться вверх.

— Хватит.

Он оттолкнул её руку и отвернулся.

Скрип.

Старое кресло застонало, принимая его крепкое военное тело. Женщина, оставшаяся в стороне, моргнула в замешательстве.

Это не моё дело и не её дело.

Теперь всё зависит от тебя.

Эдвин, подперев лоб кончиками пальцев, смотрел на сидевшую на кровати женщину и мысленно шептал:

Сегодня это тело твоё. Делай с ним что хочешь.

Добровольно отдать себя оккупанту… Для военного подобное унижение было особенно горьким. Эдвин зажмурился, словно пленный, ожидающий казни.

Я поклялся себе, что не пойду по стопам отца и брата, что именно на мне закончится позор рода. И хотя бывало нелегко устоять, эту клятву я никогда не нарушал.

И всё же теперь, вынужденный чужой волей, он оказался низведён до того, что ненавидел более всего: до развратного пса Экклстонов.

Шорох.

Слыша, как женщина стаскивает одежду, Эдвин сжал кулаки. Отныне этими руками он больше никогда не сможет держать Жизель за руку.

Как он посмеет прикоснуться к ней грязными руками?

Пф.

Презрительный смешок пронзил мозг, как пуля.

Наконец-то явился.

Эдвин тяжело вздохнул, готовясь к тому, что сейчас послышится шёпот.

Поздней ночью такси остановилось у таунхауса семьи Экклстонов.

— Здесь, мисс?

— Да. Спасибо.

Пока Жизель расплачивалась за поездку, из дома выскочил слуга и распахнул дверь.

— Добро пожаловать, мисс Бишоп.

— Благодарю.

В тот же миг позади затормозило ещё одно такси. Слуга вытянул шею, посмотрел туда и тут же бросился открывать дверь. В окне она увидела пассажира — дядя.

— Дядя.

Она видела его утром, но почему-то теперь, поздно вечером, встреча показалась особенно радостной. Жизель подбежала к нему, когда он вышел из машины.

— Хорошо съездили?

Куда именно он ездил — я не знаю.

— Ах… Жизель. Э-э… да.

Неужели то, что мы вернулись домой одновременно, так уж удивительно? Дядя выглядит непривычно растерянным.

— Ты только сейчас приехала? — спросил он, глядя вслед уезжавшему такси, на котором она добралась до дома.

— Да.

— Почему так поздно?

— Засиделась с подругами и не заметила, как время пролетело.

Жизель возвращалась с вечеринки, устроенной одной наследницей, её бывшей одноклассницей по Фуллертону. Раньше девица ни разу не говорила с Жизель, а теперь, после выпуска, то и дело звонила, осыпала приглашениями почти каждый день.

На самом деле, после выпускного бала и церемонии, где показался дядя, Жизель оказалась предметом повышенного интереса не только у неё. Так что ей даже не нужно было нарочно ходить на свидания или браться за работу — вполне можно было изображать из себя «слишком занятую, чтобы уделять внимание даже дяде».

— Мужчин там не было. Так что можете быть спокойны.

— А водитель такси — не мужчина? Впредь, если возвращаешься после заката, звони дворецкому, пусть пришлёт машину. Больше никаких поездок в одиночку.

— Хорошо.

Дорога от ворот к парадному входу была настолько широкой, что трое могли идти рядом. Но дядя жестом велел Жизель идти первой.

— Мисс Бишоп?..

Стоило ей войти в освещённый холл, как навстречу вышел мистер Лойс. Он, как и дядя, заметно растерялся, увидев её.

— Каким образом вы вернулись вместе?

— Мы столкнулись перед домом, — ответил дядя, входя следом за Жизель.

Но где же ты был? Почему выглядишь не так, как обычно?

Дома он мог позволить себе непринуждённый вид, но выходя на люди, всегда аккуратно зачёсывал волосы с помадой. Сегодня же волосы лишь приглажены рукой. И пиджак, что он сейчас отдает слуге, я вижу впервые.

Жизель и вправду боготворила своего дядю, но не была безумной поклонницей, чтобы наизусть помнить весь его гардероб.

Однако в том, что этот пиджак чужд его привычному стилю, она готова была поклясться даже своим зачислением в Кингсбридж. Он был слишком прост и дешев для него.

— Дядя, где вы были? — не удержалась она.

Звяк!

Из пиджака, который принимал слуга, выпала жестяная коробочка. Ударившись о пол, она раскрылась, и наружу выкатились вовсе не мятные драже.

Презервативы?..

Три латексных кольца замерли на полу, и вместе с ними застыли все четверо человек.

— Про… прошу прощения, Ваша Светлость, — первым заговорил слуга.

А первым пришёл в движение дядя: собрал всё одним резким движением и, не сказав ни слова, направился к лестнице.

Дядя… неужели?..

Жизель не могла отвести глаз от его спины, пока он поднимался на второй этаж. Шаги его казались спокойными, но затылок предательски пылал, налившись багрянцем.

Вы встречались с женщиной? Причём… в постели?..

Губы Жизель, только что безжизненно опущенные, вдруг дрогнули и изогнулись вверх.

Раз. Два. Три. Ни одного пробела.

Она вспомнила тот миг, когда из банки вывалилась россыпь отвратительных колец.

Проклятая жестяная коробочка хрустнула в его кулаке. Уже на пороге спальни Эдвин замахнулся, чтобы бросить её в стоявшее в углу мусорное ведро, но в последний миг рука остановилась в воздухе.

Тук.

Изуродованная коробка из-под презервативов исчезла в ящике прикроватной тумбочки. Эдвин рухнул на край постели и закрыл лицо ладонями.

— Ха… чёрт…

Следом вошедший в спальню Лойс смотрел на хозяина с откровенным состраданием.

Разве не этот человек всегда был безупречно чист в вопросах женщин, почти до маниакальной щепетильности? Разве не он смотрел на тех, кто продавал себя, как на отвратительный сброд? А теперь — сам опустился до того, что всю жизнь презирал. И, хуже всего, это увидела мисс Бишоп. Как ему теперь не казаться самому себе грязным?

— Милорд, мисс Бишоп наверняка не знает, что это такое.

— Нет. Она знает.

Это случилось, когда девочка жила вместе с его отрядом. Как-то раз военным раздали средства контрацепции. Жизель, увидев коробку, приняла её за жвачку и приставала с просьбой дать и ей. А потом, видно, наткнулась на один из неосторожно брошенных кем-то экземпляров и открыла его. С того дня она долго не отходила от Эдвина, боясь мужчин, которые брали у офицеров «эти вещи».

Жизель рассказывала, что в её деревне они валялись повсюду, оставленные солдатами, и прекрасно знала, для чего они предназначены.

— Но ведь теперь мисс Бишоп взрослая, — мягко возразил Лойс. — Она поймёт.

Хотя выражение её лица было, конечно, ошарашенным.

Но в конце концов, наивная девушка наверняка решила, что милорд просто познакомился с красивой женщиной и вернулся после приятного свидания. Лойс не слишком тревожился. Куда больше его заботило другое: не стоит ли позаботиться о том, чтобы заткнуть рот той самой женщине, которая была рядом с герцогом?

Лойс служил прежнему герцогу Чарльзу и, к своему несчастью, достиг мастерства в одном весьма щекотливом ремесле — улаживать последствия любовных похождений своего хозяина.

Разве мог он предположить, что однажды придётся применить этот опыт и к самому Эдвину Экклстону?

— Ничего не случилось, милорд?

— Ничего.

— Что?..

Вот уж действительно неожиданный ответ.

— Мерзавец так и не появился.

Эдвин устало провёл ладонью по осунувшемуся лицу и горько усмехнулся.

Хочешь, чтобы я это сделал сам?

Да ни за что. Поэтому он до самой ночи просто сидел и сверлил взглядом ту проститутку.

После первой неудачи он ещё не раз наведался в дешёвые гостиницы, вызывал ту женщину, но человек, что грозил и требовал плотских утех, так ни разу и не показался.

В итоге первой сдалась, как ни нелепо это было, женщина. Сутенёр передал Лойсу её слова: этот господин только и делает, что сидит напротив и целый день смотрит, от этого жутко не по себе и она больше не придёт. Что ж, в этом они с Эдвином были едины.

Чего же ты добиваешься, сумасшедший?..

Однажды Эдвин не выдержал. На предплечье, где давно затянулись порезы, он вывел новую рану.

Скажи, что ты хочешь.

Говорят, Эдвин Экклстон изнасиловал сироту, которую подобрал и воспитал после войны. Ангел притворялся дьяволом. В итоге и он оказался всего лишь кобелём рода Экклстонов. Нет — самым зверским из его псов.

Весь мир будет так тебя клеймить. Ох, ох…

Не страшно тебе?

Нужно заставить замолчать Жизель Бишоп. Правда?

Способов заглушить чей-то голос полно, но есть только один по-настоящему надёжный.

Убить.

Ответ на выведенное на предплечье послание так и не пришёл.

Эдвин хотел узнать через профессора Флетчера, но незваный гость перестал являться даже во время сеансов.

— Понимаю, звучит нелепо… но он избегает меня? — спросил Эдвин, когда паразитирующая личность так и не появилась четвёртую встречу подряд.

— Оснований для этого вроде нет… Хм. А что, если, встретившись с женщиной впервые, он просто смутился, а признать это гордость не позволила? У неопытных мужчин такое нередко случается, — задумчиво проговорил профессор, затянувшись трубкой.

Затем добавил ещё одну версию:

— Или же, милорд, мистер Лоренц попросту захотел подшутить над вами. Ему доставило удовольствие смотреть со стороны, как вы мучаетесь.

— Если так — то это даже к лучшему… — пробормотал Эдвин.

Но если нет? Его всё чаще терзало смутное предчувствие: может статься, что вожделение той твари куда глубже и темнее, чем кажется.

— И всё же… трудно поверить в такой стремительный прогресс. Но если он и дальше не будет появляться — замечательно. Это станет первым в истории случаем столь быстрой ликвидации личности, — профессор не скрывал воодушевления. — Жаль только, что в таком случае мы никогда не узнаем, как это произошло. Для исследователя это, признаться, досадно.

А ведь всё, что сделал Эдвин, — перестал упираться и позволил дьяволу дергать за верёвочки.

В то время как профессор уже мысленно праздновал победу, Эдвин не позволял себе расслабиться. Но всё же, словно и впрямь растворившись, та тварь хранила тишину.

Ему больше не снились кошмары о Жизель, где она называла его дьяволом и осыпала проклятиями. Он сам перестал просыпаться с отвратительным жжением внизу живота.

И это было не единственное, что исчезло. Пропали те странные, бессмысленные шёпоты; затихла навязчивая солдатская песня; больше не слышалось издевательское хмыканье, которое иной раз перекрывало его собственные мысли.

Так, в полном молчании, минул целый месяц.

Лето, которое он провёл в ожидании худшего, обернулось пустой тратой времени: ничего не случилось.

Встреч с профессором стало меньше, а Эдвин понемногу возвращался к прежней жизни. Он вновь начал общаться с людьми и больше не пытался отдалять от себя Жизель.

Он корил себя, что поступал с ней холодно. И потому, когда подвернулся шанс всё исправить, тишина дьявола оказалась для него истинным подарком судьбы.

— Через несколько дней ты станешь взрослой. Как бы хотела отпраздновать? — спросил он, надеясь, что в такой особенный день девочка захочет чего-то не менее необычного.

— Я хочу провести его в Темплтоне.

Но желание Жизель оказалось на удивление скромным.

— Вместе с вами, дядя… Можно?

Эдвин понял: именно он виноват в том, что её мечты стали столь малыми. Она всё ещё помнила его слова о том, что должна ехать одна.

— Разумеется, я поеду с тобой. Как же я смогу праздновать твой день рождения без тебя?

Жизель расцвела, словно цветок под лучами солнца. Этот сияющий свет прогнал тень тревоги из его сердца.

К тому же профессор как раз уехал в летний отпуск, а значит, у Эдвина не было причин задерживаться в Ричмонде. Тем более, в поместье его ждали дела. Всё складывалось как нельзя лучше.

— Но всего лишь Темплтон?

Эдвину запоздало пришло в голову: а что, если всё-таки исполнить то заветное желание, о котором Жизель говорила с таким блеском в глазах — отправиться в далёкое путешествие? Но было слишком поздно. До начала учёбы в Кингсбридже оставалось всего каких-то десять дней.

— Для меня главное — чтобы вы были рядом. Куда бы мы ни поехали.

— И для меня, — мягко ответил он.

Так Эдвин сел в поезд вместе с Жизель, чтобы отметить её день рождения в фамильном поместье Экклстонов — в Темплтоне, единственном доме, который он называл своим.

Привезти её туда несколько лет назад было самым верным решением в его жизни.

Но тогда он ещё не знал: решение, принятое летом, когда девочка становилась взрослой, станет для него роковой ошибкой, о которой он будет ещё долго жалеть.

Небольшая сельская станция почти не изменилась за четыре года: лишь жестяная крыша да табличка с надписью «Темплтон» покрылись лёгкой ржавчиной.

Старинная деревушка и бескрайние золотые волны пшеницы, тянувшиеся вдоль дороги, выглядели точно так, как запомнила Жизель.

Когда поля остались позади, выросли целые ряды подсолнухов, каждый разного роста, и все они уставились на Жизель своими круглым жёлтыми лицами.

Дорога стражей.

Так когда-то маленькая Жизель нарекла путь, ведущий от деревни Темплтон к имению Экклстонов. Ведь стоило миновать хаотичный дозор подсолнухов, как вдоль дороги вырастали величественные платаны, выстроенные в стройный ряд, словно королевские гвардейцы.

Верные великаны воздвигали над дорогой густой зелёный шатёр. Стоило распахнуть окно и впустить ветерок, как августовский зной вместе с палящим солнцем отступал.

— Держи шляпу.

Когда Жизель высунулась в окно, дядя, сидевший рядом и задумчиво опершийся подбородком о ладонь, протянул руку и придержал её соломенную шляпку. Это тоже не изменилось за прошедшие четыре года.

Прим. пер. Платаны — это большие деревья с широкой кроной и гладкой, местами шелушащейся корой, напоминающей мрамор. В Европе их часто сажали вдоль дорог и на площадях: они создают густую тень, а стройные ряды платанов выглядят почти как колоннада.

Дядя никогда не отчитывал её за то, что она высовывается в окно. В этом просто не было нужды.

В прежние времена, когда вместо автомобилей ездили кареты, рыцари обязаны были сопровождать огромные экипажи с обеих сторон. Дороги прокладывали такими широкими, что по ним могли бежать рядом сразу четыре лошади. Так что даже если высунуться наружу по пояс, задеть что-то было решительно невозможно. Разве что выпасть.

— Упадёшь из машины — сама пешком дойдёшь, — предупредил дядя.

Жизель послушно втянула плечи обратно в салон. Но удержаться и не тянуться наружу ей было всё труднее: где-то впереди уже должен был показаться их пункт назначения.

Вижу!

Стоило машине вырваться из-под кроны платанов, как на горизонте поднялся величественный фасад здания, будто сияющее солнце взошло над равниной.

То было поместье Темплтон рода Экклстонов.

У герцогов Экклстонов имелись десятки особняков и вилл по всему континенту, но единственным местом, которое дядя называл домом, было именно родовое поместье, где он родился и вырос.

Пожалуй, поэтому и для Жизель настоящим домом всегда оставался только Темплтон.

Высоченные ворота, будто пронзающие небо, медленно распахнулись, приветствуя хозяина. Жизель поспешно втянула голову в салон ещё до того, как они въехали внутрь.

Перед парадным входом, по обе стороны до самого фонтана, выстроилась шеренга слуг. Она не могла позволить себе показаться перед ними десятилетней девчонкой, болтающейся в окне.

Пока автомобиль огибал фонтан размером с пруд и направлялся к крыльцу, Жизель проезжала мимо нескончаемого ряда прислуги, склонявшей головы в почтительном поклоне. Каждый раз это зрелище поражало её своим величием.

Если сейчас от него захватывает дух, то что же говорить о первом впечатлении? Тогда она, не ведая стыда, таращилась во все стороны с разинутым ртом, пожирая глазами всё сразу.

А потом едва не лишилась чувств от слов дяди:

— С сегодняшнего дня это твой дом.

— Вы называете это домом?..

Да ведь это не дом… а настоящий дворец.

В тот день, когда в лагерь ворвалась новость о перемирии и весь гарнизон утонул в праздничном веселье, Жизель и представить не могла, что дядин дом окажется дворцом.

Она помнила тот день до мельчайших деталей — даже треск старого радиоприёмника, из которого зачитали текст декларации о перемирии.

Солдаты вытаскивали из тайников припрятанные пайки и отмечали событие, а она смотрела на них сквозь окно, потом подняла взгляд на дядю, стоявшего рядом.

Он, заметив её пристальный взгляд, отвёл глаза от происходящего за стеклом и спросил:

— Что такое?

В одной короткой фразе слышалась чистая, неподдельная радость. Дядя был так же счастлив, как и солдаты за окном. Казалось, что я одна тревожилась, тогда как для всех остальных известие о конце войны стало поводом для ликования.

— Хочешь что-то сказать? — спросил он.

Я сглотнула тревогу и, собравшись с духом, дерзко вымолвила:

— Дядя, а куда мы теперь пойдём?

— Домой, конечно.

— Домой?..

В тот миг мне показалось, что он собирается вернуть меня в опустевший дом на родине, в ту самую призрачную деревню, где больше никого не осталось. От этого в груди похолодело.

— Не хочешь? Если мы пойдём в мой дом, то тебе никогда больше не придётся голодать, мёрзнуть или дрожать от страха.

— В… в ваш дом?

Неужели удача снова улыбнулась мне? Я не могла поверить. И, вспоминая, как тогда растерянно заикалась, сбросив всё своё нахальство, до сих пор краснею.

Дядя решил, что я переспрашиваю от нежелания. И начал добавлять всё новые и новые доводы — хотя для меня самого его присутствия, еды и тёплого, безопасного жилья хватило бы с избытком.

— Дом у меня огромный, в нём множество комнат, есть лошади… э-э, что ещё девочкам нравится? Ах да, красивые цветы, фонтаны, пианино. И вкусное угощение можно есть в любое время…

Вдруг он резко замолчал, нахмурился — я даже подумала, что он прикусил язык.

— Слушай, я прямо как похититель какой-то. Впрочем…

Он опустился на одно колено, чтобы встретиться со мной взглядом, и, как настоящий рыцарь, протянул руку:

— Наталия, пойдёшь со мной?

— Конечно! Конечно, пойду! Куда угодно!

Я помню, как меня переполняло счастье. Я подпрыгивала на месте, словно щенок, а потом кинулась прямо в его объятия.

А уже через несколько дней, когда я держала дядю за руку и впервые увидела дом, о котором он говорил, меня едва удар не хватил.

Неужели дядя… такой богатый?!

Среди солдат, одетых в одинаковую форму и получавших одинаковые пайки, различия в чинах бросались в глаза, но не в достатке. И всё же дядя выделялся из всех — и не только потому, что был до нелепости красив.

— Ты что, не знала, что майор страшно богат? От него прямо свет исходит. Вот что значит истинная порода и благородство, малышка.

Солдаты смеялись, когда говорили так. Я тогда лишь подумала: «Значит, он богат», — но не понимала, насколько.

— Ух ты, дядя, вы что, сами войну остановите? Здорово!

Когда он вошёл в состав делегации Мерсии на переговорах о перемирии, я по-детски решила: если он смог остановить бойню в Розеле, то, конечно, сможет остановить и войну.

— Эй, малявка, он ведь Экклстон.

— Ты что, даже про Экклстонов не слышала?

— Экклстон — это же его фамилия.

— Ты правда не понимаешь, кто он?

— Ну, я знаю, что майор выше капитана…

— Да не в этом дело! Чёрт, да ты и сама не понимаешь, какую рыбу поймала!

Тогда я ничего не поняла.

— Экклстоны — это герцоги, девочка.

Но откуда я могла знать? Я ведь росла в захолустье, где не было ни газет, ни радио, и никогда не слышала о герцогах Экклстонах.

— Что, майор… аристократ?!

— Аристократ? Да он не просто аристократ. Их род — бывшая королевская династия, знать из знати.

Только услышав это от солдат, я поняла: Экклстоны когда-то были королевским домом, и даже теперь их власть и влияние так велики, что их приглашают за стол переговоров о мире.

Но понять и осознать — разные вещи.

В её родных краях, где и землевладелец был не богаче батрака, не могло быть никаких аристократов. Для Жизель дворяне и королевские особы были существами не из этого мира — вроде драконов из сказок, что бабушка рассказывала на ночь.

Поэтому даже когда она слышала, что дядя — голубых кровей, эти слова не имели для неё настоящего веса. Что это значит и насколько велико его положение, до конца не доходило.

Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Ах… дядя ведь совсем из другого мира, да?

Дом, больше похожий на дворец, был только началом. Стоило Жизель шаг за шагом погружаться в новую жизнь, она раз за разом переживала потрясение, будто проваливалась в чужую реальность.

Почему у каждого своя комната? Почему кровать только для одного? Мне что, можно спать на ней одной?

Дочь бедного арендатора, привыкшая делить двуспальную кровать ещё с тремя младшими детьми, долго не могла осознать, что теперь у неё есть огромная постель, только её.

Есть человек, который стирает за тебя? А другой ухаживает за садом? Горничная ещё и помогает одеться? Волосы причёсывает?

Самым удивительным было то, что для каждого дела находился отдельный человек.

Тогда, может, есть кто-то, кто и суп за тебя ест?

Такого не оказалось, но нашёлся человек, который открывал ей двери.

— Добро пожаловать, герцог, мисс Бишоп.

Машина остановилась у парадного входа. Слуга распахнул дверь, и управляющий с величайшей почтительностью склонился в приветствии. Жизель оперлась на руку в ослепительно белой, без единого пятнышка, перчатке и вышла.

Даже слуги в этом доме были одеты лучше, чем самые богатые землевладельцы её деревни, и лица их словно светились изнутри.

Поэтому поначалу Жизель чувствовала себя скованно. В её глазах они стояли куда выше, чем сельские хозяева, а ведь эти почтенные люди относились к дочери бедного батрака как к принцессе.

Неужели они не знают, что я родом из Розеля?

Нет, дело было не в этом. Просто в стенах герцогского дома действовали иные законы. Стоило ступить за ограду — и прошлое социальное положение теряло всякий смысл. Здесь о твоём статусе говорило лишь то, как сам герцогский род относился к тебе.

— Добро пожаловать, мисс Бишоп, — обратилась к ней экономка, миссис Сандерс, когда они вошли в главный корпус.

— Мы рады вас видеть, — добавила она.

Радостно раскрасневшаяся горничная протянула Жизель букет в знак тёплого приёма. И тут же знакомые лица со всех сторон окружили её с приветствиями.

— Давно не виделись, мисс Бишоп!

— Здравствуйте! Как же давно это было.

— Когда вы уезжали, были совсем девочкой, а теперь — взрослая леди. Сначала мы подумали, что герцог привёз какую-то незнакомую даму, а не мисс Бишоп.

— Боже мой, так ведь прошло почти четыре года! Как же здесь было пусто без вас. Мы думали, хоть на каникулы приедете. Почему же вы не приезжали?

Потому что без дяди Темплтон никогда не был моим домом.

Жизель выбрала не правильный, а достойный ответ:

— Стоит разок побывать в раю, и возвращаться в ад с его экзаменами и провалами уже не хочется.

— Как вам жилось в интернате, мисс?

— Благодаря вам — хорошо. Я всегда делила с подругами те сладости и торты, что вы присылали на праздники, и мы были бесконечно благодарны.

Кухонные горничные сложили руки и с гордостью улыбнулись. Лишь старшая экономка, что стояла на шаг позади и украдкой следила за лицом герцога, мягко вмешалась в разговор:

— Поздравляю вас с тем, что поступили в Кингсбридж лучшей по конкурсу, мисс Бишоп.

Эти слова вызвали восторженный шёпот у собравшейся прислуги: кто-то прикрыл рот ладонью, кто-то ахнул вслух. В тот же миг улыбка герцога заметно просветлела.

Герцог всегда выглядел холодноватым, но никогда не казался мрачным человеком. И всё же после второго похода на войну он вернулся таким, словно его окутала тьма.

На этот раз он привёз с поля боя не ребёнка… а что?

Эта война отличалась от событий в Свонлейке. То был локальный конфликт, а здесь пламя разрослось в полномасштабное сражение и длилось целых четыре года.

Причиной всему стала смена власти в Констанце, перевернувшая политический расклад. Те, кто сидел за столом переговоров во времена Свонлейкского инцидента, были связаны друг с другом кровными и брачными узами: стоило пройти по цепочке в несколько имён — и оказывалось, что все они из одной семьи. Но прежних власть имущих вычистили, и на их место пришли чужаки.

Новая верхушка Констанца даже во время войны не соблюдала вековые традиции уважения и этикета среди правящей знати.

Наиболее наглядным примером стало то, что они удерживали в плену главу рода Экклстонов — человека, родственные связи которого тянулись от королевских домов до влиятельнейших фамилий всего континента, — и до конца отказывались его отпустить.

Война калечит не только тела, но и души.

Какие шрамы оставила жизнь в плену в сердце герцога? Вернувшись, он отвернулся от главного здания, где прожил всю жизнь, и затворился в отдельном крыле.

Даже число и время визитов прислуги туда были строжайше ограничены. Так что даже я, старшая экономка, подолгу не могла его увидеть — бывало, по нескольку дней подряд.

«Говорят, в армии Констанца был какой-то безумный доктор, ставивший опыты на пленных. То ли животной кровью людей колол… Может, и вампирской тоже?»

Юную горничную, что осмелилась пустить слух, будто герцог скрывается потому, что превратился в вампира, сурово наказали. Более того, всем строго велено было держать язык за зубами и не разглашать даже сам факт его затворничества.

Хотя миссис Сандерс, управлявшая вместе с дворецким целой армией слуг поместья Темплтонов, внешне держалась стойко, в глубине души и она тревожилась о переменах в герцоге.

— Значит, в Кингсбридже вы станете однокурсницей самой королевы. Невероятно!

— Я слышала, туда поступить труднее, чем нитке пройти сквозь игольное ушко. А вы ещё и лучшей оказались?

Служанки подхватили и раздули в целое пламя искру, брошенную старшей экономкой. Лицо герцога осветилось ещё ярче. И чтобы не дать их восторгам угаснуть, он сам подбросил полено в этот огонь:

— Она и Фуллертонскую академию с отличием закончила.

— Боже милостивый!

— Да вы гений, мисс Бишоп!

Миссис Сандерс, которая в иной раз непременно осадила бы девиц за пустое причитание, на этот раз лишь облегчённо наблюдала за ними.

И впрямь ловко справляется со своей ролью.

Это мысленное восхищение предназначались не горничным, а той самой девушке, которой герцог так дорожил.

Его единственным светом.

— Я с самого начала поняла, что мисс Бишоп — гений. — Старая горничная смахнула морщинистой рукой слёзы на глазах. — Ещё когда она только приехала… такая разумная, собранная, я сразу решила: вырастет большая особа.

Именно она первой увидела ту десятилетнюю девочку, что, улыбаясь, уходила в школу, а по возвращении домой и плакала в одиночестве.

По крайней мере в стенах герцогского дома Жизель не презирали за то, что она из Розеля. И дело было не только в том, что герцог велел относиться к ней как к своей гостье.

Даже у слуг, привыкших безоговорочно повиноваться приказам хозяев, есть сердце. Те, кто веками служил Экклстонам и гордился этим родом так, что их гордость могла затмить самих аристократов, ничем не отличались от прочих. Естественно, что они поддались жалости к сироте, детской наивности и очарованию маленькой девочки.

Думаю, и герцог точно так же пал перед её чарами.

С тех пор как скончалась герцогиня Роксворт, в этом доме не рождалось ни одной девочки. А в последние тридцать лет — и вовсе ни одного ребёнка.

Прежний герцог, Чарльз, не женился и долгие годы странствовал по миру. После смерти их родителей, старших герцога и герцогини, в этом особняке остался жить лишь юный лорд Эдвин — нынешний герцог.

Когда-то и он был обычным ребёнком. Но это длилось недолго. В то время как другие в бурю подростковых лет швырялись эмоциями на весь дом и устраивали хаос, его душа словно миновала и грозы, и отливы.

Не живущий, а лишь существующий.

Так описала его бывшая старшая экономка, свекровь нынешней служанки миссис Сандерс. Будто засохшее дерево, он стоял на месте, не устремляясь никуда дальше.

В те годы, когда в поместье жил один лишь юный Эдвин, оно больше напоминало монастырь…

«Чувствую себя смотрителем музея».

Когда разразилась катастрофа в Свонлейке и единственный хозяин поместья ушёл на войну, слуги шутили между собой, что дом и вправду превратился в музей. Но миссис Сандерс не могла отнестись к этим шуткам легко.

Шутка ведь когда-нибудь может обернуться правдой.

В те годы во главе рода стоял хозяин, которому приписывали распутство. Астрономические богатства могли в одночасье обернуться долговой ямой.

А куда вероятнее — в одночасье могла оборваться династия.

Тогдашний герцог Чарльз Экклстон и его единственный наследник-брат Эдвин Экклстон были холосты. Если бы оба погибли, титул и земли перешли бы к дальней боковой ветви.

Станет ли чужак дорожить историей и традицией Темплтона?

Большой особняк подобен ручному льву: великолепен, но бесполезен, и содержание его пожирает несметные средства. Если нет любви и привязанности, то такого зверя неизбежно продают.

И продать-то будет некому: чем дольше держишь, тем больше убытков. Новый хозяин постарается как можно скорее избавиться от этой обузы.

Не исключено было, что особняк отдадут в дар какому-нибудь благотворительному обществу — и он превратится в музей, куда любой сможет войти за несколько пенсов.

Миссис Сандерс всё больше захлёстывало отчаяние: дом, в котором прошла половина её жизни, грозил превратиться в мёртвый пережиток прошлого.

— Познакомьтесь. Это Наталия Рудник. Отныне она будет жить здесь. Относитесь к ней как к моей гостье.

Но хозяин вернулся живым. И не один.

— З-здравствуйте… Меня зовут Наталия.

Девочка, такая крошечная, что могла спрятаться за спиной герцога, принесла с собой перемены огромного масштаба.

Что с того, что она не принадлежала к их роду? Стоило поселиться в доме живому, растущему ребёнку — и стрелки, застывшие на циферблате, вновь пошли вперёд.

В этом месте всё и всегда было строго подчинено правилам — хозяева и слуги, каждый на своём месте.

— Миссис Сандерс, где за столом на завтрашнем ужине лучше посадить мисс Рудник?

— Пойду спрошу у его светлости, подождите.

Но девочка, ни к одной стороне не принадлежащая и чуждая всем правилам, постоянно создавала новые исключения. А от этих малых исключений рождались большие перемены.

— Его светлость решил устроить праздник в честь одиннадцатилетия мисс Рудник: в этот день сад откроют для местных жителей. Вам же позволено привести детей и внуков — такова его воля.

Ничто неподвижное не живёт. Это касалось и человеческих сообществ. Дом, который будто умер, вдруг ожил.

Словно высохшее дерево пустило новые ветви.

Жизнь герцога, застывшая в однообразии, обрела переменчивость, а его ровные, едва заметные эмоции начали подниматься и опускаться вместе с девочкой, что никогда не сидела на месте.

— В дом, где живёт ребёнок, привёл шлюх?! Чарльз Экклстон, ты окончательно потерял человеческий облик? Не желаю слушать жалких оправданий — убирайся со своими бабами в «Золотую Орхидею»!

Он умел улыбаться, но миссис Сандерс видела впервые, чтобы господин так яростно кипел от гнева.

Значит, однажды и на этом сухом дереве распустятся цветы, и появятся плоды.

Впервые она смогла представить себе день, когда время в особняке потечёт вперёд не благодаря посторонним, а вслед за новым хозяином.

Всё это — благодаря маленькой девочке.

Служанки любили её безоглядно: она радовалась цветам и печенью — и уже этим была им мила. Но старшая экономка, привыкшая ценить людей по их пользе и способностям, понимала: эта девочка обладала всем, чтобы вызывать истинное уважение.

Девочка сумела прекрасно выполнить свою роль — стать светом для увядающего дерева.

Это было не случайное чудо, а её осознанный выбор. Раз уж выжила в той резне, значит, умела быть сообразительной и чуткой. Она знала, что от неё требуется, и справилась.

В этом доме существовало только два сословия: хозяева и слуги. А ребёнок не принадлежал ни к тем, ни к другим. И разве не эта девочка больше всех ломала голову над тем, где же её место? Не будучи ни там, ни тут, она могла склониться в любую сторону.

Когда герцог начал заботиться о девочке, словно о собственной дочери, поначалу слуги не знали, как с ней обращаться. Но вскоре и они стали относиться к ней как к юной леди. Именно тогда миссис Сандерс насторожилась.

Если вдруг возомнит о себе лишнее и потянется к господскому месту — беда будет.

Но девочка оказалась умной: сумела отвоевать себе собственное пространство и, что поразительно, всегда держала положенную черту.

Более того, в ней рано проявилась взрослая рассудительность. Она умела капризничать ровно настолько, чтобы казаться ребёнком, и при этом так искусно скрывала эту игру от своего покровителя, что тот ни о чём не догадывался.

Её прихоти рождались не из ребячества, а из взрослого ума — и миссис Сандерс не раз умилялась этой не по-детски зрелой натуре.

Но теперь-то и тело у неё стало уже совсем не детским… вот это и тревожит сильнее всего.

«Сначала мы подумали, что герцог привёз какую-то незнакомую даму, а не мисс Бишоп».

Тогда миссис Сандерс похолодела: ей сразу пришло в голову, что пора приучить всех осторожно выбирать слова.

Теперь, когда её видят не девочкой, а женщиной — где же окажется место Жизель Бишоп?

Миссис Сандерс придётся вновь вернуться к тем раздумьям, что возникли у неё в первые дни Жизель в этом доме.

Лишь бы её выбор оказался мудрым, а не хитро-коварным.

Всего одна буква отличает ум от лукавства, но разница в них огромна. Как раньше от малейшего движения девочки расходились большие круги, так и теперь…

Изменения, рождённые умной девчушкой, можно встретить с радостью. Но то, что принесёт хитрая женщина, внушает лишь страх.

Прим. пер. 영리 (ум, смекалка) и 영악 (хитрость, коварство), не придумала, какую пару на ру подобрать, чтобы хотя бы одним слогом отличались.

— Комната осталась такой же, как и тогда, — сказала горничная.

И действительно, всё было почти в точности, как четыре года назад. Разве что теперь каждый предмет мебели утопал в цветах — их было так много, что у Жизель даже мелькнула тревожная мысль: не задохнусь ли я от этого цветочного изобилия?

— Боже мой… — вырвалось у неё.

Стоило Жизель переступить порог, как она почувствовала, что на неё устремились взгляды горничных, полные ожидания.

— Какая красота! Я подумала, что попала в оранжерею.

— Вам нравится, мисс?

— Ещё бы!

Она склонилась к каждому букету, к каждому венку и с восторгом вдыхала ароматы. И горничные, видя её радость, сами не находили себе места от счастья.

В этом огромном доме и без того всегда хватало свежих цветов. Но мужчина, который жил здесь, никогда даже не удостаивал их вниманием — и, конечно, не догадывался, сколько сил уходит на то, чтобы всё вокруг благоухало.

— Ах… даже люстра в цветах! Словно дождь из лепестков льётся. Вы должны непременно научить меня, как это делается.

— Хо-хо, это наш семейный секрет. Но для вас, мисс Бишоп, я сделаю исключение.

Замечать этот труд, давать людям почувствовать, что их усилия не напрасны, — это всегда было делом Жизель.

— Мы хотели обновить комнату к вашему приезду, — призналась горничная, — даже спрашивали у его светлости. Но герцог сказал: «Пусть мисс Бишоп сама решит, а потом сделаем так, как ей будет угодно».

Жизель отвела взгляд от цветов и неторопливо оглядела свою комнату.

Стены, отделанные резными панелями, были небесно-голубыми.

Мебель, хоть и стояла здесь уже годы, сверкала белизной, словно только что доставленная из мастерской.

А ткань — от аккуратно застеленного постельного белья и балдахина до кружевных занавесей, что смягчали летний свет, лившийся из высокого окна, — всё было нежно-розовым. Пышные оборки, бесконечные голубые ленточки…

В тринадцать лет я, должно быть, была одержима розовым и бантиками…

Хотя всё и выглядело как новенькое, Жизель теперь понимала, почему горничные спросили, не стоит ли всё же обновить обстановку.

Эта комната была девичьей. Она не вязалась с Жизель, которая уже стояла на пороге взрослой жизни.

— Мне нравится так, как есть.

Ну и что, если выглядит немного по-детски? Здесь она может снова почувствовать себя тринадцатилетней. К тому же оставалось всего неделя до возвращения в Ричмонд — зачем затевать перемены ради столь короткого срока?

На самом деле её обрадовало уже одно лишь предложение переделать комнату: это значило, что даже став взрослой, она остаётся здесь желанной, и дядя не собирается выставлять её за порог.

Но почему же он так стремился от меня отгородиться в таунхаусе в Ричмонде?..

Эта мысль снова и снова возвращалась к ней, мучила, и именно в этот момент горничная спросила:

— Вы ведь и сейчас пьёте на ночь жасминовый чай с мёдом?

На самом деле с тех пор, как она поселилась в пансионе, эта привычка канула в прошлое: возиться с посудой ей стало лень.

— Э-э… — замялась Жизель.

Но как отказать горничной, которая смотрела на неё с таким восторгом, в надежде снова позаботиться о ней, как прежде?

— Конечно.

— Я непременно приготовлю, не забуду.

Лицо горничной озарилось радостью.

— Сейчас вам ничего не нужно?

— Нет, совершенно ничего.

И делать было нечего: служанки уже успели разобрать и аккуратно разложить даже её немногочисленные пожитки. Стоять в стороне и только наблюдать за этим Жизель казалось неловким и немного странным, поэтому она спросила:

— А где герцог?

— Слышала, он направился в фотосалон… но хотите, я уточню?

— Нет, не стоит. Я сама схожу и посмотрю.

Дядя и вправду оказался в фотосалоне.

— Раз уж первым делом ты пришла сюда, у меня нет нужды проверять, не самозванка ли ты, — с лёгкой ухмылкой сказал он, сидя за огромным столом посреди комнаты и вставляя карточки в альбом.

Смущается?

В этом королевстве, пожалуй, нет человека, который бы не знал: камер у дяди было больше, чем женщин, которых он любил. Поэтому удивляться тут нечему.

Фотография была его страстью — настолько, что он отвёл под неё целую комнату.

На стенах, оформленных как галерея, висели чёрно-белые снимки в рамках — большие и маленькие. Половину другой стены занимал шкаф до самого потолка, и полки там были сплошь забиты альбомами.

Все эти снимки принадлежали дяде.

Оставшееся пространство от пола до потолка занимали камеры: каждая полка в застеклённых витринах была отдана одному аппарату. Он оберегал их, как драгоценности.

А за маленькой дверцей между «стеной альбомов» и «залом камер» скрывалась тёмная комната: дядя сам проявлял плёнки, настолько была велика его привязанность к этому делу.

Наверное, разбирает новые фотографии. Интересно, что он на этот раз снял? Я тоже посмотрю.

Жизель подошла к столу и наклонилась, заглянув через край. Её взгляд упал на стопку снимков, которые он перебирал. Девушка прищурилась.

— Но это же не ваши фотографии, а мои!

Ни резкости, ни горизонта, композиция кособокая, а главное — модель на них вышла нелепой и зажатой. Это были её снимки.

«На эту камеру снимай себя каждый день, а потом, когда я вернусь, покажешь мне. Если ещё и в письмах присылать будешь — вообще чудесно».

Перед уходом на войну дядя оставил Жизель в подарок фотоаппарат. С ним она и прожила все эти четыре года, снимая себя при каждом удобном случае.

Под густой листвой дерева, сидя чинно, со сведёнными коленями и раскрытой на коленях книгой — постановочный кадр, уж сразу видно. С гордой улыбкой и трофеем после теннисного турнира. А то и в компании Елены — обе в театральных костюмах, с нелепо раскрашенным гримом лицом, глядящие на своё отражение в зеркале.

— А почему за прошлый и этот год фотографий почти нет? — спросил дядя, разбирая снимки в хронологическом порядке.

Потому что после того, как вас взяли в плен, я уже не могла фотографировать. Ведь для меня объектив был вашими глазами, и, улыбаясь ему, я улыбалась вам. Но с тех пор, как вас лишили свободы, улыбаться больше не получалось.

Жизель не смогла ответить. Дядя, всё время смотревший на стол, вдруг поднял глаза на неё. В тот же миг он резко опустил взгляд, схватил со стола рамку, стоявшую у края, и поставил её ей под подбородок.

Что такое?.. Ах!

И тут Жизель вдруг поняла, что именно открылось его взгляду в вырезе её платья, когда она наклонилась.

Она стремительно выпрямилась. И без зеркала было ясно — лицо пылает алым.

— Это на тебя не похоже.

Нет… я вовсе не пыталась соблазнить дядю своим телом…

— Почему все фотографии такие чинные?

— Ах… — только и смогла вымолвить она.

Он имел в виду, что на снимках за последние четыре года Жизель выглядела уж слишком скромной, совсем не такой, как прежде.

— Я всегда была скромницей.

— Ха! — фыркнул он демонстративно, чтобы она наверняка услышала.

И, бросив недоделанную работу, поднялся из-за стола. Жизель уже собиралась спросить, куда он направился, как увидела: дядя потянулся к полке и снял с неё один из альбомов.

«Жизель Бишоп, 12 лет».

Так значилось на обложке альбома, который дядя раскрыл прямо у неё на глазах. Листая страницы, он показывал снимки один за другим, словно следователь, выкладывающий перед упрямым подозреваемым неопровержимые улики.

— Смотри внимательнее.

Вот она, подвязав юбку, как штаны, висит вниз головой на дереве и во весь рот скалится, сверкнув зубами.

Вот мгновение падения — Жизель, поскользнувшись на льду, валится назад, и кадр ловит её прямо в полёте.

А вот — комичный эпизод: она слишком усердно лизнула мороженое, и целый кусок откололся и рухнул наземь.

И так далее — один нелепый кадр за другим.

— И ты ещё говоришь, что была пай-девочкой?

Жизель стиснула зубы и больше не могла возражать.

— Как только вы отвернётесь, я всё это уничтожу.

— Пожалуйста. У меня плёнка осталась.

Бах.

Он демонстративно захлопнул альбом и самодовольно усмехнулся.

На самом деле в рамку следовало бы заключить не эти фото, а то, как вы улыбаетесь глазами.

Плохой мужчина, ну правда.

Он удалялся с лёгкостью победителя. Поставив альбом на место, направился к витрине с фотоаппаратами.

— Что бы сегодня взять с собой?

— Вы собираетесь фотографировать?

Эдвин кивнул, вертя в руках дальномерную камеру, которую купил сразу после выхода в продажу, но так и не успел использовать из-за войны.

— Погода хорошая, давно стоило сделать несколько твоих сним…

Договорить он не успел — брови его резко сошлись, лицо омрачилось.

Вдруг вспомнились слова герцогини Роксворт.

«Фотографии, которые не следовало снимать».

На прошлой неделе он был приглашён на её приём, и там знакомые обратились к нему с вопросом:

— Ваша Светлость, собираетесь ли вы и в этот раз открыть выставку военных фотографий?

Эдвин не расставался с камерой даже на фронте. Будь то миг гордости или мгновение боли — он отчаянно запечатлевал на плёнке жизнь и смерть, какими они являлись на поле боя. Ведь это были драгоценные, неповторимые мгновения, а иногда его снимки оказывались последними портретами сослуживцев.

Хотя Свонлейкская кампания завершилась меньше чем за полгода, отснятой им плёнки набралось три десятка катушек.

Кадры, которые могли подпадать под военную цензуру, он передал армии или уничтожил. Остальное сохранил как личный архив; фотографии товарищей отправлял им самим или их семьям.

Вскоре с ним связалось Министерство по делам ветеранов.

— Господин майор, как насчёт того, чтобы организовать с нами выставку?

Они предлагали открыть военную фотовыставку и направить вырученные средства на помощь инвалидам войны и семьям погибших.

— Прекрасная мысль, — ответил он.

Отказываться было не к чему. Так и состоялась та выставка.

Поначалу на неё заглядывали лишь немногие, движимые любопытством к имени Экклстонов. Но вскоре стало ясно, что людей влекут сами фотографии — без прикрас передающие надежду и отчаяние войны.

Когда посетители стали делиться впечатлениями и пресса разразилась хвалебными рецензиями, выставочный зал оказался переполнен до отказа. Выставка, первоначально запланированная на десять дней, обрела оглушительный успех и продлилась на целых полгода, путешествуя по всей стране.

Если в первую неделю восемь десятых собранной суммы составляли личные пожертвования Эдвина, то к завершению акции общий фонд превысил его вклад в сотню раз.

Это был триумф.

Для Эдвина та выставка осталась светлым воспоминанием: его фотографии были высоко оценены, а главное — принесли пользу боевым товарищам. Как он мог отказаться, если бы предложили повторить?

— Разумеется, в этом году выставка тоже состоится.

На самом деле совсем недавно Министерство по делам ветеранов снова обратилось к нему с этим предложением. Пусть камеру у него отняли во время плена, плёнку он отправлял домой по мере накопления, и снимков для экспозиции было более чем достаточно.

— В этом году мы приурочим выставку к Дню ветеранов и сделаем её куда масштабнее.

— Вот это новость. С нетерпением ждём, Ваша Светлость.

— Фотографии за четыре года — это же целое море! Отобрать из них кадры будет непросто.

— Но это труд, который стоит затрат.

Все приняли новость с воодушевлением. Лишь герцогиня Роксворт оставалась мрачной. Причину Эдвин понял лишь тогда, когда тётушка позвала его на пару слов.

— Эдвин, я бы не хотела, чтобы на этой выставке появились фотографии Жизель Бишоп.

На первой выставке Эдвин повесил снимки Жизель с её разрешения. Цель была ясна: напомнить о резне в Розеле и привлечь внимание к поддержке или усыновлению таких же сирот войны.

Фотография, сделанная в их первую встречу: худенькая девочка сжимает в руках жестянку с печеньем и с тревогой смотрит прямо в объектив.

Ребёнок, лежащий на мёрзлой земле, притворяясь мёртвым.

Крошечная сирота, потерявшая всю семью, собирает скудные пожитки в пустом доме.

А потом — кадры, где постепенно возвращается улыбка, и в финале — большое фото: Жизель на летнем поле Темплтона, счастливо улыбающаяся, с охапкой цветов в руках.

Другие сироты тоже могут обрести такое счастье. Если вы поможете.

Именно этот смысл он тогда широко донёс до всей страны. И вот теперь тётушка смотрела на те снимки неодобрительно. Какая уж тут причина — требование казалось совершенно нелепым.

— Но зачем мне выставлять Жизель? На этих военных снимках её и быть не может.

Она ведь всё это время жила в пансионе Фуллертона и близко не подходила к линии фронта.

Даже если бы на снимках она и оказалась, Эдвин больше не собирался включать её фотографии в экспозиции. Жизель выросла, у неё своя жизнь, репутация, и теперь, какими бы благими ни были намерения, он не хотел превращать её в символ, вывешивать как плакат.

— Я понимаю. Просто поберегись: вдруг опять пойдут странные слухи.

— Какие ещё слухи?

— Будто ты фотографируешь эту девочку.

— И что же тут странного?..

— Снимаешь фотографии, которые не следовало снимать. Тайком собираешь у себя её фотографии.

— В башке опарыши, что ли…

Эдвин не сдержался и выругался словами, которых не позволял себе даже среди самых отъявленных солдафонов в армии.

Как можно смотреть на ребёнка и думать о подобном.

Гнилые ублюдки.

Наверное, они искренне верят, что их взгляд особенно «здоровый», что они замечают то, чего не видят другие. Но на деле их собственные глаза замусорены, и потому чистая жизнь чужого человека им кажется грязной.

В этом мире полно сумасшедших, уверенных в собственной нормальности, и именно они навешивают ярлыки безумия на действительно здравомыслящих людей. И Эдвину становилось всё тяжелее оттого, что его профессия требовала защищать даже таких.

— Почему ты так оскорбляешь меня?

— Я ведь не вас, тётушка, ругаю. Подождите… значит, эти слухи ходят давно? Почему же вы только сейчас мне сказали? Неужели и вы в них верили?

— Ты ведь тоже Экклстон, не так ли?

Услышать такое от близкого человека было невыносимо. Ощущение предательства оказалось сродни тому, что он испытал в детстве, когда увидел, как обожаемая гувернантка, казавшаяся ему безупречной, спит с его отцом.

— По-вашему, выходит, что отныне имя Экклстонов станет синонимом кровосмешения?

— Что за мерзость ты несёшь?

— Жизель Бишоп. Подумайте, какой смысл я вложил, когда дал ей это имя.

В роду Экклстонов издавна существовали несколько имён, которые давали дочерям. Жизель — одно из них. А фамилия Бишоп была девичьей фамилией его матери.

Иными словами, он назвал девочку так, как назвал бы родную дочь.

— Да, пожалуй… Ты скорее Бишоп, чем Экклстон, — произнесла тётушка.

Род Бишопов из поколения в поколение славился военными: эта семья неизменно рожала полководцев. Верность текла у них в крови — мужчины рода Бишопов оставались преданны не только государству, но и собственным жёнам.

Эдвин тоже выбрал военную стезю скорее по материнской линии, чем по отцовской. По этой же причине герцогиня Роксворт особенно выделяла его среди племянников.

И всё же теперь она посмела заподозрить меня в том, что я — развратный кобель из рода Экклстонов…

Неудивительно, что сердце сжимало предательством.

— Я всё понимаю, Эдвин. Поэтому и думала, что слухи не разрастутся: никто бы в это не поверил. Так и оказалось. Сам факт, что я успела напрочь забыть о них, — лучшее тому доказательство.

Просто разговор о выставке вдруг всколыхнул воспоминание.

— Знаешь, против знатного человека всегда найдётся недоброжелатель. Но сражаться с каждой сплетней бессмысленно: иногда лучше позволить им угаснуть самим, — ты ведь тоже это понимаешь. Нет нужды снова подбрасывать дров. Вот и всё, я просто хотела предостеречь тебя.

Совет был ненужным, но он всё равно ощущал благодарность за её беспокойство. Правда, стоило тётушке начать тревожиться, как она уже не могла остановиться — и этим обесценивала своё доброе намерение.

— Но, Эдвин, в этой истории и твоя вина велика.

— Вина? В чём же?

— Ты до сих пор не женат! Вот и приписывают тебе дурацкие слухи. Пора бы уже жениться.

В итоге всё свелось к привычным укорам о браке.

— Я женюсь, когда придёт время, — отрезал он.

Когда буду уверен, что внутри больше не таится тот дьявол. Разумеется, тётушке, слышавшей только внешние слова, такой ответ показался неудовлетворительным.

— Ты-то знаешь, что чист, но остальной мир тебя не знает. Люди верят не в правду, а в то, во что им удобнее верить.

— Всё равно невозможно жить так, чтобы никогда не быть неверно понятым.

Отказываться от того, что считаешь своим, только из страха перед чужими пересудами? Глупее и придумать нельзя.

— Пойдём.

Эдвин взял камеру, плёнку и вместе с Жизель вышел в сад.

В конце концов, знаменитостей бранят не за ошибки, а за то, что они вообще знамениты. Если поводов нет — придираются к их успехам. А иной раз и сам факт, что человек жив, уже становится причиной для брани.

Но умирать же я не собираюсь.

Значит, придётся жить и спокойно выслушивать всё, что скажут.

Обычно он так и поступал, подчиняясь своему внутреннему упрямому протесту. Но…

«Один кинжал не причинит столько боли, сколько сотни человеческих языков. Ты-то привык к дурной славе и равнодушен к пересудам. Но сможет ли мисс Бишоп вынести то же самое?»

Если на плаху взойдёт Жизель, дело принимает совсем иной оборот.

После того разговора с тётушкой Эдвин вспомнил взгляды, что ощутил на себе на балу, и понял: речь идёт не о нём, а о чести Жизель. Потому единственным разумным выходом было держаться от неё на расстоянии.

Если мы продолжим жить вместе в таунхаусе, слухи снова расползутся.

Тем более что в последнее время все только и обсуждали, где учится Жизель.

— В общежитие?

Оказалось, пока его не было, эта чересчур самостоятельная девчонка успела поступить в университет и даже подала заявление на место в студенческом общежитии.

— Наверное, мне… лучше перебраться туда?

Только после разговора с тётей он понял, под какими косыми взглядами живёт Жизель, что аж решила уйти из дома.

— А вы что думаете, дядя?

В тот момент он ответил, что ему надо ещё подумать. Но время показало: выбора у него нет — придётся согласиться. И всё же он не мог представить Жизель в тесной и обшарпанной комнатке университетского общежития.

— Я всё обдумал. Лучше я дам тебе дом. Будешь жить там и спокойно учиться.

Как раз неподалёку от Кингсбриджа нашёлся небольшой пустующий коттедж. Самое то для одного жильца, к тому же район был тихим и безопасным — в основном там обитали профессора.

— То есть… вы хотите подарить мне дом? Или предлагаете просто бесплатно там пожить?

— Подарить.

— Тогда я не возьму.

— Почему? Боишься, что посланная мною горничная будет докладывать мне, когда ты приходишь домой?

— Как думаете, мудрый военный стал бы раскрывать врагу свои тактики?

Она свела разговор в шутку, но Эдвин подумал: возможно, и впрямь всё упирается в слухи. Стоит только подарить ей дом — начнут судачить и толковать, зачем, почему.

Знал бы, что так будет, купил бы ещё в детстве.

Хотя, нашлись бы поводы для пересудов и тогда. В любом возрасте — одно и то же.

Значит, лучше уж подарить его сейчас, чем оставить её без крыши и при этом с дурной славой. Пусть хоть дом будет.

Прогуливаясь по саду в поисках места для фотосессии, Эдвин спросил:

— Ты серьёзно хочешь жить в общежитии?

— Да.

Ответ прозвучал так решительно, что дядя скривился, будто в него вонзили нож.

— Мне удобнее в общежитии, — твёрдо повторила Жизель.

Уж лучше там, чем в доме, в котором неясно, с какими мыслями он её поселяет.

Значит, дядя не хочет, чтобы я оставалась в таунхаусе.

Вот почему она и заговорила о переезде. И если в ответ прозвучало бы лишь «покинь таунхаус», то это было бы равносильно признанию: ему тяжело жить с ней под одной крышей.

Тогда зачем он предлагает мне дом?

Если всё равно нельзя остаться рядом с ним, то для неё просторный особняк ничем не отличался от тесной и ветхой комнатушки в общежитии.

Она уже подумала, что дядя снова попытается её уговорить, но…

— Ты ведь знаешь, приличные дети никогда не отказываются от подарков на день рождения?

Что за странные речи.

— Жизель же воспитанная девушка. Если дядя подарит ей на день рождения дом, она примет его с радостью. Правда?

Она невольно рассмеялась. А по их правилам — кто засмеётся, тот и проиграл. Значит, белый флаг поднят.

— Но нельзя же заранее говорить, что подарите на день рождения. Так неинтересно.

— Не беспокойся. У меня ещё девять сюрпризов в запасе.

— «Девять»?

— А как насчёт этого?

Дядя остановился и указал кивком влево, по диагонали. Жизель проследила за его взглядом, и глаза её расширились.

— Вы хотите подарить… это?

Посреди озера лежал крошечный остров. Среди раскидистых ив, пустивших корни в землю, белел величественный павильон, словно античный храм.

Павильон Наяд.

(Прим. пер. божества в греческой мифологии, дочери Зевса, были нимфами рек, ручьёв и озёр).

Добраться туда можно было только на лодке, налегая на вёсла, — и потому остров казался запретной землёй, словно уголок богов, скрытый от людских глаз, полный тайной красоты.

Стоило раздвинуть занавеси из виноградных плетей и гроздьев глициний, оплетающих мраморные колонны, как впереди открывался зал с колоннадой. Внутри него пряталась комната — вся из стекла: из неё было видно всё вокруг, но снаружи в неё не проникал ни один взгляд. Лучшего места, чтобы спрятаться от взрослых и предаться воображению, не найти.

Если коснуться клавиш белого рояля, стоящего там, то на миг переставала существовать розельская сирота — её место занимала муза, живущая в озёрных глубинах и одаривающая мир музыкой.

Неудивительно, что это место Жизель любила больше всего в поместье.

— Вы сами сказали, что воспитанный человек не отказывается от подарков…

Она уже готова была принять его без колебаний, но вдруг заметила странное выражение на лице дяди — то ли изумлённое, то ли сдерживающее смех.

— Что с вами?

— Жизель.

— Да?

— Я имел в виду, что там неплохо бы провести фотосессию.

— А…

Лицо её моментально запылало; она отвернулась и почти бегом направилась к озеру. Дядя неспешно двинулся следом, весело улыбаясь.

— Куда же ты? Нам ведь вместе идти.

Вязко-тягучие интонации его голоса звучали зловеще. Жизель, прекрасно знавшая, что дядя не упустит случая поддеть её, решила напасть первой.

— Надо было высказываться точнее! Язык — это всегда контекст! Если вы говорите о доме, а потом спрашиваете: «А как насчёт этого?», — как я могла не подумать, что и павильон вы тоже хотите подарить?!

— А, понял. Одним словом, трёхэтажного особнячка тебе мало, подавай целый дворец?

— Нет, я имела в виду только…

Отдать именно этот павильон.

…Сказать это вслух Жизель не посмела. Звучало бы совершенно безумно.

Она упрямо сжала губы и торопливо зашагала вдоль берега к маленькому причалу, где покачивалась лодка. Сзади слышалось неторопливое шуршание шагов по гравию.

— Жизель.

— …

— Прекрасная мадемуазель Жизель.

— …

— Отзовётся ли та, что окончила Фуллертон с лучшими оценками? Ах, нет? Тогда, может быть, здесь присутствует будущая первокурсница, принятая в Кингсбридж первой в списке?

— …

— Ну, а если на этом берегу стоит любимый человек Эдвина Экклстона — не соблаговолит ли он остановиться?

Жизель не остановилась.

Да ведь тут больше никого нет!

Если бы речь шла не о береге озера, а о всём мире… нет, хотя бы о всём этом имении — она непременно остановилась бы.

Если бы я и правда была для него любимой, то бросилась бы в объятия без колебаний.

Любимая… Ха. Она и впрямь вела себя как избалованный, сытый щенок.

Шурх-шурх.

Она упорно не поддавалась на игру, и шаги позади стали быстрее.

— Ах…

Он настиг её мгновенно. Стоило ощутить за спиной его присутствие, как перед глазами вдруг возникли его руки. Жизель испугалась, решив, что он собирается заключить её в объятия, и сама невольно застыла на месте.

— Попалась.

Крупная ладонь дяди накрыла её щёку, будто поглотила её. Длинные пальцы скользнули под подбородок, заставив голову мягко откинуться назад.

— Жизель.

От лица мужчины, наклонившегося так близко, что дыхание касалось её кожи, невозможно было отвести взгляд. Щёки и без того горели, и она только молила про себя, чтобы он не заметил, как жар поднимается всё сильнее.

— Ты сердишься?

— Нет.

Она никогда по-настоящему не злилась на него. Ей просто бывало стыдно смотреть дяде в глаза, потому что всё время хотелось большего, чем ей позволено.

А когда дядя становился вот таким — дразнящим и в то же время заботливым, — злило уже не то, что она слишком многого хочет, а то, что именно он заставляет её хотеть невозможного.

— Зато теперь я знаю, что мой щеночек любит Наяд.

Он умел мастерски успокаивать Жизель, которая теряла контроль над своими чувствами, и в то же время чётко очерчивать границы. Сознательно ли он это делал или нет?

— Может, тогда сыграем твою свадьбу там? Что скажешь?

В любом случае — это было невыносимо.

****

Они добрались до острова на лодке, но внутрь павильона попасть не удалось — дверь оказалась заперта.

— А мастер-ключ?

— Чёрт…

У герцога всегда был ключ, открывающий любые двери поместья. Но Эдвин, решив ограничиться прогулкой по саду, не подумал прихватить его.

— Тогда в другой раз. А сегодня… как насчёт того, чтобы снять Жизель прямо на озере?

Я же не лебедь, скользящий по водной глади, и озеро вовсе не сковано льдом, чтобы я могла на него встать. В каком смысле «на озере»?

— Ну-ка, улыбнись.

— Вам кажется, я сейчас в том настроении, чтобы улыбаться?

Лишь потом она поняла, что дядя имел в виду: сидя в носу лодки, изо всех сил грести вёслами, пока он устроится сзади и будет её фотографировать.

— Представь себе: вся Вселенная мчалась миллиарды лет только ради этого мгновения. Миллиарды случайностей сложились в цепочку — и вот мы здесь. Разве это не делает тебя счастливой?

— Вы забыли мастер-ключ, и я не смогла поиграть на пианино. А потом вы решили пофотографировать, и мне пришлось грести одной, так что теперь я злюсь. И вы хотите сказать, что вся Вселенная неслась миллиарды лет, чтобы моё недовольное лицо осталось на снимке навеки?

Щёлк.

— Именно.

Эдвин не упустил секунду, когда её щёки раздуло от досады, и нажал на кнопку затвора.

— Значит, вся эта гигантская Вселенная существует только ради такой заурядной сцены? У неё, видимо, дел больше нет.

Щёлк.

— «Заурядной»?

Каждое мгновение неповторимо.

Даже если похожее повторится, то никогда — в точности то же самое. Потому что время течёт, и с ним меняются мир и люди. Необратимо.

Вселенная продолжает расширяться, и звёзды всё дальше удаляются друг от друга. А закон термодинамики гласит: всё сущее идёт от упорядоченного порядка к бессмысленному хаосу. Утраченный смысл невозможно вернуть.

Клетки тела беспрестанно умирают и заменяются новыми, и потому мы уже не те, кем были вчера.

В детстве он пытался примириться с этим, прячась за любимые научные теории. Люди, которых он любил, менялись не потому, что предали его, а потому, что так устроена Вселенная. Это закон, от которого не уйти. И если так, то, может, и не стоило страдать.

Но боль никуда не исчезала. Потому что человеческие чувства не подчиняются законам космоса.

Если все меняются, и это не остановить, он хотел хотя бы навечно сохранить любимых, запечатлеть их, какими они были до того, как изменятся. И именно поэтому Эдвин нашёл себе другое утешение — фотографию.

Щёлк.

Так он увековечивает Жизель на плёнке.

Хоть он и просил её не взрослеть так рано, не становиться женщиной, — Вселенная всё равно сделает своё и изменит её.

— Там, где кувшинки, красиво. Попробуй подойти ближе. Нет-нет, греби левым веслом.

— Вместо того чтобы только указывать, вам бы самому взять вёсла — дело пошло бы куда быстрее.

— Но я ведь не смогу вечно грести за тебя. Настоящая любовь — это не грести вместо, а научить грести самому.

— Так говорят не про вёсла, а про удочку и рыбу. И потом, если я не научусь грести, от этого никто не умрёт.

— Тише. Подними вёсла, сбавь скорость.

Жалуясь, но послушно выполняя его указания, она и сама не заметила, как лодка подошла к ковру из листьев кувшинок. Жизель остановилась и выпустила вёсла из рук.

— Фух…

Конец августа. Лето, налившееся спелостью.

Жизель повела лодку так, как он указывал, и, хоть они плыли всего лишь вдоль ивы, по её вискам всё равно катились капли пота.

— Жизель.

Она подняла руку, чтобы стереть пот со лба, и в тот самый миг, когда обернулась на его голос, всё ещё касаясь лица тыльной стороной ладони…

Щёлк.

Он нажал на спуск. Сначала она подумала, что дядя хочет снять кувшинки — ведь сам же сказал подойти поближе к ним, — но нет, в объективе оказалось её лицо, блестящее от пота.

Щёлк.

И даже тот сердитый взгляд, который она тут же бросила на него, тоже оказался запечатлён.

— Зачем вы снимаете такое?

— Потому что красиво.

Губы, наполовину скрытые вертикально поднятой камерой, сомкнулись и разомкнулись, выпуская щекочущие душу слова, и снова слились в мягкую линию. В это мгновение у неё перехватило дыхание.

Ш-ш-ш…

Подул ветер. Сквозь ветви ивы брызнули солнечные осколки и закружились в танце.

Щёлк.

В тот миг взгляд Жизель, словно объектив, наведённый на его губы, внезапно отъехал назад, и перед ней вспыхнуло лицо, сияющее, как осколки витража, — и врезалось прямо в сердце.

Она отстранилась, будто убегая от слишком близкого кадра, и тогда увидела мужчину перед собой: рукава рубашки небрежно закатаны до локтей, он сидит полулёжа, прислонившись к краю деревянной лодки.

Расслабленное тело ласкало солнце. На миг ветер стих, и через прореху в листве хлынул яркий луч — точно и прямо на него. Мужчина светился, ослепительный даже в полумраке.

Палец, привычно нажимающий на кнопку затвора, вдруг застыл. Ровные брови дрогнули, исказились в едва заметном движении. Для него это был пустяк, но в груди Жизель оно отозвалось зыбким волнением.

Он прищурился и поднял ладонь, заслоняясь от палящего света. Тонкие тени от пальцев легли на глаза.

Жизель снова ловила взглядом его глаза, скрывающиеся во тьме, и, не в силах сопротивляться, тянулась к губам, на которых играла улыбка.

Снова — приближение. Снова — отдаление.

Щёлк.

Мгновение, которое она уже не надеялась когда-либо испытать, вернулось к ней, словно по волшебству.

Ещё щёлк.

И исходило оно всё от того же мужчины.

Когда это случилось впервые, она горько сожалела: воспоминание, как ни перебирай его вновь и вновь, неизбежно тускнеет, стирается. Тогда ей пришла мысль:

Если бы я могла запечатлеть миг, когда влюбилась…

И вот этот миг снова настал. Стоило только вырвать камеру из его рук — и он остался бы на плёнке.

Щёлк.

Но Жизель этого не сделала.

«На фотографии остаётся не только объект, но и сердце того, кто снимает», — сказал он когда-то.

И если это правда, то на снимке момента любви увековечится не только его прекрасный образ, но и печаль той, кто никогда не сможет назвать этот образ своим.

Пусть всё уходит с течением времени.

Щёлк.

Затвор моргнул, словно веко, и Жизель тоже закрыла глаза.

— Слепит?

Свет падал на него. Не на неё.

— Смотри на меня, Жизель.

Какой же ты плохой… правда плохой.

Теперь она признаёт это.

Он совсем не из тех, кого называют хорошим мужчиной.

****

— Динь! Неправильно.

На виселице повисла голова. Но смерти не было — ведь тело ещё не дорисовано.

Жизель нарисовала кружочек на блокноте, лежавшем на высокой тумбе за диваном, вовсе не предназначенном для игры в «виселицу», и взглянула на мужчину, сидевшего напротив.

— Следующая буква?

— Следующая буква… — он лениво посмотрел на наручные часы и ответил так, будто всем видом показывал: скорее бы уже уйти.

10:11.

В последнее время он ложился спать до половины одиннадцатого. Жизель знала это, но именно сегодня не собиралась его отпускать.

— Пока не угадаете, уйти нельзя.

— После полуночи.

— Ну конечно, после полуночи — уходите, когда угодно.

Она и вправду собиралась отпустить его только после того, как этот миг наступит. Ведь именно тогда она впервые станет взрослой — рядом с ним.

— Нет. Я о том, что ты написала. «П-о-с-л-е-п-о-л-у-н-о-ч-и».

Как он угадал, ведь букв открыто всего две?

И всё же ответ оказался верным. Жизель с надутым видом размашисто изобразила на лице человека, едва избежавшего повешения, улыбку.

Чирк.

Жизель вырвала листок, смяла его и на новой странице начертила пустые клетки.

— Давайте ещё один раунд.

Сегодня она во что бы то ни стало собиралась удержать его до полуночи. Сегодня — особенный день.

Могла бы просто попросить: подождите ещё немного, — но не просила, потому что уже слышала отказ.

Четыре… пять…

Она пересчитывала, совпадает ли число клеток с задуманным словом, когда он неожиданно наклонился к самому её уху и прошептал:

— Ну что, давай угадаю?

— Я ещё даже не на…

— «Можно выпить?» В продолжение прошлой партии. «После полуночи — можно выпить?».

Он даже вопросительный знак не забыл — до того раздражающе точен в своей лёгкой, но непреклонной манере.

— Мой ответ: н-е-л-ь-з-я.

Он выхватил из её рук перьевую ручку и крупно, разборчиво вывел: «Нельзя».

— Почему нельзя? Я ведь теперь взрослая.

— Потому что первый раз ты должна выпить со мной. Не хочешь?

— Хочу...

— Тогда подождёшь, пока я не проснусь?

— Вот и вы дождитесь сегодня хотя бы до полуночи…

Эдвин сам до дрожи хотел дождаться полуночи и отпраздновать момент, когда Жизель станет взрослой. Но не мог.

Из-за снотворного.

Чем позже его принять, тем сильнее потом накроет затяжная одурь, хуже любого похмелья.

К тому же он не настолько себе доверял, поэтому передал пузырёк с лекарством Лойсу. Чем дольше Эдвин бодрствовал, тем дольше Лойс вынужден был оставаться на службе, и за это ему становилось неловко.

Можно было бы сделать исключение хотя бы сегодня. Но разве справедливо будет встретить полночь и тут же сухо поздравить её, а потом уйти спать? Нет. В полночь нужно поднимать бокал.

«После алкоголя вам нельзя принимать снотворное. Если уж выпили, то лучше вовсе не принимайте таблетки».

Он вспомнил предупреждение профессора.

А отказаться от них даже на одну ночь было немыслимо. Это всё равно что оставить клетку с чудовищем открытой настежь.

Поэтому, сколько бы Жизель ни упрашивала, Эдвин не поддался и поднялся.

— Завтра утром я встану пораньше и поздравлю тебя первым.

— Если, когда я открою глаза, первым окажетесь не вы — тогда я ничего вам не обещаю.

— Лойс, передай всему дому распоряжение, — его голос и тон внезапно стали жёсткими, как у полевого командира. — Пока я не дам отмашку, никто не имеет права поздравлять Жизель Бишоп с днём рождения.

— Это ужасно! Будь вы королём, наверняка стали бы тираном.

— Кроме того, объявляю Жизель Бишоп сухой закон. Вступает в силу сию минуту и будет действовать, пока я его не отменю.

— Пока вы будете спать, я устрою вечеринку и отпраздную с другими. Выпью всё вино, что есть в этом доме, а вы даже не узнаете.

— Скажешь тоже. Сделаешь один глоток — и тут же попросишь сок.

Он протянул руку, собираясь вернуть Жизель перьевую ручку, но, заметив выгравированное на чёрном гладком корпусе имя, передумал и оставил её себе.

— Э-э… это…

Отдайте, пожалуйста.

Но Жизель не смогла этого сказать. Ведь ручка принадлежала дяде.

«Не забывай, где бы ты ни была, я всегда рядом».

Это была перьевая ручка, которую он оставил Жизель, отправляясь на войну.

«Когда я вернусь, ты отдашь её мне».

Он тогда так сказал… Жизель знала, что ручка имеет для него особое значение — ведь он заказывал её вместе с однокурсниками, когда окончил военную академию.

Но я и подумать не могла, что он действительно захочет её обратно.

Попрощаться с предметом, который столько раз приносил утешение — с этой ручкой, на корпусе которой выгравировано его имя, — казалось почти невыносимым. В груди уже ощущалась пустота.

— Ах, тебе она нравится?

Увидев угрюмое выражение на лице Жизель, он лишь небрежно улыбнулся, ловко закрыл колпачок и сунул ручку в нагрудный карман пиджака.

— Не грусти. Завтра утром ты получишь новую — ту, что будет куда лучше тебе подходить.

Дядя не знал, почему Жизель так дорожила именно этой старой перьевой ручкой. Не знал, что если уж ей не суждено обладать им самим, то ей хотя бы хотелось иметь хоть что-то единственное и дорогое для него.

— Ступай уже в свою комнату.

— Я ведь не ребёнок…

Проворчав, что он обращается с ней как с девочкой, Жизель всё же поднялась.

— А ты и есть ребёнок. Ещё как минимум час с половиной — точно.

Значит, всего лишь этот час с половиной…

Ей до боли хотелось упрямо потянуть его за рукав, попросить остаться, но было ясно, что на этот раз уговоры не помогут. Пришлось смириться и последовать за ним в коридор.

— Выходит, сегодня — последний день, когда я могу считать тебя ребёнком. Надо воспользоваться этой возможностью сполна, пока ночь не кончилась.

— Знаю я вас. После полуночи вы всё равно будете обращаться со мной как с ребёнком.

Дядя улыбнулся, глаза лукаво прищурились — будто его поймали с поличным.

— И всё же вот такое прощание, пожалуй, будет у нас в последний раз.

Остановившись у двери в её спальню, он произнёс то самое пожелание на ночь, которым успокаивал девочку, что боялась спать одна.

— Под кроватью больше нет чудовищ, в шкафу — призраков, а за дверью — злых людей. Всё их прогнал я. Так что спи спокойно, моя любимая маленькая леди.

Он сказал, что воспользуется этой последней возможностью — и всё же упустил главное: поцелуй в лоб, которым всегда завершалось его пожелание спокойной ночи.

— Спокойной ночи…

Жизель смотрела на удаляющуюся по коридору спину мужчины — такую жестокую в своей холодной отчуждённости — и шептала про себя слова, которые с тринадцати лет тайком добавляла к его вечернему прощанию.

Мой любимый дядя.

Если он прощался со своей маленькой леди, значит, и ей предстояло отпустить своего любимого дядю.

•• ━━━━━ ••●•• ━━━━━ ••

Во время сна герцога Экклстона необходимо строго соблюдать установленные правила.

Правило первое.

Пока герцог спит, у двери его спальни должен стоять наблюдатель. Если герцог попытается выйти наружу, наблюдатель обязан немедленно запереть дверь на замок и позвать главного дворецкого или Лойса.

За исключением чрезвычайных ситуаций — пожара или иной угрозы — никому не позволено выпускать герцога, что бы он ни говорил изнутри.

Если из спальни доносится какой-либо шум, наблюдатель должен внимательно прислушаться и сделать запись.

Правило, согласно которому за герцогом следовало неотлучно наблюдать во время бодрствования, было отменено спустя месяц после того, как тот дьявол перестал проявляться, но ночные предписания оставались в силе.

Убедившись, что слуга, назначенный на дежурство этой ночью, занял место в коридоре, Лойс вошёл в спальню герцога. Тот как раз выходил из гардеробной, завершив приготовления ко сну.

— Вот, пожалуйста.

Лойс протянул ему стакан воды и таблетку.

Правило второе. Снотворное может выдавать только Лойс.

Даже если сам герцог прикажет — передавать ему флакон нельзя. И если герцог попытается вернуть уже взятое лекарство обратно, этому тоже нужно воспрепятствовать: ведь дьявол может выдать себя за герцога и подменить препарат.

И ещё одно.

Лойс должен убедиться, что герцог действительно проглотил снотворное: проверить, что таблетка исчезла изо рта, даже из-под языка, что стакан осушен до дна, а рука, бросившая пилюлю в рот, пуста.

Когда проверка была окончена, Лойс кивнул — знак того, что всё в порядке. Герцог разрешил ему удалиться.

— Сегодня ты тоже хорошо потрудился. Ступай, отдохни.

— И вам спокойной ночи, милорд.

Погасив свет и закрыв за собой дверь, Лойс ушёл. Эдвин лёг в постель, позволяя телу наконец расслабиться.

Сегодня дьявол снова не появился. Ещё один день, ставший чуть ближе к нормальной жизни.

Пусть и завтра он не явится. Пусть когда-нибудь мне больше не понадобится это снотворное.

Дождавшись, когда подействует лекарство, он закрыл глаза.

Щёлк.

Снаружи повернулся замок.

Блеск.

Он распахнул глаза.

•• ━━━━━ ••●•• ━━━━━ ••

— Спокойной ночи, мисс Бишоп. Увидимся завтра, когда вы станете уже взрослой.

— Спокойной ночи.

Как и каждую ночь, Жизель взяла жасминовый чай, принесённый служанкой, добавила ложку мёда и выпила. Обычно после тёплого, сладкого чая и мягкой, словно облако, постели тело и душа приятно расслаблялись, и сон приходил мгновенно.

Но сегодня, как она ни ворочалась, сон не шёл.

Почему он всё время ложится так рано?

Потому что она никак не могла выбросить его из головы.

Раньше-то он всегда засиживался допоздна.

В детстве, переполненная энергией, она не любила засыпать первой — ведь казалось, что стоит закрыть глаза, и непременно произойдёт что-то важное. Но даже тогда дядя был больше совой, чем она.

А с тех пор, как он вернулся с фронта, стал ложиться пораньше.

Может, его прокляли, как Золушку? После полуночи чары рассеиваются, и он превращается в другого человека?

Как и водится перед сном, в голове роились нелепые мысли.

А вдруг он просто звонит каждый вечер своей возлюбленной?

Порой именно в такие минуты в голову приходят особенно «проницательные» мысли — точнее, не мысли, а фантазии, от которых она сама смущённо морщилась.

Вот почему он уходит в комнату ровно в одно и то же время…

Чем больше она об этом думала, тем логичнее это казалось.

Та женщина… наверное, это она.

Жизель вспомнила вещицу, выпавшую из кармана его пиджака.

Женщина, ради которой дядя стал носить с собой такое… Кто же она?

Она хотела знать — и в то же время не хотела. Особенно в свой день рождения.

«Жизель, с днём рождения. Ах да, познакомься, это моя…»

Он, ничего не понимая, мог бы решить, что это замечательный случай — представить своей возлюбленной дорогую девочку, которую он опекает.

Вот поэтому я и хотела отметить в Темплтоне, без гостей, только вдвоём…

В день рождения она хотела, чтобы дядя принадлежал только ей. Но выходит, каждую ночь он болтает по телефону с другой.

Шурк.

Что-то вспыхнуло внутри, и Жизель, не выдержав, сбросила лёгкое летнее одеяло и резко села в постели… а потом бессильно упала обратно.

И что теперь? Ревновать? Какое я имею право злиться? Всё равно, даже став взрослой, я не смогу быть его женщиной. Значит, не думай об этом.

Она пыталась отогнать из головы образ дяди, находящегося совсем рядом — в другой спальне — и шепчущего нежные или страстные слова другой женщине.

Было так мучительно, что её била мелкая дрожь.

Бом. Бом. Бом.

Издалека донёсся глухой бой напольных часов. Полночь. Под одеялом Жизель прошептала:

— С днём рождения…

Но имя, которое должно было прозвучать вслед, так и не сорвалось с губ.

Тук. Тук.

Между тяжёлыми металлическими ударами часов раздалось лёгкое постукивание. Показалось, или кто-то стучит в дверь?

— Жизель.

Даже если голос был тише обычного, даже если звучал хрипло — она не могла не узнать голос дяди.

Неужели… неужели он передумал и пришёл первым поздравить меня?

Жизель вскочила, хотела броситься к двери, но застыла. На ней была лишь тонкая, почти прозрачная ночная сорочка. В таком виде перед ним не покажешься.

Она торопливо схватила лёгкий кардиган, висевший на спинке кровати, накинула его и, шагая к двери, поспешно сказала — боялась, что он уйдёт:

— Одну секунду!

Тук. Тук-тук.

Снаружи постучали снова, настойчивее.

Что это с ним?

Никогда ещё дядя не был таким нетерпеливым. Это на него не похоже.

Жизель вдруг подумала: а вдруг он пришёл не только поздравить её с днём рождения? Не успев даже застегнуть пуговицы на кардигане, она поспешно распахнула дверь.

За порогом высилась огромная фигура, чья тень перекрывала весь дверной проём. Из-за темноты лица было не разглядеть, но по высокому силуэту она безошибочно узнала — это был дядя.

— А…

Я забыла включить свет.

Стоило ей протянуть руку к выключателю у двери, как из темноты внезапно вынырнула чёрная ладонь и крепко схватила Жизель за запястье.

— Свет…

— Ш-ш.

Дядя отпустил руку и поднял указательный палец, прижав его к приоткрытым губам Жизель. Девушка, поражённая, тут же умолкла.

Холодные кончики пальцев медленно скользнули по её губам, затем едва заметным движением приподняли нижнюю, будто собираясь раскрыть рот, и тут же отпрянули.

Что?..

От этого непривычного, совсем не похожего на него прикосновения Жизель вдруг вспомнила тот вечер в тёмной галерее бального зала.

Неужели дядя тоже сейчас вспоминает ту ночь? Почему он так делает? Что теперь делать мне?

В темноте невозможно было разобрать выражение его лица, поэтому Жизель не знала, чего он хочет. Тем более не знала, как поступить правильно. Она затаила дыхание, ожидая, что он наконец заговорит, но…

Забыл, что сам торопил меня?

Дядя не шелохнулся и не произнёс ни слова. Лица его не было видно, но Жизель ощущала на себе его взгляд — такой пронзительный, что кожа под одеждой начинала покалывать. Он смотрел прямо на неё.

Дядя и правда видит меня в этой темноте?

Она в спешке запахнула распахнутый кардиган и потянулась застегнуть пуговицы.

Хрясь.

От резкого скрежета зубов Жизель вздрогнула и замерла, не успев застегнуть последнюю пуговицу. Звук исходил от дяди — в этом не могло быть сомнений.

Лишь когда он медленно выдохнул, и в воздухе повис густой запах мяты, Жизель поняла: это был не скрежет, а хруст мятной конфеты между его зубами. Вслед за свежим ароматом донёсся низкий, глухой голос.

— Не пригласишь меня войти?

— В-войти… хотите?

Жизель не стоило упрекать за растерянность — дядя ещё никогда не заходил в эту комнату.

— А что же мне, пить здесь, в коридоре?

Из-за его спины, доселе скрытая, вдруг появилась рука и оказалась прямо перед глазами Жизель.

— О…

— Ш-ш.

Если бы дядя снова не предостерёг её, восторженный возглас непременно разнёсся бы по безмолвному, спящему дому.

В его руке были бутылка шампанского и два тонких фужера.

— Проходите скорее.

— Ну, раз приглашаешь — не откажусь.

Жизель поспешно отступила в сторону, и дядя вошёл внутрь.

Щёлк.

Он тихо притворил дверь, которую всё ещё держала Жизель, и молча оглядел её комнату. Девушка, следя за чёрной фигурой в темноте, едва слышно сглотнула.

Он ведь почти ничего не видит… Но дядя не стал нащупывать путь и уверенно прошёл прямо к дивану. Он поставил на кофейный столик бутылку и бокалы.

Щёлк.

На столике вспыхнула лампа. И лишь тогда Жизель отчётливо увидела: посреди её спальни стоит дядя.

Первое, что бросилось ей в глаза, — он сам.

Знакомый, но в то же время какой-то чужой.

Одет дядя был так же, но без пиджака и галстука. Жилет, плотно обтягивающий широкую грудь, был застёгнут до самого верха — так туго, что казался почти стесняющим дыхание, — зато верхние пуговицы рубашки были расстёгнуты.

Золотых часов, которые в последнее время не покидали его запястья даже в минуты отдыха, на нём не было. Даже на таком расстоянии Жизель заметила: дядя закатал рукава, оставив манжеты без запонок, и засучил их до самых предплечий.

Чёрные волосы, ещё перед сном приглаженные помадой до безупречной гладкости, теперь мягко волнами спадали на лоб и скользили под его рукой, когда он провёл по ним пальцами.

Он и правда принял душ.

То, что Жизель уловила от него запах мыла, когда он проходил мимо, оказалось не обманом.

На самом деле всё это — привычные, до боли знакомые черты, которые она видела тысячи раз. И всё же сейчас в них было что-то чужое. Наверное, дело в месте.

— Что застыла? Подойди ближе.

Он кивнул на шампанское.

И шампанское, и он сам были соблазном, от которого невозможно отказаться, но Жизель не двинулась с места.

— Вы ведь впервые в моей комнате.

— Да? Разве?

Он произнёс это небрежно, будто речь шла о пустяке. Но для Жизель это вовсе не было пустяком.

Он впервые пришёл ко мне. И ещё — так поздно. В ночь, когда я стала взрослой…

Нет. Нет, дядя не мог прийти ко мне с такими мыслями…

Жизель нервно теребила пуговицу, туго застёгнутую в петлю на кардигане.

Но ведь он только что касался моих губ.

То, как его пальцы медленно, настойчиво скользнули по ним, нельзя было назвать случайностью.

И всё же… даже если дядя и видит во мне женщину, он ничего не сделает.

Даже если ему этого захочется — он удержится. И у Жизель были основания верить в это.

Дядя ведь не экклстонский кобель.

Он, напротив, ненавидит их — этих «псов Экклстонов» — сильнее, чем кто бы то ни было. Он не станет таким же, как те, кого презирает: не опустится до того, чтобы наброситься на сироту, которую сам растил, едва она повзрослеет.

Дядя ведь ангел.

Жизель усмехнулась собственной нелепой фантазии и шагнула к нему.

— Вы с самого начала хотели меня удивить?

Не потому ли он не поддался на мои уговоры и настойчивые просьбы подождать до полуночи — возможно, с самого начала собирался устроить сюрприз?

Это так похоже на дядю — тогда он тоже притворялся, будто не сможет прийти на выпускной, а потом вдруг, раз! — и появился.

— Вы ужасны, дядя. Я и вправду поверила, что вы не придёте, и мне было очень обидно.

Забыв, что теперь она уже взрослая, Жизель по-детски надулась и подошла ближе. Когда они, как обычно, оказались на расстоянии одного шага, дядя распрямил руки, скрещённые на груди, и тихо спросил:

— Я ведь первый, да?

Да. Да, дядя, вы первый.

Щёки Жизель порозовели, округлились от застенчивой улыбки, и она утвердительно кивнула.

— Поздравляю тебя с тем, что ты стала взрослой, моя…

— Ах…

Он прошептал конец фразы так быстро, что она не расслышала, как именно он её назвал. Но в тот миг это уже не имело значения.

Дядя меня…

Произнося слова поздравления, он протянул к ней руку. Жизель подумала, что дядя, как всегда, собирается потрепать её по плечу или по голове.

Он… обнял меня.

Он скользнул к её талии и крепко притянул к себе, обвив обеими руками — так близко, что их тела соприкоснулись.

С тех пор как дядя вернулся с фронта, он ни разу не обнимал Жизель вот так, чтобы между ними не осталось ни малейшего расстояния. На выпускном — да, но тогда она сама к нему бросилась, а не он к ней.

Тук-тук, тук-тук.

Его тепло всегда заставляло сердце учащённо биться. Но теперь это волнение было иным. В нём не было прежней лёгкости.

Почему… почему он так делает?

Дядя обнял её так крепко, что грудь Жизель не просто коснулась его тела — она оказалась плотно прижата к нему. Если она это ощутила, значит, и он тоже. Но дядя не ослабил объятий.

Его ладонь, сжавшая её плечо, медленно скользнула вниз по руке. Другая — та, что лежала у неё на спине, — поднялась выше, затем нырнула под край кардигана.

Ч-что… что же делать…

Щёки мгновенно запылали. На руках, укрытых слоем плотной вязки, его прикосновения казались ещё терпимыми, но там, где ткань была тоньше — на спине, — пальцы ощущались так, будто касались обнажённой кожи. Мелкая дрожь пробежала по всему телу.

Это… странно.

Не только потому, что его рука скользнула слишком низко, или что их тела соприкоснулись слишком плотно. Объятие длилось чересчур долго, гораздо дольше обычного.

Дядя зарылся носом в её волосы, глубоко вдыхал их запах и выдыхал медленно, снова и снова. Это могло бы показаться проявлением нежности… но ведь…

Только ли нежности?

Внезапно он стал ей пугающе чужим. И стоило подумать об этом, как тело, не успев послушаться рассудка, само отреагировало: Жизель попыталась оттолкнуть его.

— Жизель, я больше не твой опекун.

Но в тот миг, как дядя произнёс это, силы в её руках исчезли. Она застыла, всё ещё упираясь в его грудь.

Что он имеет в виду?

Буквальный смысл ей был ясен: теперь, когда она совершеннолетняя, дядя больше не её опекун — ни по закону, ни по статусу.

Но сегодня это были, пожалуй, самые ненужные слова на свете. Даже если все и так знали об этом, услышать их от него сейчас было невыносимо.

Жизель не понимала, зачем он сказал это именно в этот миг. Что он собирался сказать ей дальше?

Тем более что в этот момент дядя ослабил объятие.

Отстранился.

Будто между ними теперь пролегла черта, за которой они — чужие.

— Дядя… — Жизель торопливо обняла его.

— Ух… Жизель? Что с тобой?

Теперь она прижимала его к себе, не давая отстраниться.

Пусть даже вы будете странно меня трогать, чуждо… как угодно. Только не отталкивайте меня.

Она вцепилась в него отчаянно, будто в последнюю опору, и дядя перестал пытаться её оттолкнуть. Жизель ощущала на себе его тяжёлый взгляд. Он просто стоял и смотрел на неё.

О чём вы думаете, дядя?

Сердце билось, как перед приговором. Она ждала, когда он нарушит тишину.

— Так нельзя.

Через мгновение послышалось тихое бормотание, будто он говорил сам с собой. Жизель подумала, что он укоряет её за упрямство, но…

— Мой щеночек.

Дядя ласково похлопал её по спине.

— Ты подумала, что я хочу выгнать тебя из дома, раз больше не обязан о тебе заботиться?

— А это… не так?..

— Я же уже говорил, что такого не будет. Знаешь это и всё равно так себя ведёшь?

— Правда?

Только тогда Жизель ослабила хватку и подняла голову. В её глазах отразилось лицо дяди с опущенными бровями, выражающее лёгкую обиду.

«Потому что я вам не дочь».

Дядя сейчас смотрел на неё именно с таким выражением, как тогда, когда Жизель сказала ему эти слова.

— Я хотел сказать, что раз я больше не твой опекун, не вздумай мечтать, будто теперь можно не слушать мои нравоучения. Разрешаю тебе пить и веселиться после полуночи только сегодня.

— А…

Жизель покраснела и поспешно отстранилась от него.

— Сядь, пока твой упрямый и обидчивый дядя не передумал и не забрал подарок обратно.

— Простите.

Мало того что она заподозрила, будто он хочет её бросить, так ещё и сама первая к нему кинулась, вцепилась, а потом… даже приготовилась к тому, что он может сделать с ней всё, что захочет. Ей стало так неловко, что она не могла поднять голову.

Постой…

Послушно садясь рядом с ним, Жизель вдруг вспомнила:

А тогда… почему он вообще меня обнял и трогал?

И это, возможно, тоже было всего лишь излишне чувствительное недоразумение. Просто дядя, растроганный тем, что ребёнок, которого он растил с малолетства, вдруг стал взрослым, обнял её чуть дольше и теплее, чем обычно, — а ей, увидев всё сквозь нечистую призму собственных мыслей, показалось, что в этом было что-то непозволительное.

У-у…

Неловкое ощущение вскоре растворилось в алкоголе. Дядя, скрестив ноги, наблюдал, как Жизель впервые в жизни пробует шампанское, и спросил:

— Мисс Бишоп, каково на вкус шампанское, которого вы так ждали?

Разочарование.

Горькое, кислое, вяжущее, жгучее. Да, сладость есть, но совсем не та, какой Жизель её себе представляла.

Это было не первое спиртное в её жизни — когда-то, во время службы в гарнизоне, она выпросила у солдат дядюшки глоток крепкого.

Они не заставляли её пить: просто Жизель сама допытывалась из любопытства, и они, посмеиваясь, налили чуть-чуть. Потом тех солдат молодой майор-деспот так отчитал, что они угодили на гауптвахту.

После того случая никто больше не решался предлагать Жизель выпивку. И она сама перестала просить.

На редкость гадкая дрянь.

До того горькая и едкая, что сперва она даже подумала: а вдруг те солдаты и правда дали ей яд.

Зачем вообще люди это пьют?

После того случая Жизель решила, что больше никогда не притронется к крепкому алкоголю.

Но вина и шампанское — напитки из винограда — ей всё же хотелось попробовать хоть раз в жизни. На вечеринках и в книгах женщины пили их с восторгом, восхищаясь вкусом.

Вот почему я думала, что шампанское должно быть сладким!

Тук. Тук.

Пальцы дяди, вытянутые за её спиной, постукивали по спинке дивана, подталкивая к ответу.

— Ну? Вкус хоть стоит того, чтобы не стыдиться ослушаться меня и выпить его тайком?

«Вот видишь. Невкусно же. А ведь ты снова не послушала меня…»

Она уже заранее слышала его нравоучения, и потому сама не решилась давать ему повод.

— Вкусно.

— Это всё? Что именно вкусно?

— Минутку. Сейчас пойму.

Из упрямства она сделала ещё один глоток — подольше подержала во рту и медленно проглотила, надеясь, что теперь-то уловит тот самый «изысканный вкус» шампанского. Но нет: неприятное ощущение стало лишь сильнее, отчётливее, и вкус показался ещё отвратительнее.

Жизель едва удержалась, чтобы не скривиться, и только быстро закатила глаза, будто смаковала. Для дяди, вероятно, это выглядело как сосредоточенная дегустация. А сама она лихорадочно думала:

Как вообще описывают вкус шампанского?

Впрочем, в школе их учили, как описывать музыку и живопись, но вот как говорить о вкусе алкоголя — никто никогда не объяснял.

— Эм… — после долгих раздумий Жизель наконец произнесла: — Вкус… взрослый.

Тем самым она фактически призналась, что напиток ей не понравился.

Дядя усмехнулся, словно и ожидал такого ответа, и забрал у неё бокал.

Сейчас скажет, что хватит, больше не пей…

Но вместо этого он взял чайную ложку, влил в шампанское немного мёда, оставшегося после жасминового чая, и тщательно размешал.

— А теперь?

— Теперь можно пить.

Пить можно — не значит вкусно. И всё же Жизель не выпустила бокал из рук. Не из упрямства — из-за цены.

Не верится, что одна такая бутылка стоит дороже, чем вся моя месячная зарплата за работу няней!

Как бы ни воспитывали её в доме богачей, родилась-то Жизель всё же дочерью бедных батраков. Ей бы ни за что не хватило смелости вылить дорогое шампанское.

Жалко ведь. Надо допить до конца.

Так она осушила один бокал, потом другой. Пила без остановки, но бутылка всё ещё была наполовину полна, потому что дядя не помогал ей.

Он тоже налил себе шампанского, но использовал бокал лишь для того, чтобы чокнуться с ней, — ни разу даже не пригубил.

— А вы почему не пьёте?

— Я тебе принёс.

Тем более теперь нельзя было оставлять ни капли. И всё же, чем дальше она пила, тем сильнее язык будто привыкал: шампанское, которое раньше можно было пить только с мёдом, постепенно стало терпимым и само по себе.

Наверное, просто вкусовые рецепторы притупились от опьянения…

Пьяной она была впервые в жизни. Всё вокруг стало одновременно слишком чётким и расплывчатым. Дядя, рассматривающий её комнату, казался теперь каким-то нереальным, словно во сне.

— Вот как… здесь я впервые… — пробормотал он, подойдя к окну и задернув тяжёлые шторы. Хотя с ослепительным утренним солнцем вполне справлялись и тонкие занавески.

— Такого ты, пожалуй, никогда не видел… — пробормотал он снова, наматывая на ладонь шнур, удерживавший шторы.

Щёки Жизель вспыхнули. Шнур для штор с небесно-голубой основой, густо усыпанной вышитыми алыми розовыми лозами и украшенный толстыми оборками, выглядел до невозможности безвкусно.

Дядя, наверное, нигде в жизни такого не видел.

Ей хотелось схватить тринадцатилетнюю себя — ту, что когда-то сочла этот ужас «красивым», — и как следует встряхнуть, чтобы вытрясти глупость.

Надо было послушать и тогда, когда он предлагал переделать комнату.

Конечно, за несколько дней не переделаешь всё, но хотя бы эту детскую кровать с рюшами и нелепые занавески можно было заменить.

Я ведь не знала, что дядя придёт…

Если бы только знала, что он будет стоять и смотреть на мою кровать, обтянутую розовым атласом с пышными кружевами, — выкинула бы её первой.

Скрип.

Глаза Жизель, до этого нахмуренные, распахнулись от изумления: дядя присел прямо на край её кровати.

— Что под этой комнатой?

— Галерея.

— Ах да, верно. Кровать, похоже, хлипковата. Будет шуметь.

А ведь с ней такого никогда не случалось. Видимо, всё дело было в его крупной фигуре.

Скрип.

Он лишь опёрся локтями на колени, подперев подбородок рукой и слегка подавшись вперёд, — а кровать уже застонала под ним.

— Хм… — тихо протянул он, глядя на прикроватную тумбочку. Пальцы потянулись туда, что-то взяли — и тут Жизель увидела, что он достал одну из книг, аккуратно стоявших рядом.

Её лицо побледнело.

Мой роман!

Тот самый — нелепая, приторная любовная история, которой она зачитывалась лет в тринадцать-четырнадцать.

Что у тебя тогда творилось в голове, а?

Жизель мысленно в который раз хотела отчитать себя — ту, в подростковом возрасте, а заодно и сегодняшнюю, что не догадалась убрать это всё подальше.

— Дядя…

— Так ты, значит, читаешь такое перед сном?

— Это… раньше, да. Сейчас уже нет, я такое не читаю.

— А что в этом такого?

Дядя, раскрыв книгу где-то посередине и бегло перелистав несколько страниц, нахмурился ещё сильнее.

— Там что, что-то такое, чего детям видеть нельзя?

— Нет же!

Максимум — поцелуй. Самая обычная подростковая романтика.

Ну… если не считать того, что где-то в середине главная героиня убегает, узнав, что беременна от мужчины, с которым у неё не могло быть будущего. Значит, поцелуем всё не ограничилось, но читателю это не показывали.

«Он повалил её на кровать. На следующее утро она проснулась одна. Тело, истерзанное им прошлой ночью, ныло».

Вот и всё, на этом намёке повествование обрывалось.

Но дядя решил, будто она тайком покупала пошлые книги, и теперь с предельно серьёзным видом перелистывал страницы одну за другой.

Нет… пожалуйста, нет…

Жизель едва сдерживалась, чтобы не вырвать у него эту книгу, хотя прекрасно понимала: если выхватит, то сама подтвердит, что читала «непристойное».

А ведь именно нас с дядей я тогда и представляла…

Хорошо хоть у неё никогда не было привычки делать пометки на полях, иначе была бы катастрофа. Теперь оставалось лишь выдержать неловкость, встретившись лицом к лицу с собственным прошлым. Но почему же это так мучительно?

Щёлк.

Почему он улыбается? Жизель, чувствуя, как пересохло в горле, поспешно сделала глоток шампанского.

Тук.

Дядя пролистал книгу от корки до корки, а затем закрыл её.

— Я ведь говорила.

Он, полулёжа у изголовья, кивнул, положил томик на тумбочку и выпрямился. Жизель подумала, что теперь он направится к письменному столу, но дядя вместо этого открыл дверь рядом с кроватью и скрылся во тьме.

Это же моя гардеробная.

Щёлк.

Яркий свет прорезался в щель на полу, и в ту же секунду щёки Жизель покраснели.

Я же не оставила бельё на виду?

Вспомнить не получалось. Она поставила бокал и потянулась, чтобы встать и броситься следом, но…

Щёлк.

Свет погас, и дядя вернулся в спальню. В длинных пальцах он держал нечто короткое, зажав, как сигару.

Лишь когда он сел рядом, золотистый отблеск позволил Жизель разглядеть, что это.

Моя помада?..

Он действительно держал её во рту, будто сигару, и, стиснув зубами кончик, выкрутил стержень из футляра. Из всех подаренных дядей помад эта была самой яркой, насыщенно-красной.

Для кого-то — чувственная. Для кого-то — вульгарная.

Как бы то ни было, Жизель не хотела казаться ни той, ни другой, поэтому ни разу ею не воспользовалась. Абсолютно новая, нетронутая помада теперь была в его руках.

Зачем он её взял?

Пока Жизель недоумённо хлопала глазами, дядя выплюнул крышку.

Тук.

Та покатилась по полу, беззвучно завертелась и замерла. Такой жест выглядел удивительно небрежным, особенно для него — человека, который был воплощением слова «аккуратность».

— Жизель, посмотри на меня.

Она всё ещё ошеломлённо глядела в пол, когда он скользнул рукой под её подбородок. Жизель вздрогнула, инстинктивно попытавшись отклониться, но он не отступил, а мягко и настойчиво поймал её подбородок.

Жизель не понимала: то ли у неё подбородок маленький, то ли у дяди слишком большая ладонь.

Он обхватил её лицо одной рукой, почти поглотив его, и повернул к себе. Теперь она смотрела прямо на него, но он всё ещё не отпускал.

Он смотрел так, будто хотел пронзить её насквозь. Может, из-за темноты в комнате, но его синие глаза казались бездонными.

Я всегда думала, что глаза дяди цвета неба перед рассветом. Как в нашу самую первую встречу.

А теперь она впервые подумала об их глубине. О бездне, в которую её затягивало. И если она попытается убежать — тёмная вода вырвется и утащит её за собой.

На самое дно, где неведомо, что скрывается.

Но если на дне скрывается именно то, чего я хочу…

То она не побежит прочь, а с готовностью прыгнет. И хотя Жизель пыталась сдержаться, из неё вырвался судорожный вдох. Грудь предательски затрепетала, распахивая перед ним суть её желания.

Мужчина оценивающе смотрел на неё и приподнял бровь. Потом скривил уголок губ в странной полуулыбке.

Что это за ухмылка?

Его глаза, ещё мгновение назад затуманенные жаром и вином, вдруг прояснились. Этот дерзкий, почти подлый взгляд, никак не вязался с дядей, которого она знала.

Я напилась, и теперь мне мерещится?

Может, так оно и было. Он моргнул, и холодное искажённое выражение исчезло без следа. Губы, плотно сжатые, но чуть приподнятые по краям, снова принадлежали тому самому строгому на вид, но на деле мягкому дядюшке.

— Ты меня слушалась?

Такой вопрос вполне в духе дяди. Если бы только он не держал её за подбородок и не поднёс к лицу ярко-красную помаду, словно собирался что-то ей нарисовать.

— Что… вы имеете в виду?

— Я просил не торопиться с превращением в женщину.

Слова прозвучали неожиданно. Жизель моргнула широко распахнутыми глазами.

Он серьёзно? Или шутит?..

Для сироты чуткость — это инстинкт выживания. Жизель всегда умела мгновенно уловить настроение дядюшки, но сейчас она не могла прочесть его — будто перед ней стоял совсем незнакомый человек.

Жизель перестала его понимать и молча кивнула, глядя на острый алый кончик, вставший клином между их взглядами.

С того самого дня, как дядя сказал ей эти слова, она больше не красила губы и не встречалась с мужчинами.

Она считала, что этого вполне достаточно, чтобы сказать — да, я слушалась.

— Ты ведь даже не поняла, что это значило.

Выходит, я ошибалась?

Жизель снова моргнула, широко распахнув глаза.

Вы сказали это не потому, что вам было жалко расставаться с девочкой, которую вы считали милой?.. И не потому, что вас смущало, как я становлюсь женщиной? Это всё не то?..

Она растерянно смотрела на него, а он, всё ещё удерживая её за подбородок, медленно скользнул пальцем по мягкой щеке, очертил плавную дугу и мягко надавил на нижнюю губу.

Пухлые губы дрогнули и приоткрылись, поддавшись лёгкому нажиму. Как будто этого он и добивался изначально. Палец снова скользнул вверх, к щеке, под ухо.

Жизель терпеливо ждала, пряча тревогу. Что теперь коснётся её губ?

Помада.

Разочаровывающе просто.

Гладкий стержень коснулся нижней губы и мягко размазался по коже. Даже лёгкое прикосновение оставляло яркий след. Помада с каждым движением всё плотнее ложилась на пухлые губы, скользя по ним медленно и уверенно. Теперь рот Жизель алел.

Сейчас я, должно быть, выгляжу вульгарно… или слишком чувственно. И то, и другое — отвратительно. Но сказать «хватит» она так и не смогла.

— Я сказал не торопиться, потому что время ещё не пришло.

В тот день он стер с её губ помаду, а сегодня сам их накрасил. И теперь раскрывал истинный смысл тех слов.

— А ты решила отдать возможность сделать тебя женщиной какому-то другому мужчине, пока я терпеливо ждал этого дня?

С губ Жизель, прижатых помадой, вырвался прерывистый, полный восторга выдох.

Тук.

Дядя поставил тюбик на стол и спросил:

— Отвечай. Ты целовалась с тем инвалидом по совести?

— Нет.

Она ответила мгновенно, даже не успев вдохнуть, и попыталась покачать головой, но не смогла: он всё ещё крепко держал её за подбородок.

— Другие мужчины были?

— Нет.

— Значит, я первый?

— Да!

Сделайте меня своей первой.

Молить об этом не пришлось — желание сбылось сразу. Он разжал пальцы, провёл ими по её волосам, крепко схватил за затылок и рывком притянул к себе. Жизель покорно поддалась.

Дядя припал к её губам — тем, что она безоговорочно отдала ему.

Если это сон… пусть я умру прямо сейчас. Лишь бы никогда не узнать, что это невыносимо прекрасное блаженство было всего лишь жалкой иллюзией.

Если бы это значило исчезнуть без остатка, раствориться без следа — Жизель всё равно бы верила до самого конца: «Дядя поцеловал меня. Я отдала ему свой первый поцелуй».

Губы, что должны были выплеснуть восторг, теперь были заняты его губами. И даже тяжёлого, частого дыхания было недостаточно, чтобы выпустить из груди захлестнувший её трепет.

Волнение поднималось всё выше, пока, переполнившись, не вылилось наружу — единственной слезой, скользнувшей по уголку глаза.

Она пыталась навсегда удержать этот миг и вцепилась в его плечи дрожащими пальцами. Тепло его тела всегда заставляло Жизель трепетать.

И всё же, казалось, ничто не могло сравниться с тем, что она чувствовала сейчас — с жаром, передающимся от его губ к её губам.

С тех пор как Жизель влюбилась в него, каждый раз, когда дядя целовал её в макушку или касался губами тыльной стороны ладони, она мучительно жаждала большего.

Если бы хоть раз его губы коснулись моих…

Она и представить не могла, что это когда-нибудь случится, поэтому могла лишь украдкой воображать. Перебирая в памяти прикосновение его губ к тыльной стороне своей ладони, она думала, что, наверное, поцелуй в губы ощущается так же.

Точно так же, как когда-то, отпивая виноградный сок, пыталась вообразить вкус шампанского.

Оба эти удовольствия были для неё запретными. Одно — потому что она ещё ребёнок, другое — потому что даже став взрослой, Жизель верила: оно останется для неё навеки под запретом. Потому даже простые фантазии уже казались ей грехом.

Как я могла осмелиться сравнивать дядин поцелуй с шампанским?

Теперь, когда познала оба вкуса, ей казалось святотатством ставить их на одну чашу весов.

Думать, будто мягкое, влажное соприкосновение губ к губам похоже на лёгкое касание губ к сухой коже, — тоже было святотатством.

Чмок.

Звук, который она считала невозможным между ними, вырвался сам собой. Как только дядя отстранился, Жизель обеими руками прикрыла рот.

Пока их губы были соединены, она осмелилась держать глаза открытыми — чтобы навсегда запечатлеть в памяти, как он её целует.

Но теперь, когда всё закончилось, она не могла на него взглянуть. Только краем глаза успела увидеть его безупречное лицо и губы, испачканные вульгарным алым.

В этот миг к ней вернулся рассудок, вытесненный желанием.

Я целовалась с дядей.

Поцелуй, воображая который она чувствовала вину, теперь стал реальностью. А значит, и вина — стала настоящей.

Это святотатство.

Разум внутри неё кричал.

Поцелуй с мужчиной, который растил тебя с детства, — это святотатство. Осквернение самой морали.

И что мне теперь… делать?

Причин, от которых сердце колотилось так сильно, стало две. В груди Жизель смешались два несовместимых чувства, как вода и масло, — и оттого она совсем растерялась. А вот дядя, похоже, ничуть не терял самообладания.

— Жизель, я ведь тоже мужчина. Прости, если ты всегда считала меня отцом…

— Нет. Я никогда не думала о вас как об отце.

Даже в смятении она могла это сказать без тени сомнения.

Он ведь и правда мне не отец.

Жизель внезапно почувствовала раздражение к самой себе и к вине, которую она упорно испытывала перед человеком, с которым её не связывают ни кровь, ни закон.

Она упрямо подняла взгляд, до сих пор опущенный в пол, и посмотрела в глаза мужчины перед собой. Губы, окрашенные её же помадой, уже не казались ей вульгарными. Его горячий взгляд, затуманенный жаром, идеально сочетался с отпечатками поцелуя.

— Ха-а…

Теперь Жизель знала, насколько обжигающим может быть дыхание, вырывающееся из этих алых губ. Девушка скользнула кончиком языка по нижней губе. Она всё ещё не знала, на что похож дядин язык.

Жизель понимала, что поцелуи бывают и другими — с языком, глубокими. Она знала это только в теории: в фильмах всё заканчивалось прикосновением губ и словами, а на улице никто не делал того, чего и в кино делать нельзя.

Как именно это происходит, каково это на вкус — она однажды слышала от одноклассницы, у которой был парень. Правда, как это делают, ей толком было непонятно, и в памяти остались только ощущения от тех слов.

«В голове будто колокола звенят, во рту фейерверки взрываются, а в груди бабочки порхают», — описывала знакомая.

Слушать было трудно, поскольку слишком абстрактно всё это звучало. Однако Жизель запомнила: это должно быть нечто сладкое, красивое и до дрожи волнующее.

Неужели и у нас с дядей когда-нибудь будет такой момент?

Один только поцелуй чуть не свёл её с ума; если случится нечто большее — она, возможно, и вправду не переживёт этого. Внутри неё одновременно появилось желание узнать это чувство и страх перед ним. И пока она колебалась, язык исчез за плотно сомкнутыми губами.

Кадык дяди резко дёрнулся, будто тоже сгорал от желания. Что он теперь собирается со мной сделать? Жизель последовала его примеру и сглотнула.

— Я хочу быть для тебя мужчиной. А ты хочешь навсегда остаться для меня девочкой?

Жизель, словно загипнотизированная, покачала головой.

— Хочешь, я сделаю тебя женщиной?

Не успев толком осмыслить, что значит «стать женщиной», Жизель кивнула.

— Значит, ты разрешаешь.

Мужчина протянул руку к её шее, но, прежде чем успел коснуться, Жизель сама потянулась к нему и поцеловала его.

На этот раз она сама бросилась ему навстречу.

Стоит один раз переступить черту — и второй шаг даётся куда легче. С ним приходит и смелость.

Одного простого соприкосновения губ ей уже было недостаточно. Жизель попробовала прикусить его нижнюю губу, потом, осмелев, украдкой втянула её в рот, заставляя поцелуй звучать лёгкими влажными звуками. Но чем больше она чувствовала вкус его губ, тем сильнее становилась жажда — словно она глотнула морской воды.

А он… и правда ни капли не растерян?

Он только гладил её по спине, словно успокаивая, и лениво принимал всё более нетерпеливые поцелуи. Когда Жизель вдруг поняла, что только она одна так теряет голову, ей стало неловко.

Чмок.

— Ха… мх…

Но стоило им разомкнуть губы, как он в одно мгновение изменился. Резко схватив её за затылок, мужчина прижался к губам так крепко, что они разошлись от усилия.

Жизель удивлённо выдохнула и этот звук утонул у него во рту. Его горячее дыхание ворвалось к ней, а следом — язык. Девушка распахнула глаза: это был тот самый глубокий поцелуй, о котором она только слышала.

И ощущался он совсем не так, как ей рассказывали.

Язык вторгся в рот и скользил по зубам, по дёснам, а затем задел нежную внутреннюю сторону щеки. Её собственный язык застыл в оцепенении, и чужой, тёплый, плотный кусочек плоти медленно тёрся о него.

Это не было ни сладко, ни красиво. Было страшно. Она чувствовала себя деревенской девушкой, которую преследовал солдат.

Дядя, заметив, что Жизель застыла и больше не реагирует, на секунду остановился, но продолжил исследовать её рот. Потом он медленно отстранился, но этот странный поцелуй не закончился.

— Высунь язык.

Что он собирается сделать?..

Смущённая и испуганная, Жизель не подчинилась. Мужчина, глядя на неё свысока своими горящими глазами, чуть постучал по её плотно сжатым губам — будто уговаривая открыть рот, — а когда она так и не подчинилась, тихо усмехнулся.

Так смеются, глядя на упрямого ребёнка.

— Ты ведь сама сказала, что хочешь, чтобы я сделал тебя женщиной.

Жизель покраснела ещё сильнее и молча кивнула, но рта так и не раскрыла. Она просто не понимала, какое отношение высунутый язык имеет к тому, чтобы «стать женщиной».

— Ты не понимаешь, — сказал он и скользнул ладонью от затылка вниз по спине, — что значит быть моей возлюбленной?

«Возлюбленной»?

Одной только мысли, что он видит в ней женщину, хватало, чтобы сердце трепетало. А теперь еще и возлюбленная?

Пока Жизель переваривала услышанное, он обнял её за талию и прижал к себе. Она, не сопротивляясь, позволила ему это сделать: теперь девушка стояла к нему спиной, а мужчина обнимал её сзади.

Как это делают влюблённые.

— Хочешь, я тебя научу?

Она думала, что уже знает, что значит быть возлюбленной, — и всё же кивнула. Ведь если дядя собирается её этому научить, значит, это не может быть неправильно.

Жизель даже не подозревала, что его представление о «любви» совсем не совпадает с её наивным пониманием.

А?..

Руки, тёршиеся о её талию, скользнули вверх по бокам и бесшумно нырнули под кардиган. Жизель распахнула глаза.

— Дядя? Подождите…

Но она не успела договорить. Он поднырнул под пижаму и без колебаний взял её грудь.

— А!..

От неожиданности девушка резко приподнялась, но он крепче сжал её и посадил обратно. Дядя не только не отпускал грудь, но и откровенно мял её, шепча ей на ухо:

— Вот что это значит.

Такого она даже представить себе не могла.

Для Жизель «быть его возлюбленной» означало нежно обниматься, целоваться и скрывать их связь. Вот и всё. Ни секунды она не думала, что это будет значить вот такое.

— Хн…

Когда дядя сжал и потянул сосок, будто пытался его вытянуть, всё тело Жизель дёрнулось, и она подпрыгнула.

— А… д-дядя…

Не то чтобы Жизель совсем ничего не знала о тайных делах между влюблёнными. Просто она не ожидала, что дядя, который всегда относился к ней как к ребёнку, так быстро захочет от неё такого.

— Не… слишком ли… быстро? — Каждый раз, когда он прикасался к ней, голос у неё срывался, пока она пыталась сдержать стоны, рвавшиеся наружу.

— Я и так слишком долго ждал. Терпел только ради этого дня.

— А-а… хн…

— Больше не могу.

Он не похож на себя.

Кардиган, который она надела, чтобы прикрыть грудь, стал бесполезным. Ткань топорщилась, повторяя форму его пальцев. Каждый раз, когда выпуклости меняли форму, Жизель не знала, что делать.

Дядя совершает со мной такие непристойные вещи…

Он принялся посасывать мочку, и в следующий миг она услышала тихий, сдавленный, срывающийся стон.

Дядя издаёт такие звуки…

— Ха-а… Жизель… Я ведь тоже мужчина.

— А-ах…

Жизель знала. Она и сама всегда видела в нём мужчину. Но она не представляла его как мужчину, который сжимает женскую грудь так, будто хочет её раздавить, и, не в силах справиться с возбуждением, стонет. Это не подходило к сдержанному образу дяди.

Дядя, презиравший тех, кто ослеплён похотью, внезапно ведёт себя со мной как похотливый развратник, у которого в глазах нет ничего, кроме желания. Он не тот дядя, которого я знаю.

— Ах… дядя…

Жизель начала бояться его, он стал не просто чужим, а пугающим. Она попыталась вытащить его руку из-под пижамы, но дядя даже не пошевелился.

— Хватит…

— Ты же больше не ребёнок. Ты взрослая.

— Но… а-ай!…

Он начал растирать сосок, успевший затвердеть. Жизель сжала губы, стараясь не застонать.

— Жизель… всё в порядке. Это же я, дядя.

Вот именно. Поэтому мне и странно.

Она попыталась подняться, не в силах вынести эту абсурдную ситуацию, в которой дядя возбуждался, трогая её грудь, но он не отпускал её. Из-за этого кардиган натянулся, и пуговицы, не выдержав натяжения, мгновенно одна за другой расстегнулись.

И тогда она увидела: сквозь тонкую белую ткань две руки с напряжёнными жилами мяли белоснежную плоть. Возбуждённые соски выскальзывали между его пальцев и, казалось, готовы были прорвать ткань.

Мысль о том, что нужно скрыться, заставила её невольно сгорбиться, и в итоге она оказалась в его объятиях.

— Вот так… — мягко пробормотал он.

Он, словно желая быть ласковым, поцеловал Жизель в лоб. А пальцы при этом демонстративно катали твёрдый розовый бугорок.

От взгляда, скользнувшего поверх плеча, в груди кольнуло. Я вздрагиваю и пытаюсь запахнуть кардиган, но он кусает мою мочку уха.

— Прятать нельзя.

Неохотно выпустив кардиган, Жизель беспомощно закрыла глаза.

— Почувствуй, что значит быть женщиной. Тебе тоже станет так же хорошо, как и мне.

Хриплый шёпот, щекочущий ухо, походит на шелест тонкой холщовой ткани, скользящей по груди, которую он мнёт рукой.

Что-то странное…

Когда глаза закрыты, прикосновения ощущаются сильнее. Я не вижу, куда он потянется в следующий момент — и каждый раз он застаёт меня врасплох. Нет ни малейшего шанса привыкнуть к этим ощущениям.

— Ах!

Каждый раз, когда он касается набухшего соска или крепко сжимает и выкручивает его, между бёдер пробегает дрожь. Когда он мнёт и растирает мягкую плоть, внизу становится горячо и щекотно.

— Хн!

Когда он набрасывается сразу отовсюду, я невольно вздрагиваю от пронзительного, незнакомого ощущения между плотно сжатых бёдер.

Жизель дёрнулась и случайно пнула кофейный столик. Бокал опрокинулся, дорогое шампанское пролилось.

— А, мм, дядя, пожа… пожалуйста, хватит…

Но он, будто ни видел, ни слышал всего этого, и продолжал спокойно ласкать грудь Жизель.

— Вот тут ты особенно чувствительная. По стонам сразу понятно.

— Ах, хн!

Дело не только в странных ощущениях между ног. Из самой глубины горла то и дело пытаются вырваться странные стоны. Я затыкаю рот двумя руками, пытаясь сдержать их, а он касается губами уха и тихо шепчет…

— Нравится?

Жизель привыкла врать, что ей нравится, даже если это было не так. Особенно ради него. Но сейчас она не могла лгать.

Я пыталась терпеть, потому что дядя сказал, что не может сдержаться, но больше не могу.

Напрягая все силы, чтобы оттолкнуть его руку, Жизель честно ответила:

— Дядя, мне такое не нра…

— Я тебя люблю.

В тот же миг Жизель перестала сопротивляться. Дядя обхватил её грудь обеими руками, провёл большими пальцами от верхней части груди до сосков и снова признался:

— Люблю тебя, Жизель.

Грудь задрожала. И голос, вырвавшийся из груди, тоже дрожал.

— Вы... имеете в виду... что любите меня как женщину?

— А ты как думаешь?

Он оторвался от груди, выскользнул из-под пижамы, схватил её за запястье и потянул вниз.

— Если бы я любил тебя как дочь, всё было бы вот так?

Под пальцами она почувствовала что-то плотное и твёрдое, обтянутое шерстяной тканью. Жизель машинально сжала его, и в ухо ударило горячее, сбивчивое дыхание.

Это… у дяди… Боже…

Стоило Жизель осознать, что за толстую штуковину она держит, как она с испугом отдёрнула руку. Не зная, куда себя деть, девушка застыла, а он вдруг крепко прижал её к себе и снова страстно прошептал:

— Люблю тебя, Жизель.

Губы, шептавшие признание, скользнули к шее и оставили за собой горячий, влажный след. Сердце бешено колотилось. Когда его губы достигли плеча, он стащил кардиган вниз и спросил:

— А ты меня любишь?

— Конечно.

Не раздумывая ни секунды, Жизель выдохнула ответ и горячо призналась:

— Я люблю вас, дядя. Люблю уже очень давно. Думала, это была односторонняя любовь…

Но нет. Она не односторонняя. Счастье было таким острым, что на глаза наворачивались слёзы. Из-за мутной пелены она не заметила, что он уже стаскивает с неё кардиган.

— Что бы вы ни подарили мне завтра утром на день рождения — ничего не сравнится с этими словами.

— А если мы сделаем твой день рождения нашей первой ночью?

— Что?..

Он поцеловал её обнажённое плечо и сладко прошептал:

— Мы разделим любовь. Сделаем твой день рождения незабываемым.

«Разделить любовь» — звучит куда более интимно и красиво, чем «заняться сексом».

Дядя разделит со мной любовь. От этих слов в Жизель вспыхнула жадность.

Мы с ним будем… любить друг друга?

Но наряду с жаждой эти слова вызывали у неё беспокойство.

Может, стоит подождать, пока я не перестану чувствовать отторжение? День рождения ведь будет и в следующем году. Да и необязательно ждать праздника: мы сможем разделить любовь, когда моё сердце будет готово.

Но…

Дядя держал Жизель в объятиях и наблюдал, как она мечется между жаждой и страхом. Потеревшись кончиком носа о её шею, он принялся упрашивать:

— Мисс Бишоп, моя любимая… Если ты позволишь, я буду счастлив.

Он волнуется из-за меня… Сердце забилось ещё сильнее.

Если дядя этого так хочет…

Жизель поспешила ответить, чтобы он не заметил, как у неё дрожит голос.

— Хорошо.

— Умница.

Дядя похлопал её по руке, покрытой мурашками, а затем полностью стянул с запястья кардиган, который до сих пор на ней болтался. Затем помог подняться — и Жизель решила, что он ведёт её к кровати.

Но вместо этого…

— Посмотрим, как выросла моя маленькая леди.

Он стянул с плеч лямки ночной рубашки. Ткань соскользнула в одно мгновение и тихо упала к ногам, как сброшенная кожа.

— А!

Жизель поспешно обхватила грудь руками. Дядя, стоявший напротив, цокнул, словно корил непослушного ребёнка, затем одной рукой схватил оба запястья Жизель и завёл их ей за голову.

— Дядя!

Ей было до смерти стыдно, и она пыталась вывернуть запястья, но он не отпускал. Обычно дядя озорничал, но никогда не был грубым.

Он не просто смотрел. Он разглядывал её с головы до ног. Её белые атласные трусики ничего не скрывали, и Жизель казалось, что она стояла перед ним совершенно голая. Дольше всего его взгляд задержался на округлой, тяжёлой груди с торчащими от возбуждения сосками.

— Выросла. И стала очень красивой.

Чувство стыда на мгновение сменилось лёгкой обидой. Но, увидев его довольную улыбку, она даже подумала, что хорошо, что выросла достаточно красивой, чтобы угодить дяде.

Он отпустил её запястья, но, не дав и секунды прикрыться, снова прижал к себе.

— Х… мм…

Прикосновение грубой шерсти к голой коже заставило Жизель вздрогнуть. Но ещё сильнее она содрогнулась от того, как он ласкал её рукой. Однако его жадные прикосновения не шли ни в какое сравнение с языком, внезапно вторгшимся в её рот.

В тот миг, когда язык проник внутрь, напряжённое тело Жизель понемногу начало расслабляться. Она даже обвила руками его шею и попыталась поводить своим языком вслед за его.

Стала ли я немного больше женщиной?

Глубокий поцелуй уже не казался ей таким страшным и странным, как в первый раз.

И потому Жизель сделала то, о чём он просил раньше. Высунула язык.

Что он собирается сделать?..

Жизель, затаив дыхание, ждала. И тут губы, которые впивались в её губы, вдруг сомкнулись плотнее и прикусили кончик её языка, робко проникший в его рот. В тот миг, когда язык оказался в плену, Жизель распахнула глаза.

Но шок длился недолго. Она быстро признала: это до дрожи приятно.

Когда дядин язык снова проник в её рот, Жизель уже сама его поймала, втянула и прикусила. Дыхание дяди, обрушившееся на неё, стало намного тяжелее, и она поняла, что ему тоже было приятно.

Они тёрлись языками, увлечённо исследуя новый для обоих способ быть ближе друг к другу. И пока они так целовались, не разобрать уже было, чья именно слюна просачивается сквозь слипшиеся губы. Но они были слишком поглощены поцелуем, чтобы обращать на это внимание, как вдруг дядя неожиданно отлип от неё.

Удивлённо моргнув, она посмотрела на него. Но дядя не смотрел Жизель в глаза. Его взгляд был устремлён гораздо ниже. Она с опозданием осознала, что он следил за каплей, которая катилась по её шее.

О чём он сейчас думает, глядя на это?

Он вдруг медленно, почти самодовольно улыбнулся — так, словно ему пришла в голову отличная идея — и потянулся к столику. В руке у него оказалась маленькая баночка мёда.

Что он собирается делать?

Жизель смотрела на него широко раскрытыми глазами. Дядя открыл крышку и наклонил баночку прямо у неё под подбородком.

— Ах…

Когда тёплая капля мёда упала на кожу, Жизель вздрогнула и отпрянула, но крупная ладонь легла между лопаток и мягко вернула её на место. Она больше не могла вырваться, а мёд всё капал и капал.

Что это ещё за игра?

Ведь дядя не из тех, кто балуется с едой… А пока Жизель смотрела на него в замешательстве, он неспешно вылил мёд от одного края ключицы к другому — поперёк груди. Только тогда он, наконец, отложил баночку в сторону.

Затем он один уселся на диван.

Жизель растерянно моргала, не понимая, что он задумал. Он же, подперев подбородок, смотрел на неё. Выглядело так, словно мужчина любовался ею.

И его взгляд, липкий, как мёд, прилип к её телу. Не в силах вынести стыд, она попыталась прикрыться, но он тут же перехватил её запястья.

Конец первого тома

— Такая красивая грудь… зачем прячешь?

— Что вы делаете?..

— Жду.

— Чего?

Он лишь ухмыльнулся в ответ. Его взгляд медленно обводил изгибы тела, следуя за струйками мёда, стекавшими с разной скоростью.

Жизель тоже поймала себя на том, что ждёт того самого момента, который ждал и он, и внутри неё поднималась тревога. Грудь на вдохе сильно приподнялась, мёд на коже замедлил бег, а когда девушка выдохнула — сорвался каплей и скатился вниз.

Золотистая капля стекала по молочной коже и достигла нежной, персиковой плоти. Она пересекла ареолу и зависла дрожащей капелькой на соске.

Мужчина отпустил руку Жизель. Та сразу попыталась прикрыть грудь, но его рот оказался быстрее.

— Ах!

Влажным языком он слизнул каплю с соска. Жизель дёрнулась, инстинктивно пытаясь отстраниться, но мужчина схватил сосок губами.

Жизель не могла пошевелиться. Мужчина схватил её за руки, притянул ещё ближе и принялся глубоко всасывать грудь. В одно мгновение ареола целиком оказалась у дяди во рту.

— А… ах… Пожалуйста, дядя, хватит… а… хн…

Он сосал сосок, будто одержимый. В комнате непристойно громко раздавались влажные, смущающие звуки.

Ей казалось, что все нервы теперь сводятся к одной точке — к соску. Когда он вдыхал, у Жизель перехватывало дыхание. Сознание меркло и вспыхивало в такт его дыханию. В то же время между ног внезапно возникло покалывающее ощущение. Ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание.

И вот, когда она уже почти отключилась, кончик языка внезапно поддел сосок, и в голове вспыхнула молния. Но затем она вновь оказалась на грани потери сознания от движений его рта, который сосал и плавил кончик её груди.

Он втянул сосок губами, долго удерживал его во рту и отпустил.

Чмок.

— Ах!

Раздался слишком непристойный звук.

— Ха-а…

Мужчина перевёл дух. Его горячее, хриплое дыхание быстро осушило влажную кожу.

Он провёл рукой по упавшим на лицо волосам, убрал их назад и снова уткнулся в грудь Жизель. На этот раз он слизал весь мёд, растёкшийся по молочной коже, будто ел мороженое.

— Хн… а-а… дядя, щекот… но… пожалуйста…

— Стоять. Дёрнешься — будет хуже.

Несмотря на то, что Жизель извивалась, из-за чего грудь колыхалась из стороны в сторону, дядя настойчиво и неотрывно следовал за ней, не прекращая своих действий.

— Ай!

После того как он больно прикусил сосок в качестве наказания, Жизель смирилась и решила покорно вынести всё, что бы он ни делал.

Тяжёлая, горячая плоть поднялась и снова осела под давлением языка. Кончиком носа он скользнул под грудь. Мужчина, жадно вдыхая запах кожи Жизель, тяжело дышал, целовал белую кожу и не отрывался от неё, пока не оставил на ней красные следы.

Она думала, что на этом всё, но ошиблась. Он с тем же ненасытным жаром принялся за вторую грудь.

— Ы… ах, нх, дядя… ха-а, мм…

Сдерживать стоны уже не было сил. Но когда она начала издавать всё более распутные звуки, он закрыл ей рот рукой.

— Ха… ха…

Он убрал руку, только когда обе груди уже блестели не от мёда, а от слюны.

Губы мужчины, распухшие не меньше, чем её соски, изогнулись в довольной улыбке. Но в глазах его стоял ещё больший голод, чем до того, как он коснулся её груди.

Не переводя дыхания, он снова припал к коже Жизель. На этот раз язык скользнул по ложбинке между грудей, вдоль струйки мёда, стекавшей вниз. Достигнув пупка, где собралась сладкая капля, он медленно провёл по ней языком, а Жизель даже не пыталась оттолкнуть его.

Сил на сопротивление не осталось. Она еле стояла на ногах. Если бы он не держал её за руки, Жизель давно бы осела на пол.

Хорошо хоть пупок не такой чувствительный, как грудь… — подумала она, пытаясь отдышаться.

Мужчина наконец отстранился и отпустил её. Жизель пошатнулась, но каким-то чудом удержалась на ногах.

Его взгляд остановился чуть ниже пупка. Ещё одна капля мёда стекала вниз. Стоило ей только подумать, что та вот-вот испачкает бельё, как он стянул с неё белые сатиновые плавки.

— Ах! Дядя…

Она потянулась, чтобы остановить его, но бельё уже упало к ступням.

— Стой ровно.

Она только наклонилась, чтобы поднять одежду, как её рывком подняли обратно.

Полностью обнажённая.

Перед дядей.

Он всё ещё ничего не снял. Он сохранял свой благородный вид, с которым впервые вошёл в эту комнату, тогда как я одна по-вульгарному обнажилась. Ненадолго отступивший стыд вернулся. На этот раз я уже всхлипывала и умоляла, но он не отпускал мою руку.

Тем временем мёд продолжал стекать по животу и, наконец, затерялся в золотистых волосках между её ног. Взгляд дяди не отрывался оттуда. Жизель судорожно попыталась прикрыться и скрестила ноги.

— А!

В тот же миг его средний палец проник в щель между бёдрами. Сухим пальцем дядя провёл по чувствительному месту. От этого незнакомого ощущения Жизель дёрнулась и отшатнулась на шаг назад.

Палец выскользнул наружу. Дядя поднял его перед глазами и ухмыльнулся.

— Уже влажная.

Влага на подушечке точно была не каплей мёда.

— Моя собачка… приятно, когда дядя тебя ласкает?

Лицо вспыхнуло жаром. Она опустила голову и позволила схватить себя за запястья. Он притянул девушку ближе — прямо к своим коленям. Затем указательным и безымянным пальцами раздвинул влажную плоть, укрытую тонкими волосками.

— Вот здесь.

— Хн…

Едва обнажился алый бугорок, как он коснулся его влажными пальцами.

— Ты когда-нибудь трогала себя здесь?

Дядя массировал клитор, пока спрашивал. Жизель зажмурилась и замотала головой. Она знала, что это, но не представляла, что можно трогать его так. И тем более не знала, что это ощущается куда головокружительнее, чем когда он сосал её грудь.

— А… х-хватит…

Когда пальцы замерли, она чуть было не поверила, что на этом всё — но это было ошибкой. Едва она ослабила напряжение в теле, которое становилось всё более одеревеневшим, как четыре пальца разом вонзились между бёдер. Она с опозданием попыталась сжать бёдра, но без толку — дядя вдавил ладонь так глубоко, что ей пришлось раздвинуть ноги.

Пока она не знала, что делать, четыре пальца разом скользнули по влагалищу, будто искали что-то. Дядя сосредоточился и склонил голову набок.

Неужели… он и правда…

Большим пальцем он надавил на клитор.

— Ах!

— Вот оно.

Дядя провел кончиком пальца по тому месту, которое Жизель непроизвольно сжала, и спросил:

— Ты когда-нибудь что-нибудь сюда вставляла?

— Н-нет…

— Вот так.

— Ах…

Он ввёл один палец внутрь. Для тела, не знавшего ничего иного, даже один палец оказался непосильной тяжестью. Уж если толстый мужской палец вызывал такие ощущения, то что говорить о чём-то большем.

— Я у тебя первый?

Жизель уткнулась лицом в ладони и, крепко зажмурившись, кивнула.

— Умничка.

Он шлёпнул её по ягодице, а затем крепко сжал. Внезапно охваченная испугом, она инстинктивно сжалась, и в тот же миг дядя с наслаждением выдохнул.

— Расслабься.

Он попытался продвинуться глубже, но не смог. Жизель не понимала, как это — расслабиться. Тем временем дядя пошевелил пальцем внутри неё, и, видя, что девушка не слушается, резко двинул им.

— Ах!

В тот миг, когда крупный сустав и кончик пальца разом надавили изнутри, удар, подобный молнии, пронзил ее спину, и она содрогнулась и застыла. В этот краткий миг напряжение в теле отпустило, и палец скользнул вверх.

Чужеродное тело, глубоко вошедшее в неё, смущало и пугало Жизель. Но дядя не останавливался, продолжая водить пальцем внутри, растягивая и исследуя её нежную плоть.

— Ах… Дядя… п-перестаньте… Мне… не нравится…

— Не хочешь палец? Тогда может, вставить член?

Эти вульгарные слова, произнесенные тем же ласковым голосом, шокировали Жизель. Бесцеремонно продолжая свои действия, он одновременно читал ей наставления.

— Это для твоего же блага. Ты же понимаешь, что до конца этой ночи сюда должно войти кое-что посерьёзнее.

Жизель открыла глаза и взглянула на его пах. Даже на глаз было видно, что ширинка на брюках выпирала куда сильнее, чем когда она касалась ее рукой. Девушка понимала, что толщина там несравнима с пальцем внутри нее.

— Придется потерпеть, даже если не нравится.

Жизель, парализованная страхом, могла лишь покорно принимать пальцы дяди.

— Ах!

Когда она только начала привыкать к одному — вошёл второй. И теперь два пальца, будто ножницы, растягивали её изнутри, раздвигая плоть.

К тому же большой палец продолжал тереть клитор. Жизель изо всех сил зажимала рот, чтобы сдавленный стон не вырвался наружу.

Это... странно. Слишком... ох…

Ощущение от прикосновений к клитору внезапно стало другим. Приоткрыв глаза и глянув между ног, Жизель потрясённо застыла.

Дядя стоял на коленях перед ней и уткнулся лицом в интимное место. А значит, то, что сейчас гладит клитор...

Это… язык? Дядин?

Осознав это, она попыталась отползти назад, но не смогла пошевелиться из-за пальцев, глубоко загнанных внутрь. Жизель пыталась оттолкнуть его голову, но он не сдвинулся ни на миллиметр.

— А-а, дядя, там… грязно же… ммм…

В тот миг, когда язык заскользил особенно яростно, Жизель пришлось зажать рот рукой, вместо того чтобы пытаться его оттолкнуть.

— Мм… мммф… хн…

Каждый раз, когда твёрдый кончик языка тёрся о чувствительный бугорок, у неё подкашивались ноги. Стоило ей начать оседать, как дядя безжалостно вогнал пальцы глубже.

— Ах!

Одной рукой она опёрлась ему на плечо, чтобы не рухнуть. Стоило ей сжаться всем телом, как дядя ненадолго оторвался от клитора. Он попытался снова дотянуться языком, но остановился.

Как только пальцы, утонувшие в её плоти, слегка пошевелились, Жизель дёрнулась вперёд, задрожав бёдрами. Тут же язык, не упустив момента, проскользнул внутрь и облизал чувствительный бугорок.

Это… ненормально…

Казалось, между ног вот-вот что-то произойдёт. Стоило этому ощущению принять форму позыва к мочеиспусканию, как Жизель испугалась.

— Д-дядя, хватит… пожалуйста, уже… ха-а…

Собрав последние силы, она оттолкнула его, но мужчина снова бросился к ней. Жизель едва успела прикрыть ладонью промежность, как...

— Ещё хоть чуть-чуть — и… ах!

…он с лёгкостью, будто сдул сухой лист, отодвинул её руку, одновременно подхватил левую ногу и поднял в воздух. Жизель пошатнулась, а он уже закинул её бедро себе на плечо и вновь зарылся лицом между ног.

Теперь, когда клитор оказался как на ладони, дядя прильнул к нему губами. Яростно накинувшись на чувствительный бугорок, он втянул его в рот.

— А-а!

Жизель дёрнулась: вся нервная система сосредоточилась в этом месте — так же, как когда он сосал соски. Только теперь дядя не просто сосал: он тёрся, всасывал и сжимал.

Скоро она и правда могла сделать что-то постыдное. Если раньше, когда он целовал грудь, она думала, что потеряет сознание, то теперь ей действительно хотелось, чтобы это произошло.

— А… дядя… прошу… хн…

Она умоляла, почти плача, но дядя даже тогда не пощадил её. С закрытыми глазами он продолжал теребить клитор так, будто смаковал мятную конфету — неспешно посасывая.

Это происходило как раз в тот момент, когда Жизель, наполняемая всё более странными ощущениями, вела безнадёжную внутреннюю борьбу. И вдруг всё тело выгнулось, затем затряслось и обмякло. Дыхание сбилось, а перед глазами вспыхнуло чёрное пламя.

По бёдрам заструилась жидкость, но Жизель не чувствовала стыда. Всё вытеснила неведомая, всепоглощающая волна — и в таком состоянии она не ощущала больше ничего.

Чмок.

С вульгарным звуком рот наконец оторвался от неё. Но не потому что он отстранился — просто она обмякла.

Дядя поспешно подхватил её. В этот момент их взгляды встретились. И это было странно: он не выглядел довольным. Да, он улыбался, но это больше напоминало насмешку. Холодный взгляд никак не походил на взгляд человека, который смотрит на любимую женщину.

Может, я просто ошиблась. В таком состоянии легко перепутать.

— Ха-а…

Жизель пришла в себя от прикосновения языка, скользящего по ключице. Открыв глаза, она увидела, что сидит на полу, наполовину навалившись на дядю, совершенно голая, а он облизывает грудь, на которой до сих пор остались капли мёда.

Она снова задрожала, как незадолго до того, как потеряла сознание. Внутри всё ещё гудела волна, что накрыла её минуту назад.

Что это было?..

Она не понимала, что именно почувствовала.

— Тебе понравилось?

— Да…

Но то, что понравилось, она знала наверняка. Всё, что копилось где-то внизу живота, пока я отдавалась дяде, — в одно мгновение исчезло, будто испарилось. Эта взрывная волна… Это и есть оргазм?

— Ммм…

Услышав честный ответ, он довольно улыбнулся и накрыл её губы поцелуем. Теперь, даже обессилев, она могла отвечать на его поцелуи.

Чмок.

Когда поцелуй закончился, Жизель, тяжело дыша, прошептала:

— Дядя…

— М?

— Откуда вы… всё это знаете?

Наверное, он делал так и с другими. Для меня он первый, но вот я, возможно, вовсе не первая.

Даже в забытьи Жизель не забывала ревновать.

— А разве есть мужчины, которые этого не знают?

Он не дал ей ответа, который она хотела услышать.

— Только девушки не знают.

Сделав её женщиной, познавшей удовольствие, которая уже не может вернуться в состояние невинной девочки, он всё равно обращался с Жизель как с ребёнком.

— Хочешь, покажу кое-что ещё более приятное?

Он поднялся и вместе с собой подтянул её. Белые трусики, всё ещё висевшие на лодыжках, оказались под чёрными ботинками.

Он стащил их с такой грубостью, будто собирался порвать, и, не дав ей опомниться, закинул обмякшую Жизель на плечо. Кровать — вот куда он её уложил.

На измождённое маленькое тело, что рухнуло без сил и лишь судорожно хватало воздух, опустилась фигура мужчины в деловом костюме. Его взгляд, устремлённый на неё, был столь пламенным, что его можно было бы назвать свирепым.

Видимо, за это время у меня поднялась температура, потому что тыльная сторона руки дяди, прикоснувшаяся к моей щеке, ощущается холодной.

Грубые костяшки медленно скользнули по щеке вниз, прошли по шее и достигли груди.

— Хн...

Жизель дёрнулась и встрепенулась в тот миг, когда дядя сжал грудь, вздымавшуюся от глубокого вдоха, широко раскрытой ладонью, словно желая поглотить её.

Младшие ученицы Фуллертона могли не знать о «любимом питомце герцога», но среди них не было тех, кто не знал бы «большегрудую блондинку из выпускного класса». И хотя грудь у Жизель и правда была немаленькой, в ладони дяди она смотрелась удивительно гармонично: заполняла её плотно, хоть и слегка выходя за пределы.

Её плоть мягко поддавалась каждому настойчивому движению. Схватив грудь так, что белая кожа проступала между длинных пальцев, он прошептал пересохшим, хриплым голосом:

— Прекрасно выросла. До того хороша, что жалко отдавать другому.

Часть тела, которая для меня была лишь обузой, нравится дяде, и теперь она уже не кажется мне такой ненавистной. И эти прикосновения, поначалу неприятные, стали в радость, потому что он получает от них наслаждение.

— Так вот какое оно — женское тело. Мягкое... тёплое... податливое... Я никогда не прикасался к женщине.

Он трогал Жизель и бормотал себе под нос так, будто был пьян от её кожи.

«Никогда не прикасался к женщине». Значит, у дяди тоже это впервые.

Жизель пришлось напрячься изо всех сил, чтобы не расплыться в глупой, счастливой улыбке.

Рука, только что прижавшаяся к груди, оторвалась и скользнула вниз, по животу. Она поняла, куда он направляется, и снова напряглась. Когда пальцы добрались до области под пупком, Жизель машинально подняла колени.

— Ай!

Дядя схватил сомкнутые ноги и резко раздвинул их.

— А теперь посмотрим, какой же соблазнительный цветок распустился между твоих ног.

Его цепкий взгляд вонзился в промежность. Мысль о том, что дядя рассматривает место, которое она сама видеть не желала, вызывала в ней безумный стыд.

— Не надо… дядя. Пожалуйста, не смотрите…

— Тише. Нас могут услышать.

Она пыталась снова сжать ноги, но рука, прижавшая её колени, не сдвинулась.

— Розовый лепесток. Казалось бы, должен пахнуть юной незрелостью, а несёт ароматом зрелой женщины. Придётся сорвать тебя раньше, чем на запах прибежит другой.

Когда дядя принялся расстёгивать ремень, сковывающее напряжение наконец отпустило её. Застывшая от потрясения Жизель и не думала вновь пытаться сомкнуть ноги, а лишь бездумно смотрела, как дядя готовится к соитию с ней.

Он вынул белый шёлковый платок из нагрудного кармана и подложил ей под ягодицы. Как джентльмен, расстилающий салфетку для дамы. Только вот сейчас Жизель не чувствовала, что к ней относятся как к даме.

Из заднего кармана он достал знакомую жестяную баночку — коробку с презервативами. В прошлый раз она была целой, а теперь казалась немного помятой.

Неужели уже использовал?..

Хотя я всего лишь несколько минут назад убедилась, что дядя никогда не прикасался к женщине, вновь забеспокоила мысль, что у него могла быть другая.

Только когда он открыл коробку, Жизель наконец смогла выдохнуть. Презервативов всё ещё было три.

Значит… он купил их для меня.

Как только Жизель об этом подумала, внутренний конфликт, о котором она на время забыла из-за мыслей о другой женщине, вновь всплыл на поверхность. И осознала она это в тот момент, когда дядя расстегнул ширинку. Если упущу этот миг — не смогу ничего сказать.

— Дядя.

— А?

— Обязательно нужно делать это сегодня?

Несмотря на нежелание, Жизель всё-таки согласилась, потому что надеялась, что это будет романтический момент, когда они с дядей разделят любовь.

Но всё, что он делал с ней после её согласия, не имело ничего общего с романтикой. Даже одна капля его любви могла переполнить её сердце — такой была Жизель, — но она ни разу не почувствовала, что это происходило по любви.

Ей стало грустно и захотелось всё прекратить.

— Конечно. Я же только этого и ждал, — он расстегнул ширинку и ответил безучастно.

Мне жаль, что дядя так долго ждал именно этого дня, но в то же время я разочарована его самонадеянными ожиданиями.

— Кажется, я ещё не готова.

Он, словно говоря «не лги», взглядом указал на мокрую промежность Жизель. Та сомкнула ноги и поправилась:

— Я не готова морально.

— Что с тобой? Испугалась?

Только тогда он снова навис над ней. Взгляд, полный беспокойства, внимательно изучал её. Это был привычный, знакомый Жизель взгляд дяди.

Но дядя, который пытался уговорить и убаюкать её обещаниями не причинять боли, чтобы она раздвинула ноги, не был ей знаком вовсе. Когда он прервал уговоры и приподнялся, она подумала, что он сдаётся, поняв их тщетность. Но это было не так.

— Жизель, вот в тех книгах… — он кивнул на роман, который лежал на прикроватной тумбочке. — Когда мужчина укладывает женщину на кровать, а потом сцена вдруг обрывается, и наступает утро… Тебе не интересно, что там было? Дядя хочет показать тебе, что было между строк.

Поглаживая плотно сжатые бёдра, он прижался губами к её коленям. От этого мягкого соблазна сердце дрогнуло.

Стоило лишь чуть расслабить ноги, как он тут же схватил её бёдра, собираясь раздвинуть их. Но вместе с этим движением сердце девушки вновь оцепенело. Жизель напряглась, словно окаменела, как и её ноги. А дядя не отступал.

— Жизель, ты ведь говорила, что любишь меня очень давно. Признайся честно. Представляла нас с тобой героями того романа?

Жизель не смогла отрицать. Её пылающие щёки и так всё выдавали.

— Дядя воплотит твои фантазии в реальность.

— Я... я никогда не фантазировала о... таком. Поэтому я ещё морально не готова.

Когда она снова отказалась, он, до этого целующий её между коленей, отстранился и хмыкнул. Казалось, дядя был раздражён. Это было на него не похоже.

— Всё получила, а теперь, значит, «не готова»?

Он привычно щёлкнул её по носу, слегка его сжав. И даже этот его жест, такой знакомый, не снимал ощущения чуждости. Жизель осторожно глянула на него и тихо сказала:

— Но я ведь и не говорила, что хочу...

— Значит, не хотела. Вот в чём дело?

— Мне было приятно, но...

Хотя эти слова были сказаны, чтобы не обострять и без того шаткое настроение дяди, в них была искренность. Процесс был мучительным и странным, но в конце её ждало блаженство. Хотя это и не означало, что она забыла о самом процессе.

— Мне было не по себе. И страшно.

Он склонил голову, непонимающе глядя на неё. Не оставалось ничего другого, как сказать прямо. Жизель набралась храбрости и осторожно, но честно продолжила:

— Несмотря на то, что мне было приятно, причина моего дискомфорта и страха... в вас, дядя.

— Что же я такого сделал?

В его тоне не было ни гнева, ни упрёка. Он и вправду казался человеком, который не понимал и хотел разобраться. Жизель стала немного смелее:

— Вы кажетесь чужим. Вы не похожи на самого себя.

— А что ты хотела? Ты ведь никогда не знала меня как мужчину.

Звучит логично, но на самом деле — нет. Жизель чувствовала: дело не в том, что она впервые видит дядю в образе мужчины.

— Но разве, став мужчиной, вы становитесь совершенно другим человеком?

— «Другом человеком», говоришь…

Дядя — человек принципов. Он до глубины души презирает тёмное прошлое мужчин из рода Экклстонов, и, конечно, с отвращением отнёсся бы к тому, чтобы сделать возлюбленной девочку, которую растил с детства. Однако он, казалось, не испытывает никаких сомнений, назвав меня своей любовницей. Это странно.

К тому же, всего несколько часов назад он смотрел на меня как на ребёнка. И то, что мысль о сексе с этим ребёнком не вызывает в нём ни малейшего дискомфорта, тоже как-то странно.

Если разобраться, всё было странным: и слова о том, что он только и ждал дня, когда я стану женщиной, и желание сделать меня любовницей, и поцелуи, и слова о любви.

Он не похож на себя.

Она всё время ощущала некую фальшь, но всякий раз теряла голову, когда он прикасался к ней и с жадностью вдыхал её. Только теперь, когда дядя немного отдалился, Жизель смогла ясно думать.

— А в чём именно я, по-твоему, другой?

Но она не могла ответить прямо. Не могла признать, что всё, что он делает, кажется ей чужим. Она же только-только добилась того, чтобы они стали парой, и боялась в одночасье это потерять.

— Вы говорили то, чего никогда раньше не говорили.

Это, пожалуй, можно признать честно.

— Что именно?

— Когда смотрели… между моих ног.

Повторить ту фразу вслух она просто не смогла.

«А теперь посмотрим, какой же соблазнительный цветок распустился между твоих ног».

Когда дядя раздвинул ей ноги и произнес те слова, шок был настолько сильным, что она на мгновение подумала, не сон ли это.

Неужели дядя, этот благородный человек, отпускает в мой адрес пошлые шутки, какие можно услышать разве что в подворотне или в борделе?

Но на этом он не остановился. Он разглядывал пространство между моих ног, словно вещь, и вёл себя так, будто действительно давал мне оценку. Я чувствовала себя униженной, словно из простой девчонки превратилась в инструмент для секса.

— А… вот значит почему мой щеночек обиделся? Прости.

Он извинился, предположив, что, должно быть, перенял похабные шутки у солдат в армии, и вновь приблизил свои губы. От его возбуждённого дыхания, обдававшего лицо Жизель, исходил лишь густой аромат мяты.

Если бы он был пьян, тогда можно было бы объяснить всё этим…

Но дядя даже не притронулся к шампанскому. Когда мы целовались, я не чувствовала от него запаха алкоголя, значит, он пришёл сюда не пьяным.

Выходит, все эти несвойственные ему поступки он совершал в трезвом уме. А это значит...

Пока она была занята поцелуем и своими мыслями, его рука уже скользнула вниз, по животу. Жизель тут же перехватила её, не давая забраться между ног, и, отстранившись от поцелуя, сказала:

— Выходит, всё это время вы скрывали, что хотите провести со мной ночь... Это тоже на вас не похоже...

Жизель заговорила с трудом, стараясь не звучать так, будто упрекает его за то, что он любит её как женщину.

Он провёл языком по шее — медленно, снизу вверх, там, где кожа оголилась, когда она отвернулась. Затем отодвинул её руки, прикрывавшие грудь, и ответил:

— У каждого есть сторона, которую нельзя показать другим. Наверняка и у тебя тоже, да?

Он будто заглядывал ей прямо в душу и видел ту уродливую, демоническую часть, которую она изо всех сил старалась скрыть. Жизель на миг застыла.

— Тебе не нравится дядя, когда он занимается с тобой таким развратом? —

Мужчина, похоже, не понял и решил, что она не реагирует на то, как он посасывает сосок, потому что ей не нравится.

— Я думал, ты примешь любую мою сторону… что бы я ни показал. Я ошибся?

Дядя отпустил её запястье и сел. Его лицо ясно говорило: он разочарован.

Жизель тут же поднялась и потянулась к нему, чтобы остановить.

— Дело не в том, что мне неприятно! Всё слишком внезапно. Я растерялась. Мне нужно время. Пожалуйста, дайте мне немного времени…

— Пройдёт эта ночь — и ты примешь.

Он потянулся к ней, но Жизель, что секунду назад сама протянула руку, резко отдёрнулась, словно сбегая.

Но её побег на этом не закончился. Она упёрлась ногами в матрас и начала медленно отползать к изголовью кровати.

Дядя с загадочной улыбкой наблюдал за тем, как Жизель отдаляется от него. Словно смотрел на глупого зверька, который, попав в ловушку, тщетно пытается сбежать.

— Только день. Дайте мне всего один день. У меня ведь ещё даже не закончился день рождения. Как насчёт того, чтобы отложить до завтрашней ночи?

Она пыталась выиграть хотя бы немного времени, но дядя не собирался идти ей навстречу.

— Какая же ты наивная. Не понимаешь, что такие попытки бегства только сильнее разжигают мужское желание.

Он по-прежнему не хватал её, а лишь наблюдал, но в тот миг, когда у Жизель не осталось больше места для отступления, и она задумала соскользнуть с кровати, его взгляд, до этого напоминавший человека, который смотрит на озорного щенка, внезапно переменился.

Превратился во взгляд хищника, выслеживающего добычу.

Изменился не только взгляд. Дядя, опираясь рукой о кровать, стал медленно приближаться к Жизель. Движениями он напоминал опасного зверя, осторожно подкрадывающегося к проворной добыче.

— А… дядя…

Между расстёгнутыми брюками на миг мелькнул возбужденный член. Неужели этот сгусток инстинктов подчинил себе дядю и управляет им?

— «Не похоже на меня»…

Хотя мужчина перед ней вёл себя как зверь, в котором остались лишь инстинкты, он не выглядел вульгарно. Преследуя женщину, пытающуюся сбежать, он не только не суетился и не проявлял нетерпения, а, напротив, с невозмутимой грацией сокращал дистанцию. Его движения были полны уверенности в том, что охота наверняка увенчается успехом.

Тем временем Жизель с трудом добралась до самого края кровати. Казалось, вот она встанет и бросится прочь, но подавленная устремлённым на неё взглядом, она не могла пошевелиться. Так, медленно дойдя до её ног, дядя скользнул рукой к её лодыжке и раздражённо спросил:

— Почему ты ни разу не подумала, что это из-за тебя?

— Что?..

— Что это ты — та женщина, из-за которой я перестаю быть собой.

Не понимая смысла его слов, Жизель растерянно моргнула, а по её икре уже стремительно скользили вверх его пальцы.

Она думала, он просто схватит её, как добычу, и заставит подчиниться. Но дядя лишь жалобно прижался к ней.

— Жизель, я ведь тоже мужчина. Но я старался не стать кобелём Экклстонов. И всё же, как назло, полюбил тебя… Из-за тебя я низко пал, став тем самым похотливым псом, которого так презирал.

На упрямо сжатые колени снова опустился поцелуй. Глядя сверху на мужчину, склонившегося перед ней, Жизель почувствовала, как сердце вновь затрепетало.

Дядя признаётся в любви, словно каясь в грехе. Значит, и он испытывает угрызения совести из-за нашей связи.

— Жизель Бишоп, до такой степени я люблю тебя…

Он не мог остановиться, даже понимая, что совершает недопустимое — точно так же, как и она.

— Я тоже люблю вас, дядя. Так же сильно.

Если этот мужчина прошёл через ту же муку, что и она, то бояться и сторониться его больше не было причин. Жизель обвила руками его шею, разжав колени, и сама первая прижала губы к его губам.

Ей стало жаль его. Он страдал, ломая собственные убеждения ради этой любви, а я, не заметив этого, судила лишь по внешней холодности и сомневалась в его чувствах. Хотя то, что он не показывал ей эти муки, было проявлением заботы, сама Жизель не проявила к нему должного внимания и, напротив, ранила и дразнила его, трогая больное место.

— Мм… хм…

Это был поцелуй-извинение. Но дядя воспринял его как разрешение — в следующий миг он подхватил Жизель на руки и вновь уложил на середину кровати.

Он упёрся ладонями в её колени. Жизель напрягла ноги и отвернулась, прервав поцелуй.

— Всё ещё нет?

Из его груди вырвался усталый вздох. Ей стало неловко в очередной раз отказывать, ведь он слышал от неё только «нельзя». Однако и того, что она не раздвигала ноги, было уже достаточно, чтобы ясно выразить свой намёк.

Дядя снял одну из рук Жизель, которой она прикрывала грудь. Она не поняла, что он собирается делать, — пока он не потянул её руку и не засунул себе в брюки.

Хотя между ними всё ещё лежала преграда белья, Жизель мгновенно залилась краской. То, что легло ей в ладонь, поражало размерами. Трудно было судить о длине, но одной только толщины хватило, чтобы её охватил новый, острый страх — как она сможет принять в себя это?

— С самого начала я в таком состоянии.

Он стиснул её пальцы и повёл ими вдоль твёрдого, как камень, ствола, и из его груди сорвался сдавленный стон.

— С ума схожу, чёрт возьми. И это всё из-за тебя, понимаешь?

Жизель показалось, что просить его вернуться в прежнее состояние было бы слишком жестоко.

— Я не только о сегодняшнем дне, — продолжил он. — С тех пор, как ты пробудила во мне то, чего я раньше не знал, я мучаюсь каждый день. Это хуже пыток, что я пережил в лагере военнопленных.

Его пытали? Сердце Жизель рухнуло вниз.

— Настолько, что ты приходишь ко мне даже во сне. Я больше не мог сдерживаться. Но ведь не мог и излить своё желание на такую девочку, как ты.

Она ожидала услышать, что он сдерживался до сегодняшнего дня, но следующие слова дяди всё равно обрушились на неё новым ударом, заставив сердце вновь оборваться.

— Поэтому я… купил женщину.

— Что?..

— Чтобы понять, насколько низко я пал из-за тебя.

— Ах, дядя… — Голос Жизель дрогнул. — Неужели вы с ней…

На лице дяди, глядевшего на побледневшую Жизель, мелькнула странная, непонятная улыбка. Она не знала, что означает эта ухмылка. Чтобы положить конец мучительному смятению, пришлось задать вопрос, которого она задавать не хотела.

— Вы спали с ней?

— Не волнуйся. В тот день — нет.

«В тот день»? Жизель не смогла испытать облегчения.

— Не знаю, смогу ли удержаться в следующий раз.

Да, именно этого она и боялась услышать.

Ещё тревожнее стало, когда дядя вынул её руку из-под брюк и стал застёгивать молнию.

Может, он и правда пойдёт к той женщине…

То, что она поверила, будто может отказать дяде сегодня вечером, было основано на уверенности, что у него нет другой женщины. Но если она есть, тогда другое дело.

Дядя, если есть я, зачем вам идти к той женщине?

Возможно, дело не только в сегодняшнем вечере — возможно, именно здесь и закончатся её любовные отношения с дядей.

— Дядя.

Жизель схватила его за запястье, не дав застегнуть ремень. Его удивлённый взгляд резко переменился в тот миг, когда Жизель сама раздвинула ноги.

— Снова капризы?

Жизель покачала головой, и дядя снова расстегнул пряжку ремня. Он опустился на колени между ног Жизель.

— Добрая ты.

Она ощутила прикосновение губ дяди на внутренней стороне бёдер. Дыхание уже начало срываться. На мгновение забытый страх возродился вместе с ощущением того, как дядя касается её сокровенного места, но теперь, когда он оказался между её ног, сомкнуть их снова было уже невозможно.

— Вы же обещали не причинять боли…

— Ах, хлюп… ммпф…

Дядя ласкал промежность Жизель, вновь растормошил её сокровенную плоть и спустил молнию на брюках. То, что всё это время было заточено в нижнем белье, оказалось снаружи.

Так вот как выглядит пенис дяди.

В первое мгновение, когда взору предстал смуглый столб с тёмно-красной головкой, Жизель покраснела, но…

Неужели это всё?

И тут же, когда дядя отодвинул нижнее бельё вниз, высвободив скрытую его часть, кровь отхлынула от её лица.

Пенис был длиннее дядиной ладони. Пусть у неё и не было опыта с мужчинами, даже Жизель инстинктивно понимала, что такой размер — не обычный.

Однако что её должно было беспокоить — так это не длина, а толщина, до неё она дошла лишь когда дядя начал натягивать презерватив на кончик члена. Длину можно как-то компенсировать, введя лишь головку, а вот с толщиной ничего не поделаешь. Теперь она наконец поняла, почему дядя с таким особым усердием трудился над расширением входа внутрь неё.

Выглядело это тяжко, но эластичная латексная оболочка не порвалась и выдержала толщину дяди. Жизель не имела никакой возможности узнать, выдержат ли стенки влагалища так же хорошо это испытание. Одна лишь мысль о том, что эта толстая штука войдёт в узкую промежность, уже заставляла низ саднить.

— Дядя…

— Нельзя.

Дядя решительно покачал головой и нацелил пенис на вход во влагалище Жизель.

— Я не о том…

Жизель знала, что уже слишком поздно отступать. Тогда, по крайней мере…

— Сделайте это… как будто вы любите.

— «Как будто люблю».

Дяди наморщил гладкий лоб.

— Жизель, мы любим друг друга. Неужели ты не чувствовала моей любви?

— Ах…

— В твоих глазах я настолько бесчувственный мужчина? Это уж слишком.

Дядя пошутил и провёл кончиком члена вдоль половой щели Жизель. Это действие не было ни капли романтичным, а лишь непристойным.

Говорят, мужчинам нужно всё объяснять на пальцах. Вспомнив жалобы, которые в детстве она слышала от матери и деревенских женщин, Жизель на этот раз попросила конкретно:

— Поцелуйте меня.

Мужчина, всё внимание которого было приковано к промежности Жизель, наконец-то приник к ней телом и соединил их губы. Это был момент, когда народная мудрость засияла во всём своём великолепии.

Пока Жизель успокаивала свой страх, принимая поцелуи дяди, тупой кончик члена медленно скользил вверх и вниз по её промежности. В такт ему грудь Жизель тоже сильно вздымалась и опадала.

И вот настал миг, когда массивная плоть упёрлась во вход во влагалище и перестала двигаться. Предчувствуя, что сейчас это произойдёт, Жизель глубоко вдохнула и замерла.

Она не зажмурилась. В этот исторический миг, когда они с дядей впервые становились единым целым, ей не хотелось упустить ни единой его черты, ни одного выражения, ни одного взгляда.

И дядя, словно тоже не желая упустить ничего, яростно впивался в Жизель взглядом, но в этот драгоценный миг, который никогда не изгладится из памяти, он наклеил на него пошлый ярлык.

— Что ж, посмотрим, достаточно ли зрелой стала маленькая девочка, чтобы принять дядю?

— Ах!

Беспощадная фраза была тут же забыта. Дядя начал входить в Жизель. В тот миг, когда толстый кусок плоти вонзился между её ног, перед глазами вспыхнули искры, и слёзы хлынули наружу.

— Ах, дядя, больно, больно.

— Умничка. Потерпи немного.

Он нарушил обещание не причинять ей боли. И, несмотря на это, не остановился, пытаясь втиснуть пенис ещё глубже.

Внизу жгло сильнее и становилось всё больнее. В отчаянии она попыталась сомкнуть ноги, но в итоге лишь сильнее обвила его поясницу. Жизель оттолкнула его грудь и взмолилась:

— Дядя, х-хватит…

Голос её тонко дрожал от невыносимой боли.

— Болит, потому что самый толстый участок застрял у входа. Когда войдёт глубже, болеть не будет, так что расслабься.

Он сказал, что кончик члена не может продвинуться дальше, потому что стенки её слишком напряжены, и велел расслабиться, но Жизель растерялась — ведь это мышца, которой она никогда в жизни не пользовалась.

— Как мне р-расслабиться?

— Я и сам не знаю.

Он фыркнул со смехом, словно говоря: «Я тоже занимаюсь этим впервые, да ещё и мужчина, а ты у меня спрашиваешь?»

— Хоть я и не знаю, как, но ясно одно — чтобы войти, нужно раздвинуть.

Дядя раздвинул бёдра, которые были плотно сжаты. В тот миг образовался зазор, и пенис внезапно рванул внутрь, пронзая её.

В тот миг, когда Жизель вздрогнула и дёрнула бёдрами, кончик члена во что-то упёрся и проникновение остановилось. Неужели он достиг конца влагалища?

— Уже весь вошёл?

Дядя снова усмехается. Что в этом смешного?

— Посмотри сама.

— Воздержусь!

Жизель крепко зажмурила глаза и замотала головой.

— Тебе не интересно взглянуть на трогательную картину нашего единения? Какое разочарование.

От таких слов любопытство пересилило стыд. Жизель приподнялась и заглянула между ног. В поле зрения попала картина того, как она и дядя соединены в единое целое. Жизель остолбенела.

Розовая плоть, растянутая, казалось, до разрыва, с трудом удерживала багровый столб. По краям выступила алая кровь. Дядя украдкой вытер её белым шёлковым платком.

Жизель знала, что в первый раз может пойти кровь из-за разрыва девственной плевы, так что её ужаснуло не это.

Всё дело было в том, что между их животами, похожими на обрывистые утёсы, перекинулся длинный, словно бревно, мост.

— Дядя…

— Мм.

— Вы же не думаете вставить ещё?

— Я пока только кончик ввёл.

Жизель съёжилась.

— Больше не войдёт, ах!

Дядя неожиданно дёрнул бёдрами. В тот миг столп плоти вошёл внутрь на длину большого пальца.

— Видишь, вошёл.

— Весь не войдёт.

Увидев, что ещё осталось много, Жизель исправила «больше» на «весь».

— Похоже, чтобы ты поверила, нужно показать.

В дяде проснулся азарт и он обхватил талию Жизель. Девушка, почти плача, оттолкнула мужчину, тянувшего её к себе.

— Ах, дядя, мне кажется, живот уже полон. Он сейчас прорвётся.

— Не прорвётся. Это же не свая.

— Честно говоря, кажется, что ваша штука больше, чем свая.

Дядя крепко схватил одну рукой её ёрзающие ягодицы и фыркнул со смехом.

— Хоть ты и ведёшь себя утомительно, но это довольно мило.

«Утомительно?»

От этих слов сила медленно ушла из рук, отталкивавших его грудь. Он уложил притихшую Жизель и продолжил проникновение.

Жизель содрогнулась от ощущения, как столп плоти раздвигает её внутренности и ползёт внутрь. Горячий след в животе постепенно удлинялся. Чувство было таким, будто насквозь пронзают живое мясо, словно отверстия там изначально и не было. Грудь перепуганной Жизель вздымалась и опадала.

Входит. Входит. Без конца входит.

Живот уже полон, кажется, вот-вот лопнет, но проникновение всё не кончается. Дышать становилось всё труднее, сознание начало затуманиваться. Потухшие зрачки Жизель застыли на лице мужчины, вторгавшегося в неё.

— Умничка. Да, хорошо принимаешь.

Он смотрел на Жизель пылко, но почему-то взгляд его казался холодным. Должно быть, мне показалось. Наверняка. Живот полон, а сердце пусто — наверное, из-за этого взгляда.

— Ммм…

Дядя крепко зажмурил глаза, и холодный взгляд исчез. Проникновение остановилось. Вошёл он не до конца. Дядя стиснул зубы, а затем, выдохнув, простонал, будто больше не в силах терпеть.

— Думал, совсем ещё дитя, а оказалось, уже взрослая. И дядин член умеешь засасывать. Ха-а… Хорошо я тебя вырастил.

Он снова сказал нечто похабное, да ещё и мерзко усмехнулся, словно уличный хулиган. Совсем другой человек. Жизель крепко зажмурилась, потому что дядя с силой вогнал оставшийся толстый корень.

— Видишь. Весь вошёл.

Дядя и Жизель соприкоснулись животами.

Неудобно.

Ниже пупка, куда вонзился дядя, было туго и напряжённо. Пронзённая плоть горела. Он прекратил двигаться, и последствия проникновения постепенно утихали, но ощущение чего-то тяжёлого, толстого и длинного, плотно засевшего между ног, не исчезало даже с течением времени.

Неудобно.

Инородное ощущение возникало не только в теле. В душе тоже было неспокойно, словно что-то было неправильно подогнано.

Дядя медленно отвёл бёдра назад. От ощущения, будто змея плавно выползает у неё из живота, пробежали леденящие мурашки.

— Ах…

Дядя снова прижался к ней животом. Он входил медленно, но непрерывно проталкиваясь вглубь, и эти ощущения отличались от первого раза. С виду он был гладким и прямым, но пенис, который она чувствовала внутри, оказался неровным. Каждый раз, когда выпуклость с нажимом скользила по нежному месту, Жизель вздрагивала.

— Жизель, смотри хорошенько. Дядя занимается с тобой сексом.

Дядя выглядел довольным. Он снова двинул бёдрами. Увлажнённый любовной влагой член то плавно выскальзывал из её влагалища, то резко входил обратно. Жизель видела воочию, как они с дядей соединяются, и ужаснулась ещё сильнее.

Дядя… со мной… занимается сексом…

Для Жизель дядя был воплощением возвышенности, к которой нельзя было даже прикоснуться, которую нельзя было осквернить. Тем более она — жалкая сирота, которую он вырастил с детства. Разве можно было переступать эту грань? Разве позволительно было даже думать об этом?

Но теперь этот мужчина, которого она боготворила до святости, возбуждался, как самый обычный пошляк, втискивая свой член в её дырочку. Хотя даже самые развратные мужчины не стали бы так поступать с девушкой, которую сами же и воспитали.

Любовь с дядей, которую представляла Жизель, была чистой и тайной — держаться за руки украдкой, даже если это запрещено. Но не превращаться в животных, не предаваться разврату в тёмной спальне.

Конечно, дядя — обычный мужчина, у него есть желания, он занимается сексом. Но Жизель не хотела об этом знать.

Даже когда она мечтала стать его возлюбленной, мысль о физической близости с ним казалась ей святотатством, которое грешно было воображать, и она ни на миг не допускала её. А теперь она не только видела это греховное действо, но и сама его совершала.

— Дядя… я… люблю вас…

Но пути назад уже не было. Чувство вины нужно было подавить.

— Я тоже тебя люблю…

Да. Это любовь. Всё в порядке.

Чпок.

— Ах!

Шлёп.

— Ммм…

И всё же отвращение к происходящему не исчезало. Жизель пыталась понять причину — и вдруг осознала.

Неужели я… разочарована в наших отношениях?

Разве можно быть настолько неблагодарной? Она и так получила больше любви, чем заслуживала. Но если она чувствует разочарование — значит, ей кажется, что её не любят по-настоящему.

Жизель думала, что секс с дядей будет романтичным и прекрасным, как «разделение любви». Поэтому, преодолев страх, она согласилась. Но теперь это казалось ей лишь грубым удовлетворением накопившегося желания.

— Дядя…

— Ммм?

— Может… это не просто секс…

Она хотела попросить, чтобы он назвал их акт «разделением любви», но не успела — дядя резко схватил её за плечи и начал яростно двигать бёдрами.

Скрип-скрип-скрип-скрип.

Толстый столб грубо входил и выходил из неё. Жизель едва не потеряла сознание от хлынувшего, нестерпимо дикого ощущения.

— А, дядя, хватит, не, не, хочу!

Большая ладонь накрыла половину лица Жизель. Лишённая возможности выразить протест словами, она всем телом говорила «нет». Она пыталась оттолкнуть его руками, но дядя даже не шелохнулся. Когда девушка старалась уползти, судорожно дрыгая ногами, дядя хватал её за лодыжки и тащил обратно.

Шлёп-шлёп-шлёп-шлёп.

Пока Жизель билась в тщетной борьбе, движения дяди ни на секунду не прекращались. Нечто, похожее на дубину, яростно вонзалось в нежную плоть. Ей стало страшно, не разорвётся ли её тело от этого.

Нет, кажется, оно уже разорвалось. Когда пенис выходил из неё, она почувствовала, как что-то тёплое вытекает наружу. Только бы не кровь.

Если бы из неё действительно шла кровь, дядя бы остановился. Тот дядя, которого она знала, был таким человеком. Он никогда бы не стал двигаться дальше, если бы услышал «нет».

Но теперь у неё появилось страшное предчувствие — этот дядя не остановится, даже если она будет ранена.

— Ып, хн, хнык…

Жизель содрогалась и, не выдержав, разрыдалась, но он всё равно не останавливался.

— Жизель, я люблю тебя. Ха, я люблю тебя.

Вместо этого он шептал ей в ухо слова любви. В его грубых движениях по-прежнему не чувствовалось ни капли любви. Скорее, казалось, в них сквозило чувство, наиболее далёкое от неё.

Нет. За что бы дяде меня ненавидеть?

Похоже, раньше тела у меня повредилась голова.

Скрип-скрип-скрип.

Если голову так яростно мотать, неудивительно, что она повредится. Движения были такими резкими, что грудь Жизель бешено вздымалась и опадала в такт толчкам его бёдер.

Дядя разглядывал с таким сладострастным взглядом две обнажённые, покачивающиеся белые груди, что становилось жарко от стыда. Не в силах вынести этого, Жизель прикрыла грудь обеими руками.

Тут же дядя сжал одной рукой оба её запястья. Он рывком поднял их над её головой и прижал к постели.

Мужчина склонился к вновь обнажившейся груди. Жизель извивалась бёдрами, дрыгала ногами, изо всех сил пытаясь не отдавать свою грудь, но всё было напрасно.

Кончик его языка не стоял на месте, скользя по мягкой коже, выискивая дрожащий сосок. Ещё недавно нежная, покрытая персиковым пушком, грудь уже вся блестела от слюны.

И вдруг, словно игра в догонялки подошла к концу, его губы накрыли сосок. От силы, с которой он втянул его в рот, щёки у него ввалились, а кончик груди без остатка исчез между губ. У Жизель закружилась голова.

Он безжалостно пленил место, ставшее настолько чувствительным, что даже лёгкое дыхание причиняло боль, и начал яростно водить по нему языком — то поднимая, то опуская сосок.

Хнык, н-не хочу!

Каждый раз, когда язык шлёпал по затвердевшему соску, Жизель терялась в нарастающем, разрывающем тело ощущении.

Между ног он бился так, будто действительно собирался её пронзить. С того мгновения, как он начал сосать грудь, его член будто раздулся вдвое, и внутри стало мучительно тесно.

Ощущение того, как он царапает и растягивает внутренние складки, становилось всё явственнее. Жизель казалось, она вот-вот потеряет сознание.

Чмок.

Когда он впился в сосок и начал тянуть его вверх, Жизель и вправду чуть не отключилась. То, что он наконец оторвал рот, было почти спасением.

— Ха-а… Жизель, чувствуешь? — спросил он, продолжая терзать её изнутри, не вынимая глубоко вонзившийся член. — Каждый раз, когда я тебе сосу, ты тоже начинаешь засасывать меня. Умеешь уже отдавать полученное. Совсем взрослая стала.

Ей казалось, что пенис стал крупнее, но на самом деле это она сжалась до предела.

— Мм! — выдохнула девушка, когда он снова склонился, на этот раз захватив губами другой сосок. Мгновение назад вернувшийся румянец вновь исчез с её лица.

Не хочу! Хватит!

Дядя упорно терзал одну из самых чувствительных точек Жизель и одновременно безжалостными движениями бёдер скрёб, тёр и бил изнутри то место, что теперь состояло лишь из сплошной оголённой чувствительности.

Чмок-чмок.

Хотя от влаги звуки были уже откровенными, всякий раз, когда пенис скрёб стенки влагалища и входил и выходил, Жизель, обжигаемая жаром, почти что билась в конвульсиях.

— Мм, хн, а-а-а!

Из-за нестерпимой боли и ужаса Жизель закричала, уткнувшись лицом в его ладонь. Пронзительные вопли просачивались сквозь тесно сомкнутую плоть. Когда крики стали громче, чем звук ударяющихся тел, мужчина не просто зажал ей рот — он надавил сильнее, стараясь вдавить голову в постель.

Тук-тук-тук-тук.

Сила ударов между ног становилась всё более дикой. Приглушённые крики Жизель тоже становились отчаяннее, но их никто не мог услышать.

— Умница, — произнёс он, сквозь тяжёлое дыхание, восхищаясь её напрасным сопротивлением. Словно ему и правда доставляло удовольствие то, как она извивается, как пытается вырваться.

Чем больше Жизель отталкивала его, тем сильнее он возбуждался.

Он не похож на дядю. Похож на другого мужчину, натянувшего на себя кожу дяди.

Из глаз, широко распахнутых от ужаса, непрерывно текли слёзы.

— Кх… — из груди у него вырвался низкий смешок. Жизель моргнула, не сразу поняв, что услышала. В тот миг, когда зрение, затуманенное слезами, прояснилось, она убедилась, что ей не послышалось.

Он действительно смеялся. Смеялся, глядя, как она плачет, — оскалившись, мерзко, с блеском безумия в глазах.

Он провёл по слезе большим пальцем руки, которой продолжал зажимать ей рот. Не похоже, что хотел вытереть её — он размазывал влагу по щеке, тяжело выдыхая, полный сладострастного восторга.

— Да, вот так.

Кончик члена резко ударил где-то в глубине живота, и Жизель, вскрикнув, судорожно сжалась, а он лишь ускорил движения, загоняя её дальше в бездну, и улыбнулся, ослеплённый собственным безумием.

— Ради этого мгновения я и выдержал тот ад. Ха… не зря терпел.

Ей было совершенно безразлично, что именно он имел в виду, говоря, что их жестокий секс — награда за пережитый ад. Эти слова даже не дошли до её сознания. Сейчас Жизель была совсем в другом месте.

В амбаре деревенского старейшины.

Не в силах терпеть голод, поздней ночью она перелезла через высокую стену и прокралась в амбар, но в тот день маленькая Жизель ничего не смогла украсть. Потому что амбар был совершенно пуст.

Пытаясь собрать хоть несколько рассыпанных зёрен, она руками разгребала пыльный пол при свете луны. И вдруг за дверью послышались голоса. Через мгновение единственный выход распахнулся настежь.

В амбар ввалилось с полдюжины тёмных силуэтов. Жизель стремглав юркнула за пустой ящик. Сердце гулко колотилось в груди.

Они узнали, что сюда забрался вор, и пришли ловить?

Но эти мужчины привели с собой другую женщину.

— Хочешь жить — делай, что сказано.

— Я… п-п-правда, е-если сделаю, как вы… кхах, скажете… вы… пощадите меня?

— Болтливая сука.

— А-а-а!

— Рот закрой и ноги раздвинь.

Дочь старейшины, самую знатную особу в деревне, схватили солдаты, и Жизель всю ночь не могла пошевелиться и до рассвета слушала, как её насилуют. Это было первое изнасилование, свидетелем которого она стала, но не последнее.

Прежде чем, как бешеные псы, наброситься на любую женщину, попавшуюся на глаза, мужчины срывали с себя военную форму. Среди тех мундиров были и мундиры Мерсии. Поэтому, когда Жизель впервые увидела на нём офицерскую форму союзной армии, она едва не оцепенела от ужаса.

Тогда, движимая инстинктом выживания, она пошла за дядей без раздумий, но потребовалось немало времени, чтобы перестать бояться солдат из его подразделения.

А ведь я верила, что рядом с ним всегда буду в безопасности…

В дяде, который зажимает рот говорящей «нет» женщине, давит силой и безжалостно двигает бёдрами, ей виделись солдаты в военной форме, похотливые демоны.

Насилующий её и хихикающий дядя наложился на тех солдат, которые глумились над плачущей женщиной. И хотя это был секс, рождённый из любви, он всё сильнее походил на насилие.

Дядя! Как вы можете со мной так поступать?

Нет. Как я могу сказать дяде такие вещи…

Всё в порядке. Делайте что хотите, только не убивайте. Прошу… пожалуйста, пощадите меня.

Пожалуйста…

Я хочу жить.

Сумрачная спальня постепенно превратилась в тот самый амбар, куда просачивался только бледный лунный свет. Теперь на том месте, где лежала и рыдала дочь старейшины, лежала Жизель, умоляя о жизни.

Её трясло, и она уже не могла остановить дрожь. Когда страх переходит предел, даже крик не выходит из горла.

Когда Жизель затихла, улыбка исчезла с лица мужчины. Он наклонил голову, удивляясь, почему крики и сопротивление вдруг оборвались, и медленно убрал руку, закрывавшую ей рот.

— Помогите... Спасите… — Жизель, чей голос совсем охрип, повторяла одну и ту же мольбу, как заезженная пластинка.

— Что с тобой?

Взгляд, смотревший на женщину, которая вела себя как сломанная кукла, устремился вверх. В пустоту. Словно роясь в памяти.

— А, так вот почему...

Найдя причину, он посмотрел на потерявшую рассудок женщину озадаченным взглядом и пробормотал себе под нос:

— Я не собирался ломать тебя так...

Рука, сжимавшая тонкие запястья, разжалась.

— Спасите...

— Жизель, это же дядя. Дядя не такой, как те дьяволы. Он не причинит тебе вреда. Ты же знаешь?

Женщина не кивнула. Она лишь смотрела в пустоту расфокусированным взглядом, бормоча и ритмично покачиваясь.

— Ха... Какая же ты трудная...

Он вздохнул и перестал двигать бедрами. И обнял маленькое тело, которое всё еще дрожало.

— Прости. Я сделал это, потому что ты мне слишком нравишься. Дядя виноват.

Когда он обнял ее и начал успокаивать, в пустых глазах постепенно начало появляться осмысленное выражение. Преждевременные мольбы о пощаде прекратились. Дрожь тоже заметно утихла. Этого должно быть достаточно. Медленно толкаясь бедрами между ее вяло раздвинутых ног, он прошептал ей на ухо так нежно, как только мог:

— Я буду нежен.

Нет. Любите меня.

Она содрогнулась от ощущения члена, раздвигающего сузившуюся плоть, и пришла в себя. Жизель, воспользовавшись тем, что ее руки теперь свободны, поспешно обняла дядю за шею и отчаянно попросила:

— П-поцелуйте, поцелуйте меня, дядя.

Она жадно припала к губам, которые он ей предложил. Они обнимали друг друга, покусывая и лаская. Языки сплетались в танце. Дядя был так же ненасытен, как и она. Сердце, жаждавшее любви, начало увлажняться.

Чмок.

Губы, слитые воедино, то и дело размыкались, сплетенные языки расплетались.

— Ха-а...

Чтобы судорожно глотнуть воздуха.

— М-м... Дядя...

Чтобы простонать.

Скрип-скрип.

Чтобы покачнуться.

Пока они самозабвенно целовались, бедра дяди не переставали двигаться. Ощущения, накатывающие всё более высокими волнами, по-прежнему пугали, но это уже не был тот смертельный ужас, что минуту назад.

— Ах!

Но когда тупая головка пениса ткнулась куда-то в глубину, мысли изменились. Внутри маленького тела ударила молния, и всё окаменело. Дыхание перехватило, словно ее ударили под дых.

Дядя с удивлением посмотрел на Жизель, которая перестала отвечать на поцелуй. А потом...

Тык.

Легонько ткнул в то место.

— Ых!

От легкого толчка Жизель сжалась, словно ее избили. Уголок губ дяди пополз вверх.Зловещий знак...

— Здесь?

— Н-нет, ох...

— Как же нет.

Он с силой вдавил кончик члена в ту же точку и крутанул бедрами, разминая плоть. Он не бил грубо, просто легонько потер, но реакция Жизель была бурной — внутренняя часть бедер задрожала.

— А, а-а...

— Для первого раза ты очень чувствительна.

— Дядя, хватит, ух, с-странно, хватит...

Жизель напрягла всё тело так, что лицо покраснело, а пальцы ног поджались, сдерживая непонятное чувство, щекочущее глубоко внутри. Костяшки пальцев, сжимавших рукав рубашки дяди, побелели.

— Всё хорошо. Я не хочу сделать больно. Я хочу сделать тебе приятно. Ты веришь дяде?

Казалось, если она расслабится, случится что-то ужасное, поэтому Жизель не смогла открыть рот и лишь слабо кивнула.

— Умница.

Жизель, зажмурившись и дрожа всем телом, вдруг почувствовала пустоту внутри и распахнула глаза. Дядя неожиданно вытащил член.

Неужели...

Зловещее предчувствие оправдалось. Выскользнувший ствол плоти ворвался обратно с бешеной скоростью. Как бы она ни сжимала мышцы, под напором грубой силы они беспомощно расступались.

— А, дядя, н-нет, м-м...

В тот момент, когда губы дяди накрыли мой рот, толстый конец члена ударил точно в самое уязвимое место. Я вздрогнула. Снова ощущение, похожее на удар молнии, полоснуло по телу.

Из окаменевшего, как скала, тела, скребя по судорожно сжимающимся стенкам, выскользнула дубинка плоти. Спустя один вдох — снова — бам — удар в то же место. Шлеп. Еще одна молния.

Хлюп. Выходит. Чвак. Входит. Бам. Ударяет. Чем чаще повторялись одни и те же движения, тем короче становились интервалы. От двух вдохов до одного, затем до полувдоха, и вскоре это стало похоже на то, что было совсем недавно, когда он яростно долбил ее, словно пытаясь сломать.

Но на этот раз ужасные воспоминания не всплывали. Потому что разум отключился.

Она перестала царапать простыню ногами и перестала стонать и выть в рот дяди. С того момента, как всепоглощающее наслаждение захлестнуло ее.

Скрип-скрип-скрип.

Между ног бьют молнии. Бьют. Бьют. Сыплются без конца. И в какой-то миг Жизель, словно пораженная током, выгнулась дугой, и все волоски на ее теле встали дыбом. Она крепко сжала член дяди, пронзивший ее, и задрожала. Взрывное удовольствие пронзило напряженное тело.

Наслаждение.

Даже тот, кто испытывал это впервые, не мог назвать это чувство иначе.

Кажется, это настоящий оргазм...

Удовольствие от клитора было мимолетным, но сильным, заставляющим темнеть в глазах и подкашиваться ноги. Но испытав оргазм от проникновения, она подумала, что тот оргазм от стимуляции маленького бугорка был фальшивым.

Даже после того, как невероятная волна удовольствия, с которой смешно было даже сравнивать прежние ощущения, схлынула, оргазм не закончился. Волны наслаждения продолжали омывать тело. Жизель с радостью погрузилась в это мягкое удовольствие, пьянея от него.

Хорошо, что она поверила дяде и перетерпела страх. Она думала, что дядя слишком торопится, но если бы она узнала об этом блаженстве позже, ей было бы жаль потраченного времени.

Моральная подготовка? Она ошибочно считала, что это необходимо, потому что не знала этого удовольствия.

Жизель была настолько пьяна от экстремального наслаждения, что думала о совершенно не свойственных ей вещах. Она так глубоко погрузилась в экстаз, что даже не заметила, что дядя уже перестал двигаться. Она поняла это только тогда, когда даже эхо оргазма начало затихать.

А? Нет!

Жизель поспешно попыталась удержать удовольствие, уходящее, как отлив.

— Ых...

Крепко сжав внутренними мышцами член дяди, всё еще глубоко погруженный в нее, и вращая бедрами.

— Ах-х...

Она терлась самым чувствительным местом внутри о толстую головку члена. С пронзительным покалыванием притупившиеся ощущения остро вспыхнули вновь.

Так хорошо.

На этот раз я начала двигать бедрами, ударяясь изнутри о кончик члена дяди.

— Ах!..

Каждый раз при ударе волоски на теле вставали дыбом. Я вздрагивала от страха перед накатывающим удовольствием, но тут же начинала жаждать этой остроты. Казалось, я может получить удовольствие еще раз. Жизель, которая начала понемногу ускорять темп, глупо улыбаясь, вдруг замерла и покраснела.

Я встретилась взглядом с дядей, который с ошеломленным видом наблюдал за моими покачиваниями. Неудивительно, что он удивился. Ведь после оргазма я стала совершенно другой женщиной.

Как стыдно. Жизель украдкой опустила глаза и прикусила губу. Но даже при этом ее бедра продолжали слегка подрагивать. Она сама была поражена собой. В конце концов, Жизель смущенно рассмеялась.

— Ха...

Дядя, наблюдавший за ней, тоже рассмеялся, словно не веря своим глазам.

— Тебе так понравилось?

Жизель прикрыла пылающее лицо руками и слегка кивнула.

— Продолжай.

Жизель не стала отказываться. Движения бедер, ставшие было медленными и робкими, снова набрали силу. Вскоре лицо Жизель сморщилось. Не из-за нахлынувшего удовольствия. А из-за того, что ей было мало.

Двигать бедрами лежа было неудобно. Тело не успевало за ее желаниями, и она начала нервничать.

— Я помогу.

— Ах!

Дядя обхватил талию Жизель одной рукой и легко поднял ее. В тот момент, когда он усадил ее к себе на колени, пенис вонзился глубоко в ее нутро.

— Ха-ах!

Жизель откинула голову назад и вздрогнула. Теперь это острое чувство вторжения было желанным.

— Возьмись за мои плечи и подвигай бедрами.

Она сделала, как сказал дядя. Двигать бёдрами стало гораздо легче, а ощущения стали совсем иными, чем когда она просто лежала.

— Ах!

К силе, с которой я опускалась, добавлялся мой собственный вес, и каждый раз, когда я с размаху садилась на твердо стоящий ствол, меня пронзало невероятное удовольствие. Жизель не ограничилась движениями вверх-вниз, она попробовала двигаться вперед-назад. Сила одного оргазма была велика. Теперь, как ни три, везде было только острое наслаждение.

— Ах-х...

Когда я двигала бедрами, моя грудь прижималась к твердой мужской груди, расплющиваясь и растираясь, что давало еще одно необычное ощущение. Даже жгучая боль в сосках, распухших от того, что дядя их слишком сильно сосал, когда они терлись о шерсть жилета, теперь была приятной.

Удовольствие накапливалось в маленьком теле, заполняя его сверху донизу. В момент, когда тело, не выдержав давления, рухнуло, Жизель будто взорвалась оргазмом.

— А-а, дядя...

— Угх...

Всё тело дрожало, а бедра непроизвольно подпрыгивали. Преодолев самый высокий пик оргазма, Жизель полностью расслабилась и, прислонившись к плечу возлюбленного, наслаждалась послевкусием. Закрыв глаза и тихонько дыша, она услышала шепот дяди на ухо:

— Тебе хорошо?

— Хорошо... Ах... так хорошо...

Быть в объятиях любимого мужчины и чувствовать это — невероятное блаженство.

— Уже всё?

— Еще, м-м, продолжается.

Кончики пальцев тихонько гладили спину Жизель, покрытую мурашками. Даже от этого мягкого прикосновения она вздрагивала, словно ее кололи иголками. Сейчас всё ее тело было одной сплошной эрогенной зоной.

Мужчина, поглаживая кожу Жизель и оценивая ее чувствительность, когда волна удовольствия стала спадать, коротко толкнулся бедрами.

— Ах!

Еще раз. Жизель посмотрела на него так же жалобно, как когда просила поиграть с ней в детстве, умоляя взглядом щенячьих глаз вонзить пенис в нее еще раз.

— А, х-х, а, а, ух...

Мужчина снова толкнулся. На этот раз он не остановился на одном толчке. Казалось, он собирался продолжать, пока она не скажет «хватит», но теперь Жизель вряд ли скажет это.

— А, дядя, а, а, я сойду с ума. Так, так хорошо.

Было так хорошо, что слезы навернулись на глаза.

— Вам тоже хорошо, дядя?

— Хорошо… Лучше, чем я думал.

Может, потому что дядя тоже впервые испытывает такое удовольствие? Выражение его лица было ошеломленным, а глаза растерянно бегали.

— Я сделаю вам еще приятнее.

Жизель снова начала двигать бедрами. На этот раз ради удовольствия любимого мужчины.

Ему нравится?

Естественно, она следила за его реакцией. Мышцы на его шее, видневшиеся в вырезе рубашки, напряглись. Мужчины тоже напрягаются, когда нахлынет возбуждение, как женщины? Был только один способ проверить.

Она сжала внутренними мышцами, которыми научилась управлять, хоть и неуклюже, член дяди. Всё его тело вздрогнуло, а кадык дернулся, словно он сглотнул.

Дядя реагирует на мои действия. От радости я невольно улыбнулась. Дядя застонал, хотя я на мгновение перестала двигаться.

Жизель поудобнее устроилась и начала двигать бедрами в полную силу. Дыхание стало прерывистым. Не мое, а дяди.

Он уже давно перестал двигаться сам. К тому же, даже когда он двигался очень интенсивно, дыхание этого мужчины, закаленного в боях, не сбивалось. Значит, сейчас его дыхание дрожит исключительно от удовольствия, которое дарит ему Жизель.

— Вам, ха-а, хорошо, правда?

Мужчина, который всё еще смотрел на Жизель растерянным взглядом, кивнул, словно завороженный.

— Красивая.

Большой палец дяди коснулся уголка глаза Жизель, изогнутого в улыбке. Он стер слезинку, которая оставалась там с момента оргазма.

— И плачешь красиво.

Глаза, похожие на бездну, смотрели на Жизель так, словно хотели ее поглотить. Теперь она знала, что Эдвин Экклстон прячет в этих темных водах. Любовь, о которой не должен знать мир. Жизель уже с радостью бросилась в эту бездну.

Мы бросимся туда вместе.

Жизель, словно ундина, утаскивающая любимого мужчину на глубину, обвила руками шею дяди и прижалась к его губам. Он замер. Словно удивленный внезапным поцелуем. Хотя это был не первый их поцелуй.

Нежно поцеловав его, вложив в это всё свое сердце, Жизель глубоко заглянула в его всё еще дрожащие темно-синие глаза и прошептала ему в губы:

— Я тоже люблю вас.

Он улыбнулся — так, будто его вот-вот накроют слёзы.

Он крепко обнял недоуменно моргавшую Жизель. И навалился на нее всем телом, точно рухнул. Жизель не могла выдержать вес крупного взрослого мужчины. Она упала на кровать, увлекая его за собой, и тело дяди накрыло ее.

— А, а-ах, а, м-м, а-а...

— Ха, ух, ха-а...

Он начал двигать бедрами, тяжело дыша. По сравнению с тем, что было раньше, это было очень медленно, но чувствовалось гораздо более жадно. Ритмичные движения, какими бы быстрыми они ни были раньше, теперь стали хаотичными и неровными.

Глаза, смотревшие на нее сверху вниз, были затуманены страстью. Он казался человеком, потерявшим рассудок и опьяненным неконтролируемым возбуждением.

Дядя пьян мной.

Жизель улыбнулась, прикрывая рот рукой, чтобы сдержать стон. Дядя убрал ее руку, словно она мешала, и жадно поцеловал рот, из которого вырывались стоны. Словно хотел выпить их все до единого.

Рука скользнула вверх по ее отведенной руке. Она думала, он снова схватит ее за запястье, но рука прошла мимо запястья и добралась до ладони Жизель. Длинные пальцы переплелись с ее пальцами.

Дядя сплел пальцы с Жизель. Вот оно. В этот момент Жизель осенило.

Вот что значит заниматься любовью.

Чтобы заниматься любовью, нужно не только принимать, но и отдавать. Жизель, сжимая руку дяди, тоже начала двигать бедрами в такт ему.

— Ах, а, ух...

Чмок.

— Ха-а, а, а, м-м...

Теперь она не просила поцеловать его, а сама страстно целовала, снова и снова. Кажется, дядя наконец понял, что значит заниматься любовью.

Шлеп, хлюп, чвак.

По мере того как чувства становились гуще, звуки соприкосновения плоти становились влажнее и липче. Дядя, похоже, тоже почувствовал перемену в Жизель.

— А...

Он перестал двигаться и простонал в восхищении. Затем снова начал двигаться. Медленно, словно разминая плоть. Дядя исследовал каждый уголок внутри Жизель.

— Человеческое нутро такое мягкое.

Мужчина, закрыв глаза и наслаждаясь ощущениями, вдруг тихо рассмеялся.

— Не сжимай так сильно.

— Я ничего не могу с этим поделать.

Но вот это я могу контролировать. Жизель крепко сжала пенис дяди. Мужчина, медленно вращавший бедрами, замер. В его застывшем теле двигалась только грудь, тяжело вздымаясь, и капельки пота, стекающие по шее.

Сильно нахмурившись и зажмурившись, словно что-то сдерживая, через мгновение он выдохнул горячий воздух: «Ха-а».

— Внутри тебя... горячо. Это и есть человеческое тепло.

Он рухнул на Жизель, тая от тепла. Но на самом деле растаяла Жизель. От глубокого поцелуя дяди.

Когда горячий поцелуй закончился, он приподнялся. Видимо, дяде тоже было жарко. Он расстегнул еще несколько пуговиц на рубашке и только тогда начал двигать бедрами. Казалось, он впал в транс.

Жизель тоже вскоре достигла этого состояния. В какой-то момент, двигаясь в такт с возлюбленным, она почувствовала приближение.

Оргазм близко. На этот раз он будет гораздо мощнее.

Жизель крепко сжала его переплетенные пальцы и начала кричать:

— А-а, дядя, я, ч-что мне, делать, ах!

— Сейчас кончишь? — спросил он, задыхаясь. Жизель прикусила губу и едва смогла кивнуть.

— Я тоже.

Дядя выдавил это слово и ускорил темп до предела.

— Ох!..

В какой-то момент удовольствие накрыло ее с головой, и Жизель кончила, не в силах даже застонать. В тот момент, когда она сжала пенис, входивший и выходивший с бешеной скоростью, так сильно, словно хотела его откусить, его обладатель подхватил Жизель и крепко прижал к себе.

Его тело содрогалось так же, как и тело Жизель. Дядя и Жизель достигли оргазма вместе.

Это был именно тот первый опыт, о котором она мечтала.

Ах, боже. Я так, так счастлива.

Ей было даже страшно от того, насколько она счастлива. Она сжимала дядю в объятиях до хруста костей, наслаждаясь лучшим моментом в своей жизни телом и душой.

Кап.

На шею Жизель упала капля. Что это? Жизель подняла голову с его крепкого плеча и потеряла дар речи от неожиданного зрелища.

По щеке мужчины, крепко зажмурившего глаза, текла слеза.

— Жизель Бишоп.

Его дыхание, когда он произносил ее имя, дрожало.

— Я не хотел искать утешения в тебе таким способом…

Утешение? Неужели ему было настолько хорошо? Неужели мужской оргазм ощущается иначе?

— Как вам?

Жизель осторожно спросила, когда дыхание дяди начало успокаиваться. Звук сглатываемой слюны проник в уши Жизель, а затем низкий голос, от которого завибрировало в груди, произнес:

— С момента моего рождения не было мгновения, когда бы я чувствовал себя таким живым.

Неужели ему было настолько хорошо? Глаза Жизель округлились от ответа, который превзошел все ее ожидания.

— Я впервые узнал. Что бывает такое счастье.

— Я чувствую то же самое.

Жизель расчувствовалась и обняла его еще крепче. Впечатления мужчины о первом оргазме, который он разделил с ней, на этом не закончились.

— Кажется, этот миг стал наградой за все то мучительное время. Ты заставила меня забыть обо всем.

Услышав признание дяди о том, что он подвергался пыткам, я всё это время переживала в глубине души, но раз я стала для него таким утешением, что он забыл об этом, — это было огромным облегчением. Я была так рада, что могу хоть так отплатить за любовь, полученную от дяди.

— Я всегда негодовал, зачем я родился, почему живу даже в таком виде…

Глаза Жизель снова округлились. Она впервые слышала от дяди подобные признания. Она даже не догадывалась. Разве дядя не тот человек, у которого есть все самое лучшее: от внешности до происхождения, богатства и чести? И при этом «в таком виде»? Это было непонятно.

Можно волноваться, даже не понимая сути. Однако следующие слова уняли тревогу.

— Я родился, чтобы встретить тебя. Хорошо, что я жив.

Утихло не только волнение. Вместе с ним исчезла и тревога, которую она постоянно чувствовала рядом с дядей.

Жизель желала, чтобы дядя не мог жить без нее так же, как она не может без него. Но в отличие от Жизель, у которой был только дядя, он был человеком, обладающим многим, и Жизель была лишь одной из множества вещей. Поэтому она верила, что ее желание никогда не сбудется.

Но дядя сказал, что родился ради встречи со мной.

Человек, у которого не было ничего недостижимого, но который не мог найти причину жить, почувствовал волю к жизни только благодаря Жизель. Дядя тоже стал человеком, который не может жить без Жизель.

Он издал долгий вздох, словно отпуская всю жизненную боль, и начал осторожно и нежно гладить Жизель, словно драгоценное сокровище.

— Что же теперь делать…

Почему он, сказав, что нашел причину жить, выглядит таким растерянным, словно человек, потерявший путь?

— Побуду так еще немного. — Пробормотав слова, смысл которых был неясен, дядя обнял Жизель так, словно хотел поглотить ее в свои объятия. Грудь сдавило еще сильнее. Чувствует ли дядя, как сердце колотится быстрее, чем во время оргазма? Услышав ответ, превзошедший ожидания, Жизель казалось, что ее сердце вот-вот разорвется.

— Сегодня лучший день в моей жизни.

До сих пор лучшим днем в жизни Жизель был день их первой встречи. Сегодняшний день превзошел его. Ведь это день, когда они с дядей впервые стали одним целым: душой и телом.

— Я тоже рада, что жива. Я тоже родилась, чтобы встретить вас, дядя.

Мужчина, даже не заметив, что его выдали, тыльной стороной ладони вытер длинные следы слез на щеках и попытался отстранить Жизель, сказав, что на этом хватит. Но Жизель, все еще переполненная эмоциями, не отпустила его и накрыла его губы своими.

После еще одного горячего поцелуя слова дяди изменились.

— Давай еще раз.

— Хорошо.

В этот раз все было иначе. Всю одежду, что оставалась на нем, пока их тела сплетались, дядя сбросил, и, как и Жизель, он стал полностью нагим.

Обнаженное тело было столь же мужественным и прекрасным, как и его лицо. Это твердое и горячее тело прижималось к Жизель, переплеталось и терлось о нее. Она всем телом наслаждалась теплом дяди, которого всегда жаждала. Жизель предчувствовала, что теперь не сможет жить без этого ощущения.

В этот раз они снова вместе достигли пика, завершив второй акт любви. И даже после этого двое долго не размыкали объятий.

Два плотно прижатых друг к другу обнаженных тела, между которыми не было и зазора, промокли от пота, и было непонятно, кому именно он принадлежит. Это не вызывало отвращения. Ведь их сердца были переполнены от любви.

Это было не единственное отличие от первого раза.

Когда начинался первый акт, казалось, что дядя возвышается над Жизель, но в этот раз было чувство, что он цепляется за нее. Неужели в ее теле есть что-то, что заставляет мужчину терять голову? Или же она, пресытившись любовью дядюшки, впала в высокомерное заблуждение?

Жизель слегка приподняла голову и посмотрела на мужчину, обнимающего ее. Он не говорил и не шевелился, поэтому она подумала, что он уснул, но глаза дядюшки были открыты. Он смотрел в пустоту, словно погруженный в мысли.

— О чем думаете?

Он ответил, продолжая смотреть в пустоту, а не на Жизель, словно бормоча про себя:

— Думаю о том, что понял, почему кобели из рода Экклстон жили, помешавшись на женщинах.

Раскрасневшиеся от жара щеки Жизель мгновенно побледнели. Испуганная, она изо всех сил вцепилась в него и взмолила:

— С другими женщинами нельзя. Такое — только со мной, исключительно со мной. Да? Пообещайте, дядя.

Только тогда он посмотрел на Жизель вниз. Глаза, в которых не отражалось никаких эмоций, совершенно не выдавали того, что он думает о просьбе Жизель.

И все же Жизель стало стыдно, словно она получила выговор. Едва встретившись взглядом с дядей, она столкнулась с реальностью.

Жизель Бишоп, знай свое место.

Слова о том, чтобы заниматься сексом только с ней, означают, что нельзя даже с герцогиней. Это было требование, переходящее все границы и до крайности наглое.

Чья вина в том, что дядя не может быть верен только Жизель? Это вина Жизель, у которой низкое происхождение.

Не хотелось бы с первого же дня, когда их любовь свершилась, создать впечатление назойливой женщины, не знающей своего места. Она уже собиралась открыть рот, чтобы сказать, что оговорилась и просит сделать вид, что он этого не слышал. В этот момент дядюшка коротко поцеловал ее в губы и сказал:

— Обещаю.

— Правда?..

На самом деле, даже если это были пустые слова, для Жизель это был слишком щедрый ответ.

— Взамен ты будешь только моей женщиной.

Разве это можно назвать платой? Для Жизель это было настолько очевидной предпосылкой отношений, о которой даже не стоило говорить.

— Всю жизнь.

Жизель сама добавила условие, которое упустил дядя, и твердо поклялась:

— Я буду жить как женщина дяди.

Все было так, как сказал дядюшка, но почему? Выражение его лица казалось горьким. Видимо, ей не показалось, и руки, обвивавшие тело Жизель так, словно никогда не отпустят, разжались.

— Что такое?

— Надо уходить, пока никто не проснулся.

— А…

Дядюшка поднялся и начал снова надевать снятую одежду. Глядя на него, вновь превратившегося в безупречно элегантного герцога, я почувствовала себя вульгарной, все еще валяясь голой на кровати.

Моя одежда…

Жизель, приподнявшаяся, чтобы одеться, оказалась в затруднительном положении. Все, что было на ней надето, валялось на полу перед диваном, словно сброшенная кожа.

Чтобы надеть это, нужно пройти голой до дивана, но, хотя она и показала дяде все свое тело без прикрас, разгуливать перед ним нагишом было стыдно.

Подожду, пока он уйдет.

Не имея выбора, Жизель украдкой подтянула сбитое в угол одеяло и прикрыла тело.

— Прошу прощения.

Дядя сунул руку под одеяло и ни с того ни с сего потрогал ягодицы Жизель. Нет, то, что он трогал ягодицы, было иллюзией. Ведь через мгновение в руке, которую он вытащил наружу, был зажат белый носовой платок.

Увидев, что в центре платка осталась ее кровь, она почувствовала, как лицо начинает гореть. Жизель схватила дядю за манжету, пока он аккуратно складывал испачканный платок.

— Я постираю его и верну вам.

— Если кто-то увидит у тебя мой платок с кровью, это вызовет подозрения.

Поскольку в углу платка вышита монограмма с инициалами дяди, все поймут, чей он, но разве они догадаются, откуда взялась кровь?

— Подумают, что это кровь из носа или порезанный палец.

— Но как это будет выглядеть для тех, кто подозревает нас и только и ждет появления улик? Ты ведь не хочешь дать им повод, чтобы наши отношения закончились прямо здесь?

Рука Жизель, державшая манжету, опустилась. Дядя сунул платок, сложенный так ровно, словно он был новым, в карман жилета и потянулся к прикроватной тумбочке.

— Я думал, этого хватит, но даже близко не хватило.

То, что он взял с легкой усмешкой, было коробкой с презервативами. Из-за того, что только сегодня ночью они использовали только два, внутри остался один.

— Имея столько денег, так мелочиться и покупать всего одну коробку…

С самоуничижительной насмешкой мужчина скрылся в ванной. Вскоре раздался звук спускаемой воды. Должно быть, он избавился от использованного.

Снова послышался шум воды, и я подумала, что он моет руки, но когда дядя спустя мгновение вышел из ванной, в его руке было намоченное водой полотенце.

— Убери.

— Ах…

Он выхватил одеяло, отбросил его в сторону и начал обтирать тело Жизель полотенцем. Герцог ухаживал за ней так, как, пожалуй, не стала бы и служанка.

— Я сама.

— Смирно.

— Ах, дядя…

— Больно? Всё опухло.

Это была не единственная причина, по которой она пыталась его остановить. Когда жар спал и рассудок прояснился, ей казалось, что она умрет от стыда, позволяя дяде распоряжаться ее телом, на котором так откровенно виднелись следы секса.

Однако дядя не останавливался. Когда он особенно долго обтирал соски, потерявшие свою первоначальную форму персиковых бутонов и набухшие, словно ярко-красная малина, закралось подозрение, что это, возможно, не забота, а забава. А когда полотенце, скользнувшее по низу живота, проникло между ног, подозрение сменилось уверенностью.

— Ах, ых, дядя, пока кто-нибудь не проснулся, ах, вам нужно идти, у-угх…

От движений его рук она намокла еще сильнее. Стоило Жизель беспомощно возбудиться, как взгляд дяди изменился. Словно не в силах больше терпеть, он снова повалил Жизель и припал к ее груди.

— Больные места, хых, не сосите. Ах, лизать тоже нельзя.

Мужчина, который еще долгое время лежал, уткнувшись лицом в грудь Жизель, вдохнул запах ее плоти, замер и выдохнул.

— Не хочу уходить. Но придется.

Снова поднявшись, дядя направился к дивану. Когда он вернулся, в его руках было полно улик развратной вечеринки в честь дня рождения.

Дядя собственноручно одел Жизель в пижаму и даже трусики, а затем снова взял в руки почти пустую бутылку шампанского и два бокала-флейта. Уничтожив таким образом все доказательства того, что он занимался любовью с Жизель, он спросил единственного свидетеля:

— Ты ведь знаешь, что наши отношения нужно держать в секрете?

— Конечно.

Как ни прискорбно.

Но даже если тайная, лишь бы быть возлюбленной дяди — этого было достаточно.

— Я останусь тайной возлюбленной дяди на всю жизнь. Могу хранить этот секрет до самой могилы.

Я думала, что он успокоится, если пообещаю это, но почему же он так горько улыбается?

Дядя склонил голову к озадаченной Жизель. Словно лично демонстрируя изменившиеся отношения, он оставил прощальный поцелуй и новое ласковое прозвище, после чего ушел.

— Спокойной ночи, красавица. Увидимся утром.

Милашка, щеночек, фея, ангел. К списку прозвищ, которые все как одно были детскими, добавилась «красавица». Оставшись одна, Жизель не знала, куда деться от волнения, поэтому, обняв подушку под одеялом, беззвучно закричала от радости.

Дядя говорит, что любит меня! Мы теперь любовники!

Это было похоже на сон. Я бы подумала, что задремала и увидела счастливый, но грустный сон. Если бы не слабый запах дядиного парфюма, оставшийся на моих волосах.

Если бы не ощущение поцелуя, все еще остававшееся на губах… Если бы не ноющее ощущение на кончиках груди и между ног…

— А-а, что делать. Я, должно быть, сошла с ума.

На этот раз она уткнулась лицом в подушку, взвизгнула и пнула ни в чем не повинное одеяло. Все потому, что вспомнила, как сидела на дяде голой и безумно трясла бедрами.

— …

Но вскоре наволочка начала намокать. Ибо чувством, пришедшим на смену стыду, неожиданно оказалось чувство утраты.

Пусто и в теле, и в душе. Странно. Ведь когда я была с дядей, то чувствовала сытость, от которой перехватывало дыхание.

Это просто потому, что дяди сейчас нет рядом.

Тогда почему возникает это чувство?

В уголке сердца, занятого чувством утраты, Жизель обнаружила еще одно ощущение, свернувшееся в маленький комок.

Тревога.

Боюсь, что дядя передумает? Боюсь, что наши отношения раскроют?

Ни то, ни другое.

Кажется, что-то не так.

Это отличается от чувства вины. Оно уже притупилось после того, как они дважды занимались любовью с дядей. Но это словно…

Детали пазла не сходятся.

Такое чувство, будто читаешь сложный текст, в который насильно вставили неподходящее предложение не на свое место.

Почему у меня такое чувство?..

Даже после того, как она крепко выспалась, эта странная тревога не исчезла. Сколько бы она ни думала, причину понять не могла.

Причину чувства утраты она, кажется, смутно понимала.

Героини романов тоже так себя чувствовали.

Все они после первой ночи с главным героем чувствовали смятение или подавленность.

Значит, это нормально.

Скорее, я не столько поняла причину, сколько успокоилась от того, что у других так же.

Ах, я опоздаю.

Минутная стрелка уже миновала цифру десять. Завтрак ровно через десять минут. Жизель перестала поправлять шарф на шее перед ростовым зеркалом и села за туалетный столик.

— Э… почему я выгляжу пьяной?

Я думала, что мои навыки макияжа значительно улучшились, но именно сегодня ничего не получалось.

Может, потому что теперь мне хочется выглядеть красиво…

Когда я припудрила щеки, на которых было слишком много румян, стало более-менее сносно.

Так, теперь только помада…

Какую выбрать? Жизель провела кончиками пальцев по помадам, выстроившимся в ряд в косметичке, и ее щеки покраснели, сведя на нет пользу от пудры. На колпачке одной из помад был отчетливо виден след от зубов.

Это была та самая помада, которую дядя вчера вечером собственноручно нанес на губы Жизель и которую они стерли вместе. Жизель достала ее и погладила вмятину.

След от дядиных зубов…

Внезапно зачесались кончики груди, спрятанные в лифчике. Соски всё еще сохраняли ту форму, которую придал им дядя, когда сосал их. Жизель невольно сжалась, обхватив грудь, и, хотя никто на нее не смотрел, прикрыла рот и хихикнула.

Ах, осталось всего три минуты.

Только взглянув на часы, она открыла крышку помады.

Слишком красная, но…

Жизель с готовностью нанесла на губы цвет, который ей не подходил.

Дядя сделал меня женщиной.

Это было тайное послание, понятное только им двоим.

— Доброе утро.

Жизель замерла, услышав утреннее приветствие, как только открыла дверь спальни и вышла.

— Почему вы здесь?

Дядя, сидевший на пуфике в коридоре, закинув ногу на ногу, не ответил, а лишь аккуратно сложил газету, которую читал.

— Неужели вы меня ждали?

Он передал газету мистеру Лойсу, ожидавшему рядом, и ответил только тогда, когда встал.

— Я следил, чтобы никто не поздравил тебя раньше меня.

Жизель не смогла сдержать смех. Дядя прищурился и, поочередно глядя на нее и мистера Лойса, подозрительно спросил:

— Уж не поздравил ли кто-то тебя с днем рождения за это время, нарушив мой приказ?

Он пытался сделать вид перед слугами, что прошлой ночью ничего не было, но слова прозвучали двусмысленно, и у нее внутри всё сжалось, так что сдержать смех было трудно.

— Дядя — первый.

Стоило ей ответить, как лицо Жизель вспыхнуло. Ведь она тоже сказала двусмысленность.

Притворяться, что ничего не было, оказалось сложнее, чем я думала.

На самом деле, Жизель не знала, куда деться, с того самого момента, как встретилась с дядей при свете. Стоило увидеть его опрятное лицо, как вспоминался момент прошлой ночи, когда он был распутным мужчиной, лежащим поверх неё.

Неужели дядя, глядя на Жизель, не вспоминает тот момент, когда она была развратной женщиной под ним?

— Хорошо.

Он застегнул пуговицу на пиджаке и подошел к Жизель.

Костюм-тройка с самого утра.

Это означало, что день рождения Жизель — важное событие, требующее соблюдения формальностей.

— Я рожден, чтобы встретить тебя.

Учитывая его вчерашнее признание, в этом не было ничего удивительного, но она всё равно была тронута. Пока Жизель пыталась успокоить бьющееся сердце, дядя подошел вплотную. Так, что носки их туфель почти соприкасались.

— С днем рождения, Жизель.

Дядины руки свободно обвили ее тело. Объятия тоже больше не были чем-то удивительным, но в этот момент сердце Жизель ухнуло вниз, потому что за ними наблюдал мистер Лойс.

Вроде бы он совсем не подозревает, но…

Жизель украдкой взглянула на мистера Лойса — тот лишь довольно улыбался. Дядю это тоже беспокоило? Он слегка обнял Жизель, тут же отстранился и вместо этого подставил локоть.

— Длинные поздравления оставлю для тоста.

Жизель свободно положила руку на его локоть, и они пошли. Всё это время она не знала, куда деть взгляд. Смотреть под ноги или прямо перед собой было бы естественно, но при этом лицо дяди попадало на край поля зрения.

Почему он смотрит на меня, а не прямо перед собой?

О чем он думает? Неужели вспоминает прошлую ночь? Только когда от смущения я невольно прикусила губу, поняла причину, по которой дядя на меня смотрит.

— Ты накрасилась? Ярче, чем обычно, не так ли? Хвастаешься, что теперь взрослая?

Дядя всё-таки понял значение этой помады.

Я сделала это, чтобы он заметил, но когда это произошло на самом деле, не знаю, как быть.

Дядя обращается с Жизель невозмутимо, как обычно, и, не меняя выражения лица, говорит многозначительные вещи, а она не может ответить ничего остроумного. Только беспомощно обмахивалась рукой, пытаясь остудить щеки, которые, даже не глядя в зеркало, наверняка стали пунцовыми, и тем самым полностью выдала свое смущение.

Кажется, до того, чтобы стать взрослой, ей еще далеко.

Сегодняшний завтрак был накрыт на террасе, с которой открывался вид на сад с цветущими разноцветными цветами. Найти место Жизель за круглым столом было легко.

Ведь на месте, где обычно стоит тарелка для завтрака, возвышался огромный двухъярусный торт.

Дочь фермера питала иллюзии насчет многоярусных тортов. Из-за этого с тех пор, как Жизель впервые отмечала свой одиннадцатый день рождения в Темплтоне, ее праздничный торт всегда был двухъярусным.

На самом деле, тот торт на одиннадцатый день рождения был первым в жизни Жизель. И загадать желание, задув свечи, ей тогда тоже довелось впервые.

Вспомнилось, как однажды на объяснение дяди, что с каждым днем рождения количество свечей на торте увеличивается на одну, она жадно спросила, становится ли торт на один ярус выше.

— Забавная идея.

И то, как дядя рассмеялся, умиляясь маленькой ей.

— Оставь торт повыше этого для своей свадьбы.

Для моей свадьбы?..

Только сейчас Жизель поняла, что есть еще одна цена, которую придется заплатить за то, чтобы стать любовницей дяди.

Я больше никогда в жизни не получу торта выше этого.

— Я приготовил лимонный торт, который возбуждает аппетит в жаркий летний день.

Жизель прислушивалась к объяснениям шеф-повара, стараясь отогнать напрасную тоску.

Цвет и украшение торта, по сути, не менялись из года в год. Торт, покрытый айсингом из белого сливочного крема, украшен голубым кремом, символизирующим цвет глаз Жизель, в виде рюшей и лент — ее ужасный детский вкус, — и посыпан позолоченным сахарным жемчугом, символизирующим светлые волосы.

Единственным отличием в торте этого года было то, что на каждом ярусе были изображены лилия и корона — символы университета Кингсбридж.

— Мы все поздравляем прекрасную мисс Бишоп с днем ее появления на свет.

Молодой дворецкий, который недавно поступил на службу, даже принес гитару и спел песню. Песня, вероятно, была с разрешения хозяина, но вот красная роза, которую он достал из кармана после песни и вежливо протянул Жизель, явно не была согласована. Судя по тому, как хищно сузились глаза дяди.

Он ревнует?

Только тогда Жизель смогла отбросить тоску и искренне улыбнуться.

— Жизель.

— Да?

— Теперь загадывай желание.

— Ах, точно.

Она засмотрелась на дядю и только сейчас опомнилась. Дядя посмотрел на Жизель с таким видом, будто это нелепо, а затем кивнул в сторону молодого дворецкого, который уже отошел на приличное расстояние, словно призывая его к ответу.

Н-нет! Я не отвлекалась на другого мужчину. Вы же знаете, что для меня есть только дядя.

От обиды хотелось тут же выкрикнуть это, но сейчас пришлось ограничиться лишь быстрым покачиванием головой. Жизель сложила руки, надеясь на время, когда они останутся вдвоем.

Позвольте мне любить вас долго-долго, до самого дня моей смерти.

Отчетливо проговорив про себя каждое слово желания, Жизель вдохнула так глубоко, как только могла, и задула свечи. Когда множество огоньков разом погасли, со всех сторон раздались аплодисменты.

Торт с погасшими свечами унес шеф-повар. Он снова появится на десерт после завтрака.

Пока служанки быстро накрывали на стол, главный дворецкий достал что-то из-под тележки и обернул салфеткой.

Шампанское?

И это была точно такая же бутылка, какую дядя вчера принес в мою спальню. Главный дворецкий показал этикетку дяде. Тот кивнул, и дворецкий начал разливать напиток в бокалы дяди и Жизель. Бокалы-флейты для шампанского, которых обычно не бывает за завтраком, стояли на столе всё это время, но Жизель заметила их только сейчас.

— Что такое?

Видимо, ее мысли отразились на лице, потому что дядя спросил с другой стороны стола.

— Разве ты не хотела выпить?

Хотя вы знаете, что теперь мне пить не хочется.

Не знаю, делается ли это для того, чтобы притвориться перед слугами, что прошлой ночью ничего не было. Или это шутка дяди, чтобы поддразнить Жизель, которая вынуждена подыгрывать.

— Не слишком ли рано пить алкоголь?

В любом случае, Жизель должна была сделать вид, что ничего не понимает.

— Для тоста никогда не бывает слишком рано.

Когда дядя поднял бокал, в котором пузырился напиток, Жизель тоже была вынуждена поднять свой. Он некоторое время смотрел на Жизель с глубоким чувством и только потом начал тост.

— Жизель, поздравляю тебя с совершеннолетием.

От обычных и очевидных слов лицо Жизель вспыхнуло. Словно он поздравлял с прошлой ночью, когда дядя сделал ее взрослой.

— Я повторяюсь, но спасибо, что выросла здоровой телом и душой. Хотя сегодня наши юридические отношения как опекуна и подопечной закончились, я надеюсь, ты не забудешь, что наша связь, глубокая и прочная настолько, что никакой закон за ней не угонится, будет длиться вечно.

Почувствовав, что атмосфера становится слишком серьезной, дядя шутливо добавил:

— Я буду вечно ворчать на тебя, а ты будешь вечно кусать меня, как невоспитанный щенок.

От простого сравнения лицо снова горит. Все из-за того, что дядя сказал нечто подобное прошлой ночью Жизель, сжимавшей его пенис. Теперь даже обычные слова дяди звучат пошло, вот беда.

— Впредь тебе придется самой держать штурвал своей жизни и плыть по морю под названием мир, встречая новые штормы, но не думай, что ты одна. Дядя всегда будет стоять на том же месте, как маяк, освещающий твой путь.

К счастью, она не совершила грубости, подумав о чем-то непристойном даже во время трогательной заключительной фразы тоста.

Когда тост закончился, они чокнулись бокалами. На этот раз дядя тоже поднес бокал ко рту. Виновница торжества не могла не выпить, поэтому Жизель тоже сделала глоток горьковатой золотистой жидкости.

— Как тебе вкус шампанского? Стоит ли он того, чтобы нарушить мой запрет и попытаться выпить тайком в прошлом?

Именно сегодня вы особенно шаловливы. Спрашиваете то же самое, что и вчера вечером, да еще и при посторонних.

— Вкус для взрослых.

Жизель поставила бокал и на этот раз чопорно бросила тот же ответ, что и вчера. Дядя расхохотался. Он так естественно сыграл, будто действительно слышит этот ответ впервые.

— Вот видишь. Я не давал тебе пить не без причины.

И даже проворчал то, чего не говорил вчера. Перед другими людьми он все еще обращается с Жизель как с совершеннейшим ребенком. На этот раз дядя не добавил мед в шампанское.

— Принесите то, что Жизель пьет всегда.

На место убранного шампанского поставили сок из зеленого винограда с газировкой.

— Не нужно беспокоиться, что ты вырастешь пьяницей.

Когда трапеза закончилась, они перешли в дом. В гостиной Жизель ждали роскошно и красиво упакованные подарочные коробки.

— Ну же, открывай.

В самой маленькой коробке всегда было самое дорогое. Жизель гордилась тем, что никто не знает правила подарков Эдвина Экклстона лучше нее.

Поэтому, как всегда, она сначала открыла самую большую коробку из всех и чуть не лишилась статуса знатока. Внутри коробки оказались не что иное, как документы на дом и ключи.

— Это маленький домик на Магнолия-Террас, в одном квартале от восточных ворот Кингсбриджа. Для одной будет в самый раз.

«Маленький домик, подходящий для одной», о котором говорил дядя, представлял собой трехэтажный дом с тремя спальнями, отдельной гостиной и ванными комнатами на каждом этаже.

Поскольку это дом в густонаселенном мегаполисе, у него есть недостаток — общая стена с соседями, но все же дома в мегаполисе стоят астрономических денег. Я слышала, что даже профессора снимают жилье в таких домах, а я, студентка, становлюсь домовладелицей.

— Когда вернемся в Ричмонд, я тебе покажу. Нет. Поскольку это твой дом, я в таком положении, что должен просить тебя показать мне его.

В следующей коробке тоже оказались документы на имя Жизель. На этот раз это были государственные облигации.

Жизель, которая, естественно, думала, что дом — самый дорогой подарок, снова почувствовала головокружение, когда ее ожидания не оправдались. Сумма была настолько огромной, что даже не зная рыночной стоимости полученного дома, можно было с уверенностью сказать, что облигации дороже.

— Дядя.

Дядя, видимо, предугадал, что последует за моим твердым тоном, и опередил меня.

— Налог на дарение я уже заплатил. Если захочешь вернуть мне это обратно, придется снова платить налог на дарение. Только казну набьем. Так что забирай.

Неужели даже если сам забираешь подарок обратно, всё равно нужно платить налог? Жизель мало что знала о гособлигациях и налогах на дарение. Если дядя прав, разве это не пустая трата денег? Было бы разумно не упрямиться зря и с благодарностью принять.

Чувствую, что дядя меня полностью переиграл…

В следующей коробке тоже лежали ключи и документы. На этот раз…

— Автомобиль?

Подарок такой же неожиданный, как и гособлигации.

— Увидев, как ты поздно вечером возвращаешься одна на такси, я решил, что должен купить тебе машину. Она тоже в Ричмонде. В гараже твоего дома на Магнолия-Террас.

Как выглядит машина, можно было увидеть в каталоге, который дядя положил вместе со свидетельством о регистрации автомобиля на имя Жизель. Это был новейший пятиместный седан-кабриолет.

— Вау, выглядит шикарно. Какого цвета?

— Дилер сказал, что женщины предпочитают красный…

Дядя растянул слова и пристально посмотрел на губы Жизель.

— Поэтому вы купили красный?

— Э… нет. Я подумал, что это не в твоем вкусе, и купил кремовый, но если красный тебе нравится больше, можем поменять…

— Нет, как вы и сказали, мне больше нравится кремовый.

Красную помаду я нанесла только ради дяди. Сердце так трепещет от того, что возлюбленный точно знает мои предпочтения.

— О? Это наручные часы…

Следующий подарок заставил сердце биться еще сильнее.

— Для взрослого человека важно управлять временем.

Вероятно, это лишь формальный предлог, так как слушает горничная, убирающая упаковку. Ведь наручные часы были женской версией тех, что всегда носит дядя.

Вместо кольца?

Поскольку мы не можем носить парные кольца, возможно, это замена — носить одинаковые часы. А может, я слишком много додумываю.

В любом случае, то, что у нас с дядей есть общая вещь, и то, что это часы, показывающие время, было очень значимо. Жизель достала часы из коробки и тут же примерила их на левое запястье.

— Придется немного укоротить ремешок…

Дядя, прикидывавший, насколько нужно укоротить слишком свободный для Жизель ремешок, начал пристально на нее смотреть. Только тогда Жизель оторвала взгляд от часов и посмотрела на дядю.

— Что?..

— Тебе так понравились эти часы?

— Конечно.

Он спросил, потому что Жизель не могла сдержать улыбку. Это же очевидно. Дядя совсем не умеет читать женское сердце.

— Я думал, тебе больше всего понравится вот это, но ошибся.

Следующий подарок, который протянул дядя, был в продолговатой коробке. Она уже догадывалась, что это. Ведь вчера вечером он дал подсказку.

Перьевая ручка.

Корпус у нее тоже был кремового цвета, как у седана. Клипса и ободки были позолоченными, как на часах, а на кончике клипсы красовался аквамарин — такого же цвета, как глаза Жизель. Роскошная вещь, даже слишком шикарная, чтобы просто строчить ею скучные конспекты в аудитории.

Жизель Бишоп.

Дядя повернул корпус ручки, показывая выгравированное изящным шрифтом имя.

— Ты стала совершеннолетней, так что в будущем тебе часто придется ставить подписи. Теперь будешь подписывать вот этим. Можешь писать письма, от которых мужчины будут плакать.

Неужели этот озорной характер не делает исключений даже для него самого?

— Только ни в коем случае не пиши, когда плачешь ты сама.

Он достал ручку из бархатного футляра и вложил ее в руку Жизель. Она сняла колпачок и попробовала подержать. Подходящая толщина и вес, гладкая, но не скользкая на ощупь. Казалось, она уже идеально легла в руку.

Может быть, это подарок, подготовленный с наибольшей душой? Взгляд дяди, наблюдавшего за ней, был таким мягким, что, казалось, она сейчас растает.

— Красивая. Всё-таки такая вещь подходит леди больше, чем угольно-черное старье.

— Мне тоже кажется, что она красивая. Она мне очень нравится.

Она отличается от модели дяди, которая является памятной вещью об окончании военной академии и выпущена давно, но теперь это не имело значения. Ведь вчера ночью я начисто отбросила сожаления о той ручке.

Потому что теперь у меня есть дядя.

Когда все десять подарков были распакованы, он спросил:

— Что из подарков тебе понравилось больше всего? Часы?

— Дядя.

Дядя, который, приложив кончики длинных пальцев к виску и слегка наклонив голову, пристально смотрел на Жизель, приподнял одну бровь. Он был прирожденным джентльменом, излучающим исключительное спокойствие и элегантность даже в таком обыденном и мелком жесте.

И не только это. Он был самым завидным холостяком на континенте, по которому сходили с ума самые высокомерные незамужние девицы, и привлекательным красавцем, который, несмотря на редкое появление его фото в газетах, занимал места в рейтингах популярности женских журналов наравне с самыми известными звездами.

И такой Эдвин Экклстон — мой мужчина.

Я — единственная женщина этого мужчины.

Это был самый щедрый подарок из всех щедрых даров, которые Жизель когда-либо получала от дяди. Но при этом у нее и в мыслях не было вежливо отказаться от него.

Это мое место.

Возлюбленная дяди. Это не просто место, означающее исполнение давней безответной любви.

Наконец-то я перестала быть «невоспитанным щенком» или «пиявкой». У меня появилось свое собственное место рядом с дядей в качестве взрослого человека.

— Я?

Голова дяди наклонилась еще больше. Словно он не понимает, что я имею в виду. Хотя не может быть, чтобы он не знал.

— Для меня дядя — лучший подарок в жизни.

Уголки его губ плавно поползли вверх. В глазах заплескалась чистая радость.

— Говорят, повторять одно и то же — признак старости, но, рискуя показаться стариком, скажу снова…

Дядя протянул руку к Жизель.

— Ты для меня тоже. Встреча с тобой была самой большой удачей в моей жизни.

Он обхватил щеки Жизель ладонями и начал нежно их поглаживать.

— Моя фея удачи… Нет. Теперь, когда ты стала взрослой, нужно повысить тебя до богини удачи?

Прижавшись щекой к его теплой руке, Жизель издала вздох сожаления. Если бы не посторонние взгляды, я бы поцеловала дядю.

Когда официальная часть празднования закончилась и я вернулась в свою комнату, на столе снова высилась гора подарочных коробок.

Всё это были подарки и поздравительные открытки, присланные в Темплтон одноклассницами из Фуллертона. В школьные годы такого не было. Девочек, присылавших подарки, можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Тех, кто присылал только открытки, было трое или четверо. Это были формальные открытки, которые рассылались всем одноклассницам без исключения.

Однако сегодня их было, по самым скромным подсчетам, больше тридцати. Среди них были и те, что прислали младшекурсницы или старшекурсницы, которых я знала только по именам. Достаточно было взглянуть на оберточную бумагу с гербами семей или ленты с напечатанными фамилиями, чтобы понять очевидную цель.

Попасться на глаза дяде.

Какая жалость, что же делать? Этого не случится.

Миссис Сандерс, заметившая эту цель с самого начала, как только подарки начали прибывать, спросила у Жизель, как поступить.

— Передайте герцогу только то, что я получила очень много подарков, и сделайте так, чтобы они не попадались ему на глаза.

Я уже просила об этом тогда.

Только хлопот прибавилось…

Правила приличия требовали всё это распаковать и отправить благодарственные открытки. Пока я смотрела на гору подарков и тяжело вздыхала от безысходности, миссис Сандерс, которая как раз пришла ко мне, предложила:

— Если вы не возражаете, чтобы мы проверили подарки и открытки, как насчет того, чтобы поручить аккуратным горничным составить список подарков и отправителей?

— Если вы так сделаете, я буду очень благодарна.

Предложение на этом не закончилось.

— Я немного отредактирую несколько шаблонов ответов, используемых в поместье, и покажу вам. Если вы выберете один, мы распечатаем его на открытках в нужном количестве. Тогда мисс Бишоп останется только поставить подпись.

Жизель была ошарашена. Я даже не хозяйка этого поместья, а они предлагают выполнить за меня такую утомительную работу.

— Спасибо, но мне неловко перекладывать свои дела на занятых людей.

Когда я осторожно отказалась, глядя на ее реакцию, миссис Сандерс довольно улыбнулась и предложила снова.

— Герцог не хотел бы, чтобы мисс Бишоп потратила свой особенный день в Темплтоне, весь день сидя в комнате и подписывая открытки. Конечно, я тоже этого не хочу.

Ах, это ради дяди, а не ради меня. В таком случае принять предложение не будет невежливо.

— Тогда с благодарностью принимаю вашу помощь, миссис Сандерс.

Прежде чем передать подарки горничным, Жизель вытащила одну коробку из кучи.

— С этим я разберусь сама.

Потому что это было от Елены. Елене я собиралась написать письмо собственноручно.

Самое главное, что я хочу сказать, написать нельзя…

Взяв подарочную коробку, она направилась к дивану, где у них с дядей был первый поцелуй, но миссис Сандерс последовала за ней и двумя руками указала на большую коробку, лежащую на журнальном столике.

— Сотрудники Темплтона тоже подготовили подарок, хоть и скромный, чтобы поздравить мисс Бишоп с днем рождения.

Жизель открыла коробку, которую миссис Сандерс назвала «комплексным подарочным набором для леди, начинающей самостоятельную жизнь».

Сервиз из четырех чашек и чайника.

Кожаный брелок с выгравированными инициалами Жизель.

Аптечка с лекарствами первой необходимости и средствами для оказания первой помощи.

И стеганое одеяло, сшитое горничными вручную, на котором были изображены четыре времени года в Темплтоне.

Это были практичные вещи, слишком незначительные, чтобы дядя сам позаботился о них, но о которых непременно вспомнили бы горничные, вырастившие своих детей до взрослого возраста.

Пожилые горничные Темплтона всегда были такими. Вместо покойной матери они учили тому, чему мать обязана научить дочь, и заботились о вещах, о которых не мог позаботиться дядя. Если бы не они, я не смогла бы благополучно пережить двенадцатилетие, когда в груди появились уплотнения и пришли первые месячные.

Даже когда я поступала в школу-интернат, они дали мне похожий подарок, назвав его «Комплексный подарочный набор для школьницы, начинающей жизнь в общежитии». Жизель, собираясь достать и обнять новое стеганое одеяло, замерла. Вынимая одеяло, она заметила толстый блокнот в твердом переплете, вложенный между складками.

— В этот раз есть еще один подарок.

Вместо одеяла она достала блокнот. Заголовок на обложке был длинным.

«Кулинария… и секретная стратегия для мисс Бишоп, которая впервые стала взрослой».

Согревающее душу рагу из говядины, самый нежный в мире ростбиф, сочный луковый киш, похожее на облако суфле, тыквенное печенье со вкусом осени…

На каждой странице были рецепты. Все это были блюда, которые Жизель любила есть, живя в Темплтоне. Прилагательные в названиях — это те самые слова, которые Жизель в детстве щебетала дяде или кухонным горничным.

Надо же, они всё это запомнили…

Кухонные горничные создали поваренную книгу специально для Жизель, чтобы она могла в любой момент почувствовать вкус того времени, если заскучает по дому. Их теплая и внимательная забота на этом не заканчивалась.

Как выбирать продукты. Как оплачивать коммунальные услуги. Как продлить жизнь букету цветов. Как пережить расставание. Как справиться с сильным похмельем. Стихи, которые хорошо учить наизусть, когда одиноко, и так далее.

Жизненные советы, которыми слуги хотели поделиться с Жизель, были убористым почерком записаны в каждом уголке блокнота. Боясь, что слезы капнут и размоют эти драгоценные строки, Жизель поспешно вытерла уголки глаз.

— Передайте всем мою благодарность. Нет, я должна пойти и поблагодарить их лично.

Аккуратный почерк принадлежал миссис Сандерс. Она собственноручно записала всё под диктовку.

— И вам спасибо, мадам. Я была вам обузой всё это время.

Впервые с тех пор, как она начала жить в Темплтоне, Жизель обняла миссис Сандерс. Прикосновения строгой экономки, утешающей Жизель, были на удивление ласковыми.

— Вы много пережили за это время, мисс Бишоп.

— Что я пережила…

— Умная мисс Бишоп всегда делает вид, что ничего не знает, хотя знает всё. С одной стороны, я была благодарна за эту несвойственную ребенку скромность, но с другой — мне было вас жаль.

Оказывается, экономка видела насквозь всё: как Жизель, будучи приживалкой без вечного места в этом доме, вынуждена была жить, озираясь по сторонам и притворяясь слепой ради дяди.

— Это я в долгу перед юной мисс Бишоп. Если бы мисс Бишоп не была такой проницательной и рассудительной, как сейчас… От одного только воображения у меня уже раскалывается голова.

Жизель вдруг поняла. Предложение, сделанное экономкой минуту назад — сделать для нее то, что обычно поручают хозяину поместья, — на самом деле было проверкой.

Если бы я повела себя как хозяйка и тут же поручила это ей, она бы насторожилась.

Хоть Жизель и прошла эту проверку неосознанно, экономка всё равно не успокоилась и оставила острое предупреждение, замаскированное под ласковое прощание.

«Не выходи за рамки своего положения».

Почему? Потому что я выросла?

Миссис Сандерс жалеет Жизель, потому что та — сирота, годящаяся ей в дочери. Тогда почему она благодарна девушке, которая намного моложе её?

За то, что та хорошо справлялась со своей ролью.

Жизель давно чувствовала это. Миссис Сандерс видит в ней ручную девочку герцога.

Не знаю, экономка ли подспудно навязала мне эту роль. Или же Жизель сама вызвалась, движимая инстинктом выживания.

Опомнившись, Жизель поняла, что у неё появилось некое чувство миссии — отвечать за настроение дяди, и экономка считала это похвальным. Девочка-сирота всегда жаждала признания взрослых.

Она беспокоится, что ребенок, который тогда довольствовался лишь признанием и знал свое место, теперь проголодается до чего-то иного и позарится на чужое место.

Она не хочет, чтобы девочка, которая раньше забавно вела себя на коленях герцога, выросла и стала женщиной, которая сидит на этих коленях и вертит бедрами.

Пусть она и происходит из семьи вассалов, служивших герцогам Экклстон из поколения в поколение, и является главным управляющим особняка, символизирующего род герцога, у неё фактически нет прав так вмешиваться в личную жизнь хозяина.

Следовательно, предупреждать Жизель, которая даже не является её подчиненной, — это явное превышение полномочий, но, возможно, проведя здесь около четырех лет, Жизель тоже ассимилировалась с миссис Сандерс. Жизель подумала, что поведение экономки вполне объяснимо.

Кобель из рода Экклстонов.

Если грязная вода переливается через край, значит, внутри всё уже давно утонуло в нечистотах и гниет. Каково же было экономке, которая два поколения подряд — от позапрошлого до прошлого герцога — барахталась в этой трясине? Она наверняка желает, чтобы нынешний хозяин, подобный чистой воде, навсегда остался таким и не загрязнился.

Жизель хоть и не пережила эту грязь сама, но была её свидетельницей. Когда прошлый герцог время от времени останавливался в Темплтоне, её мирный рай превращался в поле битвы из-за всевозможных крупных и мелких скандалов; она не знала, куда деться от грусти и тревоги. Поэтому однажды она даже сказала дяде…

— Когда уедет брат дяди?

Дошло до того, что она, будучи всего лишь приживалкой-сиротой, всерьез произнесла дерзкие слова о том, чтобы выгнать хозяина.

Тайком подслушивая разговоры слуг, она узнала, что горничные или гувернантки часто становились любовницами, поддавшись на уговоры герцога или же соблазнив его первыми.

Поэтому одной из важнейших обязанностей главной экономки было следить за юбками подчиненных, а слуги, проработавшие здесь долгое время, до дрожи ненавидели бывших коллег, которые, забыв о достоинстве и ответственности, становились любовницами и вызывали бури в доме хозяина.

Значит, и меня возненавидят?

В тот момент, когда её отношения с дядей раскроются, все мгновенно изменятся: заберут обратно свою доброту и теплоту, отвернутся и, возможно, будут коситься на Жизель с разочарованием. От одного лишь воображения в уголке сердца сразу же похолодело.

Я отличаюсь от других любовниц. Я не проявлю чрезмерной жадности и не буду поднимать муть.

Однако само разоблачение уже означает загрязнение чистой воды.

Если из-за меня всё вскроется и на дядю поставят клеймо «Кобеля из рода Экклстонов», захочет ли он прекратить эти аморальные отношения?

Миссис Сандерс не должна заметить, как бешено колотится сердце. Но если отстраниться, она заметит бледность лица.

— Мисс Бишоп.

— …

— Надеюсь, и впредь вы будете идти только правильным путем и станете прекрасной леди, которой Его Светлость сможет с гордостью похвастаться перед кем угодно.

Не стань единственным пятном на белоснежном герцоге.

Вот что на самом деле хотела сказать экономка.

Если бы это было просто предупреждение из-за тревоги, что я выросла…

Испуганные глаза Жизель были прикованы к кровати, видневшейся через плечо экономки. Зрачки Жизель, смотревшей на постельное белье, которое горничные уже успели привести в идеальный порядок, задрожали.

…Неужели они нашли доказательства того, что я спала с дядей?’

Засохший след от шампанского на столе.

И черные волосы.

Это были единственные доказательства того, что она провела жаркую ночь с дядей. Пятно от шампанского она стерла. Волосы дяди, оставшиеся в постели, она все смела и выбросила. Одеяло вытряхнула трижды. Никто не заподозрит то, что упало на пол. Нет гарантии, что это принадлежит дяде.

Я была уверена, что уничтожила все улики, но неужели что-то упустила?

— Здравствуйте. Вы заняты? Я пришла поблагодарить вас, так как получила замечательный подарок.

Обходя зону для прислуги в особняке и здороваясь, она встретила и горничных, убиравших комнату Жизель.

— О боже, вы пришли сюда лично, как мило с вашей стороны.

— С днем рождения, мисс Бишоп.

Отношение всех к Жизель было таким же дружелюбным и почтительным, как и вчера.

Значит, не попались?

А может быть, горничные просто хорошо играют.

— Ах… голова болит.

Я крепко нажимала на пульсирующие виски, собираясь выйти из коридора для слуг в Гранд-холл на первом этаже.

— Мисс Бишоп!

Какой-то молодой рабочий открыл боковую дверь в конце коридора и, увидев Жизель, просиял и позвал её по имени. Она знала, что он работает в гараже, но они никогда не общались, так что же случилось?

— Что случилось?

— Вас ищет Его Светлость.

Дядя прислал не слугу из особняка, а работника из гаража, чтобы позвать меня?

— Где сейчас герцог?

— Он велел передать, чтобы мисс Бишоп пришла в южный сад с партерами.

Сад?

Я тут же пересекла холл и вышла через двери южной террасы. За белой террасой и величественной лестницей, расходящейся в обе стороны, простирался длинный сад, где низкие кусты самшита и разноцветные цветы образовывали красивые узоры.

Я увидела дядю на центральной дорожке у входа в сад, недалеко от лестницы. Он стоял, прислонившись к чему-то спиной ко мне.

Машина?

В центре дорожки стоял не кто иной, как двухместный серебристый седан.

Неужели?..

Жизель быстро пересекла террасу и, сбегая по лестнице, громко спросила:

— Вы собираетесь учить меня водить?

Дядя оглянулся на Жизель и кивнул с мрачным выражением лица, словно проигравший, поднявший белый флаг. Ведь дядя уступил упрямству Жизель.

— Нет.

— Почему нет?

После того как все подарки были распакованы, у Жизель и дяди возник небольшой спор. О том, кто будет водить первую машину Жизель.

Дядя, считавший само собой разумеющимся приставить горничную к подаренному дому, хотел приставить и водителя к машине.

Однако Жизель намеревалась научиться водить и ездить сама.

— Почему? Боишься, что водитель доложит тебе, во сколько я прихожу домой?

— Кажется, вы действительно собираетесь приставить водителя с этой целью?

— Это не доносительство, а надлежащий отчет.

То, что дядя хочет знать время возвращения домой, теперь казалось не опекой над ребенком, а одержимостью своей женщиной, и это было приятно.

Но наличие водителя было бы крайне неудобным. Очевидно, что даже если она будет заниматься в библиотеке допоздна или гулять с друзьями, мысль о человеке, который её ждет, заставит её уходить раньше. Возможно, дядя именно на это и рассчитывал.

— Ты ведь не умеешь водить.

— Дядя может меня научить.

На этом спор закончился, и она ушла в свою комнату, а дядя тем временем сходил в гараж и выбрал машину, подходящую для обучения вождению. Жизель подбежала к нему и встала напротив. Её лицо, сиявшее, пока она смотрела на дядю, стало озадаченным, когда она огляделась.

— Но здесь?

Гравийная дорожка в саду была достаточно широкой для проезда машины, но почему из множества дорог на территории поместья он выбрал именно сад?

— Это хорошая тренировочная трасса.

Садовые дорожки, окаймленные низким самшитом, то шли прямо вдоль разнообразных цветочных клумб, то изгибались буквой S или кругами.

— И это единственное место, где ты не пострадаешь, во что бы ни врезалась…

В саду были только низкорослые кусты цветов и самшит, никаких больших деревьев или столбов.

— Садись за руль.

Дядя протянул Жизель ключи, которые крутил на пальце. Жизель тут же схватила их и села на водительское сиденье. Насмотревшись через плечо других, она сразу же вставила ключ в замок зажигания под приборной панелью.

— Пока не поворачивай.

Дядя сделал замечание и сел на пассажирское сиденье. Ему пришлось буквально втискивать свои длинные ноги. Просторный для Жизель кузов был тесен для дяди. Голова касалась потолка, поэтому он сидел, откинувшись назад, и выглядело это неудобно.

— Почему вы выбрали такую маленькую машину?

— Чтобы ты сегодня просто освоила азы.

Хотя он сказал «просто», разрешение снять машину со стояночного тормоза было дано только после почти сорокаминутной лекции об устройстве автомобиля, основах управления и мерах предосторожности. Когда она сделала всё, как учили, машина медленно покатилась.

— Теперь медленно отпускай сцепление.

Дёрг.

— Я же сказал «медленно».

— Ой, ха-ха…

Сразу после старта она заглохла, а потом еще пару раз дернулась. После этого начало движения стало привычным, и она смогла ехать, не глохнув.

Дядя сказал, что теперь научит переключать передачи и крутить руль для смены направления, но сначала выдал пугающее предупреждение.

— Запомни. Тебе больно не будет, даже если врежешься, а вот сердца садовников пострадают.

С этого момента улыбка исчезла с лица Жизель. От гортензий до роз и лаванды. Этот партерный сад, вышитый пестрыми и пышными цветочными кустами и самшитом, подстриженным словно по линейке, был гордостью садовников Темплтона.

Напряженная до предела, я вела машину по указаниям дяди. Но стоило на мгновение упустить момент…

— Ой!

Дёрг.

Было несколько моментов, когда она чуть не врезалась в клумбу.

— Сейчас ты была в трех секундах от того, чтобы заставить плакать дедушку Коулмана, который всю жизнь ухаживал за этим садом как за родным ребенком.

В таких случаях дядя очень любезно приводил в пример имя самого старого и грозного садовника.

— Представь, что пешеходный переход начинается от последней лаванды. Останови машину перед ней.

— …

— Тормози плавно.

— …

— Плавно.

Визг.

Торможение было слишком поздним. Подумав, что передняя часть машины проскочит последнюю лаванду, Жизель запаниковала и с силой нажала на тормоз.

Дёрг!

Машина резко остановилась, и тело подалось вперед. В этот момент перед её лицом возникла ладонь дяди. Он подставил руку, чтобы Жизель не ударилась головой о руль.

— Жизель Бишоп, какую часть слова «плавно» ты не поняла?

— Прошу прощения…

— Я же говорил держать руки на десять и два часа.

— Да.

Ей также досталось за то, что от напряжения она держала руль слишком узко. С тех пор каждый раз, когда Жизель совершала ошибку, начиналась бомбардировка суровыми нравоучениями от сердитого дяди.

— Если бы это была дорога, ты бы уже убила троих. И одна из них — ты.

Если поменять окончания слов на уставные, это была бы идеальная речь военного инструктора.

Надо было попросить нанять отдельного учителя вождения…

Самой большой ошибкой, которую совершила Жизель сегодня, безусловно, была просьба к дяде научить её водить. Как она могла забыть, что, когда он кого-то учит, он неизбежно превращается в солдата.

— Возьми меня за плечи и подвигай бедрами.

Вчера вечером, когда он учил её двигать бедрами, он был ласков.

Сексу ведь нельзя учить как военный инструктор.

В этот момент она невольно представила дядю, который учит двигать бедрами под команды «Поднять задницу! Опустить задницу!», словно военный инструктор.

— Пф-ф…

— Смеешься?

— А…

— Тебе смешно, что ты убила троих людей?

— Нет…

— Жизель Бишоп, вождение — это шутка?

— Никак нет, товарищ майор! Исправлюсь, товарищ майор!

Она ответила как новобранец, вытянувшийся в струнку перед далеким начальством, и лицо дяди выразило удивление, словно его застали врасплох. Вскоре он смущенно улыбнулся и ласково погладил Жизель по голове.

— Милашка, даже в шутку не говори со мной таким тоном. Поняла?

Ведь это человек, который говорил, что Жизель может стать кем угодно, только не солдатом. Ему, должно быть, было неприятно слышать армейский тон.

— Хорошо. Тогда теперь попрактикуемся в парковке?

Как бы то ни было, шоковая терапия сработала, и после этого отношение дяди стало гораздо мягче. Тем не менее Жизель не расслаблялась, и благодаря этому смогла закончить первый урок вождения, не заставив дедушку Коулмана плакать.

Однако убрать руки с руля она смогла только после того, как доехала до гаража, расположенного в полукруге от особняка с южной стороны сада, и вернула машину.

Фух… выжила.

Жизель Бишоп, которая садилась в машину в полном восторге, больше не было. За эти два часа её так измотали, что, выходя из машины, она почувствовала освобождение, сравнимое с тем, что испытывает заключенный, вышедший из тюрьмы.

— Я так перенервничала, всё тело ломит.

Идя к особняку по аллее в тени вишнёвых деревьев, Жизель постукивала кулачками по своим одеревеневшим плечам. Дядя, откинув волосы, растрёпанные ветром, хмыкнул.

— Моя дорогая…

Она уже собиралась огрызнуться: мол, довел девушку до изнеможения, а теперь смеешься? Но в этот момент большие ладони накрыли плечи Жизель.

Дядя коснулся обнаженной кожи над вырезом платья. Жизель от неожиданности остановилась.

— И правда, совсем закаменели.

Руки начали мягко разминать место, где шея переходит в плечи. Это напоминало прикосновения, которые прошлой ночью массировали чуть ниже. От каждого движения кончиков пальцев соски в бюстгальтере, всё ещё набухшие, начинало щекотать. Лицо Жизель вспыхнуло жаром.

— Расслабься.

Как тут расслабиться, когда он постоянно заставляет вспоминать прошлую ночь?

Словно почувствовав, что напряжены не только плечи, большой палец скользнул вниз по лопатке. От легкого трения через тонкую ткань Жизель пробила дрожь.

— Что такое?

Четыре пальца, всё ещё сжимавшие плечо, ощутили эту дрожь. Хоть они и разделили самый сокровенный секрет, она не могла признаться среди бела дня, что почувствовала непристойное ощущение.

— Щекотно…

Над головой прозвучал и исчез тихий смешок. Может, этот мужчина спросил, всё зная?

— Расправь плечи.

Не обращая внимания на то, что она сутулится из-за груди, его руки обхватили плечи Жизель и широко расправили их.

Крепкие пальцы надавили между лопатками и медленно заскользили вверх-вниз вдоль контуров костей. От мягкого давления зажатые мышцы сами собой расслабились. Но соски от трения о спину затвердели еще сильнее.

— М-м…

В тот момент, когда кончик большого пальца сильнее впился за лопатку, Жизель невольно вздрогнула, простонала и прикусила нижнюю губу.

— Больно?

— Н-нет.

Пожалуйста, перестаньте делать или говорить что-либо, что заставляет вспоминать прошлую ночь средь бела дня на трезвую голову. Дядя наверняка не хотел дразнить Жизель, но она сама испугалась, почувствовав укол совести, и мысленно обвинила дядю, который ни в чем не виноват.

Хотя, может, он действительно хотел её поддеть.

— А это что?

Дядя, снова разминавший зону между плечом и шеей, подцепил пальцем повязанный на шее шарф и потянул его вниз. Наверняка открылся след прошлой ночи, который Жизель так старательно прятала.

— Насекомое укусило?

Меня укусил дядя. Жизель резко натянула шарф обратно, бросила на него свирепый взгляд и посеменила прочь.

— Что с тобой?

— Дядя, вы правда вредный.

— Вовсе нет. Просто у меня такой же след.

Дядя, догнавший Жизель всего за два шага, слегка нажал на воротник своей рубашки. Жизель и без того знала, в каком состоянии кожа под ним.

— Кто же это укусил?

Я.

Вчера, покачиваясь в объятиях дяди, я не выдержала нахлынувших ощущений и оставила след на его плече.

Он хочет, чтобы я сделала такое постыдное признание? Жизель плотно сжала губы и шла, глядя только вперед. Она чувствовала на себе его недоумевающий взгляд сверху, но ни разу не посмотрела в ответ.

— Мой щенок, почему ты вдруг надулась?

Жизель, продолжавшая идти молча, вздрогнула. Дядя взял её за руку. Его внезапные действия на этом не закончились.

Он наклонился и приблизил свое лицо к лицу Жизель. Чертов рефлекс. Жизель невольно отшатнулась и тут же пожалела об этом.

Дурочка, дядя, наверное, хотел поцеловать.

Осознав это, она перестала уклоняться и смирно ждала. Однако он не прижался к губам Жизель, а лишь заглядывал ей в глаза, словно изучая настроение.

— Я испортил тебе настроение?

— Нет.

Его ровный лоб слегка нахмурился. Голова наклонилась так, что напряглась грудинно-ключично-сосцевидная мышца. Словно он не верил словам Жизель.

— Правда.

Это правда, что она расстроилась из-за того, что дядя озорно взбаламутил чувства, которые со вчерашней ночи стали непредсказуемыми. Но перед этим великолепным лицом даже пасмурное настроение вмиг прояснялось.

И дело не только в его безупречной красоте, в которой невозможно найти изъян. На этом прекрасном объекте, который казался вечно недосягаемым, она увидела след, который могла оставить только она.

Дядя мало интересуется другими. Ему все равно, что о нем думают окружающие. Это отношение отражается во взгляде: даже если его действия по отношению к людям вежливы, глаза всегда остаются совершенно безразличными.

Но когда он смотрит на Жизель, всё иначе. Вот и сейчас он с беспокойством изучает настроение Жизель, боясь, не обидел ли её. В этом взгляде я увидела того мужчину, который сгорал от нетерпения по мне прошлой ночью.

Это не единственная перемена, которую Жизель смогла вызвать в дяде.

Губы, выглядевшие краснее обычного, приковали взгляд Жизель.

Наверняка это из-за того, что вчера мы целовались до того, что они опухли.

Губы, которые ныли весь день, зачесались. Ей нестерпимо захотелось прильнуть к своей паре.

Но, как назло, дядя по-прежнему не выказывал намерения поцеловать.

Тогда я сама это сделаю, и дело с концом.

Жизель сначала огляделась по сторонам. В поле зрения никого не было. Видны были только вишневые деревья с густой листвой и синий шиловидный флокс, колышущийся на ветру.

Приняв решение, Жизель перевела взгляд на дядю, но черная волна всё время мешала обзору. Его волосы, снова упавшие на лоб, развевались на ветру и щекотали острый нос.

Ему наверняка мешает. Неужели он так сосредоточен на мне, что не замечает?

Жизель подняла руку, которую он уже успел отпустить, к их лицам. Если дядя не отстранится, когда она уберет волосы, она схватит его за затылок этой рукой и притянет к себе. И поцелует…

А?..

Как только рука коснулась волос дяди, его лицо отдалилось от Жизель. Дядя выпрямился, отступая, и сам убрал волосы назад.

— Раз говоришь, что нет, я верю…

— …

— Даже спустя четыре года настроение девочки понять невозможно.

Это дядю невозможно понять. Перед растерянной Жизель он начал рыться во внутреннем кармане пиджака, висевшего у него на руке. В руке, появившейся обратно, была маленькая жестяная коробочка.

Она вздрогнула, вспомнив вещь, которую они использовали прошлой ночью, оставив только одну штуку. Но не мог же дядя достать такое здесь.

Щелк.

Он открыл коробочку, издавшую звонкий звук, взял два мятных леденца и взглядом спросил разрешения. В голове по-прежнему царил хаос, но по привычке она невольно открыла рот.

Рука дяди приблизилась. С ловкостью, граничащей с вредностью, она удалилась, так и не коснувшись.

Во рту разлился остро-мятный вкус. Язык сразу занемел. Нужно было рассасывать леденец, тающий на языке, но Жизель даже не подумала об этом.

Она была занята тем, что чувствовала, каково мяте во рту дяди. Когда его губы приоткрылись, втягивая воздух, она отчетливо увидела, как влажный язык перекатывает маленький круглый леденец.

Чувствительные точки по всему телу, теперь хорошо знающие прикосновение этого мягкого языка, заныли, требуя внимания. Движения языка, рассасывающего конфету, заставили всё тело вопить, жаждая того тающего наслаждения, что было прошлой ночью.

Всего один поцелуй мог бы унять этот крик.

Она думала, что дядя поцелует её, когда мята растает, но он не прекращал идти к особняку. Показался конец вишневой аллеи. Если они пройдут его, на поцелуй можно не надеяться.

Почему он меня не целует?

Настроение снова испортилось, став мутным, как взбаламученная лужа. Весь день Жизель чувствовала себя ужасно не из-за того, что дядя сделал с ней прошлой ночью. А из-за его поведения сегодня.

Почему он ведет себя так, будто ничего не было?

Когда вокруг люди, это естественно, но почему даже когда они одни, он обращается с ней как раньше?

Я думала, что уроки вождения — это предлог, чтобы побыть наедине. Но дядя действительно честно учил только вождению и, за исключением момента, когда она ошиблась с передачей, ни разу не взял её за руку.

Вождение — это не шутки. Поэтому, возможно, он и не отвлекался. Но почему сейчас, идя по безлюдной дороге, он ведет себя не как любовник?

Из-за дистанции, которую дядя держал даже наедине, оставаясь таким же, как обычно, Жизель не просто запуталась, а начала испытывать иррациональные подозрения.

Может, прошлая ночь мне приснилась?

Но опухшие губы, ноющая грудь и след от поцелуя на шее, который всё еще чесался, отчаянно кричали, что это не сон. Тогда, может, стоит поверить самому рациональному подозрению?

Неужели он хочет сделать вид, что ничего не было?

Я слышала, что бывают мужчины, которые перед сексом готовы отдать всё, а после, получив свое, холодно отворачиваются и уходят.

Мой дядя не такой плохой мужчина!

Десятилетняя девочка внутри меня выступила в его защиту. Однако «Женщина Жизель», которая с прошлой ночи начала обосновываться во мне, дала показания, прямо противоречащие утверждениям девочки.

Эдвин Экклстон может быть хорошим дядей, но он не был хорошим мужчиной.

То, что вчера дядя вел себя не по-джентльменски, — это факт, который невозможно приукрасить, даже глядя через розовые очки любви. Но если нельзя приукрасить, можно оправдать.

В первый раз такое бывает. Он тогда просто не знал, как заниматься любовью. После того как он испытал оргазм, он же полностью изменился.

После этого дядя превратился в человека, который не хочет отпускать Жизель от себя ни на секунду. Как же он сожалел, покидая её спальню! Это было лицо мужчины, который больше не может жить без Жизель. Если выразиться грубо, это совсем не походило на поведение мужчины, который уже добился своего.

Тогда, может, он проснулся, к нему вернулся рассудок, и он начал жалеть?

Это тоже не сходится. Разве он не говорил, что долго ждал дня, когда Жизель станет взрослой? Это не была импульсивная ошибка одной ночи, так что вряд ли он бы так сожалел.

Тогда он беспокоится, что нас разоблачат…

В этот момент в голове вспыхнуло лицо миссис Сандерс.

Неужели нас уже раскрыли, и он решил избавиться от меня?

Если бы миссис Сандерс получила от горничной доклад о следах любовной связи в комнате Жизель, она бы немедленно сообщила об этом дяде, независимо от того, был ли мужчина, которого впустила Жизель, её хозяином или нет.

Весь урок вождения она думала о том, чтобы при первой же возможности рассказать дяде о разговоре с миссис Сандерс и посоветоваться, но теперь в этом нет нужды. Если миссис Сандерс узнала об их отношениях, то и дядя наверняка уже в курсе.

Если из-за меня всё вскроется и на дядю поставят клеймо «Кобеля из рода Экклстонов», захочет ли он прекратить эти аморальные отношения?

Неужели я так скоро узнаю ответ на вопрос, который смутно возник сегодня утром?

Нет. Пожалуйста, пока нет…

Я надеюсь, что это лишь мое ошибочное ощущение из-за того, что со вчерашнего дня я стала непредсказуемо чувствительной. Но равнодушная спина удаляющегося дяди, оставившего Жизель, которая остановилась позади, не могла быть ошибкой зрения.

Жизель оттолкнулась от земли. Нужно догнать дядю.

Всё-таки придется приставить к ней водителя.

Она быстро учится, и всего за два часа смогла сама доехать до гаража и идеально припарковаться, но дороги внутри поместья без машин и оживленные городские дороги — это разные вещи.

Только придя к выводу, что пока Жизель не освоит вождение в совершенстве, к ней всё же стоит приставить водителя, Эдвин вдруг осознал.

Почему она не идет за мной?

Он остановился и оглянулся. Девочка, отставшая на расстояние трех вишневых деревьев, как раз бежала к нему. Может, из-за густой тени ему показалось? Лицо Жизель было мрачным.

Но тревожный взгляд, который он увидел, когда она приблизилась на расстояние одного дерева, точно не был игрой воображения.

— Что случилось?

Он огляделся, думая, не увидела ли она что-то на дороге, но ничего пугающего не было видно. Тем временем Жизель подбежала и встала прямо перед ним.

— Дядя.

— М?

Тон, которым она его позвала, был очень серьезным. Жизель смотрела на Эдвина снизу вверх с выражением какой-то трагической решимости.

Что она хочет сказать?

Он беспричинно напрягся. Затаив дыхание, он прислушался к тому, что собиралась сказать Жизель, но…

— Руку…

— …

— Можно взять вас за руку?

Всего лишь руку?

Эдвин, хоть и знал, что не должен, рассмеялся перед серьезным ребенком. Глаза Жизель расширились, словно спрашивая, почему он смеется. Её ясные глаза дрожали. Боясь, что она снова надуется, Эдвин поспешно взял Жизель за руку.

— Увидела что-то страшное? Медведей здесь нет, разве что призраки.

Они пошли рядом, и Жизель пошевелила пальцами в его руке. Он подумал, что она уже хочет вырваться, хотя сама попросила взять её за руку, но ошибся. Тонкие пальчики один за другим проскальзывали между пальцами Эдвина.

Эдвин не очень любил переплетать пальцы с Жизель. Боялся случайно сломать эти маленькие и хрупкие пальчики.

Хотя она сильно выросла, и руки тоже подросли, для него они всё ещё оставались маленькими, как у ребенка, поэтому он до сих пор не мог избавиться от странного беспокойства, которое испытывал, держа её за руку в детстве.

Тем не менее Эдвин не расцепил пальцы. Как делал всегда.

— Дядя, руку! Возьмите меня за руку!

Привычка просить руку, когда страшно, появилась еще на поле боя. Даже живя в Темплтоне, где страшного почти не случалось, она время от времени пугалась и висла на его руке.

Увидеть вновь детскую привычку, которая, казалось, исчезла. Эдвин даже обрадовался и с готовностью сжал её руку.

— Чего ты испугалась? А?

Глупышка. Заставляет волноваться, напуская на себя серьезный вид из-за пустяков, и пугается мелочей, заставляя Эдвина пугаться вместе с ней — это осталось неизменным, даже когда она выросла. Конечно, в этом и есть её очарование.

Так чего же она испугалась в этот раз?

Эдвин, посмотревший на молчавшую Жизель, усмехнулся. Сейчас она улыбалась во весь рот, делая вид, будто никогда и не была напугана.

— Надо построить лабораторию и изобрести машину для чтения мыслей.

Услышав его внезапные слова, Жизель дернула своими аккуратными золотистыми бровями.

— Чтобы прочитать твои мысли.

— Это я должна сказать.

— Почему мои мысли?

— Потому что их совершенно невозможно понять.

— Мои?

Она капризно поджала губы и надула щеки. Жизель, сверкнув на него глазами с выражением, которое можно было бы поместить в словарь как определение слова «надутый», слегка опустила глаза.

Увидев знакомое выражение лица, Эдвин почувствовал глухой удар, словно его стукнули по затылку. Такое лицо Жизель никогда ему не показывала. И это выражение, которое не стоит показывать опекуну.

Потому что это выражение лица женщины, обращенное к мужчине.

Женщины, влюбленные в Эдвина, часто делали такое надутое лицо. И, как и Жизель, жаловались, что совершенно не понимают его мыслей.

Женщины думают, что раз их чувства сложны, то и у мужчин так же, но это полное заблуждение. Мужчины просты. Следовательно, и ответ прост. Он не влюблен. Мужчина не заставляет любимую женщину путаться в догадках.

С самого детства Эдвин против своей воли видел множество женщин, которые ошибочно принимали его сердце — пустую коробку — за сейф с обручальным кольцом, идеально подходящим им по размеру, и искали несуществующий ключ. После шестнадцати лет он мог определить влюбленную в него женщину по одному лишь выражению лица при встрече взглядов, и, к сожалению, ни разу не ошибся.

Но сегодня эта стопроцентно надежная сигнализация трезвонила весь день без умолку. Из-за Жизель.

Она, обычно гордая и уверенная, вопреки своему характеру то и дело краснела и отводила глаза. С этого всё и началось.

Надулась из-за того, что он посмотрел на укус насекомого, который она прятала. Обижаться на пустяки — тоже черта женщин, плохо контролирующих свои эмоции. Раньше это к Жизель не относилось.

Попытка коснуться лица Эдвина и убрать волосы тоже была действием, несвойственным обычной Жизель. Он уклонился не потому, что это было непривычно, а потому, что хотел избежать этого. Эдвин именно уклонился.

Она собиралась поцеловать меня после этого.

Потому что у него возникло предчувствие, которое не должно возникать по отношению к Жизель. И тот раз был не единственным. Сегодня он ощущал это неприятное предчувствие как минимум три-четыре раза. Сначала он посмеялся над своей интуицией.

Бред какой-то. С чего бы Жизель в меня влюбляться?

Даже если бы это было так, эта девочка спрятала бы свои чувства так глубоко, чтобы никто не увидел, и похоронила бы их. Она умная и рассудительная. Она никогда не просит того, что абсолютно невозможно.

Самое невероятное в другом. Ребенок, который еще вчера умолял поиграть допоздна, как маленькая девочка, проснувшись, умоляет о поцелуе глазами женщины? Такое невозможно, если только она не стала другим человеком.

Поэтому каждый раз, когда срабатывала сигнализация, он списывал это на сбой и игнорировал. Причина поломки интуиции была неизвестна.

Новый побочный эффект снотворного? Спустя несколько месяцев, только сейчас?

Или же я начал видеть в Жизель женщину? Он настолько не мог найти причину, что даже допустил такое подозрение, но это было абсурдно.

Сколько бы ярко-красной помады ни наносила Жизель, для Эдвина она выглядела лишь маленькой девочкой, тайком накрасившейся маминой косметикой. Видеть в этом ребенке женщину? От одной этой мысли ему становилось противно от самого себя.

Пока он был в замешательстве, сбои сигнализации повторялись, и теперь дошло до того, что он видит и слышит от Жизель выражения лиц и слова женщин, которые были в него безответно влюблены. Дойдя до этого, Эдвин был вынужден допустить подозрение, не просто самое затруднительное, а мрачное в его жизни: возможно, сигнализация не ошиблась.

Жизель, я не хочу тебя терять. Тем более таким образом.

Тонкие пальцы, крепко переплетенные с его рукой, впервые показались неудобными. Если в этом жесте скрыто иное намерение, отличное от его мыслей, не стоит ли отпустить эту руку?

Будь это другая женщина, он бы уже давно отпустил, не раздумывая. Он колеблется только потому, что это Жизель.

Они не были связаны кровью, но были семьей. Нет, несмотря на отсутствие кровного родства, привязанность и доверие были гораздо глубже, чем у кровных родственников, поэтому для Эдвина она была ребенком, который казался большей семьей, чем сама семья.

Он не простит никого, кто причинит боль Жизель. И сам Эдвин не был исключением. Он ломал голову над тем, как оттолкнуть ребенка, которого вырастил с такой любовью, не ранив, и поэтому всё никак не мог отпустить её руку...

— Дядя, тот дворецкий утром...

А эта девочка, смущаясь, заговорила о другом мужчине. Как только из уст Жизель прозвучал разговор о мужчине, рефлекторно сработала еще одна сигнализация, заглушив ту, что звенела до этого.

Дворецкий — это не вариант.

Дворецким семьи Экклстонов не мог стать кто попало. Без диплома о высшем образовании с отличием даже нельзя было подать заявку.

Хорошие мозги были необходимым, но не достаточным условием. Требовалось безупречное поведение и добросовестность, поэтому в прошлом не должно было быть даже мелких правонарушений, а рекомендации с предыдущих мест работы были обязательны.

Особенно дворецкие, работающие в поместье Темплтон, отбирались гораздо строже, чем в других резиденциях Экклстонов. Следовательно, дворецкий, о котором упомянула Жизель, должен был пройти строгую проверку как умственных способностей, так и человеческих качеств.

И всё же, как он смеет…

Леди, проходящая элитный курс обучения в Фуллертоне и Кингсбридже, встречается с дворецким, работающим в её доме? Для Эдвина это было немыслимо.

— Нет.

— Нет, дело не в этом…

— Тогда в чем?

На вопрос она не ответила и замялась.

Попросила взять за руку, потому что страшно, а теперь осторожно заводит разговор об этом дворецком?

В этот момент интуиция опекуна включила еще одну сирену.

— Что этот парень с тобой сделал?

— А? Он ничего не делал.

Девочка, всё время смотревшая себе под ноги, подняла на него глаза. Её косой взгляд словно спрашивал, как его мысли могли уйти в таком неожиданном направлении. К счастью, она, похоже, ничего не скрывала.

— Тогда почему дворецкий?

— Когда он дал мне розы…

— Ваша Светлость!

Как только Жизель начала отвечать, вклинился поспешный голос миссис Сандерс. В этот момент Жизель первой отпустила руку Эдвина, о которой он на мгновение забыл.

Случилось что-то срочное?

Ускорив свой неспешный шаг, он прошел через ворота в конце вишневой аллеи и начал пересекать восточную площадь особняка. Однако походка главной экономки, которая так срочно его искала, была на удивление неторопливой.

— В чем дело?

— Я слышала, вы пошли учить мисс Бишоп вождению, но вы не вернулись даже после обеда, и я начала волноваться.

Неубедительный ответ. Урок вождения проходил в саду, который виден из особняка как на ладони.

Возможно, она волновалась, что они долго не возвращаются после окончания урока. Ведь пока они ехали в гараж возвращать машину, где-то на этой огромной территории могла произойти авария.

Но если она волновалась, можно было позвонить в гараж и проверить. Главная экономка, которая знает всё о делах в особняке и отличается смекалкой, не могла не подумать об этом. Случилось что-то срочное, о чем нельзя говорить при Жизель?

— Есть дело, которое нужно обсудить со мной наедине?

— Нет. Такого нет, Ваша Светлость.

Она улыбнулась, словно всё было в порядке. Это была фальшивая улыбка.

— Если вы еще не обедали, прикажете накрыть?

Миссис Сандерс спросила Эдвина. Эдвин переадресовал тот же вопрос Жизель.

— Ты голодна? Поедим сейчас?

Жизель, увлеченная уроком вождения, говорила, что пообедает позже. Тогда из-за напряжения она, вероятно, не чувствовала голода, но теперь, когда напряжение спало, должна была сильно проголодаться. Но она покачала головой.

— Я в порядке. Из-за жары нет аппетита.

Переутомилась на жаре? Он хотел спросить, не кружится ли голова, беспокоясь о тепловом ударе, но прежде чем Эдвин успел открыть рот, вмешалась миссис Сандерс.

— Тогда вам нужно скорее пойти и отдохнуть.

Словно она только и ждала, когда Жизель откажется от еды.

— Поднимайтесь, я пришлю вам в спальню что-нибудь прохладное.

К тому же она, не спросив мнения ни Эдвина, ни Жизель, самовольно попыталась отправить ребенка в спальню.

Это не выглядело как заботливая опека над ребенком. Основанием служила лишь его интуиция, когда наблюдаешь за главной экономкой долгое время, но интуиция базируется на накопленном опыте, так что может быть более надежным основанием?

Кажется, это внимательная забота, но она односторонняя. Потому что не учитывает волю того, к кому обращена. Это была манера речи, которую миссис Сандерс обычно использовала с подчиненными, находящимися под её надзором.

Как бы вежливо она ни выразилась, по сути, главная экономка посмела приказать его ребенку немедленно идти в свою комнату. Разве так не говорят, когда отчитывают провинившегося ребенка?

Интуиция Эдвина остро среагировала и на Жизель, стоявшую позади него на некотором расстоянии. У неё было беззаботное лицо, но она то и дело облизывала и кусала губы, забыв, что на них помада. Эта девочка сейчас напряжена, зная, что её будут ругать.

Как смеет миссис Сандерс... На каком основании?

Когда Жизель была маленькой, Эдвин не мешал миссис Сандерс исправлять её неправильное поведение. Наоборот, он даже поощрял это, считая, что так будет лучше для ребенка.

Но ругать было всегда запрещено. Это было привилегией исключительно Эдвина как опекуна.

В чем же провинилась Жизель?

Вмешиваться в поведение, которое не является неправильным, тоже запрещено. О том, что именно пыталась пресечь миссис Сандерс, можно было смутно догадаться по действиям Жизель в тот момент, когда экономка его позвала.

— Тогда я пойду к себе.

Он резко схватил за руку ребенка, который, хоть и не был служанкой, собирался уйти, как велела главная экономка. В этот момент лица и Жизель, и миссис Сандерс застыли. Эдвин демонстративно поднял руку Жизель, затем отпустил и вонзил взгляд в главную экономку.

— Миссис Сандерс.

— Да, Ваша Светлость.

— Я хочу услышать, почему прогулка за руку, освежающая старые воспоминания после долгого перерыва, является поводом для порицания, и почему это входит в компетенцию миссис Сандерс.

— Прошу прощения, Ваша Светлость.

Раз уж её разоблачили, отпирательство лишь сильнее разозлит герцога. Экономка быстро признала ошибку и извинилась.

— Я требовал не извинений, а причину.

Герцог не был придирчивым человеком, но это не значило, что он был простым хозяином. Нужно было подождать, пока мисс Бишоп останется одна. Позвать герцога, чтобы разлучить их, было ошибкой.

— Сегодня приезжали гости?

— Я такого не слышала…

— Тогда кто та женщина, с которой герцог сейчас на свидании?

— Свидание? О боже, и правда? Погоди-ка. Я думала, кто это. Это же мисс Бишоп. Но почему они так…

Горничные, мывшие окна, начали шептаться, глядя на них двоих, и она запаниковала. Даже при этом совершить такую элементарную ошибку — во многом виновата была злость на Жизель Бишоп, которая совершает поступки, способные вызвать скандал, хотя её только недавно предупреждали, из-за чего экономка на мгновение потеряла рассудок.

Из-за секундного неразумного решения ей в итоге пришлось завести отнюдь не простой разговор с самым трудным собеседником. Но ложь лишь усугубит дело.

— Я знаю, что Ваша Светлость и мисс Бишоп близки как семья, но я подумала, что мисс Бишоп, ставшей теперь взрослой, следует знать, что есть глаза, которые не видят в этом семью.

— Горничные, полагаю?

Проницательный и сообразительный герцог точно определил, о ком шла речь под «глазами, которые не видят в этом семью».

— Да, верно.

— Когда горничные ведут неуместные разговоры о работодателе, кого должна останавливать главная экономка? Работодателя?

— Нет. Приношу извинения за свою ошибку, Ваша Светлость. Мне, как главной экономке, ответственной за управление горничными, очень стыдно. Впредь я буду строго обучать и наказывать горничных, причастных к этому делу, чтобы подобное не повторилось.

Герцог был прав. Если такое происходит, её работа — отчитывать горничных; пытаться вмешиваться в дела хозяина — это превышение полномочий, которое она не должна совершать даже во сне.

Это был очевидный принцип, который она ни разу не нарушала и даже не думала нарушать за более чем двадцать лет управления персоналом в поместье Темплтон. Забыть обычай, въевшийся в плоть и кровь за двадцать с лишним лет. Лицо миссис Сандерс пылало.

Я была сама не своя.

Это было не оправдание, а факт. В тот момент, когда она увидела идущих к особняку герцога и Жизель Бишоп, сердце ухнуло, и она потеряла рассудок.

В этот знойный летний день они не только шли так близко друг к другу, что их одежда соприкасалась, но и крепко держались за руки, шагая в ногу и ласково беседуя. Они не выглядели как опекун и ребенок.

Это были любовники.

Настолько явно, что нельзя было винить тех, кто так подумал.

Неужели…

* * *

Семья?

Разве члены семьи делают такое друг с другом?

Ах.

Оказывается, существовала семья, где подобные вещи были приемлемы.

Что это вообще было?

Жизель была в замешательстве.

Она только что радовалась, думая, что раз дядя взял её за руку, то их отношения не закончились одной ночью. И тут вмешалась миссис Сандерс.

Значит, экономка не знает о нашей связи? Или знает и потому предупреждает?

Раскрыла ли горничная их отношения или нет — это всё ещё оставалось неясным. И не только это.

Почему дядя так поступил?

Впервые дядя так отчитал главную экономку в присутствии Жизель. Жизель отступила, чтобы не выдать их связь, а дядя, наоборот, попытался защитить её, ведя себя уверенно?

— Жизель, не забывай.

Жизель вспомнила слова, которые дядя сказал ей после того, как небольшая суматоха улеглась.

— У миссис Сандерс нет права тебя отчитывать. Не подчиняйся ей покорно, как горничная. Почему ты оглядываешься на мнение экономки?

Как я могу не оглядываться?

Хотелось так и переспросить, но, поразмыслив, я поняла, что в тот момент, возможно, правильнее было бы вести себя уверенно, как дядя.

Жизель легко могла быть дерзкой со сверстниками, но со взрослыми — нет. Сирота, живущая со страхом быть брошенной в любой момент, неизбежно страдает от навязчивой идеи быть хорошей девочкой, которая слушается взрослых.

Жизель, ты должна слушаться только дядю.

Теперь, когда у неё есть дядя, нужно отбросить жадное желание быть хорошей девочкой для всех взрослых.

Думаешь, если другие взрослые посчитают тебя плохой, твой мир рухнет? Мир рухнет в тот день, когда дядя тебя бросит.

Жизель решила, что для сохранения этих отношений ей нужно стать более дерзкой.

— Поведение миссис Сандерс было неправильным, но её слова не лишены смысла. О тебе не должны пойти дурные слухи, поэтому с этого момента лучше не делать того, что может вызвать лишние недоразумения. Понимаешь, о чем я? Надеюсь, ты не обидишься.

Но почему он сделал это предупреждение? Вроде бы речь о том, чтобы вести себя осторожно и не выдать их связь, но чувствовалось какое-то странное несоответствие.

— Что всё это значит… Ох… голова.

Начиная со вчерашнего вечера и до сегодняшнего дня — и дядя, и даже миссис Сандерс — всё казалось каким-то нескладным. Видимо, поэтому голова раскалывалась.

Даже после душа с теплой водой головная боль не прошла. Жизель поднялась с кровати, где лежала без сил, и сняла трубку с телефона на тумбочке.

— Не могли бы вы принести таблетку от головной боли?

Вскоре человеком, принесшим на подносе обезболивающее и напиток, оказалась не горничная, а главная экономка. Жизель не почувствовала ни неловкости, ни удивления. Она знала, что придет именно она.

— Миссис Сандерс.

— Да, мисс Бишоп.

Отношение было чрезмерно вежливым и холодным. Она начала остерегаться Жизель.

— Того, что случилось недавно, больше не повторится.

Жизель дала обещание, которое не обязана была давать, еще до того, как собеседница спросила. Это не значило, что она первой прогнулась перед экономкой. Просто ей было любопытно, что так не терпится сказать экономке, поэтому она сама подняла эту тему.

На самом деле, когда экономка велела ей идти в комнату, Жизель не собиралась покорно подчиняться, подавленная авторитетом взрослого. Она хотела, чтобы её отчитали. Ей было нестерпимо любопытно, что именно скажет экономка, ругая её.

Слушая миссис Сандерс, я смогу понять, знает ли она о наших отношениях или нет.

Поэтому Жизель намеренно создала повод, чтобы та пришла в её комнату, и сама заговорила об этом.

— Это я должна была сказать, мисс Бишоп. Того, что случилось недавно, больше не повторится.

Однако главная экономка, видимо, подозревая, что Жизель расставляет ловушку, не поддалась так легко. Нацепив фальшивую улыбку как броню, она пыталась скрыть от Жизель свои истинные мысли, которые еще сегодня утром намеренно демонстрировала.

— Это была моя явная ошибка, поэтому я еще раз приношу извинения.

— Я тоже извиняюсь за поведение, которое могло вызвать напрасные недопонимания. Я уже взрослая, но повела себя как ребенок, капризничая перед Его Светлостью. Впредь буду осторожнее.

Она попыталась выдать то, что держалась с ним за руки, за детское капризное поведение, но обмануть взрослого было нелегко.

— Мисс Бишоп, вы случайно не испытываете к Его Светлости романтических чувств?

Миссис Сандерс без предупреждения сбросила маску фальшивой улыбки и острым вопросом точно ударила в тему, которой Жизель хотела избежать. Это также косвенно показало, что неуклюжая хитрость Жизель не сработала.

— Нет. Что за глупости. С чего бы мне к Его Светлости…

Она изобразила крайнее изумление и даже отвращение, но соперница была непроста.

— Мисс Бишоп, как вы думаете, скольким женщинам я задавала этот вопрос за двадцать лет? И сколько женщин давали такой же ответ, как вы, а потом вешались на мужчин из рода Экклстонов?

Позапрошлый, прошлый и нынешний герцог — миссис Сандерс служила трем поколениям хозяев. Женщин, которые пытались их соблазнить, было, по меньшей мере, десятки, так что экономка наверняка набила руку в выявлении тех, кто мог вызвать скандал в особняке.

— Но Его Светлость не тот человек, который примет меня…

Жизель низко опустила голову и, теребя заплетенную косу, изобразила удрученную женщину. Она признавала ложь, чтобы скрыть правду.

— Будь вы горничной, вас бы уволили немедленно.

Похоже, на эту ложь она купилась, так как миссис Сандерс вздохнула и пробормотала это себе под нос. Раз она ничего не может сделать, Жизель для неё тоже непростой противник.

— П-пожалуйста, не говорите дяде. Прошу вас, умоляю. Хорошо?

Быть заподозренной в безответной любви — меньшее из зол. Худшее — если узнают, что любовь уже свершилась. Жизель выбрала меньшее зло, чтобы избежать худшего.

— Если мисс Бишоп будет вести себя благоразумно, я не скажу Его Светлости. Думаю, не нужно объяснять, что значит вести себя благоразумно.

— Да…

— И хотя Его Светлость не такой человек…

Миссис Сандерс с таким выражением лица, будто ей самой нелепо говорить подобное, предупредила Жизель:

— Даже если, паче чаяния, он захочет вступить с вами в неуместные отношения, благоразумным поступком будет отказать.

Жизель, всё еще изображая удрученность, низко опустила голову и кивнула, но внутри ликовала. Миссис Сандерс не знает ни того, что её предположение вовсе не нелепо, ни того, что это уже не предположение, а свершившийся факт.

Значит, о ночи с дядей не узнали.

Я догадывалась об этом по ходу разговора, но теперь убедилась окончательно.

Цель достигнута, так что опасный разговор с главной экономкой следовало заканчивать. Однако экономка, видимо, всё никак не могла успокоиться, удерживая Жизель и бесконечно предупреждая о вещах, которые та и так знала.

— Сейчас для семьи герцога очень важный период. Пришло время, когда Его Светлость должен найти и привести в дом герцогиню, достойную рода, пока не стало слишком поздно. Разве вы, мисс Бишоп, не хотите, чтобы семья герцога смыла позор и процветала из поколения в поколение, как раньше?

— Да, я тоже этого хочу.

— В таком случае прошу вас не пятнать будущее Его Светлости и рода скандалами.

— Да… Буду помнить об этом.

— Мисс Бишоп, вы ведь и красавица, и выдающийся талант. Разве не будет жалко и обидно, если ваше блестящее будущее будет перечеркнуто скандалом? Пожалуйста, думайте о себе, а не о мужчине. Это искренний совет, который я даю вам как дочери.

— Спасибо. Я запомню.

Ложь.

Так же, как дедушка Коулман отчаянно защищал сад, которому посвятил жизнь, считая его своей гордостью, так и миссис Сандерс просто защищает имя рода, которому посвятила жизнь, считая его своей гордостью.

Словам «как дочь» я больше не верю. Дядя, который говорил, что относится ко мне как к дочери, в конце концов утратил способность любить меня как дочь.

— Прости, что волновался; ты выросла сильным и зеленым деревом и распускаешь прекрасные цветы.

— Теперь посмотрим, насколько прекрасный цветок распустился у тебя между ног.

Голова снова заныла. Видимо, я слишком перенапряглась сегодня, пытаясь читать мысли и оглядываясь на мнение то одного, то другого человека.

Хочу поскорее уехать.

Впервые с тех пор, как Темплтон стал для неё домом в сердце, Жизель захотелось уехать.

Здесь слишком много глаз.

Теперь она поняла, почему дядя хотел подарить ей дом. Ей захотелось скорее отправиться в Ричмонд и спрятаться в своем доме вместе с дядей.

Пусть скорее наступит ночь, когда весь Темплтон закроет глаза.

Жизель вздохнула, глядя через высокое окно на медленно клонящееся к закату солнце. Впервые она хотела, чтобы её день рождения скорее закончился.

В ту ночь, когда день рождения наконец подходил к концу…

Отец наш небесный…

В темной комнате, где горела только прикроватная лампа, Жизель стояла на коленях на полу, прижавшись лбом к сложенным рукам, опиравшимся на кровать, и возносила молитву Богу.

Благодарю Тебя за то, что ниспослал мне удачу, которой я не заслуживаю, — моего дядю.

Если бы не родители, которые вырастили и защитили меня в той глухой горной деревушке, я бы не встретила дядю и не обрела бы любовь. Жизель не забывала благодарить и родителей, моля Бога, чтобы они покоились с миром на небесах. Обычно на этом её молитва заканчивалась.

Сделай так, чтобы мы с дядей любили друг друга долго-долго и чтобы никто об этом не узнал.

Но с сегодняшнего дня добавилась еще одна просьба.

Нет, сделай так, чтобы мы любили друг друга вечно.

Счастливо.

Без всяких бурь.

Здесь под бурями подразумеваются любые внешние и внутренние события или происшествия, включая, но не ограничиваясь: других представителей противоположного пола, сообщения в прессе, болезни, стихийные бедствия и так далее...

Жизель то и дело добавляла уточнения к последнему желанию. Во время молитвы она вдруг вспомнила страшную историю об обезьяньей лапе, которую когда-то рассказывал дядям [1].

[1] Название рассказа ужасов английского писателя Уильяма Уаймарка Джейкобса, опубликованного в 1902 году. В центре сюжета — высушенная обезьянья лапа, которая может исполнить три желания своего владельца, но каждое желание исполняется с ужасающими и трагическими последствиями. Выражение «обезьянья лапа» стало идиомой, обозначающей желание, исполнение которого приносит больше вреда, чем пользы, и служит предостережением о непредвиденных последствиях вмешательства в судьбу.

Услышав ту историю, Жизель усвоила урок: загадывать желания нужно точно и конкретно.

Поэтому, пока она усердно трудилась над точным и конкретным определением «вечной любви с дядей», ей вдруг пришла в голову мысль:

А что если Бог разгневается, посчитав меня сумасшедшей, подобной языческому демону?

С этого момента ей стало страшно, и она начала молиться о прощении. Так что даже когда в коридоре начали раздаваться удары напольных часов, возвещающих полночь, молитва всё ещё продолжалась, не зная конца.

Уже столько времени?..

Она поспешно закончила молитву, встала и отряхнула подол помятой пижамы. Бой часов за дверью уже стих, а стрелки настольных часов у кровати начали двигаться к 00:02.

Ему пора бы прийти...

Жизель посмотрела на плотно закрытую дверь спальни и облизнула пересохшие губы.

00:05.

Стука в дверь всё ещё не было.

00:10.

Стука всё ещё не слышно. У неё заболели ноги, и она присела на край кровати.

Почему он не идет?

Дядя ушел спать еще около десяти. Неужели он правда уснул? Только додумавшись до этого, Жизель поняла, что дядя не говорил, что придет сегодня ночью.

Но я думала, это само собой разумеется... Неужели сегодня он не придет?

Пока она кусала ни в чем не повинные губы, накручивала на палец и отпускала тщательно расчесанные волосы, сверля взглядом дверь, часы перевалили за пятнадцать минут. К этому моменту Жизель убедилась, что дядя не придет.

С чего я вообще взяла, что он придет сегодня ночью? Лучше бы спросила.

Разве можно спрашивать такое, когда встречаетесь всего один день? Приглашать джентльмена в комнату в поздний час — это не подобает леди.

А вчера было подобающе?

Разве когда дядя приходит сам и когда я зову его — это одно и то же?

Споря сама с собой, я почувствовала себя жалкой. Еще пятнадцать минут назад мне казалось смешным, что я надела самое красивое белье, хотя дядя всё равно снимет его, даже не взглянув. А теперь выходило, что смеяться надо над другим: нарядилась, хотя тот, кто должен был раздеть, даже не обещал прийти.

Залезай скорее под одеяло и спи.

В тот момент, когда я почувствовала себя полной дурой из-за того, что упрямо ждала «еще одну минуточку»...

Шурх.

В щель под дверью спальни просунули листок бумаги. Жизель тут же вскочила и тихо подошла к двери.

Жду под западной аркой из роз. Сожги эту записку.

Хотя подписи не было, она поняла, что это послание от дяди. Жизель не могла не узнать его почерк.

Вот видишь. Я же говорила! Дядя тоже ждал ночи, как и я.

Сердце уже бежало к арке из роз, где ждал дядя, но нельзя же идти в пижаме. Жизель быстро сожгла записку и вошла в гардеробную.

Что надеть?

Внезапная проблема...

Надеть чулки? Нужно ли краситься?

К этому добавились непривычные сомнения, задерживая Жизель, для которой каждая секунда была дорога.

В каком виде нужно выходить на тайное свидание с любовником поздней ночью? Знай она, что такое случится, то не осуждала бы девочек, тайком сбегавших из общежития на ночные свидания, а внимательно наблюдала за ними.

Дядя ведь уже видел моё лицо без макияжа и голые ноги...

Чем дольше сборы, тем короче ночь с дядей. Отбросив бесполезные раздумья, она накинула одежду, которая была в меру красивой и которую легко снять. Обувь она выбрала самую бесшумную — теннисные туфли из парусины, но вышла из комнаты, не надевая их.

По коридору, залитому голубоватым лунным светом, я шла босиком, да еще и на цыпочках, крадучись, как вор. Слуги в это время уже должны были вернуться в свои комнаты на мансардном этаже, но кто знает, может, кто-то бродит в такой поздний час, как я.

Тик-так, тик-так.

Напольные часы в холле на лестнице ритмично раскачивали маятник, заглушая шаги Жизель. Это успокаивало, но в то же время тревожило, так как я не могла услышать чужого присутствия.

Не зная, с кем могу столкнуться без предупреждения, я не могла расслабиться ни на секунду, пока не выскользнула через западный выход. Только тогда я опустила напряжение вместе с теннисными туфлями, которые держала в руках.

Опершись о колонну перед дверью, Жизель всунула ноги в обувь по очереди. Сердце уже пересекало темную площадь перед глазами, стремясь к возлюбленному.

В прохладном ночном воздухе, казалось, уже витал запах одеколона дяди. Хотелось скорее добраться и уткнуться в его запах.

Ах, да что ж такое... Вечно так, когда спешишь.

Из-за спешки задник левой туфли замялся. Жизель сунула палец за пятку, чтобы поправить его, и, снова наступая на землю, вздрогнула. Между её ног появились черные мужские туфли.

Дядя?

В тот момент, когда она выпрямилась и собралась обернуться, перед глазами внезапно возникла бледная рука.

— Ммф...

Рот зажали. У дяди нет причин так поступать с ней. Как только мелькнула мысль, что это может быть не дядя, Жизель высоко занесла локоть, чтобы ударить злоумышленника в лицо, но...

А? Это...

Когда злоумышленник обнял её, она послушно опустила руку. В момент объятия её окутал знакомый запах одеколона.

Дядя, зачем такие шутки...

Рассерженная Жизель длинно лизнула ладонь, всё еще зажимавшую ей рот. Вслед за тихим смешком горячее дыхание пощекотало ухо Жизель, словно в отместку.

— Ха...

Как только рука убралась, губы дяди поглотили её. Это был голодный поцелуй. Чувствуя телом, что дядя терпел так же долго, как и она, осадок от злой шутки растаял и исчез.

— Ха-а... Дядя.

Но любопытство никуда не делось.

— Зачем вы закрыли мне рот?

— Тренировка.

Ответ дяди озадачил её меньше, чем его улыбка. Она часто видела, как он улыбается словно озорной мальчишка. Но такую чистую улыбку, которую можно было бы назвать по-детски наивной, она видела впервые.

— Какая тренировка?

— Тренировка по твоему похищению.

Улыбка Жизель, которую она повторила за дядей, треснула.

— Что?..

— Пойдем.

Я переспросила, подумав, что ослышалась. Но дядя не повторил, а лишь потянул Жизель за запястье.

Тренировка по похищению. Это не те слова, которые говорят с невинной улыбкой... И на шутку это не было похоже...

Я надеялась, что ослышалась, но нет. Пока меня вели в неизвестном направлении, жуткие слова дяди продолжались.

— Если запереть тебя там, где никто не знает, никто не сможет отобрать тебя у меня.

Может, дядя сегодня тоже устал из-за того, что приходилось оглядываться на окружающих?

— Это не единственное преимущество. Тогда в твоем мире буду только я...

— В моем мире уже только вы, дядя.

— И любить тебе останется некого, кроме меня.

— Я и так люблю только дядю.

— Ха...

Почему он усмехается? Его лицо исказилось так, словно он сейчас заплачет. Хотя луна спряталась за облаками, и я не могла доверять своим глазам.

Зато я отчетливо почувствовала, как хватка на запястье на мгновение ослабла. Я подумала, что он сейчас отпустит, но внезапно хватка стала еще жестче.

— Как тебе?

Дядя, стащив Жизель вниз по лестнице, вдруг остановился и спросил. Жизель, смотревшая под ноги, чтобы не упасть, только тогда подняла голову и посмотрела туда, куда указывал взгляд дяди.

— Может, запереть тебя там?

Посреди озера, гладкого как серебряное зеркало, возвышалось бледное строение.

Павильон Наяд.

Здание, которое обычно выглядело как священный древний храм, сейчас казалось зловещим, словно гробница, сложенная из иссохших костей.

— Никто не сможет прийти спасти тебя, и ты не сможешь сбежать.

Очевидно, так показалось из-за дяди.

— К тому же это твое любимое место. Ну как? Тебе нравится?

— Дядя.

Наивная и оттого жуткая улыбка получилась ласковой, и от этого Жизель стало ещё страшнее.

— Это не смешно.

Такие шутки вызывали лишь неприятные чувства. Дядя, образец джентльмена, должен знать это лучше всех.

— Вы сами на себя не похожи.

Жизель смотрела на мужчину, стоящего в голубоватом свете. Хоть она и знала, что это грубо, но не могла отделаться от мысли, что он похож на сумасшедшего.

Говорят, лунный свет сводит с ума...

Но винить луну было нельзя — сегодня её свет был слишком тусклым.

— Так тебе не нравится?

Жизель кивнула в сторону бледного здания за спиной мужчины, по лицу которого всё еще нельзя было понять, смеется он или плачет.

— Вы ведь принесли сегодня мастер-ключ?

В самом центре крестообразного павильона располагался круглый зал. Стоило открыть стеклянные двери ключом и войти в просторный холл, как взгляд первым делом приковывал к себе рояль.

Лунный свет, льющийся через круглое окно в центре купола, освещал рояль. Словно сцену, ожидающую выхода главного героя в круг света прожекторов.

Атмосфера подходила для лунной феи, играющей ноктюрн в таинственном сиянии, но из-за дяди первой в голову приходила мысль о призраке с глубокой обидой, играющем печальный и скорбный похоронный марш.

— Если вы снова скажете что-то жуткое, я правда уйду.

Видимо, угроза подействовала. Дядя, с той же улыбкой на губах, собирался что-то сказать. Предчувствуя очередные слова, от которых мурашки по коже, Жизель обиженно выпятила губы. В этот момент его взгляд изменился.

Чмок.

Рот, открывшийся было для странных слов, лишь украл поцелуй с губ Жизель и снова закрылся. Боясь, что он снова начнет, Жизель поспешно потянула его за собой в свет лунного прожектора.

— Прошло уже четыре года.

Она провела рукой по крышке клавиатуры белого рояля. Пыли не было. Видимо, даже в этом уединенном месте, куда хозяин давно не заглядывал, регулярно проводилась уборка.

Щелк.

Жизель открыла крышку и посмотрела на стеклянные двери. Сквозь завесу глицинии, свисавшей над входом в галерею, виднелся особняк с погашенными огнями, маленький, как ноготь.

Пальцы, ласкавшие гладкие клавиши, нажали с силой. Сначала один. Затем два, потом три, и наконец арпеджио. Звук становился всё отчетливее. В конце концов, ноты, перелившись через край корпуса рояля и рассыпавшись по мраморному полу, взмыли к потолку.

Даже когда она убрала руки с клавиш, в ушах еще некоторое время звенело. Огни в особняке не зажглись, даже когда эхо, бродившее по залу, рассеялось. Но на всякий случай она решила играть, не поднимая крышку рояля, и села на банкетку.

На этот раз она пробежалась пальцами от края до края клавиатуры, чередуя мажор и минор. Звук лился так же плавно, как и движения. Похоже, о настройке тоже не забывали.

Теперь нужно было размять руки. Она начала играть этюд, в котором была уверена больше всего, и дядя, наблюдавший за Жизель, прислонившись к изогнутому корпусу рояля, пробормотал себе под нос:

— Точно... Ты любишь играть на пианино.

— Дядя тоже любит. Давайте сыграем вместе.

Жизель чуть подвинулась вправо, освобождая место на банкетке. Но дядя не подошел. В его взгляде, устремленном на клавиши, читалось смущение.

— Что такое?

— Я не играл с тех пор.

Это значило, что он не играл со времен того, как ушел на войну. А ведь дядя играл настолько превосходно, что родственники говорили: не стань он военным, стал бы пианистом.

— Начнете — и вспомните.

Только после того, как она похлопала по месту рядом, приглашая его, дядя сел рядом с Жизель. О чем он так глубоко задумался? Он лишь смотрел на клавиши растерянным взглядом.

Даже положив руки на клавиши, он сидел неподвижно, лишь глаза бегали по черно-белому ряду. В тот момент, когда его кадык дернулся, словно он сглотнул, палец, до этого не шевелившийся, нажал на клавишу.

После этого все десять пальцев начали медленно ощупывать клавиши. Когда спокойная мелодия перешла за третий такт, Жизель узнала произведение.

— Соната Бернарди номер три, вторая часть.

Это была пьеса, за которую её вечно ругали, потому что она, по своей нетерпеливой натуре, играла быстро, хотя нужно было медленно.

— Жизель Бишоп, медленно! Какую часть этого слова ты не поняла? С самого начала. Не перейдешь к следующей странице, пока не исправишь.

Жизель училась игре на пианино у дяди. Разумеется, по-армейски.

В середине мелодия сменилась. На этот раз пьеса была быстрее.

— От такого пианино не сломается. Может, возьмешь молоток вместо пальцев?

Ей стало неловко, когда всплыло воспоминание о том, как она от спешки играла не «быстро», а «сильно». Дядя, хотя и не садился за инструмент четыре года, демонстрировал исполнение, достойное учебника: «быстро, но деликатно».

То, что обычно гладкий лоб дяди морщился только во время уроков пианино, явно было не потому, что ученица была бездарна, а потому, что учитель был гением.

Мелодия снова сменилась. Теперь в движениях его рук не было колебаний. Две руки, мгновенно вернувшие прежнее мастерство, безбоязненно скользили по клавишам.

У дяди были руки, рожденные для игры на пианино. Большие ладони, легко охватывающие интервал в тринадцать ступеней, и десять длинных, прямых пальцев, которые к тому же были гибкими.

Изящные руки.

Кожа чистая, кончики пальцев аккуратные. В стиле дяди. Даже то, что суставы слегка выступали, придавая рукам мужественность, тоже было очень в его стиле. Жизель тайком любовалась руками, словно вобравшими в себя всё очарование Эдвина Экклстона, и сердце её трепетало.

Игра на пианино — единственная ситуация, когда можно вдоволь любоваться этими руками, не вызывая подозрений во влюбленности. Поэтому Жизель часто упрашивала его сыграть.

Наблюдая за ним как завороженная, она порой забывала скрывать чувства, и её взгляд переходил на его лицо. Но сегодня, нет, с сегодняшнего дня, можно любоваться лицом дяди сколько душе угодно, не опасаясь.

Выражение его лица обычно менялось в зависимости от пьесы, но сейчас оно оставалось неизменным, что бы он ни играл. Не свойственное дяде, который всегда невозмутим, растерянное лицо.

— Удивительно.

— Говорят же, тело помнит.

Он кивнул и продолжил пробовать разные отрывки. Сложность техники постепенно возрастала. Невероятно, что это игра человека, который не прикасался к пианино целых четыре года. Жизель не могла не восхищаться.

— Вау... Сегодня вы сможете сыграть даже сложную вещь.

Пальцы, виртуозно бегавшие по клавишам, внезапно остановились. Он спросил озадаченную Жизель:

— Какую?

Услышав, что он принимает заявки, Жизель с нетерпением попросила пьесу, известную своей сложностью. Дядя на мгновение задумался, глядя на клавиши, а затем покачал головой. Не потому, что не умел играть.

— Ты же хотела сыграть вместе?

Несмотря на то, что из-за безжалостного инструктора ей не раз и не два хотелось разбить пианино, она упорно училась, потому что мечтой Жизель было сыграть на пианино рядом с дядей.

Мелодия, которая становится совершенной только тогда, когда двое синхронизируют ритмы своих тел. Разве это не так же романтично, как поцелуй?

Жизель с радостью положила руки на клавиши. Щеки, когда она называла произведение, залились румянцем, как розы.

— Тогда «Вальс влюбленных».

Выбор был очевиден. Не потому, что пьес для игры в четыре руки мало. А потому, что это единственная вещь, которую она хотела сыграть с дядей.

Я думала, что дядя сейчас поддразнит, спросив, уж не потому ли я так часто просила сыграть «Вальс влюбленных», что хотела стать его возлюбленной. Но он лишь молча посмотрел на клавиши и без слов поставил палец на первую ноту.

— Раз, два.

Под счет Жизель четыре руки начали двигаться в унисон. С дядей метроном не нужен. Жизель подстраивала свой ритм под его.

После первого такта игра вошла в колею, и дальше пальцы сами собой прыгали по клавишам, не требуя осознанных усилий.

Появилась возможность, играя, любоваться руками дяди. Хотя ритм был один, мне приходилось суетливо бегать по клавишам, в то время как его пальцы, словно лебеди на гладкой воде, исполняли множество нот без лишних движений. Сколько ни смотри, всё равно удивительно.

В танце дядя такой же. Жизель суетится, а он спокоен. Он вел её лаконичными шагами и плавными движениями, без чего-либо лишнего.

Наконец-то звучит вальс, но танцоров нет. Две пары рук заменяли их, скользя по клавишам то пышно, то грациозно, следуя за легкой мелодией.

«Вальс влюбленных» — это сам по себе вальс, но название он получил потому, что четыре руки двигаются по клавишам так, словно танцуют вальс в парах.

Словно скользя по паркету, руки двигались вверх по клавишам, касаясь друг друга. Когда её руки перекрещивались с руками дяди, она чувствовала восторг, похожий на тот, что испытываешь при выполнении сложных шагов с перекрещенными руками.

Пальцы дяди начали выводить низкую мелодию, сдержанно, как подобает джентльмену, а Жизель энергично взлетала и опускалась по этой мелодии с яркими аккордами. Словно она кружилась, кружилась и снова кружилась, держась за руку дяди, и подол её платья взлетал, как крылья.

Левая рука Жизель устремилась вниз к нему, словно бросаясь, чтобы украсть поцелуй. Прямо перед тем, как руки соприкоснулись, правая рука дяди ударила по клавишам, подскочила, перепрыгнула через руку Жизель и мягко приземлилась перед ней.

Как можно так идеально совпадать?

Восхищение вспыхивало каждый раз, когда их руки скрещивались на клавишах, в точности воссоздавая указания из нот в голове. Они переплетали звуки, словно собирали пазл, и смотрели друг другу в глаза.

Увидев улыбку Жизель, дядя улыбнулся. От этого Жизель засияла еще ярче. И эта улыбка становилась всё шире с каждой секундой.

Они не могли оторвать друг от друга глаз, поэтому дальше играли, не глядя на клавиши. Благодаря тому, что руки, хорошо знающие расположение клавиш и ноты, сами находили нужные места, они не ошиблись ни в одной ноте, а может, и ошиблись, но не услышали. Ведь сейчас уши Жизель были заняты звуком её бьющегося сердца.

Тем временем настал такт, когда рука дяди должна была вернуться на свое место. Даже в этот момент Жизель, плененная его взглядом, вздрогнула и опустила глаза на клавиши. Прямо перед её глазами твердая ладонь, а за ней и длинные пальцы скользнули по тыльной стороне руки Жизель и вернулись на место.

Из-за этого она пропустила одну ноту. Дядя, заставивший Жизель остановиться, не стал ждать и ушел вперед. Жизель поспешно бросилась вдогонку, нагоняя его игру.

Как только она вернула душевное равновесие, всё её внимание сосредоточилось на тыльной стороне ладони, которая всё еще горела. Может, это иллюзия, но мелодия, которая еще недавно была благородной, вдруг стала тягучей и зазвучала чувственно.

То, что локти стали соприкасаться чаще — тоже иллюзия?

Она беспричинно занервничала и, облизнув пересохшие губы кончиком языка, увидела, как правая рука дяди агрессивно ринулась в сторону Жизель. Когда она, словно убегая, взбежала по клавишам, сердце заколотилось так, будто она действительно бежала.

Тяжело дыша и стараясь попадать в такт с дядей, она вдруг подумала, что вальс — это не единственное, что становится совершенным, только когда двое синхронизируют ритмы своих тел.

Секс.

Словно она занимается сексом с дядей прямо на клавишах.

С этого момента поверх изысканной мелодии пианино в голове Жизель наложилась записанная там первобытная и непристойная «музыка». Стоны, становившиеся всё громче под бодрый ритм пианино, и скрип кровати, становящийся всё сильнее. Она думала, что это будет диссонанс, но звуки слились так естественно, словно композитор тщательно продумал этот ансамбль, что это даже смутило её.

Когда настал черед высоких нот аккомпанировать, а низких — демонстрировать технику, она смутилась еще больше. Казалось, мелодия дяди забирается на неё сверху. Лицо вспыхнуло от мысли, что сейчас, двигая пальцами в такт с дядей, она ничем не отличается от себя вчерашней, когда двигала бедрами в такт его скорости.

Очевидно, это были не только мои мысли. Тяжелое дыхание, вырывающееся сквозь пересохшие губы, и сильно вздымающаяся грудь — всё это можно было бы списать на мои иллюзии. Но тот горячий взгляд, липко приставший к лицу Жизель… Я не могла отрицать, что видела такой же вчера в постели.

Пьеса начала стремительно приближаться к кульминации. Теперь она прекрасно понимала, почему состояние наивысшего сексуального удовольствия называют кульминацией.

По телу Жизель, несущемуся к пику, пробежали мурашки и леденящая дрожь. Как вчера вечером, прямо перед оргазмом.

Казалось, сердце сейчас разорвется. И не потому, что игра становилась всё более неистовой. А потому, что пьеса скоро закончится.

Самый символичный момент этого танца, где двое должны согласовать движения рук, находится в финале. Указание в последнем такте заставило сердце Жизель биться чаще.

Дядя всегда пропускал последний такт. Из-за этого «Вальс влюбленных», сыгранный с ним, до сегодняшнего дня оставался незавершенным.

Но, может быть, в этот раз…

Осталось всего два такта. Сердце готово было выпрыгнуть изо рта, поэтому я сильно прикусила нижнюю губу и сосредоточила всё внимание на том, чтобы не упустить ритм дяди.

Наконец, мелодия, сплетаемая ими двоими, достигла последней ноты, украсив финал великолепным аккордом. Но оставался еще последний такт.

Поцелуй.

В трепете, где невозможно было отличить эхо музыки от биения собственного сердца, Жизель облизнула кончиком языка пересохшие губы. Рука дяди отрывается от клавиш. Куда теперь пойдет эта рука? Стук сердца ускорился.

В тот момент, когда она медленно поворачивала голову к нему, рука зарылась в её волосы и обхватила затылок Жизель. Страстно. Казалось, так и было написано в партитуре её сердца.

Лицо дяди наклоняется и приближается к ней. Губы касаются без колебаний. Накладываются друг на друга. Смыкаются. Это был поцелуй. Исторический момент, когда они с дядей завершили «Вальс влюбленных».

Взрывообразно. Разве есть такой музыкальный термин? Жизель была уверена, что если бы её сердце было литаврами, они бы уже давно порвались.

Так сбылась еще одна мечта, которую она хранила с тринадцати лет. Она была настолько счастлива, что ей казалось, она с улыбкой справится даже с десятью миссис Сандерс.

— Впервые мне так весело.

Дядя выглядел таким же счастливым, как и Жизель, и это радовало её вдвойне. Ему было мало просто обнимать Жизель до хруста костей и осыпать поцелуями — он еще и без устали шептал ей на ухо слова любви.

Словно другой человек по сравнению с днем.

— Дядя.

— Ха-а, м?

— Нельзя ли и днем любить меня так же, как сейчас? Когда никто не видит, ведь можно.

— Я взял тебя за руку. И нас чуть не поймали.

С этим не поспоришь, но ей было что сказать.

— Здесь слишком много глаз. Нельзя ли нам завтра же вернуться в Ричмонд?

Сама умоляла поехать в Темплтон, а теперь умоляет скорее уехать.

— Хорошо, как скажешь.

Но он не стал упрекать Жизель за капризы. Значит, дядя чувствует то же самое.

— Раз ты ходишь, всем своим видом показывая, что влюблена, то разоблачение — лишь вопрос времени.

Сердце ухнуло. То, что дядя беспокоится о том же, — это нормально, но то, что источником беспокойства является Жизель, — нет.

— Нас еще не раскрыли. И впредь не раскроют. Я просто хочу быть осторожнее на всякий случай. Миссис Сандерс тоже не знала о нас.

Попытка успокоить его, вытаскивая наружу даже то, о чем не спрашивали, лишь выдавала мою собственную тревогу. Мужчина, молча наблюдавший за мной, казалось, видел эту тревогу насквозь. И это не было иллюзией.

— Я понял, чего ты испугалась на вишневой аллее.

— Что?..

— Того, что я тебя брошу.

Днем он всё время спрашивал, и я думала, что он не знает, но дядя, оказывается, знал. Голова Жизель опустела, словно её раздели догола. Она не смогла скрыть страх, и лицо её скривилось в плаксивой гримасе, которую она не могла сдержать.

— Жизель, с чего бы мне тебя бросать?

Только тогда на лице, готовом вот-вот разрыдаться, проступила улыбка. Даже если это пустые слова, она была благодарна. Но слова дяди на этом не закончились.

— Я хочу сделать тебя своей на всю жизнь и держать рядом.

Как сделать так, чтобы нельзя было бросить? Как сделать так, чтобы ты не смогла от меня сбежать? То, что она так сильно его хочет, — это счастье, но его бормотание становилось всё более жутким и несвойственным дяде, и от места на предплечье, где он её держал, поползли мурашки.

— Давай поженимся?

Она услышала слова, наименее свойственные дяде.

— Что?

Жизель переспросила, думая, что ослышалась.

— Давай поженимся.

Ответ был тем же. На этот раз в конце не было вопросительного знака. Это была точка, полная уверенности.

— Тогда я не смогу тебя бросить, и ты не сможешь уйти. Разве брак не для этого?

Говоря о браке с Жизель, следовало бы быть осторожным, но дядя выглядит радостным, как ребенок.

Неужели это шутка? Он ведь должен знать, что это шутка, над которой я никогда не смогу посмеяться.

Когда Жизель не улыбнулась, улыбка исчезла и с лица дяди. Его лицо помрачнело, а зрачки задрожали.

Почему у него такое лицо?..

Это не было лицо человека, сожалеющего о жестокой шутке, и не смущение от того, что Жизель не рассмеялась.

— Не хочешь?

Тревога. На лице мужчины читался страх, что ему откажут.

— Вы серьезно?..

— Отвечай на мой вопрос. Я спросил, не хочешь ли ты.

Удивительно, но он всерьез намеревался жениться на Жизель.

— Нет, хочу!

Жизель поспешила выразить свои искренние чувства, но это не означало, что она принимает предложение.

— Хочу, но как я посмею стать герцогиней? Я не аристократка, а родом из семьи розелианских фермеров.

Причин для отказа было гораздо больше, но и этого достаточно. Я была даже странно благодарна своему низкому происхождению за то, что мне не пришлось продолжать унизительное самоуничижение и еще больше ранить мою и без того уязвленную гордость.

В этом мире деньги и способности могут всё. Но есть одна вещь, которую нельзя купить ни за деньги, ни за талант.

Происхождение.

Даже презираемый розелианец имеет свободу стать бизнесменом или врачом, но он не может стать королевой или знатной дамой.

— И что с того?

Дядя должен знать это лучше всех…

— Жизель, я могу сделать тебя герцогиней. Если только ты меня любишь.

Это не было пустой болтовней. Юридически, если совершеннолетние стороны согласны, брак возможен с кем угодно, независимо от статуса.

К тому же, в законе о наследовании нет ограничений, лишающих прав наследования или титула в случае брака с не-аристократом. Закон не запрещает браки между аристократами и арендаторами.

И всё же у аристократов есть причины не вступать в брак с теми, кто ниже их по положению.

В замкнутом аристократическом обществе мезальянс по-прежнему подвергался осуждению. Ведь смешивание благородной крови с примесями снижает её ценность. Кроме того, аристократы считали унизительным делить свои привилегии с «нижними», которые должны им служить, вроде горничных или лечащих врачей.

Говорят, случались браки ради любви или денег с простолюдинами, если речь шла об очень незначительном роде без титула и известности, чье имя ни о чем не говорило народу.

Но если даже о них сплетничали, то что уж говорить о герцогах Экклстонах, бывшей правящей семье, находящейся в самом центре высшего света?

Титул герцогини Экклстон был столь же символичен, как титул королевы или принца-консорта, и обладал реальным авторитетом и влиянием. Настолько, что большинство тех, кто занимал это место в прошлом, были принцессами других стран или герцогств.

Мать дяди подвергалась скрытому пренебрежению в семье за то, что была герцогиней Экклстон самого низкого происхождения в истории рода, хотя она была старшей дочерью в старинном графском роду.

И на это место вы хотите посадить дочь инородных крестьян, в чьих жилах неизвестно чья кровь течет?

Сколько же пересудов было даже по поводу того, что дядя стал опекуном Жизель, что в глазах аристократов было всего лишь благотворительностью. А если он сделает Жизель хозяйкой рода? Весь континент может перевернуться вверх дном.

Дядя подвергнется остракизму со стороны других аристократов и осуждению внутри семьи за то, что запятнал честь рода. Если его исключат из элиты аристократии, ущерб для рода и самого дяди будет несомненным.

За то, что он взял сироту, вырастил её, а когда она стала взрослой, сделал своей женой, дядю прозовут «Кобелем из рода Экклстонов». Жизель понимала: то, что для неё — прекрасная любовь, в глазах других — грязное распутство.

Без дяди Жизель — нищая, у которой ничего нет. Если она сможет быть с ним, она готова отдать своё тело, ей нечего терять. Поэтому она сможет вытерпеть любые упреки, даже если в неё будут кидать камнями.

Но не дядя.

Человеком, который потеряет больше всех из-за этой любви, был тот, у кого было больше всего — дядя.

— Дядя, вы действительно не против жениться на мне? Вы серьезно обдумали это?

Я спрашивала взрослого, который был намного старше меня, с беспокойством, словно он был ребенком.

— Какая разница. Если я женюсь на тебе, значит, женюсь.

Она не могла поверить, что вывод после серьезных раздумий может быть таким легкомысленным.

— Мне нужно лишь, чтобы ты была моей.

Дядя — человек, который не бросает слов на ветер. И не импульсивный человек. И уж точно не тот, кто играет чужими чувствами. Она гордилась тем, что знает это лучше всех, но сейчас начала сомневаться, не стоит ли сдать эту гордость обратно.

— Дядя, я ведь не сплю? Это не проверка? Я правда могу принять предложение?

— Если не веришь, может, мне завтра сделать официальное предложение на глазах у всех? Тогда уже нельзя будет пойти на попятную.

Даже официальное предложение? Теперь Жизель не могла не поверить в его искренность.

— Н-нет, я тоже хочу выйти за вас замуж хоть сейчас, но пока это затруднительно.

От мысли, что уже завтра весь континент встанет на уши, у неё потемнело в глазах. Предложение руки и сердца сразу, как только она стала взрослой, словно он только этого и ждал. За это их будут грызть еще яростнее.

— Вы не могли бы подождать хотя бы до моего окончания университета?

Тогда, по крайней мере, упреков в том, что «вырастил, чтобы сделать невестой, как только повзрослеет», будет меньше. За это время Жизель сможет накопить знания и навыки, необходимые жене и герцогине. Она хотела предстать перед людьми, когда займет положение, которое, пусть и никогда не сделает её достойной титула герцогини, по крайней мере, не позволит называть её пиявкой.

— Я не могу долго ждать.

Конечно, учитывая положение дяди, это была эгоистичная просьба. Место герцогини пустовало слишком долго. К тому же он сейчас в брачном возрасте и наверняка испытывает давление окружающих, требующих скорее жениться. Просить его оставаться холостяком еще четыре года и отвергать продолжающиеся предложения о браке — конечно, это затруднительно.

— Если не хочешь, чтобы другие узнали, может, поженимся тайно?

Но дядя просто не мог долго ждать, потому что хотел стать мужем Жизель хотя бы днем раньше.

Он настолько меня любит…

Жизель тоже больше не колебалась.

— Хорошо. Давайте поженимся.

Тайная свадьба. Безрассудно. Безрассудно романтично. И раз уж это дядя, человек, который не совершает безрассудных ошибок, можно довериться ему и броситься в омут с головой.

— Проведем здесь?

С этого момента они начали импровизированно планировать тайную свадьбу. Решили тайно привести сюда священника, умеющего держать язык за зубами, чтобы провести церемонию только для двоих, и обсуждали детали.

— Что еще должно быть на свадьбе? Кольца. Носить я их не смогу, но они обязательно должны быть. Оденемся как обычно, чтобы не привлекать внимания, букет сделаем из цветов в саду… И еще… ах, свадебный марш.

Музыкантов привести нельзя, так что придется обойтись без него? Ничего не поделаешь, но ей было жаль, поэтому она замялась, не решаясь сказать.

— Свадебный марш?

Дядя тоже молча задумался, глядя на клавиши, и она подумала, что он размышляет о том же…

— Ах…

Внезапно он подхватил сидевшую рядом Жизель и усадил к себе на колени. Аккуратно откинув её волосы, спускавшиеся ниже лопаток, на одно плечо, он уткнулся лицом в открывшуюся шею. Пока она, смеясь от щекотки, сжималась, руки дяди легли на клавиши и начали играть.

Он ведь не видит клавиш. Жизель с недоумением наблюдала за пальцами, которые нажимали одну и ту же ноту, а затем без колебаний переходили к следующей, и вскоре её глаза широко распахнулись.

— Это…

— Свадебный марш.

Нахлынувшее волнение готово было перелиться через край глаз. Свадебный марш, который жених играет для невесты, не имеющей возможности пройти под эту музыку на церемонии.

Дядя женится на мне.

Только теперь пришло осознание. Жизель наконец смогла отпустить тревоги и в полной мере насладиться радостью, которую откладывала.

Нет, на самом деле, я всё еще не до конца осознавала. Разве брак — это не то, о чем я даже мечтать не смела? Настолько нереально, что я радовалась не тому, что дядя женится на мне, а тому, что он не женится на другой.

Неужели такое счастье случается со мной каждый день? Словно ложь.

Но, оглядываясь назад, так было не только сейчас, а каждый момент. С того момента, как она встретила дядю, Жизель жила жизнью, похожей на ложь.

Видимо, удача на моей стороне. Нет, дядя — моя удача.

Хотелось обнять свою удачу и осыпать благодарными поцелуями. Но, с другой стороны, я не хотела, чтобы игра, заранее знаменующая нашу свадьбу, прервалась на середине.

Слушая музыку, я сердцем поняла, почему эта мелодия стала неотъемлемым символом свадеб. Она была переполнена надеждой и энергией. В ней бурлила уверенность, что даже на тернистом пути, раскинувшемся передо мной, смогут расцвести розы. Разве не говорят, что для того, чтобы заполучить прекрасную розу, нужно уколоться о шипы и пролить кровь?

Со мной все будет хорошо. Если я с дядей, всё будет хорошо.

Руки дяди постепенно смещались к центру, словно обнимая Жизель, пока он продолжал играть. На руках, с силой ударяющих по клавишам, вздулись вены. Жизель, словно завороженная, провела кончиком указательного пальца по тыльной стороне его ладони.

Когда она любовалась тем, как дядя играет на пианино, её часто мучило желание прикоснуться к этим рукам с отчетливо проступающими крупными жилами. С сегодняшнего дня можно не сдерживаться.

— Ха-а...

Несмотря на робкое вмешательство Жизель, игра не сбилась, но дыхание, падающее ей на шею, стало прерывистым. И всё же дядя не пропустил ни одной ноты, ни одного такта, поэтому она не остановилась. На этот раз она накрыла его руку своей и рассмеялась от того, какой крошечной кажется её ладонь.

В этот момент дядя перестал играть.

— Я не буду мешать. Пожалуйста, играйте дальше.

Она поспешно убирала руку, но большая ладонь догнала и перехватила её. Дядя положил руку Жизель на клавиши вместо своей и спросил:

— Ты ведь тоже умеешь играть?

— Да, умею, но...

— Брак — это дело двоих, так что остальное доигрывай ты.

Брак — дело двоих. От этих слов исчезло разочарование от того, что игра дяди прервалась. Ведь завершить свадебный марш вместе — это так романтично. Жизель продолжила играть с того такта, где он остановился.

— Ах, хм, щекотно...

Как только она начала, сразу сбилась с ритма. Это всё из-за губ, которые липко трогали шею Жизель.

Чмок.

А потом и вовсе начали кусать и сосать кожу. Вздрогнув, я подумала о том, что завтра нельзя забыть повязать шарф на шею, и нажала не ту клавишу.

Как дядя умудрялся не делать ни одной ошибки?

Можно было поклясться, что ему было вовсе не всё равно, когда Жизель трогала его руки. Потому что под ягодицами Жизель набухало нечто твердое, похожее на кулак.

Ах...

Это нечто под ягодицами внезапно дернулось, подбрасывая Жизель вверх. Вздрогнув, она снова сбилась с такта. Она изо всех сил старалась двигать пальцами, чтобы завершить романтичную игру, но голову всё больше заполняли пошлые мысли, и она начала забывать ноты.

Глаза, которые должны были следить за клавишами, следили за двумя руками, неторопливо двигавшимися под её. Она наблюдала, как дядя расстегивает запонку на левом запястье и закатывает рукав.

Зачем вы закатываете...

Она напряженно и неуверенно нажимала на клавиши, а он тем временем начал расстегивать и закатывать правый рукав. Татуировка на внутренней стороне левой руки, пересекавшей её поле зрения, приковала взгляд Жизель.

Четырехлистный клевер.

Военные часто делали татуировки, чтобы похвастаться своей доблестью и мужественностью, но дядя был исключением. Он говорил, что никогда не делал их и не собирается.

Она никогда не спрашивала причину, но, зная его исключительную чувствительность к эстетике и то, что он считает выставление желаний напоказ уродством, можно было легко догадаться.

То, что такой дядя изменил свое мнение, было из-за Жизель.

— Не волнуйся. С этого момента четырехлистный клевер Жизель будет защищать дядю.

Четыре года назад, когда ему предстояло отправиться на войну, он сделал это, чтобы утешить Жизель, которая боялась, что он больше не вернется.

Прошло четыре года, и четырехлистный клевер, как и вытатуированное рядом её имя, довольно сильно потускнели.

Жизель... Бишоп...

Тем не менее, имя всё еще можно было прочитать без труда. И прочитать можно было не только её имя.

А это что?

Между татуировкой клевера и запястьем, на внутренней стороне предплечья, переплеталось множество длинных тонких следов. На самом деле я заметила их еще вчера вечером, но тогда меня так трясло, что не было возможности рассмотреть их подробно.

Я прекратила игру, которая уже превратилась в хаос, и стала внимательно разглядывать шрамы, похожие на царапины от чего-то острого. Хотя они давно зажили и побледнели, я забеспокоилась. Казалось, что это не случайные царапины, а нанесенные намеренно.

Неужели следы пыток?

Это были очень странные и своеобразные следы. Они не были нанесены с равными интервалами, и форма у всех была разная. Никакой системы.

Ай?..

Системы нет, но смысл проглядывает. Среди беспорядочно переплетенных линий Жизель прочитала одно слово.

Это же буквы?

Сначала она подумала, что ей показалось, но когда увидела следующее слово, сомнений не осталось.

— Не трогай, ай!

Только я подумала, что если прочту еще немного, то смогу понять фразу целиком, как колени, внезапно проникшие между моих ног, широко раздвинулись. Ноги Жизель тоже раздвинулись, и она, потеряв равновесие, качнулась вперед.

Бам.

Я рефлекторно оперлась на клавиши. Раздавшийся грохот оглушил меня.

— А, ах, дядя, м-м, подождите...

К гулкому эху пианино примешались тонкий стон и мольба. Потому что две руки, проникшие под юбку, пока Жизель теряла равновесие, тут же вторглись в трусики.

Пальцы, вошедшие с обеих сторон, раздвинули прижатую плоть и начали теребить то, что пряталось внутри, вверх-вниз. Я предчувствовала, что он собирается трогать меня, еще когда он закатывал рукава, но стимуляция превзошла ожидания.

Жизель попыталась сжать ноги, как вчера вечером, когда еще не знала этого тайного удовольствия, но ничего не вышло. Я изо всех сил пыталась убрать руку, занявшую место между моих ног, хватая его за запястье. Дядя не только не шелохнулся, но и без колебаний протолкнул один палец внутрь Жизель.

Шлеп.

— Ха-а!

— Ты же просила потрогать?

— Я, когда я... М-м, я не просила трогать там.

— А где тогда трогать?

— А, м-м, я не о том...

Палец, который уже хлюпал, помешивая влажную плоть так, что звук соприкосновения тел был непристойно громким, вдруг выскользнул и пополз вверх по расщелине. Предчувствуя, к чему он прикоснется, Жизель вся сжалась, но это было бесполезно. Клитор уже был извлечен наружу и зажат между двумя пальцами дяди.

— Дядя, ах!

— Здесь?

Кончик пальца лишь коснулся выпуклого бугорка, но пронзительное ощущение пробило её насквозь, заставив содрогнуться. Она снова потеряла равновесие и оперлась на клавиши.

Бам!

Каждый раз, когда беззвучная молния ударяла в тело Жизель, следом раздавался громовой раскат. Вскоре болезненные стоны и отчаянное дыхание наложились на диссонанс пианино.

— А-а, м-м... Дядя, подождите, ха!

Дядя катал клитор, и ей было трудно даже дышать, не то что говорить, поэтому она не могла спросить, что вытатуировано у него на предплечье.

— Намокаешь быстрее, чем вчера. Уже нравится?

— М-м, а, а-а, ах...

А когда внутрь проникли уже два пальца, она забыла и о желании спросить, и даже о тех странных шрамах.

— Ты ведь тоже весь день ждала этого момента? Разве нет?

Словно человек, который действительно весь день ждал только этого мига, я не могла думать ни о чем, кроме оргазма. Сейчас ничто не имело значения, кроме наслаждения, которое вызывали руки дяди, ласкающие мое тело.

— Не останавливайся. Продолжай, ах, еще разок, ах...

Жизель начала умолять его трогать её так же, как умоляла сыграть. Безудержно. Деликатно. Точно. Энергично. Руки, которые били по клавишам, теперь играли между ног женщины. Тело Жизель стало инструментом, издающим звуки под движениями рук музыканта.

Хлюп-хлюп, чмок.

Звуки трения пальцев о плоть были слишком влажными, громкими и откровенными, оглашая холл и заставляя лицо гореть.

— Ха-а...

Инструмент начал издавать совсем другие звуки, следуя за вариациями музыканта. Когда большой палец, на мгновение оторвавшийся от клитора, снова прилип к нему, к стону примешался гнусавый звук. Когда он начал тереть, голос мелко задрожал.

Что же я за инструмент?

Непонятно. Я никогда не слышала об инструменте, у которого из верхнего и нижнего отверстий одновременно вырываются разные звуки.

— Ах-х, а! Ах, что же делать...

По крайней мере, я знала, что нет инструмента, который плачет, содрогаясь всем телом, по мере приближения к кульминации.

— Дядя, м-м, я сейчас кончу.

Когда эта импровизация достигнет пика, решает не музыкант, а инструмент.

Быстрее, еще быстрее.

Следуя указаниям инструмента, руки музыканта ускоряются. Женское тело, стремительно взбирающееся на вершину, издавало всё более громкие звуки, непрерывно исторгая непристойные аккорды.

— М-м, м, а, а-а, а-а!

Пронзительное ощущение, подобно звуковой волне, снова и снова прокатывалось по всему телу. Там, где проходила волна, все волоски вставали дыбом, и одновременно по мокрой от пота коже бежали леденящие мурашки. Предвестник оргазма ничем не отличался от трепета, который испытываешь, слушая божественную игру.

— Ты сильно сжимаешь палец и дрожишь. Сейчас кончишь.

— Ах, хы, а-а-ах, ха-а…

Освоить мое тело в совершенстве всего за одну ночь. Это было так похоже на него — мужчину, который точно ударяет по клавишам фортепиано, не глядя на них, спустя четыре года. Ориентируясь лишь на звуки, исходящие от тела Жизель, и ощущения на кончиках пальцев, он деликатно и умело нажимал на клавиши эрогенных зон, безошибочно ведя к кульминации.

Чвяк!

Два кончика пальцев, глубоко погрузившиеся в плоть, словно по клавишам, часто ударяли где-то по стенке влагалища.

— Ха-а-ах!

Жизель, словно хорошо настроенный инструмент, взяла высокую ноту предопределенного пика наслаждения.

Даже когда эхо оргазма, разносившееся по залу, утихло, дрожь в теле не унималась. Пальцы дяди всё еще были глубоко внутри нее, медленно раздувая огонь, чтобы жар не остыл.

— Ха-а, хып…

На губы, приоткрытые в попытке отдышаться, опустились его губы. Язык ласкал нежную слизистую в том же ритме, что и пальцы внутри живота. Жизель доверила дяде всё свое тело и с каждой секундой всё больше пьянела от даруемого им экстаза.

Я счастлива. Так счастлива, что кажется, сейчас умру.

Взорвавшееся внутри удовольствие смело все тревоги и бремя, мучившие Жизель весь день. Осталось лишь счастье от того, что любовь с дядей свершилась. Она настолько опьянела от счастья, что разум оцепенел, порождая нереалистичные мысли.

Всё будет хорошо.

Тернистый путь, расстилающийся перед дядей и мной, не причинит боли. Нет, может быть, никакого тернистого пути и вовсе нет.

Дядя ведь любит меня.

Если его любовь будет со мной, как сейчас, я буду только счастлива.

Веки дяди, томно прикрытые во время поцелуя, поднялись, и он начал пристально вглядываться в глаза Жизель. Вскоре губы, соприкасающиеся с губами Жизель, изогнулись в длинную дугу.

Хотя было ясно, что он уже прочитал в ее взгляде чувства, которые она хотела передать, она не могла не выразить их словами.

— Я люблю вас...

В этот миг в глазах дяди начал пробиваться восторг, но...

— Дядя.

В тот момент, когда Жизель по привычке обратилась к нему, завершая признание, нахлынувший восторг почему-то мгновенно испарился.

— Не называй меня дядей.

Жизель и сама весь день думала о том, что «Дядя» — неподходящее обращение для любовников.

— Тогда как мне вас называть? По имени?

— Эдвин?

— Да, если вы этого хотите.

Хотя огромная разница в статусе и возрасте мешала называть его Эдвином, разве любовники — это не те отношения, которые преодолевают любые различия?

Жизель думала, что дядя считает так же, но, увидев, как его лицо становится пугающе холодным, растерялась. Это выражение лица он часто показывал тем, кто переступал черту, но ей — ни разу.

— Я не пытаюсь вести себя панибратски, как с другом. И не то чтобы я сама хотела так вас называть. Я просто хочу сказать, что буду использовать то обращение, которое вы пожелаете.

Только тогда застывшее выражение лица немного смягчилось. Может, у него есть какое-то конкретное пожелание? Плотно сжатые губы размкнулись.

Однако он, казалось, хотел что-то сказать, но заколебался, и в итоге, не проронив ни слова, закрыл рот и скривил губы. Снова эта улыбка, похожая на плач.

— Что с вами?..

Спрашивать было страшно, но выносить его непонятное молчание и взгляд было еще тяжелее, поэтому она всё же спросила.

— Кто я?

Однако вместо ответа вернулся еще более сложный вопрос.

— Кого ты любишь?

— Что? Конечно...

Если я снова назову его дядей и скажу, что люблю, он расстроится, как минуту назад? Жизель обхватила его щеки ладонями и поцеловала вместо слов. Даже после такого выражения любви глаза дяди оставались холодными.

— Ты меня любишь?

— Да, люблю больше собственной жизни.

— Нет. Ты любишь Эдвина Экклстона.

— Что?

— Ты ведь даже не знаешь, кто я. Даже я не знаю.

— Я не понимаю, о чем вы говорите...

— Ты будешь любить меня, даже если я не буду человеком по имени Эдвин Экклстон?

— Конечно. Я ведь люблю не ваше имя. Если бы у вас совсем ничего не было, я бы еще больше...

— Я не об этом.

— …

— Ты любишь меня, потому что я дядя, который спас тебя из ада и вырастил как драгоценность, верно?

Она влюбилась не только поэтому, но разве нельзя любить его за то, что он такой мужчина-ангел-хранитель? Дядя стиснул зубы и даже уставился на Жизель так, словно это было предательством.

— Я сейчас не похож на того ангельского дядю, к которому ты привыкла, да? Всё равно нравлюсь? Нет. Тебе противно, но ты принимаешь это только потому, что я дядя. Верно?

— Д-дядя...

В бледном лунном свете его голубые глаза сверкали безумием. Голос Жизель задрожал.

— Нет. М-мне вы нравитесь любым, какой бы вы ни были.

— Какой я человек... нет. Какое я существо... Ха, а существую ли я вообще? В любом случае, полюбишь ли ты меня, если узнаешь, что я такое? Нищий, у которого нет даже своего тела, пиявка, паразитирующая на чужом теле. Я спрашиваю, будешь ли ты любить меня, даже если я такое же существо, как и ты. Жизель Бишоп, ты любишь себя?

Дядя назвал Жизель нищей и пиявкой. Слов, способных ранить, было бы достаточно, но от этого бессвязного бреда, пронизанного безумием, стало страшно.

— Я совершенно не понимаю, что вы говорите. Мне страшно, дядя.

Когда ей было страшно, она всегда бежала в объятия дяди, но это был первый раз, когда страх исходил от него. Жизель не знала, что делать.

— Ты можешь полюбить другого мужчину, не дядю?

— Нет.

Услышав понятный вопрос, Жизель ответила не дыша.

— Еще бы.

Дядя рассмеялся. Он не выглядел радостным. Скорее, он выглядел отчаявшимся. Почему? Жизель снова перестала его понимать.

— Верно. Ты любишь только дядю. И на что я надеялся?

Почему это повод для отчаяния и насмешки? Словно только сейчас заметив растерянность Жизель, он перестал смеяться и извинился.

— Прости. Это просто последствия пыток.

— Что?..

Дядя бросил шокирующие слова как ни в чем не бывало, а затем хихикнул, будто в этом было что-то невыносимо смешное.

— Может, займемся любовью?

Ошеломленная Жизель без сопротивления упала в его объятия. Пока дядя поднимал Жизель и укладывал ее на рояль, в ее голове беспорядочно роились вопросы, которые она не успела задать из-за того, что он внезапно сменил тему.

Странные слова минуту назад — это последствия пыток. Я слышала, что пытки сводят людей с ума. Значит, у дяди приступы безумия случаются только по ночам? Поэтому он всегда так рано уходит спать?

Мысль о том, что все странности в его поведении после возвращения с войны были проявлением безумия, казалось, разом разрешила все накопившиеся вопросы.

Но легче от этого не стало. Жизель погрузилась в тревогу, и настроение для любви пропало, но дядя, казалось, был совершенно спокоен.

Щелк.

Коробка с презервативами, извлеченная из его кармана, открытой легла между ее разведенных бедер. Рука, скользнувшая вверх по телу, принялась расстегивать пуговицы блузки. Распахнув тонкую ткань, он снял лифчик и сдвинул его выше ключиц. Обнаженная грудь, к которой еще даже не прикасались, уже набухла, а соски твердо стояли.

Шурх.

Теперь он стянул юбку, висевшую на талии. Следом были сняты и трусики, которые скатались и застряли на бедрах из-за его недавних грубых ласк.

Я ведь выбирала красивые не для того, чтобы он их забрал...

При виде своих трусиков, аккуратно сложенных и торчащих из кармана его жилета, словно носовой платок, щеки Жизель вспыхнули.

Раздев Жизель догола, оставив на ней лишь теннисные туфли, дядя достал не член, а сигару.

Чирк.

Нервным движением он высек искру зажигалкой. Красный свет озарил лицо мужчины, склонившего голову набок и прикуривающего сигару. На лице, ранее скрытом во тьме, четко пролегла граница света и тени.

Мужчина с двумя лицами.

Глядя на лицо, где сосуществовали свет и тьма, она вдруг вспомнила эти слова. Подумалось, что к нынешнему дяде, такому разному днем и ночью, эти слова подходят как нельзя лучше.

Дядя, не дай тьме поглотить тебя.

Но как только зажигалка погасла, он снова погрузился во тьму.

— Фу-ух...

Сигаретный дым призраком поплыл над телом Жизель и растворился в лунном свете.

Пф.

Услышав внезапную усмешку, Жизель перевела взгляд с дыма, снова окутывающего ее тело, на дядю. Он держал в руке маленький клочок бумаги и горько улыбался.

Зачем он снял бант с сигары?..

Кончики его пальцев сминают бумажку в маленький комок, словно уничтожая её, а затем бросают в жестяную банку, стоящую между моими бедрами.

Пш-ш-ш.

И этого ему показалось мало — он прижег её кончиком сигары. За всю эту ночь я видела множество его необъяснимых действий. Среди них сжигание сигарного банта казалось самым бессмысленным, поэтому причина меня не особо интересовала.

И всё же я подняла голову и посмотрела вниз, потому что сигара находилась прямо между моими голыми ногами.

— Ах…

В тот миг, когда дядя слегка крутанул руку с зажатой в ней сигарой, горящий кончик, направленный вниз, указал на лоно Жизель. Жизель вздрогнула от испуга, приподнялась и поспешно отодвинула ягодицы назад.

Я знаю, что дядя — человек осторожный и уж точно не из тех, кто станет намеренно прижигать кого-то сигаретой. Однако Жизель не знает, каков он, когда охвачен ночным безумием.

— Сиди смирно. Слушайся дядю.

Уже то, как он преследовал отстраняющуюся девушку и освещал её промежность огоньком сигары, говорило о том, что сейчас он вовсе не тот вежливый джентльмен, которого так хорошо знает Жизель.

— Ты как следует возбудилась. Уже пускаешь слюни, подергиваясь там в одиночестве.

Отголоски бурного оргазма всё еще заставляли стенки влагалища спазмировать. Он наблюдал за тем, как отверстие самопроизвольно раскрывается и сжимается, словно это было какое-то забавное зрелище, а затем, скосив взгляд на Жизель, уткнулся носом в её лоно.

— Ах…

С-с-с.

Казалось, плоть засосет внутрь от его глубокого вдоха.

Ха-а.

Чувствуя одновременно горячее дыхание, льющееся на мокрое влагалище, и жгучий взгляд, впившийся в лицо, Жизель затрепетала.

— Вкус дядиного члена вчера ночью был настолько хорош?

Дядя снова произнес своим благородным ртом вульгарные слова, подходящие скорее бандиту. Я почувствовала себя не возлюбленной, а женщиной, торгующей телом в подворотне.

— Не могли бы вы не использовать такие слова?

— Какие слова?

— Ну…

Жизель не решилась произнести это и закрыла рот. Только тогда пришла мысль, что дядя всё прекрасно понимает и притворяется намеренно. Он задумал заставить Жизель саму произнести слово «член».

Это тоже из-за приступа мании? В любом случае, он действительно злой.

Жизель плотно сжала губы и обиженно уставилась на него. Дядя, словно находя надувшуюся Жизель милой, рассмеялся и наклонился. Я думала, он собирается поцеловать, но его губы начали теребить мочку уха. И при этом он продолжал впихивать в уши Жизель слова, которые она так не хотела слышать.

— Жизель Бишоп, отвечай. Вкус дядиного хера был хорош или нет?

— Перестаньте. Если будете продолжать издеваться, я уйду.

— Я над тобой издеваюсь? Я спрашиваю серьезно. У мужчины есть обязанность удовлетворять свою жену.

Испорченное настроение мгновенно улучшилось от одного слова «жена». Однако напряжение в теле никак не уходило.

Причиной тому был кончик сигары, который, осветив лоно, перевалил через холмик, покрытый золотистыми волосами, и начал подниматься вверх по телу. Единственным способом избежать красного тлеющего конца было снова смирно лечь на пианино.

Вдруг сигара коснется кожи? Жизель распласталась и даже дышать толком не могла.

Красный свет медленно вылизывал вспотевшую кожу, поднимаясь выше. Белесый дым, поднимающийся от кончика сигары, вытянулся вдоль тела Жизель, а затем разделился, словно пальцы, и осел на белоснежной груди.

Может, это иллюзия, но дым, касающийся пушка на теле, казался горячим. На гладкой, как тесто, коже выступили мурашки.

Сигара, добравшись до вершины левой груди, дальше не пошла. Грудь была местом, где осталось больше всего следов, оставленных дядей прошлой ночью.

Хотелось прикрыться, но я боялась пошевелиться, чтобы сосок случайно не задел сигару. Красно горящий кончик сигары злобно смотрел на покрасневший, набухший сосок, словно готовясь прижечь его в любой момент. Испуганный сосок мелко дрожал.

Я следила только за медленно угасающим огоньком, как вдруг дядя взял в рот противоположный конец. Я подумала, что он прекратит шутить и уберет её. Но он, склонившись к груди Жизель, затянулся сигарой. Словно сосал сосок.

Остывающий кончик снова раскалился докрасна. Щеки Жизель тоже вспыхнули огнем.

— Ха-а…

Он поднял голову и длинно выдохнул дым. Даже это движение напоминало то, как он поднимал голову и вдыхал воздух после того, как сосал грудь.

Раз он убрал сигару от соска, я подумала, что он наконец-то решил прекратить эту непонятную игру. Но он стряхнул пепел в крышку жестяной банки, словно в пепельницу, прямо между ног Жизель, и снова осветил её тело вновь покрасневшей сигарой. На этот раз это была шея.

— След от укуса насекомого? Ха…

Внимательно посмотрев на низ шеи, он вдруг усмехнулся. Неужели дядя только сейчас понял, что это за след?

— Придется отложить возвращение в Ричмонд.

И то, что он заговорил об этом сейчас, и то, что он отменил сказанное ранее, — всё это было совершенно внезапно.

— Остались фотографии, которые нужно проявить, а я забыл.

— А… Ну тогда ничего не поделаешь.

— И остались фотографии, которые нужно сделать.

Дядя улыбнулся озадаченно смотрящей на него Жизель и добавил:

— Твои фотографии.

Одновременно с этим рука с сигарой провела вниз вдоль обнаженного тела Жизель. В месте, где пронеслись кончики пальцев, жутковато побежали мурашки. Словно предчувствие беды.

— Неужели…

— Верно. Мне захотелось сфотографировать твое тело.

Он погладил бледнеющую щеку Жизель и выдохнул, словно простонал. Уголки его губ поползли вверх. Улыбка была симметричной, но почему-то казалась перекошенной.

— Жизель Бишоп, чье лицо всё ещё пахнет молоком, а от тела несет спермой. Это очень редкое зрелище, которое еще нескоро исчезнет. Нужно запечатлеть его навечно и оставить в дар.

Уже с того момента, как он раздел меня, уложил на пианино и начал разглядывать, у меня возникло чувство, что меня выставили напоказ, но теперь одной выставки мало — он хочет сделать из меня вечное чучело.

— Завтра ночью я принесу камеру.

— Не хочу.

— Смотреть буду только я. Не волнуйся.

— Дядя, это тоже последствия пыток?

Слова, которые я не собиралась произносить во время тайного свидания, когда каждая минута и секунда на счету, в итоге вырвались наружу.

Его нынешние слова и действия не только были тем, чего обычный дядя никогда бы не сделал, но и выглядели так, словно он ненавидит Жизель. Сейчас он не мог быть в здравом уме.

— Потом, когда рассудок вернется, вы будете жалеть.

— Рассудок? Жизель, я сейчас в здравом уме. Желание сохранить прекраснейший образ любимой музы навечно — в твоих глазах это безумие?

— Нет…

— Желать тебя — это безумие?

— Дело не в этом…

Дядя выглядел настолько расстроенным, что она больше не могла его останавливать и была вынуждена отступить.

— Вы правда будете смотреть только сами?..

Он кивнул, глубоко нахмурив брови, словно его это раздражало. Тело Жизель, которое успело наполовину приподняться, снова было отброшено его рукой обратно.

Пока они препирались, огонек сигары, освещавший наготу Жизель, снова начал угасать. На этот раз он вставил сигару в рот Жизель.

— Соси.

Жизель, которая никогда не курила и не хотела пробовать, заколебалась.

— Слушайся дядю.

В итоге, не выдержав давления, она обхватила губами кончик сигары, которую он держал, и робко втянула воздух. Я затянулась совсем чуть-чуть, но едкий дым заполнил весь рот.

Несмотря на то, что я сразу выдохнула, не вдыхая в легкие, во рту осталась горечь. Дядя заботливо погладил по голове Жизель, которая, сильно сморщившись, закашлялась: «Кхе-кхе», — и похвалил.

— Вот так. Молодец.

И что тут было делать хорошо? Сигара снова вошла в рот, приоткрытый, чтобы выдохнуть горький воздух.

— Не хочу.

— Еще один раз. Будь умницей, мой щеночек.

Жизель, насильно сжимая сигару во рту, злобно зыркнула на дядю. Сейчас его облик был виден как на ладони. И тут же, стоило ей подумать об этом, сосание сигары стало не просто неприятным, а омерзительным.

— Что ты делаешь? Давай, соси.

Дядя трясет сигарой, зажатой в губах Жизель, подгоняя её. Он держал сигару на уровне паха и вкладывал её в рот Жизель. Как член.

Дядя хочет заставить меня сосать его пенис.

Жизель содрогнулась. Из-за того, что ожили похороненные воспоминания. Воспоминание о том, как к одной женщине прилипло сразу несколько мужчин. Звери, которым не хватало отверстий, чтобы войти, поэтому они силой разжимали рот женщины, засовывали туда члены и трясли поясницами, как собаки.

Неужели у дяди такие же извращенные вкусы, как у тех солдат?

Но разве я не получала удовольствие, когда дядя сосал мой клитор? Я не могла понять, то ли я сама такая же извращенка, как дядя, то ли оральная стимуляция — это то, что нравится всем без исключения. В любом случае, она решила перестроить мысли: раз она получала, то может и дать, но отторжение никуда не делось.

В таком виде — не хочу.

Раздеть, как пойманную добычу, уложить, словно экспонат, любоваться, а потом сунуть в рот член — это совсем не было похоже на то, как занимаются любовью.

Жизель оторвала рот от сигары и резко отвернула голову в сторону.

Ему, видимо, показалось забавным, что Жизель, пусть и ненадолго, попалась на его уловку, — он издал короткий смешок. Теперь во мне начинало подниматься отторжение к дяде.

Так нельзя.

Если любишь по-настоящему, нужно любить не только дядю при свете дня, но и ночного дядю. Однако я уже начала бояться, смогу ли вынести его безумие.

— Не хочешь сосать? Тогда дам пососать другому рту.

Как только она поняла, где находится этот «другой рот», Жизель вздрогнула от ужаса.

— Д-дядя, не надо! Выньте!

Жизель кричала и умоляла, но дядя, оставив сигару во влагалище, убрал руку.

— Держишь всё, что дают. Ты умница, не то что непослушный верхний рот.

Словно хваля, он поцеловал Жизель между ног и с причмокиванием втянул клитор. Вздрог. Тело высоко подпрыгнуло.

Но даже при этом сигара не выпала, а так и осталась висеть, воткнутая в лоно. Как бы я ни сжимала мышцы внизу, пытаясь вытолкнуть её своими силами, палочка, не такая толстая, как пенис, даже не шелохнулась.

Я потянулась вниз, чтобы вытащить её рукой, но оба запястья были перехвачены на полпути. Мужчина, раздвинувший ладонями сжатые бедра Жизель и разглядывающий то, что между ними, выглядел невероятно довольным.

— Вид отличный, что тебе не так? Надо было принести камеру.

Нынешний дядя явно был не в своем уме. Более того, когда сигара начала гаснуть, он чиркнул зажигалкой и снова раскурил её, прямо пока она торчала в лоне Жизель.

— Дядя, зачем вы так, хнык...

Жизель разрыдалась, а ему было только весело.

— Держи мою сигару крепко.

Боясь обжечься о горящую сигару, я была вынуждена широко раздвинуть ноги, и дядя склонил голову между ними. Влажный язык тут же раздвинул волосы и начал тереть клитор.

— Ах, х-х!

Дзынь-дзынь. Каждый раз, когда остро вспыхивало возбуждение, Жизель вздрагивала, словно её кололи иголками, и задерживала дыхание. Но с тлеющей сигарой между ног ласки не приносили никакого удовольствия.

— Хнык, не, надо.

Что бы ни чувствовала Жизель, тело реагировало на его гибкий язык так, как ему было положено. Жар, что теплился ниже пояса, в конце концов закипел и разлился по всему телу.

— Да, ха-а, стоит тебя пососать, и ты становишься послушной сучкой.

Всё было так, как он бормотал, длинно облизывая слизистую Жизель. С какого-то момента Жизель перестала сопротивляться.

Ещё, ещё, ещё.

Более того, подчинившись наслаждению, я забыла о сигаре, застрявшей во влагалище, и начала двигать бедрами, жадно вжимаясь клитором в мягкий язык дяди. Когда Жизель не только притихла, но и начала сама напрашиваться, он отпустил запястья и сжал соски. Каждый раз, когда сосок, зажатый между толстыми пальцами, скручивали, талия Жизель изгибалась.

Другая рука проникла в плоть, где уже торчала сигара. В таком состоянии я не могла понять, один палец вошел в меня или два, но то, что мне было тяжело, — это точно.

— Ы-ы-ы, это слишком толсто, ах-х-х...

— А? Что? Твоя дырка слишком громко чмокает, я не слышу.

Пальцы, вошедшие неглубоко, словно разминали бугристую плоть внутри влагалища. Ощущение, что я вот-вот взорвусь от удовольствия, мгновенно подступило к самому горлу.

— Дядя, нгх, сейчас, ха, а-а-а!

Даже не успев предупредить, я кончила. Стенки влагалища бешено забились, и скопившаяся внутри смазка хлынула потоком, словно прорвало плотину. Одновременно с этим всё, что было внутри, скользнуло и вышло наружу. Едва исчезло ощущение инородного тела...

Тук. Дзынь.

Жестяная банка между ног громко звякнула. Сигара наконец выпала.

— Ха-а...

Жизель облегченно выдохнула, вместе с дыханием, которое на мгновение прервалось, медленно возвращая себе рассудок. Дядя поднял голову. Следом он поднял и руку, находившуюся между моих ног. И в этот миг лицо Жизель, к которому только начал возвращаться цвет, мгновенно залилось краской.

Кончик сигары в руке дяди не только потемнел от влаги, но и тянул за собой длинную прозрачную нить. И тянулась эта нить смазки не откуда-нибудь, а из лона Жизель.

Нить смазки, сверкавшая в лунном свете, как дорогая серебряная нить — плод деяния, которое было не просто распутным, а грязным, — оборвалась. Из-за того, что дядя взял влажный кончик сигары в рот.

Угасающий огонек снова разгорелся ярко-красным. Дядя с наслаждением курил сигару, насквозь пропитанную соками Жизель.

От этого омерзительного до тошноты зрелища кровь снова отхлынула от лица Жизель. Остатки оргазма мгновенно остыли, словно на меня вылили ушат ледяной воды, и разум полностью вернулся.

Он совсем не похож на человека, который меня любит.

Он точно меня ненавидит. Охваченный безумием дядя выглядит как дьявол, одержимый желанием сломать Жизель. Нынешний он, казалось, без колебаний причинит Жизель боль.

— Я ухожу.

Жизель развернулась и спустила ноги с пианино. Реакция дяди была предсказуемой.

— Мы только начали, куда ты собралась?

— Дядя, вы сейчас не в себе. Мне страшно, я больше не могу.

На этот раз возражения, что он в здравом уме, не последовало. Даже будучи во власти безумия и потеряв себя, дядя понимал, что вставлять сигару в женское лоно — это сумасшествие.

— Хочешь уйти, получив удовольствие в одиночку?

— Свое удовольствие получите завтра, когда к вам вернется рассудок.

— Так не пойдет.

— Ах!

Он схватил Жизель за талию, когда она уже встала ногами на пол, и снова толкнул её на пианино. В мгновение ока я оказалась лежащей на животе поперек инструмента.

— Дядя, ыт, отпу, стите.

Я попыталась снова спуститься, но рука, давящая на поясницу, не давала пошевелиться. Попробовала подвигать хотя бы свободными ногами, но носки едва касались пола, только если вытянуть их до предела. Каждый раз, когда я дрыгала ногами, носки теннисных туфель царапали пол.

Пока Жизель тщетно сопротивлялась, дядя, удерживая её одной рукой, другой неторопливо расстегнул пряжку ремня и пуговицу на брюках.

Вжик.

Слышно, как расстегивается молния на брюках. Из-за спины внезапно появилась рука и взяла последний презерватив из коробки, которую локоть Жизель сдвинул в сторону. Послышался звук надевания презерватива на пенис.

Прижать пытающуюся сбежать женщину и готовиться к сексу. Это тоже совсем не походило на любовь. Больше напоминало бандита, справляющего нужду у стены в подворотне.

— Я не буду. Отпустите! Не хочу!

В конце концов Жизель сделала то, чего, как ей казалось, она никогда не сделает по отношению к дяде. Я лягнула его, как дикая кобылица, и дядя, уже прижимавшийся телом, чтобы войти, отстранился от Жизель. Но не отпустил.

Мужчина развернулся, встал сбоку от неё, схватил Жизель за загривок и приблизил свое лицо к её лицу.

Жизель встретилась с раненым взглядом на лице, которое она так любила и на котором меньше всего хотела видеть подобное выражение.

— Тебе противен дядя, сошедший с ума от пыток? Поэтому ты убегаешь? Значит, ты меня не любишь.

— Нет. Я люблю. Я люблю дядю, поэтому спрашиваю вас, любите и вы меня.

Слезы покатились по щекам, и одновременно ноги бессильно повисли вниз. Голова, лишившись сил, упала вперед, но он снова схватил её и поднял вверх. Губы накрыли рот, извергающий рыдания.

Выражение лица дяди, которое я увидела в то мимолетное мгновение перед тем, как наши губы соприкоснулись, намертво врезалось в память и не исчезало.

Ему было больно.

Выражение, разделяющее боль Жизель. Лицо совершенно человеческое, без следа того дьявольского безумия, что было мгновение назад.

Неужели он пришел в себя?

На поцелуй, мягкий, словно утешающий, Жизель тоже начала отвечать. Долгий поцелуй закончился, губы разомкнулись. Серебряная нить потянулась между двумя ртами и оборвалась. Это не выглядело грязным.

— Можно продолжить?

Дядя просит у меня разрешения. Одного этого было достаточно, чтобы Жизель забыла страх.

— Хорошо.

Получив разрешение, он в знак благодарности поцеловал Жизель, вытащил сигару, которую невесть когда успел засунуть ей в ложбинку груди, и тут же сунул её в рот. Пока дядя выпрямлялся, отстраняясь от пианино, Жизель попыталась встать ногами на пол.

— А?

Но тут же меня схватили и снова уложили животом на пианино. Едва я, опираясь на инструмент, подняла голову, как горячая, толстая плоть надавила на вход во влагалище и начала входить. Жизель поспешно обернулась к нему и воскликнула:

— Д-дядя, я не хочу так.

— Почему?

— Это... поза спаривающихся собак. Это не похоже на занятия любовью.

— Верно.

Дядя согласился, но не прекратил проникновение. Жизель с отвращением отстранила бедра в сторону.

Член, прорезавший плоть и вошедший внутрь, снова скользнул наружу, но...

— Ах...

Головка члена с глухим звуком зацепилась за узкое кольцо входа во влагалище. Лицо Жизель исказилось от ощущения инородного тела, словно внизу застряло яйцо.

— А, ы-ы...

Жизель изо всех сил сжала стенки влагалища и вытолкнула застрявшую плоть. Чмок.Едва плоть вырвалась с хлюпающим звуком, как сзади раздался стон, похожий на рычание разъяренного кобеля.

— Ах!

Две руки схватили Жизель за талию и потянули назад. Не имея возможности сопротивляться силе взрослого мужчины, она была притянута, и в этот момент кончик члена впился в неё. Жизель обернулась, чтобы остановить его, но дядя резко дернул её на себя и вонзил пенис.

Хлюп!

— Ах-х!

Ягодицы Жизель без зазора прижались к его низу. Длинный, больше пяди, ствол плоти одним махом вонзился до самого пупка, который дядя удерживал рукой. Путь был многократно открыт вчера, поэтому проникновение прошло без препятствий.

— Ха-а...

Жизель свернулась калачиком и мелко задрожала. Место, куда уперся кончик члена, было как раз той самой глубокой эрогенной зоной, которая вчера заставила Жизель забыть стыд и самой вилять бедрами.

Наверное, совпадение.

Я думала, что это не специально. Невозможно ведь при таком резком проникновении прицельно попасть именно сюда.

— А, ах-х-х...

Однако, чувствуя, как дядя слегка вращает бедрами и откровенно трет тупым концом плоти именно это место, я поняла, что это не может быть совпадением.

— Дядя, ы-ы, пока, пока не, двигайтесь, ах!

Стоило мне начать умолять не двигаться, как член чуть отступил назад и, не дав договорить, с силой ударил в конец влагалища. Перед глазами вспыхнули искры. В этот момент пришло озарение.

Меня обманули.

Дядя всё еще был пьян безумием. Не то что остановиться — он начал яростно вколачивать член в Жизель, которая была настолько подавлена, что не могла даже стонать. В отличие от вчерашнего секса с переплетенными пальцами, когда волны удовольствия нарастали медленно, сейчас он не давал времени привыкнуть, вбиваясь в ягодицы, как хлыстом, снова и снова.

Скрип. Скрип-скрип. Скрип.

Сила толчков была такова, что даже рояль, на который опиралась Жизель, несмотря на свой огромный вес, отчаянно скрипел, стонал вместо неё.

— Кто ты такая, чтобы пытаться мной вертеть. Ы-ы, кто ты такая, чтобы я... так жалко... ха...

— А-а-ах!

Самая чувствительная зона подвергалась непрерывной бомбардировке, и Жизель, вынужденная испытывать экстатическое наслаждение, всё же холодно оценила происходящее.

Это совсем не похоже на занятие любовью.

Это похоже на вымещение злости. Мужчина не в своем уме перепахивал её нутро. Я пожалела, но было поздно. Жизель дрожала от страха, но всё же пыталась его успокоить.

— Дя, дя, ы-ы, я люблю, вас. Я, буду любить, ах, дядю, каким бы он, ни был.

Это значило: даже если дядя будет терять себя из-за последствий пыток, я не сбегу и останусь рядом.

В надежде, что это станет успокоительным, Жизель поклялась в неизменной любви, и на её загривок посыпался смех. Дядя потерся лицом о её волосы, поводил кончиком носа по шее и прошептал, словно простонал:

— Да, дядя тоже тебя любит. Ты счастлива?

Это были слова любви, но в его тоне не чувствовалось ни капли сладости. В безудержных движениях бедер тоже по-прежнему не было любви.

— Давай поженимся. Дядя сделает тебя герцогиней. Ты станешь самой знатной и богатой в этом мире, и никто больше не посмеет над тобой смеяться. Хорошо ведь?

— Мне этого не нужно. Мне нужна только дядина любовь.

— Правда? Теперь ты не сможешь жить без дядиной любви, верно?

Странно было слышать, как он говорит о себе в третьем лице, но дядя часто так называл себя при Жизель. Поэтому я не стала переспрашивать и лишь сильно кивнула. Большая ладонь обхватила затылок и погладила.

— Верно. Умница.

Как собаку.

Как невоспитанного щенка.

Дядя так называл Жизель, но это было лишь ласковое прозвище, он никогда не обращался с ней как с собакой.

Но сейчас он определенно обращался с ней именно так.

Мысли о том, что это недоразумение, не возникало. Только предчувствие, что что-то идет не так.

После того как я узнала, что дядя страдает от последствий пыток, все его странные слова и действия, которые я не понимала, обрели смысл. Казалось бы, стоит понять это и успокоиться, но я никак не могла стряхнуть липкое чувство, возникающее, когда что-то не сходится.

Словно было какое-то противоречие, которое нельзя объяснить одним лишь безумием.

Что именно не так? Жизель всё ещё не понимала.

После непрерывных оргазмов у меня не осталось сил не то что думать, даже подняться. После того как всё закончилось, дядя уложил Жизель, которая не могла стоять сама, на пианино, и она так и осталась лежать, раскинув ноги прямо на клавишах.

Оставив Жизель, дядя сел на банкетку и закурил новую сигару.

Чирк.

Зажигалка вспыхнула. На лице дяди снова резко обозначились свет и тень. Может, из-за драматичного контраста? Лицо, обычно сиявшее, как тщательно отполированная скульптура, сейчас казалось осунувшимся.

То, как он покусывал и прокручивал кончик сигары зубами, чтобы она равномерно разгорелась, и то, как он откинул упавшие на переносицу волосы, — всё было нервным. Почему? Дядя не удовлетворен?

— Фу-у...

В тот момент, когда он снова погрузился в темноту, между ног Жизель поднялся белесый дым. Луна уже зашла, и Жизель молча смотрела на мужчину, который был виден лишь как смутный силуэт с красным огоньком сигареты. Казалось, дядя тоже пристально смотрит на неё.

О чем он думает, глядя на меня?

Возникла ничем не подкрепленная уверенность, что сейчас на его лице самое искреннее выражение. Если бы я видела его лицо, я бы смогла прочитать мысли. Но он по-прежнему оставался лишь черной тенью.

Красный огонек исчез. Послышался звук: он что-то сминает в пустой жестяной банке, стоящей на краю крышки пианино. Он перестал курить и затушил сигару. Свет погас окончательно, и даже те неровности лица, что были едва видны, исчезли.

Невидимые руки раздвинули колени Жизель в стороны. У Жизель не было сил сжать их, поэтому она широко развела ноги, поддаваясь его движению. Я подумала, что он всё ещё не удовлетворен. И собирается снова сыграть злую шутку с телом Жизель. Но его руки коснулись не плоти, а клавиш пианино.

Дядя играет на пианино, находясь между ног Жизель.

Сквозь губы Жизель, приоткрытые от тяжелого дыхания, вырвался томный вздох. В нем было не только облегчение от того, что он больше не будет делать ничего извращенного, но и восторг от страстной мелодии, проникающей в уши. Жизель наслаждалась его игрой, словно ласками после секса.

Каждый раз, когда пальцы дяди ударяли по клавишам, молоточки били по струнам прямо подо мной. Звук пронзал уши, а вибрация сотрясала всё тело Жизель. Дрожь, вызванная мелодией, пробегала по обнаженному телу, окутанному музыкой.

— Музыку нужно слушать не только ушами, но и чувствовать всем телом.

Слова, которые дядя говорил мне в детстве, обучая игре на пианино, только сегодня обрели для меня реальный смысл.

Вдруг вспомнились и другие его слова: в игре, как и в фотографии, отражается душа исполнителя. Жизель начала вслушиваться, пытаясь понять чувства, вложенные в музыку. Чем отчетливее я ощущала состояние дяди, тем больше сладкий экстаз остывал, сменяясь горечью.

Почему?

У меня возникло смутное ощущение, что сейчас у него на лице выражение глубокого одиночества и муки.

Возможно, дело в мелодии, которую играет дядя.

Только тогда Жизель с опозданием задалась вопросом.

Почему это похоронный марш?

* * *

Эдвин, закончивший душ и вставший перед зеркалом, прищурился. След под шеей, который вчера был просто красной припухлостью размером с монету, теперь стал иссиня-черным. Я думал, это укус насекомого или сыпь, но...

Ушиб?..

Что нужно сделать, чтобы под шеей появился синяк? Я не помню, чтобы ударялся, и следов от ногтей тоже нет.

Неужели это дело рук того типа?

В последнее время этот безумец не то что не появлялся — я даже не слышал его шепота или предвестников, но он мог завладеть телом, пока Эдвин спал, и, одурманенный снотворным, удариться обо что-то. Однако слуги, дежурившие снаружи, пока он спал, доложили, что уже несколько дней не слышали ни звука.

По крайней мере, новых не прибавилось.

Значит, беспокоиться не о чем. Эдвин отвел взгляд от зеркала и открыл дверцу шкафа, чтобы выбрать одежду на сегодня, но тут же нахмурился.

Жуть.

Из шкафа пахнуло его парфюмом. Может, горничная, отвечающая за гардеробную, случайно пролила флакон? Благодаря этому сегодня душиться не пришлось.

Он достал белую рубашку и светло-серые брюки, повесил их, а затем провел пальцами по вешалкам с жилетами, рассортированными по цветам. Его рука замерла на светло-сером жилете. И вовсе не потому, что он хорошо сочетался с брюками.

Носовой платок?

Взгляд зацепился за платок, торчащий из нагрудного кармана жилета.

Среди множества жилетов только этот был украшен платком. Естественно. Эдвин не носил платки в карманах жилетов. Тем более у него не было светло-розовых платков.

Эдвин вытащил из кармана незнакомый предмет, и его взгляд стал острым.

— Женское белье?

Это был не платок. Кажется, я догадывался, кто виновник.

Опять проделки горничной.

Уже довольно давно он время от времени находил женское белье среди своего. Поймать виновника каждый раз не удавалось, но, когда ловили, это всегда оказывалась горничная.

Может, в этом есть какой-то магический смысл?

Как бы то ни было, горничных, пойманных за этим занятием, увольняли, так что магия, похоже, не сработала.

Кража его белья или подкладывание своего — это, по сути, были самые безобидные из странных поступков женщин, питающих к Эдвину нездоровый интерес.

А это довольно оригинально.

Впервые женщина засунула свое белье в карман жилета вместо платка. Хотела, чтобы я вышел в таком виде и опозорился перед людьми, достав женские трусы? Похоже на поступок человека, движимого скорее обидой, чем любовью.

Обида?

В этом доме не было никого, кто мог бы затаить на него злобу. Чтобы возникла неприязнь, нужен хоть какой-то конфликт.

Вспомнилось, как вчера он отчитал старшую экономку, но миссис Сандерс не тот человек, чтобы затаить обиду из-за такой мелочи. Да и даже если бы обиделась, она слишком воспитана, чтобы опускаться до таких низких выходок.

Тук.

Неопознанное женское белье полетело в мусорное ведро. Кто бы и с какой целью это ни сделал...

В этом особняке определенно завелся извращенец.

* * *

Сегодняшний урок вождения начался на пятиместном седане, похожем на тот, который будет водить Жизель. Сработал ли метод обучения с дедушкой Коулманом в заложниках? Жизель вела машину довольно уверенно и без ошибок.

— Раз уж жарко, может, съездим поесть мороженого?

После того как они более тридцати минут без происшествий кружили по дорогам поместья, Эдвин разрешил выехать за ворота.

— Пункт назначения — кафе «Дейзи».

Маленькое кафе в центре деревни Темплтон летом продавало мороженое. Хотя в особняке повар готовил мороженое из лучших ингредиентов, маленькая Жизель в жаркие летние дни всегда упрашивала его поехать в «Дейзи».

Дорога от поместья до деревни была прямой, с хорошим покрытием, и, поскольку это сельская местность, машин почти не было. По пути им встретилась повозка, груженная мешками, но Жизель выполнила свой первый обгон безопасно, следуя указаниям Эдвина.

— Тот знак означает, что эта дорога главная. Но даже так, когда примыкает другая дорога, всегда проверяй, нет ли выезжающих машин. Не все водят, сохраняя бдительность.

Дорога через деревню идеально подходила для изучения дорожных знаков. Добравшись до центра и научив её парковаться у обочины, Эдвин в качестве награды сунул Жизель в рот мороженое.

— Почему не в рожке?

Сегодня Жизель выбрала ванильное мороженое на палочке.

— Боюсь уронить.

— Уронишь — купим еще.

Однако Эдвин понял, что Жизель выбрала мороженое на палочке вовсе не из экономии, только когда она с мороженым в руке как ни в чем не бывало открыла водительскую дверь.

— Жизель Бишоп.

— Да?

— Ты собираешься вести машину и есть мороженое?

— Нет. Я всё равно не могу его есть.

Жизель демонстративно прикусила край мороженого передними зубами. Оно было настолько замороженным, что на нем даже следов от зубов не осталось.

— Видите? Зубы не берут.

— В любом случае, ты собираешься вести машину, держа его в руке.

— Разве это не тоже нужно тренировать?

— Что ты несешь.

Заводить привычку отвлекаться за рулем уже сейчас — это никуда не годится. В кино герои стреляют, целуются и водят машину одновременно, вот она и думает, что так можно.

— Кино портит детей.

Эдвин протянул Жизель раскрытую ладонь.

— Ключи. Ты на пассажирское.

Возможно, не кино, а сам Эдвин испортил Жизель. Поучает ребенка не отвлекаться, а сам, будучи взрослым, всю дорогу смотрит не на дорогу, а на сидящую рядом Жизель.

Странно.

Обычно, садясь в машину, она трещала без умолку, а сейчас было слишком тихо. Жизель Бишоп — это ребенок, который, если мороженое слишком твердое, будет пыхтеть, пытаясь его растопить, или ворчать по этому поводу.

Но сейчас она даже не смотрела на мороженое в руке, а, прислонив голову к открытому окну, безучастно глядела на поля. В её глазах не было фокуса.

— Расстроилась из-за того, что я тебя отругал?

— Нет.

Только тогда Жизель подняла голову, мельком взглянула на него и взяла мороженое в рот. Видимо, оно всё еще было ледяным — она лизнула раз и снова вынула. Вид у нее по-прежнему был вялый.

— Тогда из-за жары?

— Нет.

Впрочем, прохладным утром она была такой же.

— Мой щеночек, почему ты сегодня такая вялая? Плохо спала ночью?

— Нет, спала хорошо…

Почему-то Жизель, казалось, следила за его реакцией, а затем спросила:

— А вы, дядя?

— Ну... Думал, что хорошо, но, судя по тому, как отчаянно хочется кофе, видимо, нет.

Эдвин весь день страдал от усталости. Это отличалось от сонливости, вызываемой снотворным.

— Наверное, из-за жары и ночью не смог глубоко уснуть.

— Говорят, сегодня ночью будет дождь.

— Это хорошо. Когда станет прохладно, можно будет крепко поспать.

Как она услышала эти совершенно обычные слова? Жизель посмотрела на него непонимающим взглядом и поморгала.

— Что?

— Ничего.

Что с ней сегодня?

Эдвин остановил машину в тени придорожных деревьев. На этот раз он и без вопросов знал причину странного взгляда Жизель.

— Может, сфотографируемся здесь?

— Здесь?

Место, где Эдвин остановил машину, было у входа на поле подсолнухов, высоких, как сама Жизель. Он еще по дороге в деревню решил, что сделает здесь фото.

Эдвин взял с заднего сиденья камеру и соломенную шляпку с лентой. Из-за того, что он слишком глубоко нахлобучил ей шляпу, он не заметил.

Что с лица Жизель исчезает краска.

— Встань там. Так, а теперь поверни только голову и посмотри на меня.

Стена подсолнухов, раскинувшаяся вправо и влево, тропинка, уходящая вдаль, и огромный орех в конце пути. Композиция была идеальной.

За исключением самой главной модели.

— Твоего лица не видно. Сдвинь шляпу немного назад.

Жизель послушно сдвинула соломенную шляпку, как он велел. В видоискателе четко сфокусировалось милое личико с тонкими чертами. Но Эдвин не нажал на спуск.

— Ты сегодня не улыбаешься.

Он взял камеру, чтобы запечатлеть Жизель, учащуюся вождению. Думал, она не улыбается за рулем, потому что сосредоточена. Но даже выпустив руль из рук, выражение лица Жизель не изменилось.

— Что-то случилось? Есть какие-то переживания?

— Нет, ничего такого.

— Если будешь врать, Санта-Клаус не подарит подарок.

— Вы считаете меня ребенком?

Щелк.

Опытный фотограф Эдвин не упустил момент, когда Жизель рассмеялась.

Но улыбка была мимолетной. После этого каждый раз, когда Эдвин поднимал камеру, Жизель вела себя скованно, как человек перед объективом в фотоателье. Ребенок, привыкший фотографироваться и никогда не напрягавшийся перед камерой, вдруг зажался.

— Тебе не нравится фотографироваться?

Ребенок, который раньше всегда бойко отвечал «нет», сейчас молчит и мнется.

В этом дело?

— Закончим?

На эти слова она тут же кивнула.

Значит, в этом.

Для Эдвина это стало немалым шоком. Жизель впервые не хотела стоять перед камерой.

Вряд ли она разлюбила камеру, как по волшебству, став взрослой, — скорее, сегодня у нее просто нет настроения улыбаться объективу. Глядя на сегодняшнюю Жизель, такую непохожую на себя обычную, даже когда камера опущена, к другому выводу прийти было невозможно.

Вчера была ласковой, а сегодня ведет себя отчужденно. Может, она обиделась на его слова о том, что раз она выросла, лучше не держаться за руки?

Однако, если так, то почему вчера вечером, даже услышав это, она вела себя как обычно?

Жизель изменилась именно сегодня с самого утра. Весь день она держала дистанцию, то была угрюмой, то напускала на себя холодность, но при этом время от времени пристально на него смотрела.

— Дядя.

Иногда она звала его, словно решившись на что-то, но затем...

— Нет, ничего.

Пару раз она так и останавливалась на полпути.

Женщины, которым нравился Эдвин, тоже вели себя подобным образом, но сегодняшняя Жизель отличалась от обиженной женщины, которая чего-то хочет от него, но не может получить.

Тогда в чем причина?

Девочек трудно понять. Но одно он знал наверняка.

Она хочет мне что-то сказать.

Страсть фотографа пока отложим. Пришло время выполнить роль, которая еще не закончена, и, вероятно, не закончится никогда (да я и не хочу, чтобы заканчивалась): роль взрослого, на которого Жизель может положиться.

— Отдохни немного, потом поедем.

Эдвин отложил камеру и сел под ореховым деревом. Жизель села не сразу: немного помедлив, она устроилась рядом, оставив между ними расстояние примерно в одну пядь.

— Фух...

И тут же сняла соломенную шляпку и начала обмахиваться ею, как веером. Капли пота выступили среди золотистых волос и скатились по белоснежной шее.

Эдвин достал из заднего кармана брюк белый носовой платок. Прежде чем протянуть его Жизель, он на мгновение замер. Вспомнилось светло-розовое белье неизвестной хозяйки, притворявшееся платком.

Жизель тоже почему-то замешкалась, прежде чем взять. Вместо того чтобы вытереть пот, она развернула платок и уставилась на него, а встретившись с ним взглядом, вздрогнула и отвела глаза. Ее щеки мгновенно вспыхнули. Словно человека застали за постыдными мыслями.

Она определенно что-то от меня скрывает...

Если спрошу, снова скажет «нет». Эдвин молча открыл бутылку воды, купленную в кафе, и наклонил её перед лицом Жизель.

— Будешь?

Она кивнула и протянула руку к бутылке. Эдвин не отдал.

— Для тебя тяжело.

Стеклянная бутылка размером с его предплечье была слишком тяжелой для Жизель. Если она возьмет её своими маленькими ручками и наклонит, то, не удержав вес, взрослая барышня наверняка обольется с ног до головы.

— Скажи «а-а». А-а-а.

— Я же не ребенок...

Мол, я теперь взрослая, так? После перепалки, которая сегодня затянулась дольше обычного, проигравшая Жизель наконец подняла голову и слегка приоткрыла рот.

Похожа на птенца.

Когда он вливал воду ей в рот, он всегда думал об этом, и сегодня уголки губ Эдвина снова поползли вверх. Но когда он пристально смотрел на Жизель, которая, напившись, поспешно вытирала мокрые губы платком, его губы сжались в прямую линию.

Рука, вытиравшая шею платком, замедлилась, и она повернулась к нему. Округлившиеся глаза спрашивали: «Почему вы так смотрите?».

— Жизель.

— Да?..

Он позвал её серьезным тоном, и в небесно-голубых глазах появилось выражение тревоги, смешанной с нестерпимым любопытством.

— Мороженое течет.

— А!

На что она так отвлеклась, что даже не заметила, как тает мороженое в руке? Жизель поспешно слизала потеки с палочки и взяла кончик в рот. Видимо, оно подтаяло как раз до нужной кондиции — она ела с удовольствием, но вдруг вспыхнула лицом и вынула мороженое изо рта.

— Что такое?

— Ничего.

Почему у неё сегодня так много секретов? Покачав головой, Жизель снова взяла мороженое в рот. Теперь она не сосала, а начала кусать. Хрум-хрум. Звук крошащегося льда напоминал хруст яблока. Если так подумать, то ощущение, будто наблюдаешь за кроликом, грызущим яблоко.

Он подпер подбородок рукой и, лежа на боку, принялся наблюдать всерьез. Жизель, собиравшаяся откусить мороженое передними зубами, замерла и перевела взгляд на него. То, как мелко подрагивали её круглые зрачки, тоже было похоже на кролика.

— Почему вы всё время так пристально смотрите?..

Пора.

— Жизель.

— Не хочу.

Ответ, которого не было в его расчетах, застал Эдвина врасплох.

— Что?..

— То, что вы сейчас собираетесь сказать.

— Я вообще-то ничего не собирался говорить?..

Эдвин просто хотел повторить то, что делала Жизель, и спросить, что она пыталась сказать весь день.

— А...

Когда он так ответил, она снова смутилась и покраснела.

— Ты подумала, я собираюсь сказать что-то конкретное?

— Нет, ничего такого...

— Думаешь, это звучит убедительно?

— ...

— Что с тобой сегодня? Знаешь, который раз уже ты хочешь что-то сказать, но не говоришь, а копишь в себе? И сколько раз мне пришлось слышать «ничего» и волноваться, что что-то случилось?

— Простите.

— Тогда говори.

— О чем?..

— О том, что собиралась сказать мне утром, но не сказала.

Эдвин не стал давить на ребенка, который колебался, решая, говорить или нет, и спокойно ждал.

— На самом деле... я хочу кое-что спросить.

— Спрашивай.

— Сейчас не хочу.

— Тогда спросишь потом?

— Когда придет подходящее время.

— Это не такая проблема, о которой я должен знать, пока не стало слишком поздно?

— Вряд ли? Эм... Наверное?

В ответе всё меньше уверенности. Значит, ждать, пока Жизель расскажет сама, нельзя.

— Ты что-то натворила втайне от меня? Попала в неприятности? Ничего страшного.

— Нет. Ничего я не натворила!

Судя по тому, как она возмущенно подпрыгнула от несправедливости обвинения, её вины в этом нет.

— Тогда, может, я что-то сделал не так?

— Не то чтобы это вина дяди...

Не вина, но, похоже, дело касается его. И тут у него возникло чувство дежавю, которого не должно было возникать с этим ребенком.

«Есть что-то, о чем я хочу спросить тебя. Смогу спросить только когда придет подходящее время».

Если подумать, Жизель не первая, кто откладывает вопрос с такими словами. Эдвин вспомнил женщин, которые в итоге всё-таки задавали вопросы, разрушающие отношения в тот же миг. Пока неизвестно, верно ли вчерашнее предчувствие насчет Жизель или нет.

Если чему-то и научил его прошлый опыт, так это тому, что нужно разворачиваться и уходить сразу же, как только возникает предчувствие, что ступил на путь, по которому идти не следует.

— А, кажется, я понял, что это.

В этот миг Жизель стала бледнее мороженого, которое держала во рту. Реакция человека, который не хотел, чтобы догадались о том, что он собирался спросить.

— Дядя, почему у вас такой скверный характер?

Когда он, подражая тону Жизель, выдал неверный ответ, она наконец с облегчением прыснула.

— О? Улыбнулась? Значит, угадал.

— Нет же!

— Да точно. То, что характер у меня скверный от рождения, — не моя вина, но ты хочешь сказать, чтобы я осознал это и исправился, пока не поздно.

— Да нет же!

— Жизель Бишоп, отвечай честно. Учась у меня вождению, ты думала: «Бедные солдаты, которые служат под началом дяди», или нет?

— Не думала я.

Жизель вспылила и начала отрицать, но затем...

— Подумала только, что зря попросила дядю научить.

В итоге она сама проговорилась и тут же поспешно добавила:

— Но благодаря хорошему учителю я учусь быстро и без аварий. Спасибо.

— Ха, сейчас ты вонзила кинжал мне в сердце, а потом наклеила сверху один пластырь и хочешь сделать вид, что ничего не было?

— Тогда что мне сделать... Нет, одного пластыря достаточно.

Жизель, перестав спрашивать, напустила на себя наглый вид и снова сунула мороженое в рот. Какая милая. Уголки губ Эдвина растянулись до ушей.

— Дело не в хорошем учителе, а в умной ученице.

Это не было пустой лестью. Жизель справлялась настолько ловко и безошибочно, что трудно было поверить, будто она учится вождению всего второй день. И дело не только в вождении.

— Ты быстро учишься всему, чему бы я тебя ни учил. У тебя хорошая голова, ты сама постигаешь даже то, чему я не учил.

Благодаря этому Эдвин легко получал удовольствие от обучения. Когда Жизель просила чему-то научить, это было не просто приятно, а даже вызывало предвкушение. И раз Жизель каждый раз просит его чему-то научить, значит, хоть он иногда и бывает чрезмерно строг, как учитель он ей всё же подходит.

— Не зазнавайся от похвалы. Это значит, что ты хороша для новичка на второй день. В этой деревне.

Этому ребенку предстоит водить машину в большом городе, где много машин, дорог и светофоров. Не волноваться было невозможно.

— Когда вернемся в Ричмонд, будем практиковаться в вождении при каждой возможности. Водить машину одной, без меня — категорически нельзя. Пока я не буду уверен, что ты можешь водить одна, я приставлю к тебе водителя...

Внезапно накатила усталость. Всё-таки, видимо, я действительно плохо спал ночью. Эдвин решил, что пора возвращаться, и крепко зажмурил затуманенные, тяжелые глаза.

Глаза больше не открылись. Эдвин не знал, что в тот миг, когда он закрыл глаза, он уступил демону, принявшему облик сонливости.

Ворчание оборвалось на полуслове. Жизель, рассеянно кивая и откусывая мороженое, скосила глаза в сторону, а затем округлила их.

Уснул?..

Насколько же он устал, раз вот так мгновенно провалился в сон? Впрочем, учитывая, что он два дня подряд проводил тайные встречи на рассвете, а вставал в обычное время, неудивительно, что его клонило в сон.

Дядя...

Жизель позвала его только мысленно. Ей одновременно не нравилось, что дядя уснул, и нравилось.

Дядя, неужели последствия пыток нельзя вылечить?

Вот тот вопрос, который Жизель собиралась задать весь день, но так и не решилась.

Если приступы безумия, как вчера, будут продолжаться, разве не нужно пройти лечение? Эта мысль пришла ей в голову только сегодня, с опозданием.

Если это безумие, нужно ложиться в психиатрическую больницу. Но не случится ли так, что из-за этого дядю запрут там? Говорят, в психиатрических отделениях сумасшедшие врачи режут мозги и пускают ток через голову.

Нет!

Неужели с дядей могут поступить так же?.. Он известная личность с огромной властью и состоянием, так что, боясь прессы и армии адвокатов, они будут осторожны.

С другой стороны, то, что дядя — известная личность, — это и есть проблема. Если он будет вести себя так же странно, как вчера, с другими людьми, то на следующий день прекрасное лицо дяди украсит первые полосы всех таблоидов страны под отвратительными заголовками.

Может, мне нужно постоянно быть рядом, чтобы не позволить ему так вести себя с другими?

Ответов нет, только вопросы плодятся, как кролики. Правильно было бы не мучиться в одиночку, а спросить у дяди, но сделать это не удалось, потому что сейчас дядя вел себя совершенно нормально.

Хочу, чтобы дядя был таким, как сейчас.

Еще вчера я хотела, чтобы дядя целовал меня и днем, но сегодня я лишь желала, чтобы он был таким, как обычно.

То, что безумие просыпается только ночью, — лишь моя догадка. Не хочется зря поднимать эту тему и спровоцировать новый приступ. Каким бы ни был дядя, я его люблю, но, конечно, нежный дядя мне нравится больше.

Вот почему мне не нравилось, что дядя уснул.

Причина, по которой мне нравилось, что он уснул, была почти той же. Потому что неизвестно, когда может начаться приступ.

— Говорят, сегодня ночью будет дождь.

— Это хорошо. Когда станет прохладно, можно будет крепко поспать.

Когда дядя сказал это, она подумала, что, возможно, сегодня ночью он не будет искать ее, немного расстроилась и сильно обрадовалась. То, что я почувствовала облегчение от того, что возлюбленный выбрал сон, а не меня...

— Завтра ночью я принесу камеру.

Всё из-за слов, сказанных дядей вчера ночью.

— Может, сфотографируемся здесь?

Поэтому, едва я почувствовала облегчение, сердце ушло в пятки, когда он остановил машину перед безлюдным полем подсолнухов. Я боялась, что он захочет сфотографировать меня обнаженной на природе.

К счастью, дядя отложил камеру, заметив, что Жизель не в духе. Но расслабиться я всё равно не могла.

Дурочка. Зачем ты выбрала мороженое на палочке?

Разве не этот мужчина вчера, давая мне сигару, представлял, как засовывает мне в рот свой член? Было очевидно, о чем он подумает, увидев у меня во рту продолговатое мороженое, но я не сообразила.

И ведь правда: после того как он сказал, что мороженое течет, и я взяла его в рот, он смотрел на меня особенно пристально.

А что, если он сейчас попросит пососать и его штуку?

Поэтому я и начала поспешно откусывать его. Я так нервничала, видя, как он продолжает наблюдать за мной с веселым видом.

Теперь он спит, так что...

Жизель начала беззаботно и медленно доедать растаявшую половину мороженого. Теперь можно было любоваться красивым лицом дяди, не опасаясь, что он вдруг набросится.

Было бы хорошо, если бы он и ночью просто приходил отдохнуть, как сейчас...

Подумать только: хотеть провести драгоценное время тайного свидания просто во сне. И это на второй день отношений.

Мне не противно обмениваться ласками телами. Мне не нравится, что этот мужчина постоянно заставляет делать извращенные вещи.

Как было бы счастливо заняться обычной, красивой любовью, а потом вот так уснуть лицом к лицу.

Жизель с недоеденным мороженым в руке легла рядом с ним. Все женщины мира могут видеть лицо этого мужчины в газетах, но его мирно спящее лицо может видеть только Жизель. Глядя на его спящее лицо с такими мыслями, я не могла сдержать глупой улыбки.

Мой. Дядя мой. Только мой.

Этот мужчина хочет на мне жениться. Хочет всю жизнь целовать только меня, любить и жить со мной. Что бы ни пришлось терпеть в обмен на единоличное обладание любовью дяди, я вытерплю всё безропотно.

— Я буду любить дядю, каким бы он ни был.

Едва я прошептала клятву и легонько прикоснулась губами к его губам...

Дядя резко открыл глаза.

Глаза с четким фокусом, совсем не похожие на глаза человека, который только что проснулся, смотрели прямо на Жизель.

— Ох... Я вас разбудила? Прос... ммф...

Он схватил её за затылок, и одновременно поглотил её губы. Язык, бесцеремонно вторгшийся внутрь застигнутой врасплох Жизель, липко сплелся с её языком.

Поцелуям я была рада всегда и сколько угодно. Жизель, словно отвечая на его страстный поцелуй, активно сосала язык дяди и облизывала его губы.

— Ха-а...

— М-м, ум...

Увлекшись, мы сплелись не только языками, но и ногами, крепко обнимая друг друга. Я начала чувствовать тяжелое давление на бедро. Едва я заметила, что у дяди эрекция, и вздрогнула...

Чмок.

— Ах!

Губы разъединились, и тело Жизель оттолкнули, опрокинув назад. В этот момент забытое мороженое вылетело из ее руки куда-то в сторону.

Когда Жизель открыла рефлекторно зажмуренные глаза, над ней уже нависала огромная тень. Дядя, не дав даже увернуться, взобрался на неё, опустился на колени, заключив плечи Жизель между своих ног.

Его пах возвышался массивным бугром на расстоянии пяди от губ Жизель. При полной эрекции этого расстояния не просто хватит, чтобы коснуться — член легко войдет в рот Жизель и даже останется лишнее.

Зря я его поцеловала и разбудила.

Вместе с ним могло проснуться и спавшее безумие.

Жизель дрожащим взглядом изучала выражение лица мужчины, оседлавшего её. Лицо дяди было таким же, как обычно. Взгляд, которым он смотрел на неё сверху вниз, был острее, чем до сна, но по одному этому нельзя было утверждать, что приступ вернулся.

Если дядя заговорит, я пойму...

В любом случае, сбежать я уже не могла. Прижатая им, я молилась, чтобы это было не так, и тут дядя наконец открыл рот.

— Лижи.

То, что он собственноручно взял и поднес к ее рту, приказывая лизать, был указательный палец Жизель. Растаявшее ванильное мороженое стекло по пальцу и капало на губы Жизель. Растерявшись, я высунула язык, слизнула капли, а затем палец.

— М-м?..

Палец, который держал её запястье, ворвался в рот Жизель прежде, чем она успела отказаться. Я попыталась отвернуться, но остальные три пальца схватили меня за подбородок. Я не могла пошевелиться.

— М-м-м, ы-ы-ы...

Речь стала невнятной, слова не выходили нормально, потому что его палец прижимал язык. Кончик пальца вел себя так, словно наслаждался ощущением языка.

Из-за того, что он проник слишком глубоко, подступила тошнота, и я вытолкнула палец языком. В ответ из горла дяди вырвался болезненный стон. Выпирающая часть в паху дернулась заметнее, чем его кадык.

Теперь он двигал указательным и средним пальцами, как ножницами, заставляя Жизель открыть рот еще шире. Это были те же движения, которыми он раздвигал плоть в ее лоне, готовясь к проникновению.

Он всё-таки собирается засунуть это мне в рот.

Взгляд дяди по-прежнему не читался, но то, что безумие поглотило его, можно было гарантировать уже по движениям рук, ворошащих мой рот, и по его исказившимся губам.

Жизель закрыла рот, который послушно держала открытым. Не так, чтобы укусить палец дяди, но так, чтобы даже кончик пениса не смог войти.

Дядя понял этот безмолвный отказ. Потому что он усмехнулся: «Ха».

Он вынул пальцы изо рта. Но не отступил.

Руки, влажные от слюны Жизель, начали расстегивать ремень. Перед глазами расстегнулась пуговица брюк, и...

Вжик.

Молния опустилась. Пенис, тут же извлеченный из белья, отбросил длинную тень на лицо Жизель.

Впервые я видела член дяди вблизи при ярком свете. Он был безупречным, как и сам дядя, и, поистине, как и сам дядя, — огромным.

Снизу он казался просто гигантским. Глядя на него снова, трудно было поверить, что этот кусок плоти сам стоит и удерживает такой невероятный вес.

И такая штука входила в меня?

Мне стало страшно от того, что я нормально хожу, хотя этот кол был забит между моих ног до самого конца.

Эта штука теперь собирается войти в мой рот.

Дыхание Жизель перехватило.

— Ты так хорошо сосала мороженое, пососешь так же вкусно и дядину штуку?

Дядя, будто протягивая Жизель толстый ствол плоти, провел рукой от основания вверх и начал тереть раскрасневшейся головкой о плотно сжатые губы Жизель.

Как если бы терся губами.

Только намного больше и толще, но гладкая кожа и плотная, мягкая текстура напоминали губы. Однако ощущение предмета, предназначенного для совокупления, который мнет губы и пытается проникнуть между ними, не могло быть сладким, как поцелуй. Губы сжались еще плотнее, лицо само собой сморщилось.

— Тебе такое не нравится, потому что это извращение?

Жизель не смогла честно кивнуть. Дядя ведь ласкал её, не брезгуя, значит, и она должна поступить так же.

С одной стороны, ей было неприятно, что он лизал и сосал у неё между ног, считая это грязным, но с другой — ей было настолько хорошо, что она готова была согласиться с тем, что секс по своей природе грязное дело. Я хочу, чтобы дядя тоже испытал такое удовольствие. Разве не потому секс между влюбленными называют занятием любовью, что это обмен такими чувствами через тело?

Поэтому, если бы то, что сейчас происходит между дядей и мной, было любовью, я бы с радостью открыла рот. Но нынешний дядя выглядел как человек, просто справляющий нужду.

Да еще и на улице.

Пусть это и середина уединенного поля подсолнухов, но это не то место, куда совсем не могут упасть чужие взгляды. Это ореховое дерево росло на пересечении тропинок, пересекающих поле во всех направлениях.

Если она заметит, что кто-то идет, значит, этот человек тоже увидит Жизель, и будет уже поздно. К тому же дорога за спиной дяди была закрыта его телом, и я её не видела.

— М? Не нравится, потому что грязно?

Жизель уклонилась от неудобного вопроса, высказав обоснованное опасение:

— А что, если кто-то придет?

— Нас поймают.

Ответ был не просто кратким, а легкомысленным. Никакого беспокойства не чувствовалось. Словно быть пойманным средь бела дня на улице за извращенными действиями с сиротой, которую опекает герцог, — это пустяк.

Услышав это, Жизель усомнилась в своем слухе, но следующие, еще более шокирующие слова, вырвавшиеся изо рта дяди, подтвердили, что со слухом у нее всё в порядке.

— Если я кончу до того, как кто-то придет, нас не поймают. А когда я кончу — зависит от тебя.

С этими словами дядя постучал кончиком члена по губам Жизель, точно в дверь. Тук-тук. Это было поторапливание: если не хочешь, чтобы нас поймали, скорее открывай рот и соси.

— Не волнуйся. Думаю, это не займет много времени. Я возбудился по-настоящему, еще когда ты сосала мороженое, так что сейчас я уже на грани.

Он круговыми движениями потер головкой губы Жизель, которая застыла и побледнела, простонал так, словно действительно готов был кончить прямо сейчас, и дал совет, который звучал скорее как издевка, но с оттенком жалости:

— Жизель, ты еще маленькая и многого не знаешь, поэтому я тебя учу: впредь воздержись от того, чтобы при мужчинах сосать что-то вроде мороженого или лизать его языком. Глядя на это, мужчины начинают представлять, как ты сосешь их хер и слизываешь сперму. И тогда случаются вот такие неприятности.

Жизель, чей рассудок был разорван в клочья шквалом невероятно вульгарных и аморальных слов, встретилась с его пристальным взглядом. На его лице играла непонятная улыбка.

— Дядя кажется тебе извращенцем?

Я открыла рот, чтобы ответить, но вздрогнула и снова закрыла. Показалось, что, стоит мне его открыть, как кончик члена, который сейчас ворошил мои губы, словно вход во влагалище, ворвется внутрь.

Пока Жизель колебалась из-за этого, дядя, не дожидаясь ответа, перешел к следующему вопросу. Словно его на самом деле интересовало другое.

— Ты всё еще любишь дядю, даже такого?

Жизель без колебаний кивнула. Выражение, мелькнувшее на лице дяди в этот миг, было далеко от облегчения. Он выглядел как человек, которому всё это до смерти надоело.

Я говорю, что люблю его, что бы он со мной ни делал, так почему ему это так противно?

Удивленно моргнув, я увидела, что дядя снова улыбается своей обычной нежной улыбкой.

— Дядя тоже тебя любит.

Он смотрел на Жизель глазами, жаждущими поцелуя. Но вместо того чтобы наклониться и соединить губы, он прижал кончик члена ко рту Жизель.

Двигались только зрачки, дрожащие от смятения и страха. Рот Жизель, до этого твердый как камень, медленно открылся. Едва зубы разомкнулись, головка размером со сливу попыталась протиснуться в щель.

Когда набухшая, готовая лопнуть плоть начала вдавливаться в просвет между зубами, куда с трудом пролез бы и палец, Жизель высунула язык. Влажным кончиком языка она слегка коснулась кожи, где были сосредоточены нервные окончания мужчины, и тут же отпрянула. А затем спросила:

— Вы всё еще любите меня, даже такую?

Некоторые вопросы нужно услышать снаружи, чтобы они наконец прозвучали внутри.

Если я буду делать вульгарные вещи, не станет ли дядя считать меня вульгарной? Он вырастил меня как благородную леди, так не станет ли он считать меня смешной, разочаровывающей, уродливой, как продажная женщина, и не разлюбит ли меня?

То, что всё это время боялась именно этого, Жизель ясно осознала только тогда, когда дядя задал ей тот же вопрос.

— Ха-а, уже умеешь сводить мужчину с ума. Я подобрал не щенка, а лису.

Дядя вздрогнул от одного лишь мимолетного касания, а затем с мучительным выражением лица ответил вопросом на вопрос:

— Зачем спрашивать? Ты ведь по-прежнему любишь мужчину, который вылизывал тебя снизу, как собака?

— Как собака... Вовсе нет.

— Ты тоже не такая, так что давай.

Если так... Едва Жизель открыла рот, толстая плоть ворвалась внутрь. Темно-синие глаза наблюдали за этим зрелищем с восторгом. Дядя сказал, что это не так, но я представляла свое лицо с мужским членом во рту только как вульгарное.

Не в силах вынести это, я закрыла лицо руками. Дядя тихо рассмеялся, словно находя это милым, и, покачивая зажатым в руке пенисом, поторопил:

— Соси, как мороженое.

Как он и велел, я обхватила губами низ головки и длинно лизнула языком. Плоть была удивительно горячей, чтобы сравнивать её с мороженым.

Вкус не отличался от вкуса обычной кожи. Гладкая текстура, как я и думала сначала, напоминала губы, но ощущение твердости при мягкости, отличающееся от губ, возможно, было связано с объемом. Похоже на то, как если бы я жадно запихнула в рот крупную сливу целиком.

Жизель убеждала себя, сравнивая ощущения с тем, что знала, что брать член в рот — это такое же обычное дело.

Как мороженое...

По инструкции дяди я взяла тупую головку в рот, словно кончик мороженого, и втянула. Чмок. С этим звуком кончик члена выскользнул изо рта, и одновременно сверху послышался судорожный выдох.

Интересно, какое у дяди лицо. Жизель снова взяла в рот то, что он тут же засунул обратно, начала работать языком и тихонько раздвинула пальцы, закрывавшие глаза.

В поле зрения попал мужчина: безупречный джентльмен, но ниже пояса — под властью звериного инстинкта. У него было томное лицо человека, опьяненного наслаждением, и он стонал.

В тот момент, когда я невольно сглотнула слюну, держа его чувствительную зону во рту, он резко поморщился. Его тело напряглось так сильно, что Жизель это почувствовала.

После мгновенного всасывания дядя снова принял томное выражение и откинул голову назад. Из-за этого его кадык, ставший еще более заметным, дергался каждый раз, когда Жизель активно работала языком.

Кажется, ему нравится.

Если дяде нравится, то и мне. Жизель взяла его глубже и начала сосать без стеснения. Реакция дяди стала гораздо более явной. Он часто морщил глаза, прерывая сладкое наслаждение. Я думала, это от того, что ему невыносимо хорошо...

— Ха-а, неплохо, но нижним ртом приятнее. Там нет зубов.

Как только узнала настоящую причину, почему он то и дело морщится, Жизель поспешно открыла рот шире. Щеки мгновенно вспыхнули. Чем больше Жизель работала языком, тем краснее становилось её лицо.

Как это сделать?

Как ни старайся, зубы всё равно задевают член. Сколько бы я ни думала, я не могла представить, как делать это так, чтобы не касаться его зубами. Может, такого способа вообще не существует.

Дядя дрожал, словно вот-вот кончит, но стоило зубам хоть немного задеть его, как он снова хмурился, словно его облили холодной водой.

Не получается... Нужно скорее заканчивать...

Ш-ш-ш-ш.

Шелест листьев подсолнуха на ветру звучал как чьи-то шаги. Казалось, в любой момент кто-то раздвинет заросли подсолнухов и появится человеческое лицо.

Тревога нарастала, но тело не слушалось. В конце концов я впала в панику, и даже язык остановился.

— Что такое?

Жизель вытолкнула член языком, с трудом выплюнула его и взмолилась:

— Может, закончим на этом?

— Нельзя.

— Я не знаю, как это делается.

— Думаешь?

Над растерянным лицом Жизель нависла длинная тень пениса. Дядя обхватил основание обильно смоченной слюной головки, словно душил её, и потянул кожу вверх.

Смуглая кожа, сдвинутая под головку, поползла вверх, накрывая собой темно-красную плоть. Дядя начал двигать рукой, растирая крайнюю плоть о головку.

— Ты только что делала это своим ртом. Ощущения были довольно приятными, я чуть не кончил.

Я не помню, чтобы делала это намеренно. Видимо, от растерянности я действовала неумело и случайно сделала это.

— Ну, теперь поняла?

Дядя, лично показав пример, снова вложил кончик члена, покрытый крайней плотью, в рот Жизель. На этот раз я плотно обхватила губами основание головки, потянула кожу вверх и слегка покачала головой.

— Да, хорошо получается, ах...

Но он всё равно время от времени хмурился. Я снова пала духом, так и не поняв, как сделать так, чтобы зубы не касались.

Может, если натянуть кожу, как сейчас, это поможет?

Как только пришла хорошая мысль, я тут же воплотила её. Подвернула губы внутрь, прикрывая зубы, и снова взяла член в рот.

— Ы-ы-т...

Видимо, это был правильный ответ — реакция дяди резко изменилась. Стоило Жизель, обретшей уверенность, начать ласкать активнее, как его верхняя часть тела, до этого державшаяся прямо, рухнула на Жизель. Он уперся руками по обе стороны от головы Жизель, словно не в силах держать себя, и даже застонал.

— Ха-а, всё-таки Жизель Бишоп умная ученица. Быстро учится сосать хуй, и сама постигает даже то, чему я не учил.

Под ладонями, закрывавшими лицо, глаза Жизель исказились. Это звучало не как похвала, а как оскорбление. Кажется, теперь я не смогу радоваться похвале дяди о том, что у меня умная голова, как раньше.

Не слишком ли я распустилась? Правильно ли ублажать дядю, даже когда со мной обращаются как с проституткой? Как только возникли сомнения, движения языка естественным образом замедлились. И тут дядя, посмотрев на Жизель неудовлетворенным взглядом...

— Уп...

Начал двигать бедрами. Столб плоти беспорядочно толкался внутри рта. От испуга я дернулась и отвернула голову. Ощущение, как кончик безжалостно входящего члена упирается во внутреннюю сторону щеки, выпячивая её наружу, было пугающе ярким. Когда член, терший слизистую до онемения, начал отступать, появилась возможность сказать хоть слово.

— Дядя, я, уп...

Но столб плоти, словно кол, снова вонзился, заткнув рот.

— М-м-м, кх...

— Ах, здесь приятно. Ощущения похожи на то, как между твоих ног.

Потому что это горло.

Каждый раз, когда дядя толкался бедрами, кончик члена ударялся в горло Жизель. Перехватывало дыхание, подступала тошнота.

Жизель толкала его в низ живота, в бедра — куда могла дотянуться, но дядя не отступал. У меня начались позывы к рвоте, но ему, похоже, стало только лучше от того, что горло сузилось, — он застонал и вонзился еще глубже. Одной рукой он даже схватил меня за голову, чтобы я не могла отвернуться.

Неужели он настолько обезумел от похоти, что даже не видит, как страдает любимая женщина? Безумие явно перешло все границы.

Если бы мужчиной, насилующим сейчас мой рот, был какой-нибудь случайный психопат, я бы откусила член, находящийся у меня во рту. Если бы это было трудно, просто схватила бы его за уязвимое место, спрятанное в белье, и раздавила.

Если бы это был какой-нибудь случайный психопат.

Если бы это был не дядя.

Я изо всех сил старалась вырваться, не причинив ему вреда. Я знала, что защитить себя, не оставив ни царапины на мужчине, который намного больше и сильнее меня, невозможно, но причинить боль дяде было абсолютно недопустимо.

В тот момент, когда дядя отстранил бедра назад, Жизель крепко схватила двумя руками выскальзывающий изо рта ствол плоти. Здесь он был толстым и твердым, так что я не боялась, что ему будет больно, если сжать посильнее.

Дядя, который собирался снова толкнуться вперед в прежнем ритме, издал смешок. Как бы он ни двигал бедрами, он не мог снова вонзить член в горло, так как тот был зажат в двух руках. Он посмотрел на Жизель сверху вниз с выражением, говорившим, что она вытворяет что-то забавное, но всё же слегка раздражающим, но вскоре его застывшее лицо расслабилось.

Потому что Жизель начала отчаянно сосать головку члена. Я работала языком и одновременно двигала руками, и дядя полностью прекратил движения бедрами.

Так и доведу до конца.

Как только одна тревога отступила, появилась другая.

А что, если он кончит мне в рот?

Это неприятно, но можно просто выплюнуть. Настоящее беспокойство вызывало другое.

А вдруг дядя заставит проглотить?

Нынешний дядя, обращающийся с Жизель как с проституткой, казалось, без колебаний потребует и такого грязного извращения.

Мне стало страшно, но я не могла остановиться ни на секунду, боясь, что движения бедрами возобновятся, и продолжала страстно сосать плоть во рту и быстро тереть ствол руками. Сколько это продолжалось?

— Ыт...

Глаза дяди зажмурились. Я видела, как напряглись мышцы на его шее и всё тело окаменело. Настал момент, которого я боялась.

Глотать — ни за что.

Но дядя вынул член изо рта Жизель, которая вся сжалась от напряжения.

Значит, он не собирался заставлять меня делать что-то настолько отвратительное.

Как только я испытала облегчение, темно-красная головка прямо перед лицом Жизель раскрылась и выплюнула белесую жидкость.

— Ох...

На лицо Жизель.

От неожиданности я рефлекторно зажмурилась. Я попыталась тут же отвернуться, но дядя схватил меня за подбородок.

Он лишил Жизель возможности увернуться и продолжал извергать семя. Ощущение спермы, бьющей в лицо, было настолько ужасным, что его никак нельзя было приукрасить любовью. Настолько, что я подумала: наверное, такое же чувство унижения испытываешь, когда кто-то мочится тебе на лицо, хотя со мной такого никогда не случалось.

Кап, кап.

Дядя стряхнул всё до последней капли на лицо Жизель. Вжик. Вскоре послышался звук застегиваемой молнии, и ноги, сжимавшие плечи, исчезли.

Жизель могла понять, что дядя выпрямился, только на слух и на ощупь. Если открыть глаза, сперма попадет внутрь.

Теперь я была свободна и могла бы встать, но не могла этого сделать всё из-за той же спермы. Густая жидкость до сих пор стекала по щеке, и если бы я поднялась, то наверняка испачкала бы одежду.

Платок бы...

Я не могла даже попросить, потому что сперма скопилась в уголках губ. Над Жизель, которая не могла пошевелиться, почувствовалось присутствие дяди.

Настолько близко, что отчетливо слышался тихий смешок. Этого не могло быть, но звук напоминал всхлип.

Вскоре коснулось дыхание. Он смотрел на лицо Жизель сверху вниз.

Не смотрите.

Руку, которую я протянула, чтобы оттолкнуть его, дядя легко перехватил и убрал, а затем внезапно глубоко вздохнул.

— Лицо, от которого пахло молоком, теперь пахнет спермой дяди. Тебе идет.

Неужели дядя не заметил слезу, просочившуюся сквозь плотно зажмуренные веки?

— Жалко смотреть на это одному.

Щелк.

Звук затвора камеры раздался без предупреждения. В этот миг сердце ухнуло вниз.

Он сейчас сфотографировал мое лицо?

Я закрыла лицо руками, но было уже поздно. Слыша смех, похожий на всхлипывание, Жизель содрогнулась.

Дядя всегда дарил Жизель то, что превосходило её лучшие ожидания. Но дядя, поглощенный безумием, всегда совершал поступки, превосходящие её худшие опасения.

Я думала, что получить любовь дяди трудно, но дарить ему любовь — самое легкое дело на свете. Это было заблуждением.

Я вытерлась платком, а потом даже умыла лицо водой из бутылки. Доказательства извращенного акта были смыты, но неприятный осадок, оставленный им, смыть не удалось.

Жизель сидела, низко опустив голову, и смотрела на свои обхваченные колени. Если поднимет голову, то встретится взглядом со свидетелями, окружающими её. Казалось, подсолнухи, наблюдавшие за развратом от начала до конца, смотрят сверху вниз, хмурятся и насмехаются.

У подсолнухов нет глаз.

Как бы я ни старалась, я не могла избавиться от ненормальной тревоги. А дядя, оставив Жизель в таком состоянии, снова уснул. Взгляд Жизель, неподвижно смотревшей на его мирно закрытые в тени дерева глаза, осторожно скользнул по его лицу и переместился на камеру, лежащую рядом.

Разве это не нормально — беспокоиться о моем лице, запечатленном там?

Надо удалить.

Жизель, стараясь не шуметь, наклонилась над дядей. Протянула руку над его головой. Из-за этого на его глаза легла густая тень; если бы он не спал, он бы заметил, но дядя не открыл глаз. Он действительно спал.

Нужно просто удалить фотографию и положить камеру на место, пока дядя не проснулся.

Рука наконец коснулась камеры. В тот момент, когда я собиралась её поднять...

— Жизель?

Дядя резко открыл глаза.

— Что ты делаешь?

Нужно удержать эти голубые глаза на моем лице. Жизель, глядя в глаза дяде, который выглядел удивленным, нащупала на задней панели камеры кнопку открытия отсека для пленки.

Сколько бы она ни шарила, под пальцы ничего не попадалось. Заметив её растерянность, дядя прищурился и склонил голову набок.

— Я спросил, что ты собираешься делать... А, камера?

Вместе с наклоном головы в поле его зрения попали руки Жизель. Даже когда дядя забрал камеру, Жизель так и не нашла кнопку отсека для пленки.

Камеру у дяди отобрали. Наверное, он понял, что я хотела уничтожить фотографию. Я подумала, что всё пропало, как вдруг...

— Держи.

Он отдал камеру Жизель. Получив её, я не могла поверить и лишь растерянно смотрела на камеру в своих руках.

То, что я хотела уничтожить фото...

— Что ты хочешь сфотографировать?

Он не знает?

— Просто... мне стало интересно, как она устроена.

— Правда? А, ну да, в прошлый раз я давал тебе складную модель.

Дядя повелся на ложь Жизель. Сев, он начал объяснять ей устройство этой камеры и даже показал кнопку, открывающую крышку отсека для пленки.

Как только дядя отвернется, я быстро открою и закрою отсек.

Тогда пленка засветится на солнце, и, естественно, последнее фото с лицом Жизель исчезнет без следа.

— Тебе нравится эта? Может, купить тебе тоже дальномерную?

Когда я послушно кивнула, дядя радостно улыбнулся и убрал руки от камеры.

— Кстати, сколько я спал?

— Совсем недолго.

Дядя отодвинул рукав, посмотрел на часы, и на его лбу пролегла глубокая складка.

— Почему не разбудила?

— Вы выглядели уставшим.

— Ничего не случилось?

— Нет.

— Я не нес ерунду, когда проснулся?

— Нет. Вы не просыпались.

— Хорошо, тогда поехали.

Он встал первым и протянул руку Жизель, которая собиралась подняться следом. В отличие от того, что было недавно, его манеры были джентльменскими. Неужели безумие улеглось, пока он спал?

Сейчас.

Сейчас, когда дядя наклонился, чтобы поднять бутылку с водой, — это шанс. Жизель быстро встала к нему спиной и положила палец на кнопку крышки.

— Не вздумай засветить пленку.

Голос дяди был ласковым, как обычно, но Жизель застыла, словно её отчитали ледяным тоном.

Он всё знает.

Шурх.

Сзади послышались приближающиеся шаги. Тень дяди накрыла Жизель, которая не могла пошевелиться.

— Не забывай, пожалуйста, что на этой пленке есть и исторические кадры того, как ты ведешь машину.

Чмок.

Он поцеловал макушку Жизель, застывшей с пальцем на кнопке, и стал уговаривать:

— Не волнуйся. Смотреть буду только я. Пленку я разрежу и выброшу. Прости. Больше не буду снимать твое лицо.

От его непрекращающейся нежности сердце в конце концов оттаяло. Жизель, решив поверить ему, убрала палец с кнопки крышки, и дядя снова отступил и повернулся спиной.

— Когда бутылка успела стать такой легкой?

Дядя, подняв бутылку с водой, снова повернулся к Жизель.

— Так это ты виновница.

Он прищурился, глядя на мокрый воротник блузки Жизель.

— Пыталась попить и пролила?

Что?..

Жизель растерялась. Он ведь видел всё от начала до конца: не пила я воду, а умывалась, так почему он спрашивает, словно ничего не знает?

— Откуда во рту этот сладкий привкус...

На этот раз бормотание дяди, открывающего бутылку, сбило с толку еще сильнее.

Неужели он не помнит?..

Нет, это невозможно.

— Не вздумай засветить пленку.

Ведь всего несколько секунд назад дядя собственным ртом подтвердил, что помнит то, что было недавно.

Что, черт возьми, происходит?

Столкнувшись с очередным противоречием, Жизель почувствовала, что голова идет кругом.

* * *

Запертая дверь открылась.

Смутно видны расставленные, как по линейке, разнообразные приборы и инструменты. Эта темная комната без единого окна была фотолабораторией, где Эдвин проявлял пленку и печатал фотографии.

Он открыл ящик, расположенный у двери. Вставил кассету с пленкой, подписанную именем Жизель и датой этой недели, в пустую ячейку, где аккуратно хранились кассеты.

Фотографии Жизель, сделанные в перерывах после приезда в Темплтон, уже заполнили целую катушку. Хотелось бы проявить и напечатать прямо сейчас, до возвращения в Ричмонд, но из-за накопившихся дел пришлось отложить на потом.

Эдвин достал из ящика коробку с несколькими кассетами пленки. Всё это были пленки, отснятые во время Третьей войны. Нужно проявить их все, пока он в Темплтоне, чтобы успеть отобрать и напечатать фотографии к графику выставки.

Поставив коробку на пустой стол, Эдвин закатал рукава. Приготовив все необходимые растворы и инструменты для проявки, он закрыл дверь. В темноте, где не видно даже собственных рук, он привычными движениями доставал пленку и погружал её в проявитель.

Примерно через час он включил свет. Пленки из опустевшей коробки висели на проволоке, как белье. Всё ли проявилось без проблем? Эдвин, взяв пленку в одну руку, как ленту, и просматривая её, остановился на одном кадре.

Что это?

На других кадрах, даже в виде маленького негатива, можно было хотя бы приблизительно разобрать, что снято, но начиная с этого кадра и на протяжении почти десяти следующих изображение было настолько запутанным, что невозможно было понять, что именно сфотографировано.

Эдвин поднес пленку к столу и посмотрел через лупу. Только тогда он понял, что наложены два изображения.

Неужели вставили в камеру уже использованную пленку, не зная об этом? Это не могла быть ошибка Эдвина. Одно из наложенных изображений не имело никакого отношения к войне.

Обнаженное женское тело.

Фотография, где мужские руки сжимают два женских запястья. Фотография раздвинутых лодыжек с висящими на них трусиками.

Уже при виде этих двух кадров Эдвин нахмурился, но это было еще не так вульгарно по сравнению с тем, что шло следом.

На фотографии женщины, стоящей на коленях, её запястья были связаны за спиной, а на пояснице не только было нацарапано слово «сучка», но и нарисована стрелка, указывающая на межъягодичную складку.

Зрелище, где с женщиной обращаются не как с человеком, а как с собакой, вызвало у Эдвина отвращение. Незнакомую женщину стало даже жаль.

Лица нигде не было видно, но можно было понять, что это одна и та же женщина. И не только по особенностям тела. На большинстве снимков запястья или лодыжки женщины были связаны лентой с одной и той же вышивкой.

Роза?

Вещь выглядела незнакомой, видимо, не из тех, что встречаются повсеместно.

Когда, где и кто сделал эти снимки?

Судя по наложению двух изображений, фотографии женщины были второй экспозицией. Иными словами, кто-то взял пленку, уже использованную Эдвином, подумав, что она новая, и снова фотографировал на неё.

Ключ от темной комнаты есть только у Эдвина, так что никто не мог туда войти. Это значит, что всё произошло до того, как он отправил эту пленку в Темплтон.

Самое правдоподобное предположение: кто-то из его отряда без спроса взял камеру с этой пленкой, поиграл с ней и тайком вернул на место.

В моем отряде завелся извращенец.

Эдвин просматривал пленку кадр за кадром под увеличением, пытаясь найти улики, указывающие на виновника, но в итоге крепко зажмурился и убрал лупу. Глядя на негатив кадра, где были запечатлены грудь и талия, он и без лупы догадался, какого цвета жидкость, разбрызганная по всему телу.

Мерзость.

Это были не просто фото обнаженной натуры. Это порнографические снимки, сделанные во время секса с женщиной. К тому же, судя по композиции, возможно, секс был не по обоюдному согласию.

Эдвин, собиравшийся найти доказательства, чтобы вычислить преступника, а затем сжечь пленку, заколебался. На этой пленке могли быть запечатлены обстоятельства преступления. Правильно ли будет уничтожать её?

Решив сохранить пленку ради неизвестной потенциальной жертвы, Эдвин вырезал куски с изображением женщины. Положил их в сейф внутри ящика, где хранились секретные фотографии, и запер.

Вздох, эхом разнесшийся по тихой темной комнате, был полон гнева. Среди множества неприятных вопросов, на которые не было ответов, ясным было только одно.

Ценные фотографии испорчены.

Оставалось лишь надеяться, что на испорченных кадрах не было погибших товарищей. Если фото осквернено каким-то сексуальным извращенцем, это можно считать оскорблением памяти усопшего.

Эдвин выходил из темной комнаты с тяжелым чувством на душе, как вдруг одна мысль заставила его развернуться и снова открыть сейф. Ему показалось, что он где-то видел белье, висевшее на лодыжках женщины.

Вчера утром. Белье, торчавшее из его жилета.

Он тут же снова достал фотографию и посмотрел через увеличительное стекло, но не мог быть уверен до конца. Вернулся в спальню и проверил мусорное ведро в гардеробной, но, разумеется, оно уже было пустым. Теперь проверить это стало невозможно.

Единожды пустив корни, подозрение не увядало, даже не имея доказательств. Если то, что торчало из его жилета, действительно было бельем с фотографии, то преступник...

Лоренц?

Тот, кто имеет доступ к шкафу Эдвина и может украсть пленку из темной комнаты, чтобы сделать снимки. К тому же, если он сам называл себя распутником и был настолько злобным, что убивал людей, как муравьев, то вполне мог совершить извращенный половой акт, обращаясь с женщиной как с сукой.

А затем спрятать улики тут и там, как пасхальные яйца, чтобы Эдвин их нашел, — это было вполне в духе того, кто любил издевки.

Когда и с кем он, черт возьми, это сделал?

Среди множащихся неприятных вопросов Эдвин был уверен только в одном, и это приносило хоть какое-то облегчение.

Женщина на пленке — не Жизель.

Это не могло произойти недавно. После возвращения в Темплтон этот тип не появлялся. Не было случаев потери времени днем, и он не слышал шепота — предвестника появления. Ночью его обезвреживали снотворным и даже приставили охрану, так что он не мог проснуться и творить свои грязные дела.

Значит, он сделал это уже тогда, когда они вернулись с войны и находились в Темплтоне перед отъездом в Ричмонд?

Но и тогда дворецкий и Лойс по очереди следили за ним, так что вероятность того, что он изнасиловал женщину, скрывшись от всех глаз, была ничтожно мала.

— Лойс, позови дворецкого. Есть срочный разговор.

Чтобы избавиться от этих неприятных сомнений, нужен был точный ответ.

* * *

Эй, ты меня недооцениваешь или доверяешь?

В любом случае это смешно.

Паразит, превзошедший хозяина.

Вполне естественный закон природы… Выживает только тот паразит, который способен победить хозяина.

Это не смешно...

* * *

Это был день отъезда герцога и мисс Бишоп. В суматохе уборки, большей, чем обычно, горничным пришлось обыскивать каждый уголок особняка.

— Найдите и принесите все ленты или тесьму с узором роз, какие только увидите.

Всё из-за непонятного распоряжения, поступившего вчера днем от старшей экономки. Горничные обыскали всё в главном и гостевом домах, даже шкаф покойной герцогини, наполнили корзину найденным и поставили её перед старшей экономкой.

— Это всё?

— Мы проверяли одни и те же места по два раза разными людьми, так что, должно быть, всё.

— Понятно. Вы хорошо поработали.

Горничные перешептывались, глядя в спину уходящей с корзиной экономке.

— Что же происходит?

На самом деле, экономка, отдавшая приказ, тоже не знала его цели. Она лишь получила распоряжение от дворецкого.

Знала только, от кого исходит приказ.

Миссис Сандерс поставила корзину на стол в кабинете герцога и направилась в игровую комнату на нижнем этаже. Герцог и Жизель Бишоп, оставив шахматы и бильярдный стол, сидели рядом у барной стойки. Миссис Сандерс с неодобрением заметила, как Жизель Бишоп, смотревшая на герцога с нежностью, при её появлении стерла это выражение и отвернулась.

Чем они тут занимаются? Держат по перьевой ручке, разложили газету на стойке и сидят вплотную друг к другу. К счастью, появился повод разлучить их.

— Ваша Светлость, вещи, которые вы приказали собрать, находятся в кабинете.

— А, спасибо. Жизель, я ненадолго отлучусь. Не смей решать без меня. Я всё помню.

Когда герцог вышел, миссис Сандерс предупреждающе посмотрела на Жизель Бишоп и последовала за ним в кабинет.

— Подождите немного снаружи.

Эдвин оставил экономку в коридоре и вошел в кабинет один. Сначала он открыл запертый ящик стола и достал фотографию. Это был увеличенный и напечатанный кадр с той пленки, где видны только ленты, связывающие руки и ноги женщины. Эдвин начал рыться в корзине, сравнивая содержимое с лентой на фотографии.

Проще всего было бы дать фото экономке и велеть найти точно такую же, но это было и опасно. Кто-то другой мог узнать личность женщины первым. Число знающих об этом должно быть минимальным.

Если это действительно дело рук дьявола внутри него.

Хоть бы нет.

Не прошло и получаса, как экономка вынесла корзину обратно.

— Когда будет время, разложите всё по местам. Вы хорошо поработали.

Когда экономка ушла, одна из горничных, разбиравших стирку, подошла к доске.

— Постойте. Если подумать...

Горничная, собиравшаяся написать в список дел «вернуть ленты с розами на место», остановилась и обернулась на голос другой горничной. Той, что гладила одежду мисс Бишоп.

— Разве на шторах в спальне мисс Бишоп нет узора из роз?

— Но это же не лента, — вмешалась горничная, занимавшаяся шитьем, не отрывая глаз от работы.

— Но подвязки для штор ведь подходят под описание?

— И правда?..

— Их вчера Кэти забрала домой.

Вчера утром несколько подвязок для штор из спальни мисс Бишоп валялись в мусорном ведре, и одна из горничных, решив, что их выбрасывают, забрала себе.

— Что будем делать?

— Ну...

— ...

Все просто переглядывались, не зная, как поступить правильно. И тут самая недогадливая горничная озвучила ответ, которого все избегали.

— Может, скажем миссис Сандерс?

Лица остальных горничных разом исказились. Миссис Сандерс — это тот человек, который свяжется с горничной в отпуске и потребует немедленно вернуть подвязки. Если так сделать, точно навлечешь на себя гнев коллеги.

— Наверное, это не так уж важно, раз мы уже всё сдали.

— Да и дело уже сделано.

— Это вся стирка мисс Бишоп? Я отнесу в спальню.

Горничные поспешно вернулись к своим делам. Поезд в Ричмонд через три часа. Чтобы успеть, нужно поторопиться.

Ничего нет.

Ни моментов, когда за ним не следили.

Ни фактов, что он бродил снаружи.

И узора роз с фотографии.

Все улики говорили о том, что это не дело рук злой личности. Эдвин начисто отмел подозрения, мучившие его со вчерашнего дня, и с легким сердцем вернулся, чтобы снова сесть рядом с Жизель.

— Трогала? Или нет?

— Не трогала я. Вы же сказали, что всё помните?

Эдвин смерил Жизель подозрительным взглядом, а затем перевел глаза на кроссворд в газете. Двое коротали время до поезда за разгадыванием кроссворда. Игра заключалась в том, что они по очереди отгадывали слова, и проигрывал тот, у кого не оставалось вариантов.

— Сороковой по горизонтали точно был пустым.

— Я же только что разгадала.

— Когда я был здесь? Или когда меня не было?

— Когда были. Видимо, ваш разум отсутствовал?

— Ха, я пригрел лису.

Очевидно же, что она быстро заполнила легкое слово, пока его не было, но Эдвин решил спустить это с рук на один раз и взял перьевую ручку.

— Тогда семьдесят пятый по вертикали.

— Ах, это мой!

— Так не пойдет! Раз ты не разгадала в свой ход, значит, он мой.

Истинное удовольствие этой игры заключалось в борьбе за легкие клетки.

Цок.

Перьевая ручка Жизель ударилась о ручку Эдвина, приближавшуюся к семьдесят пятому номеру по вертикали. Преградила путь. Черная и белая ручки, скрестившиеся буквой Х, выглядели драматично, словно черный и белый рыцари скрестили копья.

Жизель толкала его, и гладкие корпуса ручек скользили друг по другу. Эдвин легким движением запястья заставил свою отступающую ручку перескочить через ручку Жизель.

Острое перо описало опасную дугу, едва не задев Жизель. Жизель, чуть не испачкавшая ногти черными чернилами, в испуге отдернула ручку, а Эдвин, нырнув под неё, устремился к пустой клетке, но она тут же снова проворно заблокировала его.

— Разве великодушие поддаваться ребенку — не добродетель взрослого?

— Ты же не ребенок?

— Почему вы говорите мои слова? Боже, как может взрослый быть таким по-детски мелочным.

— Это не мелочность, а упорство не проигрывать, мисс Бишоп. У тебя есть склонность недооценивать жажду победы у военного. Думаешь, сможешь одолеть меня силой?

Хоть он и говорил так, он совсем не применял силу, а только дразнил Жизель. Нужно вовремя остановиться. Когда лицо Жизель покраснеет, а уголки губ начнут опускаться.

Но сегодня он прекратил шутку раньше, чем Жизель успела всерьез надуться. В тот момент, когда через окно за барной стойкой хлынули солнечные лучи.

Эдвин Экклстон.

Жизель Бишоп.

Имена друг друга, выгравированные золотом на черном и белом корпусах, сверкнули вместе. Эдвину понравилось это зрелище, и уголки его губ поползли вверх.

Внезапная сентиментальность была вызвана не именем, данным другими, а именем, которое дал он сам.

Жизель.

В этом имени было не только пожелание прожить жизнь, получая любовь и уважение, как герцогиня Жизель Экклстон сотни лет назад.

Имя Жизель означает «клятва». Это имя, в котором заключена клятва Эдвина. Клятва, что я обязательно буду защищать тебя до самого конца.

Эдвин, словно завороженный, поднес кончик указательного пальца к корпусу белой ручки, которая пачкала газету чернилами, делая кроссворд непригодным. Он нежно погладил выгравированное на гладком корпусе имя, и в этот миг случайно коснулся кончиков пальцев Жизель.

Жизель вздрогнула. Едва Эдвин поднял взгляд и встретился глазами с Жизель, чьи щеки залились пунцовым румянцем, как он побледнел.

— Я не буду снимать лицо. Я же обещал.

Потому что он услышал голос того, кто утешал обнаженную женщину, не желавшую сниматься перед камерой... нет, шепот дьявола, позаимствовавшего его голос.

— Всё в порядке? Да, какая же ты умница.

С этого голоса чужие воспоминания хлынули в сознание Эдвина, как прилив.

Тук.

Перьевая ручка выпала из его руки. Той самой руки, что написала ярко-красной помадой «сучка» на теле женщины.

И тот член, что разбрызгивал сперму на женское тело.

Щелк.

И тот палец, что нажал на кнопку затвора в тот миг, — всё это, бесспорно, принадлежало Эдвину.

Это действительно дело рук того проклятого дьявола.

— Дядя, что с вами?

Кто же эта женщина?

Сколько бы он ни перебирал разблокированные воспоминания, лица женщины он не видел. И не слышал её голоса. Тот тип определенно разговаривал с женщиной, одолжив его голос, но голоса женщины не было. Словно его стерли.

Но он не стер прерывистое дыхание женщины, приближающейся к оргазму. Ощущение незнакомых Эдвину стенок влагалища, упруго сжимающих и посасывающих два его пальца. Предельно острое, чуждое наслаждение, вспыхивающее каждый раз, когда он терся членом о влажную и липкую вульву женщины, и горячая дрожь, вызванная этим.

Ощущения, намеренно оставленные тем безумцем, прилипли не только к мозгу, но и к телу Эдвина, мучая его.

Проклятье.

Когда, черт возьми, как он выбрался и с кем совершил эту ужасную мерзость?

Нужно найти.

Комнату с розовым постельным бельем и подвязками для штор небесно-голубого цвета с вышивкой красных роз.

Нет. Какой смысл искать комнату? Это может стать зацепкой к личности женщины, но выяснение правды — дело будущего.

Нужно позвонить доктору Флетчеру. Нет. Доктор сейчас ничем не сможет помочь.

Лойс. Да, сначала нужно позвать Лойса. Сказать, что с этого момента он должен следить за мной, не сводя глаз ни на секунду, а Жизель нужно отправить в Ричмонд одну...

Жизель.

Только тогда Эдвин понял, что есть дело, которое он должен сделать в первую очередь.

Отдалиться от Жизель.

— Дядя?

— Оставайся здесь.

У него не было сил успокоить её ложью, что всё в порядке. Эдвин поспешно покинул игровую комнату, оставив Жизель, которая смотрела на него с недоумением.

Подальше, подальше от Жизель.

Он быстрым шагом прошел по пустому коридору и взлетел по лестнице. Теперь нужно было предупредить Лойса.

Этот тип всё еще жив.

Хитрый паразит лишь притворялся мертвым. Чтобы укусить больнее всего тогда, когда Эдвин потеряет бдительность. Он затаился и ждал подходящего момента.

Почему именно сейчас?

Внезапно возник вопрос, но времени на его решение не было. Не отрывая взгляда от наручных часов, он вошел в кабинет и направился прямо к столу. Рука, тянувшаяся к телефону, чтобы вызвать Лойса, замерла в воздухе, не дойдя всего пяди.

Небесно-голубая лента, которой была привязана телефонная трубка, показалась знакомой. Вышивка розы. Та самая подвязка для штор, которой в воспоминаниях были связаны руки и ноги женщины.

Дрожащий взгляд медленно опустился с доказательства гнусного деяния на записку, лежащую перед телефоном. Почерк дьявола, нацарапанный на бумаге, приковал взгляд Эдвина.

Нашел это?

Когда, черт возьми, он успел это оставить?

Это была не единственная вещь, которой не было, когда он заходил в кабинет чуть раньше.

Коробка с презервативами.

Лицо Эдвина, обнаружившего следом маленькую жестяную коробочку, стоявшую посередине стола, начало наливаться гневом. Эту вещь он определенно оставил в таунхаусе в Ричмонде. Мало того что она оказалась в Темплтоне, так еще и была пуста.

Место, где лежали три презерватива, было занято аккуратно сложенным светло-розовым бельем. Несомненно, тем самым женским бельем, что торчало из его жилета.

Он уже понял, что это значит, но тот тип злобно добавил ненужные объяснения в письме, подложенном под коробку.

Надо было купить больше, не так ли? Я бы вволю удовлетворил твои желания, которые всё это время только копились.

Может, раз уж мы удовлетворяем первобытные инстинкты, стоило поступить как дикари, прижаться плоть к плоти и кончить внутрь?

Не волнуйся. Я думал об этом, но не стал. Последствия придется расхлебывать тебе, цивилизованному человеку, так что решение должен принимать ты, а не я.

Ты, наверное, не интересовался и не знал, но я очень заботлив. Конечно, тебе больше интересен не я, а другой человек.

Разве тебе не интересно, кто та глубокомысленная леди, у которой ты отнял драгоценную невинность и которой без остатка отдал свою?

Любопытство было, но это не меняло того, что сейчас было в приоритете.

Сначала предупредить Лойса.

Эдвин взял телефонную трубку, перевязанную подвязкой для штор. Его рука, собиравшаяся набрать номер, замерла. Диск телефона исчез. Нет, сам телефон. Вместе с солнечным светом, освещавшим кабинет.

Только когда в глаза бросилось пространство, зловеще погруженное в красный свет, Эдвин понял. Он был в темной комнате. Как только он попытался позвонить, дьявол перехватил контроль над телом и перенес Эдвина сюда.

Сначала он проверил часы. Прошло меньше пяти минут. Значит, он пришел сюда сразу, не совершая по пути никаких глупостей.

Если этот хитрый мошенник не подкрутил стрелки часов.

Теперь он появлялся без предвестников, так что перевести стрелки часов для него не составило бы труда.

Он развернулся, чтобы немедленно покинуть темную комнату, но двери там не было. Перед ним снова появился стол, который он видел, когда впервые очнулся в этой комнате.

Куда бы он ни поворачивался, он видел только один и тот же стол. Каждый раз, когда Эдвин пытался уйти, дьявол перехватывал тело и разворачивал его лицом к столу. Заставлял разгадать оставленную им загадку.

На столе лежал один лист фотобумаги и металлическая ванночка с жидкостью. Записки не было, но послание было ясно и без слов.

Опусти это в проявитель. И увидишь истинное лицо женщины.

Если он сделает так, как велено, отпустит ли он его тело? Вряд ли.

Эдвин не собирался послушно играть в игры дьявола. Он потянулся к телефону в темной комнате. В следующее мгновение в его руке был не телефон, а фотобумага.

Он положил бумагу и потянулся к телефону. Снова и снова. Каждый раз приходя в себя, он тянулся и тянулся. Он не сдавался, даже терпя неудачу, и повторял одно и то же, пока тот тип в конце концов не спрятал телефон.

На этот раз он попытался порвать фотобумагу. Он снова и снова терял контроль над телом и терпел неудачу, но сопротивления не прекращал.

Захватчику в его голове явно надоело его упрямство. Но и он, будучи не менее упрямым, белый флаг не выбрасывал.

Когда он снова вернул себе контроль после очередной потери, фотобумаги на столе не было. Она плавала в проявителе.

На белой поверхности начало проступать черное изображение. Становилось всё четче.

Это было лицо.

Лицо, покрытое чем-то отвратительным, о чем можно было догадаться.

Жизель?..

Слеза, упавшая из широко раскрытых глаз, вызвала рябь на знакомом лице.

Женщиной, которую изнасиловал дьявол в шкуре Эдвина, была не кто иная, как девочка, которую он поклялся защищать, что бы ни случилось.

Его лицо исказилось от боли. Даже самые жестокие пытки в лагере для военнопленных не были так мучительны, как сейчас.

Ноги, которые не сгибались даже перед врагом, угрожающим жизни, потеряли силу. Мужчина, подобный несокрушимой крепостной стене, рухнул.

Хех.

Отчаявшееся лицо вдруг рассмеялось. Тук. Рука оперлась о стол. Тело, стоявшее на коленях, медленно выпрямилось.

Пока это происходило, смех мужчины, эхом разносившийся по красной комнате, становился всё безумнее. Крик, рвущийся из души мужчины, запертого в черной комнате разума, был до безумия сладок.

— Ха-а... Да, вот оно.

Мужчина откинул голову назад так, что напряглись мышцы шеи, и затрепетал. Как в тот момент, когда он осквернил своим благородным телом девочку, которой так дорожил высокомерный хозяин этого тела. Тем самым он осквернил и Эдвина Экклстона, которого называли ангелом, что было совершенно незаслуженно, так что сейчас он не мог не упиваться восторгом, равным тому моменту.

— Фу-у...

Он достал сигару и закурил, как делал после секса с Жизель Бишоп. В отличие от телесного оргазма, крик в голове не прекращался. Наслаждаясь этим бесконечным удовольствием, он томно прикрыл глаза, а когда встретился взглядом с лицом на фотографии, ставшим уже совсем чётким, его глаза сузились в довольной улыбке.

— Красотка, почему у тебя такое лицо? Дядя тоже опустился до уровня обычного, вульгарного человека, как и ты. Радуйся.

Мужчина достал фотографию и вытер проявитель с мокрого лица платком. Так же, как вытирал сперму с этого лица после того, как сделал снимок.

— Красивая. Жалко.

Пш-ш-ш.

Он прижег горящим концом сигары лицо, которое, хоть и было готово расплакаться, покрытое спермой, всё равно оставалось до тошноты красивым. Фотография, на которой уже невозможно было разобрать, что снято, полетела в мусорное ведро.

— Нужно сдержать обещание, данное леди, чтобы оставаться джентльменом.

Он сжег всё дотла, превратив в пепел: и пленку с этими фотографиями, и пленку с безликой обнаженной натурой, хранившуюся в сейфе. Фотографии исчезли, но в памяти Эдвина Экклстона они останутся навечно.

Конечно, он мог бы стереть и эту память, но чтобы паразит даровал милость хозяину? Разве это не было бы непозволительным высокомерием?

Закончив «уборку», он продолжил наслаждаться сигарой и неспешно смаковать крики, звучащие в его голове. Это было приятнее слуху, чем вальс, который он танцевал с той женщиной, держа её за руку.

— Жаль, но на сегодня всё.

Одновременно с тем, как он затушил сигару, он заглушил и голос Эдвина Экклстона.

— Сегодня вечером я собираюсь устроить праздничную вечеринку. Только для нас двоих.

Ненавижу, когда мешают незваные гости. Незваный гость будет спать глубоким сном, пока я снова его не позову. Напрочь забыв о боли, от которой кровь текла вспять.

— Ничего страшного. У тебя будет очень, очень много времени, чтобы мучиться. Возможно... до самого дня твоей смерти?

* * *

Магнолия-Террас.

Как и следует из названия, этот элитный жилой район, где по обеим сторонам дороги выстроились магнолии, был тихим и мирным, что совершенно не походило на шумный мегаполис, в котором он находился.

Даже в таком спокойном районе дом Жизель стоял на углу улицы, имея общую стену только с одним соседом, а задний двор выходил к озеру, так что чужие взгляды сюда почти не проникали.

Идеальное место для тайного гнездышка на двоих.

Внимательность дяди проявилась не только в выборе места. Интерьер дома был полностью переделан по последней моде, так что совсем не чувствовалось, что дом старый.

— Надежно. Но всё же, может, стоило купить тебе пистолет...

То, что на каждом окне первого этажа были установлены защитные жалюзи, какие бывают на витринах магазинов, было так похоже на дядю, который вечно обо всем беспокоится.

— Каждый вечер буду звонить и проверять, хорошо ли ты заперла дверь и опустила ли все жалюзи. Если не хочешь, чтобы я примчался посреди ночи, бери трубку.

Если так, то, может, наоборот, не стоит брать трубку? Если бы дядя оставался здесь каждую ночь, ему бы вообще не пришлось беспокоиться о ворах.

Может, он не делает этого из-за приходящей горничной?

Осматривая свою спальню на третьем этаже, Жизель взяла в руки рамку, стоящую на прикроватной тумбочке. В ней была фотография, сделанная с дядей в день выпускного в Академии Фуллертон. Дядя явно сам её напечатал и вставил сюда. Сердце снова затрепетало.

— Дядя.

Он не любит, когда ему говорят спасибо.

Чмок.

Жизель, воспользовавшись моментом, пока горничная вышла, внезапно поцеловала его. Едва она отстранилась, коснувшись губ, как дядя притянул её и снова впился в губы.

Дядя, горничная идет!

Губы разомкнулись только тогда, когда за дверью послышались шаги, поднимающиеся по лестнице. Жизель поспешно стерла рукой помаду с его губ и сбежала в гардеробную.

Пока она подкрашивала губы перед зеркалом, за дверью дядя и горничная о чем-то разговаривали. О чем именно, слышно не было. Поправив макияж, она вышла в спальню, но горничной уже не было, дядя был один.

— Дядя.

— М?

— Горничная с сегодняшнего дня будет жить здесь? Может, пусть она лучше приходит и уходит?

Вместо ответа он вернул ей улыбку, по которой нельзя было понять, согласие это или отказ. Когда она продолжила упрашивать, он в итоге крепко прижал губы к её губам, словно затыкая рот. Помада снова перекочевала на губы дяди. Он убрал руку Жизель, которая хотела быстро стереть след, пока горничная не увидела, и, облизнув губы языком, ответил:

— Я дал ей сегодня выходной.

Значит, сегодня ночью он останется здесь. Это всё еще не было ответом на её вопрос, но Жизель была довольна и этим.

Дядя не взял с собой ни помощников, ни водителя, так что сегодня время принадлежало только им двоим. Они прекрасно поужинали в ресторане неподалеку и вернулись домой пешком по сумеречной улице, окрашенной закатом. Это было то самое романтическое свидание, о котором всегда мечтала Жизель.

Вот бы каждый день был таким, как сегодня...

Сегодня приступов безумия не было. Утром он ненадолго повел себя странно, но, как он объяснил, это было лишь потому, что он внезапно вспомнил о срочном деле, о котором совсем забыл, и растерялся.

Правда, как только они вернулись домой после свидания, дядя резко изменился, но это было не безумие, а...

— Ах, дядя, мм, не надо так сразу.

— Нет. Сегодня я тебя не отпущу, даже если скажешь «нет».

— Когда это вы меня отпускали? Я, ах-х, дайте мне сначала принять душ.

Это была похоть.

Жизель с трудом отцепила от себя мужчину, набросившегося на неё как зверь, и сбежала в ванную, примыкающую к спальне на третьем этаже. Тщательно вымывшись и выйдя в гардеробную, она начала раздумывать.

Что надеть?

Для пижамы было еще рано, а одеваться полностью не было смысла — всё равно разденут, как только выйдет.

А, халат!

Осматривая шкаф, уже заполненный её одеждой, которую перевезла горничная, Жизель достала шелковый халат. Ей вдруг вспомнилось, как героини фильмов носили такие дома, создавая с мужчинами пикантную атмосферу.

Гладкий шелк, прилипший к голому телу, на котором были только трусики, откровенно подчеркивал фигуру, словно на ней ничего не было. Отражение в зеркале было именно той зрелой, чувственной женщиной, о которой Жизель мечтала в последнее время.

Но стоило взгляду подняться выше шеи, как довольная улыбка исчезла. Лицо с пухлыми детскими щечками по-прежнему выдавало в ней девочку.

Не нравится.

Хотя дяде, кажется, нравился этот её вид — ни то девочка, ни то женщина, в чем-то неуклюжая.

«Жизель Бишоп, чье лицо всё ещё пахнет молоком, а от тела несет хером. Это очень редкое зрелище, которое исчезнет не так уж нескоро».

Но были ли слова, сказанные дядей в момент безумия, искренними или нет?

Из-за двери, ведущей в спальню, послышалась медленная джазовая мелодия. Дядя включил проигрыватель.

Не порти хорошую ночь плохими мыслями.

Жизель встрепенулась, поспешно отогнала неприятные мысли и открыла шкаф напротив. Достала оттуда костюм, мантию и шапочку выпускника, повесила их на вешалку снаружи. Это был наряд для завтрашней церемонии поступления в Кингсбридж.

Вспоминая ночи, проведенные с дядей, было очевидно, что, выйдя за эту дверь, она не сможет покинуть постель до самого утра. Поэтому, подготовив всё необходимое на утро и тем самым завершив приготовления к этой ночи, Жизель открыла дверь спальни.

Мужчина, сидевший в кресле у окна, закинув ногу на ногу, повернул голову в её сторону. Дядя пристально смотрел на Жизель, словно впитывая её образ. Уголки его губ довольно поползли вверх.

— Решила, что теперь ты тоже женщина?

Ему тоже кажется это нелепым? Я уже начала стесняться своего вида, но это оказалось напрасным заблуждением.

— Тебе идет.

Он протянул Жизель руку, которой до этого легонько отбивал ритм джаза по колену. Когда она подошла и взяла его за руку, он притянул её и усадил к себе на колени. Я думала, мы сразу пойдем в кровать, так что это было неожиданно.

— Сегодня день, когда нужно поднять тост.

Ответив так, словно прочитал мысли Жизель, дядя взял с тумбочки у кресла открытую бутылку вина. В тот момент, когда я открыла дверь спальни, я почувствовала сладкий и терпкий аромат, но не знала, что это вино.

— Сегодня? Но мне завтра рано вставать... Я хочу присутствовать на церемонии с ясной головой.

Жизель подозревала, что её постоянные ошибки во время уроков вождения в день рождения были вызваны похмельем от шампанского, выпитого на рассвете того дня, хотя тогда она этого не понимала.

— Выпей только один бокал.

Дядя налил вина в два бокала, не заполнив их даже наполовину, и протянул один Жизель.

— Можешь просто чокнуться.

Только тогда Жизель, принимая бокал, спросила:

— А что мы празднуем?

Он сначала чокнулся бокалом, а затем вместо ответа произнес поздравление.

— С поступлением, Жизель. Скоро ты станешь первой в истории герцогиней Экклстон, окончившей Фуллертон и Кингсбридж.

Застигнутая врасплох его внезапным поздравлением, я чуть не взвизгнула от восторга. Жизель была так тронута не из-за неожиданного поздравления.

Дядя помнит обещание жениться.

О том, что дядя страдает от приступов безумия, я узнала уже после того, как мы договорились пожениться. После этого дядя ни разу не заговаривал о свадьбе, и Жизель начала подозревать, что он, возможно, не помнит того, что происходило во время приступов.

Поэтому я в одиночку терзалась мыслью, не забыл ли он и про обещание жениться, а оказывается — нет.

Она была так счастлива, что, даже не успев пригубить праздничный бокал, осыпала его поцелуями. Только когда губы Жизель отстранились, он залпом осушил свой бокал. Жизель, которой казалось, что она парит от счастья и потому почти забыла о завтрашнем дне, последовала его примеру и опустошила свой.

Разве он не говорил «только один бокал»?

Дядя снова налил вина в пустой бокал. На этот раз больше, чем в прошлый.

Дядя чокнулся своим бокалом с бокалом колеблющейся Жизель. Празднование еще не закончилось.

— У меня тоже есть повод для поздравлений.

Улыбка облегчения, словно он исполнил давнее заветное желание, озарила лицо дяди. У меня возникло предчувствие, что именно это он и хотел отпраздновать на самом деле.

— Тогда нужно поздравить.

Жизель с готовностью подняла бокал, желая отпраздновать любое событие, и спросила:

— Что случилось?

— Хочешь знать?

— Да, конечно.

Ведь хорошая новость для дяди — хорошая и для меня.

— Есть один наглец, который всегда называл меня пиявкой или паразитом и не считал за человека...

Улыбка мгновенно исчезла с лица Жизель, которая, естественно, ожидала чего-то хорошего.

Посмел оскорбить дядю? Относился к лучшему мужчине в мире как к насекомому? Дядя получал оскорбления, которые обычно слышала я?

Гнев вспыхнул так сильно, что я забыла свой девиз «непринужденно и изящно», который повторяла каждый раз, когда меня оскорбляли.

— Кто это?

Дядя успокаивающе похлопал по кулаку, который сжался так сильно, словно я собиралась прямо сейчас пойти и ударить этого наглеца.

— Всё в порядке. Я отомстил.

Только тогда Жизель разжала кулак, но расслабить застывшее лицо не смогла. Потому что мужчина перед ней смеялся слишком уж злорадно.

Выглядит легкомысленно.

Не похоже на дядю.

Разве дядя — это человек, который держит на кого-то злобу или чувствует неполноценность? Разве он не тот, кто, даже если другие клевещут на него или оскорбляют, чувствует лишь разочарование или жалость, но не зацикливается на этом настолько, чтобы мстить?

— Я разрушил его тщательно и безжалостно.

Даже если он просто вернул то, что получил, радоваться чужому несчастью тоже было не в духе дяди.

— Даже самое дорогое для него дитя.

Отомстить даже невинному человеку из окружения врага. Я не могла поверить, что честный и добрый дядя совершил поступок, который вполне можно назвать злым. От внезапной мысли мне стало даже страшно.

Неужели снова проявилось безумие?

Жизель испуганными глазами посмотрела на мужчину, который с нежностью глядел на неё.

— Красотка.

Но ни в ласковом обращении, ни в теплом прикосновении к её лицу не чувствовалось особого безумия.

— Ты красивая. Настолько, что мне даже обидно.

Улыбка дяди уже померкла. Теперь уголки его глаз даже слегка опустились. Словно ему действительно было обидно.

— Почему вам обидно, что я красивая?

— В твоих объятиях так тепло, что я чуть было не отказался от мести.

Не знаю, пропустил ли он объяснение или это были мысли вслух, совершенно не связанные с вопросом Жизель.

Какая связь между мной и местью тому наглецу?

Рука, гладившая озадаченное лицо, начала спускаться вниз. Кончики пальцев, скользнув по шее, проникли под халат.

Шурх.

Шелк, сдвинутый его рукой, распахнулся и соскользнул с плеч. Халат мгновенно упал до локтей, но передняя часть зацепилась за острые соски и осталась висеть. Но и она упала, стоило дяде просунуть руку внутрь.

— Ах...

Когда ладонь коснулась соска, Жизель сжалась и простонала. Со дня рождения не было ни дня, чтобы дядя не трогал её, поэтому соски всё это время были припухшими.

Казалось, дяде нравилось, как Жизель вздрагивает и реагирует, поэтому он трогал еще больше. Вот и сейчас он сжал мягкую плоть полной горстью, нежно погладил, а потом крутанул сосок. Уткнувшись лицом в ложбинку груди и вдыхая запах тела, он без предупреждения жадно укусил покрасневшую, набухшую плоть.

— М-м... Дядя... Там, ах!

Рука, раздвинувшая бедра, с силой надавила на середину атласных трусиков и потерла.

— Ах-х...

— Промокла.

Кончики пальцев, которые он поднес к глазам Жизель, блестели от влаги, хотя он даже не проникал внутрь белья.

— Это значит, что пришло время чокаться не бокалами, а кое-чем другим.

Дядя, сказав, что они продолжат праздник в постели, легко подхватил Жизель на руки и встал. Пока он нёс её к кровати, озадаченный взгляд Жизель задержался на тумбочке.

А что тогда в том письме?

С того момента, как я села дяде на колени, мне было любопытно, что находится в плотном конверте на тумбочке. Он лежал не как попало, а прислоненный к рамке с фотографией дяди и меня, словно предназначался кому-то.

Я думала, это для меня...

Но дядя, не упомянув о письме ни словом, уложил Жизель на кровать.

О чем он думает? Стоя перед кроватью, он смотрел на Жизель задумчивым взглядом, а затем разомкнул плотно сжатые губы.

— Раздевайся.

Тон был приказным, что удивило, но Жизель послушно подчинилась. Дядя с довольным видом наблюдал, как она убирает халат, который то ли был надет, то ли нет, и стягивает трусики собственными руками.

Как только я осталась нагой, я собиралась смирно лежать и ждать, пока дядя ляжет сверху, но прозвучал второй приказ.

— Раздевай.

Его пальцы коснулись расстегнутого на пару пуговиц ворота рубашки. Это значило: сними с меня одежду. Требование было неожиданным, но Жизель и в этот раз, следуя приказу, приподнялась и начала расстегивать пуговицы на его жилете.

Разве можно отказаться от того уюта, что чувствуешь, касаясь кожей этого мужчины? За исключением первой ночи, дядя всегда занимался с ней любовью одетым, так что Жизель и так безумно скучала по теплу его тела.

Следом за жилетом она начала снимать рубашку. Шорох одежды смешивался с медленной мелодией джаза, создавая томную и пикантную атмосферу. Для Жизель, опьяненной странным воздухом спальни, раздевать дядю, будучи самой обнаженной, казалось не смущающим, а волнующим занятием.

Из-за этого её смелые руки начали замедляться, когда добрались до низа живота. Расстегивать пряжку ремня на брюках, которые натянулись до предела и выпирали так, словно вот-вот лопнут, казалось опасным, словно перерезать поводок свирепому зверю.

Жизель, смочив кончиком языка пересохшие губы, расстегнула пуговицу на брюках и опустила молнию. Когда перед ней осталось только черное белье с внушительным бугром посередине, руки Жизель наконец остановились.

— Это тоже нужно снять. Не знаю насчет остального, но то, что здесь, нужно достать, чтобы тебе было хорошо.

От слов, которые дядя прошептал Жизель на ухо, зацепив руку ее за резинку белья, лицо залилось пунцовой краской.

В итоге, когда она собственными руками спустила даже белье дяди и высвободила то, что было внутри, краска залила её до самой шеи. Дядя спросил у Жизель, которая, не зная, куда деть глаза, смотрела только на простыню:

— Тебе нравится тело дяди?

Сгорая от стыда всем телом, Жизель всё же честно кивнула. Маленькая Жизель, которая обижалась, что дядя не играет с ней, когда он увлекался спортом, действительно ничего не понимала. Тело хорошо тренированного военного — это, оказывается, так волнительно и приятно...

— Потрогай.

Дядя взял её руку, которая в нерешительности замерла у её собственного пупка, и положил себе на грудь. Рука медленно заскользила вниз по упругому, гладкому торсу без единого грамма лишнего жира.

— Это ощущение, этот вид — запоминай хорошенько.

Зачем запоминать? Дядя прочитал вопрос в озадаченных глазах Жизель.

— Для твоих одиноких ночей.

Верно. Пока мир не знает о нас, он не может спать здесь каждую ночь.

Жизель медленно ощупывала его рельефный торс, словно запечатлевая ощущения в памяти, чтобы воскрешать их в ночи без дяди. Тем временем внизу его член медленно поднимался.

Каждый раз, когда под рукой Жизель его грудь тяжело вздымалась, кончик члена тоже дергался, слегка задевая низ её живота. Нежная кожа, покрытая пушком, стала влажной от смазки возбуждения, выделившейся из тела дяди.

Темно-красная головка задралась прямо к Жизель, словно желая, чтобы её потрогали. Однако рука, спустившаяся до низа живота, и в этот раз не пошла ниже, а неизменно свернула в сторону.

Хвать.

Рука, скользившая вверх по четко очерченным кубикам пресса, была перехвачена дядей. Он опустил руку Жизель вниз и заставил обхватить корень члена, скрытый в густых волосах.

— Почувствуй. Он встал, потому что Жизель трогает дядю.

Что ему показалось смешным? Дядя произнес пошлые слова и, словно не в силах сдержаться, прыснул: «Пфф».

— Сделай так, чтобы он встал еще сильнее.

Рука дяди, державшая и водившая рукой Жизель, отстранилась. С этого момента Жизель одна сжимала и терла длинный ствол плоти.

Горячо.

Настолько, что жидкость, то и дело выплескивающаяся из кончика дядиной головки, тут же высыхала.

— Ы-ыт...

Когда из отверстия снова вытекла прозрачная жидкость, Жизель с силой провела рукой вверх от основания головки. Сдвинутая рукой Жизель крайняя плоть поглотила головку.

Я натянула её до конца, а затем отпустила вниз, и толстая кожа сползла, обнажая крупную мясистую головку. Успевшая обильно смочиться смазкой, она блестела так, словно вот-вот лопнет.

Я повторила то же движение еще несколько раз. С каждым разом всё грубее. Так, чтобы хлюпающий звук трущейся плоти звучал откровенно. Так, чтобы дядя, не выдерживая наслаждения, которое дарит Жизель, в итоге прижался лбом к ее плечу.

— Ох, ты всё-таки, ха-а, быстро учишься.

Его слова, прошептанные мне на ухо, словно в бреду, сегодня, в отличие от прошлого раза, было приятно слышать.

— Теперь поцелуй.

В тот момент, когда Жизель поцеловала его, рука дяди проникла в её лоно. Обмениваться поцелуями и ласкать друг друга — это выглядело именно так, как должно выглядеть «занятие любовью».

Даже если дядя кончит мне в руку и я вся буду в сперме, мне будет всё равно. Потому что это любовь.

Чувствует ли дядя то же самое?

— Люблю тебя.

Однако из-за странной интонации в конце это прозвучало не как признание в любви, а как приказ любить.

Не может быть.

— Я тоже вас люблю.

В ответ на признание Жизель, произнесенное во время поцелуя, прижатые губы издали тихий смешок.

— Кого?

— Дядю.

— Да, верно.

— Ах!

Жизель упала на кровать, и дядя мгновенно оказался сверху. И затем он долго сосал каждый уголок тела Жизель.

— Ай!

Настолько сильно, что было больно.

— Дядя, там же, ай, видно будет.

Жизель пыталась оттолкнуть мужчину, который кусал и сосал нежную кожу на внутренней стороне руки. Если так пойдет дальше, мне придется ходить в закрытой одежде в такую жару, в конце лета.

— Оставляю, чтобы видели.

— Что?

— Метка территории для студентов Кингсбриджа, которые будут тешить себя пустыми мечтами о том, чтобы завалить блондинку-первокурсницу. Чтобы знали, что Жизель Бишоп уже занята.

У дяди лицо самца. Сердце бешено колотится.

Может, потому что у него с рождения было всё, дядя был человеком, начисто лишенным собственничества. И этот мужчина, который никогда не испытывал желания присвоить что-либо, проявляет такое сильное собственничество только к Жизель. Это было волнительно.

Жизель больше не останавливала его. Жару можно и потерпеть.

— А, х-х-х...

Скрип, скрип.

Закончив метить территорию, дядя, словно настоящий зверь, начал тереться пенисом между бедер Жизель. Твердый ствол плоти раздвинул половые губы, поднялся вверх, постучал по клитору и длинно прошелся по влажной слизистой. Хотя внизу было мокро, ощущался обжигающий жар. Жизель уже изнывала от желания и невольно виляла бедрами.

Хоть бы он уже вставил.

Из-за того, что закончились средства контрацепции, проникновения не было уже два дня. Это значит, что я уже два дня не испытывала того взрывного экстаза, заставляющего забыть все тревоги.

Может, поэтому желание только копилось и не находило выхода? Между ног всё время зудело от нетерпения. Сейчас, когда туда прилила кровь и стало горячо, жжение было невыносимым, сводило с ума.

Только я с тоской подумала: «Хоть бы он хорошенько почесал меня внутри этой толстой и длинной штукой», как...

Тык.

— Ах!

Головка, которая на миг отстранилась, снова резко ткнулась между ног и с силой уперлась во вход во влагалище. Тяжелая плоть давила на нежную мякоть. Пронзило острое удовольствие. Жизель затрепетала, сжимая кончик члена.

Но пенис не вошел дальше, а снова выскользнул. Словно по ошибке. Попробовав один раз, я раздразнилась еще больше и теперь не могла терпеть.

— Дядя, ыт, сегодня...

Жизель начала разговор, оглядываясь через плечо на мужчину, который обнимал её сзади и двигал бёдрами. Произнести вслух «вставь» было слишком откровенно.

— Сегодня тоже будем делать только так?

— Почему? Хочешь, чтобы дядя засунул свой член тебе внутрь?

Я была благодарна. Что он сразу понял, чего хочет Жизель, но такая вульгарная формулировка не вызывала у неё благодарности. Если говорить намеками, слышишь такие пошлости, так что, может, в следующий раз лучше говорить прямо.

— Но что делать? Я забыл купить.

В любом случае, в глазах Жизель, начавших было светиться надеждой, мгновенно проступило разочарование.

— Мой щеночек, сильно расстроилась?

Когда я честно кивнула, дядя рассмеялся, словно не мог вынести милоты, а затем вздохнул в шею.

— Мне тоже жаль, но...

— А, у-у...

Тупая головка члена снова дразняще ткнулась во вход и выскользнула.

— Может, сегодня только так и войду?

— Что? Но тогда я могу забеременеть...

Внезапно этот секс стал пугающим. Я люблю дядю, но еще не готова иметь от него детей. Жизель слишком молода для ребенка, к тому же, если она забеременеет, по правилам Кингсбриджа ей придется взять академический отпуск, а в случае «неэтичной беременности» — возможно, даже отчислиться.

Беременность до брака, да еще и от известного человека. Это повод для отчисления. И сплетни, от которых будет гудеть вся страна. Я готова к тому, что мое имя когда-нибудь попадет в таблоиды, но беременность — это то, за что я хочу получать поздравления, а не осуждение.

— Я выну, когда буду кончать.

— А вдруг вы ошибетесь?

— Тогда родится наш ребенок, красивый и умный, как ты.

— Наш ребенок будет таким, даже если будет похож на дядю...

Наш ребенок. Волнует. Представив это, я почувствовала, что внезапная беременность уже не так пугает. Но это не значит, что я хочу ребенка прямо сейчас.

— Я тоже очень хочу когда-нибудь родить ребенка дяди, но сегодня еще рановато. Мы еще даже не женаты...

— Не волнуйся. Я выну, если буду чувствовать, что кончаю. Я имею в виду: не волнуйся, даже если вдруг появится ребенок, я возьму на себя ответственность. Жизель, ты веришь дяде?

— Да, верю.

— Умница.

Он похлопал Жизель по ягодице и приподнялся. Жизель, за несколько дней привыкшая к соитию, легла на спину и сама раздвинула ноги, и дядя устроился между ними.

— Смотри. Дядин член весь мокрый от твоей смазки.

Дядя взял за основание, которое было менее мокрым, и потряс. Капли смазки упали на низ живота Жизель, которая покраснела от стыда при виде столь откровенного зрелища.

— Хватит меня дразнить...

— Хватит дразнить и что сделать?

— Вставьте.

— Что и куда?

Он действительно злой. Жизель надула губы и протянула руку между своих ног.

— Дядя, вставьте это вот сюда, в меня.

Слова, которые было стыдно произносить, она заменила действием, коснувшись рукой.

— Тогда вставь сама.

Может, сделать это телом будет менее неловко, чем сказать словами? Жизель безропотно нажала на торчащий вверх ствол, наклоняя его вниз. Подняв бедра и прижав к кончику свое лоно, я поняла, что ошиблась, думая, что так будет менее стыдно, но отступать было некуда.

Свободной рукой я сама раздвинула вход во влагалище и направила головку внутрь. Дядя, наблюдавший за тем, как Жизель вставляет в себя его член, взглядом, полным нестерпимого желания, больше не сдерживался в тот момент, когда стенки влагалища сжались и обхватили головку.

— А!

Он схватил Жизель за талию и с силой опустил бедра. Длинный ствол плоти, словно смазанный маслом, одним махом скользнул внутрь и с силой ударился в конец влагалища.

Тук.

Одновременно с этим лобковые кости грубо столкнулись.

— Ха-а!

Разве можно выдержать удар сразу по двум самым чувствительным эрогенным зонам? Жизель запрокинула голову и забилась в экстазе.

Шлеп.

Напряженно выгнутое тело упало на матрас. Дядя посмотрел на Жизель, которая, даже когда мгновенное напряжение спало, всё еще мелко дрожала всем телом, с недоверием и спросил:

— Неужели кончила?

Жизель, одурманенная предельным наслаждением и потерявшая рассудок, кивнула. К недоверчивому взгляду добавилась усмешка.

— То ли ты такая чувствительная, то ли я так хорош, то ли это тело просто идеально тебе подходит.

— Дядя, вы, так, хороши, поэтому...

Почему дядя в ответ на слова задыхающейся Жизель улыбнулся не радостно, а горько?

Он, словно желая дать Жизель передышку, не вынимал член, а, оставив его глубоко внутри, начал легонько покачивать и тереть. Даже от такой легкой стимуляции чувствительные после оргазма стенки сжимались, крепко обхватывая его эрогенную зону. Глаза дяди тоже затуманились от удовольствия.

— Ха-а, хорошее тело. Жалко.

Дядя, похоже, тоже полностью растворился в этом упоительном ощущении. Когда самая сокровенная плоть соприкасается напрямую, без чужеродного латекса.

— Мне так хорошо...

Поэтому мне было так жаль. Потому что только на одну ночь. Раз так, я хотела насладиться этим ощущением, которое можно испытать только сейчас, до того как закончится эта ночь.

— Дядя, обними меня.

Жизель раскрыла ему объятия. Сейчас, когда я впервые чувствую жар дяди в самой своей глубине, насколько же счастливо будет, если и снаружи меня окутает его тепло, и всё тело погрузится в него.

Дядя вошел в объятия Жизель и обнял её. Маленькое тело утонуло в его мощных руках. Ладони, широкие, как его душа, гладили спину. Мягкая грудь прижалась к твердой грудной клетке. Член, погруженный в лоно, дергался, вороша плоть.

Я словно таю.

Рассудок мутился, погружаясь в поток горячих ощущений. Жизель, словно человек, пытающийся не быть унесенным наводнением, обвила его шею и талию руками и ногами, отчаянно прижалась и взмолилась:

— Пообещайте, что сегодня останетесь спать здесь. Сегодня ночью я хочу спать вот так, в ваших объятиях. М? Прошу вас.

Глаза дяди дрогнули. Неужели остаться на ночь невозможно? Жизель уже начала грустнеть, но от его совершенно неожиданного ответа невольно рассмеялась.

— Будет жарко.

И это всё, что его беспокоило? Жизель еще плотнее прижалась к нему потеющим телом, словно показывая, что ей всё равно.

— Даже если сгорю от жары, я хочу быть в объятиях дяди.

Вслед за тихим смешком в ухо Жизель проник сладкий шепот.

— Тогда буду обнимать. Каждую ночь.

— Не только сегодня, а каждый день?

Голова, уткнувшаяся в шею Жизель, кивнула. Я чуть не завизжала от радости. Значит, кошмары, которые иногда мучили меня, больше не придут. Ведь рядом будет ангел-хранитель, который вытащил Жизель из того ада.

— Я люблю вас, дядя.

— Дядя тоже тебя любит.

Мы поженимся, родим детей и будем только счастливы. От сладкого обещания, которое дядя прошептал Жизель, сердце затрепетало так, словно вот-вот разорвется. А когда к этому добавились искусные движения бедер, сердце Жизель и правда пустилось в бешеный галоп.

Шорк-шорк. Член дяди размашисто терся о стенки влагалища Жизель. Ощущение входа и выхода было настолько ярким, что даже малейшее трение чувствовалось остро. Было так хорошо, что можно сойти с ума. Хоть она кончила совсем недавно, но Жизель мгновенно снова...

— Я, кажется, конч... ах.

Кажется, дядя тоже был близок к разрядке. Его лицо, качающееся над Жизель, исказилось, словно он боролся с предельным наслаждением.

— Ха-а, так хорошо, но...

— А, да, м-м...

— Ыт, это опасно. Нужно остановиться, пока я снова не натворил глупостей и не выглядел жалко.

— Дя, дя, о чем, вы, уп...

Он, наклонившись, поцеловал Жизель, а затем, глядя на неё с загадочной улыбкой в глазах, произнес еще более странные слова:

— Искренне жаль, но игра в дочки-матери окончена. Было весело. Поиграем в следующий раз. А теперь пока.

— Что? А, а, ха, ах-х!

Дядя без предупреждения начал яростно работать бедрами, и Жизель не смогла спросить.

Что, черт возьми, значило это жуткое прощание?

* * *

Из-за чего я вообще страдал?

Ничего не помню. В любом случае, сейчас я не чувствовал ни капли страдания, только экстаз.

Что это?

Что-то обхватывало член Эдвина. Похоже на плоть, но такую мягкую, влажную, теплую и нежную я чувствовал впервые.

Оно живое? Оно крепко сжимает, посасывает и трется.

— Ыт...

В этот момент вспыхнуло удовольствие и мгновенно исчезло, как искра в воздухе. Такое я тоже чувствовал впервые. Хотелось испытать это еще хоть раз.

Хлюп-хлюп.

На этот раз он сам потерся членом об эту мягкую плоть. От трения снова вспыхнуло то ощущение, похожее на искры.

Ещё, ещё, ещё. Эдвин, выдыхая сдавленные стоны восторга, ускорял движения бедер.

— А, м-м, ах, ах-х...

Снизу доносились стоны женщины, становившиеся всё более отчаянными. Это были стоны наслаждения. Только тогда Эдвин осознал, что занимается сексом с женщиной.

Секс — это, оказывается, приятно.

Хех.

Ты тоже всего лишь кобель, ничего не поделаешь.

Эдвин проигнорировал насмешливый голос и, удерживая женщину, тряс бедрами, как пес. Я не знал, кто она, но эта женщина сводила с ума до ужаса. Она заставила его, безразличного к примитивным удовольствиям, изголодаться по стимуляции.

— А-а-ах, уп, ха-а, ыт, там, м-м...

Обнимая женщину, которая была, кажется, намного меньше его, Эдвин, как голодный пес, кусал и сосал всё, что попадалось: губы, соски. Женщина, видимо, тоже изголодалась — она всё жаднее сжимала и сосала его член. Головокружительное удовольствие нарастало безгранично.

Ещё, ещё, еще немного.

Жаль заканчивать вот так. Эдвин изо всех сил сдерживался, но женщина не смогла.

— Ха, а-а-а-а!

Внезапно стоны женщины стали пронзительными, а затем оборвались, словно её душили, и слышались только звуки задыхающегося дыхания. Нежная плоть женщины судорожно сжалась, словно пытаясь переломить его пенис.

Оргазм?

Когда женщина задрожала, сжимая его, Эдвин уже ничего не мог поделать.

— Ыт, ха-а...

В момент оргазма всё тело окаменело, и только в одном месте напряжение резко спало. Эдвин мощно изверг семя. Впервые эякуляция была такой приятной.

Вслед за освежающим удовольствием накатила горячая волна восторга. Это чувство, растапливающее даже замерзшее сердце, я тоже испытывал впервые. Дыхание, которое, как я не знал, было сперто, вырвалось на свободу, и только сейчас я всем телом ощутил, что жив.

Хех, — снова послышался смех.

Да, вот так. Не мне же одному страдать.

Шепот в голове совершенно не мешал. Все нервы Эдвина были сосредоточены только на кончике члена.

Даже после оргазма возбуждение никак не утихало. Он продолжал двигать бедрами, грубо натирая сверхчувствительную головку о бугристые стенки влагалища женщины. Было невыносимо хорошо.

Настолько, что я был благодарен этой женщине.

Эдвин прильнул к губам задыхающейся женщины, чтобы поцелуем выразить благодарность, и спросил себя.

Кто эта женщина?

— А? Дядя...

Жизель?..

Только тогда он пришел в себя и резко открыл глаза. Женщина, встретившаяся взглядом с Эдвином в этот миг, действительно была Жизель.

Лежащая под ним.

Эдвин приподнялся. Тела, мокрые от пота и прилипшие друг к другу, разъединились — оба были обнажены.

Между ног они были соединены.

Теперь Эдвину пришлось признать.

Я занялся сексом с Жизель.

Я увидел тело, которое ни в коем случае не должен был видеть, и совершил то, чего ни в коем случае не должен был совершать.

Как это произошло? Почему я делаю это с Жизель здесь?

Ничего не помню. Но, как только в голове раздалась насмешка, воспоминания хлынули потоком.

Фотография Жизель, покрытой спермой Эдвина.

Тот дьявол, которого хочется убить, в темной комнате Темплтона захватил его тело, притворился Эдвином, пришел в дом Жизель, демонстративно оставил письмо для него, а затем... Жизель...

Жизель с плачущим лицом посмотрела на Эдвина, застывшего от шока.

— Вы же обещали вынуть, если будете кончать...

Вместе с этими словами всплыло воспоминание, и Эдвин, испытав еще один ужасающий шок, резко отпрянул назад.

Чмок.

Член, плотно сидевший в узком влагалище, с ужасным звуком вышел из тела Жизель. Но самое ужасное было в другом.

В этот момент из розового отверстия Жизель, которое расширилось до его толщины, а затем мгновенно сжалось, обильно вытекла белесая жидкость. Сперма Эдвина.

Совокупляясь без средств контрацепции, он кончил в Жизель.

— Что делать...

Всё в порядке, красотка. Дядя возьмет на себя ответственность.

Эдвин был в ужасе не меньше Жизель, которая поспешно приподнялась, пытаясь выпустить оставшуюся внутри сперму.

Жизель может забеременеть моим ребенком.

Розовая щель, судорожно сокращаясь от остаточных спазмов оргазма, толчками извергала густую сперму. Когда Жизель встала на колени, жидкость потекла по внутренней стороне бедер. Ей не было конца.

Внезапно вспомнилось, что он вонзил член до самого конца и кончил. Мысль о том, что нужно извлечь то, что скопилось глубоко, опередила всё остальное, и, едва сунув руку между ног Жизель, Эдвин замер, коснувшись нежного лона.

Трогать лоно ребенка, которого я вырастил, и сделать этого ребенка беременным. Какой грех тяжелее?

Эдвин стиснул зубы и кончиком пальца выскреб то, что скопилось между складок влагалища. Сперма, вытолкнутая наружу, упала ему на ладонь.

— А, ах-х, дядя...

В тот момент, когда голос Жизель, зовущей его, задрожал тонко, как стон наслаждения, Эдвин почувствовал дрожь ужаса. Чтобы больше не осквернять тело этого ребенка, он, по сути, снова осквернял её. Чувство стыда давило ему на плечи, но он не мог перестать вычищать свою сперму из лона Жизель.

— Ах...

Он снова ввел пальцы. На этот раз до последней фаланги. Кончики их, достигшие тупика, нащупали гладкую и мягкую плоть, отличающуюся от стенок влагалища. Шейка матки. Место, куда Эдвин ни в коем случае не должен был вторгаться.

Глядя на пальцы, которые прошлись по этому месту и вышли наружу, он почувствовал бессилие. Шейка матки тоже была залита эякулятом — его кончики пальцев были густо покрыты белесой жидкостью. Он уже вторгся туда, и теперь своими тщетными действиями лишь еще больше унижал Жизель.

Я, кончивший на лицо, был джентльменом.

Услышав насмешливый шепот, лицо, побелевшее от ужаса, начало наливаться гневом.

Этот проклятый паразит посмел сотворить с Жизель такую гнусность...

Ты еще и половины не знаешь из того, что я сделал.

Хех. От острой насмешки у Эдвина перехватило дыхание, словно его глубоко ранили. Ублюдок начал выпускать спрятанные воспоминания одно за другим.

Начиная с того момента, когда этот хитрый дьявол симулировал симптомы в лагере, чтобы обмануть только Эдвина.

Следующее воспоминание — ночь, когда Жизель стала взрослой. Едва Эдвин закрыл глаза, ублюдок захватил тело и встал. Вырвал снотворное в ванной. Переоделся в гардеробной и выбрался через окно.

Спокойно прошел по узкому карнизу внешней стены третьего этажа в темноте, ища открытое окно. Нашел незапертое в самом конце здания, поднял его и проник внутрь.

— Жизель.

— Минутку.

В следующее мгновение он уже стучал в дверь спальни Жизель.

— Не скажешь войти?

— Вы... войдете?

Вошел в спальню с небесно-голубыми шторами.

— Любимая мисс Бишоп, если ты позволишь, дядя будет счастлив.

— Хорошо.

Надев личину Эдвина, он соблазнил Жизель словами, которые сам Эдвин никогда бы не сказал. Уложил обманутого ребенка на кровать с розовым постельным бельем.

— Розовые лепестки.

Раздвинул ноги Жизель. Запретная зона, на которую Эдвин никогда не должен был смотреть, предстала перед глазами во всей наготе. Воспоминаний нельзя было избежать, даже закрыв глаза.

— Ну что, посмотрим, выросла ли маленькая леди в достаточно глубоко, чтобы принять дядю?

— А!

Ощущение того момента, когда он разорвал своим членом узкий вход во влагалище Жизель, бывший лишь маленькой дырочкой, накрыло Эдвина, как внезапная атака. Даже кончиком члена чувствовалось, как тело Жизель напряглось и окаменело от боли. Ощущение ярко-красной крови, вытекающей из разрыва плоти, с трудом сжимающей его толстый член, и смачивающей его, тоже было пугающе живым.

Этот подлый дьявол надругался не только над телом Жизель.

Люблю. Давай встречаться. Давай поженимся.

Давая обещания, которые Эдвин не мог сдержать, он насмехался и над сердцем Жизель, тайно любившей его.

Нужно было убить.

Гнев от того, что он не убил его раньше, был направлен не только на дьявола в голове, но и на самого себя.

Лучше бы я умер.

— Дядя...

К Эдвину, стоявшему на коленях и терзающему себя виной на простыне, испачканной жидкостями их тел, подошла Жизель.

— Всё в порядке. Всё будет хорошо. Даже если появится ребенок, это ведь воля Божья, значит, это благословение.

Жизель обнимает его, желая утешить. Тела соприкасаются. Она всё еще была обнажена. Эдвин, не в силах поднять голову, оттолкнул Жизель.

— Жизель...

Голос срывается, сдавленный чувством вины.

— Прости. Скорее оденься.

— Почему?

— Нам нужно поговорить.

* * *

Высокомерному хозяину благородного тела.

Каково это — надругаться над ребенком, которого ты растил как дочь?

Неужели ты думаешь, что это сделал я, а не ты?

Слова-то расходятся.

Ты же говорил, что это великолепное тело — твое?

Теперь, когда оно стало грязной тушей, растоптавшей невинного ребенка, только тогда оно стало моим?

Понимаю, ты в замешательстве, но всё же надеюсь, что ты не станешь винить в этом какого-то ничтожного паразита. Уж лучше бы поблагодарил.

Что за бред, скажешь? Верно?

И всё же благодаря мне ты почувствовал, что не зря подобрал и вырастил сироту. Ты отдал всё, воспитывая её, а она выросла и отдала своё тело, чтобы удовлетворить похоть дяди. Трогательная история, аж сперма течет.

Эй, дядя. Как тебе секс с твоей ручной девочкой? Теперь-то ты помнишь?

А, нет. К этому времени ты наверняка уже и сам по своей воле её потрахал. Ну как?

Мои ожидания это превзошло.

Честно говоря, я особо и не надеялся. Какое удовольствие можно получить с девственницей? Думал, иду просто поиграть с ней.

Пошел с мыслью об одолжении, а там, гляди-ка, Жизель. Раздел — а она уже выросла. Ты тоже видел?

Как на таком маленьком теле выросли такие большие сиськи. Помнишь, как они не помещались в твоих руках и всё время вываливались? Должен помнить, как было охуенно их мять... ха-а...

На лицо — милашка, всё еще пушок на щеках, а между ног уже прилично волос выросло. Мол, я тоже созревшая женщина. Раз показала голое тело и дала немного потрогать тут и там, значит, настоящая женщина, если от этого у тебя встал. Разве нет?

Но всё же она намного меньше тебя, и талия тонкая, я волновался. Не убью ли, когда вставлю?

Я про дырку Жизель Бишоп. Откуда только такая взялась?

Всё равно слишком узкая. Когда застрял и не мог вытащить, даже в глазах потемнело. Помнишь? Думал, хер взорвется от давления.

Сначала дырка такая: «Нельзя входить, нельзя», — сжималась и выталкивала, а как пробил разок, так она распробовала вкус и давай тебя засасывать, помнишь же?

Точь-в-точь как её хозяйка, которая говорила, что не хочет, а сама умирала от удовольствия. Сначала рыдала, что страшно, а как кончила разок, так вцепилась в тебя, сама начала крутить бедрами, трясти жопой, залезла на мужика и давай жеманиться... А, черт... опять кровь к хую приливает.

В общем, забавная девчонка, но ты её хорошо воспитал, вежливая. Не только сама кончила и всё, но и о твоем семяизвержении (я специально целился) позаботилась. Крепко сжала хер, стенки прижались и задрожали — какой мужик тут не кончит.

Только кончик засунул и слегка потер, а она уже вся красная, нежная такая, но силы в ней хоть отбавляй. Перед твоим хуем слабела, когда её пробивали, а как начала сосать — набросилась, будто с корнем вырвать хочет. Я аж испугался: то ли я её ебу, то ли она меня сжирает. Понимаешь, о чем я?

Ебать её — фантастика, но и смотреть приятно. Если потом обанкротишься, можешь сделать её моделью для порножурнала, дыры в бюджете залатаешь. Грудь и фигура — секс, а лицо — как у примерной ученицы, это заводит еще больше. Как только возбудится, не может скрыть свою природную похоть и начинает жеманиться, от чего кровь снова приливает к паху.

К тому же, голова у неё варит. Сама научилась хватать хер и вертеть бедрами. И член, и сердце таяли.

Лицо детское, честно говоря, не в твоем вкусе, но всё равно красавица. Подожди пару лет. Детские черты уйдут, и от неё будет густо пахнуть женщиной. Тогда ты всё равно возбудишься и не сможешь сдержать член, так не лучше ли приручить её под себя заранее?

Давай признаем. Она рождена, чтобы спускать сперму мужикам.

Где ты такую подобрал?

Поэтому скажи мне спасибо. Если бы не я, ты бы так и не узнал, какую отличную подстилку подобрал, растил бы её как цветок, а потом отдал бы кому-то другому. Жалко же.

Представь, как другие мужики с безумными глазами, задыхаясь, хватают её и ебут. Безостановочно суют и вынимают члены в эту фантастическую дырку Жизель и восхищаются тобой, благодарят за то, что вырастил и отдал им такую потрясающую подстилку. Не хочется их убить?

Я просто заглянул в будущее и сделал первый шаг. Я проложил дорогу, так что ходи по ней, пока не сотрешься. Разве не нужно получить плату за воспитание?

Давай начистоту. Я один паразит? Жизель Бишоп тоже пиявка. Ты скажешь, что просто ехал «зайцем» как опекун? О чем ты. «Зайцем» едешь не ты, а она.

Если только давать ребенку, он испортится. Нет, она уже испорчена.

Вроде знает свое место, но странным образом лишена чувства реальности. Насколько ты её избаловал, что она возомнила, будто может стать герцогиней? Кстати, ты же сам в детстве подстрекал её мечтать по-крупному. Но мечтой, о которой ты говорил, было не место твоей жены.

ТОМ 3

Всё же она хорошая девочка. Ведь делает всё, что велят. Как герцогиня или жена она никуда не годится, но для удовлетворения похоти — идеальна.

А, каждый раз, когда мы это делаем, она ведёт себя пассивно, словно всё ещё хочет притвориться невинной девственницей, но есть способ заставить её вилять бёдрами, как течная сука. Когда войдёшь наполовину, почувствуешь кончиком головки мягкий круглый комочек плоти. Это шейка матки. Не бей туда. Ей больно.

Не туда, а чуть поверни головку к краю и протолкни. Член внезапно проскользнёт глубоко внутрь. Углубление рядом с шейкой матки — это эрогенная зона Жизель. Если прижмёшь туда головку и будешь трясти или ковырять, она обезумеет от удовольствия. Ты ведь уже знаешь, что после этого она сама начинает двигать бёдрами.

А, эрогенных зон, кроме этой, ещё много, но я продолжу писать после того, как спущу разок. Пока писал, у меня встал.

Ты, читающий это сейчас, тоже, наверное, обкончался, вспоминая ощущение плоти, плотно облегающей твою головку, когда ты давил на тайную эрогенную зону милой маленькой леди?

Скажи честно. Сколько раз спустил? По крайней мере, у тебя ведь встал?

Он ошибся. У Эдвина вздулись только вены от ярости, заставившей кровь броситься в голову.

* * *

Судя по сегодняшним событиям, паразит в голове обладал способностью сортировать воспоминания, показывая только то, что хотел, и скрывая остальное.

Он узнал, пусть и обрывочно, что тот сделал с Жизель и какие физические ощущения испытывал в тот момент, но мысли того типа в то время не вспоминались. Было непонятно, почему этот дьявол нацелился именно на Жизель и с какой целью.

Это не просто проявление похоти.

Если козни того типа ещё не закончились и он стоит посреди заминированной дороги, он обязан знать. Только так можно предотвратить дальнейшие страдания Жизель.

Станет ли письмо ответом?

Он скрыл воспоминания о моменте написания письма. Хотел, чтобы Эдвин прочитал его сам.

Вынужденный достать и развернуть письмо, он догадывался, что наступит на мину. Как и ожидалось, тот тип начал с насмешек и без остановки осыпал его градом гнусных издевательств.

Вращаясь в мужском мире армии, поневоле наслушаешься скабрезностей. Написанное в письме было уродливее и пошлее всего, что Эдвин слышал до сих пор. Это было сравнимо с уровнем болтовни надзирателей в лагере для военнопленных, когда те хотели помучить узников.

Этот зверь, которого мало разорвать на куски, не ограничился домогательствами к Жизель в этом грязном письме, от которого несло гнилью. Он посмел даже оскорбить безвинное дитя, назвав пиявкой и «безбилетницей».

А, плату за то, что она оседлала твоё богатство, ты внёс в тот момент, когда оседлал её саму, так что теперь это не бесплатный проезд.

В голове вклинился и принялся лезть не в своё дело омерзительно легкомысленный голос. С того момента, как он начал приходить в себя верхом на Жизель, тот болтал без умолку, словно раззадоренный пацан.

Скажи лучше, чего ты хотел добиться этим поступком.

Но он по-прежнему не отвечает на вопрос Эдвина. Монстр, засевший у него в голове и наверняка читающий всё, уже знает, чего боится Эдвин и какой ответ он ищет. Мысль о том, что он знает, нет, возможно, именно потому что знает, не отвечает, заставила чувство опасности вспыхнуть с новой силой.

Тогда давай заключим сделку.

Если к лодыжке Жизель привязана бомба с часовым механизмом, которая неизвестно когда взорвётся, приходится идти на сделку даже с дьяволом, которого хочется убить. Пока не найдётся способ убить его.

Что я должен сделать, чтобы ты впредь не мучил Жизель?

Тогда дьявол впервые ответил на вопрос Эдвина.

Мучил? Ей ведь было приятно.

Словно в доказательство своих слов, он воскресил воспоминание, которого Эдвин не желал.

— Ах, ах, ах, д-дядя, ещ-щё, ещё…

В ушах звенит стон Жизель, которая первой приближалась к оргазму. Ощущение бугристых стенок влагалища, грубо царапающих его член, пришло следом. Хотя он стиснул зубы так, что челюсть свело, он отчётливо чувствовал пухлый объём плоти, сплющенной между нёбом и языком. Это был сосок Жизель.

Эдвин крепко зажмурился. Он знал, что это не заставит греховное чувство исчезнуть. Это была рефлекторная реакция на боль.

Рука, касавшаяся глубокой складки между бровей, скользнула вверх и зарылась в чёрные волосы. Уложенные помадой, они в его хватке спутались так же сильно, как и его чувства сейчас.

Ты чего? Тебе ведь тоже было хорошо.

Нельзя отрицать, что минуту назад он сам получал удовольствие. Но если бы он видел партнёршу, то немедленно остановился бы. Как только он понял, что женщина, с которой он занимался сексом, — это Жизель, всё удовольствие, испытанное Эдвином поначалу, разумеется, превратилось в боль, несравнимую ни с чем, что он переживал ранее.

Более того, возвращённое сейчас воспоминание было делом рук того типа. Эдвина там не было.

Пф.

Насмешка остро пронзает мозг. Он повторял эти подлые трюки даже пока Эдвин читал письмо. Стоило взгляду Эдвина упасть на грязное описание, написанное им самим, как тут же вызывались соответствующие сцены и ощущения. Из-за этого чтение письма было сродни пытке.

Так продолжалось три страницы, а оставалось ещё больше десяти. Эдвин просмотрел ещё несколько листов, исписанных мелким плотным почерком, и перешёл к последней странице. Везде были лишь скабрезности и издевательства, от которых хотелось промыть глаза.

На одной странице даже было пятно, где буквы расплылись от брызг, а потом высохли. В тот момент, когда он понял, что это сперма, он убедился окончательно. У этого омерзительного письма не было другой цели, кроме как унизить его.

Перечитав полное сарказма и насмешек вступление письма, он смог приблизительно понять причину, по которой тот играл с Жизель и с ним, как с игрушками.

Говоришь, это распрекрасное тело — твоё?

Своевольно насилуя тело, он вступает в прямую конфронтацию с его хозяином. То, что средством для этого он выбрал именно Жизель, ничем не отличается от психологии разрушения самого дорогого, что есть у ненавистного человека.

Возможно, была и другая низменная цель — запятнать бескорыстную, чистую добрую волю Эдвина самой грязной алчностью.

Нет причин больше читать письмо, которое не даёт ответов на другие вопросы, и тем самым ещё больше развлекать дьявола. Толстое письмо превратилось в пепел вместе с вложенным окровавленным носовым платком.

Сделка?

Теперь не будет никаких компромиссов, даже на миг. Не будет и сосуществования с непростительным дьяволом.

Я убью его.

Чего бы это ни стоило.

* * *

…Если ласкать клитор с одной и той же силой и одними и теми же движениями, реакция ослабевает. Кажется, чувствительность притупляется. В таких случаях, если засунуть два пальца во влагалище и потереть изнутри, реакция возвращается.

А, и если раздвинуть под клитором, увидишь маленькую дырочку — это мочеиспускательный канал. В лагере надзиратели велели засовывать что-нибудь туда; те типы были действительно мерзкими и отвратительными, правда? Моему вкусу на самом деле не соответствуют те примитивные скабрезности, что они болтали.

Даже меня, пишущего сейчас это грязное письмо, подташнивает, так каково же герцогу, чьё драгоценное тело росло в неге? Наверняка ты сжёг письмо, даже не дойдя до этого места?

Ну что, перейдём к делу?

На самом деле, я даже надеюсь, что ошибся в расчётах и твой желудок достаточно крепок, чтобы вынести более десяти страниц, где любимое (ах, конечно, я не имею в виду похоть) дитя кромсают, словно кусок мяса.

Ведь писать письмо, которое никто не прочитает, немного одиноко.

Но почему раньше я изо всех сил старался не дать тебе прочесть? Потому что мне станет невыгодно, если ты узнаешь все мои мысли?

Ну… Даже если ты узнаешь меня, ты всё равно не сможешь меня победить.

Скорее… страх? Я сейчас одет как джентльмен и культурно держу перо, но почему мне кажется, что я понимаю чувства Жизель Бишоп, когда её раздели догола? Ощущение, будто я обнажаю свою плоть.

И всё же почему я непременно пишу это? Потому что если слишком легко, то неинтересно? Нет. На самом деле у меня тоже есть тщеславие. Я хочу, чтобы кто-то меня узнал.

Ты ведь откроешь это письмо, желая узнать меня? А это уже возмутительно. Только сейчас тебе стало любопытно, о чём я думаю. Хотя, даже узнав, для тебя это будет лишь писк насекомого. Лучше бы ты не смог этого прочесть, чем так ко мне относиться.

То так, то этак. Похоже на сумасшедшего? И не похоже на человека?

Говорят, человек — животное, сотканное из противоречий? Я читал такую фразу в твоей памяти. В таком случае, я, полный противоречий, тоже человек? Но поскольку противоречивое животное — не всегда человек, я, вероятно, всё ещё неясное существо, которое может быть человеком, а может и нет. Да и животное ли я вообще?

Кем бы я ни был, теперь ты знаешь, что я разозлился из-за того, что ты не считал меня за человека. Думаешь, я сам хотел родиться в таком виде, паразитируя в чужом теле без собственной оболочки?

Ты не тот человек, который изменит отношение, даже узнав о моем положении. Для тебя я по-прежнему останусь лишь насекомым, которое хочется поймать и раздавить.

Раз уж вы хотели убить меня без особой причины, я создал вам причину, герцог. Вам нравится?

Ты так жесток со мной, но бесконечно великодушен лишь к сиротке, которая прилипла к тебе и живёт за твой счёт, ничем не отличаясь от меня. Обидно.

Я хотел показать миру, который ошибочно принимает тебя за филантропа, справедливо любящего несчастных, насколько ты узколобый и жестокий человек.

Я много думал о том, как это сделать.

Неожиданно встреча с Жизель Бишоп всё решила.

Жизель Бишоп. Самое символичное и широко известное доказательство того, что Эдвин Экклстон — добрый человек. Можно использовать эту девчонку, чтобы выставить твою жестокую сущность на всеобщее обозрение.

Ты преподносишь воспитание сироты войны как возвышенную благотворительность, но на самом деле тайком вымещаешь свои грязные желания на бедной девочке без родителей. Мне нужно лишь сделать так, чтобы грязные подозрения мира стали фактом.

Естественно, так я запятнаю и твоё благородное тело, которым ты так высокомерно гордишься, и твою чистую добрую волю. И эту девчонку, и твою любовь к ней. Тогда у тебя не останется ничего чистого. Это был идеальный план.

Если бы ты достиг моей конечной цели без моего вмешательства.

Честно говоря, до этого момента я просто вешал на тебя вину. Грешил не ты, а я. Но моя цель не в этом.

Чтобы достичь цели — раскрыть твою истинную, жестокую сущность, — ты должен совершить жестокость по собственной воле.

Например…

Убить Жизель Бишоп?

Я за.

Я и так хотел её убить. Всё время, пока я был заперт в лагере, мне приходилось насильно представлять лицо этой малявки, и мне это так надоело и опротивело, что у меня возникла ненависть к ребёнку, которого я даже ни разу не видел. Поэтому я поклялся.

В день, когда я увижу это лицо, пахнущее молоком, я залью его кровью.

Но Жизель Бишоп, которую я встретил, оказалась не той малышкой из твоих воспоминаний.

Но это не значит, что моё решение свернуть шею твоему «невоспитанному щенку» и бросить его к твоим ногам изменилось. Просто немного поменялось то, кто свернёт эту шею.

У благотворительности тоже есть предел. Нет человека, который раздавал бы всё другим, теряя всё, что имеет сам. Если существование Жизель Бишоп перестанет приносить тебе выгоду и будет только вредить, снимешь ли ты тогда маску альтруистичного филантропа и станешь эгоистичным убийцей?

Как тогда, когда ты без колебаний застрелил предателя, который был союзником, но стал врагом.

Я пытался загнать тебя в такую ситуацию. Сначала хотя бы в подсознании.

Но почему ты не убиваешь? Даже когда она собирается разрушить всё, что ты построил, превратить принципы, которыми ты гордился, в клочки бумаги и погубить тебя.

Насильник. Для тебя это социальный смертный приговор. Почему не убиваешь?

К тому же это был сон. Сон, где можно выплеснуть любое желание, не пропуская его через разум.

Даже если презренные свиньи и собаки будут грызть тебя, называя насильником, ты, совершенный от рождения, не получишь ни царапины, но боишься обиды одной-единственной ничтожной сироты. Какая великая, чёрт возьми, преданность.

Видя, что ты не убиваешь её даже когда разум спит, я засомневался, будет ли так в реальности. Скучно.

Когда я зашёл в тупик, к счастью, кто-то появился и указал путь. Твоя тётя.

Будь с ней помягче. Не раз и не два мне хотелось заткнуть ей рот из-за её ворчания, но, оказывается, этот рот иногда может быть мне полезен.

Сотни ртов убивают человека мучительнее, чем один нож. Золотые слова.

Тебе-то не будет больно, даже если сотни будут грызть, ведь ты чистокровный пёс. А будет ли так же с дворняжкой Жизель Бишоп?

Когда она оступится и упадёт в яму к стае бешеных псов, попытаешься ли ты спасти её, даже если придётся запятнать свою белоснежную репутацию? Или бросишь её умирать и убежишь далеко-далеко от грязной ямы с чистыми руками?

Думаешь, о чём это я?

Разве ты не узнаешь это со временем?

Кстати, раз уж я сравнил тебя с собакой: управлять тобой как псом было довольно весело. Каждую ночь у тебя были поллюции, и стоило мне притвориться, что у меня течка, как ты очень добросовестно покупал женщину и даже презервативы подносил.

Тут уж и не поймёшь, кто хозяин. В любом случае, хороший пёсик.

А ведь до того момента я верил, что секс — это грязное дело. Касаться плоти, смешивать жидкости. Мерзость. Тогда я ничего не знал.

Так вот, достаточно было купить презервативы, зачем ты покупал женщину? Я был в замешательстве и смущении, не знал, что делать. Говорю так, но на самом деле было весело.

Видеть, как ты с болью решаешь опуститься до уровня кобеля Экклстонов и страдаешь от одной этой мысли, — ничто не могло быть более захватывающим. Если ты так мучился, решив всего лишь отдать девственность проститутке, каково же тебе будет, когда ты узнаешь, что осквернил невинную девушку? Я возлагал большие надежды, и они оправдались с лихвой. Всё-таки Эдвин Экклстон никогда не разочаровывает.

Жизель Бишоп разочаровала. Она вела себя дерзко, как невоспитанный щенок, так что я ожидал многого, но когда раздел её, она оказалась лишь слепо покорной собачонкой.

Я знаю о тебе всё, потому что могу читать тебя как книгу, но переменной, о которой я не подумал, стало то, что я, нет, ты плохо знаешь Жизель Бишоп.

План сделать тебя насильником был обречён на провал с самого начала не из-за тебя, а из-за этой непорочной и покорной пиявки.

Стоило мне обнять её и немного потрогать, как она, пытаясь оттолкнуть меня, снова прильнула после одной ничего не значащей фразы. Скажи я ещё слово — она бы сама разделась и раздвинула ноги. Только тогда я понял, что её самый большой страх — «быть брошенной дядей».

Копнув ещё глубже, я узнал, что она, оказывается, влюблена в тебя. Было даже немного жаль её. Ведь ты совсем не видишь в ней женщину.

С другой стороны, это было омерзительно. Раньше я говорил, что Жизель Бишоп метит на место герцогини, но это была просто попытка поссорить вас. Ей плевать на титул герцогини. Просто место твоей жены оказалось местом герцогини. Она бы захотела выйти за тебя, даже будь ты нищим. Блядь, какая великая, чёрт возьми, преданность.

Омерзительным было не только это. Она принимала всё, что бы я ни делал, потому что я — дядя. Даже меня самого тошнило от того, что я играю грязного извращенца, а у неё желудок крепкий: всё равно, говорит, люблю.

Хорошо. Нет, неприятно, но раз любовь — всё хорошо.

Было омерзительно. Я только притворялся омерзительным, а Жизель Бишоп — омерзительный человек сама по себе.

Даже я, паразит, ничего не смыслящий в воспитании, понимаю: так детей растить нельзя.

Ты подобрал ребёнка, а вырастил собаку.

В итоге Жизель Бишоп не та, кто заявит на тебя. Наоборот, она та, кто покорно позволит себя изнасиловать. Какое же это изнасилование? Это секс по согласию.

Скука.

Так лучший вариант превратился в клочок бумаги. Тогда у меня осталось только два выбора.

Стать плохим дядей, который требует расплатиться телом за воспитание.

Или стать плохим дядей, который, прикрываясь любовью, жаждет тела.

Спрашиваешь, почему в вариантах нет «сдаться»? Я столько сил потратил, чтобы дойти сюда, так что это исключено, хотя бы из жалости к усилиям.

Пусть пришлось идти в обход, но я был уверен, что в конце этого пути достигну своей цели. А если нет? Мне-то что? Мне нечего терять. У меня ведь ничего нет.

Так какой путь лучше?

Я хорошенько подумал, спаивая её так, чтобы затуманить рассудок.

Потребовать расплаты телом за воспитание. Не похоже на «дядю, подобного ангелу». Но она и не заподозрит раздвоения личности, так что поверит, что ты плохой человек, который всё это время скрывал свою двуличность.

Пока не узнает, что это моих рук дело.

Правда неизбежно всплывёт. Что она тогда подумает?

«Так и знала! Мой ангел-дядя не мог поступить со мной плохо. Какое счастье. Я люблю вас, дядя. Лоренц, сдохни».

Она самовольно вручит тебе индульгенцию, прощающую все грехи, а проклинать будет только меня?

А если то, что она считала любовью, окажется не ею?

Думаешь, она обрадуется? Нет.

Она почувствует себя так, словно взлетела в рай, а потом рухнула головой прямо в ад. Будет желать, чтобы реальность, которую она не хотела считать сном, теперь оказалась кошмаром.

Как же ей будет стыдно за то, что она упивалась любовной игрой, не зная, что играет одна. Это всё равно что она мастурбировала бы голышом, выкрикивая твоё имя, и ты бы её застукал. Хоть она и не виновата в том, что её обманули, она будет так ненавидеть себя, что захочет умереть.

С другой стороны, она всё ещё не очнулась от этой любовной игры, и ей, должно быть, адски больно. Теперь она может очень живо представить, как другая женщина, не она, слышит от тебя слова любви, целуется с тобой и делит ложе, и она дошла до того состояния, когда не может вынести, что это станет реальностью.

Очень легко оступиться.

Я опустил тебя до уровня пошлого уличного хулигана, чтобы ты стал именно таким. Грязный извращенец, наблюдающий, как растёт ребёнок, и думающий только о том, как бы наброситься. Низкопробный маньяк, который возбуждается, выливая на женщину грубые скабрезности. Такой вот банально ничтожный мужичонка.

Как я уже говорил, мне не по вкусу говорить непристойности, словно уличный хулиган, но осквернять одно за другим те чистые слова похвалы, которые ты дарил этому ребёнку, оказалось очень весело.

Ты сравнивал её с цветком, а я называю её лоно цветком; ты хвалил её ум, а я теми же словами восхваляю её технику в постели.

Ты ведь больше не сможешь говорить ей то же самое? И она больше не сможет слушать эти слова с чистой радостью. Чистые воспоминания дяди и девочки теперь все запятнаны.

Но ты, наверное, думаешь: какое отношение то, что я опустил тебя до уровня пошлого мужика, имеет к моей цели раскрыть твою сущность с помощью Жизель Бишоп?

Теперь, когда она знает, что этот пошлый мужик не ты, а я, думаешь, Жизель Бишоп снова будет видеть в тебе прежнего безупречно благородного герцога Экклстона, который казался ей недосягаемым? Как бы не так.

Пусть это сделал не настоящий ты, но она видела, как «дядя» с «дядиным» лицом, телом и голосом ведёт себя пошло. Теперь осознание того, что «Эдвин Экклстон» может быть таким же обычным мужиком, как и все, засело в мозгу Жизель Бишоп так же глубоко, как и твой член.

Дерево, вершину которого раньше было не видать и на которое даже страшно было подумать взобраться, теперь покажется вполне доступным. Даже если это мираж.

Так при чём тут моя цель?

Жизель Бишоп в своих заблуждениях будет отчаянно пытаться взобраться на такое дерево, как ты, но в итоге не достигнет вершины и повесится на нижней ветке.

Если она повесится, то это из-за тебя. Раскроешь ли ты своё истинное лицо, отвернувшись от неё? Или пожертвуешь своей социальной жизнью, чтобы спасти её?

Посмотрим, до какой степени ты сможешь быть щедрым к этому ребёнку. Я уже говорил, но у твоей доброты, которая кажется бесконечной только для неё, тоже есть предел. Надеюсь, однажды ты жестоко проведешь черту и отбросишь её, как когда-то меня. Надеюсь, придёт день, когда и ты назовёшь её пиявкой.

Пиявка в твоей голове. А теперь давай снова поговорим о грязном? Если тебе обидно, что я забрал её невинность, хочу кое-что тебе рассказать. У неё осталась ещё одна невинная дырочка. Не знаю, помнишь ли ты, но в лагере для военнопленных надзиратели…

* * *

— Ваша Светлость, время звонить.

Сегодня утром, как и всегда, первое, что он увидел, открыв глаза, был полный настороженности взгляд Лойса, разбудившего его. Лойс не мог отличить, кто сейчас открыл глаза: Эдвин или тот дьявол.

Не волнуйся. Это я.

Каждый раз, открывая глаза, я хотел сказать это, но останавливался. Бессмысленно. Лойс, у которого нет способа проверить, даже если дьявол будет утверждать, что он Эдвин, вынужден верить на слово. Поэтому, даже если Эдвин скажет, что это он, ему не поверят.

Невозможность доказать свою личность даже самым близким людям вызывает чувство бессилия. Так, начиная день с опустошённым сердцем, Эдвин прочистил горло, чтобы это не отразилось в голосе, и взял с тумбочки телефон.

Он набрал номер, к которому привык за неделю, и вскоре, несмотря на раннее утро, послышался ясный голос.

— Алло.

— Мой щенок, ты хорошо спала?

Произносить привычное лёгкое приветствие теперь стало самой трудной задачей. Хоть бы Жизель не чувствовала того же.

— Хорошо. А вы, дядя?

— Я тоже хорошо.

Хоть бы этот ребёнок не лгал.

— Ночью ничего не случилось?

— Ничего.

После несколько механичного краткого ответа повисла тишина. Если посчитать, прошло всего несколько секунд, но по ощущениям это было так же неуютно, как несколько часов. В тот момент, когда он хотел нарушить молчание одним из привычных наставлений, в трубке послышался неловкий смешок, а затем последовал дерзкий голос, ничем не отличающийся от прежнего.

— Конечно, ничего. Вчера вечером из-за того, что дядя меня задёргал, я опустила все защитные жалюзи и дважды проверила, заперты ли все двери и окна, прежде чем лечь спать.

— Хорошо, молодец.

До сегодняшнего дня, спустя неделю после того, как он пришёл в себя в спальне Жизель, Эдвин звонил ей каждое утро и вечер, чтобы узнать, как она.

Возможно, это сбивает с толку ребёнка, который влюблён в него как в мужчину. Возможно, это мучает ребёнка, которому неловко с ним. В таких случаях правильно держаться на расстоянии, но действительно ли это лучший выход? Эдвин не мог прекратить эти опасные звонки, потому что желал Жизель безопасности, даже если ей это трудно и непонятно.

— Сегодня тоже есть занятия?

— Да.

— …

— К счастью, сегодня они днём. А, дядя, вы меня не разбудили звонком. Утром мы с Еленой договорились готовиться к вступительному экзамену в клуб.

Слова о том, не лучше ли ей отдохнуть от школы, если ей тяжело, подступили к самому горлу Эдвина, но он промолчал. Её бодрый голос говорит, что всё в порядке, но он знает, что это игра. Жизель, как и он сам, наверняка в шоке от того, что земля ушла из-под ног и она рухнула в бездну, и требовать от неё продолжать учёбу в таком состоянии жестоко.

— Клуб? Какой клуб? Должно быть, интересно.

Но скажи он ей отдохнуть от школы, казалось, что девочка, которая изо всех сил держится, сломается.

Откровенно поговорить он не мог даже не из-за Жизель, а из-за Лойса, который охранял его. С этого момента все его звонки Лойс слушал рядом. Чтобы, если он скажет что-то подозрительное, немедленно отобрать телефон. Ведь неизвестно, что натворит дьявол, захватив тело.

— Не вздумай сама садиться за руль.

Прости.

— Да, я знаю.

— И даже если университет [1] близко к дому, не возвращайся поздно вечером пешком.

[1] Кстати, в ориге используется слово 학교, дословно  переводится как «школа». В коре это универсальный термин: студенты университетов в 99% случаев говорят «я иду в школу» или «как дела в школе», имея в виду вуз. Чтобы сохранить художественную достоверность и не путать вас, я адаптирую это слово под русскоязычных читателей.

Прости, Жизель.

— Я же говорю, знаю.

— Такси тоже не бери, позвони Доусон, пусть заберёт тебя.

Мне так жаль тебя, что я не знаю, что делать.

— Да знаю я!

— Хотелось бы верить.

Как мне искупить вину перед тобой и залечить рану, которую я тебе нанёс? Я до сих пор не знаю. Прости.

— Ого… Если услышит кто-то посторонний, подумает, что я ходячая катастрофа. А на самом деле это дядя — ворчун. Обидно.

— С того дня, как ты тайком выпросила алкоголь у моих солдат, ты и есть ходячая катастрофа, так что нечего обижаться.

Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости.

Внешне он невозмутимо произносил слова, которые сказал бы прежний он, делая вид, что ничего не случилось, но внутри извинения повторялись, как на заезженной пластинке, не в силах вырваться наружу.

Не ранит ли он Жизель? Слова извинения, которые он не мог произнести вслух, накапливались внутри и царапали его самого.

— Прости.

В тот день он уже признался, что у него есть другая личность, и извинился перед Жизель, но для Эдвина этого было недостаточно.

— Это всё моя вина. Дядя…

Он гордился званием её опекуна и часто называл себя так, но называть себя «дядей» после того, как потерял право быть опекуном, осквернив ребёнка, которого должен был защищать, было бесстыдством.

— Я не хочу, чтобы тебе было тяжело… Поэтому, если у тебя есть какое-то желание, каким бы оно ни было, не стесняйся, скажи мне.

Это была лучшая забота, на которую был способен Эдвин, но, с другой стороны, возможно, он перекладывал на ребёнка трудную задачу и терял даже право называться взрослым.

Эдвин, прошедший огонь и воду в переносном и буквальном смысле, редко сталкивался в жизни с задачами, на которые не знал ответа, но в этот раз он был в тупике. Он не мог, как обычно в таких случаях, обратиться к мудрости предков. Ведь никто не испытывал на себе, каково это — изнасиловать ребёнка, ставшего почти родным, из-за проделок другой личности.

Поэтому он до сих пор не знает, правильным ли был ответ, который дала Жизель.

— Пожалуйста, забудьте всё. Между мной и дядей ничего не было.

Извинения только напомнят о том, что случилось. Следовательно, слова «прости» облегчат душу только Эдвину, а Жизель сделают больно, поэтому приходилось терпеть.

Может быть, мои звонки ей тоже только в тягость?

Сегодня он снова, как и всегда, возвращается к исходной точке и задаётся тем же вопросом.

Я должен убедиться, что с Жизель всё в порядке. Если я не смогу вернуться к прежним отношениям, будто ничего не случилось, и прерву связь, это ранит её ещё больше.

И снова возвращается к исходной точке, приходя к тому же выводу.

— Я перезвоню в десять, так что возвращайся домой не поздно.

— Да, хорошо.

Если он не узнает, что Жизель провела этот день благополучно, он сойдёт с ума ещё больше.

— Хорошего дня.

— И вам, дядя.

В итоге, так и не сказав ни слова неудобной правды, он повесил трубку. Стоило положить трубку, как чувство стыда, еще более сильное, чем во время разговора, нахлынуло волной.

Во время разговора Жизель вздохнула, словно ей до смерти наскучили его нотации, и Эдвин невольно рассмеялся.

Как можно было сделать с этим ребенком такое и смеяться?

Если бы это было не искренне, а лишь игрой ради Жизель, он бы не чувствовал такого отвращения к себе.

Но ради Жизель нужно улыбаться.

Так же, как он живет ради нее, хотя хочет умереть.

Он встал с кровати и направился в ванную. Душ был самым мучительным временем после разговоров с Жизель.

Теперь один вид собственного тела вызывал кипящий гнев. Он часто пачкал свое тело чужой кровью, но кровь Жизель, единственного человека, не должна была его коснуться. Первое было долгом солдата, второе — несмываемым грехом.

Хотелось отрезать член, который изнасиловал этого ребенка. И пальцы, которые скребли внутри неё. Губы. Язык. Глаза. Если начать отрезать одну за другой части себя, уродливые и грязные, которыми он надругался над Жизель, то придешь к выводу, что правильнее убить себя целиком.

Но даже ради Жизель умирать нельзя.

Волосы на затылке Лойса, стоявшего на страже у двери ванной и прислушивавшегося к шуму воды, внезапно встали дыбом. Ему вдруг пришла в голову мысль, что в ванной может быть бритвенное лезвие.

Герцог, нельзя. Вы же обещали позвонить мисс Бишоп сегодня вечером.

Надеюсь, герцог не забыл. А я не должен был упустить из виду указание горничной убрать все острые предметы. Сейчас я не могу отойти.

Следуя приказу не сводить глаз ни на секунду и следить даже во время сна, Лойс по очереди с другими слугами охранял герцога. С того позднего вечера неделю назад, когда он получил вызов приехать в дом мисс Бишоп.

— Он лишь притворялся, что исчез.

В ту ночь он также услышал, что симптомы-предвестники, которые появлялись при выходе злой личности, были лишь притворной ложью, и теперь, когда тот захватывает тело без предупреждения, он не может предупредить окружающих.

Шокирующие факты на этом не закончились. От слов о том, что тот тип всё это время выплевывал снотворное, выбирался через окно и разгуливал по поместью Темплтон, сердце ушло в пятки, а от рассказа о том, что в тот день дьявол владел телом всё время, он почувствовал себя так, словно его ударили по голове.

Сопровождая его всю дорогу от Темплтона до Ричмонда, он ни на секунду не усомнился, что это подделка. Лойс гордился тем, что знает герцога лучше всех, наблюдая за ним с детства, но не почувствовать, что это другой человек... Лойс мучился от чувства вины и сожаления.

Черт возьми, если бы я заметил, до такого бы не дошло.

Хотя он не слышал, что именно произошло, пока тот тип разгуливал в теле герцога, по отчужденным отношениям двух людей и мгновенно опустошенному виду герцога можно было догадаться.

Этот безумец тронул именно это дитя...

Даже он, знающий мало, не может оправиться от шока, каково же самому пострадавшему. Лойс места не находил от беспокойства, что герцог, как и его брат, сунет в рот пистолет и нажмет на спуск. Спрятать всё опасное и следить за ним двадцать четыре часа в сутки без перерыва — это было не только из-за просьбы герцога.

Трагедия в том, что это еще можно назвать удачей, но после того дня времени, когда герцог бодрствует, почти нет. Теперь он спит весь день, одурманенный порошковым снотворным, которое невозможно выплюнуть. Он открывает глаза лишь на час-два утром и вечером — время, когда нужно звонить мисс Бишоп.

Это была крайняя мера, чтобы усыпить дьявола. С одной стороны, беспокойно, выдержит ли тело, но с другой — Лойс втайне испытывал облегчение от того, что у герцога нет времени на роковой шаг.

Он верил, что герцог понимает: нужно терпеть хотя бы ради мисс Бишоп, но сколько людей выбирали смерть, даже имея дорогих им людей.

Беспокоит не только герцог, но и мисс Бишоп. Не намекая горничной в Магнолия-Террас, в чем дело, он приказал особенно заботиться о мисс Бишоп и ежедневно получал отчеты о её состоянии.

— Она так занята, что почти не бывает дома.

Можно подумать, что у молодых способность к восстановлению иная, чем у взрослых, но Лойс не забывал, что мисс Бишоп была не по годам развитым ребенком. У нее такой характер, что она не покажет виду ради герцога. Как адъютант герцога, он был благодарен за это, но как отец дочери того же возраста, ему было жаль и стыдно, и он отчаянно хотел сделать для нее хоть что-то.

Но, наверное, лучшее, что я могу сделать, — это притвориться, что ничего не знаю.

Вот так, стоя на страже у двери ванной в шоке, который не утихал уже неделю, он увидел, как в спальню вошел его подчиненный.

— На утро всего два доклада.

— Докладывай.

— Сначала — звонок из секретариата герцогини Роксворт, поступивший час назад. Герцогиня спрашивает причину отказа от приглашения и интересуется, может ли герцог перезвонить.

Герцогу нельзя разговаривать лично. За последнюю неделю поступало множество звонков из Министерства по делам ветеранов, армии и от знакомых герцога, но он никого не соединял. Если дьявол возьмет трубку, будет беда.

Поэтому вопросы, требующие решения герцога, он задавал, когда тот бодрствовал, и передавал ответ, а вопросы, не требующие его подтверждения, Лойс решал сам. Например, общение с герцогиней Роксворт, которая постоянно пыталась свести его с кандидатками в жены и присылала приглашения.

— С этим я свяжусь позже сам.

— Да, тогда следующее — звонок от репортера «Ричмонд Обзервер».

— Просьба об интервью? Откажи, как положено по инструкции.

Репортеры часто просили об интервью, так что он не придал этому значения, но это была ошибка.

— Это была просьба об интервью с нюансом, отличным от обычного. Сказали, что, похоже, герцог знаком с профессором Флетчером из Медицинского колледжа Кингсбриджа, и хотели спросить о нем.

Профессор Флетчер?..

У Лойса по спине пробежал холодок.

Как они узнали, что он знаком с профессором? Неужели знают и о том, что он лечится от множественного расстройства личности? Если так, то это большая проблема. Если утекло что-то большее, дело может принять неконтролируемый оборот.

— Больше никаких подробностей не говорили?

— Это всё, что сказали.

— В чем именно нюанс отличался от обычного?

— Спрашивали так, словно в отношениях с профессором Флетчером или с тем человеком есть что-то неблаговидное.

— Свяжись снова и передай, что студентка, которую спонсирует герцог, — однокурсница младшей дочери профессора по академии, так они и познакомились, и он рассматривает возможность поддержки исследований, так как заинтересовался этой областью. Разузнай подробнее с таким подтекстом: это лишь спонсорские отношения, лично они не близки, профессора он знает плохо, и если у профессора есть какие-то темные пятна, он намерен немедленно разорвать связи, как только узнает. Выясни их цель таким образом.

— Да, так и сделаю.

Такое дело лучше поручить человеку, который ничего не знает и действительно считает это чистым спонсорством. Если это не игра, то и не раскусят.

Кстати, репортер копает под профессора Флетчера?

Даже если целью является не болезнь герцога, а расследование в отношении профессора Флетчера, это всё равно очень тревожно.

Правильно ли будет настаивать на этом сегодня...

Лойс колебался, прислушиваясь к звукам в ванной, где шум воды уже прекратился, и одновременно с тревогой поглядывая на часы.

— Н-нет. Просто у-убейте меня, хнык...

Эдвин вдруг осознал. В итоге он всё-таки набросился на ребенка, который дрожал от страха, боясь, что Эдвин его изнасилует, когда они встретились впервые.

Он крепко зажмурился, и капли воды с мокрых волос упали на лицо, стекая по щекам. Оставив длинный след, капля повисла на остро очерченном подбородке, став намного крупнее, чем была вначале.

Он спас и спонсировал множество сирот на войне, но Жизель была единственной, кого он вырастил своими руками. Потому что Жизель была самой сломленной из всех.

За месяц она стала свидетельницей того, как дьяволы в человеческом обличье убивают и грабят её родителей, младшего брата и соседей. Она своими руками убила и съела собаку, которую растила. Ей было всего десять лет.

Боясь, что если отправить её в приют, она вскоре умрет или, даже выжив, сойдет с ума и проведет всю жизнь в психушке, так и не ступив в общество, он возил её с собой по жестоким полям сражений.

Наоборот, для этого ребенка опыт прохождения через границу жизни и смерти, мало чем отличающийся от ада, который она пережила, вместе с надежным взрослым, стал большим исцелением, чем безопасный тыл.

Выбор забрать и вырастить Жизель был, с другой стороны, выбором и для самого Эдвина.

Насколько глубокой была рана этого ребенка, настолько же значимым было её исцеление.

Чтобы жить как солдат, приходится совершать поступки, противоречащие твоим моральным убеждениям. Для Эдвина, страдавшего от этого, Жизель была самым близким и дорогим доказательством того, что «всё же было время, когда я был хорошим человеком».

А теперь она стала доказательством моего греха.

Этот ребенок исцелил и его. Мир, увиденный глазами Жизель, был не так плох, как тот, что видел он сам. Даже Эдвин, ставший «реалистичным пессимистом из-за того, что был нереалистичным идеалистом», начал думать, что в этом несовершенном мире всё же стоит жить.

Грязное белье есть в каждой семье. В отличие от него, рано разочаровавшегося в людях из-за, в общем-то, обычной семейной истории, десятилетняя девочка, ставшая свидетельницей самого уродливого дна человеческой натуры, не закрыла свое сердце от людей.

Поддерживая это упорство, он в то же время тревожился, что она снова поранится, и хотел защитить её. Поскольку именно ему этот ребенок открыл сердце первым, он больше всего на свете не хотел стать тем, кто ранит это сердце.

В итоге я именно это и сделал.

Жизель Бишоп была искуплением и исцелением для Эдвина Экклстона, но из-за этого стала козлом отпущения за его грехи и снова получила глубокую рану.

Застегивая пуговицы на манжетах рубашки, Эдвин сжал кулак так, что на тыльной стороне ладони вздулись вены. Глаза в зеркале, казалось, насмехались над ним. Внезапно он запутался: мысли и сожаления, которые он испытывал до сих пор, принадлежат ему полностью или это сценарий дьявола в его голове?

Не в силах сдержать гнев, он замахнулся, чтобы ударить свое отражение в зеркале, но замер и опустил руку. Сейчас не время. Нужно собраться с духом и быть начеку.

Раны Жизель и его грех не могут закончиться той ночью.

Уже неделю он не прикасался к выходной одежде. Сегодня утром он снова вышел в легкой домашней одежде и присел на подоконник в спальне. Лойс, наблюдавший за ним с тревогой, подошел. Пришло время доклада, но сегодня Эдвин хотел дать указание до этого.

— Свяжись с доктором Хантингтоном. Скажи, что в доме есть женщина, которой нужен уход, и попроси прислать надежную медсестру, которая умеет держать язык за зубами.

— Слушаюсь.

Лойс, опытный в таких делах, не стал спрашивать через семейного врача, за кем именно нужен уход, но...

— Есть ли что-то, что я должен передать медсестре?

Он спросил, какой именно уход требуется. Лойс ведь даже представить не может, что именно Эдвин натворил.

Жизель может носить моего ребенка.

Внезапно Эдвин осознал, что ничем не отличается от предыдущих герцогов, которые тайно связывались с молчаливыми врачами, когда их любовницы беременели. Отвращение к себе стало еще более невыносимым.

Если и было одно отличие, так это то, что Эдвин не хотел класть Жизель на операционный стол. Он так и не смог забыть жуткие слухи, услышанные в детстве, о женщинах, умерших во время таких операций. Даже если не брать в расчет риск аборта, он не мог допустить мысли, что из-за его ошибки Жизель окажется на операционном столе.

Но сказать ей рожать? Чем это отличается?

— Если вдруг у тебя будет ребенок...

Это тело Жизель, и выбор должен оставаться за ней, но Эдвин считал, что, поскольку это его ошибка, ответственность должен нести он. Однако он не смог произнести эти правильные слова.

Эти слова могли бы стать давлением на Жизель. Эдвин не хотел, чтобы она скрывала факт беременности, боясь обременить его ответственностью.

— Обещай, что не будешь мучиться в одиночку и обязательно расскажешь мне.

Нужно было сказать тверже, настойчивее? Он до сих пор жалел, что сдержался, боясь, что любые слова будут восприняты как принуждение или вызовут обратный эффект.

Теперь самое страшное для Эдвина не то, что Жизель носит его ребенка. А то, что она, желая сделать вид, что ничего не было, даже забеременев, не скажет ему и ляжет на операционный стол одна. От одной мысли о том, что она в одиночестве будет терпеть этот страх и боль, кровь сначала бросалась в голову, а потом мгновенно застывала.

Грех совершил я, так почему Жизель должна расплачиваться одна?

Проблема была в том, что Жизель вполне могла так поступить. Разве не она подала заявку в общежитие, боясь, что Эдвин прекратит поддержку? Я думал, мы семья, на которую можно положиться всю жизнь, но это было лишь моим заблуждением?

Жизель, кто я для тебя на самом деле?

Теперь он знает этот неудобный ответ. Тот, кого она любит как мужчину, но кому не может полностью открыть свои тревоги. Нет, может, правильнее будет сказать: именно потому, что любит как мужчину, не может показать свои слабые стороны.

Когда мысли дошли до этого, его и без того сложные чувства запутались еще сильнее. Ясно одно: сейчас этот вопрос не в приоритете.

В любом случае, раз Жизель не скажет ему, нужно узнать через других людей. И если она беременна, какое бы решение она ни приняла, ей понадобится медицинская помощь.

Может, она и не беременна.

Прошла всего неделя, слишком рано, чтобы знать наверняка, но беспокойство уже бежит впереди. Надеясь, что тревоги напрасны, Эдвин озвучил первоочередную задачу.

— Передай медсестре, чтобы она следила за психологическим состоянием и, если нужно, связала с психиатром. Женщиной. И пусть докладывает мне, какое лечение проводится.

Эдвин не рассказывал о случившемся с Жизель, но сам он проходил консультации и медикаментозное лечение у профессора Флетчера. И даже при этом он в таком ужасном состоянии, а Жизель должна вынести всё это в здравом уме — разве это мыслимо?

Оставить её одну только потому, что она хочет похоронить это как то, чего не было, и надеяться, что с ней всё будет в порядке, — как ни крути, это еще одна ошибка опекуна.

— Я всё сделаю.

— Что в отчете на сегодня?

— Только один пункт.

Следом ему передали, что репортер связывался по поводу профессора Флетчера. И то, что именно показалось подозрительным, без утайки.

— Когда узнаешь цель их расследования, сообщи мне.

— Конечно.

Инструкции и доклад были закончены, но Лойс не уходил. Он смотрел на него взглядом, ожидающим чего-то еще.

Надеется, что я не доверю себя рукам профессора, в котором есть что-то подозрительное.

Но он не собирался пересматривать решение о процедуре, которую уже принял. Эдвин решительно покачал головой, отошел от окна и сел, прислонившись к спинке кровати.

— Чем вы будете заниматься сегодня, дядя?

Недавно Жизель спросила об этом. Эдвин ответил, что занят разными делами, но это была ложь.

За исключением времени, когда он жил ради Жизель, он был мертвецом.

Сейчас Лойс принесет стакан воды со снотворным, и Эдвин будет спать вместе с дьяволом, пока его снова не разбудят, сообщив, что пора звонить.

— Пожалуйста, подождите немного.

Лойс направился к выходу и, не сводя с него глаз, прошептал указание кому-то невидимому в коридоре. Когда Лойс вернулся в спальню, в его руках не было стакана со снотворным.

Через мгновение в комнату ввалилась толпа мужчин в белых халатах и окружила Эдвина. Следом за ними неторопливо вошел незнакомый молодой человек с докторским чемоданчиком. Эдвин понял.

Сегодня.

Решение пройти процедуру у профессора Флетчера принял Эдвин, но дату велел держать от него в строжайшем секрете. Чтобы тот тоже не узнал.

Медбратья, мобилизованные в ожидании сопротивления той личности, удерживали Эдвина, пока врач доставал из чемоданчика металлический футляр. Шприц, извлеченный из футляра, был наполнен прозрачной жидкостью. Должно быть, успокоительное.

Он предполагал, что тот не дастся так просто при попытке уничтожить его, поэтому усмирение было необходимо. Но этот хитрый паразит оставался пугающе тихим всё время, пока игла входила в руку Эдвина и выходила.

После этого перед затуманенным взором Эдвина, получившего сильное успокоительное, сменилось несколько картин.

— Что случилось с герцогом?

Кажется, по пути он смутно слышал голос Жизель. Наверное, это была галлюцинация под действием лекарств.

Прости, мой щеночек. Я убью этого дьявола и вернусь. Нет. Даже если я убью дьявола, имею ли я право вернуться к тебе?

Вскоре, когда в нос ударил запах дезинфекции, он понял, что наконец прибыл в больницу.

Люди в белом вкатили кровать, к которой он был привязан, в какую-то комнату. Пока они фиксировали его голову ремнями и подключали что-то, Эдвин не отрывал взгляда от потолка, с которого лился ослепительный свет. Внезапно в свет ворвалось лицо, скрытое тенью, и посмотрело на него сверху вниз.

— Ваша Светлость, я сделаю всё возможное. Пожалуйста, доверьтесь мне и будьте спокойны.

Услышав голос профессора Флетчера, он закрыл глаза.

Желание изрезать и убить того, кто надругался над моим ребенком, естественно. Поэтому Эдвин и положил себя на операционный стол.

Кто это?

— Я перезвоню в десять, так что возвращайся домой не поздно.

Этот мужчина, так беспокоящийся обо мне...

Это мой дядя, который так много волнуется?

— Каждую ночь я буду звонить, чтобы проверить, заперла ли ты двери и опустила ли все жалюзи. Если не хочешь, чтобы я примчался посреди ночи, бери трубку.

Или же это тот коварный дьявол, который до мурашек идеально играл роль моего беспокойного дяди?

Дьявол.

Другого мужчину внутри дяди следовало называть именно так. Для Жизель, которая поняла, что, думая, будто взлетает в рай, на самом деле медленно засасывалась в ад.

— Дядя, что вы будете делать сегодня?

Жизель, сбитая с толку тем, что не была уверена, кто именно этот мужчина на другом конце провода, всё же постаралась спросить как обычно.

— Я? Нужно готовиться к фотовыставке, да и в обед есть деловая встреча. Дел много.

Может быть, это и правда дядя. Ведь он солгал во благо, чтобы Жизель не волновалась. Раз теперь в него вселился неконтролируемый дьявол, он не может встречаться с другими людьми, так что слова о деловой встрече могут быть только ложью.

Он будет только дома?

Неужели он заперт в психиатрической больнице?..

Страшное воображение, порожденное беспокойством о «безумии» дяди, вдруг охватило Жизель. Она мгновенно оказалась во власти импульса отправиться в таунхаус и проверить, всё ли с дядей в порядке.

— Это опасно, так что какое-то время не приходи ко мне. Даже если я позову. Ты же знаешь, что мне нельзя верить до полного выздоровления?

Нужно просто не встречаться с дядей. Если только убедиться через окно или дверь, что дядя в безопасности в таунхаусе...

Однако, как только она поняла, что для этого придется столкнуться с мистером Лойсом, импульс немного угас.

Мистер Лойс наверняка знает, что произошло. Какой жалкой я, должно быть, выгляжу.

К тому же дядя уже не посмотрит с прежним одобрением на то, что Жизель интересуется, цел ли он. Ведь теперь он знает, что её интерес уже не невинен.

Тук-тук.

Звук сердцебиения гулко отдается в ушах. Разумеется, это был не трепет.

Этого не было. Этого не случалось.

Всю дорогу во время разговора она повторяла про себя «непринужденно, изящно» вместе со словами о том, что ничего не было. Она не знала, что для обмена парой незначительных фраз с дядей ей понадобится заклинание, чтобы преодолеть кризис.

— Хорошего дня.

— И вам, дядя.

До встречи с Еленой оставалось еще более трех часов, но Жизель вышла из дома с заранее собранной сумкой сразу после завершения звонка. По сравнению с дядей, которому приходилось держать себя взаперти, она, способная выйти на улицу в любой момент, могла считаться везучей.

Выбраться из жилого района удалось мгновенно. Стоило только перейти дорогу, как начинался восточный кампус Кингсбриджа, но Жизель пошла на юг вдоль проспекта. Увидев банк, она зашла пополнить кошелек и набрала брошюр о финансовых продуктах с кучей сложных терминов, а затем купила утреннюю газету и несколько журналов в киоске у дороги.

Суетясь с раннего утра, она чувствовала себя очень занятым человеком, но на самом деле это было не так, поэтому она отчаянно пыталась придумать себе дела.

Срок сдачи анкеты для первокурсников, лежащей в сумке, истекал только через месяц. Так что не было нужды вскакивать с постели, чтобы честно и тщательно отвечать на все пятьдесят вопросов. На самом деле, сдавать ее было даже необязательно.

Если Елена увидит, она наверняка скажет что-то вроде: «Зачем тратить время на анкету, которую можно и не сдавать?», поэтому нужно было сдать ее до встречи. Это было одно из множества обязательств, не являющихся обязательствами, которые Жизель придумала за последние несколько дней.

Пройдя довольно долго по затененной деревьями дороге, она увидела через улицу южные ворота, близкие к административному корпусу. Жизель миновала подъездную дорогу к университетской больнице Кингсбриджа и встала перед пешеходным переходом.

После скучного ожидания сигнал светофора сменился на зеленый, но Жизель не смогла сделать и шагу. Водитель машины, следовавшей за фургоном для перевозки пациентов и остановившейся перед переходом, показался знакомым.

Этот человек... Мистер Лойс?

Мистер Лойс тоже увидел Жизель. Его мгновенно округлившиеся глаза спрашивали Жизель, почему она здесь.

Столкнуться случайно сразу после мысли о том, как страшно с ним встретиться. Рефлекторно возникла мысль сбежать из-за неловкости, но...

Это же перед больницей. Кажется, он ехал вплотную за скорой помощью. Неужели там внутри дядя?..

От последовавшего вопроса сердце упало, и ноги двинулись в обратном направлении. Увидев побелевшую Жизель, бегущую к нему, мистер Лойс опустил стекло. Жизель спросила, даже не успев подумать о том, что сначала нужно поздороваться.

— С герцогом что-то случилось?

Мистер Лойс широко похлопал глазами и, лишь переведя взгляд на больницу, сделал лицо, означающее, что он понял вопрос.

— С герцогом всё в порядке. Его знакомый госпитализирован, и я еду навестить его вместо него.

— А...

Не было причин думать, что мистер Лойс преследует скорую помощь, она сама сочинила этот роман. И почему я так сделала? Лицо запылало от стыда. Она хотела попрощаться, отведя взгляд на скорую и не глядя ему в глаза, но мистер Лойс поспешно спросил, помешав этому.

— Кстати, а где Доусон и почему мисс Бишоп идет в школу пешком одна?

— А? А... Расстояние не такое большое, чтобы обязательно ехать на машине. Да и по делам по пути зашла.

Это ложь. На самом деле она не вызвала водителя, потому что с ней было некомфортно.

Водитель Жизель, Рита Доусон, была ветераном войны двадцати с лишним лет. Говорят, она познакомилась с дядей во время прошлой войны и стала водителем и телохранителем Жизель. То, что она тоже женщина, было удобно, но то, что их единственной общей темой был дядя — неудобно.

Ведь стоило сесть в машину, как она заводила разговор о дяде. Пока что она не могла говорить о нем с улыбкой.

— Утром или днем это нормально, но, возвращаясь домой после заката, обязательно вызывайте Доусон. Иначе Доусон сильно достанется от герцога.

— Да, поняла.

— Вы ведь знаете, что герцог беспокоится, мисс Бишоп?

Она хотела ответить, что знает и это, но голос не выходил, словно горло в этот момент наглухо перекрыло, поэтому она лишь едва кивнула.

— Тогда мне пора бежать...

Хотя ей не нужно было никуда спешить, Жизель с тревогой покосилась на зеленый свет, который вот-вот мог смениться.

— Идите скорее. Хороших занятий, и ночью обязательно зовите Доусон.

— Да, да, так и сделаю!

К счастью, даже если она побежит, это не будет выглядеть как бегство. Переходя через пешеходную зону, Жизель ни разу не оглянулась и не узнала, что мистер Лойс позади нее с облегчением выдохнул.

Добравшись до противоположной стороны улицы, она остановилась. Тук-тук. Сердце колотится так, словно вот-вот вырвется из груди. Это было не из-за бега.

Глядя на мистера Лойса, который ворчал от беспокойства за неё, она вспомнила мужчину, который тревожился о ней и ворчал больше всех. Усилия забыться, отвлекаясь на всякие мелочи на улице, в одно мгновение пошли прахом.

Тук-тук-тук.

Непринужденно, изящно. Словно ничего не случилось.

Жизель смогла снова двинуться с места только после того, как прочитала заклинание и несколько раз глубоко вздохнула.

Опустив анкету в почтовый ящик административного офиса, она снова стала потерявшимся ребенком, которому некуда идти. Она бесцельно бродила по кампусу, а когда внезапно хлынул дождь, забежала в первое попавшееся здание.

Там она бездумно последовала за группой студентов, неосторожно болтающих о сюжете нового фильма, и оказалась в незнакомой аудитории. Жизель села в углу и стала слушать лекцию, не имея понятия, что это за предмет, не говоря уже о том, чтобы быть на него записанной.

— Вирусы классифицируются как своего рода облигатные паразиты...

— Профессор. — Посреди лекции, которая оказалась микробиологией, какой-то студент поднял руку и спросил. — Разве вирусы не считаются неживыми?

— Чтобы так утверждать, нужно сначала дать определение тому, что такое живой организм.

Профессор, словно ожидая этого вопроса, спросил об определении живого существа, побуждая студентов к дискуссии.

Что следует называть живым? Интуитивно это чувствуется, но определить словами непросто. В аудитории звучали аргументы и опровержения, охватывающие всё: от науки до философии.

У Жизель тоже было много слов, которые хотелось сказать, и вопросов, которые хотелось задать, но ей пришлось ограничиться заметками в тетради, так как ее могли разоблачить, что она не студентка биологического факультета.

Кстати, а что такое облигатный паразит?

— Профессор, прошу прощения, а что такое облигатный паразит?

К счастью, не одна Жизель этого не знала. Однако, видимо, это было понятие, которое на этом курсе следовало знать обязательно, потому что отовсюду на задавшего вопрос студента бросали полные жалости взгляды.

— Это паразиты, которые от рождения до смерти, размножаясь, не могут выживать самостоятельно и абсолютно зависят от хозяина.

Профессор не стал ругать студента, который плохо учился, а любезно и подробно объяснил понятие, которое даже не относилось к его области преподавания.

— Для таких паразитов очень важно сохранять жизнь хозяину до конца своего жизненного цикла. Иными словами, паразит, который убивает хозяина слишком рано — это неудавшийся паразит.

Паразит, убивающий хозяина — неудавшийся паразит.

Жизель прилежно записывала в тетрадь наставления профессора микробиологии о паразитологии, хотя на экзамене, который ей предстояло сдавать, этого и не будет. На предыдущей странице были плотно исписаны конспекты вчерашней лекции по литературе Констанца.

Уже третий день она заполняла свободное время посещением чужих лекций. Ей едва хватало времени на предварительную подготовку и повторение своих предметов, живя практически в библиотеке, но она тратила время впустую, что никак не помогало оценкам. Только потому, что не могла вынести собственных мыслей, которые становились неудержимо громкими, стоило ей сесть в тихой библиотеке.

— Жизель, на самом деле внутри меня есть другой человек.

Это ложь, да?..

— Удивительно, но существуют паразиты, которые меняют поведение хозяина в свою пользу...

Как?..

Когда пытаешься понять сложную лекцию для специалистов без всякой подготовки, наступает момент, когда крики в голове заглушаются. Посещение лекции по линейной алгебре сразу после микробиологии, где она не понимала ни слова, оказалось на удивление действенным.

В обед я встретилась с Еленой, и мы болтали под предлогом подготовки к собеседованию в клуб, и только после обеда я пошла на свои лекции. Когда все занятия закончились, мы с Еленой направились прямиком туда, где располагались клубы.

Со дня поступления по всему кампусу клубы открыли свои стенды и раздавали листовки, ведя ожесточенную конкуренцию за рекламу. В прошлую неделю, когда она была не в себе, Жизель бездумно повторяла всё, что делала Елена, чтобы выглядеть нормальной первокурсницей, и когда пришла в себя, оказалось, что она подала заявки аж в семь клубов.

Может, это и к лучшему, что она так сглупила. Когда клубная деятельность начнется всерьез, она заменит посещение чужих лекций.

— Здравствуйте. Мы пришли на собеседование.

Популярные клубы иногда проводили вступительные испытания. Место, куда они пришли на собеседование сейчас, называлось «Патриотический студенческий совет». Формально это была группа волонтерской деятельности, но на деле — место для завязывания полезных знакомств ради карьеры, и именно этот клуб Елена заставила ее записать в первую очередь.

Говорят, все выдающиеся выпускники, занимающие важные посты в обществе, от известных политиков до самой кронпринцессы, были выходцами из «Патриотического студенческого совета». Поэтому количество желающих было огромным, и хотя собеседование проводили сразу для пятерых, Жизель и Елене пришлось ждать больше часа, прежде чем войти.

— Мисс Елена Елинска?

— Елинска.

— Хм... Наш клуб принимает только граждан Мерсии...

— Я гражданка Мерсии, родившаяся в Мерсии.

Интервьюеры, студенты второго и третьего курсов, всё собеседование цеплялись к иностранному происхождению Елены.

Значит, ко мне прицепятся из-за того, что я розелианка.

Отлично. Оскорбление «дворняжка» приветствуется еще больше. Значит, наконец-то найдется место, где можно будет открыто, и по крайней мере с виду обоснованно, выплеснуть эмоции, которые комком стоят внутри и иногда лишают дара речи.

Знайте, я устрою вам бардак, непринужденно и изящно.

Как бы изящно это ни было, бардак есть бардак. Тогда вступление в клуб накроется, но какая разница. Жизель с самого начала не стремилась в этот клуб.

Прежняя амбициозная Жизель Бишоп, возможно, и захотела бы. По крайней мере, ее интересовала бы собственная репутация. Но после той ночи для Жизель всё, кроме одного, потеряло смысл.

Поэтому я с нетерпением ждала, когда эти высокомерные молокососы-«патриоты» начнут язвительно придираться и ко мне, но...

— Мисс Бишоп.

— Да.

— Вы случайно не та самая мисс Бишоп герцога Экклстона?

Эпитет, прикрепившийся к Жизель, оказался именем, которое сейчас ей было слышать неприятнее, чем «дворняжка».

— О боже, это правда вы. Рад встрече. Герцог — старший товарищ моего старшего брата по академии. Вы случайно не слышали имя Хьюго Филлипс?

Я кивнула, вспомнив, как однажды слышала от мистера Лойса, что с дядей связывался человек с таким именем. Получив подтверждение перед другими, что его семья связана с герцогским домом Экклстон всего лишь этим кивком, интервьюер еще выше задрал и без того высокомерно поднятый подбородок и возгордился. С этого момента справедливость собеседования рухнула, и интервьюер, забыв о цели, продолжил хвастаться связями, а затем...

— Жду от вас активной деятельности, мисс Бишоп.

Как ни абсурдно, прошла только Жизель. Только когда я, растерянно получив бумажный пакет с приветственным подарком, вышла из здания клуба, меня осенило, что это неправильно.

Попала в клуб из-за дяди. Сколько дней пройдёт, прежде чем она перестанет слышать слово «герцог», общаясь с членами клуба? Это было равносильно самоистязанию.

— Надо отказаться.

— Вы с ума сошли, мисс Бишоп?

Однако, стоило ей развернуться, чтобы пойти обратно в здание клуба, как Елена схватила ее. Даже когда ее тащили прочь и она слушала нотации за ужином, Жизель не могла перестать думать о том, что нужно бросить клуб.

— Теперь пошли в библиотеку.

Мысли прервались из-за слов Елены после еды.

— Библиотеку?..

Жизель поспешно предложила другое.

— Может, вместо этого пойдем ко мне или к тебе домой позаниматься? Когда учишься, обсуждая, лучше запоминается.

— Что случилось с лучшей поступившей, которая жила в библиотеке с таким видом, будто собирается сжевать Кингсбридж сразу после поступления? Почему теперь ты избегаешь библиотеки, словно у тебя на нее аллергия?

— А ты, говорившая, что не хочешь гнить вместе с мертвыми деревьями, заперевшись в библиотеке в драгоценное время, когда нужно исследовать свободу, дозволенную взрослым, с чего вдруг собралась туда?..

— Завтра дискуссионный класс. Нужно искать материалы в мертвых деревьях.

С этими словами Елена решительно направилась в библиотеку. Теперь перед Жизель стоял выбор: идти в библиотеку с подругой или идти домой одной. Ответ был очевиден.

— Идем вместе.

Нужно просто не давать голове шуметь. С такой решимостью, едва сев на место в библиотеке, она сосредоточила всё внимание на каждой букве в книге.

Логика чувств, в отличие от интеллекта, различает истину и ложь, ложь...

Но в тот момент, когда она к несчастью наткнулась на определенное слово и мысли остановились, резкий шепот без предупреждения ворвался в мозг.

Всё ложь, да?..

С этой одной фразы в рассудке начала образовываться трещина. Не успела она и попытаться ее закрыть, как крики хлынули подобно цунами, пытаясь разрушить рассудок.

Это ложь. Раздвоение личности не может быть правдой! Ложь! Дядя, это ведь ложь? Пожалуйста, скажите, что это ложь.

С того момента, как она встретила дядю, жизнь Жизель была похожа на невероятную ложь. Но такая реальность, похожая на ложь, в которую не хочется верить — впервые.

Раздвоение личности случилось именно у дяди Жизель, а не у кого-то другого. И именно эта злая личность играла с Жизель. Самым жестоким образом.

Вы хотите, чтобы я поверила, что это реальность, а не роман или фильм?

Это ведь ложь?

Зачем дяде так мне врать?

Рассудок, который был жестоко разрушен, ожил и произнес безжалостные слова.

Пусть он и шутник, он не настолько легкомыслен и зол, чтобы играть с телом и душой женщины. Он не говорит вульгарно, как бандит из подворотни, и не питает похоти к ребенку.

Почему ты повелась, хотя знала? Сколько раз ты чувствовала, что это не похоже на дядю, почему игнорировала всё это?

Как, по здравому смыслу, можно подумать, что это другая личность?

Раздвоение личности. Разве такое возможно?

Это всё ложь, да?..

Мысли всегда возвращаются к иррациональной исходной точке. Когда она так несется в замкнутом круге, не в силах никуда деться, импульс подступает к самому горлу.

Ищи.

Истину о диссоциативном расстройстве личности, которая должна быть погребена где-то на бесчисленных полках этой огромной библиотеки.

В первые несколько дней, живя во власти этого импульса, я обшарила библиотеку, нашла всё, от книг о диссоциативном расстройстве личности до новейших диссертаций, и читала всё подряд. Поскольку заболевание редкое, литературы было немного. Она прочла всё за два дня, но Жизель не могла отпустить это и читала одно и то же снова и снова.

А потом вдруг почувствовала себя жалкой и бросила. Ведь то, что Жизель пыталась выяснить, сражаясь с незнакомыми психиатрическими терминами и понятиями, было не способом вылечить дядю.

Скажите мне, что на самом деле тоже любите меня, дядя.

Жизель лишь искала истину, выгодную ей.

Что под разумом дяди, глубоко-глубоко в подсознании, чувство любви к Жизель как к женщине было бережно спрятано так, что даже хозяин не знал, и проявилось в виде другой личности. Что эта личность — тоже сам дядя, поэтому сладкие слова, которые тот шептал Жизель, и клятвы, которые давал, не стали пустым звуком.

На самом деле, человеком, который сочинял нелепые романы, была Жизель.

Тем не менее, она не могла выбросить этот роман, потому что основания были не совсем безосновательны. Была диссертация, утверждающая, что множественная личность — это проявление подавленных желаний. Конечно, надежда была сломлена сразу, как только проросла, из-за диссертации, опровергающей это.

Истина, которую она узнала в процессе, заключалась лишь в том, что диссоциативное расстройство личности — это область, малоизученная из-за недостатка случаев. Фактов нет, одни гипотезы, так что это не помогло, а только усугубило путаницу.

— Как раз в нашем университете есть авторитет в области диссоциативного расстройства личности, — посоветовал библиотекарь Жизель, которая продолжала спрашивать, нет ли еще материалов или литературы.

— Почему бы вам не обратиться к профессору Флетчеру из медицинского колледжа?

В тот момент, когда я услышала эти слова, мне показалось, что я увидела луч света. Если я буду вести себя как любознательная студентка и расскажу историю дяди, притворившись, что это гипотетический случай, возможно, получу более четкий ответ, чем блуждая в одиночку. Однако...

— Постойте, профессор... Флетчер?

Я вспомнила, что среди выпускников Фуллертона была девочка, чей отец был профессором медицинского колледжа Кингсбриджа, и ее фамилия была Флетчер. И то, что на выпускном балу дядя разговаривал со стариком, который выглядел как ее отец.

А... Дядя, должно быть, уже лечится у профессора Флетчера.

В таком случае мне не стоило даже приближаться к нему.

Нет, больше не нужно тратить время на такую глупость.

Прошло совсем немного времени с тех пор, как я приняла это решение, но жадность снова подняла голову, подстрекая к иррациональному импульсу. Ведь даже если так, вряд ли за эти несколько дней в исследованиях диссоциативного расстройства личности произошел революционный скачок, который абсолютно доказал бы, что желаемый для Жизель вывод — истина.

Не надейся на то, чего нет, а верь имеющимся доказательствам.

Доказательство того, что дядя меня не любит. Это, к моему отчаянию, было неоспоримо.

— Я люблю тебя, Жизель. Но не такой любовью.

В ту ночь ответ, который дал дядя Жизель, не верившей, что у него раздвоение личности, не оставлял места для толкований.

— Ты же меня знаешь. Подумай хорошенько. Разве я похож на человека, который смотрел бы на тебя как на женщину?

Хотелось бы настаивать, что он просто отрицает чувства, о которых сам не знает, но Жизель не смогла убедить даже саму себя. Сказать, что любовь дяди к ней проявилась как другая личность, нельзя, потому что тот дьявол не любил Жизель.

— Любишь меня?

— Да, люблю больше жизни.

— Нет. Ты любишь Эдвина Экклстона.

Только переосмыслив разговор с тем дьяволом, я поняла.

— Не называй меня дядей.

Тот человек четко разделял себя и дядю.

— Дядя тоже тебя любит.

И тот человек сказал, что Жизель любит дядя, а не он. Оглядываясь назад, дьявол всё время презирал и высмеивал Жизель, любящую дядю, а слова о любви были лишь жестокой насмешкой, брошенной безответственно.

Следовательно, истина ясна.

Дядя меня не любит.

Только я люблю дядю.

И теперь дядя это узнал.

Тук-тук-тук-тук-тук-тук.

Этого не было... Этого не было...

Глубоко вдохнув и выдохнув, глядя на буквы так пристально, что глаза заболели, словно вот-вот выпадут, я услышала шепот сидящей рядом Елены, которая отрешенно смотрела на Жизель.

— Что с тобой?

— В голову ничего не лезет. Пойдем выпьем?

Елена на мгновение удивилась импульсивному предложению Жизель, но тут же выдвинула конкретный план, словно только и ждала этих слов.

— Хорошо. Как насчет дегустации в баре мистера Елинска? Платить будет мистер Елинска, у которого пока еще много волос.

Заговор пойти к ней домой, украсть коллекционное вино отца и свалить вину на брата был настолько правдоподобно коварным, что я почти повелась. На самом деле, она наверняка хотела выслушать переживания Жизель в тихом месте. Елена, с которой они прожили почти вместе четыре года, уже почувствовала, что у Жизель что-то случилось.

— Вечеринка вдвоем без парней. Скукотища.

Жизель, зная о беспокойстве подруги, притворилась, что не замечает, и направилась в шумный паб недалеко от университета. Елена пошла следом, не настаивая на тихом месте. Она поняла скрытый смысл того, о чем Жизель не сказала.

Спасибо, но об этом нельзя говорить.

Одиноко, когда не можешь ничего рассказать даже самой близкой подруге. Одиночество продолжалось, даже когда она втиснулась в толпу однокурсников, празднующих первую неделю учебы, пила без остановки и весело болтала.

Желаемые слова она глубоко подавляла и усердно болтала о всякой несущественной ерунде. Вместо крика, который не переставая эхом отдавался внутри, из горла выдавливался лишь сухой смех.

Хочу побыть одна.

Одна несчастная среди всех счастливых. Хотя я уже и так одна.

Но она не уходила. Потому что теперь было только одно место, куда можно пойти. Ей не нравилось то место. Нет, она боялась.

Как боятся собаки, хоть и не ненавидят ее.

— Мисс Бишоп!

— А... Рита...

— Уже девять, мисс. Пора домой.

Тук-тук-тук.

Но момент, когда усилия целого дня, направленные на то, чтобы не возвращаться в ту спальню, теряют смысл, неизбежно настиг Жизель и сегодня ночью.

Примерно за пятьдесят минут до десяти вечера, спустя тринадцать с лишним часов, Жизель вернулась туда, откуда сбежала.

Тук-тук-тук.

Это ложь, да?..

Стоя в тихой прихожей дома, звуки, которые были плохо слышны в оглушительно шумном баре, снова живо воскресли. Хотя всё же они были слабее, чем раньше. Выпивка принесла плоды.

Теперь я понимаю, почему солдаты на войне так хлестали безвкусный крепкий алкоголь. У них тоже было что-то, что они хотели забыть, но не могли.

— Я дома.

Благодаря хмелю я вошла в дом с более спокойным сердцем, чем обычно, но это продлилось недолго.

Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук.

Стоило снять одежду в ванной, как сердце забилось так, словно вот-вот разорвется. Из-за того, что следы, оставленные дядей, нет, тем дьяволом в маске дяди, всё еще отчетливо виднелись на теле.

— Оставляю, чтобы ты смотрела.

Он оставил это не для другого мужчины, а чтобы я смотрела.

— Тебе так понравился вкус члена дяди прошлой ночью?

В тот момент, когда послышалась насмешка дьявола, позаимствовавшего голос дяди, стиснутые зубы стали бесполезны. Крик, запертый внутри, вырвался слабым всхлипом.

Жизель заскочила в душевую кабину и повернула кран. Шшш. В шуме яростно льющейся холодной воды тонет всё. Только крик, который она не смогла сдержать и выпустила наружу.

— Уже промокла. Мой щеночек, тебе понравились ласки дяди?

Голос, звенящий в голове Жизель, ничуть не утих.

Нет. Не понравились.

Нужно скорее закончить душ и прикрыть тело, тогда голос дьявола, высмеивающего меня, умолкнет. Рука, которая в спешке яростно терла тело губкой, покрытой мыльной пеной, соскользнула между ног и задела бугорок, спрятанный в плоти.

Дзынь.

— Хорошо чувствуешь, хоть и в первый раз.

Нет. Я никогда не чувствовала.

— Вот что такое женское тело. Мягкое... нежное... теплое... Такое впервые.

Не хочу. Не трогай.

Жизель терла и мыла так, что кожа краснела везде, где касался тот человек, одолжив руки дяди.

— Внутри тебя горячо. Вот оно, человеческое тепло.

В тот миг, когда внезапно воскресло ощущение момента, когда член проникал в нее, разрывая изнутри, короткий крик, настолько резкий, что его не мог заглушить даже шум воды, вырвался сквозь зубы Жизель.

Я думала, что занимаюсь любовью с дядей, но это было не так. Это был не дядя.

Чем больше я принимаю тот факт, что тот человек совершенно не похож на любимого мужчину, тем яснее становится жестокое осознание. Жизель, по сути, была изнасилована незнакомцем, притворяющимся дядей.

— Я терпел тот ад ради этого момента. Ха, стоило терпеть.

Мерзко.

Вдруг мысль дошла до того, что изнасилована была не только она, и она сама стала себе противна.

— Жизель, смотри внимательно. Дядя занимается с тобой сексом.

Теперь я знаю, что под «дядей» он имел в виду не себя, мужчину, занимающегося любовью с Жизель. Он насмехался над дядей, которого тот дьявол и Жизель растаптывали, пока он ничего не знал.

Как тот человек сделал со мной, так и я изнасиловала дядю.

— У дяди встал, потому что Жизель потрогала.

Простите. Простите, дядя. Я не знала. Я не хотела домогаться дяди, я с чистым чувством любви...

С какими бы чувствами это ни было, грех вожделения мужчины, который меня не любит, нельзя простить. Простите.

Всхлипы, вырывающиеся сквозь зубы, становятся всё громче. Опасаясь, что служанка снаружи услышит, Жизель открыла кран до упора. Потоки воды, льющиеся как ливень, смывали и всхлипы, и слезы.

— Есть один наглец, который всегда называл меня пиявкой или паразитом и не считал за человека...

Тот человек сказал, что всё это — месть дяде.

— Я разрушил его полностью, жестоко. Даже ребенка, которым он больше всего дорожит.

Но почему он пытается разрушить дядю через меня? Почему разрушает и меня?

Что я сделала? В чем я виновата! Почему именно я! Почему именно так!

Из-за этого Жизель возненавидела не только того дьявола, но и саму себя. Даже расцарапывая себя до тех пор, пока не слезет кожа и не лопнут капилляры, она не могла снять и слоя ненависти к себе.

Тем не менее, выплеснув эмоции и смыв их холодной водой, она подумала, что на душе стало немного спокойнее.

— Я забыла передать это раньше.

До тех пор, пока служанка не протянула визитку Жизель, которая вышла, скрыв длинной пижамой тело, ставшее еще более безобразным, чем до мытья.

— Днем приходила медсестра, которая сказала, что работает в клинике доктора Хантингтона. Она просила обязательно связаться по этому номеру сегодня, даже если будет поздно.

Доктор Хантингтон был лечащим врачом семьи герцога Экклстона. Жизель, которая долгое время наблюдала за жизнью высшего общества, знала, какие дела берет на себя лечащий врач богатого мужчины.

— Если ты вдруг забеременеешь...

Дядя не сказал, чего он желает. Наверное, не было нужды говорить, что он не хочет ребенка от Жизель.

Неужели он подумал, что я не поняла, и решил перестраховаться, заранее прислав человека, который избавит от беременности?

Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук.

— Мисс Бишоп?.. Что с вами?

— А... Просто неожиданно, что из больницы, хотя я ничем не больна. Спасибо. Отдыхайте.

Оставшись одна в спальне, Жизель уставилась на телефон, стоящий на тумбочке. Решение она приняла, когда ее взгляд упал на настольные часы рядом.

Лучше так, чем услышать это от дяди через полчаса.

Сев в кресло, она подняла трубку и набрала номер, указанный на визитке. Собеседник ответил, не дав времени даже собраться с духом и сделать глубокий вдох.

— Здравствуйте, это Жизель Бишоп. Мне передали, что вы просили связаться сегодня. Да. Что?..

Услышав совершенно неожиданную причину звонка, Жизель почувствовала себя дурой из-за того, что так настраивалась. Медсестра хотела не заранее уведомить о больнице для аборта в случае беременности.

— Тяжело угнаться за учебой в университете, верно? Раз вы поступили первой, давление, должно быть, огромное.

Казалось, она даже не знала истинной причины, по которой дядя отправил ее к Жизель. Я благодарна за внимательную заботу дяди во многих отношениях, но лицо вспыхнуло от того, что мое притворство, будто я «забыла», не сработало.

— Если нужна помощь, я могу свести вас с хорошим врачом.

— ...

— Осмотр и консультация могут быть анонимными, так что конфиденциальность, конечно же, гарантирована.

— ...

— Слово «лечение» может вызвать отторжение, но вы можете воспринимать это легко: просто поболтать со взрослым, который выслушает слова мисс Бишоп без предубеждения, и заодно проконсультироваться о проблемах.

О чем мне консультироваться?

О моей глупости, из-за которой я снова позарилась на удачу не по чину и попала в ловушку? Это тоже лечится? Кажется, это грех, который нужно исповедовать в церкви, а не болезнь, с которой идут к врачу.

Алчность называли смертным грехом. Ослепленная алчностью, не сумевшая отличить ангела от дьявола и сыгравшая роль марионетки дьявола, я такой же грешник, как и дьявол.

Наказанием стал стыд. Невыносимо стыдно, что я обнажила не только тело, но и душу перед мужчиной, который меня не хочет. И больше всего невыносимо было то, что дядя знает обо всем этом.

— Мне нужно снотворное.

То, что я хорошо спала — ложь, и это уже раскрыто. Ради дяди, который будет волноваться еще больше, если я скажу, что в порядке, Жизель притворилась, что ей нужна помощь. Нет, даже если сама она не в порядке, Жизель должна была постараться ради дяди, который так старается, надеясь, что хотя бы она в порядке.

Добрый дядя.

Дядя, который поэтому не может жестоко оттолкнуть меня, как других женщин.

— Обещание, которое он тебе дал...

Но в ту ночь, когда из уст этого ангела собирались вырваться жестокие слова мужчины, Жизель не смогла вынести отказа и сбежала первой.

— Я забуду. И вы, дядя, забудьте.

Повесив трубку после разговора с медсестрой, Жизель уставилась на часы, повторяя свой ответ той ночи как заклинание. Стрелки часов, двигавшиеся медленно, но верно, указали ровно на десять часов, и тут же зазвонил телефон.

Дзынь-дзынь-дзынь.

Тук-тук-тук-тук-тук.

Забудь.

— Алло.

Словно ничего не было.

* * *

— Да? Это хорошо.

Поздней ночью, когда в воздухе уже чувствовалось приближение осени, герцог, разговаривавший с мисс Бишоп, быстро набросал что-то в блокноте перед телефоном и поднял перед глазами Лойса.

Кто такая Рита?

Лойс быстро прошептал ему на ухо:

— Рита Доусон, водитель и телохранитель мисс Бишоп. Вы говорили, что познакомились с ней во время войны.

Герцог издал короткий тихий возглас, означающий, что понял, но его глаза блуждали в пустоте, пытаясь найти воспоминание. Неужели он так и не вернёт память? У Лойса, наблюдавшего за мужчиной, который в одно мгновение лишился своего необычного блеска в глазах, снова похолодело внутри.

В последнее время герцог страдал амнезией. Это был побочный эффект электросудорожной терапии.

После первой процедуры, кроме боли в челюсти от стиснутых зубов, особых побочных эффектов не наблюдалось. Поэтому, считая это безопасным, он продолжил, но вдруг стал подозрительно часто забывать отданные указания или спрашивать о вещах, которые, разумеется, должен был знать. Лойс лишь с запозданием понял, что всё это из-за того безумного метода лечения.

Как он посмел рекомендовать такое герцогу?

Он был так зол, что чуть не схватил профессора за грудки. Но когда узнал, что герцог был предупрежден о побочных эффектах до того, как решился на процедуру, у него всё оборвалось внутри.

Согласился, зная, что получит повреждение мозга.

Теперь в глазах Лойса электросудорожная терапия выглядела лишь как акт саморазрушения: жечь и жарить мозг где попало в надежде, что умрут клетки мозга, содержащие личность дьявола. Ничем не отличается от безумия сжечь дом, чтобы поймать одну мышь.

Странно было бы, если бы мозг не пострадал, когда его так жарят. Неудивительно, что в памяти возникают случайные пробелы, как дырки в сыре.

Поскольку герцог сам испытал на себе, насколько серьезны побочные эффекты, Лойс верил, что на этом он остановится. Но тот не отступил и заявил, что продолжит до заранее намеченного количества сеансов, отчего хотелось рвать на себе волосы.

— Не волнуйтесь. Это лишь временные симптомы, постепенно станет лучше.

Даже авторитет в области диссоциативного расстройства личности начал казаться шарлатаном, но оставалось только надеяться, что слова профессора верны. Судя по тому, что некоторые потерянные воспоминания понемногу возвращались, к счастью, он не ошибался.

— Спокойной ночи. А, я еще не ложусь. Привилегия человека, который давно закончил школу, скажем так. Если завидуешь, надо было родиться раньше. Знаю. Да. В общем, ты сегодня тоже хорошо потрудилась. Спи и завтра снова созвонимся.

Он благополучно завершил разговор с Жизель, так и не выдав своего нынешнего состояния и сегодня, но лицо Эдвина, когда он положил трубку, было мрачнее тучи.

И сегодня ни слова.

Он думал, что к этому времени уже станет известно о наличии беременности по менструации. Поэтому в последнее время каждый раз во время разговора он ждал ответа Жизель, но она вообще не говорила об этом. И не похоже было, что она хочет что-то сказать, но колеблется.

Значит, всё-таки не скажет мне.

Даже если на самом деле это лишь тонкий лед, наверное, будет правильно спросить, даже рискуя нарушить равновесие отношений, которые внешне кажутся довольно стабильными.

Может, приказать приставленной для охраны Рите Доусон следить, и если Жизель пойдет на аборт, безоговорочно привезти ее сюда? Он думал и об этом, но отказался. После объяснений Лойса он вернул часть воспоминаний о солдате по фамилии Доусон, но не восстановил их полностью.

Умеет ли тот человек держать язык за зубами?

Самый важный ответ не всплывал.

Когда воспоминания вот так не приходят, это невыносимо раздражает. Утешало лишь то, что он совершенно не забыл, что сделал с Жизель.

Помнить всё и мучиться — это долг грешника. Забыть хоть немного — трусливый побег. Этого нельзя было допустить.

С другой стороны, то, что он помнил это полностью без потерь, было и несчастьем среди несчастий. Другие воспоминания, в основном о недавних событиях, были немного повреждены, но воспоминания, связанные с Жизель и тем дьяволом, остались целы.

Словно кто-то охранял их, а потом снова выставил.

Это было несчастьем, потому что в этом он чувствовал присутствие того дьявола, который свободно прятал и высвобождал воспоминания. Интуиция подсказывала ему, что тот просто затаился, а не умер.

Не помогает.

Не было причин продолжать терапию, которая не давала эффекта, а лишь вызывала побочные действия, поэтому он прекратил ее после пятого сеанса, как и было запланировано заранее.

— Нужно более радикальное решение.

— Лобэктомия абсолютно недопустима, герцог.

Лойс, севший напротив Эдвина за шахматный столик, побледнел и выступил против операции, о которой тот даже не упомянул.

Лобэктомия была операцией, которую не рекомендовал даже доктор Флетчер. По той причине, что ее эффективность при диссоциативном расстройстве личности не подтверждена, а из-за необратимого повреждения мозга можно навсегда стать идиотом.

Разве это не то же самое, что убить себя, чтобы убить дьявола?

— Я, кажется, ясно сказал, что тоже об этом не думаю.

— Слава богу. Я ищу другого врача, так что подождите еще немного.

Эдвин прекратил не только электросудорожную терапию, но и все лечение у профессора Флетчера. Причиной было отсутствие эффекта, но если бы репортер не вынюхивал вокруг профессора, он бы дал ему еще шанс.

Репортер из «Ричмонд Обсервер» не раскрыл причину, по которой хотел взять интервью у профессора Флетчера.

Однако, учитывая, что этот репортёр славился расследованиями и явно копал именно под учёного, который не был знаменитостью, чья жизнь полна сплетен, Эдвин почувствовал запах серьезных неприятностей. Следовало разорвать отношения до того, как его имя будет опозорено в разоблачительной статье и запятнает честь семьи.

На слова о том, чтобы отменить все записи к профессору Флетчеру и найти другого врача, Лойс не то что не возразил, а даже обрадовался.

— Разве не очевидно, что профессор Флетчер оказался слабоват для авторитета в этой области?

Трудно сказать, что в том, как всё обернулось, нет вины профессора, который поспешно заявил о полном излечении. Если лучший авторитет в научных кругах не дотягивает по уровню, то очевидно, каков уровень других врачей. Именно поэтому Лойс искал повсюду, но до сих пор не нашел даже кандидатов.

Борьба за изгнание дьявола из головы так и застыла в бессрочном тупике, но лечение по восстановлению поврежденного мозга продолжалось под руководством лечащего врача. Говорят, чем активнее используешь мозг, тем быстрее восстанавливается память, поэтому в последнее время он увеличил время бодрствования, посвящая его умственной деятельности.

Эдвин продолжил партию в шахматы с Лойсом, которую они ненадолго прервали из-за разговора с Жизель. Но вскоре им пришлось снова остановиться, так и не определив победителя, потому что в дверь постучал дворецкий таунхауса.

— Пришел профессор Флетчер и просит встречи с герцогом.

Профессор пришел домой без предварительной договоренности. То, что время близилось к одиннадцати ночи, тоже было крайне подозрительно.

— По какому делу?

— Сказал, что расскажет при встрече с герцогом.

Значит, дело нечистое.

Лойс, сделавший такое же предположение, взял ситуацию в свои руки.

— Передай профессору, что герцог уже спит, поэтому сегодня пусть уходит, а я свяжусь с ним завтра.

Через некоторое время дворецкий вернулся с очень озадаченным видом.

— Прошу прощения. Он упирается и не уходит, говоря, что ему обязательно нужно встретиться с герцогом. Вышвырнуть его?

Эдвин спросил, не отрывая взгляда от шахматной доски:

— И всё же, он не сказал, зачем пришел?

— Сказал, что есть срочный разговор, касающийся человека по имени «Лоренц».

Профессор, вероятно, иносказательно назвал состояние Эдвина «Лоренцем». Хочет ли он поговорить о лечении или это просто уловка, чтобы встретиться с Эдвином? Пока он размышлял, постукивая пальцем по своему слону, догадливый Лойс вызвался.

— Может, мне пойти и выслушать его?

— Сделай так.

Профессор Флетчер был одним из немногих, с кем герцог мог встретиться лично. И всё же Лойс вызвался вместо него, потому что предчувствовал: профессор скажет то, что взволнует душу слушателя. Он не мог допустить, чтобы рухнуло хрупкое душевное спокойствие, которое герцог с трудом обрел после того, как миновал кризис.

— Герцог, а... Это мистер Лойс.

Когда он вошел в гостиную, профессор, который с радостью встал, откровенно изобразил разочарование.

— Герцог принял снотворное час назад и уснул, так что не проснется. Если разговор касается лечения, можете сказать мне. Я передам, когда он проснется.

Профессор замялся, не говоря ни слова. Впервые Лойс видел его таким неуверенным. В отличие от обычного, лицо у него было плохое, и он даже покрылся холодным потом. Дело пахло жареным.

— Если вам трудно сказать мне, я позвоню вам завтра, когда герцог проснется. Тогда всего доброго.

Только когда он попытался выпроводить профессора, пообещав звонок, которого точно не будет, тот побледнел, схватил Лойса и выложил суть дела.

— Случайно, с вами не связывался какой-нибудь репортер?

Так и знал, что дело в этом.

— Связывался.

— Помогите мне.

Целью была нечистая просьба. Следовало сразу отказать, но нужно было узнать, в какую грязь профессор пытается втянуть герцогский дом.

— О чем вы?

— На этой неделе выйдет статья.

— Даже если вы так говорите, я не знаю, что за статья.

Профессор ходил вокруг да около, не говоря самого главного, и только когда Лойс снова собрался уходить, он наконец признался.

— Когда я проводил исследования электросудорожной терапии, я набирал пациентов, и у нескольких из них возникли побочные эффекты. Говорят, они пишут разоблачительную статью, выставляя меня шарлатаном.

— Побочные эффекты испытал и герцог.

Разве сам профессор не говорил, что это обычное дело? Изначально редко бывает лечение без побочных эффектов. Когда он спросил тоном, подразумевающим «разве это повод для статьи?», профессор, как и ожидалось, показал, что скрывает нечто большее.

— То, что испытал герцог — это легкий случай…

Лойс, подавляя желание схватить профессора за грудки, спросил с притворным хладнокровием:

— Тогда какой был самый серьезный побочный эффект?

— Сейчас это не важно.

Возникло сильное предчувствие, что он переводит тему, потому что именно это и есть самое решающее разоблачение.

— Тогда спрошу другое. Пациентов, участвовавших в эксперименте, вы набирали только законными способами?

Профессор помолчал, а затем начал говорить, словно все рухнуло.

— Если набирать только так, когда я соберу пациентов? Не я один такой. Врачи, которые считаются лучшими в этой стране, нет, во всем мире, все так собирают пациентов и разрабатывают революционные методы лечения. Если это незаконно, то все мы, кто получает лечение — преступники.

Загнанный в угол профессор начал оправдываться, хотя его не спрашивали, и в итоге сам признался в самом серьезном побочном эффекте.

— Но это потому, что тот человек скрыл, что у него порок сердца...

Оказалось, что во время экспериментов с электросудорожной терапией умер человек от сердечного приступа.

Скрыл факт смертельного случая и порекомендовал герцогу такую опасную вещь.

Лойс с трудом сдержал желание схватить этого типа за грудки и вышвырнуть за дверь, и спросил невозмутимо:

— Если ваша совесть чиста, профессор, почему бы вам просто не опровергнуть это в статье?

— ...

Тут профессор плотно закрыл рот. Всё было очевидно. Совесть нечиста. Очевидно, что он пришел с просьбой, за которую ему тоже должно быть стыдно. «Используйте силу герцогского дома Экклстон, чтобы не дать статье выйти». Прежде чем эти слова вылетели из уст профессора, Лойс опередил его отказом.

— Герцогский дом Экклстон не участвует в неправомерных действиях.

Судя по тому, что даже сейчас, когда он говорит только в свою пользу, это достаточно ужасно, возникает сильное предчувствие, что правда, которая вскроется в статье, будет гораздо более шокирующей. С чего бы герцогскому дому помогать такому никчемному человеку? Герцог наверняка думал так же.

— Если статья выйдет, удар по герцогу тоже будет сильным.

Профессор, стараясь заставить герцогский дом помочь, начал нести всякую чушь.

— Если рухну я, пионер в области множественной личности, рухнут и все мои ученики. Тогда у кого будет лечиться герцог? Спасти меня — значит спасти и герцога.

До этого момента было смешно, но бред профессора всё больше переходил границы, и становилось не до смеха.

— Честно говоря, разве герцог не соучастник? Раз он получил пользу от метода, разработанного благодаря погибшим людям, он тоже не может сказать, что его совесть чиста.

Эффекта не увидел, испытал только побочные действия, значит, герцог — жертва, а он называет его соучастником. Псих. Если такой сумасшедший — лучший психиатр в стране, то мир определенно сошел с ума.

— Уходите, пока я не позвал охрану, чтобы вас вывели.

На Лойса, который твердо повторял лишь «уходите», профессор посмотрел налитыми кровью глазами, и, дрожа голосом, снова заговорил.

— Раз вы так, у меня нет другого выхода, кроме как похоронить ту статью другим разоблачением.

Он казался тревожным, как человек, стоящий на краю пропасти, и в конце концов перешел черту, которую переходить было нельзя.

— Если выйдет статья о том, что в теле героя живет личность врага, моя история никого не заинтересует.

Это была угроза раскрыть тот факт, что в герцоге есть личность врага.

Подумать только, продать пациента, чтобы спасти себя. Впрочем, раз он относился к пациентам как к подопытным крысам и убивал их ради своих исследований, что ему стоит продать жизнь пациента?

Оставим в стороне то, что он человек, который плевать хотел на врачебную этику, но то, что он посмел без страха угрожать Экклстону — это было возмутительно.

— Профессор, вы забыли, что подписали соглашение о неразглашении.

Я любезно напомнил, что, поскольку репутация герцога высока, удар от разглашения этой шокирующей тайны будет поистине астрономическим, и сумма возмещения ущерба, которую доктору придется выплатить, будет ровно такой же. Но, похоже, в глазах профессора, чьей карьере, которую он строил всю жизнь, вот-вот вынесут смертный приговор, судебные войны или деньги ничего не значили.

— Даже если вы заберете все мои деньги, тайну герцога, которая уже распространится, вы не сможете собрать обратно. Так что надеюсь, вы примете мудрое решение.

— Я понял вашу мысль, профессор, так что, пожалуйста, уходите.

Двадцать шесть лет он имел дело с паразитами, присасывающимися к герцогскому дому. Когда Лойс, не показывая никакого волнения, повел себя невозмутимо, профессор, напротив, растерялся. Кажется, он пришел в себя только после того, как его вытолкали из таунхауса, но, видимо, всё еще будучи не в себе, продолжал сыпать угрозами до самого конца.

— Я дам герцогу время. Подумайте хорошенько до девяти утра завтрашнего дня и свяжитесь со мной.

Как только он спровадил профессора, Лойс поднялся в спальню герцога. Даже если это бросит камень в его едва успокоившееся состояние и вызовет рябь, это был вопрос, о котором нельзя было не доложить.

Пока герцог слушал пересказ разговора с профессором Флетчером, он не проронил ни слова, но даже по холодному, угасшему взгляду под рукой, закрывающей лоб, можно было понять, что он сыт по горло.

— Не волнуйтесь, герцог. В конце концов, противник — всего лишь ученый, который только и делал, что учился.

То ли он не привык к таким делам, то ли никогда не угрожал тем, кто имеет больше власти, чем он, но профессор дрожал, даже когда угрожал.

— Не похоже, что он смельчак, так что если завтра утром отправить толпу юристов и надавить, он придет в себя и заткнется.

Лойс, думая, что герцог, конечно же, отдаст именно такое распоряжение, заранее забежал вперед, но в момент, когда тот открыл рот, он сильно растерялся.

— Нет, оставь.

— Что?..

— Пусть разоблачает.

Лойс не понял четкого указания и переспросил.

Позволить, чтобы всему миру стало известно, что у герцога раздвоение личности?

Разве герцог сказал бы такое?

Значит, сейчас передо мной тот дьявол?..

Лойс с подозрением уставился на молодого человека перед собой и осторожно попятился. Заметив, что он собирается выйти и подмешать снотворное в воду, на лице, с недоумением смотревшем на Лойса, появилась горькая улыбка.

— Если отправить юристов с угрозами, возникнут подозрения, что герцогский дом заключил с профессором сомнительную сделку. Мы окажемся втянуты в скандал профессора Флетчера и просто примем на себя ложные обвинения.

Лойс перестал настораживаться. Пожертвовать собой ради семьи. Горько, но это был тот самый герцог, которого он знал.

— Но герцог — это и есть Экклстон.

— Поэтому тем более весь мир должен знать, что у меня раздвоение личности.

— Что?.. Что вы имеете в виду?..

— Тот человек может использовать власть, прилагающуюся к моему статусу герцога или майора, чтобы манипулировать другими и причинять им вред.

Так же, как он злоупотребил статусом единственного опекуна, чтобы совершить ужасное с Жизель.

— Лучше уж пусть все знают о нем, тогда больше не будет жертв. Давно надо было так сделать. Если бы я сделал так...

Лицо мгновенно помрачнело. Лойс понял, что он думает о мисс Бишоп. Он вполне понимал беспокойство о том, что подобное может повториться, но никак не мог принять решение вынести себе социальный смертный приговор ради защиты семьи и других.

— Герцог, прошу вас, подумайте сначала о себе.

Как слуга, служащий герцогскому дому, он должен был ставить семью на первое место, но как человеку ему было безумно жаль этого честнейшего молодого человека перед ним. Он продолжал пытаться переубедить его, но...

— Давай доиграем в шахматы.

Герцог решительно кивнул на пустое место по ту сторону шахматной доски, показывая, что больше не будет говорить об этом.

— Герцог, прошу прощения, но я сейчас не в настроении играть в шахматы.

Будучи секретарем, который должен беспрекословно следовать словам нанимателя, Лойс впервые за двадцать шесть лет взбунтовался. Герцог пристально посмотрел на Лойса с удивлением, а затем вздохнул, словно поднимая белый флаг.

— Тогда давай на пари. Сделаем так, как захочет победитель.

Это не полная капитуляция, но предложение пари означало, что он в любом случае не уверен в своем решении и колеблется. Уловив этот момент, Лойс без лишних слов сел за шахматную доску.

— Хорошо.

Во время игры Лойс продолжал убеждать. Разумеется, он также вкладывал все силы в игру на случай, если не удастся полностью переубедить его.

На самом деле, он был довольно уверен в шахматах. Покойный отец нынешнего герцога часто насильно усаживал Лойса играть с ним.

— Шах и мат.

— ...

Однако его уверенность обернулась постыдным и мгновенным поражением. Только тогда Лойс с запозданием вспомнил слова покойного герцога.

— Эдвин, с этим парнем играть совсем не интересно.

Он говорил так не потому, что тот плохо играл. Наоборот. Навыки игры в шахматы были настолько превосходными, что соперник ему не годился, и это было неинтересно.

— Значит, делаем по-моему.

Если даже с повреждением мозга у него такие навыки, то каков же был уровень до этого? Пока он сидел в оцепенении, глядя на шахматную доску, шок от этого был сильнее, чем отчаяние, что тайна герцога будет раскрыта всему миру, сидящий напротив молодой человек поднялся.

Только когда тот вошел в гардеробную, Лойс пришел в себя и последовал за ним. Думая, что герцог готовится снова лечь спать, Лойс широко раскрыл глаза, увидев, как тот достает и завязывает галстук.

— Свяжись с профессором. Скажи, встретимся в лаборатории, как обычно. Прямо сейчас.

От неожиданного указания лицо Лойса начало светлеть, а после подтверждения герцога расцвело.

— Я сам попробую убедить профессора.

— Вы хорошо подумали, но есть ли необходимость вам лично встречаться и убеждать его?

— Так будет меньше шума. Попробую, а если не получится — задействуем юристов, как ты и хотел.

— Да, сделаем, как велит герцог.

Хотя с профессором было невозможно разговаривать, Лойс не волновался. Разве герцог не тот человек, который всегда вел даже опасные и сложные переговоры, вроде переговоров о перемирии, к своей выгоде? Волноваться было дерзостью.

В любом случае, слава богу, что он выбрал путь защиты не только семьи и других, но и самого себя. Лойс с радостью позвонил домой профессору и назначил встречу.

Вскоре они прибыли к зданию медицинского колледжа Кингсбриджа. Взгляд Лойса, выходящего с водительского места, быстро окинул здание. В ночной темноте свет горел только в лаборатории профессора Флетчера.

— Похоже, профессор уже здесь, — доложил он, открывая заднюю дверцу седана. Молодой человек, стильно одетый в черный костюм-тройку, вышел из машины сдержанными, но плавными и элегантными движениями, и коротко кивнул.

— Жди здесь.

Сердце Лойса переполнилась эмоциями, когда он наблюдал за герцогом, который без колебаний и уверенно шагнул в темноту.

После появления того дьявола герцог не потерял своего недосягаемого величия и благородства, но жизненная сила исчезла, напоминая старое дерево до встречи с ангелом на поле боя.

Однако сейчас в нем видна энергия живого человека.

Герцог вернулся.

* * *

— Я не герцог.

Профессор Флетчер растерянно смотрел на сидящего напротив мужчину, а затем исправил обращение.

— Мистер Лоренц?..

Мужчина медленно кивнул, словно подтверждая правильный ответ, и изогнул губы в улыбке.

— Давно не виделись, профессор.

От острой улыбки по спине пробежал холодок. Почему этот тип здесь? Профессор попытался реагировать спокойно, но с первой же фразы оступился.

— Рад...

Не так давно он жарил ему мозг током, чтобы уничтожить, а теперь «рад». Возможно, это приветствие тот воспримет не с радостью.

— Кхм, давно не виделись. Прошу прощения, что не узнал, мистер Лоренц. Но какими судьбами сегодня?

— Есть дело для консультации.

Консультация в такой момент. Есть у него мозги или нет? Я и раньше это чувствовал, но у этой личности была черта незрелого ребенка.

— Понятно. Конечно, я должен вас проконсультировать. Только сегодня у меня разговор с герцогом, можно ли отложить консультацию на потом?

Профессор, словно имея дело с ребенком, собрал остатки терпения и намекнул, чтобы тот немедленно вернул истинную личность герцога.

— Ну не знаю. С герцогом всё равно разговора не получится.

— Это я решу...

— О боже, вы всё еще не поняли. Герцог вас не звал. Это я.

Лицо профессора начало багроветь от слов о том, что герцог пришел не покорившись его давлению, но неожиданное предложение, последовавшее далее, мгновенно стерло гнев.

— Если выслушаете меня, я спасу вас, профессор.

Это было заманчиво, но в то же время вызвало подозрения. Он думал, что тот затаил злобу на врача, пытавшегося его уничтожить, а тот предлагает помощь.

— Почему вы так добры ко мне, мистер Лоренц?

— Всё просто. По той же причине, по которой я не сливаю военные тайны Констанцу.

— Вы никогда такого не говорили, так что я не знаю.

Другая личность герцога усмехнулась, словно спрашивая, как можно не знать очевидного, и бросила ответ:

— Потому что не хочу быть запертым.

Если утечет военная тайна, герцога посадят за шпионаж. Кто поверит словам, что это сделала другая личность? А даже если поверят, разве приговор изменится? Тогда тот, кто заперт в теле герцога, неизбежно будет заключен в тюрьму вместе с ним.

— И как же это совпадает с причиной помочь мне?

— Психиатрическая больница ничем не отличается от тюрьмы.

Если станет известно, что герцог страдает диссоциативным расстройством личности, он может не просто сам запереться, как сейчас, а его могут запереть насильно. Мир не таков, чтобы члены семьи, не выдержав давления общественного мнения и прессы, не могли собственноручно упрятать главу рода в психушку.

— Конечно, то, что люди наконец узнают меня — довольно заманчиво, но это станет помехой моей цели. Ведь что бы герцог ни натворил, если обвинят меня, все выдадут ему индульгенцию. К тому же я терпеть не могу, когда этого наглого человека жалеют.

— О какой цели вы говорите?

— Вам не обязательно знать. Достаточно знать, что мне до смерти надоело жить в тесной камере.

По тому, как сжались его челюсти, когда он с нажимом произнес «до смерти надоело», ясно чувствовалось, насколько ужасной для него была жизнь в лагере для военнопленных.

В итоге, он помогает ему ради себя. Помощь с корыстным интересом всегда надежнее бескорыстной.

— Наши интересы хорошо совпадают. Очень хорошо. Но как же мистер Лоренц...

— Думаю, я доказал, что смогу остановить статью тем, что главный секретарь герцога был полностью мною одурачен. Если я притворюсь герцогом и скажу лишь одно слово...

Мужчина в шкуре герцога присвистнул и махнул рукой. Словно отсылая прочь статью. В тот момент, когда рука, разрезав воздух, чиркнула перед его горлом, он даже улыбнулся вздрогнувшему профессору.

— Нет, нет нужды заходить так далеко. Достаточно просто не допустить выхода статьи.

— Сделаю.

— Но вы уверены, что платой будет только консультация?

Как бы он ни помогал другому ради себя, было странно, что платой были всего лишь «уши, готовые выслушать его историю». Но мужчина кивнул без колебаний и раздумий.

— А, еще одно. Сигары есть?

— Конечно.

Сигары тоже были воистину дешевой платой. Профессор с готовностью подошел к столу и порылся в коробке с сигарами.

— Ах, к сожалению, тех, из Констанца, которые вы любите, нет.

— Тогда возьму те, что порекомендуете.

Неизвестно, насколько тот разбирается в марках сигар, но герцог пользовался только лучшим, так что было безопаснее предположить, что у другой личности тоже высокий вкус. Профессор выбрал несколько лучших из имеющихся у него сигар и поставил перед мужчиной поднос, на котором аккуратно лежали каттер и зажигалка.

Мужчина с радостью посмотрел на них, но не притронулся. Прочитав вопрос во взгляде профессора, он ответил:

— Покурю, когда закончится консультация.

— А, как вам удобно...

— Недавно я узнал, каково это — курить после секса.

— …

— Видимо, за это время вошло в привычку, после удовольствия страшно хочется курить, но герцог в последнее время не покупает мне сигар. А, не знаю, известно ли вам, но герцог более мелочный человек, чем кажется. Презервативы покупает только по одной пачке. В пачке три штуки. Этого и на два дня не хватает.

Сказал, что нужно проконсультироваться, а начал говорить о сексе. В психотерапии обсуждение сексуальной жизни — дело обычное, поэтому профессор слушал невозмутимо, не краснея.

— Недавно был один врач, который пытался меня убить.

Однако, когда тот начал настоящую консультацию, даже профессор, который за десятки лет, охраняя этот диван, наслушался всякого невообразимого бреда, не мог не покраснеть.

— Говорили, что он самый выдающийся психиатр в мире. При личной встрече он тоже выглядел довольно внушительно. Так что поначалу я даже немного струхнул. Можно сказать, я ожидал многого. Но на деле...

Мужчина покачал головой, выражая разочарование.

— Какое там «лучший в мире». Мастерство у него никудышное.

— Постойте.

Профессор не выдержал консультации, текущей в странном направлении, и прервал мужчину.

— Вы сейчас хотите обсудить со мной то, что я никудышный врач?

— Именно.

Бесцеремонный тип пристально посмотрел на разгневанное лицо профессора и наклонил голову, словно спрашивая, чего тут злиться.

— Чтобы исправить, нужно сначала осознать.

— ...

— Говорят, рост сопровождается болью. В момент, когда слышишь, это больно бьет по костям, но когда-нибудь всё станет плотью и кровью. Разве профессор не хочет стать человеком, достойным своего имени?

— Ха-ха...

— А, неужели вы верите, что достойны своего имени?

Грубые слова были неприятны, но в то же время били в самую точку, вызывая дискомфорт, словно в груди застряла кость.

— Разве тот факт, что я всё еще жив, не доказательство вашей некомпетентности, профессор?

Профессор открыл рот, чтобы возразить, но не смог ничего сказать и снова закрыл его. Какое бы возражение он ни привел, всё сводилось к выводу, что он не смог устранить эту личность, и в этом споре он проиграл бы.

Не просто безумец.

Никто не смеет обвинять его в некомпетентности в лицо, ведь он достиг вершины психиатрии. А если и есть такие, то они не атакуют с такой безмятежной улыбкой. Такого человека я встречаю впервые, но если это поможет похоронить ту статью, разве я не смогу выслушать всё, что угодно?

В конце концов, это всего лишь критика дилетанта.

В одно ухо влетело, в другое вылетело — и дело с концом. Профессор с усилием расслабил окаменевшее лицо и изобразил благосклонную улыбку.

— Хорошо. Я слушаю, говорите.

Однако, какими бы дилетантскими ни были слова, нет человека, который не сжался бы, слушая непрерывную негативную оценку себя. Особенно если вы не совсем добры, но и не лишены совести полностью, и слишком хорошо знаете, что в том, что земля уходит из-под ног, виновата ваша собственная недостаточность.

— Поспешно заключить, что я исчез, только потому что я затаился и не подавал звука — это наивно. Быть наивным не плохо, но разве психиатр может мыслить так одномерно?

Профессор с трудом проглотил подступивший гнев. Тот тыкал в разочарование собой, которое профессор с трудом подавлял.

— Это чистое любопытство. Не похоже, что вы особо умны, так что сомнительно, как вы вообще добрались до этого места.

Тут профессор понял истинную цель этого грубияна.

Раз я пытался убить его личность, он пытается полностью уничтожить мою личность.

Появилась мысль, что мне мстят, но я не мог вернуть оскорбления тем же. Если он стерпит это унижение, то сможет сохранить достижения, которые строил всю жизнь. Он навсегда останется гением, оставившим след в истории психиатрии, не потеряет пожизненную должность профессора, и, более того, на этот раз не проиграет с позором на выборах президента Королевского общества, которые пророчили ему победу, что бы ни случилось.

Но это была не единственная причина, по которой профессор не мог возразить на яростную критику собеседника.

— Признайтесь честно. Профессор, вы хоть и громко заявляли перед герцогом, что сможете вылечить, в душе ведь не были уверены.

Негативная оценка того человека была не совсем неверна.

Он был взволнован возможностью вылечить важную персону, но в то же время нервничал, это правда. Ведь если не вылечит, то наживет врага в лице влиятельного человека.

Худшее предположение в итоге стало реальностью. Когда герцог отменил все записи и начал искать другого врача, заявив, что уверенно рекомендованная им электросудорожная терапия не дает эффекта, профессор хоть и не подал виду, но его самолюбие было глубоко уязвлено.

В такой ситуации он пошел к герцогу, обнажил все свои слабости, умоляя о помощи, а когда не вышло, опустился до угроз, чего никогда в жизни не делал. Так что сейчас его самолюбие было изрублено в клочья, как тряпка. И этот дьявол продолжал разрывать его на куски словами, которые не были неправдой.

— Я знаю причину вашей неуверенности. Психическое заболевание не просто крайне редкое, у него нет видимой сущности. Его существование неопределенно и недоказуемо, так могут ли быть определенными причины или методы лечения? Всегда были подозрения, верно?

Действительно, есть те, кто утверждает, что множественная личность — это несуществующая выдумка. Даже в академических кругах. Профессору до чертиков надоели скептические, полные сомнений взгляды.

— Профессор, у вас никогда не возникало мысли, что вы притворяетесь ученым, строящим гипотезы, а на самом деле похожи на мошенника, который пишет и продает романы?

Мошенник.

Они называли его именно этим словом.

Профессор лишь безвольно слушал слова, на которые в обычной ситуации вспыхнул бы от гнева.

Иногда даже сам профессор подозревал, не мошенник ли он. Он копал десятки лет, но не добыл ни одного твердого факта, лишь горы неясных сомнений и гипотез. В моменты скептицизма он чувствовал себя просто дураком, посвятившим жизнь поиску мифического дракона.

Когда его охватывало чувство поражения от мысли, что он растратил жизнь на бессмысленную ерунду, он приходил в себя и, даже без уверенности, настаивал, что выдвинутые им гипотезы и разработанные методы лечения — правильные, и цеплялся за их доказательство. Эта чрезмерная жадность в итоге привела к гибели человека.

Что это такое...

Это всё, что у меня есть.

Не в силах смотреть, как отрицают мою жизнь, я упрямо называл истиной то, в чем сам не был уверен, и вдруг в голове раздался шепот.

Ты — мошенник.

Тот человек задел сомнения в себе, скрытые в основе его высокой, но шаткой гордости. Как можно пропустить мимо ушей то, о чем он сам думал, когда тот так легко это затронул?

— Если бы я был на вашем месте, я бы, наверное, всё время мучился и тревожился от мысли: «А не раскроется ли когда-нибудь, что я мошенник?».

К тому же, дьявол перед ним уколол и его тревогу.

— Даже если я остановлю статью о том, что вы убили человека, как думаете, долго ли будет скрыт тот факт, что вы мошенник? Ваши конкуренты, более талантливые, но менее удачливые, наверняка, как стая голодных псов, только и ждут возможности стащить вас вниз.

Он хорошо это знал. Ему передали, что другие ученые, считавшие его занозой в глазу, активно сотрудничали в этом расследовании. При мысли о том, что даже если эта статья будет похоронена, они не успокоятся, у него потемнело в глазах.

Они как-нибудь распространят то, что услышали от репортера, или найдут другой повод, чтобы стащить меня.

Он живо представил, как они, стоя на вершине, будут смеяться, глядя на его падение. И как ученики, которые верили ему и следовали за ним, и семья, которая смотрела на него снизу вверх, разочарованно отвернутся.

На профессора, который дрожащими руками проводил по лицу, осунувшемуся за несколько дней бессонницы, мужчина посмотрел с жалостью и снова заговорил.

— Единственный способ заставить их замолчать навсегда...

Зарождающаяся надежда...

— Это не оставаться в живых…

Была безжалостно растоптана.

— Не разочаровывайтесь. Учитывая ваш возраст, вам осталось не так уж много. Как вы знаете, после смерти все ошибки обычно приукрашиваются. Не знаю, насколько сильно вас приукрасят, если вы умрете после того, как вскроется ваша истинная сущность убийцы и мошенника, но, во всяком случае, оценят вас лучше, чем при жизни. В мертвых ведь не стреляют.

Профессор, приложив руку ко лбу и слушая утешение, которое вовсе не было утешением, брошенное с улыбкой дьяволом, резко поднял голову при следующем откровении.

— Герцог тоже думает о самоубийстве. Он хочет уйти, прежде чем я запятнаю его сияющую честь еще больше.

— Герцог о самоубийстве?..

Профессор не мог не удивиться, так как во время консультаций ни разу не заметил у герцога суицидальных наклонностей.

— Вы не знали?

— ...

Это было еще одним доказательством того, что он некомпетентный врач. Голова профессора снова поникла.

— Уходи, когда аплодируют. Трудно следовать этим словам. Но, по крайней мере, нужно уметь уйти до того, как аплодисменты сменятся освистыванием.

Уйти. Куда мне уйти?

Даже если я сложу с себя полномочия профессора и уйду на пенсию, разоблачение всё равно произойдет. Не было другого пути, кроме как остановить статью и хоть немного отсрочить насмешки.

— Профессор Флетчер.

Ради этого единственного шанса я терпел оскорбления, разъедающие душу, но...

— Слова о помощи — это ложь.

Тот внезапно превратился в другого человека и поглумился над профессором.

— Справляйтесь сами. Прыгайте с крыши и защищайте честь. Или живите и падайте в грязь.

Челюсть профессора задрожала. Вот этот дьявол, надевший маску герцога, и есть настоящий мошенник. Хотелось ударить его, но это означало бы ударить герцога. Профессор, с трудом сдерживая дрожь гнева в голосе, снова пригрозил.

— Тогда вы собираетесь всю жизнь прожить в психиатрической больнице?

— А, разоблачение? Делайте, если хотите. Я — шарлатан, который не смог вылечить диссоциативное расстройство личности герцога. Вот так.

Только тогда профессор понял. То, что он собирался сделать, было равносильно самообличению. Если он разоблачит, и герцог действительно покончит с собой, на него обрушится шквал критики за то, что он не смог вылечить героя королевства, да еще и довел его до смерти. Его мысли с запозданием дошли до худшего сценария — полного клейма шарлатана.

План похоронить свои проступки с помощью тайны герцога был самоубийственным. Подтвердив таким образом, что слова дьявола о том, что он не очень умен, были верны, он почувствовал опустошение, и силы покинули его тело.

— Изначально не понимаю, что такого несправедливого в выходе разоблачительной статьи. Всё равно судьба была такова, что когда-нибудь вскроется, что вы шарлатан, не способный вылечить ни одного пациента. Просто пришло время.

Дьявол бормотал с презрением, неспешно взял с подноса сигары и зажигалку и положил во внутренний карман пиджака. Пока творилось это бесстыдство, профессор, тупо смотревший в пустоту, вдруг пришел в себя, когда тот встал и наклонился к нему через стол.

— Профессор.

Безумие, мерцающее в голубых глазах, было отчетливо видно. В тот момент, когда профессор застыл, побелев от необъяснимого ужаса, дьявол склонил голову к его уху.

— Я же сказал. Пришло время.

Жестокий шепот, несомый сладким голосом, словно любовное признание, глубоко вонзился в мозг.

— Тогда прощайте.

Профессор не стал задерживать бесстыдника, который уходил, бросив прощание, которое должен был сказать он сам. Оставшись один в тихой лаборатории, он стал еще меньше и дряхлее, чем до визита дьявола в шкуре герцога. Вскоре по морщинам у глаз, глубоко прорезанным тревогой, потекли слезы.

Только теперь, погрузившись в раздумья настолько, что опустился на самое дно бездны, профессор понял, что «время», о котором говорил дьявол, — это не время разоблачения, а время ухода.

— В мертвых ведь не стреляют.

И то, что есть еще одно место, куда можно уйти.

* * *

Мужчина вышел из темного здания на улицу, где тускло светили желтые фонари. Но дальше он не пошел.

Он остановился в нише у входа в здание и начал напевать. Это был похоронный марш. Бодро напевая мелодию, оплакивающую смерть, он, опьяненный ритмом, начал перебирать пальцами в воздухе. Словно играя на пианино.

Одинокое соло без слушателей...

Скри-и-ип.

С того момента, как где-то высоко над головой раздался звук открывающейся ржавой железной двери, это стало дуэтом. Медленно, тихо, нетерпеливо, импульсивно. Похоронный марш, делавший тяжелые шаги к кульминации, наконец достиг финала.

Бум.

Тело упало на тротуар перед глазами с хрустящим звуком. Кровь брызнула к ногам мужчины. Только тогда руки, игравшие на невидимых клавишах, остановились. Рука тут же скользнула во внутренний карман пиджака.

Щелк. Пшш.

Сигарета после удовольствия незаметно вошла в привычку. Мужчина, зажав во рту зажженную сигару, покатал дым во рту, словно играя с ним, а затем вынул сигару и сделал долгий выдох.

Сигаретный дым, причудливо ломаясь, поплыл над человеком, который умирал, истекая кровью. Словно это была душа профессора. Ха, душа, рассеивающаяся без следа от одного смешка. Поистине ничтожна.

— Ха... Вот это да.

Мужчина затрепетал, как в тот момент, когда завершил пьесу, сыграв в четыре руки с женщиной. Сыграно по его нотам, под его дирижированием, так что разницы с тем разом нет. Только инструментом был человек.

Свободно играть человеком. В этот миг он был богом.

Те, у кого есть тело, ничего особенного из себя не представляют.

Топ-топ.

Мужчина без колебаний пошел к трупу. В момент, когда он невозмутимо перешагнул через тело, ставшее теперь лишь куском мяса, он встретился с кем-то взглядом.

Главный секретарь герцога. Взгляд, полный ужаса, становился всё отчетливее с каждым шагом.

Похоже, теперь он понял, кто перед ним.

Мужчина любезно помахал рукой с зажатой сигарой еще одному ничтожному человеку, который делает его богом.

Надо же, вокруг одни такие скучные людишки. Эдвин Экклстон был поистине жалким человеком.

* * *

Профессор Флетчер из медицинского колледжа покончил с собой.

С утра кампус Кингсбриджа гудел от распространившейся шокирующей новости. Даже первокурсники, которые вряд ли знали профессора, без исключения шумели.

— Я правда видел!

Несколько студентов, чье любопытство было важнее уважения к покойному, отправились в медицинский колледж, куда первокурсникам обычно незачем ходить, и теперь болтали об этом в аудитории перед началом первой дневной лекции. Говорили, что на тротуаре у входа в здание всё еще остались несмытые следы крови.

Судя по тому, что дочь профессора, поступившая в Кингсбридж вместе с Жизель, сегодня не появилась на занятиях, это могли быть не просто слухи. Факт подтвердился на следующее утро, когда некролог профессора Флетчера появился в ежедневных газетах и университетском вестнике.

На обратной стороне атмосферы траура, как на обратной стороне монеты, начали распространяться слухи о причине самоубийства профессора.

— Говорят, вот-вот должна была выйти разоблачительная статья.

Речь шла о том, что профессор незаконно набирал подопытных для экспериментов с методом лечения, при котором на мозг воздействуют электрическим током.

Пока он платил гроши и набирал здоровых добровольцев, всё было законно. Но потом один мужчина, получивший серьезное повреждение мозга и потерявший не только память и способность к обучению, но и работу, пригрозил подать на профессора в суд, и тот замял дело за большие деньги.

После этого профессор начал брать в качестве подопытных только тех, кто не мог бы возразить, какие бы побочные эффекты ни возникли. Бездомных, у которых нет семьи, или людей с умственными отклонениями, которые даже не понимали, что с ними делают. Очевидно, согласия не было.

— Боже мой... Значит, этих людей увозили, ничего не объясняя, и, по сути, пытали электричеством.

Более того, несколько человек умерли в процессе, а профессор, используя свое влияние в больнице, сфальсифицировал причину смерти и похоронил эти случаи.

— Как человек мог такое делать? Он был дьяволом, да?

И когда это оказалось под угрозой разоблачения, он трусливо сбежал в смерть. Однако о статье только говорили, на самом деле она не была опубликована, так что было неясно, правдивы ли слухи.

Жизель надеялась, что слухи — неправда. Каким бы чужим он ни был, он был отцом ее однокурсницы. И, что важнее, скорее всего, лечащим врачом дяди. Не хотелось бы, чтобы дядю тоже пытал током безумный врач, который обращался с людьми как с подопытными собаками.

— В университете сегодня ничего особенного не случилось?

Голос дяди звучал как обычно, но она не могла перестать волноваться.

— На самом деле, атмосфера немного неспокойная. Один профессор умер.

Жизель осторожно начала разговор.

— Это профессор Флетчер из медицинского колледжа. Вы ведь тоже его знаете, дядя? Я видела, как вы разговаривали на выпускном балу.

— Знаю…

«Знаю», а не «помню». По ответу, который был короче предшествующей тишины, Жизель убедилась, что дядя не просто случайно встретился с профессором и перекинулся парой слов. Профессор действительно был лечащим врачом дяди.

— Вы ведь не знали, какой он человек?

Раз не знал, то и лечился у него. Жизель подумала, что дядя тоже должен знать эту историю, и передала слухи, но он, молча слушавший, вдруг прервал ее.

— Жизель.

— Да?

Он заговорил о деле, ради которого позвал ее, только после долгого молчания.

— Как насчет ребенка?

Теперь понятно, почему он молчал. По той же причине и Жизель не смогла ответить сразу.

— Я спрашиваю, беременна ли ты.

— …

— Я спрашиваю…

— Нет.

Это была ложь.

— Хорошо.

В ответе, промелькнувшем на мгновение, Жизель попыталась прочитать его эмоции. Непонятно, облегчение это или разочарование. То, что она пыталась найти иной смысл, хотя и без расспросов было очевидно, что это облегчение, казалось ей самой таким же жалким, как и тогда, когда она рылась в библиотеке.

— Жизель.

Он снова позвал Жизель, которая тем временем замолчала. На этот раз дело казалось обыденным, но предчувствие было недобрым.

— Ты же знаешь, что где бы я ни был, я люблю и дорожу тобой больше, чем кто-либо, и буду любить вечно? Поэтому, хотя бы ради меня, ты обязательно должна беречь себя.

Где бы ни был? Неужели он заперт в психиатрической больнице? Сердце упало, и Жизель поспешно спросила.

— Дядя. Где вы?

— Я, конечно же, дома.

— Правда?

— Я положу трубку, может, попробуешь позвонить сюда?

Раз он так говорит, значит, дядя действительно дома. Но спокойнее не стало.

— Вы ведь не собираетесь запираться в будущем?

— Нет. Не волнуйся.

Если бы он ответил с улыбкой, это означало бы, что Жизель волнуется напрасно. Но дядя не улыбался. Именно поэтому даже после твердого ответа тревога не уходила.

— Дядя.

Благодаря тому, что он первым нарушил молчание и поднял сложную тему, Жизель тоже набралась смелости.

— На самом деле, я очень волнуюсь за вас. Не заперты ли вы в психиатрической больнице. Не подверглись ли странному лечению у того плохого профессора...

Обычный дядя рассмеялся бы и сказал не волноваться, спросив, почему она переживает, но сегодня он молчал.

— Я в порядке, поэтому хочу, чтобы и дядя был в порядке. Я спрашиваю это действительно без всякого корыстного умысла...

Признавая свои чувства, которые уже были раскрыты, но которые она предпочла бы умереть, чем показать снова, отрицая их, Жизель произнесла трудные слова.

— Я ничего не могу сделать? Хотя я мало что умею, я хочу сделать всё, что угодно, если это хоть немного поможет вам, дядя.

Только тогда из тишины по ту сторону трубки послышался теплый голос.

— Спасибо. Умеешь подбодрить, совсем выросла.

Улыбка, начавшая расцветать на лице, мгновенно исчезла.

— Думал, просто ребенок, а ты выросла. Даже умеешь сосать дядин член.

Это внезапно всплыла оценка, которую дал тот дьявол, притворившись дядей, когда входил в меня. Судя по неловкой тишине, возникшей и на том конце провода, дядя, несомненно, тоже вспомнил тот момент. Расстояние, которое с трудом сократилось, снова грозило увеличиться. Жизель поспешно вернула разговор в прежнее русло.

— Дядя, я спрашиваю, нет ли для меня дела.

— Ты можешь сделать... Да, есть.

— Только скажите, что угодно.

Однако то, о чем он попросил, было совсем не похоже на то, что представляла себе Жизель.

— Жизель, ты ведь была сильным ребенком.

Настолько, что выжила даже на земле мертвых. Слова, которые он не произнес, слышались в короткой паузе.

— Я хочу, чтобы и впредь ты неизменно оставалась тем сильным ребенком.

— И как это поможет вам, дядя?

— Это мое желание.

Это вежливый отказ? Тогда не стоит больше настаивать.

Жизель, ни на йоту не догадываясь о причине, по которой Эдвин оставил желание, перевела разговор на обычные пустяковые темы. Вскоре разговор закончился привычным ворчанием о закрытии дверей и пожеланием спокойной ночи.

Минуточку.

Жизель, уже вставшая, чтобы идти к кровати, замерла. Она с опозданием поняла, что прощание дяди отличалось от обычного.

Созвонимся завтра.

Этих слов не было.

* * *

Прости.

На самом деле я хотел извиниться. Но если бы он это сделал, догадливая девочка могла бы понять, что Эдвин собирается сделать этой ночью.

И из-за одного этого извинения с завтрашнего дня она стала бы винить себя. Как только он повесил трубку, Эдвин взял ручку и долго-долго писал на листе бумаги, что это не из-за Жизель.

Письма, как и телефонные разговоры, безоговорочно должен проверять Лойс. Но это он не мог дать ему проверить. Не потому, что Лойса не было рядом.

— На самом деле, я до сих пор не знаю, когда сменилась личность, до какого момента это был герцог, а с какого — тот дьявол, нет, даже сейчас я не уверен, что передо мной герцог.

Он дал Лойсу долгий отпуск. Ведь жестоко заставлять человека, который той ночью пережил сильное потрясение и до сих пор не может выйти из состояния паники, охранять виновника этой паники.

Эдвин не помнит, что произошло той ночью. Но то, что что-то случилось, он интуитивно понял, как только пришел в себя на следующее утро. Потому что отчетливо помнил момент, когда у него отняли тело.

— Лучше уж пусть все знают о нем, тогда больше не будет жертв. Давно надо было так сделать. Если бы я сделал так...

С того момента, как он пробормотал это и подумал о Жизель, время исчезло. Открыв глаза, он увидел, что с Лойсом что-то не так. За одну ночь он превратился в развалину.

— Герцог?.. Это вы?

— Прошлой ночью появлялся он. Что он натворил?

Эдвин знал Лойса с детства, но впервые видел, чтобы тот, кто всегда сохранял мягкое спокойствие, так сломался. Когда он, не сумев убедить секретаря, который не хотел говорить, даже прикрикнул на него и наконец услышал ответ, Эдвин понял причину, по которой тот потерял самообладание.

— П-прошлой ночью профессор Флетчер покончил с собой. Я тоже ви-видел это. Тот дьявол тоже смотрел. Он смеялся…

Не было нужды проверять, что злая личность подтолкнула профессора к самоубийству. У него уже был опыт совершения подобного с надзирателем в лагере для военнопленных.

— Простите. Это прозвучит как оправдание, но тот человек вел себя так естественно, что я не понял, что это не герцог. К тому же, профессор и раньше иногда встречался с герцогом лично, поэтому я потерял бдительность. Это моя вина. Мне очень жаль.

Это не оправдание, а обоснованное объяснение. Мне стало даже жаль Лойса, который, сделав всё возможное в меру своих сил, снова и снова извинялся, как преступник. Преступником был Эдвин. Всё это время он возлагал на Лойса непосильную ответственность, что было поистине жестоко.

Когда гнев переходит границы, сердце, наоборот, становится холодным. Эдвин дал Лойсу отпуск и в этом хладнокровии обдумывал, что он должен сделать.

Явка с повинной?

Самый правильный поступок. Если бы это было обычное преступление.

Другая личность внутри меня убила профессора.

Полиция скажет, что я сумасшедший, и отправит в психиатрическую больницу. К тому же, является ли подстрекательство к самоубийству словами, хоть и аморальным, но уголовным преступлением?

Тогда меня запрут в психиатрической больнице пожизненно?

Но он тот, кто убил надзирателя даже в одиночной камере лагеря для военнопленных. Запиранием этого убийцу не остановить.

А главное, какой смысл в такой жизни?

После долгих раздумий Эдвин принял решение.

Позволю убить еще одного.

Последней жертвой убийцы в голове станет он сам.

Паразит, ты проиграл.

Он писал завещание для Жизель, и вдруг вспомнились слова, которые она сказала в одном из телефонных разговоров.

— Что ты сегодня узнала?

— Говорят, паразит, убивающий хозяина — неудавшийся паразит.

Тогда я подумал, что это ерунда, но теперь понял, что это было знамение. Единственный способ победить паразита внутри меня — умереть самому.

Давно надо было так сделать. Если бы он сделал так, профессор не умер бы, а Жизель не была бы ранена. Он отчаянно цеплялся за жизнь ради Жизель, но если он действительно хотел ей добра, ему не следовало приближаться к ней с опасным убийцей в голове с самого начала. Прежде чем этот дьявол навредит еще большему количеству людей, Эдвин выбрал самый радикальный, но верный способ.

Следуя своему характеру — раз решил, то никогда не оглядывайся назад — он не медлил с исполнением решения. Сначала он написал письма людям, которым был благодарен, письма, которые Лойс, будь он здесь, наверняка бы остановил.

Завещание писать отдельно не было нужды. Завещание, переписанное перед уходом на войну, всё еще было действительно.

Согласно ему, всё личное имущество Эдвина переходит к Жизель. К наследству прилагается список дел, которые он хотел бы, чтобы Жизель делала вместо него каждый год. Он возложил на нее обязательства, чтобы она не последовала за ним в смерть.

Когда с письмами было покончено, оставалось только одно дело. Умереть чисто.

Это не метафора. Умереть целым, без увечий — было его следующей целью. Этому его научил старший брат, который даже в момент смерти был неаккуратен.

Брат покончил с собой, сунув пистолет в рот и нажав на курок. И тело, и место происшествия были ужасным кошмаром, на который невозможно было смотреть.

После этого горничные в особняке, где умер брат, все разом подали заявления об увольнении. Страдания горничных, которым пришлось убирать комнату, забрызганную кровью, осколками костей и мозгами, были неописуемы.

Так брат ушел, доставив шок множеству людей. Эдвин не хотел быть настолько эгоистичным. Не желая причинять вред другим, причинить вред своей смертью — как это смешно.

Поскольку он видел бесчисленное множество трупов на поле боя, он также много раз наблюдал реакцию людей, увидевших труп. Если хотя бы внешний вид цел, шок меньше.

— Куда вы, герцог?

Он сказал секретарю, который следил за ним, что идет в душ, но зашел в душевую кабину, где лилась горячая вода, не раздеваясь. В руке он сжимал острый осколок. Это был осколок хрустального бокала, который он разбил беззвучно, завернув в полотенце.

Кровь смоется текущей водой, не оставив следов, и убирать придется только тело, упавшее в душевой кабине. Разве это не довольно чистая смерть?

Однако, какой бы чистой она ни была, смерть есть смерть. Шок от того, что Эдвин покончил с собой, не смягчить никакой заботой. Я лишь надеюсь, что оставшиеся поймут причину, изложенную в письме.

Теперь нужно перестать думать о тех, кто был причиной его жизни.

Я вонзил лезвие хрустального осколка в левое запястье. Острая, как лезвие, боль пронзила запястье, и темно-красная кровь, сначала выступив каплями, тут же хлынула толстой струей и исчезла, смытая водой.

Настал момент, когда нужно думать только о том, кого хочешь убить.

Эй, паразит. Ты проиграл.

* * *

Жизель смотрела на телефон и снова и снова прокручивала одни и те же слова.

Созвонимся завтра.

Почему он этого не сказал?

Он не сказал, потому что теперь это само собой разумеется.

Тогда как насчет пожелания спокойной ночи? Это тоже само собой разумеется, но почему он это сказал?

Он просто забыл, а я слишком волнуюсь.

Один звонок — и можно проверить, слишком ли это.

Так я стану для дяди еще более неудобным человеком.

...

Жди. Завтра утром телефон снова зазвонит.

А если не зазвонит?..

— Ты же знаешь, что где бы я ни был, я люблю и дорожу тобой больше, чем кто-либо, и буду любить вечно?

Если место, о котором говорил дядя, не в этом мире...

О чем ты думаешь. Дядя не мог так поступить.

Верно.

Но.

Безосновательная тревога никак не уходила. Всю ночь Жизель то тянулась к телефону, то останавливалась.

* * *

Правильно было бы больше не открывать глаза.

Однако Эдвин проснулся и с чувством опустошенного предательства, направленным неизвестно на кого, окинул взглядом окружающую обстановку.

Он лежал в постели, освещенной утренним солнцем. Одежда не была мокрой. Запястье, которое он разрезал осколком хрусталя, было перебинтовано. Бинт был не единственным, что было на запястье.

Дзынь.

Оба запястья Эдвина были скованы наручниками.

— Немедленно сними.

Секретарь, который мялся, не выполняя приказ нанимателя, сказал, что прошлой ночью он вышел из ванной с окровавленным полотенцем на запястье и отдал приказ: «Герцог пытался покончить с собой, свяжите его и следите». Более того, говорят, он сам потребовал снотворное, сам выпил его и уснул.

— Ха...

Эдвин усмехнулся.

Хочешь жить, несмотря ни на что?

К чужим жизням относится легче, чем к муравьям, а свою жизнь ценит. Не может быть, чтобы это не возмущало.

Ни за что не допущу.

Я не надеюсь приручить того человека угрозой смерти. Он уже достаточно терпел, а тот дьявол ясно дал понять, что не собирается мирно сосуществовать, совершая всё более невыносимые злодеяния.

На этот раз нужно умереть мгновенно.

С того момента Эдвин снял с себя всякое наблюдение и снова попытался покончить с собой. Но каждый раз, когда он пытался умереть, этот проклятый паразит захватывал тело и упорно возвращал его к жизни.

В конце концов, нарушив даже свою клятву не причинять беспокойства другим, он сунул пистолет под подбородок и попытался нажать на курок, но, как и ожидалось, в следующее мгновение он проснулся прикованным наручниками к кровати.

В то время как попытки умереть терпели неудачу одна за другой, родился один вопрос.

Почему он каждый раз возвращает тело?

Если бы он продолжал занимать его, Эдвин не смог бы покончить с собой, но он не мог понять, почему тот, имея верный способ, постоянно возвращал тело и останавливал его только в последний момент. Чтобы он чувствовал боль от того, что жив? Не похоже, чтобы тот наслаждался этой борьбой за жизнь и смерть.

Мимолетный вопрос перерос в более фундаментальный.

Почему он не захватывает мое тело полностью?

Если он получит его тело, с его участью паразита будет покончено. С того момента ему больше не нужно было бы сражаться с Эдвином, которого он так ненавидит. Однако тот не только не пытался полностью захватить тело, но даже не проявлял никаких амбиций.

Умереть, избегая того, кто может прочитать все его мысли, практически невозможно. Нужно было сбить противника с толку.

Поэтому с какого-то момента Эдвин начал думать только о смерти. Чтобы тот не мог знать, какую мысль и когда он воплотит в жизнь.

Умереть так или этак. Он думал бессистемно, и каждый раз, когда он двигался, тот снова и снова перехватывал его тело. Пока так проходили дни, реакция того парня постепенно замедлялась.

Примерно тогда Эдвин начал догадываться, почему этот безумец постоянно возвращает ему тело.

Возможно, он нашел способ контролировать того дьявола.

Однако этот метод не был ни удобным, ни полезным. Эдвину уже наскучило это перетягивание каната, и просто хотелось умереть наверняка, чтобы убить паразита.

Однажды, очнувшись после очередной попытки самоубийства, Эдвин без раздумий вышел из дома. Гуляя по ночным улицам под проливным осенним дождем, он думал о смерти, глядя на всё вокруг.

Броситься под колеса автобуса? Достаточно просто удариться головой об это стекло, чтобы перерезать сонную артерию и умереть мгновенно. Угрожать полицейскому и умереть от пули тоже неплохо. Нет, в чем виноват полицейский? Пойду в трущобы. Умереть, сопротивляясь грабителю, не жаль.

Ему тоже надоело? Реакции по-прежнему не было.

Эдвин, продолжая перебирать скучные способы смерти, внезапно привел в исполнение план, который неожиданно пришел ему в голову.

Броситься с моста в бурные воды реки, вздувшейся от ливня.

Ну, попробуй выжить и после этого.

* * *

Сегодня вечером дядя снова не сказал: «Созвонимся завтра». Но теперь Жизель не проводит ночи без сна, цепляясь за одно несказанное слово. Ведь завтра утром телефон зазвонит, как звонил позавчера, вчера и сегодня.

Так что Жизель ворочалась без сна не из-за дяди.

Почему до сих пор нет вестей?

Она сказала дяде, что не беременна, но на самом деле Жизель и сама не знает. Менструация еще не началась.

Это не первый раз, когда случилась задержка. Когда услышала, что дядя уходит на войну. Когда впервые поступила в Фуллертон. Когда услышала, что дядя попал в плен. Во время вступительных экзаменов в университет. Всякий раз, когда случалось что-то тяжелое, менструация прекращалась на месяц-другой.

Поэтому обычно она не волновалась из-за задержки, но на этот раз каждый день проверяла календарь и белье, не в силах сдержать тревогу.

Свернувшись калачиком на кровати, Жизель погладила плоский живот и неосознанно покусывала ногти на другой руке.

Если я ношу ребенка дяди...

Она думала, что, конечно, должна пойти и тайно избавиться от него, но в последнее время ее решимость начала колебаться.

— Как насчет ребенка?

С тех пор, как услышала эти слова.

Ребенок.

Существо, которого не должно быть между дядей и Жизель.

Но в тот момент дядя назвал его так, словно признавая существование ребенка, и сердце втайне забилось.

Глупая.

Дядя не может хотеть ребенка от меня.

Если будет, надо избавиться... Так правильно...

Ответ ясен, и теперь поводов для беспокойства вроде бы нет, но уснуть не получается. Ворочаясь так долго, что время перевалило за полночь, я начала беспокоиться о другом.

Может, просто выпить снотворное?

Но это оставалось лишь мыслью, потому что я терпеть не могла сидеть на занятиях с головой, тяжелой, как у пьяной, весь день.

Да и будить спящего человека неловко...

Снотворное у служанки. Если Жизель попросит, дадут только определенную дозу. Видимо, было указание дяди.

Неужели он боится, что я покончу с собой? Это я боюсь, что дядя сделает это.

Человек, который ведет самую тяжелую борьбу — это дядя, но даже в такой ситуации он не забывает заботливо опекать Жизель.

Любить его — это уже бесстыдство, но если говорить еще более бесстыдно, то в том, что она влюбилась в дядю, нет вины Жизель. Эдвин Экклстон был мужчиной, в которого невозможно не влюбиться. Живя в достатке под его опекой, видимо, совесть умерла от голода, раз она, совершив поступок, после которого не сможет смотреть ему в глаза, всё равно скучала по дяде.

Хочу вернуться в то время до того дня.

Я хотела вернуть не только прежние отношения, когда мы могли смотреть друг другу в лицо и улыбаться. Она хотела не знать одиночества проведенных ночей.

— Тогда я буду обнимать тебя каждую ночь.

С наступлением ночи я вспоминаю обещание, которое дьявол так легко дал мне, зная, что не сдержит его. И тепло дяди, подаренное вместе с обещанием. Очевидно, он специально дал ей попробовать такой сладкий опыт.

— Ради твоих одиноких ночей.

Ради этого момента сейчас, когда она не может уснуть от голода.

Почему нужно было быть таким жестоким со мной? Что я сделала не так?

Со временем она многое преодолела, но гнев на дьявола, который время от времени вспыхивал, никак не утихал.

Хочу убить его.

Я ненавидела многих людей, но желание убить чувствовала впервые. Однако Жизель не могла убить дьявола, поселившегося в дяде, поэтому и сегодня ночью она вымещала злость, колотя кулаком невинную подушку.

Топ-топ.

Снаружи послышались шаги. Судя по тяжелому звуку, это был мужчина. Мужчина, идущий в одиночестве по жилому району в такой поздний час, когда все спят. Из-за дождя звук приближающихся шагов в ботинках был отчетливым, словно приближался к спине Жизель.

Топ-топ-топ. Сердце забилось в такт каблукам, ударяющим по тротуару всё быстрее. Не было причин, но она почему-то напряглась, затаила дыхание и сосредоточилась на звуках снаружи.

Напряжение было не напрасным. Это было предчувствие. Глухой стук каблуков затих перед домом Жизель.

Скрип.

В тот момент, когда неизвестный мужчина открыл калитку палисадника, сердце Жизель екнуло. Слишком рано для доставщика газет или молока. Значит, незваный гость в такой час...

Вор?

Лязг.

Услышав звук, с которым дернули защитные жалюзи на окне первого этажа, Жизель, убедившись, что это вор, резко включила лампу у кровати и вскочила. Она подбежала к окну, распахнула его и посмотрела вниз, туда, где тускло светил уличный фонарь.

Дерзкий вор, даже увидев, что хозяйка не спит, не убежал, а, наоборот, встал перед окном первого этажа и посмотрел на Жизель снизу вверх. Ведь этот высокий мужчина...

— Дядя?..

Это был вор. Вор, укравший сердце Жизель. Под рукой, прикрывавшей лицо от ливня, его глаза виновато сощурились.

— А... Я тебя разбудил?

— Нет. Я еще не спала.

— Чего не спишь. Надо рано ложиться. У тебя же завтра утренние занятия.

— Но что вы здесь делаете, дядя? Без зонта.

Только тогда она заметила, что ни в одной руке нет зонта. Откуда он шел под дождем? Он промок с головы до ног, словно человек, упавший в воду.

— Пришел проверить, хорошо ли ты заперла двери, как я говорил.

Видимо, снизу было хорошо видно, как Жизель нахмурилась, потому что дядя изогнул губы в улыбке. Тук-тук. Сердце начало трепетать без спроса.

— Шучу, на самом деле пришел, потому что соскучился по тебе.

Теперь оно бешено колотилось. Глупо, ведь он наверняка не имел в виду то, чего я хотела. Но даже если нет, какая разница. Важен лишь факт, что дядя хотел увидеть Жизель.

— Просто хотел прогуляться вокруг дома и уйти, а вышло, что и увиделся.

Жизель тоже была рада неожиданно увидеть его лицо. Не так давно она думала, что больше никогда не увидит дядю улыбающимся, а теперь беспечная улыбка сама собой появлялась на лице.

Я тоже скучала по вам, дядя.

Этих слов она не смогла произнести. Боялась, что он мог неправильно понять ее.

Однако в момент, когда он сделал шаг назад, собираясь уйти, она на мгновение потеряла рассудок. От нетерпения она чуть не сказала то, чего не следовало.

— Захо...

Жизель хотела сказать «заходите», но поспешно закрыла рот.

— Жизель, с этого момента не верь мне. Даже если я приду, не открывай дверь.

Это может быть не дядя.

Дядя это или дьявол, притворяющийся дядей? Сердце Жизель, смотрящей на мужчину сверху вниз, забилось быстрее. По совершенно другой причине, чем минуту назад.

— Дядя, а разве вам можно вот так ходить одному? Где мистер Лойс?

— Лойс в отпуске. Я же не могу жить всё время взаперти, поэтому иногда выхожу прогуляться один в такое время, когда никого нет.

— А... Понятно... Но всё же сегодня не лучший день для прогулок... Как вы собираетесь возвращаться? Позвонить в таунхаус и вызвать кого-нибудь?

— Я был бы благодарен, но неловко будить спящих, можешь вызвать мне такси?

Он действительно собирается сразу уйти. Жизель, не зная, дьявол этот мужчина, которого она давно не видела, или дядя, почувствовала одновременно облегчение и сожаление.

— Говорят, будет через десять минут.

Быстро позвонив в таксопарк и вызвав машину к дому, она снова выглянула в окно. Он всё еще стоял под проливным дождем.

— Зайдете подождать внутрь?

Это проверка. Если попытается войти — дьявол. Если не войдет — дядя. Мужчина, пристально смотревший сквозь прищуренные глаза на Жизель, которая с тревогой ждала ответа, наконец открыл рот.

— Я же говорил. Даже если я приду, не открывай дверь.

Похоже, это дядя. Сомнения, что дьявол мог идеально притвориться дядей, всё еще оставались, но если бы это был тот тип, разве он, придя к Жизель, собирался бы уйти, ничего не сделав?

— Тогда как насчет того, чтобы подождать под крышей крыльца?

— Тогда я не буду видеть твое лицо.

Тук-тук.

— Спустишься?

— Да, да! Оставайтесь у входа. Я сейчас спущусь.

— Не выходи.

— Хорошо.

Жизель быстро закрыла окно спальни, накинула шаль поверх пижамы и взяла самое большое и толстое полотенце в ванной. Сердце неслось к нему быстрее, чем ноги, бесшумно сбегающие на первый этаж.

Медленно, без звука подняв защитные жалюзи на окне гостиной, выходящем к входной двери, она увидела дядю, сидящего на ступеньках крыльца.

Они встретились взглядами через стекло: мужчина, подперев подбородок рукой, пристально смотрел на Жизель. Лицо вспыхнуло, и она невольно отвела взгляд. То, что минуту назад она могла спокойно улыбаться ему, было лишь благодаря расстоянию между первым и третьим этажами.

Как будто ничего не случилось. Пожалуйста.

Повторяя про себя заклинание, она попыталась с напускным спокойствием поднять окно, но через щель, в которую едва мог проникнуть ветер, просочился тихий голос дяди.

— Не открывай полностью.

Послушавшись его, Жизель открыла окно лишь настолько, чтобы пролезла рука, и протянула полотенце.

— Спасибо. Если я покажусь подозрительным, сразу закрывай окно и запирай.

Принимать любезность и при этом ворчать. Это был, несомненно, дядя Жизель.

— Хорошо.

В отличие от него, Жизель не особо волновалась. Всё равно скоро приедет такси, а в крайнем случае можно закричать и позвать служанку. И самое главное...

Кажется, это всё-таки дядя...

Оглядываясь на время, проведенное в Темплтоне, Жизель могла четко разделить моменты дяди и дьявола, как черное и белое. Хотя дьявол и хорошо подражал дяде, он не был безупречен.

Сколько было моментов, когда интонации и выражение лица были знакомы Жизель как дядины, но содержание слов или действия были совсем не в стиле дяди. Тот факт, что она позволила себя обмануть, зная это, вызывал досаду и обиду, не давая спать.

Поэтому на этот раз она была начеку, обострив все чувства, но сейчас и содержание слов, и действия были полностью дядины. Без малейшего диссонанса.

Жизель осторожно наблюдала за тем, как он вытирается полотенцем. Вблизи стало отчетливо видно, что даже рубашка промокла насквозь. Галстука не было. Хотя он говорил, что на прогулку одевается легко, но в такую холодную и дождливую осеннюю ночь выйти в одном тренчкоте поверх рубашки и брюк было слишком.

— Вам не холодно?

— Кажется, ты забыла, что я солдат, которому часто приходилось совершать марш-броски в лютый мороз.

Ну, конечно.

Глядя на то, как всё его тело промокло под дождем, но вместо того, чтобы выглядеть жалко, он сиял благородством еще ярче, нельзя было забыть, что он солдат, который бесчисленное количество раз сражался с суровой угрозой смерти на самых опасных землях и побеждал.

Дядя грубо стряхнул воду с мокрых волос полотенцем. В такие моменты Жизель видела в утонченном джентльмене дикую мужскую сторону.

Крупная капля воды, упавшая с волос, задержалась в глубокой впадине у основания шеи, а в момент, когда кадык сильно дернулся, скользнула вниз и исчезла в вырезе рубашки на груди.

Внезапно всплыло воспоминание о том, как капли пота падали с его кадыка, когда он тяжело дышал над ней. Чувство вины, забытое на мгновение, вспыхнуло вновь, и она чуть не вскрикнула.

Она закусила губу и отвернулась, но ненадолго. Вместе с греховным воспоминанием ожила и жажда, жгущая горло. Как подсолнух тянется к солнцу, взгляд Жизель вернулся к дяде.

В моем сердце тоже есть дьявол.

Я ругала себя за неисправимость, словно вор, который решил больше не воровать, но снова и снова сует руку в чужой карман, и в то же время не могла отвести от него глаз. В этот момент их глаза встретились с дядей, который поднял голову, откидывая назад мокрые волосы, упавшие на лоб.

Дьявол?..

В момент, когда взгляды переплелись, сердце забилось так, словно вот-вот разорвется. Это не трепет. Это страх.

Почему? В глазах, полных теплой любви, не было видно и следа той безумной ненависти, которой иногда сверкал дьявол. Я совершенно не понимала, что вызвало у меня этот страх.

Посмотрев некоторое время на мужчину за окном, Жизель оперлась руками о подоконник и попросила.

— Дядя, дайте мне одну мятную конфетку.

Он удивился внезапной просьбе, но когда Жизель, прикрыв рот, соврала, что ела на ужин луковый суп, начал рыться в карманах.

— Взял ли я мяту...

Рука, скользнувшая во внутренний карман тренчкота, замерла.

— А, есть.

Открыв жестянку, мужчина посмотрел внутрь, что было не видно Жизель, и сузил глаза. Пальцы двигались внутри маленькой банки, словно пересчитывая конфеты, а затем достали мятную конфетку. Как обычно, две штуки.

Рука просовывается в открытое окно. Жизель, как обычно, наклонила голову к его руке и открыла рот. В тот момент, когда мятный шарик лег на язык, она почувствовала запах, отличный от привычного освежающего аромата мяты.

Запах сырой земли.

Похож на запах дождя, но гораздо более резкий. Даже конфета во рту пропиталась этим земляным запахом. Но Жизель не поморщилась и не выплюнула ее.

Рука, положившая мяту в рот Жизель, снова высунулась наружу. Он кладет оставшуюся конфету себе в рот. Это дядя.

Хрусть.

Это дьявол.

Дядя не грызет мятные конфеты. Но в ту ночь, когда он впервые пришел в ее спальню, дьявол разгрыз конфету. Это было слишком незначительное различие между дядей и дьяволом, которое она обнаружила, перебирая в памяти прошлое, различие, на которое даже дьявол, вероятно, не обратил внимания.

Мое чутье меня не подвело.

Жизель, тайно державшаяся за оконную раму, чтобы в случае чего опустить окно, резко напрягла руку.

Бах.

Окно, которое должно было захлопнуться одним движением, ударилось о руку, внезапно просунувшуюся внутрь. Она быстро отказалась от идеи закрыть и запереть окно и попыталась убежать из гостиной, но не успела сделать и шагу назад, как ее схватили за запястье.

— Пу, мм...

Одновременно с этим другая рука, поднявшая окно и проникшая внутрь, зажала рот, зовущий служанку. Две руки, схватившие Жизель, обвились вокруг нее, как щупальца из бездны, пытаясь утащить.

Жизель выжила на войне, потому что ее ни разу не ловили плохие солдаты. Если поймают — это конец.

Она упиралась в подоконник и отбивалась, но не смогла одолеть силу мужчины, сжавшего ее, и в мгновение ока была вытащена из окна.

Как только холодный воздух снаружи коснулся кожи, ее окутало влажное тепло. Дьявол обнял Жизель. Рефлекторно подняв глаза, она встретилась взглядом с незнакомцем, у которого было знакомое лицо.

— Давно не виделись, красотка.

Дьявол с радостью смотрел на Жизель, которая с этого момента начала дрожать, а затем опустил губы к ее лбу. Жизель резко опустила голову, и поцелуй не удался.

— Почему избегаешь? Это же поцелуй дяди, которого ты любишь.

Жизель, с зажатым ртом, помотала головой.

— А, не дядя?

Он, не обращая внимания на то, как отчаянно сопротивлялась Жизель, сжимал ее так, словно хотел раздавить, и не отпускал, а потом вдруг без предупреждения разжал объятия. В этот момент ноги Жизель оказались в воздухе.

— А!

Не успев ничего сделать, она упала на клумбу рядом с крыльцом. Ощущение ломающихся под ней цветочных веток было отчетливым. Тело мгновенно погрузилось в густые кусты под окном. Прежде чем она успела прийти в себя, Жизель оказалась придавленной телом мужчины, от которого, как от зверя, исходил жуткий запах земли.

— Помо... мм...

Крик о помощи прозвучал не на улице, а во рту мужчины. Дьявол, набросившись на нее, сразу же нашел губы и втолкнул язык в кричащий рот. Пока она не могла укусить и оторвать его, мужчина жадно, словно пожирая Жизель, исследовал ее рот.

Задыхаюсь. Не только из-за языка, глубоко проникающего внутрь. Она не могла дышать под тяжестью грубого дыхания дьявола.

Чмок.

Губы разомкнулись только тогда, когда никто уже не мог нормально дышать. Не дав ей и звука издать, он снова зажал рот рукой.

— Жизель Бишоп.

То, что мужчина крайне возбужден, чувствовалось не только в голосе, зовущем ее, но и в сильной дрожи глаз, смотрящих на нее сверху вниз.

— Ты узнала меня?

Похоже, он не был рассержен.

— Как ты отличила? Потрясающе. Ты единственный человек, который узнал меня.

Почему-то дьявол радовался тому, что Жизель отличила его от дяди.

— Ты должна была не узнать меня, чтобы сегодня всё пошло по моему плану, но с другой стороны, я хотел, чтобы ты узнала, что это я. Абсурд, правда? Но ты сделала это абсурдное дело. Жизель Бишоп, кто ты такая, черт возьми?

— Уп, уп, уп...

В глазах, смотрящих на Жизель сверху вниз, блестела эмоция, которую нельзя было назвать иначе как благоговением. Он нахмурился, словно сдерживая что-то, а затем внезапно опустил брови и выплюнул чувство, которое было еще более непонятным, чем благоговение, словно признавая поражение.

— Я люблю тебя.

В то же время, как глаза Жизель расширились, мужчина крепко зажмурился и простонал.

— С ума сойти. Я не собирался заходить так далеко, что же делать? Может, действительно запереть тебя на всю жизнь и сделать моей навсегда?

— Мм!

Дьявол, используя тело дяди, легко подавил Жизель, которая билась в конвульсиях и кричала от ужаса, и опустил губы к ней. Поцелуи посыпались, как крупные капли дождя. Повсюду, кроме губ, зажатых рукой.

Не хочу.

Во время борьбы шаль слетела и улетела прочь. На Жизель остались только тонкая пижама и трусики. Губы, которые давили на плоть и в конце концов начали кусать и сосать, ощущались так живо, словно касались голого тела. Мгновенно всё тело покрылось мурашками.

Спина, утопающая в кустах, промокла от дождя, но передняя часть, накрытая телом, словно пологом, совсем не промокла. Так что перед пижамы, особенно в двух местах, промок не от дождя.

Мужчина грубо схватил Жизель за грудь и из-за этого настойчиво сосал через одежду выпуклый сосок. Как бы она ни была против, против физической стимуляции не было защиты, и он демонстративно щелкнул пальцем по беспомощно отвердевшему соску.

— Мм!

Острая молния пронзила тело и ударила между ног.

Дерг.

Нет, не хочу.

Жизель дрожала всем телом уже от этого, но дьяволу было мало, и он в конце концов начал расстегивать пуговицы пижамы. Она часто в шутку боролась с дядей на руках, поэтому хорошо знала. Две руки Жизель не могут победить одну руку дяди. Пижама мгновенно была стянута ниже плеч, обнажая грудь.

Пока Жизель изо всех сил пыталась убрать его руку, мужчина, сжав одну грудь, неторопливо мял и ласкал ее. Словно смакуя, он закрыл глаза и даже издал стон. А потом попытался прильнуть к ней губами. Жизель поспешно закрыла ему рот рукой, которой держала его запястье.

Чмок.

Дьявол, к ее изумлению, нежно поцеловал ладонь и посмотрел на Жизель горящими глазами. Вытащив женщину из дома посреди ночи и домогаясь ее, он притворялся, будто у них свидание влюбленных.

— Честно говоря, я скучал. Чувствуешь, как я рад встрече с тобой?

Мужчина схватил запястье Жизель. Она думала, что он уберет руку, закрывавшую ему рот, и отпустит, но он потянул ее вниз. Между своих ног.

Тяжелый и твердый столб ощущался через ткань. Он возбудился.

Она уже почувствовала это, когда дергала ногами, но думала, что это бедро. Неудивительно, что этот тип испытывает к ней вожделение.

— Скучно ждать такси, да? Давай займемся чем-нибудь интересным?

— Мм, мм!

Но то, что он пытался изнасиловать ее на обочине дороги под проливным дождем, было настолько шокирующим, что в это трудно было поверить. И это были не пустые слова — мужчина внезапно сунул голову ей под юбку.

— Хм, ах!

Потеревшись носом между ног, он коснулся клитора, и когда Жизель невольно дернула бедрами, он укусил это место. И даже лизнул длинным языком прямо по центру трусиков.

Нет.

Жизель толкнула плечо мужчины пятками. Если бы это было не тело дяди, она бы уже ударила в пах и вырвалась. Дьявол, прекрасно зная это, не только не прикрыл уязвимое место, но даже расстегнул молнию и достал его.

Бам.

— Нельзя бить дядю.

— Мм!

— Будь послушной девочкой.

Когда толчки переросли в удары ногами, он схватил обе лодыжки Жизель одной рукой. И не просто удержал, а начал целовать пальцы ног. Кусать, сосать и даже облизывать. Было не просто щекотно, а странно, и она плакала и извивалась, но внезапно хватка ослабла, и ноги были резко разведены в стороны.

— Ах...

Как только образовался зазор, толстая талия вклинилась между бедер. Она вздрогнула и попыталась отползти назад, но мужчина схватил Жизель за талию одной рукой и потянул вниз. Конец тяжелого члена ткнулся в лоно, прикрытое лишь лоскутком ткани. В глазах потемнело.

Нет. Нет. Нет.

Жизель была в отчаянии, а мужчина был предельно расслаблен. Взяв в рот сосок, набухший от нежеланных ласк, и катая его, как леденец, он терся головкой члена о центр трусиков. Чья бы влага ни мочила сейчас ее белье, этого было достаточно, чтобы Жизель побелела от ужаса.

— Мм, мм!

Головка члена внезапно сдвинула трусики в сторону и проникла внутрь. Горячая плоть коснулась входа во влагалище. Она вздрогнула, но из-за тяжести, давящей на низ живота, не могла пошевелиться и была на грани того, чтобы в нее проникли.

Сквозь шум ливня послышался звук медленно катящихся колес. Резко открыв глаза, она увидела, как темная дорога за забором постепенно освещается.

Свет фар.

Такси.

Палисадник хорошо просматривался с дороги. Мужчине придется отказаться от «интересного». Но неизвестно, отпустит ли он Жизель полностью.

Лучше доверюсь своим ногам, чем этому дьяволу.

Чтобы притвориться, что ничего не было, и он, и Жизель должны встать, так что пока таксист отвлекает внимание, Жизель собиралась сбежать. Не обязательно далеко. Достаточно нажать на звонок, чтобы разбудить служанку и соседей. Он же не потащит женщину в пижаме и босиком, когда кто-то открыто смотрит.

Мужчина тоже услышал приближение такси, выплюнул сосок, который держал губами, и оглянулся на дорогу. Когда он снова повернулся к Жизель, дьявол улыбался.

Несмотря на то, что кто-то ехал, он не встал, а, наоборот, прижался к Жизель еще теснее, приблизил лицо так, что носы почти соприкасались, и, словно запирая ее взглядом, прошептал:

— В твоих глазах это такси выглядит как рыцарь, приехавший спасти леди из беды. А в моих — нет.

От безумия, сверкнувшего синим в его глазах, Жизель мгновенно застыла.

— Что ты скажешь этому человеку?

Мужчина кивнул в сторону дороги, словно указывая на такси, которое подъехало всего через два дома. Инстинктивно почувствовав, что сейчас нужно соврать, что она ничего не скажет, Жизель резко покачала головой.

— Всё в порядке. Можешь сказать. Можешь даже убежать.

Что он собирается сделать?..

— Тогда я закричу так, чтобы услышали все жители. Меня зовут Эдвин Экклстон, и я сейчас насилую ребенка, которого вырастил. Вот так. Как тебе?

Нет. Не мучай дядю.

Жизель яростно замотала головой. Мужчина, нахмурившись, словно ему это надоело, поднялся. Сила руки, зажимавшей ей рот с тех пор, как ее вытащили из окна, начала ослабевать. Даже когда рука полностью убралась, Жизель не издала ни звука.

— Вот так, ты хорошая собачка.

Мужчина, поправив одежду, поднял Жизель на ноги, и в этот момент такси остановилось перед домом.

— Вы вызывали такси?

— Да. Подождите минуту.

Он встал так, чтобы закрыть Жизель собой от таксиста, снял тренчкот и надел на полуголую Жизель. Застегнув все пуговицы, он потянул Жизель за запястье.

— Пошли.

Подавляя желание вырваться, Жизель послушно пошла босиком и села на заднее сиденье такси. Мужчина, втолкнув Жизель внутрь, закрыл дверь и назвал водителю пункт назначения.

— Уайтхилл в Каслтоне.

Глаза водителя и Жизель одновременно округлились. Пунктом назначения была гора в часе езды от Ричмонда. Водитель, которому неожиданно выпал шанс хорошо заработать, тут же просиял и поехал, но Жизель побледнела, вспомнив, что у дяди есть небольшой домик в Уайтхилле.

Он действительно собирается похитить меня и запереть?

Переживания, из-за которых она не могла уснуть в постели совсем недавно, вдруг показались смешными.

Что же теперь делать?

Если дядя в заложниках, Жизель ничего не остается, как делать то, что велит дьявол. Как бы она ни ломала голову, способа сбежать, не навредив ему, не находилось. Ей оставалось только ждать, когда дядя победит дьявола и придет в себя.

Что теперь будет со мной?

Отказавшись от побега и представив, что ее ждет, она подумала о том, как это выдержать, и тело задрожало.

— Холодно?

Сидящий рядом мужчина прижался к ней и обнял. Дрожь стала такой сильной, что ее невозможно было сдержать.

Дядя, пожалуйста, придите в себя.

Она посмотрела ему в глаза, надеясь, что ее мольба достигнет дяди за этими холодными голубыми глазами, но не выдержала безумия во взгляде и быстро отвернулась.

Затем она встретилась взглядом с таксистом.

Водитель такси то и дело поглядывал на пару в зеркало заднего вида. Разве могут не вызывать подозрений клиенты, промокшие до нитки? Возможно, он даже заметил, что Жизель босая.

Понял ли он, что это похищение?

В тот момент, когда она снова встретилась взглядом с водителем в зеркале, дьявол наклонился к Жизель, перекрывая ей обзор, и тихо прошептал так, чтобы слышала только она.

— Водитель подозревает. Хочешь выставить любимого дядю насильником?

— Нет...

— Веди себя как влюбленная на свидании. То, что ты хотела делать с дядей. Легко, правда?

Как это может быть легко? Жизель застыла, как фарфоровая кукла, а мужчина, словно показывая пример, прижался к ее губам, которые уже начали синеть, и целовал, пока они не покраснели. Оторвавшись, он сунул руку в разрез тренчкота, сминая грудь Жизель, и невозмутимо спросил:

— Как дела в университете в последнее время?

Он и так знал бы всё, если бы подслушивал ее разговоры с дядей в голове. Жизель механически отвечала на каждый его банальный вопрос, но на одном из них слова застряли в горле.

— Не скучала по мне?

Хотела убить.

Каждый день она остро точила это свое желание, но, столкнувшись лицом к лицу, от страха спрятала когти. Ведь он не просто сумасшедший. Но даже если бы Жизель сошла с ума и забыла страх, она не смогла бы расцарапать лицо дяди.

— Я спрашиваю, не скучала ли ты по мне.

Конечно, если он будет так постоянно царапать, когти невольно выпустятся. Жизель посмотрела прямо в глаза мужчине, которого всё время избегала, и четко ответила.

— Скучала, дядя.

Скучала по дяде. А не по тебе.

Она верила, что дьявол поймет истинный смысл слов Жизель. Его губы искривились, а затем накрыли губы Жизель. Он снова украл поцелуй. На этот раз не губами, а зубами. На нижней губе Жизель остался глубокий след от зубов.

* * *

По черной горной дороге под проливным дождем они двигались на ощупь, полагаясь только на свет фар. Водитель, который с момента въезда в горы постоянно тихо ругался, высадил их перед горным домиком и умчался, как стрела.

Может, он заранее связался со смотрителем, живущим в деревне у подножия горы? В окнах уединенного домика мерцал свет.

Мужчина перевернул коврик у входа, нашел под ним ключ, открыл дверь и втолкнул Жизель внутрь. Как только они вошли, их обдало теплом. Источником оранжевого света, который мерцал в окнах, был огромный камин, пылающий у одной из стен гостиной.

— Сюда.

Мужчина потащил Жизель в ванную. Она думала, что он хочет снять мокрую одежду и высушиться, но он поставил Жизель в ванну прямо в одежде, а сам, скинув только туфли, зашел следом и встал напротив.

Что он собирается делать?

Тревога нахлынула, и тело Жизель, начавшее дрожать, внезапно сжалось. Мужчина повернул кран, и сверху хлынула вода.

— Ах, холодно.

— А, прости.

Мужчина отрегулировал температуру воды и начал расстегивать пуговицы рубашки. Лицо Жизель, дрожавшей под теплой водой, побледнело.

— Не раздевайся.

Женщина, которая до сих пор послушно делала всё, что ей велели, вдруг начала сопротивляться. Но не отказывалась раздеваться сама, а просила не раздеваться его. Мужчина усмехнулся и отшвырнул рубашку.

— Хочешь, чтобы дядя замерз насмерть в мокрой одежде?

— Можешь раздеться там, где меня нет.

— Впервые видишь дядю голым?

Потому что не впервые, поэтому еще больше не хочу. Дядя тоже не хотел бы этого.

Мужчина проигнорировал Жизель и расстегнул ремень. Брюки упали в ванну.

Больше не могу терпеть.

Она попыталась выйти, но, разумеется, ее схватили. Стоять спиной к нему, глядя в стену — наверное, стоит радоваться, что он не развернул ее лицом к себе.

За спиной послышался звук снимаемого белья, а затем две руки внезапно появились и обхватили грудь Жизель. Кончики пальцев пошарили поверх одежды, словно что-то ища, и начали тереть выступающие места. Соски Жизель.

— Ах, мм, не трогай.

— Не торчали бы так провокационно, чтобы не путать.

Мужчина скользнул пальцами и ухватился за пуговицу тренчкота. Теперь он собирался раздеть Жизель.

— Не хочу. Не делай этого.

— Надо помыться.

— Я чистая.

— Одежда грязная.

Жизель, препиравшаяся с мужчиной, как ребенок, замерла. Только тогда она заметила, что вода, стекающая под ногами в слив, была мутной от грязи.

— Упал в реку.

— Что?..

Воспользовавшись тем, что Жизель замерла от удивления, мужчина расстегнул пуговицы пальто и стянул его с плеч. Тук. Слишком большое для Жизель пальто мгновенно соскользнуло и упало в ванну.

— Ах!

Сила, с которой он схватил ее за талию и развернул, была грубой. Настолько, что ноги поскользнулись. В момент, когда ее ноги оторвались от пола, мужчина пнул пальто. Тренчкот улетел в угол ванны, где лежала куча одежды.

Одновременно с этим Жизель, потеряв равновесие, начала падать назад. Испугавшись, она протянула руку и ухватилась за предплечье мужчины, который стоял перед ней совершенно голый.

С запозданием пришла мысль, что она не упала бы, даже если бы не схватилась. Ведь его руки обнимали Жизель за талию.

Это была поза, словно они замерли посреди вальса.

Воспоминание о вальсе вызвало внезапное отвращение. Что думал этот тип, глядя на Жизель, которая радовалась, что танцует вальс с дядей, как с возлюбленным? Наверняка смеялся?

Но еще неприятнее был пошлый взгляд, прилипший ниже шеи Жизель. Пижама была в том же состоянии, как когда мужчина раздел ее в палисаднике у дома, так что грудь была выставлена напоказ в распахнутом вороте.

Она рефлекторно запахнула пижаму, но это было бесполезно и дало обратный эффект. Ткань, уже насквозь промокшая под льющейся водой, прилипла к груди. Розовые соски просвечивали так откровенно, что это выглядело еще более развратно, чем если бы она была голой.

Словно в доказательство этого, она до мурашек отчетливо почувствовала, как часть тела мужчины, прижатая к низу живота Жизель, становится твердой.

Жизель поспешно восстановила равновесие и отступила назад. Зная, что уже поздно, она закрыла грудь руками, тщетно пытаясь отвлечь внимание похотливого маньяка от своего тела.

— Ка... Как ты упал в реку?

— Кто-то столкнул меня в воду.

— Кто?

— Жестоко, да?

Вместо ответа на вопрос мужчина нес какую-то чушь и сделал шаг вперед. Жизель попятилась, избегая его, и вздрогнула, почувствовав спиной холод. Она уже уперлась в стену в углу ванны.

Тем временем мужчина, который подходил к Жизель с жалобным видом промокшего щенка, в тот момент, когда она оказалась в тупике, превратился в зверя.

В его глазах сверкнуло желание проглотить Жизель целиком, и он облизнул нижнюю губу. От дикого вожделения, проступившего на благородном лице, у Жизель одновременно сжалось сердце и всё внутри между ног.

Дыхание, полное возбуждения, начало грубо обжигать ухо Жизель. Прежде чем мужчина укусил мочку уха Жизель, слова, которые он прошептал, прижавшись губами к уху, совершенно не вязались с голосом, похожим на рычание свирепого хищника.

— Теперь мне страшно заходить в воду одному. Побудь со мной.

Мне страшнее с тобой.

Тело Жизель, на которое опустились губы мужчины, задрожало как осиновый лист.

* * *

В ванной ничего особенного не случилось. Теперь прикосновения незнакомого мужчины к ее телу руками и губами дяди перестали быть чем-то странным. Просьба помыть тело дяди была куда более затруднительной.

То, о чем она беспокоилась всю дорогу, пока ее тащили в горный домик, случилось после того, как они вышли из ванной.

Жизель, сидевшая на ковре перед камином, завернутая только в полотенце на голое тело, пришла в ужас, увидев жестяную банку, которую мужчина достал из бумажного пакета на столе. Это были презервативы.

— Я не буду.

Мужчина, для которого воля Жизель не имела значения, даже не взглянул на нее, резким движением сбросил полотенце с бедер и начал надевать презерватив на всё еще эрегированный член.

Просто сбежать?

Хотя голова была повернута к камину, глаза смотрели на окно, в которое яростно бил дождь, но мужчина прочитал мысли Жизель и предупредил.

— Замерзнешь насмерть или тебя съедят дикие звери. Если Жизель умрет, дядя будет грустить, правда?

Тогда убежать в комнату?

— У меня есть мастер-ключ. Если забаррикадируешь дверь мебелью, я разобью окно и войду. Голыми руками. Дяде будет больно, да?

Мужчина словно отрезал языком лодыжки Жизель, лишая возможности бежать, а затем начал утешать тем же языком.

— Жизель, не нужно убегать. Я не собираюсь давить силой и делать это насильно.

Мужчина знал, почему Жизель смотрит на него волком.

— А, то, что было у дома? Я был не в себе от возбуждения, это на меня не похоже. Извини. Ты тоже извинись. Ведь есть и твоя вина в том, что ты меня возбудила.

Сумасшедший.

— В общем, тебе не интересно, как я займусь сексом с женщиной, которая говорит, что не будет?

Вовсе нет.

Она молчала, глядя только на камин, но негодяй, для которого, как и ожидалось, мнение Жизель не имело значения, продолжал болтать, что ему вздумается. Говорил вещи, от которых от возмущения сами собой открывались плотно сжатые губы.

— Я заставлю тебя раздвинуть ноги самой.

— С чего бы это?

— Потому что тебе страшно.

— Не видишь, что ноги сжаты именно от страха?

Жизель бросила на него взгляд, словно говоря: «Посмотри на мои крепко сжатые колени».

— Сейчас, может, и так. Могу поставить третью ногу Эдвина Экклстона на то, что как только ты раздвинешь их сама, ты будешь трясти бедрами, сходя с ума от удовольствия, как в прошлый раз. Смотри, я сделал очень большую ставку.

Как только она невольно вспомнила, о каком «прошлом разе» идет речь, сердце упало. Хотелось умереть от стыда. Жизель обхватила руками подтянутые к груди колени и спрятала между ними лицо.

— Почему? Тебе же нравилось.

— Теперь не хочу.

— Почему не хочешь?

Через просвет между коленями она увидела, как мужчина сел перед ней. Вскоре его лицо попало в поле зрения. От теплой и расслабленной улыбки сердце Жизель снова екнуло. Это была улыбка дяди, настолько знакомая, что могла бы стать его символом.

— Посмотри внимательно. Это же дядя, которого ты любишь.

Жизель крепко зажмурилась и помотала головой.

— Не хочу, потому что это дядя.

Ведь если дядя узнает, что они снова спали, ему будет больно.

— Ох... Эдвин, слышал? Теперь Жизель говорит, что ты ей не нравишься.

Неужели дядя наблюдает за всем этим? Она в испуге распахнула глаза. Знакомая улыбка дяди исчезла, и лишь искаженная усмешка дьявола топтала лицо любимого дяди.

— Шучу. Твой дядя крепко спит, не зная, что ребенок, которого он бережно растил, вот-вот переспит с врагом, которого он хочет убить. Сейчас мы только вдвоем.

Жизель, почувствовав облегчение, вздрогнула и сжалась, когда мужчина протянул к ней руку. Он убрал волосы, упавшие как занавес, за ухо Жизель, но она яростно мотнула головой и снова спрятала лицо.

— Красотка, тебе так неловко перед дядей, что не можешь спать с его телом? Жаль, но у меня нет своего тела. Ну, будь оно у меня, ты бы никогда не переспала со мной.

Мужчина усмехнулся.

— Мне тоже не нравится заниматься этим, одалживая тело этого неудачника. Но что поделать, раз я тут заперт. Надо жить, как получается.

Так почему бы тебе просто не сдохнуть?

— Зато дядя никогда не узнает о том, что мы делали сегодня ночью. Это будет только наше воспоминание.

— С чего бы мне создавать с тобой воспоминания? Не смей делать меня соучастницей.

Ты, чудовище. Последние слова она не смогла произнести и закрыла рот. Лицо мужчины, которое она видела между коленями, холодно застыло.

Мужчина бесцеремонно гладил ее кожу, на которой не проходили мурашки, даже когда холод отступил, но Жизель не могла его оттолкнуть, лишь затаила дыхание и осторожно спросила:

— Ты любишь меня?

— Да, как ни жаль это признавать.

Мужчина неожиданно легко признался. Она думала, что из-за уязвленной гордости он будет отрицать, скажет, что слова о любви были ошибкой, совершенной в порыве возбуждения.

Конечно, Жизель отрицает это. Какая это к черту любовь? Но пока что, если даже фальшивая любовь может стать спасательным кругом, нужно было за нее ухватиться.

— Если будешь так поступать с любимой женщиной, она будет только больше тебя ненавидеть. Хочешь, чтобы я тебя ненавидела? Не хочешь, чтобы тебя любили?

Лицо мужчины исказилось. Это была та странная улыбка, похожая на плач.

— Значит, если я буду делать только то, что тебе нравится, ты полюбишь меня?

— Кто бы не полюбил красивого мужчину с хорошими манерами?

— И ради того, чтобы избежать нынешнего кризиса, ты готова на любую ложь?

— Это не ложь...

— Допустим, это правда. И что с того, что мы будем любить друг друга? Эдвин Экклстон тебя не любит.

От одной жестокой истины сердце заболело, словно его искромсали ножом. Казалось, стоит открыть рот, и хлынет алая кровь, поэтому Жизель молчала.

— Ты так и умрешь, цепляясь за мужчину, которого не можешь получить. А я тогда кто? Я отказываюсь быть еще более жалким.

— ...

— Конец этой неправильной любви — только смерть.

— Ты убьешь меня?..

— А, вот почему ты дрожала. Боялась, что я убью тебя в этом безлюдном месте? Я не убиваю людей. Своими руками.

Добавленное уточнение было странным, поэтому словам мужчины совсем не верилось.

— Ну что? Теперь успокоилась, может, займемся чем-нибудь приятным?

— Ни капли не успокоилась. И я сказала, что не буду.

Она еще плотнее сжала колени, по которым он постукивал, прося раздвинуть. Непонятно, почему он, притащив ее сюда, решил сдержать слово не брать силой, но мужчина не пытался раздвинуть ноги Жизель руками. Наоборот, он погладил Жизель, улыбаясь так, словно ее сопротивление казалось ему милым.

— Жизель, тебе не интересно, как я появился?

Дядя говорил только, что личность врага появилась, когда он был в лагере для военнопленных, но подробно не рассказывал.

— На самом деле я — проявление подавленных желаний дяди.

Он говорил то же самое, что и в диссертации, которую я читала. Естественно, это заинтересовало.

— Каких желаний?

— Аморального сексуального влечения к ребенку, которого он вырастил.

Это были слова, которых Жизель так ждала. Сердце забилось.

— Понимаешь, о чем я?

— Хочешь сказать, дядя на самом деле хочет переспать со мной?

— Ты и правда умная, раз поступила первой. Понимаешь ведь, что из-за статуса герцога он не может этого признать.

— Так вот в чем дело?..

— Да. Ты ведь хотела помочь дяде?

— Верно.

— Прежде чем подавленное сексуальное желание снова прорвется вот таким образом...

Мужчина указал на себя, говоря «вот таким образом».

— Если ты поможешь ему разрядиться, я не появлюсь. Тогда твоему дяде больше не придется жить взаперти.

— Действительно.

— Поэтому раздвигай...

— Но знаешь.

— Что?

— Я слушаю только моего дядю.

Кого ты пытаешься обмануть? Я выгляжу наивной? Я попалась, когда не знала, но теперь, зная, ни за что не попадусь.

Поняв, что ее послушные кивки и согласие были лишь игрой, мужчина уставился на Жизель с удивлением, словно человек, которому кролик, казавшийся смирным, откусил кусок плоти. Неужели я всё еще кажусь наивной?

— Я тоже твой дядя. Сексуальное желание. Это инстинкт, выгравированный в крови Экклстонов.

Тип снова попытался соблазнить Жизель. Смея оскорблять дядю, называя его кобелем из рода Экклстонов.

— Ты не дядя. Ты паразит, присосавшийся к дяде.

На этот раз мужчина выглядел как человек, которому кролик откусил пальцы. Он стиснул зубы со страшным выражением лица. Она затаила дыхание, боясь, что он ударит ее, но мужчина продолжал действовать лишь языком.

— Мисс Пиявка, это вы о себе?

Больно. Больнее, чем от удара рукой.

Глаза Жизель, смотревшие на дьявола, налились кровью, мгновенно покрывшись красной сеткой. Внутри багровый гнев подступал к горлу. Она с трудом подавила его, но...

— Пиявка, которая не знает своего места и благодарности, позарилась на место жены благодетеля, который ее вырастил, и была отвергнута.

Когда укололи в самое больное место, она потеряла контроль.

— Может, тебе самому стоит узнать свое место? Ты даже не пиявка. У тебя даже тела нет. Эй. Ты вообще жив? Нет, ты вообще существуешь?

Жизель вернула мужчине слова, которые он когда-то выкрикивал в приступе безумия. Заострив их так, чтобы вонзить поглубже.

— Пиявку или паразита можно хотя бы в руки взять. А ты?

— …

— Психическая болезнь, требующая срочного лечения? Нет. Ты даже не болезнь. Как ты и сказал, всего лишь последствие пыток.

Жизель, скалясь, словно собираясь загрызть дьявола, который холодно смотрел на нее, четко выговаривала каждое слово с нажимом.

— Симптом.

— ...

— Как зуд, который исчезает, если почесать. Ты всего лишь ничтожное состояние, которое побеспокоит немного, а потом забудется навсегда.

Пока Жизель хлестала словами, лицо мужчины оставалось каменным, но потом он облизнул пересохшие губы и начал смеяться. Поскольку это была насмешка, она подумала, что удара не было, но мужчина внезапно показал, что атака достигла цели.

— Мм...

В конце концов, он прикоснулся к Жизель.

Одной рукой он схватил обе щеки и задрал ее голову к себе. Лицо приблизилось настолько, что чувствовалось его горячее дыхание. Мужчина опустил глаза и посмотрел на Жизель сверху вниз, словно властвуя. Подавляющий взгляд мгновенно пригвоздил Жизель.

— Верно. Я не твой дядя.

Глаза Жизель, которые до этого не уступали и смотрели в упор, начали дрожать. Потому что мужчина внезапно начал бегло говорить на языке Констанца.

— Знаешь, кто я?

Из-за специфического жесткого акцента язык, и без того звучащий грубо, проходя через язык дьявола, стал непреодолимо жестоким.

— Кто ты?..

Растерянная Жизель тоже спросила на языке Констанца.

— Лоренц фон Айзенхардт.

Жизель не смогла усмехнуться над именем, которое мужчина произнес с самодовольством. Потому что это имя действительно было знаменитым.

Лицо дяди наложилось на лицо вражеского офицера, которое она когда-то видела в газете. Мужчина с насмешкой посмотрел сверху вниз на Жизель, которая, широко раскрыв глаза, не могла оторвать от него взгляда и лишь часто моргала, и искривил губы.

— Ты тоже слышала о моей дурной славе.

Если бы она не слышала, она не была бы жительницей Мерсии.

Стальной Грифон или Бледный Ворон. Герой вражеской армии, который за один месяц сбил сто истребителей нашей армии и унес бесчисленное количество жизней. Имя, от которого любой гражданин Мерсии содрогался от страха и ненависти, и которое было объектом зависти среди мальчишек, чьи пустые головы были заполнены гормонами вместо мозгов.

Лоренц фон Айзенхардт.

Этот тип — тот самый человек?

— Не верится?

Жизель кивнула и пробормотала:

— Я слышала, что он умер...

— Знаешь, как я умер?

— Наша армия его убила...

— Как думаешь, кто руководил этой операцией по ликвидации?

Неужели.

— Дядя?..

— Как и ожидалось, лучшая ученица не ошибается.

Дядя был «Палачом»?

Если у Констанца был Стальной Грифон, у Мерсии был Палач. Командир отряда убийц без лица и имени, ставший легендой, действуя в тени во время прошлой войны.

— Да, я — душа солдата, которого убил твой дядя. Если бы мы сражались лицом к лицу на поле боя и я проиграл, я бы признал поражение как мужчина, но убить меня подлой уловкой? Эдвин Экклстон, пока я не проучу эту трусливую крысу, я ни за что не уйду. Теперь понимаешь, как душа врага прицепилась к твоему дяде?

Какое там понимание. Я даже еще не до конца осознала услышанное. Мужчина насмехался над сбитой с толку Жизель.

— Дядя никогда такого не говорил? Послушная и глупая собачка, которая слушает только дядю, сейчас в своей маленькой, если не сказать убогой головке думает именно об этом?

Действительно, среди множества фраз, перепутанных в голове, была и такая мысль.

— Почему этот ублюдок не сказал? «Жизель, я расплатился твоим телом за грех убийства человека». Так он сказать не может.

Округлые глаза Жизель стали свирепыми.

— Если отомстил, почему не проваливаешь?

— Потому что еще не закончил. Не интересно, каков будет финал моей мести?

— Что ты еще собираешься сделать?..

— Очевидное. В конце я вернусь на свою родину. Для меня это возвращение, но для великого майора Экклстона из Мерсии это будет предательством.

Как только лицо Жизель мгновенно побелело, уголки губ дьявола еще глубже врезались в щеки.

— А, еще рано пугаться. Самое страшное впереди. Если это случится, ты больше никогда не увидишь своего дядю.

Нет.

— До самой смерти. Никогда.

Ни за что.

— Не хочешь этого?

Жизель кивнула.

— Тогда, чтобы он не ушел, крепко держи член дяди своей вагиной. Поняла?

На этот раз она тупо покачала головой. Гладкий лоб мужчины, демонстрировавшего высокомерное спокойствие, резко нахмурился. Это был момент, когда все перевернулось.

— Ты умеешь управлять самолетом?

В одном исследовании случая диссоциативного расстройства личности одна из личностей пациента утверждала, что она выдающийся математик, но не могла правильно выполнить деление трехзначных чисел. Потому что сам пациент никогда не ходил в школу.

Дядя никогда не учился управлять самолетом. Жизель в этом уверена, потому что это было из-за нее.

Если этот тип знает, как управлять самолетом, она поверит, что в него действительно вселился Лоренц фон Айзенхардт, но если нет — это просто жалкое хвастовство, странная химическая реакция в мозгу.

— Хочешь доказательств? С удовольствием. Покажу, как только закончится дождь. Но я больше не вернусь.

— Нет, нет. Не надо показывать. Вместо этого ответь только на одно, и я поверю и пересплю с тобой.

Мужчина сузил глаза, словно ему не понравилось снисходительное выражение, будто она делает одолжение, но вскоре кивнул, глядя на Жизель сверху вниз, словно это он великодушно предоставляет ей возможность спросить.

— Спрашивай что угодно.

— Тогда скажи, почему модель двести девять компании «Штальшмидт» из Констанца, побившая тогда мировой рекорд скорости, так и не была введена в бой во время инцидента в Шванхо?

Правильный ответ: потому что, хотя его и разрабатывали как истребитель, система охлаждения двигателя заняла почти всё пространство крыльев, так что не удалось установить пулеметы или пушки.

Мужчины — болтливые существа, стоит только появиться возможности, они начинают чесать языками, хвастаясь знаниями и соревнуясь. Что уж говорить о военной части, где собраны одни мужчины. Уши вяли всё время, кроме часов сна.

От того, как выбрать место для закладки мин с максимальным уроном, до того, как получить скипидар из сосны. Одно из бесполезных обрывочных знаний, которые она нахваталась, живя в военной части вслед за дядей, наконец-то пригодилось.

Дядя, офицер сухопутных войск Мерсии, вряд ли знает позорную историю провала разработки истребителя частной компанией вражеской страны. Но человек из Констанца, да к тому же ас ВВС, который был ровесником дяди и в то время уже служил, должен это знать.

Дядя, видимо, действительно не знает.

— ...

Судя по тому, что этот тип не знает.

Глядя в лицо, которое по мере затягивания молчания не могло скрыть признаков поражения, Жизель мысленно послала запоздалую благодарность какому-то пилоту ВВС, чье имя она уже забыла, который болтал, лежа на койке в полевом госпитале.

— Значит, вы не барон Лоренц фон Айзенхардт, мистер Мошенник?

Жизель наклонила голову настолько, насколько позволяла грубая рука, державшая ее, и часто захлопала широко открытыми глазами. Это был невинный жест, хотя она знала, что это будет выглядеть раздражающе.

Мырг.

Мырг.

Мырг.

Даже когда она медленно моргнула в третий раз, реакции мужчины не последовало. Он лишь смотрел на Жизель холодным взглядом.

Губы пересыхают. Облизывать нельзя. Если покажешь, что нервничаешь — проиграешь в битве характеров. Жизель изо всех сил сфокусировала взгляд, который всё время порывался сбежать в угол, на пронзительном взгляде мужчины.

Пф.

Тот, кто первым отведет взгляд — проигравший, это неписаное правило битвы. Мужчина усмехнулся и закатил глаза, словно говоря, что эта козявка ведет себя довольно раздражающе. Он облизнул пересохшую нижнюю губу, прикусил ее и снова усмехнулся.

Это была вся реакция проигравшего.

Когда Жизель оскорбила его, сказав, что он даже не паразит, всё, что сделал этот тип, не совладав с гневом — это схватил ее за лицо. С тех пор он пытался подавить дух Жизель только словами.

Безосновательное предчувствие, что он не будет вести себя более жестоко, оправдалось. Странная интуиция, что он, злясь из-за того, что не может сломить Жизель, в то же время наслаждается этой перепалкой, тоже может оказаться верной. Получив уверенность в своей безопасности, Жизель перестала бояться.

— Эй, мистер Мошенник. А есть что-нибудь, что вы умеете делать сами, без способностей дяди? Нет же?

Улыбка снова начала исчезать с лица мужчины, но Жизель не замолчала.

— Как бы хитро ты ни крутил мозгами, это мозги дяди. Тело, которым ты пытаешься переспать со мной — тоже дядино. У тебя нет ничего своего. Безбилетник, который без спроса пользуется всем чужим, должен быть благодарен, мм...

Рука, которая на мгновение ослабла, с силой сжала щеки Жизель. Сквозь стиснутые зубы, обнажившиеся в вымученной улыбке мужчины, снова прорвался язык Мерсии.

— У меня есть моя собственная способность, которой нет у твоего дяди.

— Какая?

— Способность убивать людей языком.

Добавление о том, что он не убивает своими руками, прозвучало многозначительно не просто так.

— Стальной Грифон или кусок металлолома — это на самом деле не имеет значения. С оружием кто не сможет убить?

Мужчина сказал, что только словами довел двух человек до самоубийства. Одного надзирателя в лагере для военнопленных и одного профессора.

— О профессоре ты тоже, наверное, знаешь.

— Профессор Флетчер?..

И не только. Если считать тех, кто погиб в перестрелке, которую он спровоцировал в лагере, то на данный момент его языком было уничтожено всего семь жизней.

Вот этим красным языком, который сейчас медленно облизывает нижнюю губу перед глазами Жизель. Взгляд, мгновенно превратившийся во взгляд хищника, придавил Жизель. По коже пробежал мороз.

— Жизель Бишоп, ты тоже хочешь покончить с собой?

— Что?..

Жизель, ошеломленно глядя на мужчину, который был предельно серьезен, вдруг прыснула со смеху.

— Где это видано, чтобы человек кончал с собой из-за пары слов? Твоя ложь становится всё небрежнее. Из всего хвастовства, что ты наплел до сих пор, это самое неправдоподобное. Двойка. Переписывай свой роман.

В этот момент у Жизель закралось подозрение, что этот тип, хоть и притворяется взрослым, используя тело дяди, на самом деле обладает личностью подростка. Он говорил вещи, которые свойственны мальчишкам, пропитанным тщеславием, так что вел себя как подросток.

— Надеюсь, в день, когда ты покончишь с собой, ты вспомнишь этот момент сегодня и признаешь свою глупость.

— Когда ты повзрослеешь, тебе придется умолять, чтобы я забыла твое сегодняшнее постыдное хвастовство. Если такой день вообще настанет.

Глаза мужчины сузились, и он начал пристально смотреть на Жизель. Взгляд, которым смотрят не на человека, а на стену. Судя по опыту словесных баталий с самыми разными незрелыми личностями в школе-интернате, он сейчас потерял дар речи.

Жизель, как обычно в таких случаях, уставилась на противника снизу вверх взглядом, призывающим продолжать, если есть что сказать. Мужчина усмехнулся, а затем...

— Что за черт?

Он отпустил лицо Жизель.

Отказался от идеи заставить меня раздвинуть ноги?

Он даже встал и отошел. Диван просел, когда мужчина плюхнулся на него. Этот звук был похож на вздох. Видимо, у него разболелась голова, потому что он прислонил лоб к кончикам пальцев и закрыл глаза.

Любой бы сказал, что это вид проигравшего.

Я правда выиграла?

— Хватит. Иди наверх в спальню и спи.

Выиграла. Я думала, что нет способа победить этого дьявола, а оказывается, словами можно.

Хоть это был всего лишь язык, а не кулак, тот факт, что она колотила его до тех пор, пока он не потерял волю к борьбе, вызывал непередаваемое возбуждение. Этого было далеко не достаточно, чтобы отплатить за всё, что он с ней сделал, но даже от этого заложенное внутри чувство облегчилось, как когда вдыхаешь с мятной конфетой во рту.

— Это?

В момент, когда Жизель проворно вскочила, мужчина открыл глаза и демонстративно щелкнул по все еще напряженно стоящему члену.

— Я не обязан спускать это с тобой.

Восторг победы закончился на этом. Одной фразой дьявола победитель и проигравший поменялись местами.

Мужчина достал листок из бумажного пакета на столе и поднял трубку телефона. Не взглянув на Жизель, он без колебаний начал набирать номер. Очевидно, это был номер проститутки.

Не хочу, чтобы этот дьявол играл со мной, но другая женщина еще хуже.

Потеряв рассудок, Жизель не нашла времени встать и бросилась к мужчине, практически ползя на коленях. В процессе полотенце, обернутое вокруг тела, развязалось, и она оказалась голой, но не стала прикрываться. Всё равно пришлось бы раздеться.

Жизель вцепилась в руку, набиравшую номер, и поспешно прижала ее к своей груди, тем самым вложив себя в руки дьявола.

— Спусти с меня.

В итоге всё вышло так, как сказал тот мужчина: она сама раздвинет ноги от страха. С трудом проглотив отвращение к себе, от которого горели глаза, она дрожащим голосом попросила:

— Только это секрет от дяди.

— Если будешь делать, как я скажу.

Едва она неохотно кивнула, как последовал первый приказ.

— Раздвигай.

Лицо, которое всё это время выражало упрямство, стало плаксивым. Когда она опустилась на колени у его ног и начала раздвигать свои дорогие ноги, лицо женщины окрасилось в цвет, более густой и стыдливый, чем плоть между ее ног. От этого возбуждающего зрелища низ живота напрягся, но в то же время чувство пресыщения во многих смыслах было не слишком приятным.

Времени на прохлаждение нет, а я трачу драгоценное время на то, чтобы уговаривать, утешать и угрожать этой женщине. Он был недоволен тем, что не мог понять.

— Только это секрет от дяди.

Услышав это, я почувствовал, что глупая трата времени всё же стоила того. Сделать соучастницей куда интереснее, чем давить силой и насиловать.

Однако этот метод был до тошноты скучным. Женщина, чья слабость — «дядя», а катализатор — ревность. Если задеть и то, и другое, она деградирует до самой легкой женщины в мире.

Как известно, исследователь, проложив один путь, обращает взор на новый. Потому что на уже протоптанной дороге дух первооткрывателя не кипит.

Я знал слова, которые заставят эту женщину безоговорочно раздвинуть ноги, но хотел найти более необычный способ. Но ничто не сработало, и в итоге пришлось использовать этот надоевший прием, так что, хоть я и выиграл, чувствовал себя проигравшим.

Но играть с этим телом можно и по-новому.

Мужчина облизнулся, оглядывая розовую слизистую между белых бедер. Женщина отвернулась, не выдержав пронзительного взгляда, словно вспарывающего плоть. Она неловко выставила свое лоно и ждала только, когда мужчина придет и возьмет ее.

Так легко не будет.

— Помастурбируй.

Женщина сильно нахмурилась и резко повернула голову, глядя на него так, словно хотела сжевать.

— Если кончишь один раз, я дам тебе переспать с дядей, которого ты так любишь.

Несмотря на то, что он протянул ей морковку, рука женщины не двигалась. Она попыталась избежать сложного задания, спросив, нельзя ли ему самому двигаться сверху. Это означало, что пора браться за кнут.

— Мне позвать профессионалку, чтобы показала пример?

Только когда я снова поднял положенную трубку, ее рука скользнула между ног. Поколебавшись, она тяжело вздохнула и снова с жалобным видом попросила:

— Не показывай дяде.

С лицом, готовым вот-вот заплакать, если ее тронуть, женщина неохотно раздвинула золотистые волосы на лобке и начала на ощупь что-то искать. В момент, когда рука коснулась определенного места, она замерла так, что даже мужчина заметил. Нашла эрогенную зону, где нервные окончания плотно сгруппированы в бугорке меньше зернышка граната.

Пальцы двигались нерешительно, но точно. Сдвигая припухшую плоть вокруг, она терла клитор складками кожи.

— Хорошо делаешь, как я и учил. Как и ожидалось от лучшей ученицы.

Она поморщилась и стиснула зубы, словно слышать это было ужасно. Лицо выражало желание либо умереть, либо убить. В момент насмешки мужчины рука замедлилась, но не остановилась. Если кончу один раз, это унижение закончится. Женщина знала, что чем быстрее закончит, тем лучше для нее.

Женщина начала тереть бугорок всё быстрее и закрыла руками лицо, ставшее краснее, чем лоно. Эта тщетная попытка выглядела так, будто она — страус, прячущий голову в песок и выставляющий тело перед хищником. Это вызвало смех.

Мужчина поднялся. Когда он сел на пол перед ней, она широко раскрыла глаза между пальцами и насторожилась.

— У женщин, если лицо красивое, здесь тоже красиво? Как у тебя.

Когда ненавистный мужчина заглядывает в ее постыдное место глазами любимого мужчины и произносит пошлый комплимент, женщина снова делает плаксивое лицо и крепко зажмуривается. Движения рук ускоряются.

Хоть она и делала это неохотно, видимо, чувствовала что-то, потому что соски, которых даже не касались, отвердели. Цвет был очень аппетитным. Форма тоже была удобной для сосания. Хотелось тут же взять в рот, но я сдержался и отвел взгляд.

Опустив взгляд ниже, он увидел две налитые кровью пухлые губы, приветствующие его. Вход во влагалище ритмично сжимался и разжимался в такт движениям клитора. Словно прося скорее войти.

Я тоже хочу войти.

Головка члена, прекрасно знающая, как возбуждающе чувствовать, когда то место кусает и сжимает ее, назойливо истекала смазкой в презервативе.

Почему так долго?

Когда начало казаться, что она слишком медлительная и я зря это затеял...

— Ах...

Женщина запрокинула голову и напряглась. Пальцы ног, упиравшиеся в ковер, поджались. Наконец-то кончает.

Ха, вот лиса.

Это была лишь симуляция.

Ничто так не портит спектакль, как внезапно вмешавшийся зритель. Мужчина сунул средний палец во влагалище женщины. Женщина, которая была в самом разгаре «оргазма», широко распахнула глаза и отпрянула бедрами назад.

Мужчина схватил одну лодыжку женщины, пытавшейся сбежать, и закинул себе на плечо. Так, чтобы она не могла ни вырваться, ни сжать ноги.

— Ах, нет. Что ты делаешь?

— Снаружи трудно отличить, кончаешь ты на самом деле или притворяешься.

— Кончила. Уже кончила. Всё закончилось.

— Нет, ты не кончила. Ты притворилась.

Стенки влагалища сжимали его палец, но не пульсировали. Видимо, признает нарушение правил только если ткнуть носом в доказательство. Убрав руку, накрывавшую лобок, он раздвинул плоть и обнажил клитор. Выступающий бугорок, как он и ожидал, не пульсировал.

— Сжимать дырочку ты можешь по своей воле, а вот это, видимо, нет. Мисс Бишоп, физиология секса — двойка. Пересдача мастурбации.

Женщина посмотрела на него с обидой, отбила его руку и снова начала тереть ту часть своего тела, которая не подыграла ей в спектакле. На этот раз, глубоко в животе сжимая один палец мужчины.

Шлеп.

— Ах...

Сжимая два.

— Н-не двигайся.

— Я помогаю тебе. Ты же хочешь быстрее кончить.

Больше не в силах сказать «не хочу», она закусила губу. Когда зубы отпустили, он увидел, как к побелевшей середине губы приливает кровь, и снова потекли слюнки.

— Мм...

Схватив одной рукой маленький подбородок, он накрыл ее рот своим. Мягкая и пухлая нижняя губа смялась под кончиком его языка.

— А!

Отпустив подбородок, он потянул за лодыжку на плече. Женщину потащило к нему, и она, потеряв равновесие, упала на спину. Оказавшись лежащей на ковре, женщина, когда он склонил голову между ее бедер, оставила попытки встать и закрыла лицо руками, которыми опиралась об пол.

Мужчина, наблюдая за непристойным дуэтом своих тонких пальцев, рисующих круги, и толстых пальцев, входящих и выходящих в том же ритме под ними, прижался губами к розовой слизистой, которая всё больше мокла между мужскими и женскими пальцами. Женщина вздрогнула всем телом и сбилась с ритма.

— Теперь, когда я смотрю на твои губы без помады, мне вспоминаются губы у тебя между ног, и кровь приливает ниже пояса. Цвет-то одинаковый. Хотя на ощупь эти намного лучше.

— Ах...

Он длинно лизнул языком одну из половых губ, похожую на лепесток распустившейся бледно-розовой розы. В отличие от гладких и упругих губ на лице, нежная плоть мягко поддалась.

Лицо женщины исказилось. Когда он взял половую губу в рот и пососал, как настоящую губу, она сильно поморщилась. Внешне она вела себя так, будто ей противно, но внутри дрожала каждый раз, когда он двигал языком, словно сходя с ума от удовольствия.

Вдруг он вспомнил, что еще не пробовал. Если сделать это, женщина будет лить слезы, говоря, что не хочет, и одновременно истекать смазкой от удовольствия.

Мужчина быстро задвигал пальцем, который был внутри лона. Так, что смазка брызгала наружу. Когда он начал грубо тереть плоть, плотно заполнившую влагалище, двумя кончиками пальцев, женщина закрыла рот рукой, которой до этого закрывала лицо. Она больше не могла сдерживать стоны.

— А, ах...

Как только он довел ее до того состояния, когда она потеряла рассудок настолько, что не могла даже закрыть рот, и взгляд расфокусировался, мужчина вынул руку. Прежде чем раскрытый вход успел сомкнуться, туда вонзилось кое-что другое.

Как только палец вышел, обмякшее тело женщины напряглось. Затуманенные глаза внезапно сфокусировались и посмотрели вниз.

— Постой. Что ты сейч...

Как только женщина увидела, что толстый кусок плоти, пробирающийся в ее влагалище — это язык, она побледнела и начала кричать.

— Нет. Нет! Не делай этого!

Сколько ни сжимай ноги, с головой, застрявшей между ними, ничего не поделаешь. Женщина, забыв, что это унижение закончится только тогда, когда она быстро достигнет оргазма, изо всех сил пыталась оттолкнуть его голову руками, которые должна была использовать для стимуляции себя. Разумеется, это не сработало.

— Ах!

Она попыталась приподняться, чтобы сбежать, но он схватил ее за талию и потянул, не давая пошевелиться. Рот плотно прижался ко входу. Мужчина, как при глубоком поцелуе, глубоко просунул язык в лоно женщины и грубо пошарил по нежной плоти.

— А, ых, хаа...

Чем грубее становился звук, издаваемый мягкой плотью, тем сильнее дрожал голос женщины. Когда он начал катать вместо нее клитор, который она забросила, стоны стали прерывистыми, а в конце концов перешли в задыхающиеся хрипы.

Стенки влагалища, обхватившие язык, судорожно сжались. Снаружи лоно тоже пульсировало, как сердце. Пришло время.

Две ноги, которые беспомощно скребли ковер и дергались, обмякли. Женщина глубоко вдохнула и приподняла бедра. Она всем телом принимала приближающийся оргазм.

Размазывая обильно текущую смазку, намочившую всё лоно, по клитору, он яростно тер его кончиком большого пальца до пены. Одновременно с этим мужчина напряг кончик языка, находящийся внутри, и грубо поскреб по верхней стенке влагалища.

— Хаа...

Звук, похожий на плач кошки в течке, тянулся тонко, а затем резко оборвался, и женщина задрожала всем телом. Это был оргазм.

— Хнык...

Вслед за этим женщина, хватая ртом воздух, разрыдалась и выбросила смазку. И в конце концов даже описалась.

Пшш.

Из уретры, похожей на игольное ушко, тонкая струя ударила в лицо мужчине. Женщина, доказывающая своим телом, что слухи среди мужчин о том, что женщины тоже писаются от возбуждения — не выдумка.

— Хаа, хаа...

Мужчина поднял взгляд над холмиком, где золотистые волосы слиплись от влаги. Сквозь груди, сильно колышущиеся от тяжелого дыхания, было видно лицо, полностью опьяненное удовольствием. Потерявшая рассудок женщина, казалось, даже не знала, что только что совершила нечто ужасное с драгоценным лицом дяди.

— Сегодня сильно мокро.

К сожалению, женщина была догадливой. Как только она встретилась взглядом с поднявшимся мужчиной, она побелела. Она поняла, откуда взялась вода, капающая с лица дяди.

Когда он демонстративно слизнул языком каплю, стекшую к уголку губ, женщина с отвращением приподнялась. Подняв с пола полотенце и вытирая лицо его, нет, своего драгоценного дяди, она смотрела на него глазами, полными смертельного сожаления, ведя себя как ребенок, который боится, что его проступок раскроют, и пытается скрыть его. Почему, ведь в этом поступке не было ничего милого.

— Мм...

Он накрыл ее губы своими, выхватил полотенце из рук женщины и отбросил его. Обняв женщину, которая вдруг начала сопротивляться поцелую, так, словно хотел раздавить ее, он уложил ее на небрежно расстеленное полотенце.

Стоило губам на мгновение разомкнуться, как она попыталась перевернуться на живот. Мужчина силой перевернул женщину, пытавшуюся использовать очевидную уловку, на спину, и, как только они оказались лицом к лицу, развел ее бедра и вонзил кончик члена во влагалище.

Член легко скользнул в отверстие, которое было настолько мокрым, что казалось, стоит его раскрыть, и оттуда потечет. Хлюп-хлюп. Каждый раз, когда он толкался, словно пробивая узкий проход, уже раздавались откровенные хлюпающие звуки.

— Смотри внимательно. Дядя входит в тебя.

Женщина, издав плачущий звук, крепко зажмурилась и даже закрыла уши. Тщетно. Она не могла не чувствовать, чей этот огромный кол из плоти, раздвигающий стенки ее влагалища и вонзающийся в нутро. Словно предлагая прочувствовать это хорошенько, мужчина медленно вводил член и вдруг замер.

— Ах...

Рот, искривленный в насмешке над женщиной, приоткрылся, и вырвался стон, похожий на восхищение. От давления, словно засасывающего член, дрожь пробежала по позвоночнику, и по коже пошли мурашки.

— Да, вот это настоящий оргазм.

Сразу после оргазма всё лоно судорожно сжималось и пульсировало. С членом, зажатым посередине. Это было всё равно, что надеть на пенис мягкий пупырчатый мешочек из плоти и яростно трясти его рукой. Казалось, он вот-вот кончит.

— Ыы, не надо...

Внутри она сходила с ума, пытаясь выдоить сперму, а снаружи дрожала, говоря «не надо». Забавно. Контраст между невинным лицом и зрелым телом был чертовски возбуждающим.

Мужчина сжал две круглые груди. Мягкая плоть плотно прильнула к ладоням. Когда он сжал их, они послушно сплющились и вылезли между пальцами. Он никогда не держал в руках тесто, но, наверное, это похожее ощущение? Пока он мял и катал белые комки, соски начали колоть ладони.

— Ах, н-не делай этого.

Когда он сжал и покрутил выступающие розовые вершинки, женщина отчаянно попыталась убрать его руки. При этом сжимая и крутя член мужчины своим лоном.

Решила выжать всё до последней капли.

Хотя он перестал двигаться внутри, он был на грани. К сожалению, пришлось убрать руки с груди.

— Держать такую возбуждающую женщину, как ты, на расстоянии члена и не трахнуть — Эдвин Экклстон действительно зажравшийся ублюдок. Не так ли?

— Хнык, дядя... Простите...

Женщина всхлипнула, закрыв лицо и грудь руками.

— За что ты извиняешься? Извиняться должен твой дядя перед тобой.

Разве должна извиняться та, кто встретила не того опекуна и была поймана странным монстром? Впрочем, эта сука, преданная до слепоты, вряд ли способна так мыслить.

— Эй, как тебе?

Он притворился, что спрашивает кого-то в голове, и женщина широко раскрыла глаза, пристально глядя на него из-за рук.

— Дядя говорит, ему приятно. Так что и ты наслаждайся.

Когда лицо женщины побелело, он ухмыльнулся.

— Шучу.

Но это не было неправдой.

— Хочешь, открою один секрет?

Мужчина прижался губами к уху, которое женщина не успела закрыть из-за нехватки рук, и влил туда очень сладкий яд.

— Ты думаешь, это я трахал тебя в тот день в твоей постели в «Магнолия Террас» и кончил в тебя?

Глаза женщины, снова крепко зажмуренные, распахнулись. Клюнула.

— Это сделал твой дядя. Я вернул ему тело, но он не остановился. Говорил, что не знал, что секс — это так хорошо.

Словно воспроизводя тот момент, он качнул бедрами.

— А, а, ах!

— Вот так он терся членом внутри тебя, а в момент оргазма даже не вынул и кончил внутрь. Сказал, что ему настолько понравилось.

— Дядя правда это сделал?..

Он врал как дышал, но это была правда. Правда в том, что он опустил тот факт, что это были мысли того человека, который не знал, что это Жизель.

— И при этом ты ему не интересна как женщина? Наглая ложь.

Глаза в тени задрожали. Непонятно, действительно ли женщина поколебалась от его слов, или снова притворяется, чтобы насмехаться.

Что ж, как бы то ни было, он использовал яд. Отравится она или благополучно пропустит это мимо — удел той женщины.

— Помочь тебе, чтобы герцог признал тебя женщиной?

— Как?..

— Если он пару раз пройдёт через ситуацию, когда будет безумно двигать бедрами, думая: «Не знаю кто, но баба отпад», а открыв глаза, увидит, что это ты, то и сам поневоле признает, что ты его возбуждаешь.

— Не хочу. Не делай этого. Ты же сказал, что сделаешь так, чтобы дядя не узнал.

Снова испытывает сильное отвращение и пугается. Было забавно.

— Понял. Это ведь наш с тобой секрет.

— Ха!

Я впился в ее губы, беззащитно открытые из-за того, что она закрывала глаза, и внезапно толкнул бедра вверх. Член, вошедший лишь наполовину, женщина проглотила до конца одним махом, и одновременно звук глухого удара лобковых костей друг о друга эхом разнёсся до самого высокого потолка хижины.

Грудь, прижатая тонкими предплечьями, сильно колыхалась вверх-вниз. Всего от одного толчка бедрами один сосок выскочил из-под руки и болтался. Женщина, не замечая этого, так и оставила его, хватая ртом воздух. Неудивительно. Ведь с первого же удара я попал точно в эрогенную зону перед шейкой матки.

Только когда он вытащил член наполовину и начал двигать бедрами лишь слегка, женщина суетливо нашла выскочивший сосок и прикрыла его. Теперь она, должно быть, пришла в себя достаточно, чтобы понимать мои слова.

— Не хочешь заниматься со мной сексом? Тогда сделай так, чтобы я быстрее кончил.

На противоречивые слова о том, что если не хочешь секса, двигай бедрами сама, женщина сначала нахмурилась, но вскоре поняла, что это не лишено смысла, и начала робко приподнимать ягодицы. Напрягая низ живота и даже крепко сжимая пенис. Уже от одного этого перед глазами потемнело.

— Ых, да, ха-а, именно так. Ты хорошо справляешься.

Женщина не отреагировала на похвалу, смешанную с насмешкой. Казалось, ей было не до того. Двигать бедрами, лежа не на пружинящем матрасе, а на твердом ковре, уже казалось утомительным.

— Помочь?

Я протянул руки. Это значило, что я сплету пальцы и поддержу её тело.

— Не нужно.

Женщина, похоже, поняла, но наотрез отказалась и, неловко обхватив лицо и грудь одновременно в неудобной позе, продолжала барахтаться. Почему-то настроение стало паршивым.

— Не останавливайся. Если остановишься, я покажу это дяде.

Стоило пригрозить, как женщина, словно преследуемая кем-то, ускорила движения бедрами. Было забавно. Хотя грязное настроение никуда не делось.

— Да, ты ведь хочешь, чтобы это осталось нашим секретом?

Дьявол прошептал это до омерзения ласково и начал двигать бедрами в такт Жизель. Трение, которое было лишь легким подергиванием, стало гораздо более грубым. Грубо скребя по внутренним стенкам, он выходил, а затем с чудовищной силой пронзал и вторгался в сузившуюся вагину. Перед глазами помутилось. А затем, — бац — в момент, когда он сильно ударил в конец влагалища, все нервы в теле вспыхнули, взбесились и закричали.

Не хочу. Не хочу. Не хочу. Я так не хочу.

— Ах, хы, ы-ы, ха-ах!

Хлюп-хлюп-хлюп-хлюп.

— Ы-ых, ха...

Хижина, хранящая лишь спокойные воспоминания с дядей, наполняется звуками мужчины и женщины, спаривающихся, как животные. Чем дольше длится грязный половой акт, тем больше тускнеет чистое время, проведенное с дядей.

Не хочу.

Чистое тело и душа дяди тоже оскверняются. Телом Жизель.

Не хочу.

Нужно скорее закончить. Я стиснула зубы. В низ живота, где на мгновение ослабло напряжение, снова входит сила. В момент, когда я крепко сжала член, входящий и выходящий из меня, огромное тело между ног вздрогнуло и...

— Ых, чёрт возьми...

Мужчина выругался и резко остановил движения бедер. Всё кончилось? Жизель слегка приоткрыла глаза, которые до сих пор держала закрытыми.

В глаза бросилось тело мужчины, возвышающееся над ней, словно великан. Свет мерцающе лизал обнаженное тело с четкими тенями, оставляя следы пота.

— Ха-а...

Он откинул черные волосы, упавшие на острый нос, и посмотрел на неё горящими от жара глазами. Словно она была любимой.

На Жизель. Дядя.

Хорошо.

Теперь он смотрит на Жизель с удивлением, а затем поднимает уголки рта. Улыбающиеся губы дяди прижались к губам Жизель.

Хорошо.

— Красотка, почему улыбаешься? Думала, всё закончилось?

Это не дядя.

Не хочу.

Дядя глубоко спит и подвергается насилию со стороны женщины, которую не любит, и дьявола, которого ненавидит.

Не хочу. Не хочу. Не хочу. Хорошо. Не хочу. Хорошо. Не хочу.

Мужчина снова начал двигать бедрами, то опускаясь в ад, то поднимаясь в рай, как мгновение назад, но в какой-то момент начал долбить только в конец влагалища, бам-бам-бам, словно всё до этого было лишь прелюдией. Он яростно целился в самую чувствительную эрогенную зону, не давая передышки, разве был способ выдержать это?

Чвак-чвак-чвак-чвак.

Хорошо. Хорошо. Хорошо. Хорошо. Хорошо. Хорошо. Хорошо. Хорошо. Хорошо. Хорошо. Хорошо. Хорошо.

Молниеносное удовольствие вспышкой ударило по телу Жизель, и в этот миг за окном загрохотал гром, словно упрекая её. Рассудок прояснился.

Хорошо?..

Опьяненная удовольствием, Жизель задрожала от омерзения и заплакала из-за того, что сама яростно насаживалась концом влагалища на член мужчины, который её не желал, и сходила с ума от того, как ей хорошо.

Жизель прекрасно знала. Для дяди правильным ответом было бы переспать с проституткой, чем овладеть Жизель. Поэтому предложение своего тела вместо другой женщины было худшим, ошибочным ответом для дяди и правильным только для Жизель. В итоге она сделала эгоистичный и неблагодарный выбор ради себя. И раз уж она дошла до того, что наслаждалась этим выбором, Жизель была ничем иным, как сообщницей дьявола.

Ненавижу. Ненавижу себя.

— Ах, не хочу, хы-хык...

Эта женщина явно рыдает, говоря «не хочу», хотя сама двигает бедрами от удовольствия. Поначалу я испытывал экстаз, видя в этом знак того, что секс со мной фантастичен настолько, что тело умирает от кайфа, даже если голова против, но почему-то настроение становится всё более грязным.

— Дядя, хык... Простите... меня...

А, вот почему.

Я никогда всерьез не представлял, каково это — иметь женщину, которая плачет и зовет другого мужчину, но верил, что раз это секс, то будет волнующе. Но испытав это на деле, я усвоил лишь урок: даже работая членом, можно чувствовать себя хуёво.

Где это видано, чтобы люди занимались сексом ради извлечения уроков?

Он врывался в тело женщины в поисках утешения. С тех пор как Эдвин Экклстон начал попытки самоубийства, он не мог нормально отдохнуть даже тогда, когда отдавал тело тому, и должен был держать все нервы в напряжении каждую минуту и секунду. Это были не просто утомительные, а суровые дни.

Даже сегодня он упал в реку, вздувшуюся от дождя, с бурным течением. Хоть его и снесло на расстояние одного моста, он выбрался сам, цепляясь за буи. Должен ли я быть благодарен герцогу за его навыки плавания и выносливость? Получается, спас тот, кто и утопил.

Это противоречие лишь смешило, но настоящей благодарности к тому, кто уронил в воду, не было. Совершение грязных действий с ребенком, которым тот дорожил как дочерью, под предлогом утешения усталого тела и разума, было также своего рода местью.

Однако на самом деле страдал он сам.

Эй, с кем ты сейчас трахаешься?

С Эдвином Экклстоном, должно быть. Ведь это его тело.

Хуёво. Хотелось бы использовать лишь высокий слог, как подобает интеллектуалу, но хуёвую ситуацию невозможно полноценно описать ничем, кроме слова «хуёво». Это хуёвый мир, где сложно жить как благородная личность.

Надо было присунуть и кончить, когда женщина видела в этом теле только меня.

Поздно жалеть о том, что не вставил и не начал двигаться прямо перед её домом.

Что нужно сделать, чтобы она осознала, что это я?

Лицо — дядино, голос — дядин. Все, что она видит, слышит и чувствует — он, так что я ничего не могу с этим поделать.

Чувства, точно...

— Говоришь, зуд, который исчезает, если почесать? Кого сейчас чешут?

Стоило бросить одну провокационную фразу ради эксперимента, как рассеянные извинения резко прекратились. В затуманенные глаза женщины вернулся четкий фокус, и она начала сверлить его взглядом. Это был взгляд, видящий только его.

Если Эдвин Экклстон полностью захватил чувства, то он решил отнять разум. Если вернуть женщине слова, которые «дядя» никогда бы не сказал и которые она бросала только ему, у неё не останется выбора, кроме как осознать, что партнер — не любимый дядя.

— Управление самолетом? Да, я не умею. А ты?

Стоило покатать клитор большим пальцем, как женщина начала подбрасывать бедра, кусая и посасывая его внутренней плотью.

— Умеешь.

— Ха-а, не, делай, этого.

— Причина, по которой истребители компании «Штальшмидт» не были введены в бой? Не знаю. Твои эрогенные зоны? Я знаю их лучше всех в мире.

— Ах-х!

— И причину, по которой ты, победив меня верхним ротиком, поднесла мне нижний, я тоже отлично знаю.

Женщина широко раскрывает наполненные слезами глаза и сверлит его взглядом.

Да, ненавидит. Ненавидит «меня».

— Каково это — быть раздавленной ничтожеством вроде меня? Ах, твой нижний рот хочет сказать это вместо тебя.

Хлюп-хлюп. Я нарочито громко создавал звук трения мокрой плоти, резко двигая бедрами, и женщина сквозь стиснутые зубы выплюнула одно грубое слово.

— Заткнись.

— Что? Твоя дырка слишком шумит, я не расслышал.

Теперь она смотрит налитыми кровью глазами, словно хочет убить.

Хорошо. Именно так. Никогда не забывай, что тот, с кем ты сейчас трахаешься, — не твой любимый мужчина.

Я снова сосредоточился на удовольствии, поднимающемся снизу, но женщина, которая до этого лишь пыхтела, проглатывая гнев, вдруг выдала неожиданную просьбу.

— Возьми меня за руку.

Говорила, что не нужно, а тут вдруг просит помощи, да еще и в тот момент, когда видеть меня ей противнее всего. Наконец решилась поскорее закончить с этим, даже если придется держать за руку мужчину, которого хочет убить?

— С удовольствием.

Я переплел пальцы с протянутой рукой женщины и прижал её к полу рядом с её головой. Тело мужчины полностью нависло над женщиной. Даже оказавшись в положении раздавленной, схваченной и пронзенной, жалко покоренной мужчиной, женщина дерзко смотрела на завоевателя и начала двигать телом.

Чвак-чвак-чвак.

Мужчина тоже ответил движениями бедер на её жалкие старания.

— Ах!

В момент, когда низы столкнулись, женщина вскрикнула и зажмурилась. Свирепый взгляд исчез без следа. Не в силах выдержать яростно нахлынувшее возбуждение, женщина содрогалась всем телом, но бесстрашно, словно тараня собой, неистово насаживалась на его член.

— Хыт, ы-ы, а, ах, а, там, хорошо.

Поразительно. Только что врала, что не хочет, а теперь вдруг стала честной. Движения тела тоже стали гораздо откровеннее.

Обнаженное тело, которое нечем было прикрыть, с первого взгляда показывало, как женщина воспринимает секс с ним. Потный гладкий живот твердел каждый раз, когда он входил глубоко, а грудь с торчащими сосками беспорядочно тряслась, рисуя в воздухе их ритм.

— Ы-ы, а!

Женщина выдохнула восхищение сквозь красные губы и упруго подбросила бедра.

— Ыт...

Один раз от ощущения упругой плоти, обвивающей конец члена, и еще раз от соблазнительного вида женщины, которая томно смотрела на него сквозь прищуренные глаза и облизывала нижнюю губу. Мужчина сердцем понял, почему в истории знаменитые мужи проигрывали одной хрупкой красавице.

В этой женщине есть что-то, что околдовывает мужчин. Если она сейчас решила соблазнить его, то уже преуспела.

— Хорошо, хорошо. Ах, не останавливайся.

— Ах, черт...

Хотя всё внимание было приковано к глазам, и он никак не мог сосредоточиться на удовольствии ниже пояса, мужчина достиг пика.

— А, а, а, а-ах!

Беспомощно, в тот момент, когда женщина, сжимая его, кончила.

Забыв обо всей усталости и тревогах, он опьянел от предельного счастья. Радость от секса с женщиной была сопоставима по величине с восторгом, который он испытывал каждый раз, когда превосходил её высокомерного опекуна, но оттенок был иным.

Удовольствие от того, что топчешь Эдвина Экклстона, было либо жутко холодным, либо пугающе горячим. Экстремальным, острым, как обоюдоострый меч, и вредным. Но удовольствие от слияния тел с Жизель Бишоп было настолько мягким, что казалось теплым и безвредным.

Действительно ли безвредным?..

— Ха-а...

В этот момент он чувствовал себя живым ярче, чем когда-либо, поэтому смерть была самым страшным моментом. Когда первобытный страх нахлынул черной водой, мужчина крепко обнял хрупкую женщину, распластанную на полу и дрожащую, словно волна, будто она была спасительным столбом.

Я рожден, чтобы встретить тебя...

Это время утешения, когда и разум, и сердце становятся слабее всего, однажды уже ввергло его в жалкое заблуждение при их первой встрече. Поэтому это было и самое опасное время.

Мужчина потерся щекой о нежную щеку женщины, обменялся трепетным поцелуем и спросил:

— Тебе было хорошо?

Женщина, пьяная от послевкусия оргазма, пристально посмотрела на него глазами, блуждающими словно во сне, и кивнула.

Красивая.

Всё-таки я не могу умереть раньше тебя.

Он хотел снова накрыть её изогнутые в улыбке губы, но женщина первой обвила его шею и проглотила его губы. Когда поцелуй, похожий на обмен дыханием, закончился, она уткнулась лицом в его шею и прижалась.

— Знаешь... Если захочешь еще, можешь приходить в любое время тайком от дяди. Но с другими женщинами нельзя. И обязательно сохрани в тайне, что это наш с тобой секрет, о котором дядя не должен узнать.

— Да, с удовольствием.

Сама предложила — значит, смирилась?

Даже во время последовавших ласк он был полностью обманут. То, что эта лисья женщина просто хитрила, он понял только тогда, когда она вдруг бросила взгляд на настольные часы и выдала вот это:

— Отвези меня домой, пока не поздно. Тогда никто не узнает.

Это была уловка: притвориться, что полностью отдает тело, заставить расслабиться и выскользнуть из его объятий. Она всё рассчитала и яростно двигала бедрами, понимая, что сейчас, в момент сытости и слабости, это сработает.

Проницательная лиса. Теперь понятно, что значили слова о том, что его объятия были так теплы, что она чуть не отказалась от мести. И она наверняка догадалась, о каком моменте он говорил. Женщина просто воспроизвела тот момент, чтобы использовать его.

Нужно ли быть благодарным, что сегодня ночью она не дала впасть в глупое заблуждение?

— Ха...

Мужчина усмехнулся. Над просьбой отвезти домой. Губы Жизель, влажные от слюны мужчины, пересохли.

Зачем он вообще притащил меня сюда?

Мужчина пришел к Жизель с какой-то целью.

Бумажный пакет с презервативами и разожженный камин были подготовлены смотрителем заранее. Это значит, что мужчина связался со смотрителем и потребовал это до того, как пришел к Жизель.

То есть, мужчина с самого начала пришел к Жизель, чтобы привезти её сюда.

Неужели правда, как он и говорил, собирается запереть меня на всю жизнь? Но ведь он сказал, что пришел не с этой мыслью.

Тогда, кроме похоти, цели быть не может, но мысль о том, что нет причин тащить её в такую даль, чтобы просто сбросить напряжение, не покидала голову.

Жизель охватило зловещее предчувствие, что мужчина притащил её в эту глушь по причине, о которой она даже не догадывается. Не зная точно, но смутно боясь, она попыталась переубедить его, сказав, что переспит с ним в любое время и без этого, прежде чем он перейдет к своей настоящей цели, но это не сработало.

— Спасибо за эту ночь.

Ведь причиной, по которой мужчина хотел запереть Жизель, была не похоть.

— Отдыхай пока здесь.

— Здесь?..

Мужчина надел на Жизель лишь одну недосохшую, влажную пижаму и попытался втолкнуть её в подвал хижины. Жизель сопротивлялась гораздо яростнее, чем когда он пытался её изнасиловать, но одолеть его силу не могла.

Бум. Дверь закрылась. Жизель не сдавалась, дергала дверь и кричала так, чтобы дьявол по ту сторону четко услышал.

— Если я не вернусь, дядя станет похитителем. Если дядю всё равно обвинят, какой мне смысл послушно следовать твоим словам? Я не буду сидеть здесь смирно.

— Побег? Давай. Я не запрещал.

Щелк. Слова мужчины, совпавшие со звуком запираемого снаружи замка, не могли звучать иначе как насмешка.

— Да почему ты так поступаешь? Если убьешь меня таким способом, это станет местью дяде?

— Убью? За кого ты меня принимаешь, что за клевета... Наоборот, ты должна быть жива. Так что прошу, будь предельно осторожна, чтобы не умереть.

— Я же говорю, я сделаю всё, что ты хочешь, даже если не будешь меня запирать!

— Ты заблуждаешься. Я запираю тебя не ради мести и не из-за своей жадности.

— Тогда зачем?

— Выживание.

— Выживание?..

— Ты спрашивала в ванной, почему зашито запястье? Прости. Я соврал. На самом деле это шрам от пореза вен. Чтобы умереть. Твой дядя.

Дядя?.. Мужчина понял, что она не может принять ясные слова, даже не глядя на неё. Он прижался ртом к двери точно там, где было ухо Жизель, и четко, по слогам, вбивал слова в её голову.

— Жизель, твой дядя пытался покончить с собой. И причем каждый день. Если бы я каждый раз не спасал его, под землей оказалась бы не ты, а я. Разве не удача?

Предчувствие, что дядя может покончить с собой, оказалось правдой. Она не бежала, но дыхание перехватило до самого горла, и Жизель с трудом, задыхаясь, спросила:

— Дядя... почему пытался умереть?.. Неужели... из-за меня?

Несмотря на толстую дверь, смешок мужчины был слышен отчетливо.

— Нет, конечно, из-за меня. Потому что хотел убить меня. Ах, хотя ты подстрекала. «Паразит, убивающий хозяина, — это неудачный паразит». Эти слова стали отличной подсказкой.

Боже. Я ведь совсем не это имела в виду. Жизель с опозданием зажала дрожащей рукой свой неосторожный рот.

— Я пока не могу умереть. Ты, может, и хочешь моей смерти, но не хочешь ведь, чтобы умер и дядя? Тогда советую сидеть здесь тихо.

Цель, с которой мужчина нашел и похитил Жизель...

— Пока герцог не узнает, где я тебя спрятал, он не сможет умереть.

Предотвратить самоубийство дяди.

— Побег? Попробуй. Чтобы дядя мог со спокойной душой покончить с собой.

Рука, стучавшая в дверь, бессильно сползла вниз. Мужчина рассмеялся за дверью, словно видел эту картину своими глазами.

— Отлично. Теперь мы на одной стороне.

Безвыходно.

— Тогда до скорого, красотка.

* * *

Всё еще жив.

Когда Эдвин открыл глаза в спальне, где занимался рассвет, первым делом он почувствовал бессилие от того факта, что он жив.

Гадёныш.

Вполне естественно, что чувства переросли в гнев на того, кто сохранил ему жизнь.

Мне нужна такая смерть, чтобы у него не было ни шанса выжить, даже если он перехватит контроль над телом.

Нужно подгадать момент, когда тот будет истощен. Как только Эдвин проснулся, он нашел номер, по которому, как думал, никогда не позвонит, и набрал его.

— Сразу к делу. Есть человек, которого я хочу убрать.

Собеседником на другом конце провода был проблемный солдат из отряда, которым он командовал в бытность капитаном. Сын главаря банды, он не мог не знать, что означает «хочу убрать человека», но всё же переспросил. Видимо, потому что эти слова прозвучали из уст принципиального командира, далекого от криминала.

— Да, мне нужен наемный убийца.

Который убьет Эдвина.

Собеседник начал болтать о том, что цена зависит от цели. Эдвин уже собирался спросить, сколько будет стоить самоубийство человека уровня герцога чужими руками, как вдруг...

Тут-тук.

— Ваша Светлость, нужно срочно доложить.

Из-за двери спальни донесся встревоженный голос секретаря.

— Я перезвоню.

Эдвин положил трубку.

— Войди.

Лицо вошедшего в спальню секретаря было мрачным. В последнее время у него всегда такое обеспокоенное выражение. Помешан на самоубийстве или на убийстве — в любом случае, приходится иметь дело с сумасшедшим. Эдвин думал, что и сегодня причина в этом, но...

— Поступил звонок от горничной из Магнолия-Террас.

В такой час?

— Что-то случилось с мисс Бишоп?

— Говорят, она исчезла.

— Когда? Рассказывай подробно.

Секретарь передал слова горничной без утайки. Утром выяснилось, что Жизель нет дома, и, судя по обстоятельствам, она ушла не по своей воле. А также описал эти обстоятельства.

Похищение?

От внезапной беды, свалившейся как гром среди ясного неба, помутилось в глазах, но сейчас было не время впадать в шок.

— Немедленно сообщи в полицию и вели подать машину.

Направляясь в гардеробную, чтобы лично поехать к дому Жизель, Эдвин вдруг остановился, проходя мимо шахматного столика. Не хватает одной фигуры. Исчез слон.

Где твой слон?

На месте, где должен был стоять белый слон, знакомым почерком были нацарапаны черные буквы.

Ты наверняка понял, но любезно подскажу.

Если ты умрешь, умру не только я.

Она тоже умрет.

Преступником, похитившим Жизель, был не кто иной, как он сам.

Этими самыми ногами, которые сейчас поспешно выходили из машины, прошлой дождливой ночью он прошел по темному жилому району и добрался до последнего дома. Эти сжатые в кулаки руки вытащили её из того открытого окна.

Шаль, трепещущая на подоконнике, как разорванный флаг, и примятые, сломанные кусты под окном намекали на то, что здесь произошла борьба. Жизель, разумеется, не могла одолеть его силу и была похищена.

Куда?.. Как.

Обстоятельства того, как он выманил и похитил её среди ночи, были лишь предположением, основанным на осмотре места происшествия; он ничего не помнил, и спрашивать себя, куда он её увез, было бесполезно — ответа не получить. К Эдвину, который чувствовал не просто отчаяние, а гнев на самого себя, подбежала рыжеволосая женщина лет двадцати пяти-шести.

— Прошу прощения, майор.

Это была Рита Доусон, телохранитель Жизель.

— Твоей вины нет. Преступник — я.

— Что?

Не зная контекста, она, конечно, не могла понять его слов. Эдвин теперь уже полностью запомнил лицо, которое из-за того, что она лишь хлопала глазами, казалось еще более глуповатым, чем обычно. Как и тот факт, что ей можно доверять.

— Доусон, слышала о расстройстве множественной личности?

— Да, читала в романах.

— Теперь увидишь в реальности.

Эдвин быстро и сжато передал Доусон информацию, которую она обязана была знать, включая тот факт, что у него расстройство множественной личности и похищение Жизель — дело рук его другой личности. Даже после объяснений Доусон всё еще выглядела растерянной.

— Прошу прощения за дерзость, но вы шутите?

— Я похож на человека в настроении шутить?

— Конечно, нет.

— Опроси жителей, не слышал ли кто-нибудь чего-либо вчера между полуночью и пятью утра.

Эдвин помнил, что стрелки часов на башне приближались к полуночи перед тем, как он бросился в реку. А по словам дворецкого, он вернулся в таунхаус после пяти утра. Похищение произошло в этом промежутке.

— Не упусти ни голосов, ни любого шума. Если найдутся свидетели — еще лучше.

Доусон только выглядела глуповато, но в работе была дотошна, а соображала и действовала быстро; в армии она была элитным агентом, способным на всё: от разведки до шпионажа. Поэтому поручить это ей было гораздо надежнее, чем незнакомому офицеру, чьи способности неизвестны.

— Поторопись, пока соседи не ушли на работу или в школу. Если нужно, задействуй людей, которых я привез.

— Да, поняла. Эм... Но позвольте спросить.

— Говори.

Доусон осторожно заглянула ему в лицо и спросила:

— Вы не помните?

— Если бы помнил, был бы я здесь?

— Поняла! Прошу прощения!

Глядя в спину Доусон, бегущей к соседнему дому, Эдвин раздраженно вздохнул. Это раздражение не было направлено на Доусон, которая повела себя глупо.

Он знал, что это вопрос, который нельзя не задать, как бы глупо он ни звучал. Если бы Эдвин помнил, опрос был бы не нужен. Поэтому этот гнев был направлен на себя самого, не ведающего, что творит собственное тело.

Почему я не могу видеть его воспоминания?

Он чувствовал даже разочарование в ограниченности своих способностей.

Но тот гад может видеть все мои воспоминания.

И сейчас, и в каждый момент, когда он будет искать Жизель, тот будет сидеть в голове Эдвина и наблюдать.

Нужно выиграть в покер у противника, который видит все твои карты. Разве это возможно? Нужен был человек, который будет держать карты вместо Эдвина.

Тот из живых, кто дольше всех и ближе всех сталкивался с этой злобной личностью и может действовать от имени герцога, задействуя все личные ресурсы Эдвина.

— Позовите Лойса.

Первый вопрос, который задал Лойс, примчавшийся сразу после звонка и выслушавший суть дела, был как раз тем, на который Эдвину было сложнее всего ответить.

— Но какова причина, по которой тот похитил мисс Бишоп?

Лойс не знал, чем был занят Эдвин во время его отсутствия. Из-за приказа о неразглашении, отданного слугам. Но если ему всё равно суждено узнать, то, возможно, лучше услышать это от него самого, чем от других.

— Чтобы помешать мне покончить с собой.

Лойс сразу догадался, что Эдвин уже несколько раз пытался совершить суицид, и побледнел.

— Боже мой, Ваша Светлость...

— Прости. Ты, наверное, еще не отошел от того случая.

— Ваша Светлость...

— Умереть не получилось, так что не нужно делать такое лицо. Вместо того чтобы убеждать меня, ищи Жизель.

Лойс почему-то колебался.

— В чем дело?

— Нужно искать, это верно, но у меня возникает дурная мысль: правильно ли это, ведь пока местонахождение мисс Бишоп неизвестно, Вы, Ваша Светлость, не сможете совершить ничего плохого.

— А если я пообещаю, что даже найдя Жизель, больше никогда не буду думать о смерти?

— Вы обязаны сдержать это обещание, Ваша Светлость. Если нарушите, я буду преследовать вас до самого ада.

Глядя на Лойса, который только тогда с облегчением поклялся найти Жизель вместо него, Эдвин вдруг подумал, что похититель, возможно, тоже хочет такого обещания.

Обещаю: если вернешь Жизель, я больше не буду пытаться покончить с собой и не буду мучить тебя мыслями о суициде.

Дьявол в голове отреагировал так, словно ждал этого.

Пф.

Насмешкой.

Грязная крыса.

Значит, хочет посмотреть, кто победит, и идти до конца. Поставив на кон безопасность Жизель.

Противостоять врагу, читающему все его мысли, когда на кону самое дорогое. Это определенно будет битва сложнее и опаснее любой, через которую Эдвин прошел до сих пор.

— Опрос завершен, майор.

Когда разговор с Лойсом подходил к концу, вернулась Доусон и доложила.

— Женщина, живущая по соседству, говорит, что слышала голоса мужчины и женщины прошлой ночью. Это было между полуночью и часом ночи; она проверила время, стало тихо, и она снова уснула, но через некоторое время проснулась от мужского голоса. Что именно говорили — не помнит. После этого раздался звук закрывающейся двери машины, и всё стихло.

— Машина?

Машина Жизель стоит в гараже.

— Значит, вызвала такси.

Судя по обстоятельствам, логично предположить, что такси вызвала Жизель. Едва ли он приехал на такси, не зная, удастся ли выманить её наружу. Может быть, он приехал на такси с самого начала, но никто не похищает женщину, вытаскивая её через окно на глазах у незнакомого водителя.

— Проверь записную книжку Жизель или обзвони все таксомоторные компании из телефонного справочника этого дома, чтобы найти такси, которое приезжало в Магнолия-Террас вчера в это время.

— Да, сделаю.

Эдвин взглядом остановил Доусон, которая, сразу же ответив, собралась подняться в спальню Жизель. Нельзя упустить самое важное указание.

— Даже если найдешь, мне не докладывай. С этого момента, передавая мне информацию, всегда помни, что похититель слушает.

— А. Да, поняла.

— Всё поручаю Лойсу, так что с этого момента следуй его указаниям. Мне не верь.

Если я дам указание, которое логически мыслящий Эдвин никогда бы не дал, знай, что это он — с этим предупреждением он отпустил Доусон. Теперь настала очередь поручений Лойсу.

— Задействуй всех людей, любые средства. Если понадобятся руки полиции, можешь заявить.

Заявление в полицию пока отложили. Нельзя было ни назвать преступника, ни умолчать о нем. Полиция не поймет дело, в котором похититель сам же и заявитель.

Но если сделать вид, что преступник неизвестен, полиция, которой для установления местонахождения жертвы нужно выяснить личность похитителя, начнет искать преступника, а не Жизель, что будет совершенно бесполезно и только помешает.

Впрочем, это лишь его мысли. Он разрешил заявить в любой момент, если Лойс сочтет это необходимым, но тот покачал головой.

— Будем действовать максимально скрытно от полиции, и только если не будет иного выхода, поступим так.

— Почему это крайняя мера? Моя репутация не так важна, как её безопасность.

Лойс считал и то и другое неизмеримо важным, но вместо своих мыслей, с которыми герцог бы не согласился, высказал то, что могло бы склонить его.

— Но ведь у мисс Бишоп тоже есть репутация?

Женщина похищена. Преступник — опекун. И не кто-нибудь, а сам герцог Экклстон. Если начнется полицейское расследование, пресса присосется как клещи. Очевидно, что факты обрастут всевозможными небылицами и раздуются в грязный скандал.

Герцог молча потер глубокую складку между бровей, видимо, соглашаясь.

— В любом случае, тот тип тоже...

Лойс на мгновение сглотнул, подумав о том, что дьявол может наблюдать за ним через эти полные тревоги глаза.

— Он не причинит вреда мисс Бишоп, так что пока будем действовать осторожно, чтобы в спешке из-за неуклюжих действий никто не пострадал.

Герцог кивнул, всё так же касаясь пальцами переносицы.

— Ты командуешь, так что поступай, как считаешь нужным. Прошу, только найди её целой и невредимой.

— Конечно, Ваша Светлость.

Доверив всё Лойсу, Эдвин вернулся в таунхаус семьи Экклстон. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким беспомощным. Он мог бы сделать что угодно, лишь бы найти Жизель, но ради этого он не должен делать ничего. Ситуация, когда есть сила, но использовать её нельзя, делала человека бессильным.

Не то чтобы Эдвин совсем ничего не мог сделать. Например, усыпить себя снотворным до того, как этот безумец снова захватит его тело и натворит глупостей. Но, подумав о последствиях, он тут же отбросил эту мысль.

Если тот умрет — умрет Жизель. А если уснет? Кто позаботится о Жизель?

Благополучие ангела зависело от рук этого дьявола.

Эдвин посмотрел на свои руки и прищурился. Между костяшками на тыльной стороне ладони виднелись мелкие царапины, изогнутые, как ресницы.

Когда такие появились?

Может, он пропустил их, потому что не было причин внимательно осматривать тело, которому всё равно суждено умереть и сгнить, но еще вчера этих ран не было.

Обо что, черт возьми, поцарапался?

На каждом суставе между пальцами были тонкие корочки в форме маленьких дуг. И форма, и расположение были специфическими. К тому же одинаковые раны на обеих руках.

Внезапно мелькнувшая зловещая догадка заставила лицо Эдвина, смотревшего на свои руки, жестоко окаменеть. Он приложил свой ноготь к самой большой царапине. Размер не совпадал, но форма была та же.

Следы от женских ногтей.

Жизель.

Для следов борьбы расположение и вид отличались от обычных следов сопротивления. Он пытался представить все возможные ситуации, при которых могли появиться такие глубокие следы от ногтей на обеих руках одновременно, но тщетно. Только одно слово прочно засело в центре его мозга и не отступало.

Половой акт.

Прошлой ночью он снова овладел Жизель. Этим телом.

Грубая ярость превратилась в ругательства, которые он, стиснув зубы, хотел выплюнуть. Но вскоре он не смог издать ни звука. Горло перехватило от жуткого отвращения к самому себе. В голове, словно издеваясь над ним, сломанной пластинкой повторялся обрывок фразы Лойса.

— Он не причинит вреда мисс Бишоп...

Неправда.

Этот дьявол, я уже причинил ей боль.

Я проверил еще раз, но на теле не обнаружилось ни следов сопротивления, ни других ран или отметин. Жизель не сопротивлялась.

От факта, что она покорно, даже переплетая пальцы, согласилась на нежеланную связь, сердце заболело еще сильнее. Жизель было противно, но она терпела, чтобы не поранить его, а дьявол воспользовался этим и эксплуатировал ребенка.

Он сжал кулаки. Так сильно, что ногти впились в ладони до крови. Этого было мало. Разорвать на куски и уничтожить это тело, сотворившее с Жизель ужасное, — даже этого было бы недостаточно.

Но нельзя.

Живу, потому что не могу умереть.

Не было слов точнее, чтобы описать нынешнее состояние Эдвина.

* * *

Таксомоторную компанию, отправившую машину в Магнолия-Террас прошлой ночью, нашли с первой же попытки. Благодаря тому, что мисс Бишоп позвонила в фирму, стоящую первой в списке такси в телефонном справочнике.

Узнать, где такси высадило пассажира, тоже оказалось на удивление легко. Доусон пошла в таксопарк и сказала, что её младшая сестра пропала после поездки на такси, и сотрудник, не задавая лишних вопросов, проверил журнал поездок.

Центральный вокзал города Оксли.

— Есть ли поблизости место, куда мог бы поехать Его Светлость?

Доусон и Лойс предположили, что у другой личности герцога было не так много времени между принятием решения похитить мисс Бишоп и его исполнением. Значит, он вряд ли нашел совершенно новое, никому не известное место, а скорее всего, запер мисс Бишоп в какой-то недвижимости, принадлежащей герцогскому дому.

— Оксли...

Они проверили список зданий, принадлежащих семье герцога и лично ему, но в районе центрального вокзала Оксли ничего не обнаружилось.

— Значит, поехал в гостиницу или отель...

— Нет хуже места для похищения и удержания человека, чем отель. Уборщики ходят каждый день, с ресепшена могут открыть мастер-ключом в любой момент. Стены тонкие, так что если жертва закричит, услышат со всех сторон — сверху и снизу.

— Если потребовать на ресепшене никого не впускать и всё время держать кляп во рту...

Подумав о том, что человек может задохнуться, если будет держать кляп весь день, Лойс поспешно отправил подчиненных в Оксли, находящийся в часе езды.

Однако результаты опросов, занявших целый день, были удручающе нулевыми.

Теперь где и как искать.

У Лойса потемнело в глазах, но Доусон была спокойна.

— Разве он не поедет к мисс Бишоп сегодня?

Осталась самая большая зацепка — сам похититель. Если пойти по этой нити, в конце концов они встретят мисс Бишоп.

— Слежку мы, конечно, приставим, но... кто знает... станет ли это зацепкой...

Лойс, прекрасно зная, что этот дьявол не промах, не возлагал на слежку больших надежд.

* * *

— Еще не нашли Бишоп?

Время перевалило за полночь. У Лойса спросил герцог, нет, дьявол. Герцог так мисс Бишоп не называл, значит, это точно дьявол.

— Почему?

Спрашивает таким тоном, мол, почему до сих пор не справились с такой простой задачей. Вряд ли это упрек, может, насмешка? Но последовавшее бормотание прозвучало как искреннее недоумение, что сбивало с толку.

— Найти таксиста не должно быть сложно. Неожиданно.

Врагу нельзя давать подсказки, поэтому Лойс промолчал. Дьявол пожал плечами, встал и направился в гардеробную. Достал и надел тренч. Собирается выходить.

— Минт, принеси новые.

Достав из ящика какие-то вещи вроде кошелька и убирая их в карман, тот тип выбросил банку из-под леденцов в мусорку и скомандовал Лойсу в высокомерном тоне, который даже герцог не использовал.

— Перед этим позвони служанке той женщины. Скажи, если она не хочет, чтобы её госпожа щеголяла в одной пижаме, пусть немедленно принесет одежду. И обувь. Вчера было не до того, я увез её босиком. Ах, здесь на кухне ведь есть что поесть? Загрузи в машину что-нибудь, раз уж мисс Бишоп жалко — она сегодня целый день и не видела горячей еды.

Помогать в похищении и удержании. Слушая этот наглый приказ, Лойс почувствовал, как у него заныло в затылке. Однако вместо того, чтобы отказаться, ему пришлось подчиниться.

— Если он захочет пойти к Жизель, пусть идет. Если чего-то потребует — решай сам, выполнять или отказывать.

Потому что было указание герцога. Честно говоря, в тот момент мелькнуло сомнение: а не притворяется ли дьявол герцогом? Но, поразмыслив, он понял, что такие слова мог сказать только герцог. Ведь сейчас позаботиться о мисс Бишоп может только этот дьявол.

— Ах, да. Пусть подготовят машину. О том, что водитель не нужен, говорить не надо?

— Понял.

К тому же, только отпустив его, можно будет отследить.

— И сопровождение не нужно. Кто-то поедет следом? Тогда я не поеду. Я довольно застенчив.

Если, конечно, отследить вообще возможно.

Разумеется, он собирался проигнорировать предупреждение этого типа и приставить слежку, но удастся ли остаться незамеченным в такой ранний час на совершенно пустых дорогах? А если держаться на расстоянии, легко упустить. Смысл слежки теряется.

Когда быстро подали машину, загруженную одеждой и едой для мисс Бишоп, тот ухмыльнулся. Увидев белый седан, который даже ночью бросается в глаза, он, похоже, разгадал замысел приставить хвост. Однако он не потребовал сменить машину и просто сел за руль.

— Есть что передать Бишоп?

— ...

Лойс потерял дар речи от наглости, которая с каждым разом переходила все границы, и лишь долго смотрел на знакомое лицо, как на незнакомое. Как в таком благородном человеке мог поселиться подобный безумец?

— Завтра мы и так встретимся, передавать не нужно.

На провокацию отвечать провокацией. На дерзкий ответ Лойса тот снова ухмыльнулся и завел машину. Глядя вслед удаляющемуся автомобилю, выехавшему на дорогу, Лойс молился.

Лишь бы сработал другой план, подготовленный на случай такой ситуации.

* * *

Скрип.

Дверь, которая казалось, будет закрыта вечно, наконец открылась. Глаза цвета воды, в которых зажегся свет при виде знакомого лица, снова помутнели, как только послышался нежеланный тон.

— Почему не ела? И почти не пила. Объявила голодовку?

Тот проверил корзину с фруктами и кувшин с водой, которые оставил, и цокнул языком. Словно ему не всё равно, ест Жизель или пьет.

— А, в таком убогом месте особа не может справить нужду?

Только увидев, что ведро, которое он оставил вместо туалета, пусто, он понял причину, по которой Жизель терпела, не ела и не пила, и съязвил.

— Герцог вырастил тебя как принцессу, и ты, видно, забыла времена фермеров, когда гадила где попало. Эй, герцог. Надо было прислушаться к совету тетки и растить её, чтобы знала свое место.

Жизель сидит, сжавшись в углу, не радуется и не нападает, поэтому теперь он делает вид, что разговаривает с дядей.

Думаешь, я снова поведусь?

В отличие от вчерашнего дня, она даже не смотрела на него, поэтому мужчина первым протянул руку.

— Ваше Высочество Принцесса, этот ничтожный шут желает порадовать Ваше Высочество, так что извольте выйти.

Говорит, чтобы порадовать, а сам велит подниматься. Но так как оставаться здесь дальше было невозможно, Жизель пошла за ним наверх.

За окном царила такая же кромешная тьма, как и тогда, когда она спускалась в подвал. Только взглянув на часы на стене, Жизель поняла, что провела в подвале целые сутки.

Какой переполох случился снаружи за тот день, что я была заперта? Неужели они до сих пор не знают, что меня похитили?

Жизель безучастно оглядела хижину, выглядевшую точно так же, как вчера, словно ничего не произошло, а затем перевела взгляд на мужчину, стоящего перед ней. Но одно было ясно: дядя сегодня не покончил с собой.

Слава богу.

Конечно, это не значит, что жить здесь взаперти всю жизнь — разумный план. Отказ Жизель от собственной жизни вряд ли был единственным способом предотвратить самоубийство дяди.

Настало время осуществить план побега, который она тщательно обдумывала, пока сидела в подвале. Но из-за голода и обезвоживания мысли текли медленно, и даже вспомнить детали плана было трудно. Мужчина сунул Жизель, которая стояла в растерянности, одежду, явно принесенную из её дома, и подтолкнул в ванную.

— Я приготовлю еду, так что помойся и выходи.

Оставит меня одну в помещении с окном? Это шанс сбежать.

— Чтобы сэкономить твои силы, скажу заранее: окно в ванной можешь не пытаться открывать. Я его заколотил.

Так и было. Единственное окно в ванной, с рамой, густо утыканной гвоздями, не поддавалось ни на миллиметр. Можно было просто разбить стекло и вылезти, но очевидно, что услышав звук, мужчина придет первым, будет ждать и поймает Жизель, выпадающую из окна.

Чертовски предусмотрительный тип.

Пришлось отказаться от побега через ванную. Явно же пришел, чтобы снова раздеть, так зачем дает одежду? Умывшись и приведя себя в порядок, она вышла, и мужчина повел Жизель на кухню.

Кстати, разве он сам не сказал, что приготовит еду? Еда в форме для запекания на кухонном столе выглядела готовой, но была холодной. Когда она с недоумением посмотрела на него снизу вверх, мужчина, что ему совсем не шло, неловко подмигнул.

— Оказывается, был человек, который, будучи слишком благородным, не умел делать черную работу. Герцог не умеет пользоваться печью.

Поэтому и он не знает, как пользоваться печью на дровах.

— А ты знаешь?

— Нет, я тоже не знаю.

— Почему не знаешь?

— В доме арендатора даже такая устаревшая печь была роскошью, её не было.

После этого она всегда сидела за столом и ела то, что готовили другие, откуда ей знать. Но Жизель, по крайней мере, помнила, как это делают служанки, пусть и мельком. Она положила дрова и растопку в отсек, похожий на топку, разожгла огонь, поставила форму в отсек, который сочла духовкой, и когда соус под запеченным сыром закипел, достала блюдо.

Кулинарный опыт дяди, вероятно, ограничивался разогревом армейского пайка в полевых условиях. Следовательно, эту запеканку приготовил не он. Откуда-то принес. Вероятно, из особняка герцога.

Значит, все знают, что меня похитили?

Сдерживаемый голод вырвался на свободу, и Жизель поспешно жевала и глотала еду, но ответ она получила из наглого ворчания мужчины, который накладывал ей добавку.

— Хорошая собачка должна хорошо кушать и жить. Тогда и дядя будет спокоен. Знаешь, дядя сегодня так переживал за тебя, что ничего не ел?

В рот, из которого вылетели бессовестные слова, мужчина отправил вилку с нанизанными грибами и мясом. С манерой речи этого мужчины даже рот дяди казался пастью, к тому же жадность к еде, которая, казалось, исчезла за время жизни с дядей, снова проснулась, и то, что он отбирает и ест её еду, раздражало до смерти, но как только она услышала, что он голодал весь день, сердце смягчилось.

— Что ты делаешь?..

Увидев, что Жизель накладывает еду из формы в его тарелку, он спросил так, словно не понимал, что происходит. Мужчина уставился на неё взглядом, не понимающим, почему она проявляет доброту, но вскоре взгляд стал свирепым. Он понял, что эта доброта не для него.

Долго же доходит.

Он уставился на еду в тарелке так, словно получил не проявление любви, а оскорбление, и...

— Заботься о себе.

Он вывалил всё, что положила Жизель, обратно в её тарелку.

— Почему ты, бродячая дворняга, беспокоишься о породистом псе, который родился сытым и даже не знает, что такое голод?

Сам-то даже не собака. Он что, ревнует? Обращается со мной так, и при этом ревнует. Насколько он безумен?

— Жалкая жизнь — это у таких, как ты и я, к кому относятся как к пиявкам.

Подумалось, что, возможно, он ревнует не из-за Жизель, а к самому дяде как к человеку. Разве он не хвастался местью дяде и не проявлял комплекс неполноценности? В конце концов, его взбесило то, что дядю жалеют, в то время как жалок он сам.

Похоже, аппетит пропал; он отложил вилку, достал сигару, сунул в рот и начал поносить дядю. Глядя на него, Жизель тоже вывалила еду, которую он ей дал, обратно в форму. Мужчина перестал прикуривать сигару, посмотрел на Жизель сверху вниз и прищурился.

— Почему больше не ешь? Настроение нищенствующей принцессы испортилось из-за того, что поругали её драгоценного герцога?

— Если после голодовки резко наесться, это вредно для здоровья.

Это я испытала на собственном опыте в детстве. В тот день, когда меня спас дядя, увидев вкусную еду впервые за долгое время — нет, впервые в жизни, — я потеряла рассудок и жадно запихивала в рот всё, что попадалось под руку, и глотала. Я не останавливалась, даже когда казалось, что живот вот-вот лопнет, и еда уже подступала к горлу. Ведь завтра я могла больше не увидеть такой еды.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это было глупое беспокойство, потому что теперь живу в достатке. Но тогда я уже месяц жила впроголодь, когда приходилось набивать живот впрок, если еда появлялась.

Поначалу дядя давал мне всё, что я просила, говоря, что я хорошо ем, но с какого-то момента перестал давать добавку.

— Если после голодовки внезапно съесть слишком много, можно умереть.

Я видела множество смертей от голода, но ни разу не видела, чтобы кто-то умер от переедания. Я, превратно истолковав это как ложь из-за того, что ему жалко еды для какой-то простолюдинки вроде меня, тайком воровала еду и ела, пока дядя не видел. И на следующий день жестоко поплатилась за это. Всё тело так распухло, что я действительно чуть не умерла.

— А, точно.

Этот тип тоже нашел в памяти дяди тот момент, когда я даже глаза не могла открыть из-за опухших век? Он начал пристально смотреть на Жизель с горьким взглядом.

Неужели мое жалкое прошлое горько ему на вкус? Сигарета, должно быть, горчит.

Жизель наклонила чашку, глядя в ответ на дьявола с лицом ангела. Тот не стал больше предлагать еду, но предложил кое-что неожиданное.

— Хочешь затянуться?

Я помотала головой, отказываясь, и повисла неловкая тишина.

Что он теперь собирается делать?

В голову приходили только два варианта. Либо снова запереть Жизель, либо раздеть. Жизель, желая избежать и того и другого, первая начала то, чего в планах у этого мужчины наверняка не было.

— Послушай...

Разговор.

Как раз он вынул сигару изо рта, так что мог бы ответить вслух, но рот он использовал только для того, чтобы выпустить дым, а ответом стало лишь небрежно приподнятая бровь. Сидит, закинув ногу на ногу. Кто он такой, чтобы вести себя так высокомерно. Жизель с силой подавила готовые вырваться коготки раздражения и спросила кротким тоном:

— Как тебя зовут?

Гладкая переносица на мгновение нахмурилась. Мужчина держал рот на замке, словно стряхивание пепла в тарелку было настолько сложным делом, что не позволяло даже ответить, и лишь снова зажав сигару в зубах, небрежно бросил ответ.

— Лоренц фон Айзенхардт.

— Это ведь неправда.

Хрусть. Конец сигары был раздавлен зубами. Этот мгновенный слабый звук прозвучал так же угрожающе, как приказ заткнуться. Как только рот Жизель закрылся, рот мужчины открылся, выплевывая слова, в каждом из которых была спрессована ярость.

— Я таким родился.

С того момента, как он осознал свое существование, он верил, что он — барон Лоренц фон Айзенхардт, герой Констанца. Вера, родившаяся вместе с его существованием, была корнем, неотделимым от него самого. Но хладнокровный хозяин тела назвал его несуществующим сознанием, паразитирующим в чужом теле, и обрубил его единственный корень.

— Кто ты такая, чтобы говорить, что это неправда. Сразу видно комнатную собачонку этого наглого ублюдка.

А пса, который виляет хвостом только перед тем типом, он даже паразитом не считает, сыпля соль на рану от отрубленного корня. И вот он сразу поджал хвост, как испуганная собака.

— Ты же сам признал, что это неправда... Я просто поинтересовалась твоим именем, почему ты злишься?

— Тогда кто я? Ответь ты.

Мужчина, бросивший Жизель сложный вопрос, снова сунул сигару в рот. Ярко-красный огонек сигары, тлеющий между его длинными пальцами, казался еще одним глазом этого типа. Дьявол сверлит Жизель взглядом, сверкая красным зрачком. Не в силах не то что ответить, но даже нормально дышать, она лишь тревожно следила за кончиком сигары. Первым нарушил это пугающее молчание мужчина.

— Если не можешь сказать, кто я, то и не говори, что это неправда. Это безответственно.

Мужчина затушил сигару о стол, да так, что раздавил и сломал её пополам, а затем встал. Стул со скрежетом отодвинулся назад, и одновременно сердце Жизель тревожно забилось. Когда мужчина обошел стол, подошел к Жизель и схватил её за запястье, сердце ухнуло вниз.

— Если доела, иди за мной.

Однако мужчина не стал раздевать Жизель. Потащил её к входу в хижину и лишь набросил на себя тренч.

Уже уходит?

К счастью, но и к несчастью. Если меня снова запрут в подвале, о побеге сегодня можно забыть.

— Достань пальто из сумки и надень.

Даже в этот момент я ошибочно полагала, что он велит одеться теплее, потому что в подвале холодно.

— Пойдешь только в этом? На улице прохладно.

— Я тоже иду?..

— Сегодня я на машине. Как насчет прокатиться?

Похититель, а говорит так, словно предлагает свидание любовнице. Сбивало с толку и то, что он ведет себя так, хотя зол на Жизель и явно не в настроении делать одолжения. Всё равно ведь выбора не даст, так зачем спрашивает «как насчет»? Абсурд.

Что он вообще задумал?

Казалось, и здесь, как с похищением, есть какая-то настоящая цель, неизвестная Жизель. Может, хочет перевезти меня в другое место? Но судя по тому, что сумка с одеждой Жизель осталась в хижине, а он просто сел в машину, — вряд ли.

Неужели он не думает, что я могу сбежать?

Ответ на этот вопрос я получила принудительно, и совсем не хотела его знать. Как только мужчина сел в машину, он тут же сковал свое запястье с запястьем Жизель наручниками…

Машина спустилась по горной дороге и выехала на асфальтированное шоссе. Посреди леса, где нет даже жилых домов, вряд ли найдется кто-то, у кого можно попросить помощи. Не видно не только людей. Там, куда не доставал свет фар, была кромешная тьма, в которой ничего нельзя было разобрать. Как и в голове у Жизель.

Она отвернулась от мужчины и, глядя в глаза своему отражению в черном окне, напряженно обдумывала план дальнейших действий, как вдруг мужчина, который настукивал пальцами по рулю и противно напевал что-то себе под нос, спросил, словно только что вспомнил.

— Научить тебя водить? Из-за меня ты ведь не смогла поучиться у дяди. Как насчет того, чтобы я стал твоим учителем вместо него в качестве извинения?

Извинения? Он вообще знает, что такое чувство вины, прежде чем болтать?

— Не нужно.

После сухого отказа повисла тишина. Беззаботное и оттого раздражающее мурлыканье больше не было слышно.

Что за столом, что здесь — молчание было одинаково тревожным. Но попытка переключить внимание разговором привела к неудачному выбору темы и сделала ситуацию еще более шаткой. На этот раз я просто молчала. Даже когда мужчина время от времени прочищал горло, что действовало на нервы, я не оборачивалась.

— Рассердилась?

Зрачки Жизель, отраженные в черном стекле, описали большой круг.

Невероятно. Сам разозлился, а спрашивает меня? Когда это он заботился о моем настроении? Разве не говорил, что не ждет от меня любви, так что ему всё равно, если его ненавидят?

После того как закатила глаза, я больше никак не реагировала. Даже когда мужчина откровенно начал теребить мою руку, скованную наручниками, я не отдернула её и продолжала упорно игнорировать.

— Кроме имени, тебе больше ничего не интересно?

Если бы я поддалась характеру, хотелось бы с грохотом захлопнуть дверь разговора коротким «нет».

Я ведь не специально хотела ударить по больному, сам вспылил...

Оказывается, то, что он даже не знает своего имени, — его больное место. В любом случае, раз удалось узнать о нем хоть что-то, попытка разговора не была совсем уж бесполезной. Чем больше узнаешь, тем больше будет видно слабостей и уязвимых мест. Тогда, может, удастся его уломать. А для этого лучше немного подыграть. Жизель украдкой перевела взгляд на мужчину за рулем.

— Много чего интересно.

— Много?

В глазах, устремленных вперед, загорелся блеск. Мужчина не смог скрыть на лице того, что эта фраза его воодушевила.

— Спрашивай.

— Ты ведь можешь по своему желанию занимать тело дяди, а также скрывать воспоминания и возвращать их.

— Верно.

Наблюдая за множеством мужчин, от военных частей до университета, я заметила, что мужчины, как правило, любят хвастаться своими способностями. Говорят, самцы животных тоже выставляют себя напоказ, чтобы отогнать других самцов и соблазнить самок; может, это поведение заложено в генах самцов?

Этот тип, хоть и неизвестно, самец ли он вообще, стоило лишь затронуть тему его уникальных способностей, которых нет у других, уже в одном слове «верно» излучал самодовольство.

— Как ты это делаешь?

Обычный мужчина начинает болтать сам, даже если не спрашиваешь. А если женщина еще и спросит? Теряют голову и выбалтывают всё до последнего секрета. Этот тип наверняка не исключение.

— Не знаю.

— Почему не знаешь?

— Это врожденная способность. Сможешь объяснить слепому от рождения, как ты видишь мир, если он спросит?

На первый взгляд метафора была подобрана под уровень понимания Жизель, но если подумать, мужчина просто унизил всех обычных, нормальных людей, не обладающих его способностями, приравняв их к неполноценным калекам.

— Фу, скучно.

Стоило произнести простое заклинание, бьющее по самолюбию, как рот мужчины снова открылся. На этот раз ответ был довольно длинным.

— Мир, в котором я живу, состоит из множества дверей и комнат. Я знаю, где и как спрятать воспоминания в этих бесчисленных комнатах и как их достать. Захват тела... Для этого есть одна особенная дверь. Открыв её, я выхожу на передний план сознания и беру штурвал тела и разума.

Умолчал о том, что выгоняет хозяина этой комнаты, дядю?

— И чем эта дверь особенная? Выглядит не так, как другие?

— Зачем спрашиваешь? Чтобы рассказать дяде?

Он что, тоже открывал комнаты в моей голове без спроса?

— Я расскажу, только если встречу дядю.

Жизель не стала отрицать, что её раскусили, и проворчала так, чтобы он слышал.

— И эту особенную дверь можно открыть в любое время?

— В основном.

Значит, бывают моменты, когда нельзя. Было любопытно, но он точно не даст информацию, которая может ему навредить, так что расспросы лишь прервут разговор.

— А ты можешь захватить тело дяди навсегда?

— Разумеется.

Почувствовав, как Жизель мгновенно испугалась и у неё по коже побежали мурашки, мужчина, теребивший её руку, скривил губы в ухмылке.

Неужели опять блефует, чтобы напугать меня?

Как тогда, когда уверял, что умеет убивать языком. Жизель решила проверить его.

— А почему не делаешь? Тогда тебе не пришлось бы постоянно сталкиваться с ненавистным дядей.

— Думаешь?

Вжик.

Мужчина внезапно остановил машину посреди дороги. Глаза, до этого смотревшие на дорогу, обратились к Жизель. Глаза, в которых вместо блеска сверкало безумие.

— Если я убью личность твоего дяди и захвачу это тело навсегда, буду ли я любить тебя? Твоему дяде всё равно, он хочет умереть, так что это к лучшему, и мне хорошо — враг исчезнет. А тебе как?

Жизель пришлось приложить все усилия, чтобы не выдать страха, словно столкнулась с бешеной собакой, готовой укусить.

— Я люблю не оболочку дяди.

— А, любишь душу? Ту самую холодную душу, которая тебя не любит?

Бешеная собака укусила туда, где уже было изрезано, гноилось и гнило. Сгнило, но не умерло, поэтому боль была живой.

— Подумай хорошенько. Разве я не лучше мужчины, который тебя не любит? Ведь я люблю только тебя.

— Какой толк от твоей любви? Если я тебя не люблю.

На самом деле она хотела выкрикнуть в своем стиле: «Мне не нужна любовь грязной пиявки, которая живет, присосавшись к чужому телу и высасывая кровь, не зная благодарности, глупого паразита, чуть не убившего хозяина», но многократно разбавила и смягчила фразу. Однако и это оказалось достаточно ядовитым. Мужчина стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки.

— И убить ведь нельзя.

— Потому что если я умру, ты тоже умрешь.

Она дерзко прицепила эти наглые слова к его фразе и улыбнулась. Взгляд мужчины изменился. Из взгляда непредсказуемого безумца он превратился в обычный взгляд мальчишки.

— Ай...

Мужчина, словно не в силах терпеть её нахальство, с силой ткнул указательным пальцем Жизель в лоб, оттолкнув её, и снова повел машину. Интуиция подсказывала, что он всё-таки не может захватить тело дяди навсегда.

— А почему не делаешь? Тогда тебе не пришлось бы постоянно сталкиваться с ненавистным дядей.

Он ловко уклонился от ответа на этот вопрос, внезапно напугав Жизель. Получив достаточный ответ, Жизель перешла к следующему вопросу.

— А ты можешь заставить дядю полюбить меня?

Взгляд, устремленный вперед, снова вернулся к Жизель. Одним лишь взглядом мужчина выразил всё отвращение к человеку, который готов на такое ради безответной любви.

— Я не прошу это сделать. Это ведь будет ненастоящим. Мне не нужно. Я спрашиваю, чтобы ты ни в коем случае так не делал.

Она спросила просто потому, что вспомнила примеры паразитов, управляющих хозяевами, о которых слышала, когда тайком посещала лекции по микробиологии.

— Если ты спрашиваешь, могу ли я заставить его делать то, чего он не хочет, или внушить несуществующие чувства, то теоретический ответ — «могу», но практический — «не буду».

— Почему?

— Потому что это требует гораздо больше усилий и времени, чем если бы я сам захватил тело и действовал. Не только у меня, но и у той стороны есть своя воля. И у меня тоже есть своя этика и гордость. Если я переделаю врага под свой вкус и легко выиграю, можно ли сказать, что я победил честно? Это жульничество.

У подлого паразита — этика и гордость? Смешно. Всё-таки разговаривать нужно с людьми, чтобы тебя понимали.

— Но ведь скрывать свои воспоминания от дяди ты можешь, и это честно? Это же твое.

— Верно.

— Тогда...

Жизель полностью повернулась к мужчине и придвинулась ближе.

— Можешь стереть у дяди воспоминания примерно за неделю?

С той ночи, когда Жизель стала взрослой и пришел этот тип, до момента, когда дядя узнал об этом. Если скрыть все эти воспоминания, можно ли вернуться к тому времени, когда дядя не знал, что Жизель его любит? Если он сделает это, Жизель будет благодарна, даже если он виновник этой катастрофы, и с радостью заплатит любую цену.

— Неделю? А.

Мужчина понял, о каком времени идет речь, даже не дослушав.

— Это ни в коем случае нельзя. Это мои драгоценные воспоминания.

— Я же прошу скрыть только от дяди. Чтобы знали только мы двое. Пожалуйста. Я сделаю всё что угодно.

Она умоляла того, кого ненавидела и хотела не раз, а сто раз убить. Наглые губы типа изогнулись вверх.

— Мы?

Даже когда он подхватил и смаковал слово, намеренно выбранное Жизель, он выглядел сильно довольным. Но мужчина не дрогнул. Даже несмотря на то, что Жизель унизилась, предложив всё что угодно взамен.

— Знаешь, наши драгоценные воспоминания и так чуть не сгорели дотла и не исчезли? Я еле сохранил их, спрятав глубоко-глубоко.

— Воспоминания сгорели дотла?.. Как?

— Электрошоковая терапия.

— Что?..

— Твой дядя поджарил себе мозги электричеством, потому что хотел убить того, кто тронул тебя.

Что смешного в истории, от которой Жизель мгновенно побледнела, став белее трупа? Мужчина расхохотался, словно не мог сдержать смех, и продолжил болтать.

— В памяти образовались дыры, как в сыре. Остальное можно забыть, но наши горячие воспоминания? Ни за что. Я бережно сохранил их и вернул, как только электрическая прожарка закончилась.

— ...

— Эй, красотка, ты меня слышала? Я сохранил их, терпя боль, словно горела живая плоть, а ты думаешь, я удалю их по твоей просьбе?

Слова мужчины совсем не доходили до её слуха. Жизель всё еще пребывала в моменте шока.

— Дядя действительно... прошел электрошоковую терапию?..

Ту самую варварскую пытку электричеством, которая вызывала повреждения мозга и даже смерть.

— Неужели... у профессора Флетчера?

— Именно.

— Ха... Не может быть...

Вздох, судорожно втянутый в ужасе, превратился в рыдания и вырвался наружу.

— Хы-хык, дядя... Зачем, Вы так?

Слезы хлынули потоком, застилая глаза, поэтому выражение лица дьявола, смотревшего на неё, было не разглядеть. Сквозь пелену расплывчатое лицо казалось лишь лицом её дяди, который был слишком добр и потому не мог не навредить себе.

— Дядя, я, хнык, виновата.

Жизель рухнула, обнимая мужчину.

— Не надо было вестись на слова безумного шарлатана, ик, из-за меня дядя, хнык, всё время делает выбор, который нельзя делать... Хы-хык, простите, дядя.

— Прекрати.

— Пожалуйста, не делайте так больше, ладно? Когда дяде больно, мне тоже больно.

— Я выгляжу как твой дядя? Сказал же, отцепись.

— Если дядя умрет, я тоже умру!

— А, да что ж это такое... Я за рулем, зачем липнуть.

Мужчина попытался отцепить Жизель, которая висела на нем, рыдая, но когда не вышло, остановил машину на обочине, бормоча ругательства.

— Хуево.

— Хуевый, ик, здесь ты.

Женщина, которая прилипла как цикада и ныла, вдруг переменилась в лице и уставилась на него так, словно хотела разорвать. Мужчина потерял дар речи не из-за взгляда, к которому он настолько привык, что без него было бы грустно.

Оказывается, умеет говорить грубости. И довольно естественно.

В памяти Эдвина Экклстона Жизель Бишоп была добрым и правильным ребенком. Поначалу, конечно, деревенщиной с задатками сорванца, но она никогда не использовала вульгарные ругательства, как невоспитанная шпана из подворотни.

Скрывала свое истинное нутро от любимого мужчины, значит.

Его задевало, что она ничего от него не скрывает, но с другой стороны, это была тайна Жизель Бишоп, которую знал только он, а Эдвин Экклстон — нет, и эта мысль была не так уж плоха.

Мужчина прижался своим лбом к её лбу, заполнив поле зрения лишь глазами, полными ненависти к нему, и спровоцировал её.

— Рассказать дяде то, что ты только что сказала? Пожалеет о деньгах, потраченных на то, чтобы вырастить тебя как принцессу. На эти деньги он мог бы жениться на настоящей принцессе, а вместо этого по ошибке подобрал нищенку, жравшую землю, и только зря потратился...

— Смешно. Тот, кто даже не был рожден, смеет рассуждать о происхождении?

Рот мужчины захлопнулся. В глазах, ставших свирепыми, начало медленно проступать безумие, но не он один здесь сходил с ума.

— У тебя есть только разум, и ты даже с ним одним не можешь совладать?

Из-за одной этой пиявки с извращенным мышлением пострадали тело и душа ангелоподобного дяди. Гнев, который некуда было выплеснуть, пока она сидела взаперти в подвале, добавился к этому, и сойти с ума было проще простого.

— Это всё из-за тебя!

Жизель схватила за грудки дядю, которого, как она думала, никогда в жизни не тронет, и встряхнула.

— Ты даже не знаешь, что самая базовая стратегия выживания паразита — это сохранять жизнь хозяину как можно дольше? Вот поэтому ты даже не паразит. Безмозглый червь и то умнее тебя! У тебя мозги только на конце члена, так что ты даже этого не понимаешь?

Она осыпала его отборными оскорблениями, но мужчина лишь молча слушал. Гнев в его глазах рассеялся, а губы скривились в ухмылке — он не страдал от упреков Жизель, а наслаждался ими. Что за тип такой? От этого Жизель разозлилась еще больше и резко отшвырнула его воротник.

— Ты понял?! Сиди смирно. Попробуй только выкинуть что-нибудь. Я тебя убью.

— А знаешь, как убивать?

— Хнык, дядя... Но всё равно, пожалуйста, не умирайте...

Вот же лиса. Когда нечего ответить, она игнорирует его и снова ищет дядю. Мужчина похлопал по спине безумную женщину, плачущую из жалости к тому сытому ублюдку, и утешил её.

— Не волнуйся. Я не собираюсь жить долго.

Что за бред на этот раз? Говорил же, что похитил и запер Жизель, потому что хочет жить. Не сходится.

— Просто пока не могу умереть.

— Тогда когда умрешь?

Мужчина пристально посмотрел на Жизель, которая перестала плакать и подняла голову, жутким, странным взглядом, затем оттолкнул её на пассажирское сиденье и снова нажал на педаль газа. Так он ушел от ответа.

— Как насчет того, чтобы сойтись на том, что виноват профессор-шарлатан, посоветовавший неэффективное лечение?

Безумец, хотя Жизель не соглашалась, сам взял её руку в наручниках и потряс, словно закрепляя сделку рукопожатием.

— Ну как? Оказывается, он заслужил смерть, верно? Я правильно сделал, что убил его. Разве нет?

Утверждение, что убил словами, всё еще казалось блефом, но Жизель было лень спорить, и она решила притвориться, что верит.

— А почему убил профессора? За то, что поджарил тебя электричеством?

— Нет, если бы я убивал каждого, кто жарил меня током, трупов было бы уже больше десятка.

— Что?.. Были и другие?

Если она узнает, что бедный дядя подвергался пыткам электричеством в лагере для военнопленных, она снова начнет надоедливо ныть и плакать, поэтому мужчина вернулся к теме.

— Убил, потому что он грозился раскрыть факт наличия у уважаемого герцога враждебной личности, чтобы прикрыть свой скандал.

Шарлатан, убивавший людей, еще и шантажировал. Но гнев Жизель на уже мертвого человека длился недолго. Она поморгала, глядя на мужчину, и нахмурилась. Сколько ни думала, одного она понять не могла.

— А тебе-то какой ущерб от разоблачения?

— Как какой? Если герцога запрут в психушке, мне всю жизнь придется смотреть только на психов. А таких красиво сумасшедших, как ты, там не будет.

— А... Не хочешь жить взаперти...

Мужчина ни с того ни с сего усмехнулся. Оказалось, он смеялся над собой.

— Почему я так легко выдаю свои слабости?

— Не зря же у «ловушки красоты» долгая история.

Ты не настолько красива, чтобы гордиться собой. Мужчина хотел было парировать такой ложью, но, взглянув на женщину рядом, передумал.

— Ха... Назвать ангелом такую наглую девчонку. У Эдвина Экклстона нет глаз на людей.

Женщина, поняв, что как бы она ни болтала, он не причинит ей вреда, со вчерашнего дня распустила язык. Он запер её, чтобы использовать, а сегодня она пытается, наоборот, выжать из него всё.

Что она сможет сделать, зная мои слабости? Беспокоиться не о чем. Конечно, мужчины, попадающиеся в «ловушку красоты», обычно расслабляются, думая, что хрупкая красивая женщина всегда будет безвредной, и получают нож в спину.

Поэтому нездоровый интерес женщины должен был быть неприятен, но почему-то это только забавляло. Говоря грубо, правильнее было бы сказать, что это возбуждало.

Эдвин Экклстон слепой, что ли? Не чувствовать голода при виде такой аппетитной женщины. Сытый ублюдок.

Машина, которая бесцельно кружила по одному и тому же маршруту, съехала с дороги и остановилась на обочине, заросшей кустарником. Это была безлунная ночь и проселочная дорога без единого фонаря. В момент, когда двигатель заглох, тьма нахлынула, как черная вода, и поглотила двоих.

В тишине раздался крик совы, но он казался бесконечно далеким. Словно слышишь звуки с поверхности, находясь под черной водой. Под поверхностью сознания все внешние раздражители воспринимаются притупленно, как чужие.

В моменты, когда он отпускает штурвал этого тела и отступает, его вырывает из мира ощущений и выбрасывает в одиночество того безвкусного мира.

В том безжалостном мире, где осколки прошлого, ощущения настоящего и мысли о будущем, каждое с биркой, разбредаются своими путями, только этот мужчина был существом, осознающим себя, единственным потерянным ребенком, не знающим цели.

Тот мир, который казался кошмаром, когда он верил, что он — человек по имени «Лоренц фон Айзенхардт», к отчаянию, был его реальностью.

С того момента, как мужчина осознал себя, он постоянно страдал от некой боли. Он естественным образом понял, что это голод, но он отличался от голода, о котором говорят обычные люди.

Эта жажда, о которой можно сказать, что она родилась вместе с ним, стала неудержимо огромной после того, как ему пришлось принять факт, что он не является полноценным человеком, и в конце концов подчинила его себе.

Как можно утолить голод, если даже не знаешь, к чему он? Выходя на поверхность, он предавался всевозможным желаниям в чужом мире и даже пробовал возвыситься над человеческим существованием. Становился творцом под поверхностью, создавая формы, похожие на внешний мир, но подчиняющиеся его собственным правилам и системе. Так он пробовал своеобразные удовольствия, но голод никак не утихал.

И вдруг там, где он совсем не ожидал, он не только впервые забыл о голоде, но и почувствовал насыщение. Когда достиг пика вместе с Жизель Бишоп.

Был ли его голод просто похотью? Но удовлетворяя себя рукой, он не чувствовал такого наполнения. Жизель Бишоп ласкала не только тело, но и душу. То есть, в тот момент в этой женщине определенно было что-то, что дотягивалось непосредственно до него самого, а не через кого-то другого.

В тот день он узнал имя своего голода.

Одиночество.

Одиночество, вызванное отсутствием этой женщины.

Нет. Может быть, дело не в отсутствии Жизель Бишоп. Может, это просто одиночество, и если кто-то другой заполнит это место, он почувствует ту же наполненность.

Не знаю.

И не хочу знать. Всю жизнь.

Ему не хотелось проверять и не было любопытно, может ли другой человек утолить его одиночество. Мужчина желал только Жизель Бишоп.

Но это не то существо, которым можно обладать, просто пожелав. Ведь женщина — полноценный человек.

Он не может обрести собственное тело, стать полноценным человеком и выйти в мир женщины, а женщина не может бросить тело и стать осколком сознания, подобным ему, чтобы паразитировать в ментальном мире Эдвина Экклстона.

Так преградой его любви была не только орбита искаженных чувств.

Если бы я мог создать наш рай только для нас двоих в моем мире, я бы немедленно похитил тебя туда.

Сейчас, когда мир кажется таким далеким, почему бы не поддаться иллюзии, что невозможное случилось, хотя бы на миг?

Что мы вместе сосланы под поверхность сознания.

Мы.

Мужчина смаковал это сладкое слово во рту, а затем проглотил. На низкий стон, вибрирующий в его кадыке, накладывается тонкая дрожь. То ли это затаенный плач насекомых, спрятавшихся где-то в лесу, то ли сдавленное дыхание женщины.

Он склонил голову к лицу, которое было смутным, словно нарисованным черной краской на черном фоне, но выражение которого угадывалось. Тонкий дрожащий звук дыхания глубоко проникал в его сознание через чужие уши. Это было приятно слышать.

— Х-хы...

Настолько, что хотелось съесть.

Пришло время утолить голод и написать письмо о том, что эта девочка еще жива для своего опекуна, и даже занялась очень волнующим сексом с похитителем.

— М-м-мп...

Мягкая плоть вторгается и проходит по внутренней стороне губ. Жизель плотно сжала рот.

Язык можно было остановить, но слюну, просачивающуюся сквозь зубы, — нет. Острая горечь сигары накрыла плотно спрятанный язык. В момент, когда она рефлекторно открыла рот, поддавшись иллюзии, что задыхается, язык мужчины протолкнулся внутрь. Дыхание действительно перехватило.

Сверху звук влажного, хлюпающего слияния языков становился всё более громким и безудержным...

Шурх-шурх. Звяк.

Снизу смешивались звуки другой природы. Из-за того, что рука мужчины, к которой была прикована рука Жизель, шарила у неё под юбкой.

В тот момент, когда рука мужчины жадно сжала обнаженное бедро, открывшееся между чулком и трусиками, и большой палец протиснулся между с силой сомкнутыми бедрами Жизель, она вздрогнула и замерла. Мужчина, сосавший губы Жизель, тихо и насмешливо выдохнул, словно говоря: «Не в первый раз, чего ты опять».

Из-за того что ничего не видно,казалось, что Жизель трогает другой мужчина, а не дядя. Чувство греха перед дядей уменьшилось, но это не значило, что соприкосновение с другим мужчиной могло быть приятным.

Чмок.

— Ха-а...

Как только мужчина отпустил её губы, Жизель, желая отвлечь его внимание от своего тела, спросила первое, что пришло в голову:

— Кстати, зачем ты убил надзирателя в лагере для военнопленных?

— Из любопытства.

Убил человека не из мести или выгоды, а просто из любопытства? Даже если это блеф...

То ли в темноте не было видно, как исказилось лицо Жизель, то ли он ослеп от похоти и ничего не видел. Уклоняясь от мужчины, который снова целился в её губы, Жизель отвернула голову и спросила подробнее:

— Тебе было интересно, как умирает человек?

— Нет.

— Тогда... ах... что тебе было интересно?

Язык, длинно лизавший шею Жизель от ключицы вверх, внезапно остановился. Мужчина поднял голову и посмотрел на Жизель.

Жизель не могла отвести взгляд от мужчины, чье лицо было скрыто тьмой. Нынешнее молчание, нарушаемое лишь прерывистым грубым дыханием, почему-то казалось угрожающим.

Вдруг он рассмеялся. Выражения лица по-прежнему не было видно, но Жизель смутно подумала, что он смеется так, словно плачет, как это иногда бывало.

— Мне тоже было интересно, могу ли я иметь свое тело.

— Что?..

— Мне было интересно, смогу ли я переселиться в пустое тело, из которого исчезла душа, и покинуть тело человека, который меня ненавидит.

От совершенно неожиданной причины Жизель потеряла дар речи. Она думала, что только дядя хочет избавиться от захватчика в своем теле, но чтобы захватчик тоже хотел покинуть тело дяди...

— Раз я до сих пор заперт в этой туше, ты понимаешь ответ. Нельзя.

Повисла тишина, словно они погружались в бездну. Мужчина поставил в этой тишине точку самоироничным смешком, но тяжесть на душе так и не рассеялась.

— Да, как ты и сказала, я даже не паразит. Паразит должен уметь переходить к другому хозяину.

Мужчина хотел стать полноценным человеком с собственным телом. Поэтому он пытался стать человеком с помощью убийства — средства, попирающего человеческие законы. Увидев самое человеческое желание этого типа в самой бесчеловечной истории, она почувствовала себя невыразимо странно.

Возможно, она смутно догадывалась о таком желании мужчины. То, что слова о том, что он даже не червь, раз у него нет тела, могут ранить, означало, что она подсознательно чувствовала: он хочет, чтобы к нему относились как к полноценному человеку.

— Жалкий…

Мужчина возбудился, словно ждал, что она его пожалеет. Осыпав Жизель страстными поцелуями, он буквально уткнулся лицом в её грудь. Дыхание, проникшее в разрез блузки, грубо ощупывало кожу Жизель. Пошли мурашки. Но Жизель не оттолкнула мужчину, а, наоборот, обняла его голову и погладила огромную спину, даже когда он свернулся калачиком.

Смешно. С чего бы мне тебя жалеть? Твоя слабость — мой шанс.

Этот тип хочет, чтобы к нему относились как к человеку. До сих пор я оскорбляла его, не считая за человека, так может, теперь попробовать отнестись по-человечески и переманить?

— Кроме того, чтобы иметь тело, есть еще что-то, чего ты хочешь?

Мужчина, уткнувшись лицом в грудь Жизель, кивнул. Расстегивая пуговицы блузки.

— Я не про это, а про мечту или цель в жизни.

Губы, плотно прижатые к коже, изогнулись только с одной стороны. Жизель кожей почувствовала усмешку мужчины.

— Думаешь, у такого, как я, могут быть такие грандиозные понятия?

— Говорят, человек не может жить без мечты.

Губы, ласкавшие плоть, замерли.

— Ты считаешь меня человеком?

— Может быть, сумасшедшим человеком?

— Ха, разве не ты сама говорила, что я даже не паразит?

— Я сказала это, чтобы обидеть.

— А теперь решила обращаться как с человеком, чтобы мне стало приятно? Ну да, чтобы меня уломать, чего только не скажешь.

— Раз ты такой подозрительный, почему слова о том, что ты жалкий, принял за чистую монету? Их тоже мог бы воспринять криво.

Когда она убрала руку, нежно гладившую его, и отстранилась, мужчина одной рукой резко притянул её за талию и снова прижался к ней.

— Не зря у «ловушки красоты» долгая история. Она не заканчивается, потому что есть такие идиоты, как я, которые на неё ведутся.

Мягкий язык начал лизать кожу, покрытую мурашками. Она думала, что и избежать близости, и завоевать сердце мужчины не удалось, но ласки вскоре прекратились сами собой, даже без сопротивления Жизель.

— Нет ни тела, ни имени. Для существа, которое даже живым назвать нельзя, цель в жизни — не роскошь ли?

Мысли мужчины, даже пока он жаждал тела Жизель, всё время оставались на её вопросе. Значит, привлечь внимание удалось.

— Через десять лет, через двадцать. Какой в этом смысл для меня? Я всё так же буду паразитировать в чужом теле и влачить бессмысленное существование.

Жизель хотела переманить его обещанием помочь, если у него есть мечта, но раз её нет, ей нечего было сказать.

— Человек, у которого нет надежды на то, что жизнь станет лучше, не копит деньги. Тратит всё, что появляется.

— Верно.

Она лишь поддакивала, слушая.

— Я такой же. Живу, преследуя лишь те удовольствия, которые могу получить: мучаю его как попало, сплю и болтаю с тобой. Я импульсивно делаю то, что хочу в данный момент, и не жертвую настоящим ради будущего, заглядывая вперед. Нет причины.

Жизель поняла. Этот тип опасен именно тем, что живет только настоящим и не может предвидеть будущего.

Спросила дикую лошадь, скачущую как вздумается, чего она хочет, чтобы надеть уздечку, а она говорит, что ничего не хочет. Разве основа приручения — не кнут и пряник? Чтобы надеть уздечку на этого типа, нужно сначала создать «пряник», который он захочет.

Она пока не знала способа убить злую личность, как того хотел дядя, но, может, удастся придумать способ приручить? Убедив дьявола, живущего одним днем, обрести мечту о завтрашнем.

— Почему через десять лет не будет смысла? Если сейчас пойдешь в университет, это время, за которое можно окончить его и даже стать профессором. Как насчет того, чтобы поучиться тому, что тебе интересно? Я помогу убедить дядю.

— Сразу видно лучшую студентку, которая только об учебе и думает.

— Если не нравится учеба, можно заняться другим. В любом случае, если разовьешь свои собственные способности, которых нет у дяди, разве не будешь гордиться? Жизнь станет не только осмысленной, но и интересной.

— Я не хочу жить долго взаперти в чужом теле.

— Но всё же ты жив. Сколько людей лишены даже шанса жить...

Как семья Жизель. Этот тип вызывал противоречивые чувства: вроде и жалко его, а вроде и «зажрался».

— А, кстати, у меня всё же есть мечта и цель.

— Какая?

— Почему спрашиваешь так, будто поможешь?

— Потому что собираюсь помочь.

Мужчина расхохотался. Что смешного в словах о помощи?

— Моя мечта...

— Ага.

— Умереть следом, когда умрешь ты.

— ...

— Умрешь ради моей мечты?

Вот почему смеялся.

— Не шути. Я серьезно спросила...

— Я тоже серьезно.

С этими словами мужчина начал использовать язык только для того, чтобы пробовать плоть Жизель на вкус. Вслед за руками, расстегивающими пуговицы блузки, губы поднимались вверх по коже.

Когда Жизель невольно сглотнула, мужчина укусил дернувшуюся середину шеи и со смаком засосал. Завтра останется красный след. Жизель было неловко, даже если никто этого не увидит.

— Тогда какая у тебя мечта? — спросил мужчина, добравшись до уха. — Сейчас — не спать со мной, наверное?

Не похоже было, что признание заставит этого дьявола исполнить мечту Жизель. Ее разум, отказавшись от лучшего варианта, уже переключился на второй: по крайней мере, в этот раз она сверху сама будет двигать бедрами.

— Есть способ осуществить твою мечту.

Влажное горячее дыхание, проникавшее в ухо, говорило о том, что мужчина сильно возбужден, поэтому Жизель не верила тому, что он произносил вслух.

— Взамен...

Ну конечно. Вот это по-дьявольски.

Дьявол исполняет желания. В обмен на плату.

Плата, которую требует дьявол, не может быть дешевой. Какой бы она ни была, это будет ужаснее, чем прямо сейчас раздвинуть ноги и принять его...

— Дай мне имя.

— Что?..

— Имя.

— …

— Я тоже хочу иметь имя.

Зачем просит его у меня? Пока она сидела, разинув рот от изумления, мужчина, решив, что она обдумывает имя, больше не трогал Жизель и замер.

Действительно ждет имени?

От невидимого и неслышимого мужчины исходило ожидание. Оно было таким огромным, что давило, вызывая даже чувство долга: я непременно должна дать ему имя.

— Э-э...

После долгого молчания из открытого рта имя так и не вылетело, раздумья затянулись, и мужчина потерял терпение.

— Лучше переспать со мной, чем дать имя? Наслаждаться тем, как насилуешь дядю, занимаясь сексом с нелюбимым мужчиной, на самом деле тебе нравилось...

— Лоренц.

Впопыхах выплюнув первое попавшееся имя, она почувствовала, как повисла тишина. Даже через воздух между ними ощущалось, как ожидание сменяется разочарованием.

— Без души.

— Что значит без души... Я серьезно думала над именем. Я знаю тебя как Лоренца, поэтому любые другие имена кажутся странными. И тебе очень идет, Лоренц.

Поведется ли он на эту отмазку, придуманную на ходу? Она была уверена, что он заставит придумать заново или, заявив, что плата не внесена, начнет втискиваться в неё, утверждая, что она должна переспать с ним...

— Ах...

Но то, что внезапно пронзило Жизель, было не тело мужчины, а свет. Мужчина завел машину, и зажглись фары. Машина снова выехала на дорогу и помчалась. Даже видя, как мужчина держит руль и сосредоточен на дороге, Жизель не могла поверить.

Правда не будет?..

Не верится, что этот мошенник сдержал слово. Тем более что в качестве платы он получил имя, данное без всякой души.

— Лоренц.

— Что?

Позвала — отозвался. Видимо, правда. Мужчина даже выглядел довольным.

Поездка продолжалась и дальше. К тому времени Жизель уже догадалась, что он кружит по одним и тем же местам. И почему он это делает, тоже.

Жизель всю дорогу притворялась, что не понимает цели «прогулки», и болтала, потакая мужчине. Лишь когда он снова погнал машину к хижине и поездка подходила к концу, она перевела тему на то, ради чего весь вечер пыталась говорить с тем, с кем говорить бесполезно.

— Я тут подумала: хоть это и ради спасения жизни дяди, я не могу сидеть здесь взаперти всю жизнь. У меня тоже есть своя жизнь, да и тебе, наверное, лень каждый день приезжать в такую даль, чтобы ухаживать за мной.

— Мне совсем не лень.

— Ох...

— Это весело.

— А что будешь делать, если в твое отсутствие случится лесной пожар и хижина сгорит дотла? Надеюсь, вытаскивать мой обугленный труп из подвала тебе тоже будет весело. Ах, ты же сказал, что умрешь следом, если я умру? Значит, мне стоит молиться о пожаре?

— Я подыщу другое место.

— Говорю же, это не решит проблему в корне! Вместо этого я уговорю дядю не совершать самоубийство. Ты же знаешь, я так же сильно, как и ты, не хочу его смерти. Я правда буду умолять дядю изо всех сил.

— Уговоришь? Ты, которая даже меня уговорить не может?

Мужчина высмеял Жизель и снова запер её. На этот раз в ванной.

— Знаешь, почему ты до сих пор не можешь стать человеком? Человек — существо социальное.

Бам. Щелк.

— Если хочешь стать человеком, научись сначала слушать других! Пока что ты просто стена, стена!

— Стена, пожалуй, пойдет. До завтра, красотка.

Всё-таки разговаривать нужно с людьми, чтобы тебя понимали.

* * *

Наступило утро, и Доусон, с темными кругами под глазами, едва появившись в приемной герцога Экклстона, заявила:

— Ставлю свой орден на то, что это не Оксли.

Прошлой ночью, на случай провала слежки, в районе центрального вокзала Оксли расставили плотную сеть наблюдателей, и Доусон была одной из них. Но они не увидели не то что герцога, но даже белого седана. На этом этапе интуиция подсказала Доусон, что они ищут не там, и Лойсу пришлось согласиться.

— Похоже, не в городе.

Осмотрев машину, на которой тот ездил на рассвете, они обнаружили кучу грязи и раздавленной травы на кузове и в колесных арках. Значит, ездил по неасфальтированным проселочным или горным дорогам.

Судя по одометру, пробег за прошлую ночь намного превышал расстояние до Оксли. Увидев цифры, записанные Лойсом, Доусон, у которой веки слипались от сонливости, резко распахнула глаза.

— Так далеко?.. С таким пробегом он доехал, сказал «привет» и сразу вернулся...

Доусон наблюдала за Лойсом, который, учитывая пробег, искал на карте гораздо более отдаленные сельские районы, и со стоном выразила сомнение.

— Чутье мне подсказывает, что пробег накручен. Может, он спрятал мисс Бишоп где-то поблизости, а сам всю ночь колесил, чтобы нас запутать?

Этот хитрый лис вполне способен на такое.

— Значит, грязь на кузове тоже может быть уловкой, чтобы сбить нас с толку.

Даже маленькая улика, которая казалась настоящей, могла оказаться фальшивкой. Обессиленный Лойс рухнул в кресло и закрыл лицо руками.

— Ха... Тогда что, черт возьми, с Оксли? Он там пересел на другое такси?

— На центральном вокзале такси должны быть даже на рассвете.

— Придется опрашивать таксомоторные компании Оксли...

Если так, лучше поручить это местному детективу. Только он потянулся к телефону, чтобы попросить знакомого детектива порекомендовать кого-нибудь, как аппарат громко зазвонил.

— Лойс слушает. В чем дело?

Как только он понял, кто звонит, его широко раскрытые глаза тут же крепко зажмурились. Весь разговор он тер глубокую складку между бровей.

— Хорошо, так и сделай.

Когда Лойс положил трубку и вздохнул, Доусон спросила:

— Что случилось?

— Упустили во время слежки.

Похититель мисс Бишоп сегодня начал разъезжать необычно рано. Приставили людей, но он, сменив личный автомобиль на такси, петлял по переполненному мегаполису, а после того как снял крупную сумму в банке, его след потерялся — так доложили.

— Беда не приходит одна.

— Мы ведь не можем его связать?

У Лойса не было душевных сил любезно отвечать на очевидные вещи.

— Впервые я в такой душной ситуации, когда связаны по рукам и ногам.

На слова, в точности выражающие его чувства, он лишь едва кивнул.

— Не понимаю, зачем блуждать по горам, когда есть самый простой путь... Если бы майор просто вспомнил, нам не пришлось бы так мучиться, верно?

Он не реагировал, потому что слышал это до тошноты. Доусон еще со вчерашнего дня твердила одно и то же как заезженная пластинка, хотя нытье делу не поможет.

— Я тут читала в журнале, что с помощью гипноза находят даже воспоминания из прошлых жизней.

Это была свежая вариация, но совершенно абсурдная.

— Как насчет того, чтобы майор прошел сеанс гипноза?

— Он уже пробовал.

— И как? Не смог найти воспоминания другой личности?

— Он проходил это не для поиска воспоминаний.

Помнится, когда началось лечение у профессора Флетчера, пробовали гипнотерапию несколько раз. Но вскоре активность злой личности снизилась, и сеансы прекратились сами собой.

В последнее время лечащий врач семьи герцога советовал, что гипноз может помочь восстановить память, потерянную из-за электрошоковой терапии, но после этого навалилось столько дел, что попробовать не удалось.

— Ты же знаешь, это смертельный секрет для герцога. Даже авторитет в научных кругах, которому мы доверяли, использовал тайну герцога как слабость и шантажировал его. Кому теперь можно доверить лечение?

То, что не нашли врача для лечения герцога, было не только виной отсутствия Лойса, но и следствием того, что к поиску нового человека стали относиться с еще большей осторожностью. Да и опасно: вдруг дьявол снова попытается убить врача. Этого Доусон знать не следовало.

— Тогда нужно идти к целителю без амбиций.

— Разве такие врачи существуют?

— В городе, наверное, нет. А вот в моей родной деревне на островах Аидес…

Акцент Доусон, в котором едва уловимо слышался диалект, показался Лойсу необычным. Похоже, она была родом с островов.

— Достать анестезию трудно, поэтому перед тем как вырвать зуб, дантист дает выпить отвар из грибов.

— Грибов?

— Это не те грибы, которые можно купить на рынке. В общем, есть люди, на которых это плохо действует. В таких случаях зовут мистера Галлоуэя.

Услышав, что некий Галлоуэй обезболивает гипнозом, Лойс потерял интерес и стал слушать вполуха.

— Он происходит из семьи, которая на нашем острове веками занимала должность шаманов. Если так сказать, это звучит как шарлатанство, обманывающее простодушных деревенщин, но деревенские не такие уж и простодушные, и мистер Галлоуэй не мошенник.

— ...

— Он вообще-то окончил медицинский факультет в Ричмонде и является лицензированным психиатром.

Зачем человеку с такой выдающейся биографией жить на отдаленном острове, где нет даже анестезии, и помогать рвать зубы? Чем больше подробностей добавляла Доусон, тем более неправдоподобной становилась история.

— Не смог адаптироваться к городской жизни, вернулся на родину спустя двадцать лет, занимается фермерством, а в свободное время принимает пациентов. Гипноз — его конек. Когда на соседнем острове произошло убийство, он с помощью гипноза получил показания свидетеля, так что, может, он сможет найти и скрытые воспоминания?

— ...

— К тому же его амбиции ограничиваются тем, чтобы вырастить тыкву больше, чем в прошлом году, так что он не тот человек, который станет шантажировать майора ради выгоды. А, можно вообще не раскрывать личность майора. Ему, вероятно, даже не будет интересно.

Доусон достала из сумки блокнот, полистала его, взяла листок бумаги со стола Лойса и что-то нацарапала. Похоже, имя и контакты этого скрытого светила медицины.

— Постойте... Сейчас сезон сбора тыкв, если попросить его приехать сюда, он, наверное, откажется? Но если майор захочет с ним встретиться, я уговорю его, даже если придется задействовать всю семью, родственников и соседскую собаку.

— Я доложу герцогу.

— Да, обязательно передайте.

Лойс из вежливости взял протянутый листок, но был уверен, что звонить по этому номеру не придется.

— Ну, вернемся к работе.

— Ох... Совершенно нет надежной информации...

Выражение лица Доусон, разглядывающей карту, казалось таким наивным. Лойс снова проявил вежливость и сдержал вздох, который был бы неуместен в присутствии коллеги.

Военный командир должен уметь расставлять людей на нужные места и использовать их таланты. В этом плане герцог заслужил репутацию лучшего командира современности как в армии, так и даже у Её Величества Королевы, которая скупа на похвалу.

Раз такой проницательный тактик поручил Доусон поиск мисс Бишоп, значит, она должна быть способна в таких делах. Но слушая, как она несет бессмыслицу про какие-то облака, он начал беспокоиться, не подвела ли его проницательность на этот раз.

— Давай посмотрим... Тот тип подделал вчерашний пробег... Подделал... Стоп.

Хлоп. Лойс вздрогнул от внезапного громкого хлопка в ладоши Доусон.

— Я схожу в таксопарк еще раз!

— Зачем?

Доусон выбежала, что-то крикнув, но Лойс разобрал только одно слово.

Подделал?..

* * *

Говорят, первое дело, которое ты делаешь, открыв глаза утром, определяет твой день.

Дзынь.

Каким будет сегодняшний день Жизель, начавшийся с того, что она разбила окно в ванной? Сломает ли Жизель что-то или сломается сама — время покажет.

Звяк. Клац.

Ранним утром через окно врывался холодный утренний лесной ветер, а ванную оглашал раздражающий металлический лязг. Это наручники, прикованные к поручню безопасности на внутренней стене ванны, бились о металл. Разумеется, другой конец наручников был на запястье Жизель.

Жизель подобралась к окну настолько близко, насколько позволяли путы, и присела на край ванны. Затем крикнула наружу.

— Помогите!

Она звала на помощь через определенные промежутки времени, стараясь беречь горло. Но то, что в итоге голос всё же охрип, означало, что за несколько часов никто так и не услышал крика Жизель.

Каслтон славится своими красивыми горами, так что осенью, когда листва становится пестрой, здесь наверняка часто ходят туристы. И всё же никто не слышал голоса Жизель, потому что дядя выбрал для хижины самую тихую и безлюдную вершину среди множества пиков Каслтона.

Ха... Хватит.

Ждать спасения я перестала, но от побега не откажусь никогда. Пришло время осуществить вторую часть плана побега, разработанного прошлой ночью.

— Эть!

Она повисла одной рукой на штанге для шторки. Когда она навалилась всем весом, длинная штанга изогнулась, а затем с жутким треском вырвалась посередине. Заполучив длинную палку одним махом, Жизель возгордилась, как великан, но стоило взглянуть на место, где было приковано запястье, как она снова превратилась в ребенка перед великаном.

Толщиной с большой палец? Поочередно глядя на тонкую металлическую трубку и на поручень безопасности, который выглядел раза в три толще и прочнее, Жизель решилась и закатала рукав.

Посмотрим, кто сломается первым.

* * *

Доусон спросила клерка в таксопарке, но получила ответ, что они ничего не знают.

Может, прикидываются.

Она ожидала этого, так что не разочаровалась. Как хорошо, что вчера, когда сотрудник проверял журнал, она запомнила номерной знак, записанный там.

— Наконец-то явился.

Она прождала полдня, сидя в углу гаража позади офиса таксопарка. Лишь на закате машина с тем чертовым номером вернулась в парк.

— Эй, можно спросить?

Доусон просто подошла к такси, остановила его и постучала в окно водителя. Пожилой водитель опустил стекло и с недоумением посмотрел на неё.

— В чем дело?

— Вчера на рассвете вы подвозили молодых мужчину и женщину из Магнолия-Террас возле Кингсбриджского университета, верно?

— Ну... не помню.

Как только она начала спрашивать, всё его поведение — от помрачневшего лица до тягучей речи и бегающего взгляда — свидетельствовало о том, что водитель прекрасно помнит пассажиров вчерашнего рассвета.

— Та девушка — моя младшая сестра, она не выходит на связь с тех пор, как уехала, и наш отец так волнуется, что даже на работу не пошел.

Похоже, у него самого могла быть дочь возраста мисс Бишоп, так что упоминание несуществующего «отца» заставило его лицо еще больше потемнеть. Моральный конфликт, должно быть, достаточно подогрет...

— В журнале записано, что пункт назначения — Оксли, но это ведь не так?

Доусон, у которой не было времени на уговоры, перешла сразу к делу. Мужчина побледнел и попытался нажать на газ.

Клац.

Но Доусон своей быстрой рукой выдернула ключи из замка зажигания, так что побег не удался, и это стало фактическим признанием. Она указала на лицензию такси, прикрепленную к лобовому стеклу, и переформулировала вопрос.

— Вы ездили в район, на который у вас нет лицензии, поэтому в журнале записали Оксли — разрешенный район с похожим расстоянием. Я права?

Таксомоторные компании могут работать только в районах, разрешенных администрацией. По закону и место отправления, и место назначения должны находиться в разрешенной зоне. Однако то, что все тайно нарушают закон, подделывая записи в журнале, — секрет Полишинеля в такси.

Об этом ей как-то рассказал один таксист, когда она часто ездила на дальние расстояния по работе… Не зная, что через несколько лет это поставит его коллегу в затруднительное положение.

— Если я заявлю в мэрию, компания получит штраф, а вас уволят.

— Э-э, ну это...

— Конечно, если вы не скажете, где высадили мою сестру.

* * *

— Мистер Лойс!

Доусон, ушедшая утром, позвонила только к вечеру и, как только он взял трубку, закричала так, что у него заложило ухо. Значит, что-то узнала.

— Это был не Оксли!

— Тогда где?

— Он высадил их у хижины на середине горы Уайтхилл в Каслтоне, знаете, где это?

— Хижина Уайтхилл!

На этот раз Лойс невольно хлопнул в ладоши.

— Назовите точное местоположение на карте.

Лойс тут же развернул карту и продиктовал маршрут и названия дорог, ведущих к хижине Уайтхилл.

— Я сейчас же туда поеду.

— Постой.

— Что такое?

— Тот тип еще не вернулся.

Местонахождение того хитреца, который стряхнул хвост в центре Ричмонда, всё еще было неизвестно. Возможно, он поехал в Уайтхилл.

— Ты можешь столкнуться с ним в хижине.

— Об этом я позабочусь, действуя по обстоятельствам.

В столь уверенном ответе, что Лойс даже усомнился, тот ли это наивный человек, что был утром, чувствовалось, что долгие наставления не нужны.

— Я тоже только свяжусь со смотрителем хижины у подножия горы и сразу выезжаю.

— Да, тогда увидимся в Уайтхилле.

После надежного ответа связь прервалась. Лойс, находя номер смотрителя и набирая его, не мог скрыть волнения и бормотал:

— Доусон, спасибо. Спасибо тебе.

В спешке он не успел поблагодарить, но ему хотелось отдать честь своей юной подчиненной, настолько он был ей благодарен.

Всё-таки проницательности герцога нельзя не доверять.

* * *

Хрусть.

Металл не ломался, а гнулся. Весь день она использовала штангу от шторки как рычаг между прочным поручнем и стеной, и теперь оба конца штанги изогнулись так, что толку от неё больше не было.

Но всё же день пыхтения не прошел даром: один конец поручня разболтался настолько, что несколько винтов вылезли из стены на фалангу пальца. Жизель не выбросила штангу, которая больше не годилась как рычаг, а перехватила её поудобнее.

Скреж.

Она начала ковырять и долбить концом металлической палки цементную стену, обнажившуюся там, где поручень вырвал плитку. Пот уже давно тек ручьем по спине. Она вытирала капли, скатывающиеся даже на переносицу, рукавом, двигая только предплечьем, но плечо ныло.

Завтра, наверное, даже с кровати встать не смогу.

Неважно. Лишь бы это была моя кровать, в моем доме.

Но, кажется, успею закончить до того, как придет тот тип.

За окном закат уже окрасил далекие горные вершины, но Жизель не волновалась. Мужчина, как и в предыдущие два дня, придет только на рассвете, когда вокруг ни души.

Она жевала хлеб, который он оставил, запихивая его в рот, и без передышки скребла стену вокруг винтов. К тому времени, как два винта показались полностью, а остальные наполовину, обе руки распухли и покраснели.

— Ы-ыт...

Жизель зацепилась одной рукой за поручень и потянула всем весом. С жутким скрежетом винты, застрявшие в стене, начали понемногу вылезать.

— Почему, винтов, так, мно, го!

После бесчисленных усилий с громким треском последний винт выскочил из стены.

— Ха, готово!

На самом деле радоваться было рано. Пластина с винтами на отсоединенном конце поручня оказалась шире отверстия наручников, так что снять их было нельзя.

Но по сравнению с долблением бетонной стены это было пустяком. Она прижала пластину к стене и навалилась всем весом, чтобы согнуть её. После трех таких нажатий пластина сплющилась в треугольник, и наручники соскользнули с поручня.

Получилось!

Теперь можно идти куда угодно. Как только тело стало свободным, Жизель вылезла из ванны и побежала к двери.

Дерг.

Но дверь была заперта снаружи и не поддавалась, сколько бы она ни крутила ручку и ни трясла её. Если дверь закрыта — открой окно. Убедившись, что дверь заперта, Жизель без колебаний направилась к разбитому окну, зияющему дырой.

Она сбила металлической палкой все опасные осколки стекла, торчащие из рамы, и постелила толстое полотенце. Окно было довольно большим и низким, так что перелезть через него было легче, чем сделать кувырок.

Шурх-шурх.

Мысль о том, что звук ломающихся под ногами сухих листьев похож на приглушенные аплодисменты, стала последней — гордость побегом пришлось отложить. Выбравшись, Жизель сразу же забрала полотенце и пошла вдоль стены хижины.

Уже сгустились сумерки. Спускаться с горы после захода солнца без фонарика — глупость.

Лучше разбить окно в гостиной, залезть обратно в хижину, позвонить смотрителю и спрятаться где-нибудь поблизости.

Она подобрала с земли камень размером больше своего кулака и завернула за угол хижины. Именно в этот момент она столкнулась лицом к лицу с машиной, въезжающей на площадку перед домом.

* * *

Доусон, мчавшаяся по дороге как разъяренный бык и преодолевшая путь более часа за тридцать минут, сбросила скорость только тогда, когда в конце крутой горной дороги показалась крыша хижины. Беглый осмотр показал, что перед хижиной нет ни людей, ни машин.

Тот тип еще не приехал? Хоть бы он еще не перевез её.

На всякий случай лучше оставить машину подальше и сначала разведать обстановку внутри. Она собиралась проехать мимо хижины, чтобы спрятать машину выше по склону, так как внизу её заметил бы любой, кто поднимается. В этот момент она встретилась взглядом с человеком, вышедшим в палисадник из-за угла дома.

Сначала она подумала, что это похититель в обличье майора, и решила, что всё пропало, но, присмотревшись, увидела какого-то старика. Это смотритель? Доусон остановила машину, опустила стекло и крикнула.

— Я Доусон. Где мисс Бишоп?

Лицо подходящего смотрителя было мрачным, что уже предвещало недоброе...

— В хижине никого нет. Судя по разбитому окну в ванной, мисс Бишоп, похоже, выбралась через него...

Мисс Бишоп сбежала сама?

Она невольно оглянулась на дорогу, по которой приехала, когда смотритель вдруг сунул руку в машину и что-то протянул.

— Это было оставлено на коврике у входа.

Она машинально взяла предмет — это оказалась шахматная фигура. Белый слон, на голове которого черными чернилами было нацарапано одно слово.

Медленно!

* * *

Местонахождение Жизель снова кануло в неизвестность. На этот раз не осталось ни единой зацепки.

Эдвин молча смотрел на тыльную сторону своей ладони. Появились одна, две, три новые царапины от ногтей, которых вчера не было. Жизнь или смерть Жизель приходилось подтверждать только следами насилия над ней. Он сходил с ума от того, что не мог связать этого похотливого пса.

Потеряв след Жизель в хижине, он уже несколько дней обыскивал всю недвижимость, которой владел по всей стране, но девочку так и не нашли. Предположение, что этот хитрый лис за это время нашел совершенно новое место и перевез Жизель туда, постепенно становилось фактом.

Куда, черт возьми, он её спрятал?

Теперь ответ на этот вопрос Эдвин должен был найти в самом себе. Едва проснувшись, он вышел из дома и постучал в дверь номера люкс в отеле неподалеку.

— А, пришли. Заходите, садитесь. Обойдемся без приветствий, начнем сразу.

Несмотря на ранний час, когда рассвет еще не полностью рассеялся, пожилой мужчина не только не выказал недовольства гостем, но и горячо поприветствовал его, торопясь даже больше Эдвина. Врач с загорелой до орехового оттенка кожей и грубыми чертами лица, больше похожий на фермера, не только внешне, но и душой был на поле, а не с пациентом.

Доктор Галлоуэй с нетерпением ждал дня, когда сможет вернуться на свое тыквенное поле, оставленное на попечение семьи Доусон, поэтому спешил так же, как и Эдвин. Это было удачно. Сойдясь в желаниях, они со вчерашнего дня пробовали гипнотерапию весь день, исключая лишь необходимый отдых, и на последнем сеансе вчера вечером наконец-то увидели эффект.

— Мир, в котором я живу, состоит из множества дверей и комнат.

Эдвин своей волей разблокировал одно из воспоминаний, спрятанных тем типом.

— Захват тела... Для этого есть одна особенная дверь. Открыв её, я выхожу на передний план сознания и беру штурвал тела и разума.

Разговор, который тот вел с Жизель в машине поздней ночью, пролил свет на многое о личности, доселе находившейся в области непостижимого, став лучом света во тьме.

— Ну что ж, теперь отпустим штурвал, встанем и откроем дверь, которая выглядит очень по-особенному.

Доктор Галлоуэй велел Эдвину, расслабившему тело и разум и вошедшему в состояние гипноза, открыть дверь, потому что тот тип сравнил границу сознания и подсознания с особой дверью.

Особая дверь. Конкретный образ не приходил в голову, но перед ним появилась дверь, которая смутно давала ощущение особенности. Он без колебаний взялся за ручку и повернул. Скрип. Ощущение открывающейся двери живо передалось ладони.

— Теперь медленно выходим за дверь. Раз, два, три.

Следуя указаниям доктора, он шагнул. Выйдя наружу, он не почувствовал разницы с тем, что было внутри. Когда он остановился, не уверенный в том, где находится, снова раздался голос доктора.

— Вы сейчас стоите в коридоре, где множество дверей. На дверях каждой комнаты, хранящей воспоминания за один день, должны быть написаны дата и время. Видите дверь с воспоминаниями сегодняшнего рассвета?

— Да…

— Откроем её. Что вы видите?

— Жизель...

— Где вы сейчас находитесь с Жизель?

Кровать.

Эдвин закрыл рот, не в силах сказать доктору вслух. Потому что на кровати он и Жизель были абсолютно нагими.

— Сосредоточимся не на ситуации, а на окружающей обстановке.

Услышав, что дыхание стало нестабильным, доктор попытался спокойно переключить его внимание.

— Видите какие-нибудь подсказки о месте?

Эдвин покачал головой. Кровать с белыми простынями была слишком обычной, без каких-либо отличительных черт. Он попытался повернуть голову, чтобы посмотреть в другое место, но тело не слушалось. Ведь он всего лишь прокручивал воспоминание, так что иначе и быть не могло.

В глаза бросались три завязанных узлом презерватива, нарочито разбросанные по кровати. Судя по содержимому, уже использованные.

Следы того, что он овладевал ею так долго, что кончил трижды, были видны и на лице Жизель, качающемся в такт его движениям. Расфокусированные водянистые глаза были полны слез, готовых пролиться от малейшего прикосновения. Выражение лица было отсутствующим, как у человека, которого здесь нет.

— Ах, ах, ха-а...

Жизель, потерявшая рассудок и колыхавшаяся вверх-вниз, начала стонать и морщиться. Отсутствующее выражение лица мгновенно сменилось экстазом. Наблюдать за тем, как эта девочка стонет как взрослая женщина, опьяненная удовольствием от секса, было мучительнее любой пытки, которую он когда-либо переносил.

Место, скорее ищи место.

Он осматривал всё, что попадало в поле зрения, пытаясь ухватиться хоть за что-то, что могло бы стать подсказкой, но поиск обрывался безрезультатно. Из-за того что вместе с воспоминаниями постоянно воскресало и чувство удовольствия, которое он испытывал в тот момент. Удовольствие, получаемое от ребенка, которого он вырастил, было для Эдвина лишь болью.

Скрип-скрип-скрип-скрип.

— А-х, а, а, ах, ы-ы, хы-хык...

Он в воспоминании, обезумевший от первобытного наслаждения, когда стенки влагалища стимулировали член, начал еще быстрее вбивать бедра. Жизель в воспоминании страдала так же, как и нынешний Эдвин.

— Н-не хочу, хыт. Перестань.

Его рука в воспоминании схватила тонкое запястье Жизель, пытавшейся вырваться от насилующего её мужчины, и силой переплела пальцы. Маленькое тело, лишенное возможности пошевелиться, беспомощно тряслось.

— Хык, хватит, а-х, хнык...

Каждый раз, когда он жестоко ударял снизу между её сцепленных ног, сквозь распухшие красные губы вырывался жалкий плач. Чудовищные движения бедер никак не прекращались и остановились сами собой только тогда, когда плач стал непрерывным.

— Красотка, если ты будешь так плакать, каково будет дяде? Улыбнись хотя бы ради дяди.

Его голос произносит подлые слова. Руки Эдвина, лежащие на подлокотниках кресла, сжались так, словно хотели раздробить их концы.

— Жизель плакала. Я изнасиловал Жизель. Такая собака, как я, должна умереть. Нет. Жизель улыбалась. Я занимался сексом с Жизель. Очень весело. Раз Жизель понравилось, мне тоже хорошо.

Будучи дьяволом внутри него, он, конечно, хорошо знал его мысли. Эдвин хотел лишь убить себя, изнасиловавшего Жизель.

— М? Если я сейчас покажу это воспоминание твоему дяде, как думаешь, что он подумает?

Жизель резко перестала плакать и посмотрела на него глазами, полными слез. Через мгновение её глаза расширились, словно она встретилась взглядом с Эдвином, который сейчас просматривал это воспоминание.

— Так что наслаждайся хотя бы ради дяди.

— Ты же обещал, что он не узнает?..

Видимо, он пообещал не показывать это воспоминание Эдвину. В больших глазах мгновенно наполнились и перелились слезы.

— Дядя... Хы-хык, простите...

Нет, Жизель. За что ты извиняешься? Это я должен просить прощения.

Когда Жизель разрыдалась, прося у него прощения, сквозь плотно сомкнутые веки Эдвина выкатилась слеза и потекла по щеке. В тот момент, когда капля, повисшая на подбородке, упала вниз, Эдвин резко открыл глаза. Доктор Галлоуэй тряс его за плечо, будя.

— Я звал, но вы не слышали, поэтому разбудил. Место не увидели?

Эдвин вытер щеку и покачал головой. Мысли заработали только после выхода из мучительной ситуации. Это не то воспоминание, которое я нашел сам. Интуиция подсказывала: это воспоминание дьявол вернул ему в насмешку, зная, что Эдвин изо всех сил пытается найти его с помощью гипноза.

Доктор молча смотрел на заметно дрожащий кулак Эдвина, слушая его догадку, а затем протянул руку к тумбочке между ними.

— Попробуем подойти иначе.

Он открыл коробку, которая всё это время стояла на тумбочке. В ней лежали вещи, связанные с этим делом. Доктор достал оттуда белого шахматного слона и протянул Эдвину.

— Что он сделал после того, как оставил этого слона перед хижиной? С этого момента давайте следовать за этим вопросом как за путеводной нитью.

Эдвин сжал в руке белого слона, на котором дьявол вырезал насмешку, сверля его взглядом, затем кивнул доктору и снова закрыл глаза.

— Итак, медленный, глубокий, очень глубокий вдох.

Доктор, видимо, тоже почувствовал его сильное эмоциональное волнение, поэтому на этот раз уделил расслаблению больше времени.

— После того как я сосчитаю до трех, что бы вы ни увидели, вы не дрогнете. Какие бы уловки ни применял этот дьявол, вы не обманетесь. Ничто не может причинить боль Жизель, поэтому и вам не больно.

Ложь.

— Раз. Глубокий вдох.

Ложь, в которую хочется верить.

— Два. С медленным выдохом выгоняем наружу гнев, печаль, все эмоции. Выдыхаем дольше, еще дольше, еще. Итак, три. Теперь вы отбросили все эмоции и ничего не чувствуете эмоционально.

Доктор был искусным лжецом.

— Сначала откроем особую дверь и выйдем.

На этот раз дверь была видна. Нет, не дверь. Это словно...

Люк?

Круглый люк, какой бывает на подводных лодках или танках, появился у него под ногами, плотно закрытый. Это не та дверь, что была раньше. Именно из-за этой уверенности Эдвин интуитивно почувствовал, что это правильный ответ, и без колебаний распахнул тяжелый люк.

Скрип. Бум.

В момент открытия люка он поставил ногу на возникшую железную лестницу и спустился в темноту, где не было видно, что скрывается внизу.

Если это люк в подводную лодку, то эта лодка — величайший провал в истории. Внутри было полно воды. Не было видно, и он не чувствовал ни влаги, ни удушья, но Эдвин мог сравнить субстанцию, окутывающую его как воздух, только с водой.

— Вы вышли за дверь?..

Голос доктора звучал так далеко и неясно, словно он слушал, погрузив голову в воду. Эдвин внешне кивнул, а в мыслях отпустил лестницу. Тело не упало, а медленно поплыло в пространстве.

— Слон, которого вы держите в руке, появляется перед глазами.

Как и сказал доктор. Но слон, в отличие от того, что был в руке, был огромным, ростом с Эдвина.

— Теперь следуйте за слоном и вернитесь в тот день, когда вы оставили его у двери хижины.

В этот момент из огромного слона, как в мультфильмах, которые любила смотреть Жизель в детстве, вытянулись белые тупые ноги. Одновременно ноги Эдвина, парившего в пустоте, опустились на что-то твердое.

Он зашагал следом за переваливающимся слоном. Белый слон в кромешной тьме светился, словно сам излучал свет, но чем дальше, тем тусклее становился этот свет. Не потому, что слон терял сияние, а потому, что вокруг становилось светлее. Однако этот сумеречный синий свет нельзя было назвать ярким.

Как только он подумал, что это похоже на сумерки сразу после захода солнца, воздух вокруг изменился. Подул прохладный ветер. Неся запах осени.

В тот момент, когда Эдвин невольно остановился, огромный слон перед ним начал сжиматься. Он подумал, что тот убегает, и хотел погнаться, но ноги не двигались.

Тем временем удаляющийся слон вскоре стал таким же маленьким, как тот, что был у него в руке. Нелепые ноги исчезли, но слон всё еще двигался, потому что теперь был зажат в чьей-то руке. Рука отдалилась и опустила слона на что-то, похожее на коврик у входа.

Эдвин добрался до воспоминания о моменте, когда он собственной рукой клал это перед хижиной.

Оставив послание для «ищеек герцога», которые примчатся с опозданием, он развернулся и пошел к машине. Когда он сел за руль, «комнатная собачка герцога», прикованная наручниками к дверце, уставилась на него глазами, полными злых слез.

— Хочешь, чтобы дядя умер? Почему убегаешь? А? Пиявка, надо же отплатить за то, что вырастил.

Внушение доктора оказалось эффективным: даже услышав это, он не потерял концентрации от нахлынувшего гнева. Воспоминание о том, как он ведет машину по быстро темнеющей дороге, продолжалось.

На темно-красном горизонте начал ярко всплывать знакомый силуэт небоскребов мегаполиса. В момент смены полосы, чтобы съехать с шоссе, Эдвин вслух прочитал промелькнувший указатель съезда.

— Ричмонд. Центр.

Звук пера, скребущего по бумаге, доносился едва слышно. Он внезапно нахмурился, но это было вызвано не тем, что ему мешало то, как доктор записывает улики.

Не вижу.

В момент съезда с шоссе перед глазами всё потемнело, и воспоминание оборвалось. Чтобы снова пойти по следу воспоминаний, нужен был проводник, но белого слона преследовать уже было нельзя. Эдвин поспешно попытался найти и ухватиться хоть за что-то, что могло стать зацепкой в той ситуации.

— С сегодняшнего дня ты моя. Я заключил сделку с герцогом. Герцог отдает тебя мне, а я взамен буду сидеть тихо. Так что...

Ложь, которую тот тип произнес прямо перед въездом в Ричмонд.

Так что...

Что он сказал дальше?

— Если ты не будешь вести себя смирно, у дяди будут неприятности.

— ...

— Поняла? Отвечай.

— Я не разговариваю с тем, что не является человеком.

— Хочешь сказать, что поймешь, только если вместо слов мы смешаем тела?

За головой Жизель, которая сверлила его взглядом, полным смертельной ненависти, промелькнула знакомая статуя. Пейзаж центра Ричмонда попал в поле зрения, но прежде чем он успел определить направление движения, воспоминание снова оборвалось.

Наблюдая за сильно вздымающейся грудью и быстро движущимися под веками глазами, доктор, поняв, что пациент ведет отчаянную борьбу за возвращение на орбиту памяти, задал вопрос, который мог бы помочь.

— Где в центре Ричмонда вы вышли из машины?

Нужно было это выяснить, но ничего не приходило в голову. Возможно, падение с орбиты, по которой он благополучно следовал, произошло по вине того дьявола. Он начал мешать, как только Эдвин действительно стал находить воспоминания.

Нужно скорее найти место, где спрятана Жизель, и сообщить доктору, пока тот тип снова не захватил его тело. В этот момент, когда его охватила нетерпеливость и концентрация начала рассеиваться...

— Вы видите реку Коннат?

В тот момент, когда доктор спросил, перед глазами появилась река, пересекающая Ричмонд.

— Вижу.

Но это была не дорога через реку. Он смотрел на реку с огромной высоты.

— Вид получше, чем из подвала, верно?

Стоя у окна в помещении.

— И окон, которые можно разбить, чтобы сбежать, много.

Если разбить окно и перелезть, высота такая, что смерть будет мгновенной.

— Мисс Пиявка, нужно платить за то, что тебя вырастили.

— Не хочу! Ах, не делай, этого, а-ах!

Сцена перед глазами сменилась. Он схватил пытавшуюся сбежать Жизель, повалил на пол и задрал юбку. С целью подавить сопротивляющегося ребенка, он, не сняв белья и не надев презерватив, сразу пронзил её членом.

— Ха-а, как и ожидалось от пиявки, ы-ы, отлично присасываешься.

Он показывает воспоминание о грубом изнасиловании Жизель, чтобы спровоцировать эмоции и разрушить концентрацию. Однако Эдвин не поддался уловке дьявола и спокойно описал пейзаж за окном.

— Северная сторона реки Коннат. Высота более тридцати этажей. Видны мэрия и Национальная площадь, а также...

Он хотел сказать, что здание находится к востоку от Королевского дворца, но...

— Здание расположено к западу.

Его рот указал противоположное направление. Тело было захвачено.

— И... Черт... Слишком темно, плохо видно.

На попытки доктора получить больше подсказок он притворялся, что не может разглядеть, сколько бы ни старался. Пока доктор сам не предложил закончить на этом.

— Но даже этого достаточно, чтобы значительно сузить зону поиска.

Тот тип получил записку с ложной информацией, передал её ожидавшему снаружи Лойсу и приказал искать. Эдвин, запертый в собственном теле, наблюдал, как Лойс, не подозревая, что его снова обманул дьявол, радостно уходит.

— Доктор, не знаю, как выразить вам свою благодарность. Если бы не вы...

Дьявол с наглой непринужденностью произносил слова благодарности и просьбы, которые мог бы сказать Эдвин, доктору, помогшему найти местонахождение Жизель всего за два дня.

— Понимаю, что прошу о многом, но, возможно, потребуется еще гипнотерапия, не могли бы вы задержаться в Ричмонде, пока мы не найдем девочку?..

— Ну, это немного...

— Тогда прошу подождать хотя бы сегодня. Как только найдем её, я сразу же достану билет на поезд и отправлю человека, чтобы проводить вас.

— Хорошо, подожду до завтрашнего утра.

— Спасибо.

Притворившись, что задерживает доктора Галлоуэя, он заставил его уехать уже через день. Дьявол так легко сыграл роль Эдвина и всех обвел вокруг пальца.

Тебе меня не победить.

Эдвин услышал высокомерный шепот дьявола. Даже потеряв контроль над телом. Пока дьявол, обманув даже охрану и смешавшись с утренней толпой, направлялся к месту, где спрятал Жизель, он наблюдал за каждым моментом. Дрейфуя в черной воде под люком.

Смотри. Эта битва еще не закончена.

* * *

Надежду сбежать своими силами она оставила.

Единственный выход — входная дверь — был заперт снаружи и изнутри, к тому же она была такой огромной и толстой, как дверь банковского хранилища, так что сломать её силой или инструментами было невозможно.

Она пробовала кричать в щель с просьбой о помощи, но вряд ли кто-то поднимется в лифтовой холл на верхнем этаже, который занимает весь этаж без соседей. В надежде, что соседи есть этажом ниже, она топала так, что пол трясся, и даже опрокидывала мебель, но вот уже третий день никто не приходил жаловаться.

Из этого проклятого пентхауса нет выхода. Можно сойти с ума от тоски.

Так я провалю экзамены.

В непрерывно трясущемся поле зрения университет Кингсбридж казался маленьким, как кукольный домик. В то время как друзья слушают лекции, я заперта здесь и принимаю в себя мужчину. Вид кампуса вскоре затуманился и исчез.

— Плачешь?

— Ы-ы...

В тот момент, когда мужчина, сидящий в позе лотоса с Жизель на коленях, схватил её за затылок и потянул назад, крупные слезы посыпались на его и её грудь.

— На что смотрела, что заплакала?

Сверля Жизель взглядом, он спросил низким голосом, похожим на рычание свирепого зверя. Ни в тоне, ни в выражении лица не было и тени смеха.

Вернувшись всего через несколько часов после ухода, мужчина выглядел крайне недовольным и всё утро вел себя нервно, как зверь, от которого не знаешь, когда он бросится. Это было даже опаснее, чем когда он внезапно переменился, играя на пианино в павильоне Наяд.

Что, черт возьми, произошло между рассветом и утром?

Мужчина не говорил. Вернувшись, он лишь снова вторгся в Жизель, требуя утешить его. И, в отличие от обычного, не мог сосредоточиться и вел себя нетерпеливо всё время, пока они были вместе.

— Университет?

Обернувшись, мужчина сразу понял, на что смотрела Жизель, пока двигала бедрами, сидя на нем.

— М-м...

Он одной рукой так сильно сжал обе щеки Жизель, что стало больно, заставив её не отворачиваться. Смотри только на меня.

— Ты же теперь моя. Твой дядя продал тебя мне. Если благодарна дяде за то, что он растил тебя как принцессу, нечего думать об университете, пока трясешься на его члене.

Она смотрела всего лишь на университет, а не на другого мужчину, но в его глазах сверкнуло безумие, словно он сошел с ума от ревности.

— А? Пиявка, знай свое место.

Кто тебя обидел, что ты на мне срываешься? Жизель, которую тоже охватил гнев, хотелось сойти с ума вместе с ним. Но нынешняя бешеная собака не рассмеется, если Жизель её укусит.

— Отрабатывай свое воспитание.

Жизель, стиснув зубы и сверля мужчину взглядом, послушно приподняла ягодицы, которые на мгновение замерли. Бугристый толстый кол, глубоко сидевший в животе, медленно выскользнул, длинно царапая плоть. Нежеланное удовольствие вспыхнуло внутри неё как искра, и Жизель мелко задрожала; мужчина выдохнул грубый стон между её обнаженными грудями.

— Ы-ыт...

Он застонал, как задушенный, потому что Жизель сжала его головку, застрявшую у входа во влагалище, своей плотью так, словно хотела раздавить.

— Ха-а, не знаю, почему ты упрямишься и сама двигаешь бедрами на мужчине, которого ненавидишь, но техника у тебя становится всё лучше. Как и ожидалось от лучшей студентки, учишься быстро... ык...

Мужчина не смог договорить, когда Жизель резко опустила ягодицы. Член, который входил внутрь с бешеной скоростью, остановился прямо перед тем, как ударить в шейку матки. Жизель остановилась намеренно.

Скрип, скрип, скрип.

Было бы удобно просто поднимать и плюхать задницу, но, регулируя глубину и раскачивая бедрами, она чувствовала, как бедра горят от боли.

Жизель поддерживала форму теннисом и прочим, но сегодня быстро выдохлась. Она не успела восстановить силы, потраченные на то, чтобы весь день ломать ванную в хижине, а мужчина мучил её каждый день — откуда взяться силам?

— Помочь?

— Ах, не хочу.

Мужчина схватил ягодицы Жизель руками, раздвинул их и начал трясти её вверх-вниз. Конец члена, безжалостный, как дубина, вторгся за черту, которую Жизель провела для себя.

Она изо всех сил напрягла низ живота, отчаянно блокируя лом, который вонзался в неё, и извивалась всем телом, пытаясь изменить угол проникновения. Мужчина застонал, словно это возбуждало его невыносимо, и начал двигать не только ягодицами Жизель, но и своей нижней частью одновременно.

Скрип-скрип-скрип.

— А, ы-ы, хва, тит, ах!

Но и этого ему показалось мало. В конце концов, он поднял Жизель, словно выдергивая её из себя, швырнул на диван и навалился сверху.

Прежде чем Жизель успела понять, что происходит, член, который вышел из неё, снова раскрыл её и ворвался внутрь с пугающей скоростью.

Ха, нет.

В ужасе она поспешно сжала внутренние мышцы, но даже всех её сил было недостаточно, чтобы остановить пенис, который мужчина, навалившись всем весом, вбивал как кол.

— Постой, постой!

Она попыталась отстраниться, но он потянул её обратно. Жизель изо всех сил старалась вырваться, даже пинала дядю в живот и плечи, но изначально не могла победить его в силе.

— Ха-ах, я же, я же сказала, что буду сама!

— До каких пор? Твоя мечта — заниматься сексом с дядей весь день напролет?

Мужчина просто придавил всё тело Жизель своей грудью и начал яростно двигать бедрами, словно хлестал кнутом. Чвак-чвак-чвак. Смазка, которую грубо вытаскивал член, обильно смочила пах и низ живота обоих, поэтому каждый раз, когда мужчина снова ударял снизу, звук ударов плоти становился всё более непристойным.

Однако лицо Жизель лишь бледнело и застывало. Бум. Снова кусок плоти, похожий на кулак, ударяет в шейку матки. Ощущение тянущей боли внизу живота заставило кровь отхлынуть от лица.

Кажется, он пробьет матку насквозь. Даже если этого не может случиться, если так долбить снаружи, что-нибудь обязательно произойдет.

Что, если это случится?..

Начался внутренний конфликт, и в голове Жизель, как и в животе, всё перепуталось. Глаза, которые метались, не в силах ухватиться за мысли, в какой-то момент потеряли фокус.

Не знаю. Теперь я тоже не знаю.

Всё равно Жизель ничего не могла сделать. Словно и не сопротивлялась изо всех сил минуту назад, она полностью расслабила тело и, безучастно лежа под ним, желала лишь одного: чтобы мужчина сверху поскорее закончил свои дела и слез.

— Умница.

Мужчина, словно хваля присмиревшую Жизель, нежно поцеловал её во влажный от пота лоб, погладил по голове и закрыл глаза.

Дядя.

Когда безумный блеск в глазах исчез, она увидела любимого дядю. Но как только взгляд упал на мускулистые ягодицы, вульгарно двигающиеся вверх-вниз за элегантным лицом, хотя он и покусывал нижнюю губу, иллюзия разбилась вдребезги. То, что внутри этого правильного джентльмена сидит дикий пес, всё еще было шоком.

— Дядя, хнык, очнитесь, пожалуйста.

Теперь не было видно иного способа избавиться от этого типа, кроме как дяде вернуть себе тело. Жизель взмолилась хозяину тела, которое давило и насиловало её.

— Дядя, пожалуйста, хыт, придите в себя.

— Если дядя сейчас придет в себя, тебе будет неловко, не так ли?

Мужчина приподнял верхнюю часть тела, которой удерживал Жизель. Двумя руками он с треском разорвал пижаму, прилипшую к телу от чьего-то пота. Тр-р-рык. Пуговицы отлетели и разлетелись во все стороны.

Как только исчез даже этот лоскут ткани, прикрывавший тело, две белые груди начали свободно колыхаться вверх-вниз. Руки, раздвинувшие полы пижамы, прошлись по плоти, грубо волнующейся вслед за бурей, которую поднимал мужчина.

Хотя его руки были настолько большими, что могли накрыть лицо Жизель целиком, они не могли обхватить грудь сразу. Пять пальцев собрались вместе, словно сгребая мягкую плоть, вылезающую со всех сторон.

— А-хыт!

На вершинах груди Жизель.

Он не сосал, но потянул и потряс твердо стоящие соски. Словно это было доказательством того, что Жизель тоже возбуждена.

Вскоре мужчина убрал руки с груди, но Жизель не могла расслабиться. Руки, скользнувшие вниз, схватили обе ноги Жизель и задрали их вверх, сложив пополам. Из-за этого картина того, как член вертикально вонзается в центр промежности, откровенно предстала перед глазами Жизель и мужчины. Зрелище, как покрасневший от прилива крови вход во влагалище жадно глотает и выплевывает смуглый пенис, истекая слюной, было трудно выносить даже ей самой.

— Ну как? Позвать дядю сейчас?

Показать дяде мой такой вульгарный вид? Жизель плотно сжала рот, звавший его, и яростно замотала головой. Острый, как лезвие, взгляд мужчины мгновенно смягчился.

— Вот незадача: придется мне одному любоваться этим распутным телом. Жаль твоего дядю.

Мужчина прижал оба запястья Жизель, чтобы она не могла прикрыться, и посмотрел на неё похотливым взглядом. Что именно в виде полуголой, пронзенной, как животное, девушки его возбуждало — движения его бедер становились всё более поспешными и беспорядочными.

— А, ы, ы-ы, а-хыт, н-не, не хочу.

Не только мужчину, но и Жизель насильно толкало к оргазму. Одного лишь удовольствия, противоречащего её воле, было достаточно, но жестокий дьявол решил сделать этот момент еще более невыносимой пыткой.

— Когда будешь кончать, назови мое имя.

— Не хочу.

— Если сделаешь, как я говорю, на сегодня всё.

Смутное предчувствие подсказывало, что обещание насчет имени, как и в прошлый раз, он сдержит. Конечно, убеждение, что если она не подчинится, он будет мучить её весь день, было гораздо сильнее этого слабого предчувствия. Жизель, не имея выбора, в момент оргазма встретилась взглядом с мужчиной и прошептала имя дрожащим голосом.

— Лоренц...

По одному лишь взгляду, который в тот миг изменился, можно было понять. В тот момент, когда Жизель позвала его, мужчина достиг пика наслаждения.

Сегодня всё было иначе, чем обычно. Жизель отчетливо видела, как всё тело мужчины, нависшего над ней, содрогается. То, как его бедра дергались, словно стряхивая что-то, казалось, происходило помимо его воли. Жизель тоже так конвульсивно дергалась, когда тело захватывало непреодолимое удовольствие.

Обычно, когда они кончали вместе, мужчина приходил в себя раньше Жизель, но сегодня даже после того, как Жизель восстановила дыхание, мужчина всё еще тяжело дышал.

— Еще один раз.

Мужчина, плотно закрыв глаза, потребовал голосом, полным сожаления. Назвать ничего не значащее имя раз или два — не так уж сложно, но почему это так смущает и мучает?

— Лоренц.

Ему понравилось даже имя, небрежно выплюнутое сквозь стиснутые зубы. Мужчина силой открыл рот Жизель, который она тут же закрыла, словно сказала то, чего не следовало, и протолкнул внутрь язык. Словно хотел выловить и проглотить свое имя, которое она ему дала.

— Мп, х-м-м...

Такого, как ты, во мне нет.

То, что Жизель в этот момент снова и снова выписывала кончиком языка, было не именем мужчины, а словами, которые он сейчас больше всего не хотел слышать.

Дядя, я скучаю.

Глаза Жизель, которая сверлила взглядом дурака, страстно целовавшего её, не зная, что она зовет другого мужчину, начали дрожать. Потому что синий свет в глазах мужчины, смотревшего на неё, внезапно показался иным.

Дядя?..

Это не было ошибкой. Как только он узнал Жизель, он оторвал губы и тело одновременно и отстранился далеко. В мужчине, закрывшем лицо обеими руками, она увидела дядю той ночи, который был в отчаянии, осознав, что невольно совершил с Жизель ужасное.

Нет. Не может быть. Это бред.

Сначала она видела, но не могла поверить, думая, что это дьявол, умело притворяющийся дядей, жестоко шутит и играет с ней.

Но зачем ему делать это сейчас?

Это должен быть момент, которым он хочет насладиться в одиночку, без помех, а если шутить, то помешает он только себе, а не Жизель.

Тогда, может, он догадался, что я звала дядю?

Поэтому, возможно, в качестве мести он позвал дядю в тот момент, когда Жизель меньше всего хотела его видеть. Да, это правильный ответ. Она свернулась в клубок и пробормотала, что хочет убить этого дьявола, когда услышала бормотание дяди.

— Даже если получилось, почему именно сейчас...

Получилось?..

— Дядя...

Жизель украдкой подняла глаза между колен и посмотрела на мужчину на краю дивана.

— Дядя, вы вернули себе тело?

Он кивнул, всё еще опираясь головой на руку, а затем, подумав, что Жизель тоже, как и он, закрывает глаза, ответил вслух еще раз.

— Да.

— Вау...

Рот Жизель сам собой открылся, и восхищение вырвалось наружу, прежде чем она успела его сдержать. Дядя понял это в другом смысле? Сквозь пальцы, прикрывающие лоб, было видно, как он крепко зажмурился.

— Я думала, только он так умеет... Дядя тоже смог. Вы потрясающий.

Она пыталась сделать вид, что не смущена, но её голос, ставший неуместно радостным, даже ей самой показался крайне неловким. Поэтому это могло быть воспринято как пустые слова, но то, что она считает его потрясающим, было искренним. Это всё равно что рыцарь на белом коне победил дьявола и появился, чтобы спасти её. Просто из-за неловкости ситуации, когда они встретились голыми, она не могла броситься в объятия рыцаря.

— Благодаря тебе получилось…

— Что я... сделала?

Дядя не ответил на вопрос Жизель. Подняв с пола рубашку, она подумала, что он наденет её, но он протянул одежду Жизель, отвернув голову в сторону. Видимо, даже одетая Жизель казалась ему слишком обнажённой, и потому он дал ей рубашку, чтобы прикрыться.

— Прости.

Когда Жизель взяла рубашку, он, покраснев до самой шеи, еще ниже опустил голову и извинился голосом, полным муки.

— Я опоздал.

На этот раз, в отличие от прежнего, даже потеряв контроль над телом, его сознание не уснуло, и он мог смутно видеть и чувствовать происходящее снаружи. Но со временем связь с внешним миром слабела и иногда прерывалась.

Всё же, по редким притупленным ощущениям и слабому голосу Жизель, он смутно догадывался, что снова совершил с этой девочкой ужасное.

Если бы он перехватил контроль над телом посередине, было бы хоть немного лучше, но картина, открывшаяся между ног Эдвина, говорила о том, что его тело уже изнасиловало Жизель сполна. Хотя Эдвин появился только после того, как тот тип сделал всё до конца, Жизель не винила его.

— Нет. Я просто рада, что вы вернулись, дядя.

Действительно ли я вернулся?

Эдвин всё время, пока был заперт под поверхностью сознания, пытался открыть люк, но безуспешно. То, что не поддавалось ни на йоту, открылось только что без всяких признаков.

Причина стала понятна, только когда он оценил состояние своего тела. Сразу после оргазма ментальная сила того типа ослабла.

Тот тип наверняка попытается вернуться, как только сексуальное возбуждение спадет и он придет в себя. Из-за того что тело вернулось к нему неожиданно, он не знал, как удержать его и не дать отобрать снова. Времени не было. Эдвин поторопил Жизель, которая всё еще сидела на диване и шуршала, надевая рубашку.

— Уходи первой, пока он не заметил и не отобрал тело обратно.

— Не могу.

Тот тип установил на входной двери пентхауса кодовый замок с диском, как на сейфе, и запирал его каждый раз, когда входил. Чтобы Жизель не могла сбежать, даже если он отвлечется.

— Вы не знаете код?

Эдвин попытался вспомнить код от замка, о существовании которого даже не знал, но ничего не приходило в голову. Нужно ли снова войти в состояние расслабления, открыть люк и искать воспоминания, спрятанные тем типом внизу? Он не был уверен, что сможет сделать это без специалиста, который введет его в гипноз.

Нет, возможно, гипноз и не нужен. Как только тот тип захватит тело, Эдвина естественным образом вытеснит в подсознание.

Только если на этот раз он не останется в бодрствовании, а уснет, как обычно, он не сможет спасти Жизель. Но даже если Эдвин, опасаясь этого, будет удерживать тело до конца, он окажется в таком же положении пленника, как и Жизель, так чем он поможет девочке?

В итоге он пришел к выводу, что единственный выход, пусть и безрассудный, — вернуться и найти код от замка.

— Кажется, мне придется уйти, чтобы узнать его.

— Я буду ждать.

Умная девочка не спросила, куда я собрался уходить, и не умоляла остаться.

— Потерпи только до тех пор. Прости.

— Нет. Не волнуйтесь. Я буду в порядке. До сих пор ведь была. Личность по имени Лоренц хоть и вредная, но ко мне относится хорошо.

Жизель бодро щебечет и улыбается как ни в чем не бывало, думая, что он не знает о её лжи.

Жизель, я всё видел. Как ты плакала, потому что хочешь в университет.

И не только это. Поэтому он не мог сказать ей. Вежливостью было бы сделать вид, что не знает.

— Ах! Постойте! Дядя...

Он уже ждал момента, когда тот снова отберет тело, но Жизель позвала его встревоженным голосом.

— Что?

— Если он проснется в таком положении... Лоренц догадается, что дядя возвращался...

Верно. Тогда тот тип может помешать Эдвину найти код, сменить его или, возможно, перевезти Жизель в другое место.

То, что Жизель, смущаясь, запиналась, говоря правильные вещи, означало, что нужно снова принять ту позу, когда они были прижаты друг к другу обнаженными телами, а его язык был у неё во рту. Этот похотливый пес держал в этой девочке не только язык.

Эдвин столкнулся с ситуацией, когда ему пришлось по своей воле совершить то грязное действие, которое было недопустимо ни при каких обстоятельствах. Он прошел буквально через огонь и воду, сталкивался с всевозможными кризисами, но ничто не приводило Эдвина в такое замешательство, как сейчас.

Однако времени не было не то что на сомнения, но даже на муки. Послышался звук, как Жизель снова снимает его рубашку и бросает на пол. Кожей чувствуя, как она ложится на диван, Эдвин поднял голову, которую всё это время прятал в ладонях. Но, по-прежнему не открывая глаз, на ощупь приблизился к Жизель.

Так как он не видел, приходилось касаться голых ног и талии. Смотреть на тело Жизель — невежливо. А трогать? Жизель, может, и не знает, что из этого вежливее, но для Эдвина и то и другое было непростительной грубостью.

Чувствуя под пальцами, как тело Жизель напряглось, он еще сильнее захотел убить себя. Снова и снова прокручивая в голове ненависть к себе, он снова навис над ней. Теперь предстояло преодолеть самый трудный барьер.

В той же позе, в какой он пришел в себя.

Эдвин взял в руку основание пениса, который всё еще стоял до отвращения твердо.

Дядя пытается войти в меня.

Хоть это уже стало привычным делом, сердце Жизель тревожно колотилось. Одно и то же тело, но раз это дядя, а не другой мужчина, восприятие меняется.

— Хыт...

Дядя вошел в меня.

Ей бы тоже следовало закрыть глаза из вежливости, но Жизель никак не могла отвести взгляд от объекта своей безответной любви, с которым становилась одним целым. Любимый мужчина своей рукой дарит ей символ эротической любви. Головой она понимала, что сейчас не время для этого, но сердце не слушалось и бешено стучало.

Я делаю с Жизель что-то ужасное.

Ощущение тепла и мягкой, но упругой плоти, обхватывающей конец члена, передаваемое даже сквозь преграду, стало для Эдвина шоком, от которого по спине пробежал холодок. Но с другой стороны, благодаря этому он убедился, что вошел правильно. Он нашел вход во влагалище интуитивно, не ощупывая промежность Жизель рукой.

Орган, эрекция которого еще не спала, легко проник в живот девочки. Когда движение остановилось, Эдвин подумал, что достиг конца влагалища, но его тело само собой повернуло бедра. Как только угол изменился, его член, раскрыв узкое лоно Жизель, скользнул и вонзился до самого основания; Эдвин почувствовал головокружение и одновременно изумление.

Факт, что то, что казалось самым трудным, оказалось легким, привел к ужасному осознанию. Тело Эдвина привыкло к телу Жизель. Настолько, что помнило расположение и форму того, о чем он вообще не должен был знать, и могло двигаться не думая.

— Ы-ыт...

От чувства греха, нахлынувшего в форме удовольствия от кончика члена, всё тело Эдвина окаменело. Жизель, невольно возбудившая его, сильно смутилась, но стенки влагалища, непроизвольно сокращавшиеся сразу после оргазма, она контролировать не могла. Сердце упало при мысли, что дядя, не зная этого, может ошибочно подумать, что она сжимает его специально, пытаясь соблазнить.

— Т-тело не слушается...

Как только она выпалила оправдание, пожалела, что это прозвучало как жалкая отговорка. В тот момент, когда Жизель прикусила губу, дядя, облизнув свои пересохшие губы, прошептал:

— Прости.

— Мне тоже жаль.

Пока она наблюдала, как лицо дяди, и без того измученное, искажается от боли, чувство вины внутри Жизель подавило волнение.

— Тебе-то за что извиняться.

— Дяде тоже, хнык...

Она хотела сказать, что ему не нужно извиняться, но не смогла закончить. Потому что он наклонил голову и прижался к губам Жизель.

Бум.

В этот момент сердце, сотрясшее всё тело, остановилось. Когда язык нерешительно проник между губ, которые я держала приоткрытыми, не догадавшись закрыть, остановившееся сердце помчалось в бешеном ритме.

Дядя поцеловал меня. Дядя меня... Не кто иной, как дядя, меня...

Она ненавидела себя за то, что глупо и бессовестно волнуется, зная, что это бессмысленный поцелуй, просто чтобы принять позу, которую запомнил дьявол, но то, что сердце бьется ради него, было непреодолимой силой, с которой Жизель ничего не могла поделать.

Это поцелуй дяди.

Чувствовалось, как крупный мужчина сдерживает силу и обращается с ней осторожно, боясь поранить маленькую и хрупкую женщину в своих объятиях своим весом и мощью. Так что это был поцелуй, действительно достойный дяди.

На самом деле это было лишь слабое прикосновение, которое трудно назвать поцелуем, но каждое его малейшее движение вызывало огромную рябь в сердце Жизель.

Кончик языка, замерший, словно не находя пути, коснулся языка Жизель. Когда он тут же отстранился, будто по ошибке, она невольно потянулась следом. В тот момент, когда влажная плоть соприкоснулась, Жизель почувствовала между ног, как дядя вздрогнул и замер.

Она поспешно убрала язык и с опаской посмотрела на него. Его глаза, которые всё время были крепко зажмурены, внезапно распахнулись. Жизель тоже замерла от неожиданности, но, увидев, что взгляд изменился, с облегчением поняла, что перед ней не дядя.

— Что такое? — с недоумением спросил дьявол, посасывая губу Жизель.

— Что-то случилось?

— Что случилось?

Внешне она невозмутимо притворилась, что не понимает, но внутри сжалась от страха: вдруг этот мужчина почувствует через их соединенные тела, что у неё участился пульс?

— Я сказал что-то странное?

Его пронзительный взгляд, устремленный на Жизель, был крайне неприятен. Но раз он так спрашивает, значит, подозревает, но не уверен?

— А ты когда-нибудь говорил что-то нормальное?

— Если бы твой дядя вернулся, тогда бы говорил.

— Правда?..

Жизель широко раскрыла глаза, притворяясь, что удивлена больше него. Мужчина вроде поверил, но подозрения отбросил не сразу. Он посмотрел вниз, проверяя, соединены ли они всё еще. И на этом не остановился. Лишь убедившись, что его член всё еще тверд, а влагалище Жизель всё еще подрагивает, что означало, что оргазм был совсем недавно и время не исчезло, он отбросил подозрения.

— Да, этого не может быть.

А если бы из-за стыда она не вернулась в прежнюю позу? От одной мысли об этом темнело в глазах. Какое счастье. Жизель украдкой проглотила вздох облегчения.

— Закончили, так что отцепись.

Как только кризис миновал, она попыталась освободиться от мужчины, но он схватил Жизель и не отпускал.

— Ах, ты же обещал только один раз.

— Кто сказал, что закончили? Разве ты не знаешь, что трапеза заканчивается десертом после основного блюда?

Жизель отчаянно отталкивала мужчину, который начал облизывать её тело, собираясь насладиться ласками после секса.

Нельзя. Когда дядя снова вернется, мы должны быть одеты.

Если он проснется, когда тот будет сосать соски Жизель или засунет язык между её ног, Жизель умрет от стыда раньше дяди.

Но дьявол, зажатый между бедрами Жизель, не сдвинулся ни на дюйм. Силой не победить, придется использовать голову. Первой пришла мысль сказать, что устала, и если он обнимет её, усыпить его. Неплохой план. Тогда, даже если дядя снова захватит тело, этот тип не узнает.

Но если он уснет, вернется ли дьявол в ту комнату с дверью в голове? Он может столкнуться с дядей. Если подумать глубже, это была плохая идея.

— Я хочу настоящий десерт. Я голодна.

Пусть пока бодрствует.

— Купи что-нибудь вкусное.

Чтобы выйти, ему нужно открыть замок. Увидит ли дядя код в тот момент, когда тот будет крутить диск? Даже если не увидит, то, что тот снова вытащит это воспоминание, может помочь дяде. Вот это был поистине гениальный план.

Однако не покажется ли мужчине странным, что женщина, которая только что плакала, злилась и была подавлена, вдруг почувствовала аппетит и пытается им командовать?

— Что хочешь съесть?

Вопреки опасениям, мужчина ничуть не заподозрил неладное. Он даже принял заказ, словно радовался, что Жизель у него что-то просит.

— Скоро вернусь.

Да хоть бы нет.

Когда мужчина оделся и ушел, началось настоящее ожидание.

Дядя, возвращайтесь скорее.

На этот раз ожидание было не безнадежным.

— Я пришел.

— ...

— Скажи: «Добро пожаловать». Ждала? Нужно встречать так.

— Ждала.

Не тебя, а дядю.

Но даже когда вернулся дьявол, дядя не пришел. В тот день Жизель с тревогой смотрела на лицо мужчины, который спал, положив голову ей на колени, сидя на диване. Боялась, что он заметит, что дядя копается в спрятанных воспоминаниях. Поэтому она использовала все способы, кроме непристойных, чтобы не дать этому дьяволу уснуть, но в конце концов он уснул.

Может быть, вернуть тело легче, когда он спит.

Поэтому Жизель боролась с тяжелыми веками, стараясь не спать, но дядя всё еще не возвращался.

Не может вернуться?

Неужели дядя появляется только во время оргазма?..

От одной этой мысли лицо вспыхнуло, и выступил холодный пот.

Пожалуйста, пусть это будет не так.

Когда она начала обмахивать пунцовое лицо рукой, мужчину, видимо, побеспокоило движение, и он заворочался, слегка нахмурившись.

Дядя?

Он уткнулся лицом в живот Жизель, прячась от света, потеребил её руку и снова заснул — значит, нет.

Кстати, почему этот человек не уходит?

За исключением дня, когда он перевозил Жизель из хижины, он всегда приходил на рассвете и уходил до восхода солнца, а сегодня появился рано утром и торчит в пентхаусе до самого чаепития.

К тому же он ни разу не показывал, как спит...

Если бы это был дядя, она бы хотела, чтобы этот сказочный момент, когда он спокойно отдыхает в её объятиях, длился вечно, но этот тип, казалось, воспринимал человека как подушку, что только раздражало.

Почему он, черт возьми, не убирается?

Если бы он вернулся в таунхаус и, как обычно, вернул тело дяде, Жизель уже давно была бы спасена. Дядя, которого знала Жизель, понял бы, где находится, просто взглянув в окно.

Неужели этот тип догадался об этом и поэтому не уходит?

Она с тревогой посмотрела на спящего мужчину. Что сейчас происходит в этой голове, которая никогда не бывает спокойной? Лицо Жизель, представившей это, снова залилось краской.

Дядя ведь может открыть дверь во внутренний мир, о котором говорил этот тип, и обыскать комнаты памяти. Неужели он видел всё, что происходило между мной и этим типом?

Боже, нет.

Стыд от того, что дядя видел её голой, и печаль от того, что он страдал, видя её в нежеланных отношениях, нахлынули на Жизель одновременно. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать.

Что делать? Что дядя обо мне подумает?

Жизель резко откинула голову на спинку дивана и закрыла лицо руками. Ей казалось, что она не вынесет этого, если не скроет себя, такую постыдную, хотя бы так.

— Жизель.

Внезапно услышав свое имя, Жизель распахнула глаза и подняла голову. Как раз в этот момент она встретилась взглядом с мужчиной, который встал с ее колен и сел рядом. Этот теплый синий цвет определенно...

— Дядя...

Теперь она была уверена, что сможет отличить дядю от дьявола по одному лишь взгляду.

— Вы снова пришли.

Она мгновенно забыла о том, как мучилась минуту назад, не зная, как смотреть ему в лицо. Увидев дядю снова, она невольно улыбнулась от радости. Но он с серьезным лицом поспешно прошептал три цифры, словно опасаясь, что кто-то подслушивает.

— Тридцать два, восемнадцать, один.

— Спасибо, дядя.

Дядя с горечью на лице подтолкнул Жизель за плечо.

— Иди первая.

Он быстро дал указания вставшей Жизель. Как только выберешься, поймай такси, езжай в таунхаус семьи Экклстон и найди мистера Лойса. Добавил также, чтобы она не беспокоилась о нем, мистер Лойс сам с ним разберется. Жизель подумала, что это разумное указание, ведь если они выйдут вместе и дьявол вернется, побег пойдет прахом, поэтому послушно сделала шаг.

— Увидимся позже.

Дядя не кивнул. Вместо этого он улыбнулся, но горечь никуда не делась. Предчувствие было нехорошим. Шаги к двери остановились.

— Дядя, неужели...

Может быть, он собирается покончить с собой прямо сейчас. От внезапной мысли сердце Жизель упало. Она вернулась и схватила его за руку.

— Пойдемте вместе.

— О чем ты. Ты же знаешь, что нельзя.

— Если дядя не пойдет, я тоже не пойду.

Почему умный ребенок проявляет глупое упрямство именно в критической ситуации? Эдвин не понимал этого, пока Жизель не начала всхлипывать.

— Если дядя умрет, я тоже умру.

— Жизель...

Мой выбор раз за разом причиняет тебе только боль. Боль Жизель передалась Эдвину, и его сердце заныло.

— Я не умру. Обещаю. Так что, пожалуйста, иди.

Эдвин был искренен, но Жизель ему не поверила.

Финал третьего тома

Страница книги Любовь моя, я хочу убить тебя в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

2 - 42

2 - 43

2 - 44

2 - 45

2 - 46

2 - 47

2 - 48

2 - 49

2 - 50

2 - 51

2 - 52

2 - 53

2 - 54

2 - 55

2 - 56

2 - 57

2 - 58

2 - 59

2 - 60

2 - 61

2 - 62

2 - 63

2 - 64

2 - 65

2 - 66

2 - 67

2 - 68

2 - 69

2 - 70

2 - 71

2 - 72

2 - 73

2 - 74

2 - 75

2 - 76

2 - 77

2 - 78

2 - 79

2 - 80

2 - 81

3 - 82

3 - 83

3 - 84

3 - 85

3 - 86

3 - 87

3 - 88

3 - 89

3 - 90

3 - 91

3 - 92

3 - 93

3 - 94

3 - 95

3 - 96

3 - 97

3 - 98

3 - 99

3 - 100

3 - 101

3 - 102

3 - 103

3 - 104

3 - 105

3 - 106

3 - 107

3 - 108

3 - 109

3 - 110

3 - 111

3 - 112

3 - 113

3 - 114

3 - 115

3 - 116

3 - 117

3 - 118

3 - 119

3 - 120

3 - 121

О книге